СМЕРТЬ НА ПЕРЕКРЕСТКЕ

ДЭЙЛ ФУРУТАНИ

Мысль об этой трилогии зародилась, когда я сидел в старинном японском крестьянском доме семнадцатого века в саду Санкэй-эн в Иокогаме. Я потягивал дымящийся зеленый чай и дивился половицам, за столетия отполированным до зеркального блеска босыми ногами. И тут я подумал, что в книгах о древней Японии люди, обитавшие в таких домах, чаще всего служат лишь декорацией для более грандиозных событий — например, для борьбы за титул сёгуна. А ведь у них тоже были свои истории, и я решил поведать хотя бы некоторые из них, избрав для этого форму детективной трилогии.

Выбрав действующих лиц, я должен был определиться со временем действия. Для большинства японцев 1603 год так же знаком, как для американцев — 1776-й; в 1603 году Токугава Иэясу провозгласил себя сёгуном Японии, и это стало поворотным моментом в истории страны. Следующие двести пятьдесят лет японская культура, политика и общественный строй находились под железной рукой сёгуната Токугава. Этому периоду посвящено множество художественных и документальных произведений, но меня интересовал сам исторический перелом — тот краткий миг, когда вся нация переживала глубокие и всеобъемлющие перемены, а сёгунат Токугава еще не успел запустить свои щупальца во все стороны японской жизни.

Я писал эту трилогию прежде всего как развлекательное произведение. Я приложил все силы, чтобы как можно точнее воссоздать картину японской жизни 1603 года, но ради художественного вымысла мне, разумеется, пришлось пойти на некоторые вольности.

К примеру, японский язык семнадцатого века, как и английский той же эпохи, в дословном переводе прозвучал бы для современного уха высокопарно и странно. А раскатистая высокопарность японского придворного языка быстро утомила бы читателя, если бы сохранялась на протяжении всей книги. По этим причинам я старался передать лишь колорит речи той эпохи, используя при этом современную форму диалогов.

Надеюсь, эти уступки, сделанные в угоду повествованию, не породят анахронизмов и не оскорбят ученых, чьи познания в этом периоде значительно превосходят мои.

Дейл Фурутани

В этой книге японские имена даны в традиционном порядке: сначала фамилия, затем имя. Так, в имени «Мацуяма Кадзэ», Мацуяма — это фамилия, а Кадзэ — имя.

Аой, деревенская проститутка

Босс Куэмон, главарь разбойников

Хатиро, юноша из шайки босса Куэмона

Итиро, староста деревни Судзака

Дзиро, угольщик

Манасэ, даймё, правитель уезда

Мацуяма Кадзэ, ронин, самурай без господина

Нагахара Мунэхиса, сэнсэй (учитель), знаток эпохи Хэйан

Нагато Такамасу, магистрат уезда

Окубо, знакомый Кадзэ с детских лет

Сэнсэй, наставник Кадзэ

В горах затаился туман.

Под сырым пологом сжался

Кролик.

Япония, шестнадцатый год правления императора Го-Ёдзэя (1603)

— Ты готов умереть?

Лицо юного самурая окаменело от гнева; бросая вызов, он брызгал слюной. Услышав слова юного мечника, трое из четырех пассажиров крохотной лодки вжались в борта, словно пытаясь уклониться. Четвертый же — тот, на кого и обрушилась ярость самурая, — невозмутимо сидел на корме, рядом с лодочником. Гребец перестал грести, как только ссора начала разгораться.

— Ну! Почему ты не отвечаешь? Я ученик школы фехтования Ягю, и я бросил тебе вызов!

Прежде чем ответить, крепкий мужчина на корме не спеша стер рукавом кимоно каплю слюны, попавшую ему на тыльную сторону ладони. Другой рукой он придерживал единственную катану в простых черных ножнах. Он, без сомнения, был самураем, но голова его не была выбрита по воинскому обычаю, и всем своим видом он походил на ронина — самурая без господина, скитающегося в поисках службы.

Незадолго до этого пятеро — два самурая, два крестьянина и купец — собрались на берегу в ожидании переправы. Всех их свела вместе общая нужда — пересечь реку. Вместо того чтобы вежливо представиться старшему самураю, юнец немедленно принялся расписывать свое обучение в школе фехтования Ягю и свое мастерство владения мечом. Поначалу крестьяне и купец слушали его с интересом, ведь в воинской культуре умение владеть мечом ценилось превыше всего. Но едва лодка отчалила, хвастовство юноши стало совсем непомерным. Он потребовал от второго самурая подтвердить, что школа Ягю — величайшая в стране. Когда мужчина средних лет промолчал, юнец разволновался, приняв молчание старшего за осуждение как его школы, так и его собственного мастерства. Вскочив на ноги, он встал на носу плоскодонки лицом к старшему самураю и положил руку на рукоять одного из двух мечей, заткнутых за пояс.

— Почему ты не отвечаешь? Ты готов умереть? — взвизгнул юнец.

Второй воин задумчиво посмотрел на задиру; его густые черные брови сошлись на переносице.

— Истинный самурай всегда готов умереть, — произнес он. — Но моя школа фехтования совсем иная. Подобно Цукахаре Бокудэну, я принадлежу к школе «Без Меча» и совершенно уверен, что такого, как ты, можно одолеть и с ее помощью.

— «Без Меча»? — переспросил юноша. — Нелепость! Как может самурай драться без меча? Ты переполнил чашу моего терпения! Я требую, чтобы это дерзкое оскорбление было смыто кровью. Я вызываю тебя на поединок!

— Хорошо, — сказал старший. Он указал на небольшой островок посреди реки. — Лодочник, причаль там. Для поединка место подходящее.

С искаженным от страха лицом лодочник кивнул и направил лодку к острову. Он стоял на корме, одним длинным составным веслом одновременно и правя, и толкая судно вперед; весло ходило за лодкой, точно рыбий хвост. Как только лодка ткнулась в берег, юноша выпрыгнул на песчаную отмель. Он тут же выхватил катану, отбежал на несколько шагов вглубь острова и застыл в боевой стойке: меч в обеих руках, острие нацелено в глаза противнику.

— Давай! — крикнул он самураю в лодке. — Посмотрим, как твоя нелепая школа «Без Меча» одолеет ученика Ягю!

Второй спокойно поднялся и передал свой меч лодочнику.

— Держи, — сказал он. — Для этого поединка мне и вправду не нужен меч.

Лодочник неловко потянулся за мечом, выпустив из рук весло. Но прежде чем оно с грохотом упало на дно лодки, самурай подхватил его, вынул из уключин, державших его на корме, и с силой оттолкнулся от острова.

— Что ты делаешь?! — завопил юнец.

— Я побеждаю тебя с помощью школы «Без Меча». Если бы ты и вправду учился у Ягю, то знал бы, что фехтование — это не просто умение убивать. Это развитие всех способностей, включая разум. А теперь, благодаря твоей глупости и не прибегая к мечу, я могу продолжить свой путь и заодно избавиться от докучливого спутника.

Лодка уже отошла от острова и плыла по течению, когда юный самурай добежал до берега.

— Думаю, холодная ванна пойдет тебе на пользу, — крикнул ему вслед старший, видя, как тот бежит по кромке воды. — Как ушат холодной воды остужает пыл похотливых псов, так и тебе не помешает охладиться. Спесь еще никому не шла на пользу — ни самому гордецу, ни окружающим.

Быстрое течение уносило лодку все дальше. Прежде чем юноша достиг края песчаной косы, лодка была уже слишком далеко, чтобы ее догнать. Обезумев от гнева, он запрыгал по щиколотку в воде, размахивая мечом и глядя, как удаляется лодка. И тут он услышал то, чего больше всего на свете боится любой самурай, поглощенный мыслями о собственной чести и значимости: пассажиры лодки смеялись над ним.

***

Угольщика Дзиро заботило многое, но только не смерть. Он опаздывал, и постоянные покупатели станут его бранить, если им придется топить свои хибати ветками и сучьями вместо угля, чтобы согреть воду для утреннего чая. Хуже того, если уголь понадобится в господском доме, Дзиро изобьют, не явись он вовремя. Господин не отличался ни терпением, ни пониманием. Несколько деревенских уже познали дубинки господских слуг, и Дзиро не горел желанием пополнить их число.

Вокруг туман цепко держался за зубчатые складки, что образовывали горные ущелья и долины. Сквозь низко лежащую белую дымку проступали рваные силуэты черных сосен и красноватых криптомерий, похожие на загадочные письмена богов, начертанные резкими мазками стволов и ветвей на переливчатой серебряной бумаге.

Солнце взошло уже с полчаса как, но его лучи еще не пробились на дно долины с ее крутыми склонами. В синем полумраке затянувшегося рассвета Дзиро бесшумно шагал по узкой тропе, находя дорогу скорее по привычке и наитию, чем глазами.

За спиной у него висела огромная плетеная корзина, доверху набитая углем. Корзину поддерживали скрученные из летней травы и подбитые рваной ветошью лямки. От корзины к налобной повязке тянулась веревка — она помогала уравновесить груз и принять на себя часть его веса. На Дзиро была лишь домотканая набедренная повязка, но, несмотря на утреннюю горную прохладу, от непрерывного бега с тяжелой ношей он взмок.

Шлеп, шлеп, шлеп… Его босые ступни, покрытые броней из твердых мозолей, нажитых за пятьдесят лет жизни, хлопали по земле тропы, отбивая мерный ритм, что дополнял раскачивающуюся походку Дзиро. Он использовал колебания тяжелой корзины, чтобы легче спускаться по тропе, перенося вес то на одну, то на другую сторону. Долгие годы опыта научили его не бороться с маятниковой силой инерции, а подчинять ее себе. Так Дзиро относился и к жизни. Каждому японскому ребенку приводили в пример гибкий бамбук, способный пережить бурю, которая сломает несгибаемое дерево, и наставляли следовать этому примеру.

Он шел быстро. Возможно, все-таки не опоздает.

Про себя он начал репетировать речь. От природы Дзиро был человеком неразговорчивым, но его побочный промысел — продажа угля в маленькой деревне Судзака — заставлял его общаться с покупателями. Порой это было самой трудной частью его маленького дела, потому что слова давались уму и языку Дзиро нелегко. Когда он не продавал уголь, то возделывал землю, и жизнь пахаря он предпочитал жизни торговца.

Работая в поле, он мог целыми днями не издать ни звука, разве что изредка крякнуть, вонзая мотыгу в особо упрямый ком земли. Нежным зеленым росткам, чтобы явить свою щедрость, нужны были лишь ласковое прикосновение, солнечный свет да вода, и для их роста не требовалось елейных слов. Птиц и кроликов пугала громкая человеческая речь, а привычное молчание Дзиро позволяло ему скользить в их мир и выходить из него, почти не тревожа его обитателей. Когда человек говорит, он не может слушать тихий шелест высокой травы под налетевшим ветерком или пенную музыку ближнего ручья. Вокруг было столько всего, что стоило слушать, и потому Дзиро без труда хранил молчание. Трудности всегда возникали в общении с людьми.

Будучи таким молчуном, Дзиро всегда дивился, как ему удалось жениться на Юко. Впрочем, его женитьбу устроили почти без слов — по крайней мере, с его стороны.

Мать Дзиро умерла меньше чем через год после отца, когда он был еще подростком, и деревенские старухи взяли в свои руки устройство его брака. В крестьянской деревне мужчины и женщины трудились сообща, и то, что Дзиро нужна жена, было само собой разумеющимся, даже если он сам ничего для этого не делал. В знатной семье брак был бы устроен через посредников, с тонкими намеками, «случайной» встречей и официальными свахами, но в суровой деревенской жизни все решалось прямее — за общим плетением соломенных сандалий.

Брали пучок соломы, скручивали его в моток. Затем этот моток сплетали с другими, создавая грубую основу сандалии. Потом из веревок или полосок ткани делали завязки. Несмотря на неказистый вид, такая обувь выходила на удивление прочной и удобной. Этим старухи деревни занимались сообща. У дела был практический результат в виде сандалий, но куда важнее была возможность собраться неформальным советом для женщин, обладавших в деревне немалым влиянием.

— Кого сосватаем Дзиро? — без обиняков спросила одна из старух, хватая пригоршню соломы.

— Выбор-то невелик, — сказала другая, повторяя то, что все и так знали.

— А как насчет дочки бондаря? — задумчиво предложила третья, выдвигая пробную кандидатуру.

— Она девка гулящая, — отрезала Старая Бабка, старейшая в деревне. — Дзиро и без матери несладко придется. Любая жена без строгой свекрови — беда, а с этой девкой и сильная рука не управится.

— А как насчет моей дочери? — тихо спросила мать Юко. Это предложение прозвучало как гром среди ясного неба. Остальные женщины опешили. Мозолистые руки перестали плести солому. На изрезанных морщинами и потемневших от солнца лицах отразилось удивление и даже потрясение.

Дзиро не был красив, и надел у его семьи был далеко не самый большой, так что было поразительно, что мать Юко дала понять, что ее дочь свободна. Юко была одной из самых красивых девушек в деревне, хотя в свои пятнадцать лет она уже немного пересидела в девках. Все полагали, что мать Юко ждет для дочери исключительной партии, а может, даже надеется, что красавица приглянется какому-нибудь господину или самураю и станет наложницей богача.

Другие деревенские женщины считали Юко слишком умной и слишком красивой для Дзиро, о чем и заявили. Но мать Юко видела в юноше доброту, благое сердце и трудолюбие, и знала, что в этом браке Юко не будут обижать и, скорее всего, верховодить будет она сама. Она этого и хотела, потому что из всех восьмерых ее детей Юко была любимицей.

Предложение взять Юко в жены было сделано Дзиро небольшой делегацией деревенских старух, явившихся к его хижине однажды утром, прежде чем он ушел работать на рисовое поле. Ошеломленный юноша, еще не оправившийся от смерти родителей, просто принял общую мудрость деревенских старух и кивнул в знак согласия. Через несколько дней устроили скромный свадебный пир, где жителей деревни угощали сакэ, тофу и рыбой. Юко прислуживала за столом и проследила, чтобы каждый гость ушел домой с небольшим свертком еды, завернутой в широкий лист. Убравшись после пира, Юко переехала в хижину Дзиро, и их брак стал считаться заключенным — в ожидании первенца.

Хоть Юко и была умна, сама она тоже не отличалась разговорчивостью, и они с Дзиро составили прекрасную пару. В общем таинстве их молчания они прошли через все ступени: неловкое привыкание, пробуждение страсти, а затем любовь и дружбу. Вскоре деревенские старухи уже с гордостью взирали на союз этой пары как на собственное творение, забыв о своем первоначальном скепсисе по поводу брака красивой девушки и нескладного пахаря.

Начать торговать углем вдобавок к земледелию было идеей Юко. Юко всегда была девушкой сообразительной, а до того, как Дзиро занялся этим делом, жителям деревни Судзака приходилось самим совершать долгое путешествие в горы в поисках угольщиков. Женщины постоянно на это жаловались, и в этой жалобе Юко увидела возможность. Она решила, что, взимая небольшую плату, можно получить хорошую прибыль, и при этом другие жители деревни не сочтут, что они с Дзиро уподобились жадным торговцам.

Сначала Дзиро думал, что не справится с этим небольшим приработком. Сил и выносливости ходить в горы за углем у него хватало, но вот продавать его — совсем другое дело. Торговля углем, как и всякая деревенская торговля, требовала целой словесной симфонии. Сперва нужно было кричать: идти по деревне с корзиной и нараспев зазывать: «Уголь! Отборный уголь!» Эта часть, по правде, Дзиро не слишком смущала, ведь крик не был обращен к кому-то конкретно. Но дальше от него ждали настоящего разговора. Когда женщина, услышав его клич, выходила из хижины с корзиной или горшком для угля, она ждала не просто товара, а развлечения.

Любая хозяйка ждала от деревенского торговца учтивого ритуала приветствий и разговоров о том о сем. Часто это становилось главным событием ее дня, возможностью узнать новости и посплетничать. В этом Дзиро чувствовал себя безнадежно и неловко, хотя его покупателями были соседи, которых он знал всю жизнь. Благодаря терпеливой поддержке Юко и ее урокам тонкого искусства деревенских пересудов, Дзиро все же смог добиться скромного успеха в их маленьком деле, и его периодические походы в горы стали естественной частью жизненного уклада, как весенние дожди, посев, жатва и зимние снега.

Юко умерла при родах, пытаясь подарить жизнь их первому сыну, который тоже не выжил. По деревенскому обычаю Юко не считалась по-настоящему женой Дзиро, пока не родила ему ребенка, но от этого его горе не стало меньше. Вопреки своему обыкновению, Дзиро восстал против всех попыток деревенских женщин сосватать ему вторую жену. Он не стал, подобно бамбуку, гнуться под напором общей деревенской мудрости. Он так и не смог выразить причину своего отказа сватовству старух, даже самому себе, но в сердце он любил и лелеял память о Юко и не мыслил, что кто-то сможет ее заменить.

Так больше тридцати лет он и прожил один. И хотя он так и не научился былой красноречивости времен наставничества Юко, он сохранил торговлю углем вдобавок к своему скромному хозяйству. Лишний доход, обычно рисом, а не деньгами, был весьма кстати, потому что позволял покупать вещи, для изготовления которых иначе понадобилась бы помощь жены и семьи. Дзиро знал: не будь он единственным угольщиком в деревне, его дело наверняка бы захирело из-за его неумения вести беседу, но никто другой, похоже, не желал браться за этот тяжелый, а порой и опасный труд.

Этим утром он терзался, ведь ему предстояло держать речь перед каждым покупателем, и в ответ на него обрушится град брани и гнева. Он поднимал цены.

Накануне он ходил в горы за углем к одному из одиноких угольщиков. В тот миг Дзиро как никогда пожалел, что не владеет даром красноречия: ему объявили, что цена на уголь удваивается из-за угрозы со стороны разбойников босса Куэмона.

Вместо внятного возражения Дзиро смог лишь нахмуриться и уставиться на угольщика с немым укором. Наконец, он выдавил:

— Слишком дорого. Куплю у другого.

— Других нет, — ровным голосом ответил угольщик. — Кинтаро на прошлой неделе убили, и теперь в этих краях только я уголь жгу.

Дзиро воспринял эту новость с удивлением.

— Убили?

— Разбойники хотели соли и мисо, а Кинтаро, видно, заупрямился. Когда я его в последний раз видел, он говорил, что соль у него на исходе. Наверное, подумал, что если отдаст бандитам все, что есть, то не сможет сделать подношение Богу Очага, когда будет жечь уголь. Бака! Дурень! Когда они приходят и велят что-то отдать, я просто отдаю. Соль, мисо или сакэ всегда можно достать еще. А жизнь одна. — Угольщик развел руками во всемирном жесте беспомощности. — Глупо с ними драться.

— Порядка совсем не стало.

— Да, и мы знаем почему, — сказал угольщик, оставив долгую паузу, словно приглашая Дзиро развить мысль.

Дзиро промолчал. Он не станет вести пустые разговоры, если того не требует покупатель, да и знал он, что не стоит критиковать управление уездом нового господина. Обдумав другие варианты и не найдя ни одного, он протянул сосуд с домашним сакэ и сказал:

— Вот.

Угольщика не удивил такой резкий переход от делового разговора к подарку. В сложном танце японской торговли одно обычно сопутствовало другому, хотя Дзиро и не был самым искусным исполнителем в этом балете.

— Спасибо! — с ухмылкой сказал угольщик. — Знаю, денег на новую, повышенную цену ты, небось, не прихватил. Я тебе в долг отпущу, заплатишь, когда в следующий раз за углем придешь. Идем! Погрейся у огня. Должно быть, замерз по дороге из деревни.

Дзиро принял приглашение и провел ночь за выпивкой с угольщиком. Сакэ было густым и сладким, в нем еще плавали зернышки перебродившего риса. Угольщик, проведший в горах в одиночестве не одну неделю за валкой деревьев для угля, оказался словоохотлив. Дзиро отвечал мычанием и короткими фразами, но угольщика это не смущало. Японцы верят, что в общении участвует все существо, а не только слова, и мычание и жесты Дзиро после нескольких чарок казались угольщику не менее красноречивыми, чем слова любого другого собеседника, какого только можно пожелать.

Из-за выпивки Дзиро проснулся позже, чем планировал. Было еще предрассветно, но с возвращением в деревню он уже опаздывал. Небо было еще черным, и знакомые звезды совершали свое величавое шествие по небесам. Над вершиной горы Фукуто Дзиро увидел, как близко сошлись звезды Двух Влюбленных. Они уже соединились в своем ежегодном поцелуе, знаменующем приход осени, хотя погода все еще цеплялась за последние дни лета.

В спешке Дзиро подхватил корзину с углем и отдал угольщику все деньги, что принес с собой. Теперь, торопясь по тропе назад к перекрестку и деревне, он ломал голову, как лучше объяснить покупателям повышение цен. Как обычно, неумение обращаться со словами подвело его, и он не мог придумать подходящей речи, которая смягчила бы удар. Когда солнце поднялось выше, сжигая остатки тумана, застрявшего на дне горной долины, и обнажая низкорослый кустарник хаги, Дзиро все еще бился над этой задачей.

Дзиро был так поглощен сочинением речи о повышении цен, что, добравшись до перекрестка, чуть не налетел на тело, проступившее сквозь редеющую серебристую дымку, прежде чем заметил его.

Тело лежало на боку в самом центре развилки. Здесь сходились четыре тропы. Одна вела на восток, в деревню Судзака, где жил Дзиро. Другая уводила на север, за пределы этих мест, в провинцию Удзэн и к дальним рекам. Третья шла на юг, к деревне Хигаси и провинции Рикудзэн, а последняя, та, по которой шел Дзиро, — на запад, вглубь гор, к горе Фукуто.

Это был мужчина, лет тридцати с небольшим. Он был одет в коричневое кимоно и серые хакама — штаны. Одежда путника. Ноги были раскинуты, одна сандалия отсутствовала. Вторая, едва державшаяся на ноге, была из грубой веревки — такие носят странники или паломники.

Волосы его были собраны в узел, как у торговцев. Лицо его исказила боль, а глаза были крепко зажмурены, словно он мог избежать тьмы смерти, заслонившись от нее тьмой, сотворенной им самим.

В спине у него торчала стрела. От того места, куда она вошла, расползлось кровавое пятно — оно тянулось параллельно земле вверх, к голове мужчины. Стрела была добротная, с прямым древком из гладкого темного дерева и аккуратно подрезанными серыми перьями.

Дзиро не раз видел смерть. Иногда — насильственную. Трудно было не видеть насильственной смерти, живя в стране, где триста лет смертоносных междоусобных войн оставили свое наследие. И все же эта внезапная и неожиданная встреча с мертвым телом выбила его из колеи.

Он резко затормозил; тяжелая корзина с углем уперлась ему в спину и плечи. Привычным движением он откинулся назад, одновременно ставя корзину на землю и сбрасывая с плеч и головы лямки. Он несмело приблизился к телу, еще раз убеждаясь, что человек не дышит. Дзиро присел на корточки, ткнул мертвеца и окликнул:

— Эй! Ты!

Никакого движения. Он коснулся лица мужчины. Щека была холодной и безжизненной.

Дзиро охватила досада. Этим утром, когда житейские заботы вроде опоздания или объяснения насчет новых цен казались такими важными, эта находка стала источником новой, куда большей тревоги. При таком беззаконии, что творилось в уезде, он не удивился бы, если бы скоро трупы начали валяться прямо посреди деревни.

Нужно было решать, что делать. Проще всего было бы не обращать внимания на тело и идти дальше в деревню, но следующие путники на перекрестке непременно донесут о находке, и Дзиро могли каким-то образом приплести к убийству.

Разумеется, если он сообщит, ему придется иметь дело с магистратом Нагато, а это обернется новыми хлопотами и неприятностями. Может, даже побоями, если магистрату-самодуру взбредет в голову его избить, просто так. Дзиро вздохнул. Какая напасть!

Внезапно позади раздался шорох — кто-то шел по тропе, ведущей в Удзэн. Дзиро обернулся и увидел, как из-за поворота показался человек. Как и мертвец, он был одет в кимоно и хакама путника. Но в отличие от мертвеца, этот незнакомец был явно самураем. Через плечо он небрежно перекинул катану в ножнах, придерживая рукоять одной рукой. Черный лак простых ножен поймал яркое утреннее солнце, и Дзиро завороженно уставился на блеск.

Едва завидев Дзиро, незнакомец нахмурился, и его густые брови грозно сошлись на переносице.

— Нани? Что? — спросил он, ускоряя шаг.

На миг у Дзиро мелькнула мысль схватить свою корзину, но он тут же ее отбросил. Он вскочил на ноги и проворно перепрыгнул через тело. А затем со всех ног, ни разу не оглянувшись, помчался по тропе к деревне.

Самурай подошел к трупу и остановился. Несколько мгновений он рассматривал тело, а затем задумчиво посмотрел в ту сторону, куда умчался Дзиро.

Обезьяны в ряд шагают.

Грозный вид бойцов.

Ну и самураи!

Шествие это больше походило на забавный рисованный свиток, чем на военный отряд.

Впереди выступал Итиро, деревенский староста — долговязый набор торчащих костей и непомерно крупных суставов, обтянутых желтоватой кожей. Он нес нагинату, копье с широким мечевидным клинком на конце. С оружием он обращался так, будто это диковинный чужеземный снаряд, а не то, чему его учили. На Итиро была лишь набедренная повязка и кожаные наручи, которые должны были служить броней. Ко лбу тонкими кожаными ремешками была привязана металлическая пластина. Чтобы от нее был хоть какой-то толк, искусному мечнику пришлось бы сознательно целиться именно в эту повязку.

За Итиро следовал Нагато Такамасу, магистрат уезда. Его тучное тело распирало синее кимоно, а два меча, что выдавали в нем самурая, торчали из-за пояса, словно иглы рыбы-фугу. Огромный живот Нагато колыхался при каждом его переваливающемся шаге. В эпоху, когда еда была драгоценностью, тучность Нагато выдавала в нем человека относительного достатка и привилегий.

За Нагато следовали двое стражников. Лишь у одного было копье с металлическим наконечником; у другого — самодельная пика из заточенного бамбука. Один из них был в кольчужном нагруднике, но кроме этого хлипкого доспеха на обоих были лишь набедренные повязки.

В хвосте плелся Дзиро. Он должен был вести отряд, но из-за низкого положения его поставили в конец. В результате каждый раз, когда Нагато хотел спросить, далеко ли до тела, вопрос приходилось передавать по цепочке через обоих стражников. Дзиро молча проклинал воинскую глупость, наблюдая, как их разговор превращается в фарс.

— Далеко до тела? — спросил Нагато.

— Далеко до тела? — повторил первый стражник.

— Далеко до чего? — переспросил второй.

— До тела, до тела, бака!

— Магистрат Нагато хочет что-то знать, — сказал второй стражник Дзиро.

Дзиро, до которого доносились лишь обрывки их переклички, ответил:

— Хай! Да!

— Где тело?

— На перекрестке, — ответил Дзиро, недоумевая, почему Нагато не запомнил то, о чем он доложил, едва прибежав в деревню.

— Оно на перекрестке, — передал второй стражник.

— Что на перекрестке? — спросил первый.

— Тело, тело, дурень, — передразнил его второй.

Первый стражник обернулся и метнул на второго гневный взгляд. Затем повернулся к Нагато и доложил:

— Оно на перекрестке, господин.

— Ясное дело, на перекрестке, — рявкнул Нагато. — Спроси его, как далеко отсюда.

— Как далеко отсюда? — передал первый.

— Как далеко тело от перекрестка? — передал второй.

Озадаченный Дзиро ответил:

— Оно прямо на перекрестке.

— Прям за перекрестком, — сказал второй.

Первый доложил Нагато:

— Справа за перекрестком, господин.

— Направо? — озадаченно переспросил Нагато. — Я думал, он сказал, что тело прямо на перекрестке. Спроси, как далеко направо.

— Как далеко направо от перекрестка?

— Как далеко направо?

— Как далеко направо? — вконец растерялся Дзиро. — Как далеко направо что?

— Тело, дурень!

— Тело не справа от перекрестка.

— Оно не справа.

— Он говорит, не справа, господин. Может, слева. Эти тупые крестьяне право от лева отличить не могут!

— Тело слева на перекрестке? — произнес Нагато. — А я думал, он сказал, прямо на перекрестке.

Эта бестолковая беседа продолжалась бы еще долго, если бы Итиро не завернул за поворот и не увидел тело, лежащее посреди развилки. Он резко замер, выставив нагитату, словно труп мог вскочить и напасть на него.

Нагато едва не налетел на тупой конец нагинаты Итиро и тоже внезапно остановился. Эта остановка отозвалась по всей цепочке: первый стражник затормозил, чтобы не врезаться в магистрата, а второй врезался в первого, толкнув того в спину Нагато, как бы первый ни старался избежать столкновения.

От толчка Нагато обернулся и гневно взревел:

— Бака! Дурак! Ты что себе позволяешь?!

Стражник рухнул на колени в глубоком поклоне.

— Простите, господин! Простите! Это все тот дурень позади. Он меня толкнул! Это не моя вина!

Дзиро, наблюдавший за всей сценой со своего места в конце процессии, с трудом подавил смех, видя замешательство магистрата и стражников.

Нагато ткнул пальцем в сторону тела и заорал:

— Нечего тут сидеть и биться своей жалкой башкой о землю! Встать и осмотреть тело!

— Да, господин! — Стражник вскочил на ноги и бросился к трупу, а второй мчался за ним по пятам. Когда первый попытался остановиться у тела, второй снова в него врезался. Оба кубарем покатились на мертвеца, в довершение всего опрокинув большую корзину Дзиро с углем. Стражники и труп свалились в барахтающийся клубок рук, ног и ступней. Первый стражник от досады и злости принялся колотить второго по лицу.

Пока Нагато и Итиро бежали разнимать дерущихся, с крутого склона у перекрестка донесся глубокий, раскатистый смех. Дзиро поднял голову и, к своему удивлению, увидел того самого самурая, что так его напугал.

Он сидел на стволе низкорослой, искривленной ветрами сосны. Ствол рос почти параллельно земле, и самурай устроился на нем в позе лотоса, положив меч поперек колен. В руках он держал ножичек и кусок дерева. Смех так его разбирал, что ему пришлось бросить деревяшку на колени и опереться рукой о ствол, чтобы не свалиться.

Нагато, хмуро глядя на самурая, взревел:

— Над чем смеешься?

Самурай не унимался. Нагато, не дождавшись ответа, потребовал:

— Ну?! Ну же?!

Смех самурая постепенно стих. Успокоившись, он с усмешкой посмотрел на разъяренного магистрата и сказал:

— Снежные обезьяны — всегда потешное зрелище.

Магистрат опешил.

— Почему ты… — И тут до него дошло. — Да кто ты такой, чтобы называть нас обезьянами! — заорал он.

— Вы люди, но ведете себя как обезьяны, вот я и не пойму, кто передо мной: люди или обезьяны.

Магистрат, побагровев от ярости, пнул двух стражников, все еще барахтавшихся на земле рядом с телом.

— Встать и арестовать его! — завопил он.

Стражникам потребовалось несколько мгновений, чтобы подняться на ноги и взять наизготовку оружие. Они посмотрели вверх по склону, затем друг на друга. И подгоняемые воплями Нагато, сделали несколько неуверенных шагов вверх по холму, к самураю.

Стоило им начать карабкаться, как вся их воинская готовность испарилась. Вместо того чтобы держать копья как оружие, они опирались на них, словно на посохи. Ни один из стражников, казалось, не желал идти первым, и оба зорко следили за самураем. Когда они одолели полпути, тот положил деревяшку на ствол сосны. Затем взял маленький нож, ко-гатану, и вложил его в гнездо на ножнах своего меча. Он расплел ноги, опустил их на землю, встал и засунул меч за пояс. Все его движения были по-воински скупы и стремительны, и Дзиро следил за ним как завороженный. На карабкавшихся по склону воинов это, однако, не произвело никакого впечатления. Действия самурая послужили им сигналом к паническому бегству, и они кубарем скатились по склону обратно к дороге.

Видя, что его войско в смятении, Нагато умолк, хотя его багровое от ярости лицо, казалось, вот-вот лопнет.

— Если попросите вежливо, я спущусь и поговорю с вами, — сказал самурай.

Глядя на съежившегося Итиро и двух растрепанных стражников, Нагато проглотил гнев и, стоя на дороге, посмотрел на самурая. Он слегка поклонился и произнес:

— Прошу вас, спуститесь, чтобы мы могли с вами поговорить.

Проявив поразившие Дзиро ловкость и равновесие, самурай проворно спустился по склону к дороге. Когда он оказался на перекрестке, оба стражника даже отступили на шаг, словно желая оказаться вне пределов его досягаемости.

Видя, что Нагато вот-вот хватит удар и он не в состоянии говорить, Итиро осмелился обратиться к самураю.

— Я Итиро, староста деревни Судзака, — сказал он. — Это магистрат Нагато и двое его людей. Как видите, мы здесь, чтобы расследовать, что случилось с этим убитым.

Самурай кивком указал в сторону Дзиро:

— А это кто?

Дзиро от удивления пробормотал свое имя. Он привык, что его считают частью обстановки, не замечают и не признают те, кто явно выше его по положению. Самурай, очевидно, был ронином. Но даже самурай без господина оставался самураем. Захоти он, мог бы зарубить Дзиро или любого крестьянина своим мечом, не опасаясь наказания по закону.

Когда с представлениями было покончено к удовлетворению самурая, он спросил:

— Итак, что вы хотите знать?

— Как твое имя? — осведомился Нагато Такамасу, наконец-то обретя дар речи. От тона магистрата самурай одарил его тяжелым взглядом. — Я… э-э… мне нужно ваше имя для доклада господину уезда, — пробормотал Нагато, быстро склонив голову, чтобы показать, что в вопросе не было неуважения. — Я магистрат этого уезда.

Самурай остановился и посмотрел вверх по склону. Дзиро проследил за его взглядом, но не увидел ничего, кроме сосен, в которых шумел ветер.

— Я Мацуяма Кадзэ, — произнес самурай.

Дзиро показалось странным, что имя самурая — «Ветер на Сосновой Горе» — в точности описывало то, на что он сейчас смотрел. Дзиро подумал, заметит ли магистрат это совпадение, и решил, что Нагато Такамасу — человек, который мало что замечает, несмотря на его два имени. Всякий, у кого было два имени, происходил либо из самурайской, либо из знатной семьи. Став правителем уезда, он получал «великое имя», даймё. Для массы же крестьян, торговцев и прочих, составлявших остальное японское общество, достаточным считалось и одно имя. Если это вызывало путаницу, им обычно давали какое-нибудь уточнение, вроде «Дзиро-угольщик».

— А что ты знаешь об этом? — спросил магистрат, указывая на потревоженное тело, лежавшее у их ног.

— Он мертв. — Дзиро показалось, что, отвечая, самурай едва заметно усмехнулся, хотя лицо его оставалось серьезным.

— Да, да, конечно, он мертв, — сказал Нагато, — но ты знаешь, как он умер?

— От стрелы. — Хотя Мацуяма Кадзэ сохранял серьезный вид, Дзиро теперь был уверен, что в его глазах пляшут искорки. «Он играет с магистратом», — подумал Дзиро. У магистрата была власть над жизнью и смертью, и мысль о том, чтобы забавляться, манипулируя им, казалась немыслимой.

— Конечно, конечно. Это я и сам вижу. Его убила стрела. Но ты знаешь, как его убили?

— Лишь то, что говорят мне мои глаза. Я не видел убийства. Когда я вышел на тропу, то увидел Дзиро, который сидел на корточках над телом и осматривал его. Он увидел меня, испугался, бросил свою корзину с углем и убежал. Я решил остановиться ненадолго и посмотреть, что будет дальше. Я подумал, что это может быть интересно. Так и вышло.

— Да, да, все это я понимаю. Но знаешь ли ты что-нибудь, кроме того, что видел?

Кадзэ улыбнулся.

— Некоторые, по-видимому, не могут понять даже то, что видят. Глупо спрашивать меня о том, чего я не видел.

Магистрат не был уверен, оскорбили его или нет, и на несколько мгновений замолчал, пытаясь сообразить. У него не получилось, и он вновь обратил свое внимание на тело. Он несколько раз обошел его, бормоча себе под нос: «Да, да», — и осматривая все вокруг. Наконец он остановился, упер руки в бока и объявил:

— Ну, разумеется, это очевидно.

Никто, включая Кадзэ, не попросил магистрата объяснить, что же было так очевидно. Но он все равно объяснил.

— Этот человек — чужак. Уж точно не из нашей деревни. Он, очевидно, шел по тропе, а разбойники выстрелили ему в спину и ограбили. Да, да, все предельно ясно.

Кадзэ рассмеялся. Раздраженный магистрат повернулся к нему и сказал:

— Я — магистрат.

— Да, это так, — ответил Кадзэ, — и одна из ваших обязанностей — следить за свершением правосудия. Но этого не случится, если вы даже не можете понять, где был убит человек.

— О чем ты говоришь?

— Многие ли ходят в одной сандалии?

— Никто! Что за нелепый вопрос!

— Тогда почему на этом человеке только одна сандалия? Люди носят две сандалии или ходят босиком, как Дзиро.

Вглядываясь в тело, магистрат произнес:

— Да, да. Понимаю, о чем ты. — Посмотрев на стражников, он приказал: — Найти вторую сандалию.

— Не трудитесь, — сказал Кадзэ. — Ее здесь нет. Она осталась там, где убили этого человека.

— Он, вероятно, потерял ее, когда бежал сюда. То, что сандалии здесь нет, еще не значит, что его убили не здесь.

— Обойдя тело, вы стерли все следы, но до вашего прихода я осмотрел тропу. Здесь были отпечатки копыт лошади, а также следы босых ног и сандалий людей, проходивших через этот перекресток. Но нет следов одной босой и одной обутой ноги. Этого человека убили не здесь.

— Но это нелепо — думать, что его убили в другом месте. Зачем разбойнику убивать человека, а потом тащить его на этот перекресток? — спросил магистрат.

— А зачем разбойнику оставлять деньги убитого?

— Что? Его деньги при нем?

— Проверьте его кошель.

Магистрат указал на Итиро, приказывая исполнить веление Кадзэ. Староста наклонился и нашел кошель мертвеца, прикрепленный к поясу кимоно коротким шнурком с деревянным брелоком на конце, который не давал шнурку выскользнуть из-за пояса. Вместо обычной резной нэцкэ из слоновой кости к шнурку был привязан простой деревянный брусок с просверленным отверстием.

Итиро взвесил кошель на руке, затем заглянул внутрь.

— Правда ваша, магистрат-сама, здесь деньги. Несколько медных монет и даже одна серебряная.

— Да, да, очень странно. Откуда вы это знаете, самурай?

— Я посмотрел, — ответил Кадзэ.

— А вы, похоже, многовато знаете для человека, который, по его же словам, наткнулся на тело уже после того, как его обнаружил этот угольщик.

— Вы бы тоже знали больше, если бы смотрели. Взгляните, к примеру, на пояс этого человека. Видите, как он обмотан?

Магистрат несколько мгновений пялился на тело. Дзиро тоже посмотрел. Длинный пояс был несколько раз обернут вокруг торса. Несмотря на свою длину, он казался немного свободным. Дзиро не понимал, к чему клонит самурай. Магистрат, разделяя его недоумение, произнес:

— Ничего не вижу.

Самурай вздохнул.

— Можно поднести зажженную свечу к лицу человека, но даже если он почувствует жар, его не заставишь открыть глаза и взглянуть на пламя.

— Послушайте, — сказал магистрат. — Мне надоели ваши замечания. В них нет никакого смысла, и, по-моему, они могут быть сочтены неуважительными.

Самурай коротко поклонился.

— Я глубочайше уважаю должность магистрата, — сказал он. — Это важная служба, необходимая для поддержания порядка в уезде. Если мои слова вас оскорбили, я прошу прощения. Они лишь отражают уровень тех действий и слов, что я вижу перед собой.

Магистрат несколько раз моргнул, не уверенный, извинились перед ним или снова оскорбили. Наконец он сказал:

— Да, да, что ж, я должен доложить об этом господину уезда, посмотрим, что он думает. Его поместье находится рядом с деревней Судзака. Все это очень необычно, очень. Самурай, я потребую, чтобы вы оставались здесь, пока наш господин не решит, что делать со всей этой ситуацией.

— В Судзаке есть чайный домик?

— Нет, но вы можете остановиться у угольщика.

Дзиро совсем не хотел, чтобы магистрат приглашал этого ронина к нему в дом. Он не желал навязанного гостя, тем более такого странного.

— Простите, магистрат-сама, но мой дом слишком убог для самурая.

— Вздор, — отрезал магистрат. — Ему нужно где-то остановиться. Не может же он остаться у меня или в поместье господина. Твой крестьянский дом ничем не хуже любого другого.

— Но, может быть, самурай будет против такого скромного жилища?

— О нет, — с улыбкой сказал Кадзэ. — Две ночи назад я спал на дне лодки, а прошлую — в чистом поле. Уверен, ваш дом будет вполне хорош.

— Но…

Последнюю попытку вежливого протеста прервал магистрат:

— Хорошо, хорошо. Значит, решено. Идемте в деревню. Я должен доложить об этом господину. А вы двое, — обратился он к стражникам, — останьтесь здесь и похороните труп.

— Вы не заберете тело в Судзаку? Может, кто-нибудь в деревне знает этого человека. Если он чужак для вас, это не значит, что его не знают другие, — сказал Кадзэ.

— Зачем? Лишние хлопоты. У нас чужаков просто хоронят у дороги. Такой обычай. Да, да, так будет правильно. — Магистрат зашагал вперевалку к деревне.

Самурай не сразу последовал за ним, а Дзиро и Итиро разрывались между желанием пойти за магистратом и необходимостью убедиться, что самурай тоже идет.

Почти про себя самурай произнес:

— Что же это за место, где трупы чужаков — такое обычное дело, что для их погребения завели целый обычай?

Он засунул меч за пояс, аккуратно поправил его и зашагал по тропе к деревне. Староста Итиро поплелся следом. Ведомый любопытством, Дзиро посмотрел вверх по склону, затем на удаляющиеся фигуры магистрата, ронина и старосты. Он решил удовлетворить свое любопытство и начал карабкаться по холму к тому месту, где сидел самурай.

Добравшись до ствола дерева, он подобрал кусок дерева, который вырезал самурай. Это был обломок ветки высотой в ладонь и толщиной с древко копья. Из этой деревяшки самурай вырезал статуэтку Каннон, Богини Милосердия. Статуэтка не была закончена. Из грубой коры проступали лишь ее лицо и плечи, но Дзиро изумился тонкой красоте и безмятежному выражению, взиравшему на него.

Глаза Каннон были прикрытыми веками щелочками, а ее гладкие скулы обрамляли крошечный рот с идеально очерченными губами. Как всегда, она была терпелива и радушна, готовая даровать свое милосердие любому просителю, чья мольба была достаточно искренней. То, что руки человека способны явить живой образ богини из простого куска дерева, было чудом для Дзиро, привыкшего к куда более грубым изображениям богов и богинь, населяющих Страну Богов.

Дзиро посмотрел вниз и увидел, как двое солдат выскребают неглубокую могилу у обочины. С высоты перекресток и все, что на нем происходило, расстилалось перед ним, как сцена в раме из древесных стволов и ветвей. Там, где самурай оставил Каннон, богиня могла взирать на убитого и на всех, кто проходил этим местом, даруя свое милосердие усталым путникам на опасных дорогах. Дзиро вернул полузаконченную статуэтку на ветку, именно туда, где самурай оставил ее. Он хлопнул в ладоши и поклонился, прося богиню ниспослать свое благоволение и ему.

Копавшие могилу солдаты подняли головы на хлопок Дзиро, но не проявили достаточно любопытства, чтобы посмотреть, что делает угольщик. Поскальзываясь и съезжая, Дзиро спустился по склону, по которому всего несколько минут назад так проворно сошел самурай. Собрав рассыпанный уголь в корзину и взвалив ее на спину, Дзиро поспешил по тропе, ведущей в деревню Судзака.

Паук сидит и ждет

В радужной паутине.

Бедный мотылек!

— И-и-и?..

Нагато это ненавидел. Господин Манасэ обожал намеки и недомолвки. Нагато же был простым провинциальным самураем, и он это знал. Он терялся, не зная, как вести себя с этим странным господином, что придерживался столь чудных обычаев и говорил с таким причудливым выговором. Вот и сейчас, выслушав его доклад об убийстве на перекрестке и встрече с самураем, господин ждал от него каких-то комментариев, но по этому вопросу из одного слова Нагато не мог угадать, каких именно.

— Вероятно, это дело рук босса Куэмона, Манасэ-сама, — сказал Нагато.

— И-и-и?..

Опять то же самое. Они сидели в кабинете господина. Почему-то господин Манасэ предпочитал кабинет с крепкими деревянными ставнями вместо обычных бумажных сёдзи. В результате комната была темной и мрачной, с глубокими тенями, как в пещере. Господин Манасэ сидел в центре, окруженный книгами и безделушками. Когда слуги поместья сплетничали с деревенскими, они говорили об учености господина, о том, как он просиживает в своем кабинете до глубокой ночи, при свете единственной свечи, мерцающей в большом металлическом подсвечнике на полу, и изучает древние тексты. Господин любил изящные вещи, жил и одевался в роскоши, но привычки его были монашескими и суровыми. Прежние правители этого небольшого уезда всегда были грубыми провинциальными самураями, интересовавшимися лишь охотой, едой да наложницами. Книжный господин был чем-то за гранью их понимания.

Нагато всегда находил обстановку темного, заваленного книгами кабинета тревожной. Еще более тревожной ее делали сильные духи, которыми пользовался господин. Слуги говорили, что господин Манасэ редко моется. В этом он был похож на волосатых варваров из далекой страны Европы — созданий, о которых Нагато слышал, но которых никогда не видел. Господин Манасэ использовал множество духов, как покупных, так и собственного изобретения. Этот аромат, смешиваясь с запахом свечного нагара и травянистым духом старых циновок татами, создавал удушливую, тяжелую и сложную атмосферу, которую Нагато находил совершенно невыносимой.

Нагато хватало ума не говорить об этом своему господину, но когда они оказывались заперты в маленьком, тесном кабинете, едкие запахи били в нос. Нагато отчаянно пытался сказать господину правильные слова по многим причинам. Во-первых, он жаждал поскорее покинуть эту душную комнату. Во-вторых, странная манера речи господина всегда заставляла его чувствовать себя неловко при любых обстоятельствах. И последнее, самое важное: он очень не хотел, чтобы господин заинтересовался этим убийством.

Господин Манасэ поднес к губам сложенный веер — верный знак того, что он теряет терпение от молчания Нагато.

— Возможно, есть и другое объяснение, Манасэ-сама, — выпалил Нагато.

— И-и-и?.. — На этот раз в интонации единственного слова Нагато уловил интерес.

— Да, да. Возможно, это тот ронин его убил.

Манасэ издал высокий, хихикающий смешок.

— С чего-о-о бы вам так думать?

Нагато знал, что он не умен, но хитрости ему было не занимать.

— Я заметил многое, что указывало на то, что убили его не на перекрестке.

— И-и-и?.. — Теперь в голосе было еще больше интереса.

— Да, да, господин. На торговце была лишь одна сандалия. Второй на перекрестке не было, а значит, она осталась там, где торговца и вправду убили.

— И-и-и вы это заметили?

Нагато немного заерзал. Манасэ мог спросить и того дурака-старосту Итиро, так что лгать напрямую не стоило.

— Эту весть я получил, допросив ронина.

Господин Манасэ принялся рассеянно постукивать сложенным веером по ладони — верный знак того, что он размышляет.

— Интересно, — произнес господин Манасэ.

— И это еще не все, Манасэ-сама.

— И?

— Я почти уверен, что этого торговца убил не босс Куэмон.

— Хонто? Вправду?

— Да, господин.

— Откуда вы это знаете?

Нагато едва не улыбнулся. Ему удалось заставить господина говорить полными предложениями, а не отдельными словами и едва заметными движениями веера или брови, как тот обычно делал.

— Потому, — сказал Нагато, — что когда я осматривал мертвого торговца, у него в кошеле все еще были деньги. Даже если бы босс Куэмон по какой-то причине стал бы перетаскивать тело, чтобы от него избавиться, он никогда не позволил бы выбросить его вместе с деньгами.

Нагато почувствовал, что господин смотрит на него с новым уважением.

— Это очень интересный довод, Нагато, — сказал господин Манасэ. Это был один из немногих случаев, когда он назвал Нагато по имени, и магистрат выпрямился. — Но почему вы думаете, что торговца убил ронин?

— Он просто слишком много об этом знает, — ровным голосом ответил Нагато. — Он сказал, что торговца убили не на перекрестке, и сказал, что знает об убийстве еще больше, но не захотел мне говорить. Единственный способ знать так много — это сделать все самому.

Снова застучал веер по раскрытой ладони. Наконец, господин Манасэ сказал:

— Но, я думал, угольщик сказал, что видел, как ронин спускался по дороге из Удзэна уже после того, как он нашел тело.

Тут Нагато разыграл свой козырь, пришедший ему на ум лишь мгновение назад.

— Угольщик и ронин действовали заодно. Да, да. Может, ему заплатили, но этот крестьянин по какой-то причине лжет о том, как нашел тело и когда появился ронин.

— Очень интересная мысль. Откровенно говоря, Нагато, я удивлен, что вы додумались до такого.

Нагато не расслышал упрека, ему почудились лишь удивление и удовольствие в голосе господина Манасэ. Нагато отвесил господину торжественный благодарственный поклон.

— И-и-и… вы собираетесь его арестовать? — спросил господин Манасэ, поднося веер ко рту, чтобы показать, как ему скучны эти приземленные дела управления.

Нагато облизнулся. Он отвесил еще один поклон, на этот раз извиняющийся.

— Это может оказаться очень трудно, — сказал он. — Самурай кажется очень сильным, а с моими людьми… то есть, похоже… э-э…

Господин Манасэ посмотрел на Нагато так, словно тот был особенно занятным видом сверчка.

— Другими словами, вы боитесь его арестовать.

Нагато снова склонился.

— Дело не в том… что ж… — Он поклонился еще раз.

— Хорошо, — сказал господин Манасэ. — Я подумаю об этом, когда найду время. В конце концов, что значит смерть еще одного торговца? Этот разговор стал очень утомительным. — Манасэ щелкнул сложенным веером, будто смахивая блоху. — Оставьте меня. Когда я что-нибудь придумаю, я вам сообщу.

Нагато отвесил последний поклон и покинул покои правителя уезда. Едва оказавшись за дверью, он вздохнул с облегчением. Господин не задавал слишком много вопросов и не приказал схватить самурая. Цели, которые Нагато ставил себе перед этой встречей, были достигнуты. Он надменно зашагал по тропинке от поместья господина к деревне.

Путь от поместья до деревни занимал пятнадцать минут. Идя по тропе, Нагато поздравлял себя с тем, что перехитрил чудака-господина. Слишком уж часто господин давал ему понять, что считает его дураком, открыто смеясь над некоторыми ответами Нагато на его загадочные вопросы. Сопляк.

Господин перенял старинную придворную речь знати, но Нагато знал, что семья господина была ничуть не знатнее его собственной. Они оба были самураями, и хотя Нагато за годы растерял свои боевые навыки, он все еще был убежден, что одолел бы изнеженного господина в поединке, если бы только железные узы долга позволяли подобное. Но вместо этого из-за случайности в битве, о которой знала вся деревня, этот низкорослый бледнолицый человечек, сидевший в затемненной комнате, был полновластным хозяином уезда, а Нагато — магистратом, поклявшимся служить ему до самой смерти. Нагато собрал в горле вязкий комок мокроты и выплюнул его на обочину.

Несправедливость этого положения была тем, о чем Нагато размышлял часто, особенно под хмельком, когда был недоволен своей жизнью. Это было опасное чувство, но и время было опасное. Если уж Тайко смог из крестьян подняться до правителя Японии, то почему самурай вроде Нагато Такамасу не может мечтать о власти хотя бы над одним захудалым уездом в сто пятьдесят коку? (Коку — это количество риса, необходимое, чтобы прокормить одного воина в течение года). Это была обычная фантазия для магистрата, и то, что его мечты не простирались дальше этого крохотного горного уезда, лишь говорило об узости его кругозора. К несчастью, несмотря на всю свою грозность по отношению к пахарям и крестьянам деревни, Нагато не был хозяином даже в собственном доме.

Теще Нагато исполнился шестьдесят один год — традиционный возраст, когда японец мог говорить и делать все, что ему заблагорассудится. Конечно, она и раньше себя не слишком сдерживала, по крайней мере, в стенах дома Нагато. Но теперь она все более откровенно выказывала свое разочарование усыновлением Нагато.

Магистрат не был рожден в доме Нагато, и старуха часто сокрушалась, что ее покойный муж совершил ужасную ошибку в своей спешке продлить род Нагато. Магистрат тоже считал, что ошибка была совершена, но по совсем иным причинам.

Магистрат был первенцем Хотты Масахиро. По традиции, первенец должен наследовать права и земли своего отца, но тот факт, что магистрата отдали на усыновление, означал, что на самом деле он был плодом любовной связи, случившейся еще до того, как его мать вышла замуж за Хотту. Иначе первенца никогда бы не отдали в другую семью. Без сомнения, эта любовная связь была с кем-то другим, а не с Хоттой, хотя магистрату так и не удалось выяснить, кто был его настоящим отцом.

Неожиданная беременность также объясняла, почему его мать, будучи более высокого социального положения, чем Хотта, вышла замуж за человека ниже ее по статусу. Трудно было в короткие сроки устроить брак с семьей равного положения. Такие браки были сложными делами, заключавшимися для того, чтобы укрепить положение или, скрепив военный союз, обеспечить безопасность. Они требовали значительного времени, а когда дочь с каждым днем становилась все круглее, у семьи не было столько времени, сколько требовал обычный брак. Устроить брак на ступень ниже по социальной лестнице можно было гораздо быстрее, чем союз с ровней. Жених, согласившийся на такую невесту, получал в жены спутницу, повышавшую его социальный статус, хотя беременность, очевидно, была досадным неудобством, которое приходилось игнорировать.

Мать магистрата вышла замуж за человека ниже себя по положению, и отправка ее первенца на усыновление в семью Нагато стала для ребенка еще одним шагом вниз. Поскольку ребенок на самом деле не был из рода Хотта, его мнимый отец мог отдать его без всякого позора для себя. Хотта был нежным отцом для своих собственных детей, но магистрат никогда не получал привилегий, которые полагались первенцу в японской семье, и знал это даже в раннем возрасте. Когда мальчик стал подростком, Хотта увидел возможность избавиться от источника давнего стыда и женил его, отдав на усыновление в семью Нагато.

В роду Нагато не было наследника-мужчины, и потому дочь стала для них единственным способом продлить род. Для нее найдут мужа, которого затем усыновят, и он примет фамилию Нагато. И тогда следующее поколение станет «настоящими» Нагато.

Поскольку усыновление можно было расторгнуть, семья Нагато обладала огромной властью над магистратом, заставляя его мириться с назойливой тещей и непокорной женой. Жена черпала силу и удовольствие в поддержке матери и ее остром языке, и вместе они постоянно бранили человека, который должен был быть опорой уезда. Из-за неосмотрительности своей матери Нагато чувствовал себя пойманным в ловушку, ничтожным и бессильным.

И все же, думал Нагато, можно улучшить свою долю, даже если не в силах исправить дурное рождение, еще худшую женитьбу или службу вассалом у странного господина. Для этого нужны были лишь деньги, и именно на деньгах Нагато сейчас и был сосредоточен, потому что у него появилась цель. Он хотел наложницу.

Жена Нагато исполнила свой долг, родив ему сына — маленького, противного ребенка, который цеплялся за мать и во всем походил на нее. Исполнив свой долг, она не должна была привносить в его жизнь страсть. Для этого самураю полагалось искать других женщин или мальчиков. От нее же, разумеется, ждали верности, пока он удовлетворял свои аппетиты с другими.

Нагато был человеком с большими аппетитами, но, за исключением еды, все они оставались неутоленными. Власть, деньги, положение и женщины ускользали от него. Теперь он был полон решимости это изменить. Ключом ко всему были деньги, а как только у него появятся деньги, он сможет получить и все остальное.

Он лениво размышлял, кого бы взять в наложницы. У того дурака-старосты, Итиро, была лакомая одиннадцатилетняя дочка, которая для начала вполне сойдет. Она была безыскусна, но мысль о ее упругой коже вызывала знакомое томление в паху.

Нагато учили, что изящество и утонченность — признаки женственности, но девочка была нескладной и неловкой и носилась по деревне, как мальчишка. Его учили, что мягкая плоть и отсутствие мускулов желательны в женщине, но у девочки были костлявые руки и ноги, и она уже огрубела от короткой, полной труда жизни. Его учили, что эротично мастерство в искусствах, но девочка была невежественна в придворных обычаях и культуре и знала лишь жизнь крестьянки. Его учили, что затылок на длинной, лебединой шее — венец женской красоты, но шея у нее была короткой и толстой. Наконец, как Нагато мог убедиться сам, когда девочка ходила по деревне, у нее были большие крестьянские ступни, а не крошечные, семенящие ножки, которые он связывал с образом прелестной женщины.

Несмотря на все это, девочка все равно возбуждала в Нагато похоть по одной простой причине: она была беззащитна.

Как такой сочный кусочек мог произойти от того мешка с костями, старосты, было выше понимания Нагато. Он часто намекал, что готов одарить своими милостями юную дочь старосты, но крестьянин, казалось, всегда оставался глух к его словам. Нагато вздохнул. Крестьяне всегда так глупы! Неважно, когда появятся деньги, он сможет просто купить девчонку у этого дурака.

— Тадаима! Я дома! — грубо крикнул он, входя в свой дом, который был больше и богаче домов деревенских крестьян. Он сел в прихожей и развязал сандалии. Вместо жены, как полагалось, его вышла встречать сморщенная теща. Приблизившись, она сморщила нос.

— От тебя опять несет тем местом. Ты был у господина. Вымой свое грязное тело, прежде чем войти в дом, — приказала старуха.

Губы Нагато скривились от досады и ненависти, но он вышел на улицу, чтобы повиноваться.

Теплый огонь,

Над ним пузырится котел.

Хорошо иметь друзей.

— Еда?

— Да.

Дзиро налил в чашку каши из проса и бурого риса. Ему было жаль тратить рис, но он решил, что нужно добавить его к просу, иначе самурай может разгневаться.

Оба сидели в хижине Дзиро, на поднятом деревянном помосте, служившем основным полом. Хижина была шагов восемь в длину и шесть в ширину, с высокой соломенной крышей, почерневшей от копоти изнанкой. В балках крыши были устроены грубые бамбуковые настилы для хранения всякой всячины. Стены хижины были сложены из тесаных вручную, но тщательно подогнанных друг к другу досок, чтобы пронизывающие зимние ветры не пробивались сквозь щели и не морозили обитателей. Доски были вставлены между столбами и балками, многим из которых оставили почти природную форму: кору и сучья срубили, но естественные изгибы стволов сохранили. Как и изнанка соломенной крыши, все дерево прокоптилось дочерна от бесчисленных костров, что разводили для тепла и готовки. Весь дом был собран с помощью хитроумных соединений, скреплявших его воедино, да нескольких деревянных гвоздей.

Очаг был устроен в проеме в центре помоста, на котором сидели Дзиро и Кадзэ. Там, в открытом квадрате половиц, на земляном полу тлел угольный костер. Над огнем на веревке, перекинутой через балку крыши, висел чугунный котелок с пузырящейся кашей. Поднимая или опуская другой конец веревки и закрепляя его, Дзиро мог регулировать жар.

Непрерывный поток седых струек дыма поднимался от огня, вился мимо котелка и уходил вглубь соломенной крыши. По идее, он должен был выходить через отверстие в карнизе, но на деле большая часть дыма оставалась внутри, пропитывая всю хижину, отчего слезились глаза, а в горле пересыхало до пергаментной сухости.

Высоко под стропилами, на коньковой балке крыши, была привязана покрашенная в черный цвет стрела, указывающая на северо-восток — в сторону кимон, врат демонов. Стрела, перевязанная конопляной веревкой — синтоистским обрядовым предметом, — должна была отгонять злых духов. Дед Дзиро и плотник, руководивший постройкой дома, привязали эту стрелу во время строительных обрядов более девяноста лет назад. Вся деревня участвовала в постройке дома, точно так же, как Дзиро, его отец и дед участвовали в постройке всех остальных домов в деревне. Если дом переживал землетрясения, пожары и войны, он мог оставаться в семье сотни лет, и его постоянно понемногу обновляли и чинили по мере того, как возраст и гниль брали свое. В этом он был подобен семье или самой деревне, ведь выживание целого в долгой череде лет было важнее выживания любой отдельной его части.

Дзиро протянул чашку с кашей Кадзэ. Принимая ее, Кадзэ сделал нечто поразительное. Он слегка кивнул, принимая еду и благодаря Дзиро. За все свои пятьдесят лет Дзиро ни разу не видел, чтобы самурай благодарил его за что-либо, и уж тем более кланялся, пусть даже едва заметно. Он едва не выронил половник.

Кадзэ вел себя так, будто не сделал ничего необычного. Он поднес чашку к лицу и палочками-хаси зачерпнул каши, втягивая воздух вместе с едой, чтобы остудить горячее варево.

— Вкусно, — сказал он.

Дзиро уставился на этого необычного человека, не зная, что и думать. Когда они вернулись в Судзаку, магистрат отправился с докладом к правителю уезда. Дзиро предложил Кадзэ завтрак, но тот отказался, сказав, что утром, отправляясь в путь, съел несколько поджаренных рисовых шариков.

Все утро Дзиро разносил уголь своим постоянным покупателям. Кадзэ тоже бродил по деревне с таким видом, будто что-то ищет. Его присутствие заставляло жителей нервничать, и в каком-то смысле это было на руку Дзиро, потому что отвлекло внимание от его новостей о повышении цен на уголь.

Оглядываясь по сторонам, Кадзэ понял, что Судзака — это скорее бураку, хутор, нежели мура, настоящая деревня. Бураку был относительно небольшой группой крестьянских дворов, а несколько бураку образовывали мура. Здесь, в горах, земля не могла прокормить большое число бураку.

Солнце село, ужин был готов, и Дзиро не знал, чего ждать от этого самурая. Он терзался догадками, ведь самурай еще никогда не останавливался в его доме. По правде говоря, после смерти жены у него вообще редко бывали гости. Он перебирал в уме возможные беды: вдруг самурай окажется требовательным или станет угрожать. Ему даже казалось, что тот может его избить за столь скудное угощение. Он и представить не мог, что самурай его поблагодарит.

— Тётто маттэ, кудасай. Потерпите минуту, прошу вас, — сказал Дзиро. Он мгновение колебался, затем подошел к углу помоста и приподнял одну из половиц. Крепить их металлическими гвоздями или деревянными штырями было бы немыслимой роскошью. Доски просто лежали на балках пола.

Дзиро сунул руку под помост и вытащил глиняный горшок, горлышко которого было прикрыто куском грубой ткани. Сняв ткань, он протянул горшок самураю.

— Цукэмоно? Соленья?

Самурай заглянул в горшок и тут же отпрянул: едкий запах ударил ему в нос, перебив даже запах дыма и сырой земли. Внутри были маленькие баклажаны и капустные листья, заквашенные в отрубях и соли. Он осторожно подцепил несколько солений палочками-хаси и откусил кусочек.

— Хороши, но ядреные — мух травить можно.

Дзиро рассмеялся.

— Мой собственный рецепт. Мой секрет долголетия.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят.

Пятьдесят лет — это была почти вечность. Мальчики могли увидеть свою первую битву в двенадцать, люди часто женились в четырнадцать, а женщину старше тридцати пяти уже могли называть оба-сан — «бабушка». Крестьянин, доживший до сорока, был редкостью. Кадзэ был тридцать один год. Он пережил опасный двадцать девятый год своей жизни, но год этот и впрямь оказался роковым, как и гласило поверье. Столько всего было утрачено и переменилось с тех пор; ему не хотелось перебирать в памяти эти перемены. Он снова опустил свои хаси в пахучий горшок и выудил еще несколько солений.

— Деревня выглядит запущенной, — сказал Кадзэ, продолжая закусывать кашу маленькими кусочками солений.

— Будто демоны ее захватили, — ответил Дзиро.

— Почему?

Осторожность Дзиро, на миг рассеянная вежливостью самурая, тут же вернулась.

— Беды, — туманно произнес он.

— Какие беды?

— Наш господин уезда немного… странный.

— В каком смысле?

— Простите. Я человек темный. Не мне о господах судить.

— Зачем вы вдруг прикидываетесь дураком, когда я вижу, что вы умный человек?

Дзиро поклонился.

— Простите меня, но… — Он не закончил фразу. Ясный знак, что он не хочет продолжать. Кадзэ снова обратил свое внимание на кашу и не стал донимать угольщика.

Дзиро украдкой разглядывал гостя. Кадзэ был обычного для своего времени роста — около пяти футов и одного-двух дюймов. По буграм предплечий и выпуклым под кимоно плечам Дзиро видел, что Кадзэ очень мускулист, но при этом и исключительно ловок, в чем Дзиро убедился, когда тот спускался с горы к перекрестку. Лицо у самурая было квадратным, с высокими скулами и темными бровями, почти сросшимися на переносице. Оно потемнело от солнца — след долгих странствий. Кадзэ не брил лоб, как другие самураи. Вместо этого он зачесывал свои блестящие черные волосы назад в хвост. Дзиро решил, что этот странный самурай красив.

Несмотря на внешне непринужденные манеры, одна вещь в самурае беспокоила Дзиро. Кадзэ, казалось, ни на миг не выпускал меч из рук, словно ежесекундно ждал нападения. Дзиро знал, что самураи считают свои мечи продолжением души, но ему показалось странным, что меч Кадзэ всегда был на расстоянии вытянутой руки. Странным показалось и то, что Кадзэ носил лишь один меч — длинную катану. Самураи обычно носили два меча: длинную катану и короткий вакидзаси. Короткий вакидзаси служил вспомогательным оружием и использовался для других целей, например, для ритуального самоубийства. Самураи называли вакидзаси «хранителем чести». Дзиро гадал, почему Кадзэ не носит его.

Прервав разговор о господине, Дзиро попытался загладить неловкость пустой болтовней. Это стоило ему усилий, но он решил, что с этим самураем лучше всего держаться учтиво.

— Вы давно в пути?

— Слишком давно.

— Где ваш дом?

— У меня больше нет дома. Я ронин, «человек-волна». Словно морские волны, я не могу назвать своим домом ни один берег. Словно вода на камнях, я не могу смешаться с ними и остаться. Меня вечно уносит к следующему берегу.

Дзиро, не владевший даром слова, нашел этот поток речи и странным, и приятным. Игра со значением слова «ронин» была ему понятна, но сам бы он никогда такого не придумал. Он ощутил одновременно и трепет, и грусть.

— Это хорошо. Хотел бы и я так думать.

— Это правда. Хотел бы и я, чтобы у меня не было причин так думать.

Дзиро не нашел что ответить. Он втянул воздух сквозь зубы, склонил голову набок и улыбнулся. Самурай улыбнулся в ответ.

— Скажите мне вот что, — произнес Кадзэ.

— Что?

— Много ли домов за пределами деревни?

— Несколько. Но в большинстве никто не живет. Слишком много разбойников.

— Вы знаете семьи, что там живут?

— Да.

— Не покупал ли кто в последнее время девочку? Ей сейчас должно быть лет девять. Вероятно, ее продали в услужение. У нее может быть кимоно с моном, родовым гербом, в виде трех цветков сливы.

— Здесь ни у кого нет денег, кроме разбойников. Они берут что хотят, а не покупают. Слуг здесь ни у кого нет, кроме магистрата и господина.

— Давно ли разбойники так лютуют?

— Немного их было всегда, но последние два года — просто ужас.

— А почему последние два года стало так ужасно?

— Без причины, — осторожно сказал Дзиро.

— Совсем без причины?

— Нет. Просто за два года стало плохо.

— Несколько шаек разбойников или одна?

— Одна. Они перебили остальных или заставили примкнуть к себе. Всем заправляет Босс Куэмон.

Кадзэ поставил пустую миску из-под каши. Дзиро кивком указал на котелок, спрашивая, не хочет ли Кадзэ еще. Самурай отрицательно покачал головой. Он нашел свободное место и, казалось, укладывался на ночь, пристроив, как заметил Дзиро, меч у себя в руках. Дзиро притушил угли в очаге и тоже стал устраиваться.

— Хотите футон? — спросил Дзиро, доставая для себя один из спальных матрасов.

— Нет. Я привык спать на земле.

— Хорошо. Мне нужно рано вставать, продавать уголь.

— Я тоже рано встаю. Кстати, сколько лет новый господин правит этим уездом?

— Два. — Едва вымолвив это, Дзиро понял, к чему был задан вопрос. Вот почему он не доверял словам. Сболтнуть лишнее так легко — порой достаточно одного-единственного.

На следующее утро Дзиро проснулся очень рано, задолго до восхода солнца. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию еще спавшего самурая. Убедившись, что незнакомец крепко спит, Дзиро тихо встал и прокрался к двери своей хижины. Было так темно, что он не видел своего гостя, но он прожил в этом доме всю жизнь и знал в нем каждый уголок. У двери он снова замер, прислушиваясь к медленному, ровному дыханию ронина. Оно не изменилось. Успокоившись, Дзиро вынул засов из раздвижной деревянной двери, запиравший ее на ночь. Затем, старательно следя, чтобы не издать ни звука, он отодвинул дверь.

Выйдя наружу, Дзиро с той же осторожностью задвинул дверь. А затем бесшумно зашагал прочь от дома и деревни.

Кадзэ продолжал ровно дышать, прислушиваясь к удаляющимся шагам Дзиро. Он ожидал, что Дзиро направится к отхожему месту. Оно почти всегда располагалось к югу от дома. Кадзэ заметил куст нантэн, росший к югу от хижины, — его обычно сажали рядом с нужником как символ ритуального очищения, так что он был уверен, что удобства находятся именно там. Но угольщик шел на запад, а не на юг. А это означало, что он направлялся в окрестный лес.

Кадзэ лежал не шевелясь, слушал его дыхание и старался не поддаваться любопытству, вызванному странной ночной вылазкой угольщика. Он сосчитал больше тысячи вдохов и выдохов, прежде чем Дзиро с величайшей осторожностью снова отодвинул дверь и прокрался внутрь. В темноте Дзиро вернулся на свое место на помосте и снова улегся спать, поздравляя себя с тем, что его ночная вылазка осталась незамеченной самураем.

На следующее утро Кадзэ безропотно разделил с Дзиро завтрак из горячего супа мисо и вчерашней холодной каши. Завтрак прошел без единого упоминания о странном ночном поведении угольщика. Покончив с едой, Кадзэ надел носки таби и принялся завязывать свои пеньковые сандалии.

— Снова пойдете осматривать деревню? — с откровенным любопытством спросил Дзиро.

— Я видел деревню. Я ухожу в следующую.

— Уходите? — встревоженно переспросил Дзиро.

— Да. У меня нет причин оставаться.

— Но господин еще не решил, что делать с убийством. — От страха слова сами срывались с губ Дзиро.

— Убийство не имеет ко мне отношения.

— Но магистрат велел вам оставаться здесь.

— Твой магистрат для меня никто. Он слишком глуп, чтобы даже понять, что произошло. Ему никогда не найти убийцу. Домо. Спасибо за гостеприимство. Удачи.

— Но магистрат разозлится, если вы уйдете!

Кадзэ пожал плечами.

— Вы можете встретить разбойников на дороге!

— Тогда такова моя карма. Благодарю.

Кадзэ засунул меч за пояс и вышел из хижины Дзиро. Дзиро бросился к двери, глядя, как самурай уходит по тропе, ведущей через деревню, размеренным шагом человека, привыкшего к долгим переходам. Дзиро страшился ухода самурая, но не был до конца уверен, что ему следует делать.

Оказавшись за деревней, Кадзэ наслаждался сладким горным воздухом, пахнущим соснами и памятью о летних травах. Небо было ясным, и хотя он не узнал никаких новостей о девочке, он не падал духом. Он не отступит. Эта деревня — лишь еще одно место в списке, которое можно вычеркнуть. Если она жива, рано или поздно он ее найдет.

Чтобы показать силу своей сосредоточенности, Дарума, индийский монах, основавший дзен-буддизм, девять лет просидел в пещере, медитируя и глядя в стену. Сэнсэй Кадзэ часто рассказывал эту историю, когда Кадзэ становился слишком нетерпелив во время урока или упражнения, но Кадзэ никогда не чувствовал, что этот пример применим к нему. Он умел быть неподвижным, но не праздным.

Он искал девочку два года. За это время он исходил города и глухие дороги Японии, постоянно находясь в движении. Бездействие, а не недостаток терпения, было причиной того, что урок Дарумы так и не нашел отклика в его сердце. Прошло два года с тех пор, как он видел ее, а в этом возрасте девочки быстро растут. Он гадал, узнает ли он ее. Проступит ли в ее повзрослевшем лице искра ее родителей, или он сможет пройти мимо нее на деревенской улице и не понять, что нашел ту, кого искал?

Как исход поединка решала толщина волоса, так и удача в жизни могла зависеть от кратких мгновений. Человек мог обернуться, и пущенная в него стрела или мушкетная пуля пролетала мимо. Обернись он на долю секунды позже — был бы мертв. Даже если она и была похожа на родителей, возможно, Кадзэ будет сворачивать за угол как раз в тот миг, когда она выйдет за дверь, и они разминутся. Возможно, ее перевезут в другую деревню сразу после того, как Кадзэ покинет ее. Было столько возможностей, но Кадзэ знал, что не может просто сидеть сложа руки и ждать удачи. Он верил в японскую пословицу, гласившую, что ждать удачи — все равно что ждать смерти.

Шагая по тропе, Кадзэ смотрел на лоскуты синего неба, проглядывающие сквозь сплетение ветвей. Это была постоянно меняющаяся мозаика, напоминавшая о затейливых узорах на дорогом сацумском фарфоре, знакомом ему с юности. Его поиски тяжелым грузом лежали на душе, но он размышлял о том, что и в его жизни были свои радости, особенно когда он шел по пустынной дороге, вдыхая запах приближающейся осени и слушая хруст сосновых иголок под сандалиями. Он уже собирался было замурлыкать старую народную песню, как вдруг резко остановился и вгляделся в деревья, окаймлявшие дорогу. Что-то привлекло его взгляд.

Мотылек присел на лист.

Нежданное изящество

На зыбкой грани.

Это была лишь едва уловимая деталь, но он привык жить такими деталями. Деревья вдоль этого участка дороги росли густо, переплетаясь с кустарником, но в глубине леса, сквозь путаницу ветвей, Кадзэ увидел вспышку красного, а затем золотого. Он напряженно вглядывался, пытаясь снова различить эти цвета, но не видел ничего, кроме темных стволов.

Сойдя с дороги, он стал пробираться вглубь леса. Безмолвный, как охотник, он осторожно переступал через заросли и скользил от укрытия к укрытию, углубляясь в чащу с предельной скрытностью и с минимальным шумом.

Недалеко от дороги он остановился. Здесь лес расступался, образуя большую поляну. Трава на ней была примята, образуя пространство размером примерно в восемь циновок татами. На этом пространстве в одиночестве стоял танцор Но.

Танцор был облачен в богатое кимоно красного и золотого цветов. Алый шелк был расшит узором из золотых кленовых листьев, что каскадом ниспадали с одного плеча и трепетали, спускаясь к самому подолу. Сквозь этот сухой осенний ливень с задней части кимоно на бок танцора заглядывала бурая вышитая лань, с опаской озираясь широко раскрытыми глазами. Именно сочность красок этого кимоно Кадзэ и заметил сквозь деревья.

На лице танцора была ко-омотэ, традиционная маска юной девы: овальная, безмятежная, выбеленная, с алыми губами и высокими выразительными бровями. Маску венчал черный парик с длинными, блестящими человеческими волосами, собранными в пучок, что усиливало иллюзию, будто танцор Но, будучи мужчиной, на самом деле был женщиной.

Танцор двигался с медленной грацией, его движения были выверенными и стилизованными. Кадзэ, много лет не видевший представлений Но, был заворожен. Но — это отчасти танец, отчасти драма, отчасти музыка. В безмолвном действе, разыгрываемом перед ним, не было ни музыки, ни стилизованного пения и речитатива ансамбля Но, но грация танцора оставалась.

Он двигался по точному, выверенному треугольнику, и Кадзэ понял, что это «Додзёдзи» — пьеса театра Но о церемонии освящения большого бронзового колокола в храме Додзёдзи. Обольстительная танцовщица сирабёси поднимается на гору к храму, но оказывается мстительным духом, который, пойманный монахами под колокол, превращается в ужасную змею. Это захватывающее представление, в котором главный танцор, скрывшись в колоколе, меняет костюм, преображаясь из девы в сверкающую змею в и грозной маске.

Танцор снова и снова проходил по небольшому треугольнику, лишь слегка меняя шаги. Это была та часть пьесы, где танцовщица совершает долгое восхождение на гору к храму — в настоящем представлении этот эпизод длится много минут. Здесь от точности и мастерства танцора зависело, не заскучает ли зритель, и Кадзэ был восхищен изяществом, с которым танцор вносил небольшие изменения в эти, казалось бы, повторяющиеся движения.

Когда танцор закончил, он выпрямился, и Кадзэ понял, что это была лишь репетиция и что целиком пьесу танцевать не будут. И все же проявленное мастерство было необыкновенным, и Кадзэ вышел на поляну со словами:

— Великолепно! Я никогда не видел, чтобы танец Додзёдзи исполняли лучше.

Танцор застыл и повернулся в сторону Кадзэ.

— Простите, — сказал Кадзэ. — Я не хотел нарушать ваше уединение, но не мог удержаться от похвалы вашему мастерству в искусстве Но.

Кадзэ отвесил танцору глубокий, церемонный поклон.

Не отвечая словами, танцор ответил Кадзэ столь же церемонным поклоном, но с такой грацией, что Кадзэ рядом с ним ощутил себя грубым и неуклюжим.

— Благодарю вас за удовольствие, что доставил ваш танец, — сказал Кадзэ.

Он развернулся и вернулся на тропу. Не оглядываясь, Кадзэ снова зашагал по дороге.

За свою жизнь Кадзэ повидал немало странного, но это безмолвное представление Но на скрытой горной поляне походило на сон. За маской Кадзэ не мог разглядеть лица танцора, но, может, в нынешние времена так и лучше всего — молчать и носить маску.

Мир менялся, и, по мнению Кадзэ, не к лучшему. После трехсот лет непрерывных войн Япония познала краткий миг мира при Хидэёси, Тайко. Но даже Хидэёси не вынес, когда воины стали умирать от старости в своих постелях, и напал на Корею, метя в конечном счете завоевать Китай. После первых успехов вся корейская война обернулась катастрофой, и многие из ближайших союзников Хидэёси сгинули в его заморской авантюре. Сам Хидэёси оставался в Японии и умер от старости в своей постели. Однако его смерть ознаменовала опасные времена для его наследника и союзников, ибо Токугава Иэясу терпеливо сидел в самом богатом регионе Японии, Канто, и ждал.

Иэясу ждал, пока союзники Хидэёси истекали молодой кровью в злополучной корейской авантюре, тогда как сам он ловко избегал глубокого в нее вовлечения. Иэясу ждал, пока здоровье Хидэёси угасало, а наследником оставался лишь совсем юный сын. Иэясу ждал, пока Совет регентов, членом которого он был, погряз в дрязгах и раздорах, вместо того чтобы помочь юному наследнику Хидэёси править Японией. И наконец, после целой жизни ожидания, Иэясу перешел к действиям и рискнул всем в битве, в которой сошлись более двухсот тысяч человек. Он разбил силы, верные наследнику Хидэёси, в битве при Сэкигахаре, став на путь к безраздельной власти над Японией.

Теперь наследник и вдова Хидэёси забились в замок Осака, словно барсуки в нору, а остальная страна погрязла в хаосе, пока дом Токугава неумолимо распространял свою власть, обрекая бесчисленных самураев, сохранивших верность проигравшим при Сэкигахаре, на скитания по стране в качестве ронинов в поисках новой службы. Кадзэ понятия не имел, сколько самураев теперь лишились господина, но их число легко могло превышать пятьдесят тысяч. Эти люди должны были найти службу у какого-нибудь даймё, иначе они рисковали потерять свой наследственный статус самураев — буквально «тех, кто служит».

В каком-то смысле такое множество бродячих ронинов было Кадзэ на руку. Это позволяло ему затеряться в толпе, ведь вид ронина в любой части Японии теперь никого не удивлял. В обычных обстоятельствах инстинкт велел бы Кадзэ отправиться в Осаку, чтобы сражаться за наследника Хидэёси, или совершить сэппуку и последовать за своим господином в смерть. Но он не был волен следовать своим инстинктам. По правде говоря, он не был волен ни в чем.

Когда Кадзэ прошел уже с час, за ним наблюдали двое глаз — так же скрытно, как он сам наблюдал за танцором Но из лесной чащи. Убедившись в том, что видит, наблюдатель отпрянул от своего поста и скатился по склону. Внизу на земле сидели двое мужчин и играли в кости. Они были одеты в пестрое тряпье, а рядом с ними в землю были воткнуты два копья и меч.

Один с грохотом опустил на землю потертый деревянный стаканчик для костей и быстро его поднял.

— Черт! — сказал он, уставившись на кости.

Его товарищ злобно осклабился, показав желтые зубы.

— Не везет тебе сегодня. — Он сгреб несколько медных монет, лежавших на земле между ними.

Первый помрачнел.

— Если узнаю, что мухлюешь, кишки выпущу.

— Кости твои, и бросал их ты. Смотри, — сказал он, указывая вверх по склону, — может, щенок бежит сказать, что твоя удача переменилась. Может, жирный купец или сочная девственница!

— Кто-то идет! — доложил молодой дозорный двум разбойникам, съехав к подножию склона.

— Конечно, бака! Но кто идет?

Юноша, Хатиро, почесал в затылке.

— Думаю, купец. Или, может, самурай. Я не уверен.

— Дурак!

— Если это самурай, давай его пропустим, — сказал желтозубый.

— Нет. Самурай или нет, а я свое отыграю. Идешь?

— Ладно. Но дадим щенку шанс убить своего первого. — Он посмотрел на молодого дозорного, на лице которого теперь читались растерянность и страх. — Бери одно копье. Мы его займем. Тебе нужно всего лишь подкрасться к нему сзади и пырнуть в спину. Толкай сильнее. Иногда попадаешь в кость. Понял?

— Вы уверены?.. — начал юноша.

Разбойник с желтыми зубами ударил юнца по голове, сбив его с ног.

— Ты хочешь быть разбойником или нет?

Глядя на него снизу вверх со слезами на глазах, юноша кивнул.

— Хорошо! Раз уж выбрал такую жизнь, так делай все как надо! Понял?

Юноша снова кивнул.

Мужчина выдернул из земли одно из копий, его товарищ взял меч. Они стали карабкаться по склону к дороге, устраивая засаду. Юноша, потирая ушибленную голову, подобрал второе копье и двинулся в обход, чтобы зайти путнику со спины.

Поднимаясь по длинному прямому участку дороги, Кадзэ понял, что его хорошо видно с гребня впереди. Воздух вокруг был неподвижен и тяжел, певчие птицы умолкли. Само по себе это еще не доказывало, что впереди кто-то есть, но заставило его обострить чувства. Не меняя шага и не замедляя хода, он по привычке напряженно вслушивался и осматривал обочину впереди. Его бдительность была вознаграждена: он услышал, как с откоса у дороги посыпались мелкие камни.

Он прошел мимо того места, откуда донесся звук. Внезапно впереди из леса вышли двое с оружием. У одного было копье, у другого — меч. Значит, его окружили, хотя он пока не должен был этого знать.

— Ой! Эй, ты! — грубо крикнул один из них.

Кадзэ остановился, внимательно наблюдая за ними, но не делая никаких враждебных движений. Когда Кадзэ промолчал, мужчина, казалось, разволновался.

— Ты меня слышишь? — потребовал он.

— Да, слышу, — ответил Кадзэ. — Трудно не услышать такой сладкий голос, как твой. Да еще и такой вежливый.

Мужчина нахмурился. Он вопросительно посмотрел на своего спутника. Тот сказал:

— Ты что, умничаешь? — Говоря, он обнажил большие желтые зубы.

— Я бы не стал умничать с такими, как вы. На самом деле, умничать с вами было бы глупо.

— Это что значит? — спросил желтозубый.

— То, что я сказал, — ответил Кадзэ.

Двое снова растерянно переглянулись. Затем тот, что заговорил первым, спросил:

— Ты знаешь, кто мы?

— А почему бы вам не сказать?

— Мы из шайки босса Куэмона. Мы здесь на дорогах хозяева, и тебе придется заплатить нам пошлину, чтобы пройти.

— Какую пошлину?

— Все твои деньги, конечно!

За спиной Кадзэ послышалось, как посыпались камешки: кто-то вскарабкался по склону на дорогу.

— И это все?

— А что у тебя еще есть?

— Разве вы не попытаетесь забрать и мою жизнь? Тот, что стоит у меня за спиной, дрожит так, что кости стучат. Верно, он задумал меня убить, вот его и трясет.

Кадзэ услышал за спиной сдавленный вздох. А затем — как человек за ним отступил на шаг. Хорошо.

— Если придется, мы и убить не побоимся! — сказал Желтозубый.

— Верно, мы и раньше убивали.

— О? И сколько раз?

Желтозубый выпятил грудь.

— Я убил троих! Все были такие же остряки, как ты, не хотели отдавать деньги!

— А я — четверых! — добавил его спутник.

— Семь человек. Поистине, дело всей жизни, которым можно гордиться. Ваши матери оказали миру услугу, произведя вас на свет. А сколько на счету у того, что за моей спиной?

— Я многих убил, — донесся из-за спины Кадзэ дрожащий юный голос.

— По голосу ты слишком юн, чтобы убить многих, — не оборачиваясь, произнес Кадзэ.

Двое разбойников перед ним рассмеялись.

— Недурно, самурай, — сказал Желтозубый. — Даже этот чужак смекнул, что ты еще никого не убивал, мальчишка. Опытный убийца давно бы проткнул этого остряка. Вот так!

Желтозубый сделал выпад копьем. Кадзэ шагнул влево и, когда копье пронеслось мимо, левой рукой перехватил древко. Разворачиваясь на месте, он правой рукой выхватил меч, и к концу полного оборота клинок уже описывал смертоносную дугу. Лезвие настигло разбойника с мечом, бросившегося на помощь товарищу. Меч глубоко вонзился ему в шею и грудь и выскользнул, когда тот по инерции шагнул вперед.

Кадзэ отпустил копье и тут же взметнул меч, нанося удар копейщику в бок. Острый как бритва клинок вошел под самые ребра, глубоко рассекая плоть. Разбойник отшатнулся, с удивленным видом хватаясь за бок. Он потерял равновесие и упал на дорогу.

Кадзэ быстро обернулся. Перед ним стоял юноша, в дрожащих руках сжимавший копье. За его спиной слышалось булькающее шипение воздуха из пробитой шеи одного разбойника и стоны боли другого. Оба были мертвы или вот-вот умрут, и Кадзэ нужно было лишь остерегаться, как бы раненый в бок не нашел в себе сил на последний смертельный удар.

Взгляды Кадзэ и юноши встретились.

— Ну?

Юнец выронил копье и бросился бежать по дороге, подгоняемый и спуском, и волной ужаса. Кадзэ покачал головой и повернулся к двум телам. Все произошло за считаные секунды.

Кадзэ подошел к человеку, раненному в бок. Тот отчаянно пытался удержать распоротый живот, из которого хлестала кровь. Кадзэ поднял меч, готовый нанести удар милосердия.

— Мне сделать это? — спросил он.

На лице мужчины отразился ужас, и он яростно замотал головой. Кадзэ опустил меч, вытер его об одежду разбойника и вложил в ножны. Затем оттащил раненого к обочине и прислонил к дереву, укрыв от солнца.

Он подошел к человеку с пробитой шеей, но тот был уже мертв. Когда Кадзэ вернулся к раненому в бок, тот тоже испустил дух. Кадзэ посмотрел на мертвого разбойника и задумался о человеческом стремлении продлить еще на несколько жалких секунд свое существование в этом полном скорби мире. Иногда он не видел в этом смысла, особенно потому, что люди перерождаются и живут снова. Он вздохнул. Как же ему хотелось быть свободным — жить или умереть по своему желанию, а не быть связанным долгами чести и обязательствами.

Перед смертью Госпожа сказала: «Найди мою дочь». Кадзэ было больно думать о той ночи и обо всем, что к ней привело. Вместо той безмятежной красоты, что жила в его памяти, он видел истерзанное, изувеченное пытками тело Госпожи. Ее лицо осунулось и было изрезано морщинами боли, и Кадзэ отчаянно искал для нее теплое, сухое убежище. Но она лежала под дождем, под грубым навесом, что он соорудил из ветвей. Спасая ее от людей Токугавы, он ушел от погони со знаменами, на которых был герб, похожий на паука: восемь изогнутых белых листьев бамбука вокруг белого ромба на черном фоне.

В ночную бурю он унес ее глубоко в горы и, хоть и устал, хотел бежать дальше от преследователей. Но он понимал, что ей нужен отдых, и рискнул остановиться, чтобы построить укрытие от проливного дождя. Кадзэ не смел разводить огонь и уже подумывал попросить разрешения лечь рядом с Госпожой, чтобы согреть ее своим телом, когда она заговорила.

— Не знаю как, но если она еще жива, я хочу, чтобы ты нашел ее. Это моя последняя воля и мой последний приказ тебе, — сказала она. Она смотрела на него лихорадочными, почерневшими от напряжения и боли глазами. Прозрачная белизна ее кожи была вызвана холодом и слабостью, а не тщательно нанесенной рисовой пудрой, как в былые счастливые дни. Это придавало ей призрачный вид.

Кадзэ не мог говорить. Он лишь отвесил церемонный поклон в ответ на приказ Госпожи. Горячие, мокрые слезы текли по его щекам, смешиваясь с ледяными каплями дождя. Госпожа протянула слабую руку. Она дрожала от усилия удержать ее на весу.

— Дай мне свой вакидзаси.

Удивленный, Кадзэ вынул короткий меч из-за пояса и вложил ей в руку. От тяжести меча ее рука упала, но она яростно вцепилась в ножны. Сначала Кадзэ подумал, что Госпожа пала духом и собирается покончить с собой, но тут она сказала:

— В нем — твоя честь и право распорядиться своей жизнью. Отныне он мой, пока девочка не будет найдена.

Теперь этот меч покоился в погребальном храме Госпожи, ожидая, когда он вернет его. Сколько деревень и городов осталось позади с тех пор? И в скольких лицах маленьких девочек он пытался разглядеть проблеск черт Господина или Госпожи? Ей было семь, когда он начал, а теперь он спрашивал о девятилетних. Неужели ему придется спрашивать о десяти-, одиннадцати- и двенадцатилетних, прежде чем он найдет ее? Но впереди была еще одна деревня, и, может, в этой деревне он найдет то, что ищет. И тогда его жизнь снова станет его собственной, вместе с его честью.

Он отыскал меч разбойника и подобрал его. Этим оружием, а не собственным мечом, он принялся выскребать две неглубокие могилы. Похоронив мужчин, он оглядел деревья у дороги, пока не нашел то, что ему подходило. Мечом разбойника он чисто срубил ветку, а затем вторым ударом отсек от нее прямой кусок длиной в ладонь. Он достал из ножен маленький нож и принялся за работу; его руки двигались с отточенной скупостью движений, вырезая по дереву. Из грубого полена явилась Каннон, Богиня Милосердия. Несколькими последними движениями ножа он завершил складки ее одеяния и вгляделся в ее безмятежное лицо. Это было лицо Госпожи — не то, каким он видел его в последний раз, а то, каким хотел запомнить.

Оставив статуэтку у обочины, чтобы она могла взирать на могилы двух разбойников, Кадзэ продолжил свой путь.

Темная ночь, призрачная луна.

Лист слетает на землю.

Демоны на дороге.

Был уже ранний полдень, когда Кадзэ вошел в следующую деревню. Соломенные крыши, пыльные улицы, превращавшиеся в грязь после дождя, и выветренные деревянные стены — все казалось знакомым. Все деревни в Японии стали казаться ему на одно лицо. Но, как и Судзака, деревня Дзиро, эта, Хигаси, показалась Кадзэ еще более захудалой и обветшалой, чем те, что он видел прежде.

В отличие от деревни Дзиро, Хигаси могла похвастаться чайным домиком, где путники могли поесть и переночевать. Он стоял на пересечении трех дорог, и на синей половинчатой занавеси, свисавшей с дверного проема, было написано «ЧАЙНЫЙ ДОМИК ХИГАСИ». Название не отличалось ни поэтичностью, ни воображением, но Кадзэ решил, что оно обладает достоинствами простоты и ясности. Он шагнул внутрь.

У входа было квадратное пространство с земляным полом, окруженное поднятым деревянным помостом чайного домика. Кадзэ сел на край помоста и развязал свои дорожные сандалии. Служанка, заметив его, подошла ко входу. С глубоким поклоном она прокричала:

— Ирассяй! Приветствую!

Кадзэ кивнул в ответ и наклонился, чтобы снять обувь. Выпрямившись, он увидел, что девушка протягивает ему пару чистых хлопковых таби — неожиданный знак внимания. Он снял свои грязные таби и надел чистые носки.

Он последовал за девушкой вглубь чайного домика.

— Вам отдельную комнату или общую, самурай-сама? — спросила девушка.

Кадзэ прикинул, сколько у него денег, и сопоставил это со своим желанием побыть одному. Жажда уединения победила.

— Отдельную комнату.

Она проводила его в небольшую комнату в четыре татами. Кадзэ опустился на пол, устраивая меч поудобнее.

— Сакэ? — спросила девушка.

Кадзэ заметил, что она схватила свободный рукав своего кимоно и принялась теребить его в пальцах. Он подумал, привычка ли это, или она чем-то встревожена.

— Нет. Чай. И прежде чем уйдешь, скажи, не появлялся ли в деревне кто-нибудь новый за последние годы? Я ищу девочку лет девяти. Ее могли продать в услужение.

Девушка озадаченно посмотрела на него и ответила:

— Нет, самурай-сама.

— Хорошо. Просто принеси чай.

Девушка поспешила прочь, а Кадзэ тем временем устроился поудобнее. Тонкие бумажные стены совсем не глушили звуков, но в чайном домике было очень тихо. Кадзэ подумал, что мог бы и сэкономить: судя по всему, общая комната была так же пуста, как и его маленькая келья. Он вздохнул. Думы о деньгах — недостойное занятие для самурая. Обычно о таком беспокоилась жена самурая. От одной лишь мысли о жене сердце Кадзэ сжала мучительная тоска. О его жене. О его мертвой жене. Как и Госпожа, она тоже ушла. Он глубоко вздохнул и постарался отогнать эти мысли.

Девушка вернулась с чайником и чашкой. Она поставила их перед Кадзэ и налила чаю. Едва опустив чайник, она принялась снова теребить рукав своего кимоно.

— Хотите чего-нибудь поесть? — сказала она. — Рис еще не готов, но у нас есть восхитительный одэн.

— Одэн подойдет. Неси скорее. Я голоден.

Девушка бросилась выполнять его заказ. Он взял чашку и отпил горячего, горького чая. В его нынешней жизни было одно благо: она научила его ценить простые вещи — радость от чашки горячего чая, поданного без ритуала чайной церемонии, или вкус простого рагу вроде одэна.

Он слышал торопливый шорох ее шагов, когда она возвращалась с его заказом. Как вдруг сквозь тонкие бумажные стены до него донесся звук споткнувшейся девушки и грохот упавшей на пол чашки.

— Ох, — только и выдохнула она.

Вскоре послышались другие, более тяжелые шаги. Они замерли, и раздался высокий мужской голос:

— Дура! Что с тобой такое?

— Я просто торопилась, потому что самурай сказал, что голоден, и…

— Смотри, ты разбила чашку!

— Но я…

— Черт побери! Мне надоела твоя неуклюжесть! Не знаю, зачем мы тебя вообще купили.

— Простите, я просто…

— Не смей мне перечить!

Кадзэ услышал звук пощечины и резкий, удивленный вскрик девушки. Он попытался отгородиться от этой неприятной сцены и сделал еще глоток чая. Как и подобает всякому японцу, он усилием воли заставил себя не слышать того, что так легко было расслышать сквозь тонкие стены.

Раздалась вторая, более громкая пощечина. На этот раз девушка вскрикнула от боли. Третий удар — и теперь в голосе девушки звучали не только боль, но и страх. Кадзэ вздохнул. Одним плавным движением он поднялся на ноги и отодвинул дверь-сёдзи своей комнаты. В нескольких шагах от него на полу, пятясь, съежилась служанка, а над ней стоял кривоногий мужчина в синем кимоно. Мужчина занес руку для нового удара, но Кадзэ успел подскочить к нему и схватил за запястье.

Мужчина почти машинально попытался вырвать руку. Кадзэ крепче стиснул пальцы, обездвижив его. Удивленный, тот обернулся и встретился с тяжелым взглядом Кадзэ.

— Я очень голоден, — ровным голосом произнес Кадзэ, обращаясь к хозяину. — Пожалуйста, принесите мне другую чашку одэна. Можете добавить цену разбитой чашки к моему счету.

Хозяин открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл. Гнев покинул его под пристальным взглядом Кадзэ. Он перестал вырываться и проговорил:

— Конечно, самурай-сама. Я просто расстроился из-за неуклюжести девчонки. Она и вчера разбила посуду, а дела сейчас таковы, что я не могу себе позволить платить за такую нерасторопность.

Кадзэ отпустил запястье хозяина и вернулся в свою комнату, задвинув за собой сёдзи. После паузы он услышал голос хозяина:

— Ну, чего сидишь и ревешь? Убери все, а потом принеси другую чашку одэна.

Кадзэ взял свою чашку и сделал еще глоток. Он не допил ее и до половины, когда сёдзи отодвинулись, и вошла служанка с подносом, на котором стояла новая чашка одэна. Щека ее все еще алела от пощечин, но слезы были вытерты. Кадзэ взял с подноса палочки и поднял чашку. Поднеся ее ко рту, он подцепил дымящийся кусок дайкона и втянул его в себя.

Девушка сидела и смотрела, как ест Кадзэ. Прожевав второй кусок, Кадзэ спросил:

— Ну?

Девушка неуклюже поклонилась.

— Благодарю вас, самурай-сама.

Кадзэ отмахнулся от благодарности.

— Наказание было несоразмерно проступку, но ты и впрямь была неуклюжа.

— Я знаю, самурай-сама. Просто мы все здесь как на иголках. Даже хозяин напуган. Потому он меня и ударил. Он обычно не злой. Он просто расстроен, как и все мы.

— Почему все расстроены?

Девушка оглянулась через плечо и почти прошептала:

— Хозяин не велит нам об этом говорить. Говорит, это повредит делу.

— Дела и так нет, кроме меня, так что почему бы тебе не рассказать?

Девушка снова оглянулась. Потом сказала:

— Две ночи назад мы видели ужасное зрелище. Через деревню промчался демон.

Кадзэ верил в демонов, как и в других духов и призраков. Все верили. Но сам он никогда не видел демона, и ему показалось странным, что эта девушка утверждает обратное.

— Что за демон?

— Он был ужасен. У него было красное лицо и два рога, вот так. — Она поднесла руки ко лбу и изобразила пальцами рожки. — У него были длинные белые волосы и широкие плечи. Он скакал на черном коне и уносил в преисподнюю несчастную душу.

— Что ты имеешь в виду?

— Через спину коня был перекинут человек!

— Этот демон скакал на коне?

— Да, это было ужасно! Он с грохотом пронесся через деревню и умчался по дороге. Мы все это видели и с тех пор боимся. Никто не знает, когда он вернется — может, на этот раз за кем-то из нас!

Кадзэ поставил чашку и вгляделся в лицо девушки. Ей было лет восемнадцать или девятнадцать, с простым крестьянским лицом. Лоб перехватывала полоска ткани от пота, кимоно было старым, но чистым. Страх в ее глазах был почти осязаем, и было ясно, что она верит в то, что говорит.

— Вот как… — протянул Кадзэ, давая понять, что настроен скептически.

— Хонто! Правда!

— И демон проскакал через вашу деревню?

— Да.

— И несколько человек видели его?

— Верно, самурай-сама. Я не выдумываю. Его видела почти вся деревня. Мы услышали ночью стук копыт и выглянули посмотреть. С тех пор хозяин каждую свободную минуту читает сутры, чтобы отогнать от дома злых духов. И почти вся деревня делает то же самое.

— Куда направился демон?

— Никто точно не знает. Вы случайно не видели его на дороге?

— Нет. Я только что пришел из провинции Удзэн. Я направляюсь в провинцию Рикудзэн, но прошлую ночь провел в деревне Судзака.

— О, тогда вы свернули не на ту дорогу на перекрестке.

— Что ты имеешь в виду?

— Помните перекресток, где сходятся четыре дороги?

— Да, помню его очень хорошо.

— Одна из дорог — из Удзэна.

— По ней я и пришел.

— Да. Другая уходит глубже в горы, к горе Фукуто. Еще одна — в деревню Судзака, а четвертая — сюда, в деревню Хигаси.

— Значит, чтобы попасть сюда, не обязательно идти через Судзаку?

— Нет. Там находится поместье правителя уезда, но большинство людей не ходят через Судзаку. Поэтому там даже чайного домика нет. Большинство идут прямо с перекрестка сюда.

— Выходит, дороги образуют своего рода треугольник, соединяя перекресток, деревню Судзака и деревню Хигаси?

— Да.

— И впереди будет развилка, где я смогу продолжить путь в Рикудзэн или вернуться к перекрестку?

— Верно.

— Вот как… — На этот раз в голосе Кадзэ прозвучал неподдельный интерес. — Я слышал, господин этого уезда правит здесь всего два года, — продолжил он.

— Да. Это господин Манасэ. Он получил уезд в награду за то, что убил знаменитого полководца Иваки Садатаку в битве при Сэкигахаре. Он сам доставил голову полководца Токугаве Иэясу, и за это ему пожаловали этот уезд.

— Мира в этом уезде, похоже, нет.

— Здесь ужасно! С тех пор как к власти пришел господин Манасэ, все становится только хуже. В чайном домике с каждым годом все меньше дел, потому что люди боятся здесь путешествовать. Никто не чувствует себя в безопасности. Все страдают!

— Вот как? — произнес Кадзэ. Слова были те же, но на этот раз в его голосе звучало сочувствие.

Девушка наклонилась вперед и почти прошептала:

— Сегодня ночью я приду к вам на ложе. Нам придется молчать, чтобы хозяин не узнал, потому что я сделаю это даром. Я не возьму с вас денег, самурай-сама.

Кадзэ окинул взглядом коренастое тело и грубое, красное лицо служанки и проглотил слова, что готовы были сорваться с языка. Вместо этого он мягко произнес:

— Я не останусь на ночь. Я хочу вернуться в деревню Судзака.

— Но уже поздно, — возразила служанка. — Вам придется идти в темноте! Дороги кишат разбойниками, да и демон может быть где-то поблизости.

— Да, я знаю.

***

Когда Кадзэ наконец вернулся в Судзаку, уже несколько часов как стемнело. Приближаясь к хижине Дзиро, он увидел отсветы огня, пробивавшиеся сквозь щели в двери. Кадзэ постучал в раздвижную деревянную дверь хижины и крикнул:

— Ой! Дзиро! Проснись! Это самурай. Я вернулся и хочу переночевать.

Кадзэ услышал движение в хижине. Затем донесся звук отодвигаемого засова, что не давал двери открыться. Дверь слегка приоткрылась.

— Дзиро? — позвал Кадзэ.

Ответа не было. Он подождал несколько минут, но из хижины больше не доносилось ни звука. Безмолвно Кадзэ высвободил меч из ножен. Свободной рукой он до конца распахнул дверь.

Внутри виднелись тлеющие угли в очаге и чувствовался запах пузырящейся в котелке каши. Больше в темной хижине он ничего не различил.

Осторожно Кадзэ шагнул внутрь.

— Дзиро?

Сверху на него рухнула сеть, прижав руку с мечом своими тяжелыми путами. Кадзэ взмахнул мечом и успел перерубить две веревки, как тут же обрушился первый удар. Тяжелый, как дубиной. Удар пошатнул Кадзэ, заставив его опуститься на одно колено. Он попытался встать, когда пришелся второй удар. Кадзэ рванулся в сторону, но пелена окутавшей его сети не дала увернуться от тяжелых ударов дубинок. Один пришелся ему по голове, и перед глазами полыхнуло красным. Прежде чем он успел прийти в себя, новые удары обрушились на его голову, ввергая в черную бездну беспамятства.

Мои следы на черном песке.

Приливная волна

Смывает прошлое.

Кадзэ очнулся от стонов боли. Лишь через несколько мутных мгновений он понял, что стонет он сам. Он заставил себя умолкнуть и глубоко вдохнул, пытаясь прояснить голову.

Он сидел, скорчившись в деревянной клетке, едва вмещавшей его. Он ощупал лицо, морщась от боли в особо чувствительных местах. Хорошо. Шея, щека, плечи и лицо были в синяках, но, похоже, ничего не сломано.

Он огляделся и увидел, что клетка стоит в каком-то маленьком внутреннем дворе. Рядом с ним была еще одна, такая же. В ней сидел Дзиро, подтянув колени к груди и уронив голову.

— Ой! Ты! — окликнул его Кадзэ.

Дзиро поднял голову. Лицо его выражало отчаяние и безмерную скорбь. Но вместо сострадания Кадзэ ощутил гнев. Дзиро уже сдался.

— Почему мы здесь? — потребовал ответа Кадзэ.

Дзиро не ответил. Он снова опустил голову.

Кадзэ с отвращением фыркнул и внимательно осмотрел свою клетку. Она была старой, но на удивление крепкой. Он уперся ногами в дверь и толкнул изо всех сил. Ничего. Он еще раз осмотрел клетку в поисках слабого места, но убедился, что попытки выбраться тщетны. Придется ждать, пока его по какой-то причине не вытащат. Это могло случиться и через несколько дней, так что он устроился как можно удобнее и постарался расслабиться, берег силы.

Он закрыл глаза. Ему на ум невольно пришло, что сказал бы его сэнсэй, его учитель, о его нынешнем положении.

— Бака! Дурак! Ты знал, что дело нечисто, и все равно полез туда, как зеленый новичок! Отвратительно.

— Да, сэнсэй. Но сеть была неожиданной. Она…

Конечно, сэнсэй тут же пронзил бы его презрительным взглядом. В былые времена Кадзэ упал бы на колени и склонился, коснувшись лбом земли.

— Ты знаешь уроки, — сказал бы сэнсэй. — Какой урок здесь уместен?

— Ожидай неожиданного.

— Конечно. Беспечность!

Сэнсэй умел произносить слово «беспечность» так, что оно звучало хуже самой грязной брани, какую Кадзэ когда-либо слышал из уст пьяного стражника замка. После этого слова Кадзэ никогда не находил ответа. Он мог лишь молча ждать, будет ли прощен. И почему-то его всегда прощали.

— Не знаю, зачем я продолжаю тратить время на такого глупца, — в конце концов сказал бы сэнсэй.

Затем он усадил бы Кадзэ и подробно объяснил, как избежать подобной ситуации в будущем. Помимо тактического совета о том, как действовать в хижине, сэнсэй, несомненно, сказал бы ему, что можно избежать подобных неприятностей, просто занимаясь своим делом и не отвлекаясь от главной цели. Никому еще не шло на пользу решать чужие проблемы.

Кадзэ пожалел, что его сэнсэя больше нет в живых, ведь ему часто был нужен совет, а теперь спросить было не у кого. Было бы стыдно признаться ему в своем нынешнем положении, но он с радостью променял бы этот стыд на возможность еще раз услышать упреки своего сэнсэя.

Держа глаза закрытыми, Кадзэ напряженно вслушивался, не приближается ли кто, но позволил своим мыслям унестись в прошлое, ко дню, когда он впервые встретил своего сэнсэя.

Ему было восемь. Группа мальчишек его возраста брела вверх по узкой горной тропе. Они пьянели от разреженного горного воздуха, в котором витал запах приключений и свободы. Была ранняя зима, и землю покрывал легкий снежок, хотя было не особенно холодно. Над извилистой тропой нависали тощие черные ветви, а мальчишки без умолку болтали, полные юношеского задора и больших надежд.

— Я слышал, он мастер фехтования в стилях куми-ути и тати-ути, — возбужденно сказал один мальчик.

— Конечно, он мастер. Он убил четырнадцать человек в поединках, прежде чем удалиться в эти горы.

— А я убью сто человек! Ученик превзойдет учителя! — похвастался другой.

— Он давно не брал учеников, — предостерег Кадзэ.

Сын господина Окубо, который был выше Кадзэ по положению, посмотрел на него и сказал:

— Тебя он, может, и не примет, а меня — непременно. Для него будет честью иметь в учениках человека из рода Окубо.

Кадзэ, уже проходивший военную подготовку вместе с Окубо, знал, что лучше промолчать. Окубо был на год старше, но Кадзэ все равно превосходил его во всем, включая мальчишескую драку перед храмом, где их учили письму. Более крупный Окубо все еще злился из-за этого и мог использовать как оружие лишь свое высокое положение.

— Далеко еще до его хижины? — пыхтел толстый Ёсии. Хотя он был сыном самурая, родители баловали его, и из-за лишнего веса и отсутствия физической подготовки путь давался ему тяжело.

— Не знаю, — признался Кадзэ. — Она должна быть в конце этой тропы.

— Рад буду добраться, — сказал Ёсии. — Не мешало бы съесть чего-нибудь горячего и погреться у огня.

— Ты что, ничего не знаешь? — презрительно скривился Окубо. — Когда мы доберемся, мы должны пасть на колени и поклониться двери хижины Сэнсэя. Так мы покажем, что всерьез хотим стать его учениками. Если понадобится, мы должны простоять так всю ночь, чтобы доказать серьезность наших намерений.

— Всю ночь? — переспросил Ёсии.

Окубо с отвращением сморщил нос и ускорил шаг. Остальные мальчики, включая пыхтящего Ёсии, поспешили за ним. Кадзэ был не против идти быстрее, но он был уверен, что Окубо делает это лишь из жестокости к Ёсии.

Вскоре мальчики вышли на более широкий участок тропы, где снег лежал, словно нетронутый белый футон. Они проделали несколько шагов по снегу глубиной по щиколотку, прежде чем Кадзэ остановился и сказал:

— Тётто маттэ. Постойте-ка.

— Что еще? — остановился Окубо. — Сначала этот боров Ёсии, теперь ты. Если мы будем все время останавливаться, то никогда не доберемся. Что такое?

— Смотрите. — Кадзэ указал вперед.

Дальше по тропе снег уже не был гладкой белой поверхностью. Его испещряли странные отметины.

— Ничего не вижу, — сказал Ёсии.

— Смотри на тропу, — велел Кадзэ.

Ёсии напряженно вгляделся, а потом признался:

— Не понимаю, на что я должен смотреть.

— Снег потревожен.

— Это я вижу.

— Но чем он потревожен?

Мальчики столпились вокруг одной из отметин. След был длинный и узкий, с тремя когтями спереди и четвертым, похожим на петушиную шпору, сзади. Проведя всю жизнь на природе, они были чувствительны к переменам погоды и следам животных. Они охотились со своими отцами и другими мужчинами клана. Но эти огромные следы не походили ни на что виденное ими прежде.

— Это птица?

— Ты когда-нибудь видел такую большую птицу? — Следы были длиннее катаны.

— Это ящерица?

— Еще глупее, чем птица. Чтобы оставить такой след, ящерица должна быть размером с дракона.

Едва прозвучало слово «дракон», как воцарилась гнетущая тишина.

Кадзэ огляделся.

— Следы идут сбоку, потом тянутся по дороге, а впереди уходят в деревья. Пойдемте за ними.

— Ты с ума сошел? — выпалил Ёсии.

— Я никогда не видел ничего подобного и хочу посмотреть, что это.

— Я за этой тварью не пойду!

— И я!

— Мы должны добраться до хижины Сэнсэя, — сказал Окубо. — Мы не знаем, как далеко она, и можем не успеть до темноты.

— До темноты? — выдохнул Ёсии.

— Возможно. Мы же не знаем, как далеко идти.

— Я возвращаюсь в город, — сказал Ёсии. — Родители могут отправить меня в одну из тамошних школ. Мне не обязательно торчать в этих горах с сумасшедшим отшельником, чтобы научиться кэндо.

Заявление Ёсии было встречено молчанием. Даже Окубо не воспользовался случаем, чтобы съязвить по поводу желания пухлого юнца вернуться в город. Ободренный отсутствием критики, Ёсии пошел дальше.

— Кто-нибудь идет со мной? — спросил он.

Несколько мальчиков переглянулись, и, наконец, один сказал:

— По-моему, это более разумная мысль.

— Да.

— И я так думаю.

— Отлично, — сказал Ёсии, удивленный своим новым положением вожака. — Пошли назад. Нечего нам делать здесь в темноте. Одним богам известно, что водится в этих горах.

И, не попрощавшись, он развернулся и зашагал обратно по горной тропе куда быстрее, чем поднимался по ней.

Мальчики, согласившиеся вернуться с ним, удивленно переглянулись и поспешили догонять.

— Трусы! — крикнул Окубо. — Испугались следов на снегу! Отвратительно! — Он посмотрел на Кадзэ и сказал: — Почему бы и тебе не поспешить за ними?

— Я лишь указал на следы, — спокойно заметил Кадзэ. — Я не говорил, что хочу вернуться.

— Что ж, тебе следовало бы вернуться вместе с остальными трусами!

Кадзэ ничего не ответил, наблюдая за Окубо.

— Почему ты молчишь?

— Мне нечего сказать. Я просто жду, когда мы двинемся дальше.

— Думаешь, я боюсь идти вперед? — спросил Окубо.

Кадзэ склонил голову набок, пожал плечами и без лишних слов продолжил путь. Окубо посмотрел на трех оставшихся мальчиков, а затем пошел за Кадзэ. Все шли в гнетущей тишине, лишенной мальчишеского смеха и насмешек. Костлявые зимние деревья теперь приобрели зловещий вид, и мальчики, сбившись в плотную кучку, нервно оглядывали темные тени в лесу. Карканье ворона заставило их подпрыгнуть, а затем хихикнуть с нервным облегчением, разглядев птицу.

Примерно за полчаса до темноты они дошли до конца тропы и увидели грубую хижину. У нее была толстая соломенная крыша и стены из сложенных бревен. На фасаде выделялась дверь из неровных досок, а окон, казалось, не было вовсе. Это было грубое убежище, какое мог бы построить дровосек или угольщик, а не величественное жилище мастера-фехтовальщика.

— Это она? — спросил Окубо.

— Должно быть. Мы в конце тропы.

— Нам теперь кланяться? — спросил один из мальчиков.

Окубо не ответил, но опустился на колени и поклонился в сторону двери. Кадзэ смотрел в спину Окубо, на белый родовой мон у ворота его черного кимоно. Герб походил на белого паука: белый ромб в окружении изогнутых бамбуковых листьев. Остальные мальчики, включая Кадзэ, сделали то же самое, и Кадзэ попытался очистить свой разум и медитировать. Медитация не избавит от холода, но с ее помощью можно научиться его не замечать.

Наступила ночь, и горный холод начал пробираться сквозь колени и ступни, пронизывая каждого мальчика до костей. Их уже водили на учебные военные маневры в поле. Они привыкли быть на открытом воздухе, даже зимой, и их закалила жизнь на природе. И все же они не привыкли подолгу стоять на коленях в снегу. Это был неуютный и напряженный конец тревожного путешествия.

Из хижины доносился стук горшков, так что они знали: кто-то дома. Когда стемнело, из-под двери пробилась полоска света. Запах дыма смешался со свежим сосновым воздухом гор, создавая дразнящий аромат, пьянящий сильнее любых благовоний. Кадзэ представил, каково это — быть в той хижине, свернувшись у огня под теплым одеялом. Он тут же мысленно выругал себя, используя мальчишеские ругательства, подхваченные у старших. Бесполезно было представлять тепло. Это лишь усиливало муку от пребывания в снегу. Вместо этого, следуя урокам, полученным в духе дзен, он очистил свой разум и попытался ни о чем не думать, просто существуя во вселенной и не замечая холода, который неуклонно овладевал его телом.

Движение в хижине прекратилось, но дверь оставалась закрытой. Через несколько минут свет из-под двери погас.

— Как думаешь, он знает, что мы здесь? — спросил один мальчик.

— Грош цена ему как Сэнсэю, если не знает.

— Думаешь, он нас впустит?

— Похоже, нет. Может, он хочет, чтобы мы простояли всю ночь и доказали, насколько мы решительны.

— Оставлять Окубо здесь так надолго — это оскорбление!

— Ты собираешься постучать в его дверь?

— Конечно, нет. У меня есть гордость. Я потеряю лицо, если сделаю такое. Почему бы тебе не постучать?

— У меня тоже есть гордость.

— Но ты должен…

Слова Окубо прервал странный звук. Свистящий звук, который в безмолвной горной ночи отдавался очень громко.

— Что за…

— Якамасий! Заткнитесь! Слушайте.

Свист, свист… звук не прекращался.

— Что это?

— Не знаю. Немного похоже на то, как хлыст для верховой езды рассекает воздух перед ударом.

— Откуда он доносится?

Двое мальчиков встали с колен и огляделись. Внезапно один из них, указывая дрожащим пальцем, таким же дрожащим голосом произнес:

— С-с-смотрите!

Все мальчики, включая Кадзэ, посмотрели в ту сторону, куда он указывал. Там, во тьме леса, в слабом свете звезд они едва различили белый силуэт. Он находился на высоте, вдвое превышающей человеческий рост, был размером с крупную птицу и с пугающей скоростью метался между двумя деревьями. Его движение сопровождалось свистящим звуком.

— Что это?

— Не знаю. Я никогда не видел…

— Это призрак! Я знаю, это призрак! Будда, защити меня! Это какой-то горный дух, он убьет нас всех! Это были не следы дракона, это были следы демона!

Мальчик, выкрикнувший это, вскочил на ноги и бросился к двери хижины. Двое других тут же ринулись за ним; паника придавала и скорость, и силу их онемевшим от холода ногам. Они заколотили в дверь.

— Впустите нас!

— Откройте проклятую дверь!

— Будда, защити меня! Прошу вас, Сэнсэй, впустите нас!

Но стук был безрезультатен, и дверь оставалась наглухо закрытой.

— Смотрите, тропа свободна! Бежим!

Трое мальчиков сломя голову бросились к тропе, что привела их к хижине, — в противоположную от видения сторону.

Кадзэ, все еще стоя на коленях, взглянул на Окубо. Лицо старшего мальчика было таким бледным, что он и сам походил на призрака. Но он не двинулся с места. Было ли это от храбрости, страха или гордости, Кадзэ не мог сказать. Для самого Кадзэ это была простая осторожность. Он хотел увидеть больше, прежде чем в ужасе броситься бежать в ночь.

Но вместо того чтобы увидеть, он услышал.

— КРОВИ! — Глубокий, гулкий голос донесся из леса, где мальчики видели духа. Он неестественным эхом раскатился в горном воздухе. — Я хочу крови! Дайте мне крови!

Кадзэ встал. Он еще не был готов бежать, но хотел приготовиться к бегству, если придется. Окубо неверно истолковал его движение. Едва увидев, что Кадзэ шевельнулся, Окубо вскочил на ноги и бросился наутек вслед за остальными. Кадзэ рискнул бросить быстрый взгляд через плечо и увидел, как Окубо летит вниз по тропе, после чего снова обратил все свое внимание на лес.

— Я хочу вашей крови! Дайте мне вашей крови! — громыхал голос, но Кадзэ не видел никаких признаков того, что обладатель этого странного голоса собирается свое требование исполнить. Он стоял, напрягая все свои чувства, чтобы увидеть, услышать или унюхать что-нибудь из леса, но теперь во тьме царила тишина. Кадзэ не вернулся в коленопреклоненную позу, но и не побежал.

Остаток ночи прошел в тишине, которую нарушал лишь шелест крыльев совы, пролетавшей над хижиной с ночной добычей в когтях. Кадзэ никогда еще не проводил ночи, в которой тишина могла бы сгущаться в такое напряжение. Ему случалось нести учебную караульную службу на маневрах, и однажды его поймали спящим на посту. Он до сих пор помнил трепку, которую получил за этот проступок от рук собственного отца. Больше он никогда не засыпал в карауле, но ему всегда приходилось бороться с тягой к темному сну, пока он бодрствовал. В ту ночь холод, ужас и ожидание новых ужасов изгнали из его тела всякую мысль о сне, и когда на следующее утро забрезжил рассвет, Кадзэ с облегчением увидел, как окружающий лес из черного становится серым, а потом, в нарастающем свете, обретает краски.

Через несколько минут после того, как солнце наконец взошло, дверь хижины отворилась, и из нее вышел проворный старик. Его длинные волосы были белыми и космами спадали на плечи, а одежда походила на простую крестьянскую, если не считать двух мечей, заткнутых за пояс. Глаза его были острыми и пронзительными, как у охотничьего ястреба. Руки — большие и сильные, и, несмотря на возраст старика, Кадзэ видел, что в его руках и плечах все еще таится огромная сила. Кадзэ опустился на колени и поклонился.

Старик подошел к Кадзэ и посмотрел на него сверху вниз.

— Полагаю, хочешь стать учеником?

Кадзэ хотел спросить, слышал ли или видел ли старик ночные призрачные события, но решил пока придержать вопросы.

— Хай! Да, Сэнсэй!

— Умеешь рубить дрова топором?

— Да, Сэнсэй!

— Тогда идем. Принесешь пользу, пока я решу, нужен ли мне ученик.

Прошлое взывает к настоящему.

Память

О первой песне птенца.

Кадзэ час рубил дрова. Полноразмерный топор был тяжелым и неуклюжим, но, несмотря на усталость и трудности, он упорно продолжал работу. Он гордился поленницей, которую ему удалось сложить к возвращению Сэнсэя. Сэнсэй посмотрел на дрова, но ничего не сказал. Он лишь произнес:

— Полагаю, ты не откажешься от завтрака?

— Да, Сэнсэй!

— Тогда следуй за мной.

Сэнсэй провел Кадзэ в хижину, где над огнем в большом котле пузырилась окаю, рисовая каша. Хижина была скудно обставлена и почти лишена личных вещей. Главным исключением была подставка для мечей в углу, где хранились длинная катана и короткий вакидзаси. Как и любой мальчик его возраста из воинского сословия, Кадзэ считал себя знатоком хороших мечей. Эти были исключительно хороши. Они были куда лучше, чем повседневные мечи, которые носил Сэнсэй, и даже лучше тех мечей, что отец Кадзэ хранил для особых случаев.

Сэнсэй подошел к углу комнаты, и Кадзэ подумал, что тот собирается взять миску для окаю. Вместо этого старик поднял полено. Резко обернувшись, он швырнул его в Кадзэ.

Потрясенный, Кадзэ проворно шагнул в сторону; полено ударилось о стену за его спиной и с грохотом упало на пол. Сэнсэй мгновение смотрел на Кадзэ, а затем спокойно взял деревянную миску и пару хаси, словно летающие поленья были прелюдией к каждой трапезе.

— Вот, — сказал он, протягивая утварь Кадзэ. — Угощайся.

Кадзэ с опаской взял у Сэнсэя миску и хаси, но тот больше не проявлял агрессии.

— Когда поешь, найди меня, я преподам тебе урок кэндо. Ты еще не мой ученик, но не помешает посмотреть, насколько ты туп в учении.

Взглянув на брошенное в него полено, Кадзэ сел завтракать, гадая, к какому же учителю он попал.

Его вопросы к этому Сэнсэю лишь умножились с началом урока, потому что Сэнсэй начал формальное обучение Кадзэ пути меча с того, что стал учить его, как завязывать пояс на кимоно.

— В древности мы подвешивали мечи к поясу на шнурах, — начал Сэнсэй. — Теперь наш обычай — затыкать мечи за пояс кимоно. Ты носишь мечи на церемониях с малых лет. В тех случаях мечи были для вида. В бою же мечи служат для выживания. Ты должен научиться носить их как самурай. Гордо, но и практично. Нельзя носить их слишком свободно, иначе они выскользнут. Нельзя носить их слишком туго, иначе пояс будет стеснять дыхание и причинять неудобство. Сегодня ты научишься правильно завязывать пояс на кимоно. Это малая вещь, но из малых, основополагающих вещей строится фундамент для великого. Усвоив этот урок, ты будешь наблюдать, как другие самураи завязывают свои пояса. Это наблюдение научит тебя, разбирается ли человек в основах, или он просто выставляет свои мечи напоказ.

Под руководством Сэнсэя Кадзэ завязывал и перевязывал свой пояс до тех пор, пока не научился делать это идеально. Он должен был признать, что носить два самурайских меча, заткнутых за пояс, стало удобнее, но он не понимал, какое это имеет отношение к искусству владения мечом.

— Можно задать вопрос, Сэнсэй? — спросил Кадзэ в конце урока.

— Какой?

— Когда меня начнут учить тому, что имеет отношение к кэндо?

— Бака! Это и есть кэндо. Все, чему я тебя учу, имеет отношение к бусидо, пути воина. Сегодня утром, еще до завтрака, ты получил урок. Воин должен поддерживать себя в форме, даже если это просто колка дров. Тебе также следует изучать каллиграфию, живопись и поэзию, но воин не может просто заниматься искусствами в ожидании следующей войны. Он должен делать то, что поддерживает его в хорошей физической форме. За завтраком ты получил еще один урок, знаменитый, когда я бросил в тебя полено. Воин должен всегда оставаться начеку и ждать нападения в любой момент. Ты когда-нибудь слышал об этом?

— Да, Сэнсэй.

Кадзэ ждал нового нападения от Сэнсэя. Именно так обычно и поступали, когда ученикам преподавали этот урок, и он это знал. Ученику говорят, что он должен ждать нападения в любой момент, затем спрашивают, понял ли он. Когда он отвечает «да», Сэнсэй немедленно нападает, чтобы показать, что урок — это не просто слова.

— Ты это понял?

— Да, сэнсэй!

Кадзэ приготовился к новому выпаду, вроде летящего полена. Но Сэнсэй лишь продолжил наставление. Кадзэ был почти разочарован.

— В жизни с тобой будет всякое, и ты должен извлекать из всего уроки. Не всегда рядом будет тот, кто тебе их объяснит, и ты должен научиться постигать все сам. Ты это понял?

— Да, сэнсэй.

— Хорошо, тогда иди собери дров, что нарубил утром, будем готовить ужин.

Простой ужин прошел почти в полном молчании. После бессонной ночи и долгого дня Кадзэ едва мог держать глаза открытыми. Темная хижина и трепещущий огонь убаюкивали его, словно материнская колыбельная. Кадзэ дали футон и одеяло и указали место для сна в одной из пристроек возле хижины Сэнсэя.

— Завтра я скажу, возьму ли тебя в ученики, — бросил Сэнсэй на прощание.

Кадзэ провалился в глубокий, измученный сон. В его сны ворвались следы дракона, порхающие призраки и неземные голоса, жаждущие крови. Пугающие события прошлой ночи сплелись в его снах в кошмар, и он был уверен, что чувствует присутствие демона или злого духа прямо в комнате. Внезапно резкая боль в руке и плече вырвала его из сна.

Он сел, растерянный, с затуманенным взором. Оглядевшись, он увидел рядом с собой Сэнсэя. Возле него стояла глиняная лампа, а в руке он держал бамбуковую палку. Он смотрел на Кадзэ.

Кадзэ потер плечо и хотел было возмутиться ударом. Но вовремя прикусил язык. После минутного молчания он произнес:

— Будь готов к нападению в любой момент.

Сэнсэй кивнул.

— Хорошо! Очень хорошо! Ты не так глуп и непрошибаем, как кажешься. Я беру тебя в ученики. Когда проснешься, наруби дров, а после завтрака мы продолжим обучение.

Кадзэ улыбнулся. Один из его первых уроков — всегда ждать нападения, и все же он попался в хижине Дзиро. Он ждал нападения, но не задумался о том, каким оно будет. Судя по обстоятельствам, нападавшим должен был быть местный магистрат. Он невысоко ценил этого медлительного, глупого чиновника. Но даже глупцы могут убить тебя, если ты беспечен. Кадзэ надеялся выжить, чтобы этот урок пошел ему впрок.

Звук шагов вырвал его из задумчивости. Он открыл глаза. Кто-то шел.

Явление призрака —

Эхо минувших звуков.

Прошлое стало настоящим.

— Та-а-ак вы пойма-а-али э-э-этого самура-а-ая.

Кадзэ еще не видел говорившего, но голос был высоким, с протяжной, певучей интонацией придворной знати. Кадзэ удивился, услышав его в этом захолустном уезде, где придворному было неоткуда взяться, но он слышал достаточно вельмож, чтобы понять: этот говор был напускным, а не врожденным.

— Да, Манасэ-сама, — голос угодливого магистрата.

— Хорошо. Что ж, посмотрим на них, — сказал Манасэ все с той же певучей интонацией.

Двое мужчин вошли во двор. Магистрат был в том же кимоно, что и при первой их встрече, а вот наряд Манасэ стал для Кадзэ неожиданностью. На Манасэ было яркое кимоно поверх нескольких богатых одеяний. На рукавах и подоле толстые слои ткани образовывали ослепительную радугу, что почти озаряла унылый двор. Голову Манасэ венчал высокий колпак из черного газа, как у придворных, с черной лентой, проходившей под подбородком и удерживавшей его на месте. Покрой одежд был старомодным, и правитель уезда походил на фигуру со старинного свитка, сошедшую с шелка и ожившую.

Манасэ остановился в нескольких шагах от клеток. Магистрат, казалось, был удивлен его резкой остановкой, и Манасэ объяснил:

— Я не люблю подходить слишком близко. — Он картинно вздохнул. — От таких всегда так дурно пахнет!

— Да, да, мой господин. Мы можем…

Не дожидаясь, пока магистрат закончит, Кадзэ решил рискнуть.

— Я Мацуяма Кадзэ, — произнес он так отчетливо, как только позволяло избитое лицо. — Хотя нынешние обстоятельства и странны, господин Манасэ, я хочу снова выразить свое восхищение тем отрывком из «Додзёдзи», что я видел вчера. Надеюсь однажды увидеть представление целиком.

Магистрат подскочил к клетке Кадзэ.

— Эй, ты! Замолчи, пока к тебе не обратились! Смеешь обращаться к господину…

— Магистрат.

Магистрат замер на полуслове и посмотрел на Манасэ.

— Да, мой господин?

— Выведите этого человека из клетки, дайте ему омовение и свежую одежду.

— Но, мой господин…

Манасэ сделал быстрый, но изящный взмах рукой. В его голосе прозвучали нетерпеливые нотки.

— Выполняйте мой приказ.

— Конечно, конечно, мой господин. Свежую одежду и омовение. Немедленно!

Манасэ развернулся и покинул двор. Магистрат тоже ушел, но через несколько минут вернулся с двумя стражниками. Они были так же плохо снаряжены и неотёсанны, как и те двое, что Кадзэ видел на перекрестке. Приглядевшись, он понял, что это они и есть.

Магистрат порылся в рукаве своего кимоно и извлек большой медный ключ — прямоугольный металлический стержень с насечками на одном конце. Он отдал ключ стражнику, тот вставил его в замок клетки Кадзэ и открыл дверь.

Кадзэ выпростал тело из тесного заточения. Поднявшись на ноги, он почувствовал, как его слегка качнуло — наследие побоев и ночи, проведенной в клетке. Он на миг прикрыл глаза, сосредоточился и унял дрожь.

Магистрат схватил Кадзэ за руку. Не чтобы поддержать, а чтобы вести, словно малое дитя или пленника. Кадзэ стряхнул руку магистрата и в упор посмотрел на него.

Обвислые щеки магистрата застыли, словно каменные. Его маленькие глазки были подобны двум крошечным черным жемчужинам в море плоти. Они источали чистейшую злобу.

— Ну, идем, — сказал магистрат и вышел со двора.

Следуя за ним, Кадзэ размышлял об опасности недооценки кого бы то ни было. Магистрат был шутом, но шуты могут быть особенно опасны, потому что убивают по глупости. Жизнь так хрупка и коротка. Ее может оборвать неверный шаг, недостаток осторожности или неумение правильно оценить человека.

Кадзэ отвели в кухонные постройки поместья и накормили. Поместье было построено в виде большого прямоугольника с несколькими открытыми внутренними дворами. Дворы окаймляли крытые веранды с поднятыми деревянными полами и черепичными крышами. Это была типичная планировка для большинства загородных поместий, и Кадзэ был знаком с общим устройством, хотя никогда прежде не бывал в усадьбе Манасэ.

Затем Кадзэ отвели к деревянной ванне-офуро. Ванна была высотой по грудь и шириной с размах рук. Влажные, ароматные деревянные планки бочки были подогнаны друг к другу так искусно, что для герметичности не требовалось никакой замазки. Вдоль одной стены тянулась скамья, на которой сидели, расслабляясь в воде по самую шею. Служанка подбрасывала дрова в небольшой огонь в медном коробе. Короб выступал в одну из стен офуро и нагревал воду до обжигающего удовольствия.

Кадзэ разделся и позволил служанке помочь ему отмыться, прежде чем залезть в ванну. Он использовал деревянный скребок и тряпку, чтобы удалить грязь, морщась от боли, но не вскрикивая, когда женщина терла темные синяки, испещрявшие его кожу. Оказаться нагим в офуро перед незнакомой женщиной не имело для Кадзэ никакого эротического подтекста. С детства он принимал ванну таким образом, и ему всегда помогали те или иные слуги. Женщина, тершая его нагую спину, была такой же неотъемлемой частью офуро, как скамья или поленница дров для растопки.

Когда он был полностью чист, женщина зачерпнула воды из офуро и ковш за ковшом окатила его дымящейся водой, смывая грязь. Затем он взобрался на небольшую скамеечку и шагнул в обжигающую воду, погружаясь в ванну и садясь на скамью, позволяя воде коснуться подбородка. Кадзэ позволил горячей, дымящейся воде смыть боль от побоев и ночи в клетке.

— Ах, как хорошо, — произнес Кадзэ.

Женщина ничего не ответила, лишь угрюмо потупилась.

— Отличная у вас офуро, — попробовал снова Кадзэ.

— Хай. Да, — пробормотала женщина так тихо, что Кадзэ едва расслышал ее ответ.

Он закрыл глаза и откинул голову на край бочки.

— Ваш господин, должно быть, любит эту офуро.

Женщина не ответила, вместо этого принявшись подбрасывать дрова в медный короб.

— Разве он ее не любит? — с любопытством спросил Кадзэ.

Снова ответив так тихо, что Кадзэ пришлось напрячь слух, женщина сказала:

— Господин нечасто пользуется офуро.

Мысль о том, что японец может не пользоваться ванной, когда она есть, была чужда Кадзэ, и он задумался, что это говорит о правителе уезда. Он предположил, что господин, возможно, приверженец голландской науки — этого странного набора верований и суеверий, принесенных дурно пахнущими европейцами. Кадзэ никогда не встречал этих диковинных созданий, но они славились тем, что не мылись, как цивилизованные люди. Эти большие, волосатые варвары принесли с собой целый ворох фантастических историй об обычаях своей родины. Большинство людей постыдились бы того, чем, казалось, гордятся варвары, и рассказы о них, которые слышал Кадзэ, одновременно и завораживали, и вызывали отвращение. Они были известными лжецами, и Кадзэ думал, что всякий, кто станет следовать их диковинным обычаям или верить их глупым сказкам, должен быть слабоумен. И все же Токугава Иэясу держал нескольких при себе, как и Нобунага, и Хидэёси до него, но Кадзэ полагал, что их, должно быть, держали как диковинных зверушек, вроде занятной собаки.

Он попытался вовлечь служанку в дальнейший разговор, чтобы разузнать о доме господина Манасэ, но она отвечала лишь редким мычанием и кивками. Став ронином, Кадзэ привык к обращению, с которым прежде не сталкивался. Даже крестьяне относились к нему с меньшим почтением, хотя он все еще был самураем. И все же Кадзэ не был уверен, была ли сдержанность служанки грубостью или чем-то иным.

Она принесла Кадзэ медное зеркало, когда он попросил, и он осмотрел свое лицо. Местами оно опухло и посинело, но Кадзэ счел побои работой любителей. Он бывал в схватках и похуже — таких, после которых, даже выйдя победителем, не мог пошевелиться целую неделю.

Кимоно, которое Кадзэ дали после ванны, было глубокого синего цвета индиго с белым журавлем на спине. Узор журавля создавался так: участки ткани покрывали густой пастой, а затем погружали материю в глиняный чан с красителем. Ткань оставляли на несколько недель, и волокна окрашивались в густой синий цвет, синий, как самые глубокие озера или само Внутреннее море. Позже ткань вынимали, а пасту счищали. В результате получался белый узор на синем фоне. Узор этот был очень тонким. У журавля, символа долгой жизни и процветания, были прорисованы отдельные перышки.

Собственную одежду Кадзэ, простую и практичную, забрали в чистку. Ее распороли по швам, выстирали в ручье, натянули на специальные рамы, накрахмалили, а затем, когда она высохла, снова сшили. Различные части кимоно поменяли местами, чтобы износ ткани был равномерным.

После ванны Кадзэ накормили супом мисо, рисом и соленьями. Наконец, его повели к господину Манасэ. Следуя за служанкой, Кадзэ заметил, что поместье нуждается в починке. На краю крыши виднелось несколько сбившихся черепиц, а в некоторых сёдзи зияли дыры, прикрытые грубыми бумажными заплатками. Несмотря на изысканные кимоно Манасэ и роскошные наряды для театра Но, уезд не казался процветающим.

Кадзэ провели в комнату в восемь татами, служившую господину Манасэ кабинетом. Комната была темной, и Кадзэ увидел, что вместо сёдзи здесь были деревянные ставни, отчего Манасэ сидел в вечном полумраке, а свет пробивался внутрь лишь узкими полосками. Манасэ сидел на подушке-дзабутоне, а перед ним на полу был разложен бумажный свиток. Кадзэ разглядел, что свиток был старым, а письмена на нем — хираганой, плавным курсивом, которым часто пользовались женщины и который передавал слова фонетически. Кадзэ сел на татами на почтительном расстоянии от господина Манасэ.

Не поднимая головы, Манасэ спросил:

— Вы когда-нибудь читали «Повесть о Гэндзи»?

— Много лет назад.

— И что вы о ней думаете?

— Госпожа Мурасаки была гением.

Манасэ удивленно поднял голову и хихикнул. Он прикрыл рот рукой, совсем как девица. Кадзэ заметил, что зубы у Манасэ были почернены, как у придворного вельможи в Киото. Это озадачило и встревожило Кадзэ — видеть, как этот сельский правитель перенимает язык, одежду и обычаи Двора. Это казалось неуместным и самонадеянным.

— Гением! Женщина-гений! — Манасэ снова издал высокий смешок. — Не припомню, чтобы когда-либо слышал, как женщину называют гением.

Лицо Манасэ было слегка припудрено рисовой пудрой. Брови его были сбриты, а маленькие фальшивые бровки нарисованы высоко на лбу.

— Я судил о ее творении, а не о ее поле. Ни один известный мне мужчина не писал о жизни шестисотлетней давности с такой страстью и интересом.

Манасэ кивнул.

— В этом вы, полагаю, правы. Я пытался прочесть все, что мог, о придворной жизни той эпохи, и снова и снова возвращаюсь к «Повести о Гэндзи». Если женщина и может быть гением, то это была она, но странно слышать, как вы ее так называете.

Кадзэ промолчал.

Манасэ свернул свиток и сказал:

— Вы также ценитель театра Но.

— Был им, в былые времена. Прошло много лет с тех пор, как я видел представление Но. Поэтому мне было так приятно видеть вас в тот день.

— А как вы узнали, что это был я?

— Танцор Но учится равновесию и грации. Его походка может быть весьма отличительной. Когда вы репетировали «Додзёдзи», я долго наблюдал за вашими шагами. Когда я увидел, как вы входите во двор, я узнал ту же походку.

Манасэ снова рассмеялся.

— Полезный навык — узнавать человека по походке.

— Он может быть полезен на поле боя. Можно издалека увидеть человека и все равно узнать, кто он.

— Но ведь герб на его шлеме скажет вам об этом.

— Нет, не всегда. Человек может надеть любой шлем. Иногда герб на шлеме не принадлежит тому, кто его носит. Это популярная военная хитрость — надеть на кого-то шлем полководца, чтобы сбить врага с толку.

— Но я смог опознать генерала Иваки Садатаку по его шлему. Я был бы полным дураком, если бы убил не того человека и принес его голову Токугаве-сама.

Кадзэ с трудом представлял, как этот щеголь мог кого-то убить, тем более такого знаменитого генерала, как Иваки, но поместье, в котором они сидели, доказывало, что господин был за что-то награжден.

— Если бы такое случилось, кто, по-вашему, был бы удивлен больше? — спросил Кадзэ. — Господин Токугава или человек, лишившийся головы из-за того, что она оказалась под чужим шлемом?

Манасэ снова издал свой высокий, хихикающий смешок.

— Вы забавный малый. Вы мне нравитесь! В этом захолустье так смертельно скучно. Свежий ветер, как и ваше имя, всегда кстати.

Кадзэ кивнул.

— Как же вы убили генерала Иваки, если позволите спросить?

— Это было во время битвы при Сэкигахаре, — произнес Манасэ тоном человека, повторяющего заученную речь. — Сэкигахара была запутанной битвой, в ней участвовало двести тысяч воинов. Утром силы противников Токугавы-сама превосходили его войска, но он заключил тайные соглашения о поддержке со многими даймё, которые должны были сражаться против него. В нужный момент эти войска должны были повернуться против своей же армии и помочь дому Токугава. Кроме того, Токугава-сама договорился с несколькими другими даймё, чтобы они сохраняли нейтралитет и вовсе не вступали в бой. Несмотря на это, битва была отчаянной, и ее исход не был решен до тех пор, пока силы, согласившиеся предать своих, не сделали этого. К концу битвы генерал Иваки оказался отрезан от своих телохранителей. Мне удалось наткнуться на него, когда он был один, и убить. — Манасэ сделал легкий взмах рукой. — Генерал был стариком, но все еще искусно владел мечом. Мне повезло его убить.

— Он оказался отрезан от своих телохранителей?

— О да. Его телохранители были в ужасе от своей оплошности. Я слышал, все они совершили сэппуку прямо на поле боя, чтобы искупить свой позор.

— Впервые слышу, чтобы полководец остался без охраны.

— Я же говорил, битва при Сэкигахаре была крайне сумбурной. Войска переходили с одной стороны на другую. Трудно было понять, кто с кем сражается, и те, кто утром был врагом, к полудню становился союзником.

— Да, я знаю.

— Вы были при Сэкигахаре?

Кадзэ рассмеялся.

— О, мне не доводилось участвовать в столь знаменитом сражении. Сэкигахара изменила Японию, ведь силы, что поддерживали вдову и наследника покойного Тайко, потерпели поражение. Теперь вдова и юный сын Тайко укрылись в замке Осака, а Токугава-сама — истинный правитель Японии. По слухам, он скоро провозгласит себя сёгуном, так что вы получили этот уезд из рук будущего сёгуна. Я же всего лишь ронин, и, признаться, немного завидую, что вам выпал шанс отличиться в бою и получить в награду эти земли.

Манасэ обиженно надул губы.

— Это жалкий убогий уезд всего на сто пятьдесят коку, да еще и вдали от всего, что я люблю.

Теоретически Манасэ мог выставить множество воинов, если бы его призвало новое правительство Токугавы, хотя обычно от него потребовали бы лишь малую часть от этого числа. Уезд был крошечным по сравнению с владениями крупных даймё в пятьдесят или сто тысяч коку, но Токугава Иэясу славился своей скупостью.

— Если позволите нескромный вопрос, откуда вы родом? — спросил Кадзэ.

— Я из Исэ, — ответил Манасэ, назвав древнюю провинцию на берегу Внутреннего моря. — Я тоскую по мерцающим водам залива Исэ и вкусу свежего морского леща. Там я чувствовал себя ближе к богам. Его Величество император приезжает в Исэ, чтобы вопросить богов Аматэрасу-о-миками и Тоёукэ-но-о-миками в их доме, в Великих Святилищах.

— Эти святилища построены из неокрашенного дерева хиноки, японского кипариса?

— Разумеется.

— Вы когда-нибудь бывали там на церемонии сэнгу-сики?

— В юности. Ее проводят лишь раз в двадцать лет, и тысячи паломников стекаются, чтобы увидеть это.

— Во время церемонии они и вправду разбирают здания святилищ и строят совершенно новые?

— Да. Паломники и простой люд получают щепочки от святилищ как талисманы. О, счастье получить частицу священного храма — на это стоит посмотреть.

— Должно быть, вы ужасно тоскуете по тем местам.

Кадзэ с удивлением увидел, как в глазах Манасэ блеснула слеза.

— О да, — сказал он. — Эта сельская жизнь дает так мало утешений.

Кадзэ молчал, пока Манасэ приходил в себя.

— Наш разговор принял печальный оборот, — сказал Манасэ. — А я намеревался воспользоваться редкой возможностью увидеть культурного человека в этом захолустье. — Он указал на большую доску для игры в углу комнаты, толщиной в ладонь. — Не желаете сыграть партию в го? Здесь играет лишь недалекий магистрат, но с ним игры не получается.

Кадзэ кивнул и, проскользив по циновке, подошел к доске для го. Он пододвинул ее между ними и взял одну из коричневых лакированных чаш из обезьяньего дерева. Кадзэ снял крышку со своей чаши, пока Манасэ брал вторую. Внутри лежали белые камни для го из раковин: перламутровые, толстые, дорогие. В чаше Манасэ были черные камни, такие же увесистые. Поверхность доски пересекали девятнадцать линий, образуя решетку.

Поскольку у Манасэ были черные, он ходил первым. Он взял камень кончиками двух пальцев и с отчетливым щелчком опустил его на пересечение линий — от этого движения по толстой доске для го прокатился приятный стук. В доске снизу было резонаторное отверстие и ножки, чтобы усиливать и обогащать этот звук.

Начальные ходы, следовавшие стандартным схемам, называемым дзёсэки, были быстрыми — оба игрока со стуком ставили камни на доску. Го — это игра позиций и территорий. Однажды поставленный камень нельзя сдвинуть, можно лишь снять с доски, если он полностью окружен камнями противника. Победителем становится тот, кто захватит большую территорию, будь то с помощью стратегии или «убивая» камни противника.

В начале партии Манасэ сделал ход, приглашая Кадзэ начать борьбу вдоль одной из сторон доски. Кадзэ безмолвно отклонил вызов и поставил камень в более важном месте, которое обеспечивало ему больше территории.

— А я-то думал, вы яростный боец, — заметил Манасэ после хода Кадзэ.

— Сражаться без цели — удел глупцов, — сказал Кадзэ.

— То есть?

— Гомэн насай. Простите. Я хотел сказать, что готов сражаться, когда ставки высоки, но я должен понимать, чего я добиваюсь.

— Вы не стали бы сражаться просто по приказу своего господина?

— Разумеется, первый долг самурая — повиноваться своему господину. Но я был бы более эффективен в бою, если бы понимал цель.

— И как вы примиряете это с беспрекословным повиновением?

— Я не ставлю под сомнение, я лишь стараюсь понять цель.

— Стратег, — дразня, произнес Манасэ и поставил камень, начиная атаку на территорию Кадзэ.

— Нет, реалист, — ответил Кадзэ, отвечая камнем, который угрожал окружить атакующий камень Манасэ.

Манасэ на несколько мгновений задумался над доской.

— Я недооценил вас, — сказал он. — Я принял ваше спокойствие за недостаток боевого духа. Теперь я вижу, вы вполне готовы сражаться, когда вам это выгодно.

Он поставил камень, чтобы поддержать свою атакующую группу.

Битва на доске для го продолжалась с переменным успехом, оба игрока были втянуты в борьбу за выживание своих камней. Манасэ постоянно предлагал Кадзэ кажущиеся лазейки, но, изучив их, Кадзэ видел, что это были хитрые ловушки, призванные заставить его пойти на гибельный для него курс.

После того как Кадзэ отверг один из таких гамбитов, Манасэ жеманно рассмеялся и сказал:

— Играть с вами — одно расстройство.

— Почему?

— Вы никогда не принимаете моих приглашений, — Манасэ со щелчком опустил камень.

— Приму, когда придет время, — ответил Кадзэ, ставя свой камень.

— И когда же придет это время? — Еще один камень.

— Всему свое время. — Кадзэ замер, изучая доску. — Терпение — это монета, которой покупают нужное время. — Он поставил свой камень.

— В этом вы подобны Токугаве-сама, — сказал Манасэ.

Кадзэ, которому не нравилось, когда его сравнивали с новым правителем Японии, спросил:

— Почему вы так говорите?

— Разве вы не слышали историю, которую недавно сочинили, чтобы показать характер трех последних правителей Японии?

— Нет.

— Она довольно забавна. Говорят, Нобунага-сама, Хидэёси-сама и Токугава-сама смотрели на птицу на ветке и хотели, чтобы она спустилась на землю. «Я убью ее, — говорит Нобунага-сама, — и это заставит ее спуститься». «Я поговорю с ней, — говорит Хидэёси-сама, — и уговорю ее спуститься». «А я сяду, — говорит Токугава-сама, — и буду ждать, пока птица сама не захочет спуститься на землю».

Кадзэ не мог не рассмеяться. История была одновременно и непочтительной по отношению к правителям Японии, и точно отражающей их характеры.

— Но, — добавил Кадзэ, — при Сэкигахаре Токугава-сама перестал ждать. Он напал и победил.

Кадзэ поставил камень, начиная атаку на позицию Манасэ на доске.

Игра камней становилась все стремительнее, щелчки фишек звучали все чаще и чаще по мере того, как разгоралась битва между двумя мужчинами. Го было распространенной игрой среди воинов, потому что оно учило необходимости правильно выбирать время для атаки, ценить самый важный ход и предвидеть ответ врага. Оно таило в себе такое очарование, что породило пословицу: «Игрок в го пропустит похороны собственного отца».

Несмотря на маневры и уловки Манасэ, Кадзэ вел игру спокойно и уверенно, и к концу партии он имел преимущество в пятнадцать очков и одержал победу.

— Вы играете в го сильнее, чем я предполагал, — сказал Манасэ, собирая камни в свою чашу.

— Мне просто повезло.

— В го нет удачи. Как и в сёги, японских шахматах, в этой игре все решает мастерство. Это не кости и не война, где удача — это все.

— Разве в войне нет мастерства?

Манасэ положил крышку на свою чашу.

— Лишь умение воспользоваться случаем, который подбросила тебе удача. Теперь, когда вы обыграли меня в го, мы в расчете.

Кадзэ вопросительно посмотрел на него.

— Это я придумал поймать вас в сеть, — объяснил Манасэ. — Я знал, что магистрат и его жалкие стражники никогда не смогут схватить столь сильного воина, каким вас описывали, без какой-нибудь хитроумной уловки. Теперь, встретив вас, я вижу, что был прав.

— Уловка была хороша. Я ее запомню.

— Да, уверен, что так. Нам придется придумать какую-нибудь другую игру, чтобы выяснить, кто же из нас в итоге одержит победу.

— Например?

— О, сложение стихов или что-то в этом роде. Прошу, будьте моим гостем несколько дней. Я уже приказал магистрату вернуть вам ваш меч. Если вы останетесь, это даст мне возможность изучить вас и понять, в чем лучше всего бросить вам вызов в следующий раз.

— Благодарю вас. Я останусь ненадолго, но не могу злоупотреблять вашим гостеприимством. Я с не меньшим удовольствием продолжу жить у угольщика.

Манасэ хихикнул; его настроение, испорченное проигрышем в го, казалось, вернулось.

— О, это совершенно невозможно. Видите ли, я намереваюсь распять этого угольщика.

Гусеница прядет кокон.

Какая мудрость

В мохнатой голове!

— Почему вы хотите распять угольщика? — удивленно спросил Кадзэ.

— О, за смерть того торговца на перекрестке.

— Но угольщик этого не делал.

— Вы же сами застали его над телом.

— Но человека убили из лука. У угольщика лука не было.

— Вероятно, он его спрятал. Вы знаете, что крестьянам запрещено носить оружие со времен великой охоты за мечами Хидэёси-сама, а это уже почти двадцать лет. Недавняя война между домом Тоётоми и домом Токугава позволила крестьянам снова обзавестись оружием, так что я знаю, у каждого из них есть свой тайник. Они утверждают, что оружие им нужно для защиты от разбойников, но крестьяне известны своей жадностью. Они частенько убивают, если можно поживиться несколькими медяками. Вы просто помешали угольщику ограбить торговца.

— Возможно, угольщик помешал разбойнику…

— О, не продолжайте, — сказал Манасэ. — Если этого торговца убил не угольщик, то, я уверен, это был кто-то другой из этой деревни. Убить одного крестьянина — все равно что убить другого. Это послужит уроком для всех. Прошу вас, не утруждайте меня больше разговорами об угольщике. Это так скучно. Вместо этого, идемте со мной. Я хочу вас кое с кем познакомить.

Манасэ поднялся, и правила приличия требовали, чтобы Кадзэ тоже встал. Кадзэ заметил, что на Манасэ были длинные штаны, волочившиеся за ним по полу. Полы его штанин терлись о циновки татами, издавая при ходьбе непривычное шуршание. Чтобы ходить в таких штанах, нужна была сноровка, и обычно их носили лишь чиновники императорского двора. Кадзэ следовал за ним, его хлопковые таби бесшумно скользили по полу. Шуршание длинных штанин Манасэ напомнило Кадзэ о более счастливых днях, о жизни задолго до его нынешних скитаний.

Однако Кадзэ не мог наслаждаться этим звуком. Угольщик ему полюбился, и намерение Манасэ распять Дзиро не давало ему покоя. Мысль о смерти не отталкивала Кадзэ. Его воспитали в вере, что смерть — лишь часть естественного круговорота жизни и перерождений, который суждено пройти всем людям. Сотни преступлений карались смертью, и он видел бесчисленные казни, и даже сам несколько раз отдавал приказ о них.

Что его беспокоило, так это продление смерти. Он знал, что некоторые люди получают удовольствие от страданий других, и гадал, не был ли этот странный правитель уезда, ведущий его по коридорам обветшалого поместья, одним из них. Кадзэ верил, что смерть, когда она необходима, должна приходить чисто и быстро. Были хорошие способы умереть и плохие, и распятие не было хорошим способом.

Некоторые даймё, предпочитавшие распятие, отдавали дань моде на невиданный христианский крест — изобретение, пришедшее в Японию вместе с вонючими христианскими священниками и бледными западными торговцами, которые были немногим лучше пиратов. Но, зная пристрастие Манасэ к старине, Кадзэ был уверен, что будет использован традиционный японский крест: два столба, врытые в землю в виде буквы Х, с руками жертвы, привязанными к верхним концам так, чтобы она повисла. Сила тяжести сдавит легкие и другие органы жертвы, и человек умрет мучительной смертью от медленного удушья. Для маленького, сухопарого человека, как Дзиро, такая смерть могла растянуться на много долгих дней.

Кадзэ размышлял, какая тактика будет лучшей для спасения жизни старого крестьянина, но прежде чем он успел что-либо придумать, Манасэ остановился у двери-сёдзи.

— Сэнсэй? — тихо позвал он, припав лицом к двери.

Из-за перегородки Кадзэ услышал тихое бормотание, словно кто-то читал сутру. Бормотание на миг прекратилось, а затем старый, надтреснутый голос произнес:

— Время угощения?

Манасэ издал свой высокий, хихикающий смешок и отодвинул сёдзи. Он вошел, и Кадзэ последовал за ним.

— Нет, сэнсэй, — сказал Манасэ, усаживаясь на татами. — Позже слуги принесут вам пюре из бобов адзуки с медом, а сейчас я хочу представить вам моего гостя.

Кадзэ сел чуть позади Манасэ и посмотрел на диковинное существо перед собой. Это был очень старый человек с клочками редких седых волос по бокам головы и такой же редкой и косматой бородой. Глаза его были затянуты белой пленкой, отчего он был слеп. Его кимоно было чистым, но в многочисленных заплатах.

Заметив взгляд Кадзэ на кимоно, Манасэ наклонился и тихо сказал:

— Он не хочет снимать это кимоно. Утверждает, что все остальные слишком грубые и царапаются. Как забавно!

— Я это слышу, — сказал старик. — Я, может, и слеп, но слышу очень хорошо, знаете ли. Зачем вы прервали мои занятия?

— Конечно, сэнсэй, — примирительно произнес Манасэ. — Просто у нас так мало гостей, с которыми стоит поговорить, что я подумал познакомить вас с самураем, который у нас гостит, Мацуямой Кадзэ.

— Мацуяма Кадзэ? Что это за имя? Звучит странно.

— Имя и впрямь странное, но оно под стать странному человеку, — заговорил Кадзэ. — Рад познакомиться с вами, сэнсэй. Прошу вас, будьте ко мне добры. — Последняя фраза была обычным приветствием, а не настоящей просьбой.

— Добр? Добр? Сначала дайте-ка я проверю ваши уроки.

Кадзэ вопросительно посмотрел на Манасэ.

— Он иногда думает, что все еще преподает, — сказал Манасэ. — Он часто впадает в забытье, думая, что он в прошлом, а потом вспоминает, что он в настоящем. Просто наберитесь терпения. Его разум вернется, как только он немного поблуждает в мыслях.

— Мой юный Гэндзи, мой сияющий принц, как вы собираетесь исполнять придворные обязанности, если не учитесь? Вы хотите опозорить свой дом и всех своих предков? Люди будут смеяться над вами! — Старик погрозил Кадзэ иссохшим пальцем.

— Не сомневаюсь, что люди будут надо мной смеяться, — мягко сказал Кадзэ. — Прошу прощения, сэнсэй, что не выполнил уроки.

Голова старика вскинулась, словно у дремлющего часового, внезапно разбуженного появлением своего капитана.

— Уроки? Какие уроки? Ко мне кто-то пришел? Вы хотите изучать классиков? Я теперь слеп, но все еще могу читать их по памяти. Я повторяю их снова и снова, чтобы они не выпорхнули из моей памяти, словно вспорхнувшая птица.

— Я Мацуяма Кадзэ. Рад познакомиться с вами, сэнсэй.

— Я Нагахара Мунэхиса. — Он положил руки перед собой на циновку и коротко поклонился. — Я был наставником по классической литературе в доме господина Оиси Такатомо. Однажды я имел честь читать отрывок из «Кодзики» перед Его Императорским Величеством.

— Нагахара-сэнсэй, это поистине великая честь. Вы, должно быть, ученый исключительных достоинств, раз читали нашу древнейшую историю перед Его Величеством.

— Вы слишком добры. О «Кодзики» просил императорский двор, но «Гэндзи» — вот моя истинная любовь.

— Для меня честь познакомиться со столь прославленным ученым. — Кадзэ положил руки на циновку и низко поклонился слепому старику, хотя тот и не мог видеть этого знака уважения.

— Ах да, «Кодзики», «Кодзики». Предания Хиэда-но Арэ, древней старухи. Как и «Гэндзи» — еще одно сказание, вышедшее из-под женской руки. Ей было шестьдесят пять, когда ее легенды записали. А вы знаете, что мне шестьдесят три?

— Нет, сэнсэй, не знал.

— Да, мне… — Старик замолчал, и на его лице отразилось замешательство. Внезапно он стал суров. — Так вы предпочли скачки изучению классиков? Бусидо — это не только мечи, кони и доспехи, юный господин. Бусидо, путь воина, — это еще и знание классиков Японии и даже Китая. Чтобы быть человеком выдающимся, нужно быть человеком культурным. А юный господин вашего положения обязан быть человеком выдающимся. Я ваш учитель, ваш сэнсэй, и я за вас в ответе. Вы хотите, чтобы другие смеялись над вами, навлекая позор и на вас, и на ваш дом? Вы самый своевольный мальчишка, раз сбежали на эти скачки!

Кадзэ вопросительно посмотрел на Манасэ. Правитель уезда достал из рукава веер и принялся обмахиваться. На лице его было полное безразличие. Кадзэ снова обратил свой взор на старика и произнес:

— Да, сэнсэй. Благодарю вас за наставление.

Старый ученый, казалось, не расслышал ответа Кадзэ. Он снова принялся что-то быстро бормотать себе под нос. Кадзэ не мог разобрать всех слов, но уловил «Хэйкэ», «битва» и «зеркало в морях». Должно быть, он читает по памяти повесть о древней битве между кланами Минамото и Тайра за власть над Японией, подумал Кадзэ.

Манасэ изящно поднялся, собираясь уходить, и правила приличия требовали, чтобы Кадзэ последовал за ним. В коридоре, когда дверь-сёдзи за ними закрылась, Манасэ снова издал свой смешок и сказал:

— Как скучно. Он опять ушел в себя. Теперь будет бормотать довольно долго. Боится забыть то, что раньше мог читать, вот и пытается удержать в памяти, повторяя снова и снова. Однако он забывает все больше и больше, и оттого еще отчаяннее пытается вспомнить то, что осталось. Когда я его только купил, он мог читать наизусть самые дивные истории, особенно из эпохи Гэндзи. Прошло почти шестьсот лет, но этот старик мог оживить то время так, будто мир Гэндзи был прямо за стенами этого поместья.

— Вы купили его?

— О да. Один человек водил его по деревням, словно ученого медведя, устраивая представления, где тот читал сказания за несколько медяков. Я откупился от его поводыря и взял его в свой дом. Он и вправду был наставником по классике в доме господина Оиси, но пользы от него все меньше и меньше. В последнее время он только и просит, что сладостей, как дитя малое, а его способность сосредоточиться и вести интересный разговор угасает. — Манасэ вздохнул. — Полагаю, в конце концов единственной моей связью с миром Гэндзи останутся книги, потому что этот старик либо окончательно сойдет с ума, либо умрет.

— Вы, кажется, особенно интересуетесь миром Гэндзи.

— Да. Я стараюсь жить по его заветам.

— Но это было шестьсот лет назад!

— Но это была вершина нашей жизни и культуры. С тех пор народ Японии лишь приходил в упадок. Я до сих пор стараюсь следовать обычаям и верованиям эпохи Гэндзи. То было время, когда поистине существовали сияющие принцы, а люди утонченные могли предаваться высшим эстетическим интересам. После трехсот лет непрерывных войн наше наследие было утрачено. Неудивительно, что старые придворные искусства и обычаи умирают, а правят грубые, чванливые воины.

— Вы имеете в виду господина Токугаву?

Манасэ осекся.

— Разумеется, нет! Токугава-сама — культурнейший человек. Я говорю о других даймё.

— Конечно. Как глупо с моей стороны. Прошу простить меня за то, что неверно истолковал ваши слова.

— Что ж, да. Я принимаю ваши извинения. Я просто расстроен, что старик все глубже и глубже погружается в свой собственный мир, лишая меня развлечения, ради которого я его и купил.

— Понимаю, почему это вас расстраивает, — бесстрастно глядя на правителя уезда, произнес Кадзэ.

— Что ж, я должен заняться некоторыми делами. Прошу вас, останьтесь на несколько дней. Несмотря на ваши странности, вы забавный малый в этом унылом захолустье.

— Могу ли я спросить еще об одном, прежде чем вы уйдете, господин Манасэ?

— О чем?

— Если я найду крестьянина, что прячет лук, вы отпустите угольщика?

Манасэ несколько секунд изучал Кадзэ.

— Вы самый диковинный человек. Крестьяне прячут свое оружие, и потребуются недели, чтобы обыскать все их грязные хижины. Того угольщика распнут через несколько дней, и я не стану откладывать казнь ради глупых поисков. Но я человек разумный, и если вы каким-то образом сможете за это время выяснить, какое оружие есть у крестьян, то, разумеется, я арестую того, у кого окажется лук, и распну его. Как я уже сказал, мне все равно, кого из крестьян казнить за это убийство. Так пусть это будет тот, кто его и совершил.

Слезы каплют, как кровь,на призрачное лицо.

Обакэ

Живут в моей душе.

Ночь была тихой, когда Кадзэ шел от поместья Манасэ к близлежащей деревне Судзака. Покинуть усадьбу оказалось до смешного просто. Манасэ выставил часового, но Кадзэ нашел его мирно спящим: тот сидел на земле, прислонившись к столбу ворот, и возвещал о своем сне раскатистым храпом.

Туман, что раскрашивал землю в то утро, когда Кадзэ впервые вошел в этот уезд, вернулся. Это было тончайшее покрывало, что ловило слабый свет звезд и яркий свет растущей луны, запутывая их в кружении своего зыбкого узора. Кадзэ прорезал это волнующееся полотно, и шаги его оставляли в тумане дыры с пушистыми краями.

Кадзэ оглянулся через плечо и отыскал на луне силуэт кролика, который японских детей учили видеть на ней. Он различил знакомые уши и глаза и улыбнулся. Он на миг остановился, чтобы взглянуть вверх, между соснами, и насладиться волной звезд, что венчала верхушки деревьев и затопила небеса. Нигде звезды не казались такими близкими и достижимыми, как в горах. Любопытный ум Кадзэ задался вопросом, почему в городах вроде Киото звезды кажутся такими плоскими и тусклыми.

Деревья, окаймлявшие тропу к деревне, не давали сбиться с пути в темноте. Кроме того, благодаря чутью, которое развивается у всех, кто близок к природе, он и без деревьев знал общее направление к деревне. Он снова двинулся в путь, наслаждаясь дорогой.

В ночи царила неестественная тишина — особенность, которую Кадзэ замечал и прежде в подобных условиях. Казалось, влажный воздух поглотил обычные звуки леса, оставив в воздухе пустоту, ждущую заполнения. Пока он шел, эту тишину пронзил звук, такой слабый, что ему пришлось остановиться, чтобы убедиться, что он действительно что-то услышал. Звук доносился спереди, оттуда, где дорога изгибалась так, что Кадзэ не мог видеть, что скрывается за поворотом. Он все еще не мог разобрать, что это, но звук определенно был.

Кадзэ опустил руку и плавно высвободил меч; тот со щелчком прошел тугую точку, что крепко держала его в ножнах. Бесшумно ступая, Кадзэ приблизился к повороту, окруженному темными деревьями. Подойдя к изгибу дороги, он смог разобрать звук, который услышал. Плакала женщина. Сгорая от любопытства, Кадзэ завернул за поворот, чтобы увидеть, что там впереди.

Там, посреди дороги, сжавшись в комок, сидела знатная дама в белом кимоно — цвете смерти и траура. Кадзэ легко определил ее положение по длинным волосам и покрою кимоно. Лицо ее было скрыто в ладонях, а волосы каскадом ниспадали на плечи. Кадзэ отчетливо слышал, что она рыдает. Из-за игры звездного света фигура женщины казалась почти такой же туманной и зыбкой, как серебряное покрывало, окутавшее землю вокруг, и Кадзэ протер глаза, потому что очертания женщины, казалось, растворялись в ночи. Зрение у Кадзэ было исключительно острым, и потому зыбкость ее фигуры встревожила его.

Он медленно пошел к ней, но взгляд его никак не мог сфокусироваться на ее фигуре. Благодаря призрачному сиянию он легко различал ее очертания, и было что-то такое знакомое в покатых плечах и склоненной голове, что Кадзэ остановился.

Он открыл рот, чтобы заговорить, но во рту пересохло, и вырвался лишь тихий шепот. Женщина, видимо, не услышала его, ибо не переменила позы. Сухость в горле удивила его, и он вдруг понял, что его кости сковал холод, не похожий ни на что, испытанное им прежде. Это был сухой, внутренний холод, такой сильный, что Кадзэ задрожал.

Кадзэ глубоко вдохнул, и воздух на вкус был сухим и пресным, как спертый воздух в старом заброшенном монастыре или амбаре. Он еще раз вгляделся в зыбкую фигуру женщины и с ужасающей уверенностью понял, кто перед ним.

«В моем сердце нет преград, — сказал себе Кадзэ, повторяя Сутру Сердца. — Нет преград, а значит, нет и страха». Он сделал еще один глоток этого мертвого, пресного воздуха и, шепча про себя сутру, собрал все свое мужество и приблизился к женщине.

Остановившись в нескольких шагах от фигуры, он низко поклонился, держа спину прямо.

— Я здесь, госпожа, — произнес Кадзэ, приветствуя обакэ, призрак своей покойной госпожи.

Обакэ перестала рыдать, и Кадзэ счел это знаком, что можно выпрямиться. Фигура перед ним все еще закрывала лицо руками, и Кадзэ не знал, что делать дальше. Внезапно фигура подняла голову и убрала руки от лица. Душа Кадзэ застыла.

Вместо безмятежного лика его покойной госпожи, того самого лика, что он вырезал на статуэтках Каннон, которые оставлял за собой, он увидел, что у обакэ нет лица. Ни глаз, ни носа, ни рта — лишь гладкий овал плоти. И все же, даже без лица, он слышал ее рыдания и видел, как капли слез блестят на ее кимоно.

Кадзэ стоял перед видением не шевелясь, не смея дышать. Страх, более реальный, чем любой, что он знал прежде, сжал его сердце, но он устоял на ногах и не бежал. «Нет преград, а значит, нет и страха», — сказал он себе. «Нет преград, а значит, нет и страха». Этот обакэ был духом Госпожи, той, кому он служил при жизни и кому продолжал служить в своих поисках даже после ее смерти. Нет причин бояться ее сейчас, даже если она — безликая сущность.

— Чем я могу помочь вам, госпожа? — сказал Кадзэ, собрав все свое мужество. Он с удовлетворением отметил, что его голос звучит более ровно, чем прежде.

Обакэ развернулась, поднимаясь от земли, словно клуб белого дыма, пока не встала перед Кадзэ. Она томным движением подняла руку, и та плавно взметнулась вверх, указывая вдаль по дороге.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами? — спросил Кадзэ, и сердце его похолодело от открывшихся возможностей.

Обакэ продолжала указывать вдаль.

— Там что-то есть?

Обакэ оставалась неподвижной.

— Вы хотите, чтобы я ушел?

Видение опустило руку.

Кадзэ вздохнул; на смену страху пришла острая тревога. Он опустился на колени и поклонился обакэ, головой прорезая низко стелющийся туман и касаясь земли. От близости к влажной земле в присутствии обакэ ему почему-то стало спокойнее, и соприкосновение с землей придало Кадзэ сил продолжать.

— Я знаю, вы хотите, чтобы я нашел вашу дочь, — сказал он. — Простите мое небрежение к данной клятве! Но, госпожа, здесь творится нечто очень неладное. Господин, которому я служил, человек, за которым вы были замужем, всегда учил, что наш долг — поддерживать гармонию внутри себя и в нашем обществе. Здесь эта гармония разрушена. Вся Япония в смятении, пока дом Токугава навязывает свою волю, но я чувствую, что у меня есть шанс восстановить гармонию в этом маленьком уголке Ямато. Я не знаю причины разлада и не знаю, смогу ли я его исправить, но, госпожа, я хотел бы попытаться. Если через несколько дней у меня ничего не выйдет, я продолжу поиски. Но сейчас, госпожа, молю, позвольте мне попытаться!

Кадзэ замер, ожидая от обакэ знака, что его просьба принята или отвергнута. Тишину, окутавшую его, внезапно нарушил стрекот сверчка в лесу. Кадзэ поднял голову — обакэ исчезла.

Кадзэ попытался встать, но не смог. Сердце его колотилось в груди, а тело ослабло, словно после трехнедельной лихорадки. Воздух теперь был влажным, но живым. Он с удивлением заметил, что туман, покрывавший землю, стремительно втягивается в нее, утекая в низины и трещины, словно вода. Он закрыл глаза, сосредоточился и усилием воли отогнал леденящее оцепенение страха. Нет преград, а значит, нет и страха.

Вскоре его дыхание стало медленным и ровным, а слабость в теле сменилась растущей силой. Он встал, поправил меч за поясом. А затем твердым шагом зашагал по тропе к деревне.

Кадзэ чувствовал вину за то, что прервал поиски ребенка ради спасения угольщика, но теперь он знал: Госпожа поняла его и дала разрешение попытаться вернуть гармонию этой деревне. Он подумал о демоне, виденном в соседней деревне, и гадал, не была ли эта местность необычайно богата на духов.

Из своей утренней вылазки он уже знал расположение деревни. Это было тесное скопление хижин и домов, где жило, может, двести человек. Как и большинство деревень такого размера, она выстроилась вдоль пыльной главной улицы.

Кадзэ стоял на окраине деревни, все еще успокаиваясь и вместе с тем наслаждаясь затишьем, пока мог. Позади, в лесу, он услышал песню соловья. Она утешила его, и он попытался сосредоточиться на том, что ему предстояло сделать, а не на том, что он только что пережил. Затем он глубоко вздохнул, вынул меч в ножнах из-за пояса и, держа его за середину, подбежал к двери первой хижины.

— Проснитесь! Разбойники нападают! — Кадзэ принялся колотить в дверь дома торцом ножен.

— Нани? Что? — донесся сонный голос изнутри.

— Разбойники! Они нападают. Живо! Живо! Хватайте оружие и выходите!

Кадзэ перебежал через улицу к следующей хижине. Он забарабанил в дверь.

— Проснитесь! Проснитесь! Разбойники напали на деревню! Хватайте оружие и выходите!

Не дожидаясь ответа, он снова перебежал улицу к следующему дому. Там он повторил свое предупреждение и бросился к следующему. Мечась зигзагами по улице, он заметил, как из домов на главную улицу высыпают деревенские мужчины. Некоторые несли только что зажженные факелы, и в их трепещущем желтом свете Кадзэ увидел, что все были вооружены. По мере того как он продвигался вглубь деревни, толпа на главной улице становилась все больше и растеряннее.

— Что…

— Где разбойники?

— Что происходит?

— Они нападают?

— Где нападение?

Кадзэ сделал крюк, чтобы обойти дома, стоявшие в стороне от главной улицы. К тому времени как он закончил свой обход, большая толпа мужчин и женщин сбилась в центре деревни, переминалась с ноги на ногу, сжимая оружие и нервно вглядываясь в темноту.

Тяжело дыша от напряжения, Кадзэ вошел в гущу людей и стал проталкиваться сквозь толпу.

— Что происходит?

— Это тот самурай, что был у Дзиро…

— Где разбойники, самурай?

Проталкиваясь сквозь этот лес людей, Кадзэ смотрел на оружие в их руках. Некоторые сжимали крестьянские орудия, но у большинства были копья, мечи и нагинаты. Он пробирался сквозь мечущуюся толпу, не обращая внимания на вопросы, пока не добрался до центра и не увидел пухлую руку, сжимавшую лук. Он подошел к владельцу руки и оказался лицом к лицу с потным магистратом.

— Ч-ч-что здесь, с-с-самурай, ч-ч-что происходит? — заикался от страха магистрат.

Кадзэ увидел в другой руке магистрата несколько стрел и вытащил одну из трясущегося кулака. Остальные стрелы посыпались на землю. Кадзэ подошел к человеку с факелом и в его трепещущем свете рассмотрел стрелу.

— Ч-ч-что происходит? Эй, отвечай же! — требовал магистрат.

Кадзэ закончил осмотр стрелы, затем медленно обвел взглядом толпу, чтобы убедиться, что не упустил другого лучника.

— Г-г-говори! — приказал магистрат.

Кадзэ поднял руку, призывая толпу к тишине.

— Люди деревни Судзака! — крикнул Кадзэ.

Бурлящая толпа тотчас затихла. Кадзэ посмотрел на встревоженные лица вокруг и произнес:

— Превосходно! Ваша отвага и воинский дух обратили в бегство разбойников, что собирались напасть на деревню. О-мэдэто! Поздравляю!

Кадзэ зашагал прочь, и толпа расступилась перед ним, словно высокая летняя трава, когда идешь по полю. Возвращаясь в поместье, Кадзэ слышал, как за его спиной удаляется возбужденный гул деревни.

Крестьяне толпились, обсуждая, не сошел ли с ума этот новый самурай. Некоторые думали, что, возможно, он прав, и они действительно отпугнули разбойников, но другие лишь посмеивались над мыслью, что босс Куэмон или любой другой бандит испугается толпы крестьянского сброда. По мере того как возбуждение от необычной ночи утихало, люди начали расходиться по домам.

Итиро, деревенский староста, был одним из последних, кто ушел. Качая головой и гадая, что задумал самурай, он устало побрел к своему дому, где его жена и дети давно уже спали. Он поставил свою нагинату в угол главной комнаты и несколько минут задумчиво на нее смотрел. Затем подошел к другому углу, отодвинул несколько мешков с рисом, освобождая участок пола. Он снял несколько досок и принялся копать землю, убирая старую циновку, присыпанную для маскировки землей. Под ней оказалась неглубокая яма, выстланная старыми соломенными матами.

Итиро взял из растопки лучину и зажег ее от тлеющих углей в очаге. Используя ее как грубую свечу, он осмотрел содержимое своего тайника. В трепещущем оранжевом свете масло на оружии зловеще поблескивало. Два меча, кинжал и лук теснились в неглубокой яме. Итиро взял кинжал из своего запретного арсенала и вернул циновку на место.

Повиснув между землей и вечностью,

Я цепляюсь

За землю и за жизнь.

На следующее утро Кадзэ был сопровожден к Манасэ. Проснувшись, он обнаружил свою собственную одежду, свежевыстиранную, накрахмаленную и заново сшитую, и теперь был одет в нее.

Манасэ снова был облачен в несколько роскошных одеяний, образующих многослойную палитру цвета. Он сидел на небольшой веранде, глядя на сад из больших камней и кустарников. Кадзэ знал, что в Японии эпохи Хэйан, времен «Повести о Гэндзи», об утонченности женщины судили по тому, как она сочетала свои многоцветные кимоно. Изысканность цвета, переход одного оттенка и узора в другой, тщательная драпировка перекрывающих друг друга слоев ткани — все это было признаком чувствительности и вкуса. Он гадал, применимо ли то же самое к мужчине, потому что одеяния Манасэ были тщательно подобраны и расположены так, чтобы представлять взору приятный каскад цвета.

— Я так понимаю, прошлой ночью вы устроили в деревне досадный переполох, — сказал Манасэ, не поворачиваясь к Кадзэ.

Кадзэ низко поклонился, хотя Манасэ и не смотрел.

— Прошу прощения за то, что нарушил покой вашего уезда, — сказал Кадзэ, — но я хотел увидеть, какое оружие есть у крестьян. Поднять тревогу — один из способов увидеть это оружие, не прибегая к утомительным поискам. Воин всегда хватается за то оружие, с которым ему удобнее всего, когда ему грозит внезапная опасность.

Манасэ издал свой высокий смешок.

— Как хитро! Вы весьма занимательный человек. Что же вы обнаружили? — спросил он, отсмеявшись.

— Единственным человеком в деревне, кто схватился за лук, был магистрат.

Манасэ обернулся и одарил Кадзэ удивленным взглядом, который еще больше усиливали нарисованные высоко на лбу фальшивые брови.

— Вы думаете, это магистрат убил того странствующего торговца?

— Не знаю. Стрелы, которыми пользуется магистрат, не похожи на ту, что была в теле человека на перекрестке. У той было темное древко и необычайно тонкое оперение из серых гусиных перьев. Стрелы магистрата по сравнению с ней — грубая работа. Возможно, того человека и впрямь убили разбойники, и их спугнули, прежде чем они успели его ограбить. Я просто не понимаю, зачем им было тащить тело на перекресток.

— Так теперь вы думаете, что торговца убили разбойники?

— Он не был торговцем.

— Что?

— Убитый был самураем.

Смерть самурая была куда серьезнее смерти любого торговца. Торговцы на самом деле принадлежали к одному из низших сословий. Ниже них на социальной лестнице были только эта — изгои, занимавшиеся нечистыми делами, такими как забой скота и выделка кож.

— Откуда вы знаете, что он был самураем? — потребовал ответа Манасэ.

— Его пояс был завязан так, чтобы держать два меча. Я указывал на это магистрату, но он либо не смог этого увидеть, либо отказался.

— Вы уверены?

— Да. Пояс был свободен в том месте, где должны были находиться два меча.

— Но мне доложили, что убитый выглядел как торговец.

— Я не брею голову, так что без меча я тоже походил бы на странника или торговца, а не на самурая, — заметил Кадзэ.

Самураи обычно брили переднюю часть головы, а остальные волосы отращивали. Длинные волосы собирали и смазывали жиром в узел на макушке, закрепляя темным шнуром. Кадзэ же отращивал волосы и собирал их сзади, но не брил лоб из-за неудобства и дороговизны.

Манасэ, казалось, задумался.

— Как интересно. Убит самурай. И вы думаете, что убийцей может быть мой собственный магистрат.

— Я не уверен, кто убийца, господин Манасэ. Это могли быть и разбойники.

— Но разбойники наверняка не нападут на самурая.

— На меня напали.

— Что? Когда?

— На днях. Я шел в деревню Хигаси, и на дороге на меня напали трое разбойников.

— Что случилось?

— Двое остановили меня на дороге, а третий пытался подкрасться сзади, чтобы убить. Убитый был ранен в спину, так что, возможно, разбойники применили к нему ту же уловку, только успешно.

— Как вы спаслись от разбойников?

— Я не спасался. Я убил двоих. Третий был молод, я позволил ему уйти.

— Вы убили двоих из них?

— Да. Я похоронил их у обочины, потому что мне сказали, что таков обычай в этом уезде.

Манасэ вытащил из рукава кимоно веер и принялся быстро им обмахиваться.

— О, это все слишком для меня, — признался он. — Раз уж убит самурай, мы, конечно, должны провести более тщательное расследование обстоятельств его смерти. Как вы можете определить, кто его убил — магистрат или разбойники?

— Я попытаюсь узнать больше о разбойниках, выяснить, используют ли они луки в своих нападениях.

Манасэ со щелчком захлопнул веер.

— Прошу вас, продолжайте расследование, Мацуяма-сан. Я человек не жестокий и не безрассудный. Если вы сможете представить мне доказательства, что того человека на перекрестке убил кто-то другой, я не стану распинать угольщика. А пока я оставлю этого крестьянина здесь, в безопасности, пусть наслаждается моим гостеприимством.

— Вы можете помочь, выделив мне людей для поиска лагеря разбойников, — сказал Кадзэ. — Это ускорило бы поиски.

— Хорошо, — сказал Манасэ. — Я прикажу магистрату собрать поисковый отряд вам в помощь.

***

На следующее утро Кадзэ с недоверием качал головой.

— И это — отряд?

Он посмотрел на разношерстную толпу ополченцев перед собой. Он ожидал профессиональных воинов, а получил вооруженных крестьян.

— Послушайте, я думал, мы собираемся лишь найти лагерь разбойников, а не сражаться с ними, — сказал Нагато. — Этих людей вполне хватит, чтобы просто его найти.

Магистрат прибыл к месту сбора на лошади, но густой лес впереди означал, что дальше ему придется идти пешком. За спиной у него был колчан, а в руке — тот самый лук, что Кадзэ видел, когда поднял на ноги всю деревню.

Кадзэ все еще сомневался, но целью поисков было найти лагерь, а не уничтожить его, так что он нехотя признал, что Нагато, возможно, прав.

— Хорошо, — сдался он. — В каком направлении ищем в первую очередь?

— На север, — быстро сказал Нагато.

— Там мы скорее всего найдем лагерь?

— Да.

Кадзэ, не зная здешних мест, решил довериться магистрату. Если тот ошибся, позже будет время поискать в других направлениях.

— Хорошо, — ответил Кадзэ.

— Хорошо, хорошо, — сказал магистрат. — Выстроиться в цепь, но держаться на расстоянии голоса. Начнем с севера и будем идти до полудня. Лагерь разбойников не может быть дальше чем в полудне пути. Если к тому времени не найдем, вернемся сюда.

«И завтра искать в другом направлении», — молча добавил Кадзэ.

— Где будете вы? — спросил он у магистрата.

— Я буду на правом фланге. Вы берите левый.

Обычно предводители располагались в центре строя, но если магистрату хотелось испробовать построение с командирами на флангах, Кадзэ это не волновало.

— Йош! Начнем! — сказал Кадзэ, отходя влево, чтобы занять свое место.

Люди растянулись в длинную цепь; Кадзэ шел на одном ее конце, Нагато — на другом. Между каждой парой был большой разрыв, чтобы поисковый отряд мог охватить как можно больше земли. Из-за расстояния и скрывавших их друг от друга зарослей и деревьев каждый мог видеть лишь одного, в лучшем случае двух человек по обе стороны от себя.

Кадзэ двинулся вперед, изредка замечая поисковика справа, когда редели деревья или он оказывался на небольшом холме. День был солнечным, и остаточное тепло влажного лета цеплялось за стволы деревьев, делая воздух густым и неподвижным. Густой подлесок затруднял продвижение, и Кадзэ время от времени приходилось делать крюк, чтобы двигаться дальше. Вскоре он потерял из виду человека справа. Тот был уже дальше, чем на расстоянии голоса, но Кадзэ и не собирался кричать, если бы нашел какой-либо след разбойников. С этим отрядом крестьянского ополчения он не хотел ни предупреждать бандитов, ни ввязываться с ними в драку.

Он внимательно высматривал признаки тропы или другие указания на то, что в этих местах бывали люди. Пока он не видел ничего интересного, кроме того, что слева от него рос бамбуковый лес, посягавший на территорию сосен и криптомерий. «Даже в природе идут войны за территорию», — подумал Кадзэ.

Из-за жары он на мгновение остановился, присев отдохнуть на большой узловатый корень дерева. Он вытащил из-за пояса маленькую глиняную флягу и вынул затычку. Он уже запрокинул голову, чтобы налить в рот прохладной воды, как вдруг услышал знакомый свист летящей стрелы. Кадзэ бывал в битвах, где небо чернело от смертоносных стрел, и он знал этот звук.

Не мешкая, Кадзэ просто скатился назад с корня и упал за ним, когда стрела с глухим стуком вонзилась в ствол. У Кадзэ не было времени посмотреть, насколько близко она пролетела, потому что из леса из глоток многих людей вырвался яростный клич. Из подлеска выскочила дюжина человек, одетых, как и встреченные им на дороге разбойники, в краденое тряпье. Они потрясали копьями и мечами, и их стремительный натиск через несколько мгновений должен был обрушиться на Кадзэ. Он вскочил на ноги и бросился бежать. Он попал в засаду.

Кадзэ выхватил меч. Он был уверен, что услышал бы, как такая большая группа занимает позиции, а значит, они его ждали. Его направили по тропе, которая вела прямо к ним. Чего он не знал, так это кто его предал: магистрат, господин Манасэ или кто-то еще.

В мгновение ока он выбежал из соснового леса и углубился в бамбуковый. Стебли бамбука были толщиной в человеческую руку, а земля усеяна обрубками бамбуковых побегов и скользкими листьями. Кадзэ лавировал между стеблями, мечась то вправо, то влево, и чувствовал, как глянцевые стволы касаются его плеч. В густых зарослях он не видел дальше чем на несколько шагов, поэтому не стал оглядываться на преследователей. В этом не было нужды: он слышал, как крики нападавших становятся все тише и тише. Он отрывался от них.

Внезапно он вылетел из бамбукового леса и увидел, как земля разверзлась перед ним. Он попытался резко затормозить, но на скользких бамбуковых листьях ноги поехали, и он проскользил за край пропасти. Он выронил меч, прежде чем тот успел улететь вниз, и вцепился в край расщелины. Бросив быстрый взгляд вниз, он увидел, что висит на краю разлома, образовавшегося после давнего землетрясения. До дна было далеко, а каменистое дно выглядело неприветливым и опасным.

Заставляя пальцы впиваться в твердую землю на краю расщелины, он несколько долгих мгновений висел, не зная, спасет ли его хватка или земля обрушится, увлекая его на дно. Она выдержала.

Подтянувшись наверх, Кадзэ услышал приближающиеся крики. Засада была тщательно спланирована. Теперь он оказался в ловушке на краю разлома, слишком широкого, чтобы перепрыгнуть, а его преследователи должны были настигнуть его через несколько секунд. Кадзэ подобрал меч и быстро принял решение.

Он встал рядом со стеблем бамбука, росшим у самого края расщелины, и обеими руками занес меч. Мысленно он представил, как меч выходит с другой стороны стебля, чисто срезая его. Он властно опустил меч и воплотил мысленный образ в реальность. Стебель был чисто рассечен и, падая, перекинул через расщелину узкий мост, не шире человеческой руки.

Стебель был глянцевый, гладкий и скользкий и казался слишком тонким, чтобы выдержать его. Кадзэ вспомнил акробата, которого однажды видел: тот шел по натянутому канату, используя для равновесия бамбуковый зонтик. У Кадзэ было превосходное чувство равновесия, но он не был уверен, что сможет одолеть этот тонкий и ненадежный мост. Голоса преследователей были уже близко, и, казалось, у него не было выбора.

Сделав глубокий вдох и выставив меч для равновесия, Кадзэ побежал по стеблю через овраг. Гибкий бамбук опасно прогнулся, когда он достиг середины, и Кадзэ на мгновение потерял равновесие и пошатнулся; внизу его ждало каменистое дно расщелины. Он боролся, чтобы совладать и с разумом, и с телом, сосредоточился — и в прямом, и в переносном смысле — и выпрямился на хрупком мосту. Жалея, что он не босиком, чтобы лучше цепляться за опору, Кадзэ взобрался по склону прогнувшегося бамбука на другую сторону. Быстрым взмахом одной руки он срубил тонкую верхушку бамбука, и стебель рухнул в пропасть, лишая кого бы то ни было, сколь бы глупым или искусным он ни был, возможности последовать за ним. В мгновение ока он уже стоял в зарослях бамбука на другой стороне пропасти.

Преследователи Кадзэ подошли к краю расщелины, но, поскольку они знали о ее существовании, то замедлили погоню и не сорвались вниз. Они осмотрели дно пропасти в поисках тела Кадзэ, но ничего не заметили. В недоумении они пришли к выводу, что Кадзэ как-то ускользнул от них в бамбуковом лесу. Они развернулись и сами организовали поисковый отряд, чтобы попытаться его найти.

Пока они этим занимались, Кадзэ уже шел вдоль края расщелины, ища место, где можно было бы спуститься вниз и подняться с другой стороны. Он больше хотел взглянуть на стрелу, с которой началась засада, чем окончательно скрыться от преследователей.

После долгих поисков он нашел место, где смог спуститься в расщелину и снова подняться наверх. Когда он наконец вернулся к месту засады, солнце уже начало клониться к горизонту. Кадзэ двигался осторожно, не торопясь, чтобы убедиться, что не попадет в новую ловушку. Когда он наконец добрался до дерева, у которого останавливался попить воды, он несколько минут выжидал в укрытии, чтобы убедиться, что путь свободен. И не зря.

Из лесу доносился спор двух мужчин, и, по мере того как они приближались к месту засады, голоса их разгорались все яростнее.

— …но он ушел!

— Мы так не договаривались.

— За просто так я платить не буду!

— Ну-ну. Я сделал, о чем договаривались. Ты должен заплатить!

— Я тебе ничего не заплачу.

— У нас был уговор, уговор!

— Но с какой стати я…

— Если хочешь, чтобы я еще что-то для тебя сделал…

— Как насчет половины?

— Нет, все!

— Половину!

— Две трети?

— Ладно.

— По рукам!

Из леса вышел Нагато и остановился. Рядом с ним появился мускулистый мужчина с пузом и плечами, покрытыми татуировками. Он вытащил кошель, заткнутый за набедренную повязку. Нагато все еще держал в руках лук, а полуголый мужчина — копье. Он воткнул копье в землю и открыл кошель. Отчетливо послышался звон монет, когда татуированный отсчитывал их в жадные руки Нагато.

Предательство Нагато не удивило и не оскорбило Кадзэ. В такие времена нельзя было доверять никому, а характер Нагато делал его еще менее заслуживающим доверия, чем большинство. Кадзэ оскорбляло другое: вид самурая, который вел себя, как жадный торговец, и увивался вокруг крестьянина с деньгами, словно похотливый боров.

Когда деньги были уплачены, татуированный сказал:

— Мне нужно найти своих людей. Они будут всю ночь искать этого проклятого самурая, если я не скажу им остановиться. Будут и другие дни, если у этого пса не хватит ума убраться отсюда.

Он продолжил свой путь в лес, в сторону бамбуковой рощи.

Магистрат остановился и медленно пересчитал полученные деньги. Затем достал из рукава платок, ссыпал в него монеты, тщательно завернул и спрятал за пояс, где висели его мечи. Он подошел к дереву, у которого всего несколько часов назад сидел Кадзэ, и потянул застрявшую в нем стрелу. Стрела глубоко вошла в кору. Магистрат дернул неосторожно, и Кадзэ услышал резкий треск ломающегося древка.

— Проклятье! — выругался магистрат. Он швырнул на землю обломок стрелы и, топая, скрылся в лесу, снова оставив Кадзэ одного.

Кадзэ проявил терпение и подождал, пока не убедился, что больше посетителей не будет. Затем он подошел к дереву. Он увидел флягу с водой, которую бросил, когда кубарем скатился с корня, и подобрал ее. Он взял ее из хижины Дзиро, и Дзиро захочет ее вернуть. Затем он поднял обломок стрелы, брошенный магистратом, и задумчиво его рассмотрел.

Любовь знает много имен.

Один в темном лесу,

Все имена безмолвны.

На следующее утро Кадзэ зашел во внутренний двор и подошел к клетке, в которой сидел Дзиро. Накануне вечером он бесстрастно сообщил Манасэ, что поиски провалились и ему придется придумать другую уловку, чтобы найти лагерь разбойников. Нагато тоже был там и постоянно ерзал, ожидая, что Кадзэ упомянет о засаде. Но Кадзэ этого не сделал. Вместо этого он завел долгий разговор об относительных достоинствах поэзии хайку по сравнению с более длинной формой танка. Манасэ был в восторге и часами оживленно беседовал с Кадзэ. Все это время Нагато, повинуясь этикету, был вынужден сидеть, поджав под себя ноги, и поддерживать свой немалый вес, опираясь на пятки и колени. Вскоре он уже изнывал от боли, молясь, чтобы скучный разговор закончился. Но каждый раз, когда казалось, что обсуждение вот-вот завершится, самурай-ронин затрагивал какой-нибудь новый тонкий поэтический нюанс, и они с Манасэ бесконечно долго его разбирали. Мучаясь от боли, Нагато проклинал самурая и не мог понять, почему тот выбрал именно этот момент, чтобы затеять с господином такую длинную беседу и не упомянуть о засаде. К концу вечера Нагато едва мог встать, чтобы дойти до дома.

Подойдя к клетке Дзиро, Кадзэ сморщил нос от вони. Дзиро не выпускали в отхожее место. Он пытался справлять нужду в углу клетки, но в таком тесном пространстве это было скорее жестом, чем действенной мерой.

Старый угольщик поднял на Кадзэ усталые глаза.

— Воду тебе дают? — спросил Кадзэ.

Дзиро вяло кивнул.

— А еду?

Он отрицательно покачал головой.

Кадзэ достал из рукава большой рисовый колобок, завернутый в листья. Он просунул его сквозь прутья деревянной клетки в дрожащие руки Дзиро. Дзиро разорвал листья и принялся жадно есть рис.

— Осторожнее, — предостерег Кадзэ. — Глупо будет подавиться рисовым колобком прежде, чем я смогу что-то сделать, чтобы вытащить тебя отсюда.

Дзиро так удивился, что перестал есть. Впервые в его глазах появилась жизнь. На них навернулись слезы.

— Прекрати реветь, — грубо сказал Кадзэ. — Ненавижу жалких людей. Их сейчас слишком много в нашей стране, и это утомляет. Ты знаешь, где лагерь разбойников?

— Нет.

— Тогда ты долго просидишь в этой клетке. Мне нужно найти этот лагерь, чтобы кое-что увидеть. Это может помочь мне вытащить тебя.

Дзиро на минуту задумался.

— Аой, — сказал он.

— Любовь? — переспросил Кадзэ. Аой означало «любовь».

— Не слово «любовь». Аой — это женское имя. Она деревенская блудница. Вдова. Деревня у нас бедная, а у нее слишком много денег и слишком много хороших вещей. Деньги есть только у разбойников. Может, она получает их от них.

Кадзэ посмотрел на сгорбленную фигуру и сказал:

— Несколько дней в клетке, похоже, развязали тебе и ум, и язык. Хорошая мысль. Может, тебе стоит сделать такую же клетку у себя в доме, когда я тебя отсюда вытащу.

Он зашагал прочь со двора.

— Осторожнее, — крикнул ему вслед Дзиро.

***

Позже в тот же день Аой вышла из своей хижины и оглядела деревенскую улицу. Она знала, что в таком маленьком месте, как Судзака, ее приходы и уходы не останутся незамеченными, поэтому в руках у нее была корзина для сбора диких грибов, прикрытая тканью. Сделав вид, что просто прогуливается, она вышла из деревни и направилась в окрестные холмы и леса.

Она бродила несколько минут, выбирая извилистый маршрут, огибавший край деревни. Она не спешила и тщательно выбрала путь, отличный от того, которым шла в лагерь в прошлый раз. Ее научили предосторожностям, и уроки эти сопровождались проклятиями и страшными угрозами о том, что случится, если она приведет кого-нибудь в лагерь.

В лесу день был тихим и спокойным, а сухой аромат деревьев представлял собой тонкое сочетание сосны, смолы и засохшего сока. Хотя обзор сквозь деревья был ограничен, Аой время от времени останавливалась, чтобы оглядеться и убедиться, что за ней никто не следит. Почему-то она чувствовала себя неловко и боязливо, хотя это был для нее обычный путь. Несмотря на свою осторожность, она не видела и не слышала ничего необычного.

Прошагав по лесу с час, она остановилась и поставила корзину. Она подняла ткань в корзине и вытащила цветастое хлопковое кимоно. Сбросив простое кимоно, в которое была одета, Аой надела свою рабочую одежду. Туго завязав пояс на бедрах, она аккуратно поправила воротник, чтобы как можно выгоднее показать затылок. Затылок считался изящным и эротичным, и Аой пожалела, что у нее нет белой пудры, чтобы припудрить лицо, шею и плечи и освежить свою увядающую красоту.

В юности она работала в поле с родителями и девятью братьями и сестрами. Все они потели в летнюю жару и мерзли в лютый зимний холод, и, как все крестьяне, зависели от капризов погоды. Когда Аой было тринадцать, их семью постигла особенно суровая зима. Запасы сушеного дайкона иссякли, и еда состояла из горсти проса, сваренного в общем котле. Им грозила медленная голодная смерть, один за другим.

И вот, ничего ей не сказав, родители повели Аой по заснеженной дороге в деревню Судзака. Там, после нескольких дней переговоров, они продали ее старому крестьянину за еду, которой хватило бы, чтобы прокормить остальную семью несколько месяцев.

Мать Аой горько плакала, оставляя дочь на попечение старого крестьянина.

— Теперь он твой муж. Будь хорошей женой, — это все, что она смогла сказать на прощание.

— Пойдем, — сказал отец, потянув мать Аой за руку. — По крайней мере, мы не продали ее в бордель, чтобы нажиться. Она будет почтенной женой.

Аой стояла и смотрела, как уходят родители; поток слез застилал ей глаза. Крестьянин крепко сжал ее руку, чтобы она не побежала за ними. Когда родители скрылись из виду, Аой заставили убирать в хижине. Крестьянин закрыл дверь и сел, наблюдая за ее работой. Закончив с уборкой, она приготовила ему ужин. Аой не разрешалось есть вместе с мужем, и она с жадностью смотрела, как он отправляет в глотку одну ложку за другой. При виде такого изобилия после столь долгой нужды у нее потекли слюнки. Когда ее новый муж доел, Аой смогла до отвала наесться сама — впервые за многие месяцы.

Каша из проса и бурого риса была горячей и сытной, и Аой подсластила ее кусочками дайкона и сладкого картофеля. Она съедала миску за миской, упиваясь ощущением изобилия еды, которой не нужно было делиться с братьями и сестрами. Она съела так много, что под конец ее желудок свело от непривычного ощущения переполненности.

Внезапно Аой вскочила и толкнула дверь. Крестьянин, подумав, что она пытается сбежать, попытался схватить ее, но она сумела вывернуться и выскочить наружу. Но Аой не собиралась бежать. Она лишь пыталась добраться до нужника, прежде чем ее вырвет от всей еды, что она в себя впихнула. Она не успела.

На полпути к нужнику она упала на четвереньки, и ее стошнило огромными комьями непереваренной пищи на траву у тропинки. Крестьянин догнал ее и схватил за волосы, чтобы она не сбежала, когда ее перестанет рвать. Через много долгих минут желудок Аой опустел, и она смогла сесть; во рту стоял кислый привкус недавнего ужина, а голова болела оттого, что крестьянин тянул ее за волосы.

Кое-как поднявшись на ноги, она побрела обратно в хижину; крестьянин шел следом, все еще держа ее за волосы. У Аой кружилась голова, ее тошнило, и она с радостью свернулась бы калачиком в углу и заснула. Вместо этого крестьянин вытащил грязную спальную циновку и грубо заставил Аой лечь на нее. Затем дрожащими руками он сорвал с Аой одежду и навалился на нее.

Будучи деревенской девушкой, Аой знала основы продолжения рода, наблюдая за животными. Она знала и о мужском строении, живя в тесноте с таким количеством братьев и часто пеленая младших, когда те были младенцами. Но никакие девичьи познания не подготовили Аой к тому, что сделал с ней крестьянин, и она лежала с привкусом рвоты во рту, под тяжелым, вонючим телом, с неведомой доселе болью между ног. Она плакала, и слезы ручьем текли по ее тринадцатилетнему лицу.

Когда Аой было пятнадцать, она впервые наставила рога своему мужу. Как и все земледельцы, крестьяне Судзаки остро чувствовали ритмы жизни. Восход и закат солнца отмечали начало и конец их рабочего дня. Когда наступала зима, и горы заносило снегом, они дорожили каждым скудным лучом света, сидя в своих темных домах, кутаясь от холода и готовя все необходимое к весне. Зимой они мастерили инструменты, вырезали миски или плели веревки из травы — все это было полезно в повседневных делах.

Будучи горной деревней, Судзака всегда имела скудный урожай риса, и люди сильно зависели от таких культур, как просо, а также от сбора папоротника, орляка и диких грибов в окрестном лесу. Это делало Судзаку очень бедной деревней, потому что в Японии рис был деньгами. Богатство даймё измерялось количеством риса, которое он получал в виде налога с крестьян уезда. Когда услуги не обменивались или не оплачивались бартером, чаще расплачивались рисом, а не монетами.

Только купцы, самураи и богачи имели дело с медью, серебром и золотом, а для простого крестьянина богатство было равнозначно корзинам рисовых зерен, которые можно было посадить или съесть.

В течение года в деревне отмечалось огромное количество мелких праздников и обрядов. В хорошие времена эти обряды превращались в празднества, часто выливаясь в буйные попойки, когда влюбленные парочки ускользали в лес для романтических свиданий. Как и у всех крестьян, праздники были полны грубоватого юмора, с похабными песнями и танцами, часто имитирующими спаривание животных и людей.

Когда времена были плохими и еды не хватало, религиозные обряды все равно проводились, но были они мрачными, а не буйными. В Стране Богов у каждого домашнего очага, колодца и кухни были свои божества-покровители, и когда наступали тяжелые времена и голод, каждого бога молили сделать следующий жизненный цикл менее суровым и менее голодным.

Муж Аой был стар и молчалив и потерял к ней физический интерес после того, как новизна ее юного тела приелась. Во время второго праздника Хиган за время замужества Аой, она ускользнула с гуляний с восемнадцатилетним юношей, у которого уже были жена и ребенок. Они уединились на несколько минут на тихой лесной поляне. К удивлению Аой, хотя ее партнер был физически приятнее старого мужа, сам акт не доставил ей большего удовольствия. Однако, к ее искренней радости, после соития мужчина подарил ей грубо вырезанный гребень. Мысль о том, что соитие с мужчиной может принести материальные блага, никогда не приходила ей в голову, и этот грубо вырезанный гребень стал началом ее карьеры в качестве подрабатывающей деревенской блудницы.

Ей было семнадцать, когда ее муж узнал, откуда у Аой целая коллекция гребней, одежды и лишних денег, которые он наконец заметил, но, к удивлению Аой, старика это, казалось, не волновало. Он лишь сказал: «Сиката га най. Ничего не поделаешь».

Когда муж Аой наконец умер, ей было двадцать три. Она продолжала возделывать землю и спала с деревенскими жителями и случайными путниками. Она отвергала все попытки найти ей нового мужа, продолжая делить ложе с мужьями других. Когда в округе появилось много разбойников, они стали ее самыми прибыльными клиентами, и дела Аой пошли так хорошо, что ей больше не нужно было заниматься земледелием, чтобы добывать еду.

Одно ей не нравилось в посещении лагеря разбойников: она должна была спать с боссом Куэмоном, прежде чем могла лечь с кем-либо из его людей. Сам акт с главарем бандитов занимал всего несколько минут, потому что требовалось лишь несколько фальшивых стонов со стороны Аой, чтобы он справился с кроличьей быстротой. Не то чтобы она возражала спать с ним. Возражения Аой основывались на том, что Куэмон никогда ей не платил. Он говорил, что это налог натурой за то, что он позволяет ей заниматься своим ремеслом с остальными его людьми.

Аой выпрямилась и поправила пояс на кимоно. Затем, нацепив на лицо заученную улыбку, она положила свое старое кимоно в корзину, взяла ее и прошла оставшиеся несколько сотен шагов к небольшому оврагу, где располагался лагерь босса Куэмона.

Босс Куэмон вышел из бревенчатой хижины, служившей ему убежищем и штабом. На нем была лишь набедренная повязка, и он лениво почесывал свой круглый живот. На плечах и спине у него был вытатуирован большой синий китайский дракон, и он любил расхаживать полуголым, чтобы хвастаться украшавшим его тело рисунком. Плечи его были широкими и мускулистыми, а при ходьбе по лагерю у него была характерная, переваливающаяся походка на согнутых ногах, как у носильщика паланкина.

Отец Куэмона был носильщиком паланкина, и первые двадцать два года своей жизни Куэмон шел по стопам отца, часто в самом прямом смысле, когда отец брался за передний конец шеста паланкина, а Куэмон — за задний.

Паланкин использовали для перевозки грузов или людей. Двое носильщиков взваливали на плечи длинный шест и, повернувшись лицом вперед, несли его. В середине шеста на веревках была подвешена небольшая площадка. За плату люди могли ехать на этой площадке, пока носильщики семенили переваливающейся рысцой, доставляя пассажиров к месту назначения. В гористой местности, где почти не было хороших дорог, паланкин был практичнее телеги и дешевле лошади.

При обычном ходе вещей Куэмон остался бы носильщиком на всю жизнь. Но в Японии дела шли далеко не обычно. Сперва, после трехсот лет непрерывных войн, один особенно могущественный военачальник по имени Ода Нобунага почти преуспел в объединении Японии. Нобунагу убили, и один из его генералов, человек по имени Хидэёси, Тайко, захватил власть и, с помощью дипломатии и войны, все же объединил Японию. Поразительно было то, что Тоётоми Хидэёси был крестьянином. Этот урок Куэмон усвоил хорошо. Там, где потерпели неудачу многочисленные потомственные военачальники, преуспел талантливый крестьянин.

Куэмон считал себя талантливым. Он был хорошим бойцом и умел вести за собой людей. Он оставил жизнь носильщика и стал разбойником. О своем выборе он не жалел. Теперь у него была неплохая шайка, и он жил в тысячу раз богаче, чем мог бы мечтать любой носильщик паланкина.

Тоётоми Хидэёси был мертв, и медленно, но верно Токугава Иэясу затягивал свою хватку на правительстве, пока сын и вдова Хидэёси прятались за толстыми стенами замка Осака. Куэмон решил, что Иэясу убьет сына Хидэёси, когда будет готов. Сам бы Куэмон так и поступил.

Несмотря на понимание того, что сделает Иэясу, Куэмон не отождествлял себя с новым главой Японии. Иэясу был аристократом, а не крестьянином. Хотя он и выставлял напоказ спартанские замашки воина, Куэмон слышал, что Иэясу заявил о новообретенной родственной связи с домом Фудзивара. Это убедило Куэмона, что дни, когда крестьяне могли стать генералами, сочтены, и что при режиме Токугавы происхождение станет превыше всего. Фудзивара были одной из семей, которые могли претендовать на древний титул сёгуна, а это означало, что Иэясу был озабочен атрибутами рождения и заинтересован в том, чтобы заполучить этот древний титул для себя. Из-за своего низкого происхождения Тоётоми Хидэёси никогда не мог претендовать на этот титул и был вынужден довольствоваться менее важным титулом Тайко.

Люди Куэмона звали его «босс», и этого титула ему было достаточно. Титул босса был больше, чем он мог когда-либо надеяться получить, будучи носильщиком паланкина.

— Кто-то идет!

Голос Хатиро пронзил покой лагеря, и все головы поднялись, чтобы услышать, кто же этот незваный гость. От Хатиро было мало проку, как показала его недавняя встреча с самураем, убившим двух людей Куэмона, но он был полезен для мелких поручений вроде караульной службы, проводов, передачи сообщений или присмотра за лагерем. Этот проклятый самурай ускользнул из ловушки Куэмона, но Куэмон был человеком терпеливым и знал, что у него еще будет шанс его убить.

— Это Аой!

Куэмон улыбнулся. Девка из деревни. Поначалу Куэмон настаивал, чтобы она спала с ним, дабы не платить ей за услуги, но теперь он был убежден, что она спит с ним, потому что ей это нравится. Он выпятил грудь, как голубь на току, и стал ждать ее появления в лагере.

Войска, оружие, военная музыка:

Все это — лишь слепящие клубы

Изменчивого черного дыма.

На следующее утро уставшая, но разбогатевшая Аой покинула лагерь разбойников, а Куэмон собрал своих людей. После того как двое были убиты странствующим самураем, его люди больше не хотели устраивать засады на дорогах малыми группами. Теперь они настаивали на том, чтобы держаться вместе. Куэмон находил такое положение дел неэффективным и трусливым, но мудро уступил. Он думал, что через несколько недель страх, порожденный смертью товарищей, рассеется, или, может, они убьют того самурая, и все вернется на круги своя.

Хатиро остался на страже, пока остальные ушли. Хатиро был восьмым ребенком у своих родителей. Собственно, его имя, Хатиро, и означало «номер восемь». Он примкнул к разбойникам, потому что это был один из немногих способов улучшить свою долю, но постепенно он понимал, что у него нет той безжалостной закалки, которая нужна, чтобы стать успешным разбойником.

В своем рассказе о том, как самурай легко убил двух бандитов, Хатиро умолчал о том, что у него не хватило духу ударить самурая копьем в спину. В этой шайке малодушие означало изгнание или смерть, а он не был готов ни к тому, ни к другому. Так что он стоял со копьем на своем посту, пытаясь выглядеть свирепо, пока босс Куэмон и десять его людей уходили устраивать засаду на дороге.

Когда разбойники скрылись, на узкое ущелье, где прятался их лагерь, опустилась тишина. Хатиро сел на траву и положил копье рядом. Солнце было теплым и ласковым, а сосновый аромат деревьев, покрывавших склоны ущелья, создавал восхитительный благоуханный покров. Хатиро устал. Он потратил последнюю свою скудную долю добычи на женщину из деревни и чувствовал себя одновременно сонным и удовлетворенным.

Хатиро был одним из последних, кто воспользовался ее услугами, и он не спал почти всю ночь, ожидая своей очереди в возбуждении и нервном предвкушении. Теперь, когда и она, и разбойники ушли, послевкусие от ночи с ней смешалось с теплым солнцем, сосновым ароматом и недостатком сна, создав непреодолимое усыпляющее зелье. Он знал, что Куэмон прикажет избить его, если застанет спящим на посту, но он также знал, что маловероятно, что Куэмон или кто-либо еще вернется раньше полудня. Хатиро лег и решил немного вздремнуть. Через несколько секунд он уже крепко спал.

Терпеливый, как всегда, Кадзэ дал юноше улечься и погрузиться в глубокий сон, прежде чем двинуться. С безмолвием опытного охотника Кадзэ прошел мимо мальчика, стараясь, чтобы его тень не упала на спящего и, возможно, не потревожила его.

Помня, что в лагере могли остаться люди, Кадзэ осторожно переходил от одного грубого укрытия к другому. Наконец, в бревенчатой хижине, которая, по-видимому, принадлежала главарю, он нашел арсенал шайки. Он осмотрел разношерстную коллекцию оружия и нашел то, на что надеялся. Он взял образец и ушел.

Через несколько часов он предстал перед господином Манасэ и положил перед ним стрелу. Манасэ сидел в своем кабинете, снова облаченный в несколько роскошных, многослойных кимоно.

Манасэ с большим интересом посмотрел на стрелу, но не поднял ее. Его нарисованные высоко на лбу брови всегда придавали ему вопросительный вид, но на этот раз за взглядом последовали слова.

— На что я смотрю? — спросил он.

— Самурай на перекрестке был убит весьма примечательной стрелой. У нее было темно-коричневое древко и очень тонкое оперение из серых гусиных перьев. Эта стрела — точная копия. Я взял ее сегодня утром из лагеря разбойников.

— Вот как?

— Если магистрат сохранил стрелу, которой убили самурая, вы могли бы сравнить их сами.

— Не думаю, что он это сделал, — сказал Манасэ. В ответ на выражение лица Кадзэ он добавил: — Но я верю вам, что стрелы идентичны. Так каков ваш вывод?

— Маловероятно, чтобы у двух разных людей были стрелы столь тонкой работы в…

— В таком захолустье, как это?

— Я собирался сказать, в местности, где, казалось бы, нет большой нужды в таких искусных стрелах, — сказал Кадзэ.

Манасэ рассмеялся.

— Вы проделали столько хлопот ради одного крестьянина. Почему?

— Просто прихоть.

— Вы странный человек. Деревни полны крестьян, и одним меньше — не велика потеря. К тому же, этот человек стар.

Кадзэ пожал плечами.

— Вы сказали, что если я представлю вам доказательства того, что он не убивал самурая, вы его отпустите.

— Да, конечно. Я прикажу освободить его.

— Благодарю вас, господин Манасэ.

— Значит, разбойники убили еще одного. На этот раз — самурая. Они становятся довольно назойливыми.

— Я знаю, где их лагерь. Я мог бы привести вас туда, если вы хотите их уничтожить.

— Меня?

— Или ваших людей. Вы упоминали, что ваш уезд на сто пятьдесят коку, так что собрать достаточно людей, чтобы с ними разделаться, будет нетрудно. Разбойников там около двенадцати.

Манасэ неуютно заерзал.

Кадзэ ждал, когда Манасэ заговорит. Молчание между ними затянулось до мучительной неловкости. Наконец Кадзэ произнес:

— Я бы сопроводил отряд, если желаете.

Манасэ нервно рассмеялся.

— Это предложение заставляет меня чувствовать себя немного неловко.

— Я не хотел вас обидеть. Если вы хотите, чтобы ваши люди справились с этим в одиночку… — Кадзэ оборвал фразу, по японскому обычаю приглашая собеседника к ответу.

— Причина не в этом. Будет хорошо, если вы сопроводите тех, кто пойдет нападать на лагерь разбойников. К сожалению, у меня и вправду нет людей, кроме магистрата и нескольких стражников.

Кадзэ не мог понять, о чем говорит Манасэ. Будучи главой территории в сто пятьдесят коку, он должен был содержать немало воинов.

— Вы хотите сказать, что ваши люди на службе у Токугавы?

— Я хочу сказать, что у меня нет людей, кроме магистрата и стражников.

Кадзэ был ошеломлен. Манасэ пренебрег самой основной обязанностью правителя уезда перед своим господином: содержанием самураев, которых можно было бы призвать на битву.

— Это довольно неловко, — продолжил Манасэ. — У этого унылого провинциального владения нет средств, чтобы должным образом поддерживать образ жизни благородного господина. — Манасэ махнул рукой в сторону своих дорогих кимоно. — По правде говоря, мне приходилось даже занимать деньги, чтобы приобрести предметы первой необходимости должного качества, например, утварь для чайной церемонии. В результате некоторые вещи пришлось… — Манасэ подыскивал подходящее слово, — отложить. Разумеется, я соберу надлежащий отряд самураев, когда придет время, но сейчас у меня есть только магистрат и несколько человек. Вы видели некоторых из них. Они не годятся для миссии, которую вы предлагаете.

Кадзэ сидел неподвижно, изо всех сил стараясь скрыть свои чувства. Прояви он их, это оскорбило бы Манасэ, а Кадзэ все еще нуждался в его расположении. Но сохранять самообладание было трудно, потому что Манасэ признался в пренебрежении долгом, настолько основополагающим, что это противоречило всему мировоззрению Кадзэ и его представлениям о должном устройстве мира. Каждый самурай был обязан хранить верность своему даймё, если только он не был ронином, как Кадзэ. Но даже ронины искали службы у какого-нибудь господина. Даймё присягали более могущественным даймё, а те, в свою очередь, — клану. Это была стройная военная пирамида, которая могла рухнуть, если не поддерживать ее основание. Если бы правительство Токугавы призвало Манасэ выставить своих воинов на службу, а он бы не смог, это означало бы для него смерть.

— Мне жаль слышать, что невозможно собрать достойный отряд для уничтожения этих разбойников, — сказал Кадзэ, тщательно подбирая слова. — Двенадцать человек — слишком много для меня одного, но эти разбойники губят хозяйство вашего уезда. Возможно, я смогу что-нибудь придумать, если немного поразмыслю.

Ложь, что мужчины говорят женщинам.

Ложь, что женщины говорят мужчинам.

Где-то должна жить драгоценная правда.

Кадзэ подошел к двери хижины и позвал:

— Сумимасэн! Простите!

Внутри послышалась какая-то возня, и через несколько минут дверь отодвинулась, и на солнечный свет высунулось заспанное лицо. Хотя был уже полдень, было очевидно, что Кадзэ разбудил Аой. Увидев, кто это, Аой широко раскрыла глаза.

— Тётто маттэ, кудасай. Пожалуйста, подождите! — сказала она.

Она скрылась в хижине, и Кадзэ ждал еще несколько минут, пока Аой торопливо приводила в порядок волосы и надевала кимоно получше. В ожидании Кадзэ поставил на землю глиняный кувшин и оглядел деревню. Несколько лиц, наблюдавших за ним из открытых окон или полуоткрытых дверей, скрылись в темноте домов, как только он посмотрел в их сторону. Кадзэ вздохнул. В маленькой деревне, когда дела идут плохо, слишком мало занятий. Дверь хижины отодвинулась.

— Самурай! — сказала Аой, выйдя из хижины и низко поклонившись. — Чем могу служить?

На ее лице появилась лукавая улыбка.

Кадзэ поднял кувшин, который принес с собой, и сказал:

— Я подумал, мы могли бы выпить вместе. В такой маленькой деревне становится одиноко, а я слышал, что вы — хорошая компания.

Аой отошла в сторону и снова поклонилась.

— Было бы славно, — сказала она. — Пожалуйста, входите, я разожгу огонь, чтобы согреть воду. Я с удовольствием выпью с вами.

Кадзэ нырнул в низкий дверной проем хижины и огляделся, давая глазам привыкнуть к полумраку. Как и в большинстве крестьянских хижин, внутри был поднят деревянный пол с двумя вырезами с земляным полом. Один вырез был у входа, чтобы люди могли сидеть на краю помоста и снимать сандалии, а другой — в центре хижины, где можно было развести угольный костер для тепла и готовки. В очаге тлели лишь угли и белый пепел, что говорило о том, что Аой еще даже не завтракала, но хижина все еще была наполнена запахом дыма.

Кадзэ сел на деревянный пол и снял сандалии. Он поставил кувшин с сакэ рядом с собой, и когда Аой разожгла огонь, она подбежала, чтобы взять кувшин. Она сняла тканевую крышку и деревянную пробку и налила немного сладкого сакэ во фляжку. Она поставила фляжку в металлический котелок с водой, который висел над огнем. Она посмотрела на Кадзэ и улыбнулась, затем наполнила вторую и третью фляжки, поставив их в воду.

Аой приготовила небольшую тарелку с едой.

— Сакэ согреется через минуту, — сказала она. — Пожалуйста, садитесь и отдыхайте.

Она положила на пол подушку-дзабутон.

Кадзэ пересел на подушку и опустился на нее. Аой придвинулась к нему, поставив перед ним тарелку.

— Какой сюрприз, — сказала она. — Я видела вас в деревне. Трудно не заметить такого красивого и мужественного самурая!

Кадзэ ничего не сказал. Аой прижалась к нему, край ее кимоно небрежно распахнулся, так что Кадзэ увидел изгиб ее груди.

— Я надеялась, что вы навестите меня, — почти шепотом произнесла она. Она положила руку ему на плечо. — Вы так красивы, и к тому же джентльмен. Вся деревня знает, что вы спасли жизнь угольщику. — Она вздохнула. — Я уверена, все девушки в вас влюбляются! Красивый, добрый, и, я уверена, мужественный и щедрый!

Она мягко потерла его руку.

— Нет, — сказал Кадзэ, высвобождая руку. — Не красивый, не джентльмен и слишком беден, чтобы быть щедрым. А сегодня — даже не мужественный. Я просто хотел компании, чтобы утопить свои печали в вине.

Улыбка сошла с лица Аой. Кадзэ достал из рукава маленький, завернутый в бумагу сверток и положил перед ней. Он издал приятный звон, когда монеты внутри ударились друг о друга.

— Разумеется, я намерен заплатить вам за вашу компанию.

Улыбка вернулась на ее лицо.

— О, вам не нужно этого делать, — сказала Аой, подхватывая сверток и пряча его в рукав. — Мне доставляет удовольствие выпить с вами!

— Я рад, — с усмешкой произнес Кадзэ. — Сегодня мне хочется компании.

Аой вернулась к котелку и проверила температуру одной из фляжек. Она оглянулась через плечо.

— Еще не совсем согрелось, — сказала она, — но давайте начнем!

Она вынула фляжку из воды и принесла ее и две крошечные чашечки для сакэ Кадзэ на плетеном подносе.

Она налила две чашки сакэ из фляжки и протянула чашку Кадзэ, держа ее обеими руками, слегка поклонившись и сказав:

— Додзо! Прошу!

Кадзэ взял чашку и отпил тепловатого вина.

— А-ах! — сказал он, причмокнув губами. — Мне это было нужно!

Аой снова наполнила чашку Кадзэ, прежде чем взять свою. Она залпом осушила ее привычным движением.

— Оисий! Вкусно! — сказала Аой. Она взяла фляжку и налила себе еще. — Ну, если я не могу утешить вас другими способами, почему бы вам хотя бы не рассказать мне о своих бедах?

Кадзэ посмотрел на нее поверх края своей чашки.

— Это очень страшно. — Он допил сакэ и протянул чашку, чтобы Аой наполнила ее снова.

— Что страшно? — озадаченно спросила Аой. Она взяла фляжку, чуть встряхнула, прикидывая, сколько в ней осталось, и наполнила чашку Кадзэ.

— Все то, что происходит.

— А что происходит?

Аой ожидала, что Кадзэ заговорит о разбойниках и покушении на его жизнь, о котором они ей рассказали. Вместо этого он наклонился к ней и хриплым шепотом произнес:

— Призраки!

Аой, собиравшаяся достать из котелка с теплой водой еще одну фляжку, замерла.

— Призраки?

— Да. — Кадзэ покачал головой. — Куда бы я ни пришел, становится только хуже, и, боюсь, этот уезд окажется самым страшным.

— О чем вы говорите, самурай-сама?

— По пути сюда я проходил через деревню, где каппа украл ребенка. Вы знаете, кто такой каппа?

Аой с широко раскрытыми глазами покачала головой.

— Это омерзительная тварь, вся склизкая и белая. Похожа на медузу, принявшую облик человека. Он живет в воде или сырых местах, например, в глубоких прудах или в стоячей воде под мостом. На макушке у него растет блюдце из плоти. — Кадзэ коснулся своей головы, чтобы показать.

— Зачем?

— В блюдце — вода. Пока каппа рядом с водой, его не одолеть, поэтому он всегда носит ее с собой. Единственный способ его убить — сбить с ног, чтобы вода вылилась из блюдца. Тогда его можно убить.

— Вы… вы видели такую тварь?

— Конечно. Я однажды убил одного, но тот, что в деревне неподалеку, оказался для меня слишком силен. Мне пришлось уйти, хоть он и будет красть новых детей.

— Что они делают с детьми, которых крадут?

— Никто не знает. Детей находят мертвыми, плавающими в пруду или реке, обычно утонувшими, но никто не знает, что каппа с ними делает. — Кадзэ огляделся, словно проверяя, одни ли они в хижине. — Думаю, они спариваются с детьми, прежде чем утопить их, и так появляются новые каппы.

Аой прикрыла рот рукой.

— Но это еще не все. В этом уезде творятся вещи и похуже.

— Что?

— Разве вы не слышали о демоне?

— Вы про историю о демоне, что проскакал через деревню Хигаси?

— Это не история. Я говорил с тем, кто видел демона. У него были свирепые глаза, перекошенный рот, багровая кожа, длинные белые волосы и два рога, вот так. — Кадзэ поднес кулаки ко лбу, мизинцами изображая маленькие рожки. — Это было ужасно. Поистине дурное предзнаменование. Он скакал на большом черном жеребце, и люди говорят, молнии сверкали, когда копыта коня ударялись о землю. Он собирал жертвы, и через спину коня была перекинута душа взрослого человека — он уносил беднягу в преисподнюю.

— Хонто? Правда?

Кадзэ серьезно кивнул. Затем вздохнул.

— Ужасное время. Это гнев небес. При Тайко у нас был мир, но дом Токугава начал свое правление со смерти тридцати тысяч или более человек. И это лишь в одной битве: при Сэкигахаре. Подумайте, сколько еще умерло и умрет в скором времени. Токугава выслеживают и убивают всех, кто им противится. Столько крови! Столько душ взывает к отмщению! Столько призраков бродит по земле, не находя покоя из-за своей страшной кончины. Неудивительно, что теперь по нашей стране разгуливают демоны.

— Демоны хуже, чем каппы?

— Конечно. Каппу можно убить, а детей можно защитить, держа их подальше от воды и сырых мест. Но демоны могут проникнуть куда угодно, и их нельзя убить. Они выломают дверь хижины, если захотят забрать того, кто внутри. Когда демоны начнут похищать души, одну за другой, пробудятся и другие призраки и чудовища. Я не удивлюсь, если по земле станут бродить драконы и другие омерзительные твари. Будет становиться все хуже и хуже, пока духи всех мертвых не будут умиротворены жертвами живых.

— Вы видели такое?

Удовольствие Кадзэ от рассказывания историй на миг омрачилось воспоминанием о встрече с обакэ Госпожи.

— Да, — мрачно произнес он.

Аой не была дурой. Она давно научилась не доверять мужчинам и их словам. Но то, как этот самурай подтвердил свою связь со сверхъестественным, заставило ее похолодеть. Она уставилась на его сжатые губы и твердый подбородок. Она заглянула в темные глаза, которые, казалось, хранили знание, простиравшееся за пределы этой жизни, в тот промежуток между перерождениями. Она замерла, не зная, что делать дальше. Наконец она прошептала:

— Хонто? Это правда?

Словно очнувшись ото сна, Кадзэ снова сфокусировал взгляд на испуганной женщине. Он добился своего, но веселья это больше не приносило.

— Хонто, — сказал он.

— Что же нам делать? — с широко раскрытыми глазами спросила Аой.

Кадзэ пожал плечами, допивая сакэ.

— Не знаю. Я лишь сообщаю то, что знаю наверняка. Говорят, в соседнем уезде видели следы дракона. Когда драконы захватывают уезд, не остается ничего, кроме как уйти или быть съеденным.

Аой, до этого внимательно сидевшая на пятках, повалилась на бок, подавленная тревогой и страхом.

— Что же нам делать? — снова спросила она.

— Не знаю, — ответил Кадзэ. — Ни у кого нет ответов для таких ужасных времен. При Тайко у нас были относительный мир и стабильность. У Тайко была его неудачная корейская авантюра, но дома у нас не было войн, и был порядок. Теперь же, с приходом дома Токугава, весь наш общественный уклад рухнул. Их правительство простирает свою власть на все стороны жизни, узурпируя права, которые им не принадлежат. Поговаривают даже, что Иэясу провозгласит себя сёгуном. — Кадзэ помолчал, затем вздохнул. — Вы понимаете, о чем я говорю? — не без сочувствия спросил он.

Аой отрицательно покачала головой. Для нее разговоры о правителях Японии были сродни разговорам о богах. Они были далекими и мистическими фигурами. Разговоры о призраках и демонах были для нее куда ближе и реальнее. Куда вероятнее было, что в эту глухую деревню залетит призрак, чем правитель Японии.

Вместо того чтобы продолжать, Кадзэ протянул свою чашку. Аой не сразу среагировала, но наконец взяла фляжку с сакэ и потянулась, чтобы налить Кадзэ еще. Край чашки задребезжал, когда дрожащая фляжка стукнулась о него.

Юные побеги не всегда растут под солнцем.

Иногда им приходится

Пережить зиму.

Ей понадобилось несколько дней, чтобы набраться смелости и снова посетить лагерь разбойников. Сначала она решила никогда не возвращаться в лес и на холмы, но самурай сказал, что демоны выломают твою дверь, если захотят тебя забрать, так что она убедила себя, что, идя в лагерь разбойников, рискует не больше, чем оставаясь дома. К тому же, зов денег тянул ее куда сильнее, чем страх перед призраками, демонами и драконами.

И все же на этот раз она пренебрегла необходимостью скрывать путь к лагерю. Она не плутала по лесу и не несла реквизит вроде корзины для сбора грибов. Она не останавливалась, чтобы проверить, не следят ли за ней, но постоянно оглядывалась, силясь увидеть или услышать малейший намек на призрака.

К тому времени как она добралась до лагеря, ее так тошнило от тревоги, что она даже не стала натягивать заученную улыбку, которая всегда украшала ее лицо во время визитов. Кадзэ, удобно устроившись на высоком суку, увидел, как она пронеслась внизу, и улыбнулся.

На следующее утро босс Куэмон был в ярости. Он вышел из своей хижины после приятного сна, навеянного ночью с женщиной из деревни, и обнаружил, что его люди сидят небольшими группами и судачат о призраках и демонах. Он высмеял эти разговоры, но, увидев в глазах своих людей страх, потребовал ответа, откуда взялась эта глупая болтовня. «Аой», — был ответ.

Женщина уже ушла, так что все, что мог сделать Куэмон, — это топать по лагерю и орать на своих людей, чтобы они перестали быть такими слабыми и глупыми. Он было подумал запретить женщине появляться в лагере, но, вспомнив про свой бесплатный «налог» и боевой дух своих людей, решил, что лучшее средство — это дело. Подняв всех, кроме Хатиро, мальчишки, которого он использовал в качестве дозорного, Куэмон повел своих людей на поиски добычи.

К исходу дня люди вернулись, и разговоры о демонах и драконах почти стихли. Хатиро послали к источнику за свежей водой для вечернего риса. Взяв деревянное ведро, он пошел через лес, к заводи, откуда лагерь брал воду.

Заходящее солнце косо било сквозь деревья, и золотые ленты света ложились на стволы. Лес был напоен запахом сухой хвои и привычными звуками. Хатиро весело насвистывал народную песню, в такт ей покачивая пустым ведром. Он запел.

Огонечек маленький,

Пламя жаркое.

Кипи, кипи, горшочек,

Убавь огонь большой.

Даже если котелок плачет,

Крышку не снимай!

Это была глупая песенка, которую матери пели дочерям, уча их варить рис. Хатиро много раз слышал, как ее пела его мать сестрам, а все дети смеялись и визжали от восторга при последнем наставлении. В тесной, домашней атмосфере японского крестьянского дома все члены семьи сплетали узы, создавая прочную ткань родства. Мысль о матери и семье заставила юношу замолчать, последние слова песни застряли в горле. На глаза навернулись слезы, и он прошептал:

— Окаасан. Мама.

Война пришла в Удзэн, родную провинцию Хатиро. И поскольку война — лишь другое имя безумия, она принесла безумие всем, кто там жил. Тот день безумия ничем не отличался от любого другого дня в юной жизни Хатиро. Он начался с общего завтрака с семьей: мать подавала суп и вчерашний рис молчаливому отцу и шумным братьям и сестрам. Хатиро казалось, что должно было быть какое-то предзнаменование грядущих событий, какой-то тревожный сон накануне, предчувствие во время еды или хотя бы зловещие тучи и раскаты грома. Ничего этого не было.

День был во всех отношениях обычным. Он повздорил с сестрами, и старший брат в наказание дал ему подзатыльник. Это был дружеский подзатыльник, достаточный, чтобы показать заботу, но не настолько сильный, чтобы причинить боль. В наказание за буйство старший брат велел Хатиро пойти в бамбуковый лес и собрать побеги. Это вызвало взрывы смеха у сестер и заставило его лицо вспыхнуть. Собирать такэмоно, побеги бамбука, было женской работой.

Хатиро запротестовал, но старший брат был непреклонен. В иерархии, установленной в семье по полу и порядку рождения, Хатиро занимал очень низкое место. Ему следовало бы принять решение брата без комментариев, но вместо этого он попытался воззвать к отцу.

Отец Хатиро был суровым, молчаливым человеком, который, тем не менее, любил своих детей. В некотором смысле он соответствовал идеализированному образу японских отцов, о которых рассказывалось в деревенских сказках.

— Нии-сан, старший брат, говорит, что я должен собирать такэмоно, как девчонка, — пожаловался Хатиро.

Отец Хатиро поднес миску к губам и выхлебал остатки супа. Глядя поверх края миски, он сказал:

— Если дразнишь сестер и дерешься с ними, то и работу должен делать женскую.

Семья ждала, пока отец вынесет свой вердикт, и подтверждение приговора вызвало новые волны смеха. Хатиро не видел, что смешного в словах отца, но знал, что оспаривать или подвергать их сомнению не стоит. Согласно конфуцианским принципам, отец был хозяином в доме, и хозяин сказал свое слово.

Хатиро взял корзину и смешной маленький ножик с крючком для срезки бамбуковых побегов и с топотом вышел из дома. Бамбуковый лес находился в добром часе ходьбы от деревни Хатиро, но он прошел всего минут десять, когда услышал позади себя отдаленные крики. Он на секунду замер, не понимая, что означает этот шум, а затем повернулся и побежал обратно к деревне.

Хатиро взобрался на вершину холма и увидел, что на деревню напали. Воины налетели на скопление домов, поджигая их, бросая зажженные факелы на соломенные крыши.

Огонь был самой страшной силой в жизни Хатиро. Он уже пережил несколько землетрясений, которые сбрасывали вещи с полок и выбивали раздвижные двери из пазов. Он пережил времена скудных урожаев и голода, хотя старики в деревне смеялись над жалобами молодежи, говоря, что это ничто по сравнению с настоящим голодом. Он пережил войну, хотя и не был уверен, из-за чего она велась и на чьей стороне был правитель его уезда. Только огонь, с его ужасающе быстрым уничтожением домов, вселял в жизнь Хатиро настоящий ужас. И теперь он узнавал, что огонь — лишь малая толика того, на что способны люди.

В нерешительности Хатиро стоял на вершине холма и смотрел на разворачивающуюся внизу сцену. Воины, напавшие на деревню, несли знамена с ромбом, окруженным шестью изогнутыми бамбуковыми листьями. Этот мон был ему незнаком. Он был белым на черной ткани и походил на злобное насекомое. За околицей стояла группа всадников, наблюдавших за нападением. В центре группы находился высокий, худой мужчина в шлеме с черными крыльями. В руках у него был черный боевой веер — металлический веер, который полководцы использовали для управления войсками на поле боя. Большой размер веера облегчал видимость сигналов генерала.

Худой мужчина, казалось, был главным; он подавал сигналы, направляя различные отряды в их атаке на деревню. Он привстал на стременах и махнул большой группе воинов в сторону доселе нетронутой части деревни. Хатиро понял, что люди движутся к его дому.

Охваченный паникой и страхом, Хатиро увидел, как воины рассредоточились и вошли в каждый из домов. В некоторых случаях двери домов были заперты, но люди легко выбивали их и врывались внутрь. Он увидел, как полдюжины человек вошли в его собственный дом, и его сердце замерло. Хатиро отчаянно хотел знать, что делают люди, ворвавшиеся в его дом. К своему горю, он внезапно это узнал.

Он увидел, как его мать быстро пятится из дома. Это странное зрелище объяснилось, когда за ней из дома показалось древко копья, а затем и солдат. Хатиро подумал, что мужчина просто выгоняет его мать из дома копьем, пока она не рухнула в нескольких шагах от двери. Тогда он понял, что острие копья вонзилось его матери в живот, и что она, держась за древко, пятилась в отчаянной попытке вытащить оружие из своего тела.

— Окаасан! — закричал Хатиро.

Его мать упала на землю перед домом, и солдат налег на копье, глубже вонзая его в извивающееся тело кричащей женщины. Хатиро также услышал крики своих сестер, доносившиеся из дома.

Ужас подстегнул его к действию. Хатиро уронил корзину и крепко сжал бамбуковый нож. Он бросился бежать вниз по склону к своему дому и телу матери. Не сделав и двух шагов, он зацепился ногой за корень и кубарем покатился по склону. Он почувствовал жгучую боль, когда нож вонзился ему в бок. Затем его голова ударилась о камень, и сознание померкло.

Когда он очнулся, ему показалось, что он в аду. Один глаз, казалось, слипся от засохшей крови из раны на голове. Но сквозь полуоткрытый другой глаз он видел лишь тьму и оранжевые языки пламени. Он чувствовал едкий запах дыма. Когда он разлепил пересохшие губы, в рот ему попал горький белый пепел. От этого он закашлялся, и кашель усилил боль и в голове, и в боку. Он опустил руку и нащупал на боку липкую кровь.

Если бы у него был обычный нож, а не крошечный, изогнутый нож для такэмоно, Хатиро был бы мертв. Хотя нож для бамбуковых побегов и нанес серьезную рану, он не проник достаточно глубоко, чтобы задеть жизненно важный орган. И все же, среди тьмы, пламени, дыма, боли, крови и головокружения, Хатиро не был уверен, что он жив. Он попытался сесть, чтобы осмотреться, но был так слаб, что смог лишь перевернуться на другой бок. И снова провалился в темноту.

Когда он снова пришел в себя, ума хватило понять, что тьма вокруг — всего лишь ночь. Запах дыма и привкус пепла все еще стояли в горле, но пляшущих оранжевых языков пламени уже не было. Он сел и почувствовал слабость от потери крови и раны на голове. На несколько минут он повалился вперед, собираясь с силами и пытаясь отдышаться. А потом подумал о матери. От деревни, что стояла здесь всего несколько часов назад, осталось лишь пепелище. Хатиро понял, что адское пламя, которое он видел, было пламенем его деревни. В каком-то смысле это и вправду был ад.

Он, пошатываясь, поднялся на ноги. Держась за бок и медленно ступая, он спустился с холма к тому, что осталось от его дома. Огонь уже угас, и тусклое свечение рухнувших балок едва освещало мрак. Подойдя ближе, он увидел бесформенный силуэт перед домом. Он рухнул на колени и протянул руку, чтобы коснуться холодного тела матери. Дрожащими пальцами он гладил ее волосы и плакал слезами боли, утраты и гнева.

Когда взошло солнце, он побрел к ручью возле деревни, чтобы напиться. Подойдя к воде, он в ужасе отпрянул. Его отражение в ленивых водах ручья было жуткой маской из засохшей крови, синяков и слипшихся волос. Он понял, что, должно быть, показался мертвым воинам, уничтожившим его родную деревню, и потому выжил.

Он так и не узнал, чьи воины и на чьей стороне вырезали деревню. Он даже не знал почему, и была ли у них вообще причина.

Потеряв семью и лишившись дома, Хатиро бежал в горы. Там его остановили и схватили разбойники босса Куэмона. Сначала его использовали как раба, но вскоре приняли скорее как домашнего зверька. Разбойники даже решили научить его убивать, но пока безуспешно.

Хатиро вздохнул. Теперь он якшался с людьми, которых его учили бояться, и носил для них вести. Поскольку ни Куэмон, ни Хатиро не умели читать, это были устные послания, часто с загадочным содержанием. Хатиро гадал, к какой жизни привела его карма, и решил, что, должно быть, в прошлой жизни он был очень грешен, раз заслужил такую судьбу. Он снова зашагал вперед.

Он добрался до источника, оглядел спокойный лес и немного повеселел. Прозрачная вода весело журчала, пробиваясь из-под земли. Желудок Хатиро был полон, что в крестьянской жизни случалось не всегда. Несмотря на работу и побои, может, эта разбойничья жизнь была не так уж и плоха.

Он наклонился к источнику, чтобы зачерпнуть воды. Глаза его расширились от изумления, и на несколько мучительных мгновений его сковал ужас, он не мог ни бежать, ни кричать. Затем, выронив ведро, он со всех ног бросился обратно в лагерь, крича и зовя на помощь.

Пятнадцать минут спустя шумная ватага вернулась к источнику. Они шутили и громко переговаривались. Один из разбойников тащил Хатиро за руку, подтолкнул его к источнику и потребовал:

— Ну что, бака! Где они?

Хатиро указал на мягкую грязь вокруг источника.

— Там!

Люди столпились и посмотрели на грязь. Глубоко в черной земле отпечатались следы какого-то гигантского существа. Смех и разговоры смолкли.

— Похоже на какую-то гигантскую птицу, — сказал кто-то в наступившей тишине. — Три пальца спереди и шпора сзади.

— Может, ящерица.

— Ты когда-нибудь видел такую большую ящерицу? Каждый след длиннее моего предплечья.

— А ты видел такую большую птицу?

— Кто-нибудь видел когда-нибудь следы дракона?

— Следы дракона? Ты хоть раз встречал кого-то, кто видел дракона? Не смеши!

— Я смешу? Слушай ты, помесь собаки со свиньей, ты хоть раз видел следы такого размера? Почему не дракон?

— А кто-нибудь знает, как выглядят следы каппы?

— Каппы? Какого же размера должен быть каппа, чтобы оставить такие следы?

— Может, у них большие ноги.

— Но что же это?

— Следы идут из леса, где их скрывает сосновая хвоя. Оно подошло к источнику напиться, а потом развернулось и вернулось в лес. Видите! Прямо здесь. На твердой земле следы пропадают.

— Смотрите, босс Куэмон идет. Может, он знает, что это.

Куэмон подошел к сбившимся в кучу людям и сказал:

— Что за глупости? Вы что, позволили сопляку себя напугать? Сначала баба, теперь мальчишка. Никогда не видел такой шайки слабоумных бака!

— Но смотри! Хатиро не выдумал следы. Они все еще здесь.

Куэмон подошел к источнику и уставился на следы. Он долго смотрел, а остальные ждали его вердикта. Наконец, один из самых смелых разбойников подтолкнул его:

— Ну?

Оторвав взгляд от следов, Куэмон выпятил грудь и сказал:

— Должно быть, это какая-то уловка. Или, может, просто случайность. Они только похожи на следы. Они не могут быть настоящими. — Он впился взглядом в своих людей. — Если кто-то из вас решил так пошутить, я вам сердца повырезаю! Говорите сейчас, пока я по-настоящему не разозлился! Кто-то из вас это сделал?

— Нет.

— Нет, босс.

— Это не мы. Они выглядят настоящими.

— Мы все были с тобой. Это не может быть уловкой.

Куэмон вглядывался в лица своих людей, пытаясь найти виновного. Но все они были прожженными мужиками, привыкшими лгать. И все же Куэмон не увидел на их лицах ничего, кроме вопросов и страха. Проклятая баба, а теперь еще и этот мальчишка.

— Что ж, чем бы оно ни было, я не позволю каким-то следам в грязи себя беспокоить. Хатиро! Подними ведро, что уронил, и принеси воды. Нам еще вечерний рис варить.

Куэмон выпрямился и прошествовал обратно в лагерь. Его беспокоило, что никто из людей не последовал за ним сразу. Они хотели остаться у источника и смотреть на следы.

С холмов над лагерем Кадзэ видел, как люди бросились к источнику. Он откинулся на спину, удобно устроившись у подножия двух больших деревьев. Ему не нужно было подкрадываться к источнику, чтобы увидеть, что происходит. Он знал, что следы дракона произведут такое же впечатление, как и тогда, много лет назад, когда он с другими мальчишками впервые увидел их на снегу.

В разбойничьем лагере люди были молчаливы и угрюмы. Куэмону это не нравилось, и после ужина он решил подбодрить их выпивкой.

— Хатиро! Принеси сётю из моей хижины, — приказал он. — И бочку сакэ откупорь!

Люди, сидевшие вокруг костра после ужина, с предвкушением подняли головы при приказе Куэмона. Сётю был огненным напитком, который гнали крестьяне.

— По какому случаю, босс? — спросил один.

Куэмон рассмеялся.

— Я решил устроить праздник. Не каждый день мы видим следы призраков или драконов. — Он высоко вскинул руки, скрючив пальцы, словно когти. На его лице застыла гримаса, достойная актера кабуки. — Я — призрачная тварь, — нараспев произнес он, обходя костер и вызывая нервный смех у своих людей. — Не знаю, кто я, но, должно быть, я очень страшный, раз у меня такие большие ноги! Может, я призрак. Может, каппа. Может, демон. А может, я просто дурацкие следы, чтобы пугать старух и слабых мальчишек! Бу!

Напряжение спало, и люди рассмеялись. Ободренный успехом, Куэмон начал импровизированный танец, скача вокруг костра и крича на людей «Бу!». Вскоре к нему присоединились и другие, принимая вычурные позы и издавая леденящие душу вопли.

Хатиро откупорил несколько кувшинов сётю. Он разлил содержимое по чашам и раздал их. Затем он выкатил бочку сакэ, вскрыл ее и налил немного в старый металлический котел. Вместо того чтобы ставить котел в горячую воду, он просто поставил его над огнем греться. Через несколько минут он уже протянул Куэмону квадратную деревянную коробочку, служившую чашей, полную сакэ. Куэмон осушил сакэ одним долгим глотком и потребовал еще, прежде чем успели обслужить остальных.

— Подбросьте еще дров в огонь! — потребовал Куэмон. — Разведем костер побольше, чтобы отогнать всех духов, призраков и демонов. Бу!

В костер полетели сухие поленья, и он затрещал, зашипел, вздымая в ночное небо искры. Трепетный оранжевый свет отбрасывал причудливые пляшущие тени, которые лишь усиливали бесовские ужимки Куэмона и остальных.

Большинство разбойников уже вскочили и плясали вокруг огня, держа в одной руке чаши с сётю или деревянные коробочки с сакэ, а другой царапая воздух. Все смеялись и издавали страшные звуки.

— Бу-у! Бу-у! Берегитесь, призраки! Я могу быть таким же страшным, как и вы!

— Смотрите на меня! Я демон, страшный демон!

— У-у-у! У-у-у! Берегитесь меня. У-у-у! Я — воющий демон.

— Ты больше похож на стонущую бабу! Иди сюда, демоненок, у меня для тебя кое-что есть! — Мужчина грубо схватил себя за промежность.

Вместо того чтобы обидеться, «воющий демон» подкрался к насмешнику и сказал:

— О да! Я здесь ради тебя, здоровяк ты мой. Постой-ка, а что это за малявка у тебя в руке? Неужто ты думаешь, что этой штучкой откроешь мои нефритовые врата? Да ей и крольчиху не наполнишь! Может, мне повернуться, чтобы ты обошелся со мной, как с мальчишкой?

Он отвернулся от костра, наклонился, задрал подол своего кимоно и выставил напоказ обтянутые набедренной повязкой ягодицы. Остальные разбойники разразились хохотом.

Ободренный, «воющий демон» выпятил зад еще сильнее и произнес:

— Да, уверен, так тебе понравится больше. Но я все еще ничего не чувствую. Ты что, такой маленький, что?..

Голос мужчины оборвался, и он резко выпрямился, уставившись в лес. Ватага полупьяных разбойников все еще безудержно хохотала, а тот, над кем смеялись, подошел к «воющему демону» и грубо толкнул его. «Воющий демон» пошатнулся, но вместо того чтобы разозлиться, поднял руку и прошипел:

— Смотрите!

Один за другим разбойники вглядывались в темный лес, пытаясь понять, на что уставился их товарищ. И один за другим они переставали смеяться.

Высоко на деревьях разбойники увидели призрачную фигуру, перелетавшую с верхушки на верхушку. Даже во тьме леса ее можно было разглядеть в свете звезд. Она двигалась с поразительной скоростью, мечась с места на место. Ее движения сопровождались свистящим звуком, который делал зрелище еще более стремительным.

— Что это? — тихо спросил один из разбойников.

Босс Куэмон обошел костер, чтобы рассмотреть поближе.

— Кто-нибудь из вас видел что-нибудь подобное раньше?

Мужчины отрицательно покачали головами или пробормотали «нет».

Белое видение внезапно ринулось к земле и исчезло.

— Мой меч, — прорычал Куэмон.

Никто не шелохнулся. Все застыли, ожидая, не появится ли видение снова.

— Мой меч! — крикнул Куэмон. — А вы, мужики, берите оружие и за мной. Я хочу рассмотреть эту тварь поближе.

Но люди по-прежнему не двигались. Куэмон подошел к некоторым и принялся пинать и бить их, выбивая из оцепенения. Хатиро принес меч Куэмона, еще несколько человек схватили мечи и копья, но остальных, хоть они и взялись за оружие, невозможно было заставить отойти от спасительного огня, сколько бы ударов Куэмон на них ни обрушивал.

Раздосадованный и злой, Куэмон наконец повел тех, кто согласился последовать за ним, в лес на поиски белого видения. Проискав больше часа, они вернулись к свету костра. Они сгрудились вокруг, вглядываясь в лица друг друга, и никто не смел рассуждать о странных событиях этого дня и вечера или о том, что означали их бесплодные поиски.

— Что ж, это, вероятно, обман зрения, — сказал Куэмон.

Несколько человек покосились в его сторону, но никто не встретился с ним взглядом и не согласился.

— Иногда глаза играют с тобой злые шутки, — продолжил Куэмон. — Как с теми следами в грязи. Они, наверное…

— КРОВИ! — гулкий, призрачный голос эхом донесся из леса.

Разбойников словно током ударило; они мгновенно пришли в напряженную готовность, всматриваясь в темные деревья. Крепко сжав оружие, они придвинулись ближе к спасительному свету костра.

— Я ЖАЖДУ КРОВИ!

Голос донесся из самой темной части леса, окружавшего лагерь. Он прогремел из тьмы с неземным гулом.

— Сюда! — прошипел Куэмон. — Встать в оборонительную линию! Быть начеку. Готовьтесь к нападению в любой момент.

Из глубины тьмы Кадзэ с удовлетворением наблюдал за действием своего кровавого вопля. Разбойники были начеку, их нервы натянуты до предела. Вероятно, они останутся в таком состоянии большую часть ночи. А если и нет, то будут спать по очереди, вздрагивая от каждого шороха. Кадзэ улыбнулся.

Он отвязал кусок белой марли от конца длинного тонкого бамбукового шеста. Пробегая между деревьями и хлеща бамбуком из стороны в сторону, он сотворил призрачное видение, которое искали разбойники.

Затем он подобрал толстую полую бамбуковую трубку, которую использовал как рупор. Рупор придал его голосу нужный оттенок призрачного эха.

Он унес улики своих рукотворных чудес в безопасное, уединенное место в лесу. Там он заранее припрятал узловатую, тщательно подобранную и обработанную ветку в форме большой когтистой лапы. К ветке был привязан длинный бамбуковый шест, чтобы Кадзэ мог, стоя на расстоянии, оставлять следы в мягкой грязи, создавая те самые следы дракона, что так напугали и разбойников, и группу мальчишек. Взбив себе постель из душистой хвои, он с удовлетворением погрузился в сон.

Тени там, где нет света.

Демоны являются,

Чтобы бередить совесть.

На следующее утро Кадзэ взобрался на дерево, чтобы наблюдать за лагерем с безопасного расстояния. Он видел, как разбойники стоят вокруг догоревшего ночного костра и спорят. Издали они были похожи на марионеток бунраку, разыгрывающих пантомиму. Кадзэ не слышал, о чем идет речь, но ему это и не было нужно.

Человек, которого он принял за босса Куэмона, разносил остальных. С мечом в одной руке он расхаживал взад-вперед, словно полководец, пытающийся вселить отвагу в дрогнувшие войска. Время от времени он останавливался и указывал на лес, где Кадзэ прошлой ночью устраивал свои призрачные фокусы. Куэмон зашагал в том направлении, но, заметив, что за ним никто не следует, остановился.

Он вернулся к своим людям и снова начал речь. Наконец, после долгих уговоров, к Куэмону присоединился сначала один, потом второй, третий и четвертый. Никакие размахивания руками и потрясания кулаками не могли заставить остальных пойти на поиски. Выкрикивая что-то через плечо, Куэмон наконец отправился в лес в сопровождении четверых смельчаков.

Оставшиеся несколько минут стояли, переглядываясь. Сначала один, потом другой начали переговариваться и указывать на лес. Затем, словно по общему сговору, они бросились в лагерь, схватили все, что могли унести, и разбежались по лесу в разные стороны от поискового отряда. В лагере остался лишь тот самый мальчишка, которого Кадзэ пощадил при встрече на дороге и который так любезно уснул на посту. Кадзэ громко рассмеялся и, устроившись поудобнее на ветке, стал ждать дальнейшего развития событий.

Куэмон провел тщательные поиски в лесу, и прошло больше часа, прежде чем он вернулся со своими четырьмя оставшимися последователями. Со своего наблюдательного пункта на дереве Кадзэ смотрел, как Куэмон взорвался, словно фейерверк, запущенный в ночное небо в честь летнего праздника. Сперва он сбил юнца с ног, затем пронесся по лагерю, обнаруживая пропажу, а потом снова подбежал к мальчишке, который только-только поднялся, и снова сбил его с ног. Дрожащей рукой мальчик указал в ту сторону, куда убежали остальные, и Куэмон с четырьмя разбойниками бросились туда.

Кадзэ начал спускаться с дерева, довольный результатами своих действий. С десятью или двенадцатью разбойниками это была бы самоубийственная атака, в лучшем случае сулившая гибель лишь их главарю. Но пятеро — это было возможно. Пятеро бандитов вернутся расстроенными и уставшими после долгой ночи, бесплодных поисков в лесу, а теперь еще и погони за своими бывшими товарищами. И Кадзэ будет готов.

В лагере Хатиро поднялся с земли и на мгновение обхватил голову руками. От ударов Куэмона у него звенело в ушах. Когда остальные разграбили лагерь и в страхе разбежались, у Хатиро был соблазн присоединиться к ним. Но страх перед боссом Куэмоном был сильнее любого страха перед сверхъестественным, и он остался. Судя по ярости на лице босса, он был рад, что так поступил.

Хатиро подобрал копье. Куэмон велел ему охранять лагерь от людей и демонов. Свой приказ Куэмон подкрепил угрозой вырезать Хатиро все его мужское естество и скормить демону, если по возвращении он не застанет его начеку. От одной мысли об этой угрозе Хатиро поежился.

Когда головная боль утихла, он понял, что дискомфорт в животе — это не угроза босса Куэмона, а зов природы. Хатиро набрал горсть листьев для подтирки и направился в ту часть леса, которую разбойники использовали как отхожее место. Хотя нужда становилась все более настоятельной, Хатиро осторожно вошел в лес, оглядывая каждое дерево и куст, чтобы убедиться, что там не прячется какая-нибудь ужасная тварь.

Наконец, найдя место, которое показалось ему безопасным, Хатиро подоткнул кимоно и развязал набедренную повязку. Затем он собрал полы кимоно на талии и присел на корточки, положив копье на колени.

Он только начал свое дело, как почувствовал, что что-то щекочет ему шею сзади. Он махнул рукой, чтобы отогнать назойливое насекомое, но рука его ударилась о плоскую сторону лезвия меча. Вздрогнув, Хатиро попытался встать и схватиться за копье. Но не успел он этого сделать, как копье было выбито у него с колен ногой в сандалии, а рука на плече заставила его снова присесть.

— Уж лучше закончи то, что начал, — произнес хриплый голос из-за спины. — Твоему боссу еще долго возвращаться.

Позже в тот же день Куэмон пожалел, что не встретил демона. Лишь схватка с демоном могла бы изгнать из него гнев. Он так и не догнал тех, кто унес деньги и прочее добро из его лагеря. Правда, основная часть его сокровищ все еще была спрятана в хижине, но его бесило, что эти жалкие черви, которые ничего не знали о разбое, пока Куэмон не взял их под свою опеку, обокрали его.

Оставшиеся люди были грязны и измотаны бесплодной погоней и утренними поисками, но они знали, что во время долгого пути обратно в лагерь лучше не жаловаться. Каждый хмурый взгляд, каждое фырканье, каждое проклятие давали понять, что сегодня не тот день, чтобы жаловаться боссу на что бы то ни было.

День почти закончился, и красное солнце било прямо в глаза, когда Куэмон вернулся в лагерь. Из-за слепящего света он не сразу разглядел, кто был в лагере.

На солнце стояла фигура с обнаженным мечом. Сначала Куэмон подумал, что это мальчишка, которого он оставил охранять лагерь, но, подойдя ближе, понял, что фигура перед ним слишком коренаста и взросла для юнца. Его шаги замедлились, затем он остановился.

Его усталые люди, увидев, что Куэмон остановился, тоже замерли.

— Почему мы стоим? — осмелился спросить один из них.

— Дурак! Обнажи оружие! — Куэмон подкрепил свой приказ действием, выхватив меч из-за пояса. Три других меча и копье сверкнули в красных лучах заката, когда остальные разбойники приготовили оружие к бою.

Пятеро осторожно двинулись вперед. Кадзэ отметил, что они рассредоточились без приказа, чтобы обойти его с флангов. Он скрепя сердце признал, что босс Куэмон хорошо обучил своих людей. Кадзэ был предельно бдителен, готовый к внезапному натиску любого из них или всех сразу, но пока он был доволен, позволяя им подходить ближе, пока никто не угрожал зайти ему за спину.

— Осторожнее, босс! Это тот самый самурай, о котором я тебе говорил, с дороги на Хигаси.

Мальчишка Хатиро был крепко связан и сидел там, откуда ему все было видно. Кадзэ не стал затыкать ему рот, потому что хотел, чтобы тот предупредил разбойников, кто он такой. Он заметил легкое замешательство в шагах троих, когда Хатиро сказал им, кто он. Хорошо. Именно этого он и хотел: легкого замешательства в решающий момент.

Кадзэ сменил положение меча, приведя его в боевую готовность, обеими руками сжав рукоять. Это действие определенно заставило троих отстать от Куэмона. Один из отставших был слева от Куэмона, двое других — на другом фланге. Кадзэ подождал, пока отставшие не окажутся на целый шаг позади остальных, а затем атаковал.

Разбойники были застигнуты врасплох яростным натиском Кадзэ. Его первый выпад рассек плечо и шею переднего бандита, потому что тот слишком медленно выставил защиту, но вместо того, чтобы сражаться с Куэмоном, Кадзэ использовал тело сраженного разбойника как щит и немедленно обратил свое внимание на двух отставших слева.

Один разбойник парировал его удар, и в лагере раздался характерный звон скрестившихся японских мечей. Вместо того чтобы нанести еще один удар этому бандиту, Кадзэ дугообразным взмахом обрушился на второго, того, что с копьем, застав его врасплох и разрубив сбоку.

Куэмон уже обошел тело умирающего переднего разбойника, но Кадзэ развернулся и бросился на того, кто изначально был за спиной Куэмона. Этот бандит отразил первый удар Кадзэ, но не смог отразить второй, и меч Кадзэ рассек ему плечо и грудь. На мгновение Кадзэ обеспокоился, что его меч застрял в плечевой кости жертвы, но он сумел вырвать его, прежде чем Куэмон и оставшийся разбойник окружили его.

Кадзэ проворно шагнул в сторону, уходя из ловушки, подстроенной двумя разбойниками. Когда он сделал полуоборот, двое оказались слева и справа от него, а не спереди и сзади. Оба бандита замешкались. Кадзэ, который уже тяжело дышал от затраченных усилий, приветствовал эту передышку.

Куэмон впился в Кадзэ взглядом чистой злобы. Он жаждал сразиться с демоном и теперь нашел его в человеческом обличье. Кадзэ ожидал, что Куэмон что-то скажет ему. Вместо этого тот обратился к другому разбойнику:

— Если мы нападем вместе, мы его убьем. Он не справится с нами обоими одновременно.

Куэмон ошибался.

Когда двое разбойников ринулись вперед, Кадзэ быстро отступил назад. Место, куда они устремились, теперь было пусто, и им обоим пришлось изменить траекторию, чтобы атаковать Кадзэ. Вместо того чтобы нападать с двух сторон, они теперь оба оказались перед ним.

Кадзэ поднял меч, чтобы защитить голову, и парировал удары обоих, опустившись на одно колено под их совокупной силой. Куэмон соскользнул своим клинком с меча Кадзэ и отдернул его, чтобы нанести удар. В тот же миг Кадзэ рванулся вперед, ослабив давление на свой клинок и вынося его вперед. Меч бандита, освободившись от меча Кадзэ, рассек пустой воздух, в то время как клинок Кадзэ вонзился ему в живот. Горячая кровь и содержимое желудка брызнули на Кадзэ, когда разбойник издал протяжный стон.

Кадзэ упал на землю и откатился от умирающего. С победным криком Куэмон бросился к Кадзэ и обрушил на него удар сверху. Кадзэ как раз успел закончить перекат, чтобы встретить меч Куэмона своим клинком. Кадзэ выбросил ногу и ударил Куэмона в коленную чашечку, отправив его на землю. Кадзэ рванулся вперед и вонзил меч Куэмону в горло; его клинок пробил гортань и глубоко вошел в землю. Куэмон царапал лезвие, режа руки и издавая ужасный, булькающий звук, в то время как кровь фонтаном била из перерезанной артерии. Он был пригвожден к земле мечом, но все еще пытался подняться, чтобы нанести Кадзэ такой же смертельный удар.

Кадзэ не убирал руки с рукояти меча, не давая Куэмону подняться. Судороги главаря, пытавшегося вырваться из-под клинка, быстро слабели, и наконец он обмяк.

Кадзэ жадно хватал ртом воздух, но каждый вдох был пропитан ужасным смрадом крови и желчи. Этот запах вызывал у него тошноту не только физически, но и своей связью со смертью и тлением, отвратительными для синтоиста. Это было противоречие, которое его мучило. Как воина, его учили убивать или быть убитым, и к каждой битве он подходил с холодностью, что порой пугала его самого. Но когда все заканчивалось, он часто сожалел о последствиях своего мастерства.

В мгновения боя для Кадзэ не существовало ничего другого. Он чувствовал себя более живым, чем в любое другое время, включая любовные утехи. Каждый камешек под ногой был отчетлив и заметен. Каждый мимолетный взгляд противника запечатлевался в памяти. Тяжелое дыхание врага звучало как труба. Оно означало, что его добыча устает и скоро начнет ошибаться или ослабит защиту. Разум Кадзэ был удивительно ясен, опережая события на два, три или четыре хода. И самым важным в мире была победа. Это была единственная цель, единственное бытие, которое он признавал в бою.

Потом, когда он побеждал, возвращалась остальная часть его человечности, вытесненная напряжением схватки. Он оглядывал плоды своего мастерства и чувствовал безмолвную печаль. Он понимал, почему так много воинов в старости становились монахами.

Он видел, как другие воины устраивали пикники после битвы, сидя среди крови, тел и отрубленных конечностей. Для Кадзэ это было немыслимо. Он любил сражаться, но не любил смерть.

Он встал и выдернул клинок из шеи мертвого разбойника. Он тщательно вытер лезвие об одежду убитого. Раздалось несколько стонов умирающих и странное всхлипывание. Он огляделся, чтобы определить источник странного звука, и увидел плачущего юношу.

Кадзэ вышел из лагеря к источнику, где оставил следы дракона. Он сбросил кимоно и сел в небольшую заводь. Ее холод удивил его, но он плеснул водой на тело и лицо, чтобы смыть смрад крови. Он вышел из воды и окунул в нее свою одежду. Когда он выжимал ткань, по воде расплылось багровое пятно. Кадзэ выжал кимоно и, держа его в одной руке, перекинул через плечо. Все еще сжимая меч в другой руке, Кадзэ неспешно вернулся в лагерь разбойников, нагой, если не считать сандалий и набедренной повязки, с невозмутимостью человека, возвращающегося из общественной бани.

Когда он вернулся в лагерь, все разбойники были уже мертвы. Мальчишка все еще плакал и смотрел на приближающегося Кадзэ широкими, испуганными глазами. Кадзэ подошел к связанному юноше и присел на корточки. Он вгляделся в его лицо. Это было широкое, грубоватое лицо крестьянина. По щекам текли слезы, а в одной ноздре пузырился комок соплей.

— И что мне с тобой делать? — спросил Кадзэ.

Мальчик не ответил. Он либо слишком боялся говорить, либо не понял вопроса.

— Я уже сохранил тебе жизнь однажды, там, на дороге, — сказал Кадзэ. — Большинство людей после такого поняли бы, что жизнь разбойника не для них, но ты немедленно вернулся в этот лагерь. Неужели ты не понял, что ты не такой, как они?

— Они никогда не принимали меня за своего, — выпалил мальчик. — Мне разрешали делать только всякую ерунду: охранять лагерь, провожать людей, носить вести или готовить и убирать.

— У тебя был шанс стать одним из них, когда ты должен был ударить меня в спину, но ты не справился.

— Я не провалился!

— Не пытайся отрицать свою неудачу. Этим стоит гордиться, а не стыдиться. Именно из-за этой неудачи я и оставил тебя в живых.

— Я был бы не хуже любого из них! — крикнул мальчик.

Кадзэ рассмеялся.

— Мир и впрямь сошел с ума, раз юноша кичится тем, как он плох. Если я развяжу тебя и дам меч, ты попытаешься подкрасться ко мне сзади и ударить?

Мальчик растерянно посмотрел на Кадзэ, не зная, что сказать.

— Расслабься, — продолжил Кадзэ. — Я не буду тебя проверять. Я готов рисковать жизнью, но не играть с ней. Сначала я соберу все оружие, что увижу, а потом развяжу тебя. А ты выроешь пять могил и похоронишь своих товарищей. Если сделаешь это как следует, получишь в награду жизнь. Я дарую ее тебе во второй раз. На этот раз не потрать ее впустую.

Кадзэ расстелил мокрое кимоно на кусте, чтобы оно высохло, и к тому времени, как он закончил собирать разбросанное вокруг тел оружие, мальчик перестал плакать. Кадзэ разрезал путы и заставил его копать могилы, а сам стал ждать, пока высохнет кимоно. Кадзэ нашел ветку, обтесал ее по своему вкусу и принялся вырезать статуэтку Каннон.

— Как тебя зовут? — спросил Кадзэ, ловко вырезая край одеяния на статуэтке.

— Хати-и-и-м-м, — пробормотал мальчик, так что было трудно разобрать.

— Что?

— Хатиро.

— Восьмое дитя, или родители назвали тебя Хатиро в шутку, хотя ты был первым сыном и должен был зваться Итиро?

Хатиро непонимающе посмотрел на Кадзэ и вдруг понял, что самурай шутит. Он неуверенно улыбнулся.

— Нет, я восьмой ребенок. В нашей семье было четырнадцать, хотя выжило только семеро.

— А я был вторым сыном, — сказал Кадзэ. — Почему ты стал разбойником?

Мальчик перестал копать.

— Другого пути не было, — сказал он. — Солдаты убили мою семью. Они убили всю мою деревню.

— Какие солдаты? — спросил Кадзэ, не поднимая головы.

— Не знаю. — Хатиро на мгновение задумался, а затем добавил: — Они несли знамена, похожие на паука.

Кадзэ замер, а затем медленно поднял голову от своей работы.

— Черное знамя, с белым ромбом в окружении восьми белых бамбуковых листьев, изогнутых посередине? — тихо спросил он.

Хатиро прекратил работу и удивленно посмотрел на самурая.

— Да! Откуда вы знаете?

— Там был высокий худой мужчина в черном крылатом шлеме? Шлем с пластинами вроде этих? — Кадзэ поднес руки к лицу, все еще держа нож несколькими пальцами. Оставшиеся пальцы он растопырил в стороны. — У него мог быть стальной боевой веер для подачи сигналов войскам, — добавил он.

— Откуда вы знаете? Кто он? Вы знаете, почему он уничтожил мою деревню и убил мою семью? — Хатиро разволновался и забыл о страхе.

— Он служит дому Токугава и пришел в твою деревню, потому что правитель твоего уезда, несомненно, был сторонником сил, верных дому Тоётоми, семье покойного Тайко. А что до того, почему он уничтожал и убивал — просто потому, что ему это доставляет удовольствие. Другой причины ему не нужно.

— Вы его знаете?

Лицо Кадзэ исказилось от чистой ненависти.

— Да, я его знаю. Это был господин Окубо. Мы были знакомы в детстве.

Несмотря на всепоглощающее любопытство, реакция самурая напугала Хатиро. Помолчав немного, он снова принялся за работу. Увидев, какое впечатление он произвел на мальчика, Кадзэ постарался взять себя в руки. Наконец, подавив ярость, которую вызвал этот разговор, он попытался сменить тему, спросив:

— Как ты оказался у разбойников?

— Они меня схватили. Сказали, что жизнь крестьянина слишком тяжела. Сказали, что теперь, когда победили Токугава, новые солдаты не нужны, так что другого способа выбиться в люди нет.

— Тогда тебе и не следовало выбиваться в люди. Жизнь крестьянина тяжела, но она может быть долгой. Люди, которых ты хоронишь, погибли из-за той жизни, которую вели. Если бы не я их убил, их убил бы кто-нибудь другой. Они губили этот уезд. Возможно, господин Манасэ собрал бы карательный отряд, чтобы уничтожить их, когда их бесчинства стали бы невыносимы.

— О, Манасэ-сама на такое бы не пошел.

Кадзэ удивленно спросил:

— Почему?

— Потому что Манасэ-сама нуждался в деньгах моего хозяина, босса Куэмона. Манасэ-сама занимал у него много раз.

Кадзэ перестал резать.

— Откуда ты это знаешь?

— Я носил деньги в поместье Манасэ-сама. Я вечно был на побегушках: передавал вести, приводил в поместье людей, которых босс Куэмон ловил на дороге, или носил деньги Манасэ-сама. — Он украдкой взглянул на Кадзэ. — Манасэ-сама, может, очень разозлится, что вы убили босса Куэмона.

— Если так, мне придется с этим разбираться. А тебе сейчас нужно разбираться с могилами, пока не стемнело. Живо!

Петух думает, что солнце существует,

Чтобы служить его крику.

Мы думаем, что служим своему сердцу.

— Я нарисую карту, где находится лагерь разбойников. Магистрат сможет пойти туда и посмотреть, нет ли там краденого, что можно вернуть законным владельцам.

Кадзэ сидел на потертой веранде поместья господина Манасэ. Перед ним сидел правитель уезда, упражняясь в каллиграфии. Манасэ снова был облачен в многослойные цветастые кимоно и замер с кистью над листом прекрасной бумаги. Рядом с ним лежал тушечница с барельефом кузнечиков на крышке. В углублении для туши была высококачественная тушь, свежерастертая и смешанная с чистой родниковой водой.

Кадзэ видел старания Манасэ на бумаге. Рука была натренирована, но исполнение — механическим. Истинные мастера каллиграфии оттачивали технику до тех пор, пока она не становилась неважной; техника уходила на второй план, пока мастер не сливался со своим искусством. Тогда в творении могли проявиться истинные чувства и характер. Это было похоже на то, чему Кадзэ учили во владении мечом.

Видя механическую природу каллиграфии Манасэ, Кадзэ понял, что тот был самоучкой в искусствах, которыми занимался, и не был воспитан в том стиле, который так страстно исповедовал. Хотя Манасэ был прирожденным исполнителем Но, прочие его утонченные умения были приобретены недавно.

— Но разве разбойники не будут возражать, если люди магистрата наткнутся на их лагерь?

— Разбойники мертвы или разбежались.

— Мертвы?

— Пятеро из них. Остальные сбежали.

— Кто вам помог?

— Никто.

Манасэ рассмеялся. Высокий, хихикающий смех был хрупким и неестественным.

— А босс Куэмон, главарь разбойников?

— Мертв.

Манасэ осторожно положил кисть. Он бесстрастно смотрел на Кадзэ, его темно-карие глаза плавали, словно два темных солнца, в белом напудренном небе его лица. Наконец он сказал:

— Превосходно!

Манасэ слегка изменил позу, так что теперь он сидел прямо напротив Кадзэ. Он медленно и изящно поклонился, что удивило Кадзэ.

— Благодарю вас, самурай-сан. Это прекрасный день для этого уезда! Эти разбойники становились очень надоедливыми и дерзкими.

— Я тоже так подумал. Теперь в этом уезде будет спокойнее.

Манасэ встал и подошел к двери. Он отодвинул ее и позвал проходившую мимо служанку.

— Эй! Позови немедленно магистрата и нескольких людей! — Он вернулся на свое место рядом с Кадзэ и сказал: — Так разбойники все мертвы?

— Как я уже сказал, только пятеро из них. Остальные сбежали.

— А их лагерь?

— Если вы одолжите мне свою кисть и дадите лист бумаги, я нарисую карту, чтобы они могли найти лагерь.

Манасэ подвинул к Кадзэ тушечницу, кисть и свежий лист бумаги. Кадзэ взял кисть, но на секунду замешкался.

— Что-то не так?

— Это очень хорошая бумага. Кажется, жаль тратить ее на карту.

Манасэ махнул рукой, словно смахивая пыль с прилавка.

— Ерунда! Пожалуйста, используйте эту бумагу для вашей карты.

Кадзэ пожал плечами и быстро нарисовал на бумаге карту к лагерю разбойников. К тому времени, как он закончил, появился пыхтящий магистрат.

Манасэ взял карту, бегло взглянул на нее, а затем протянул магистрату.

— Вот, — сказал Манасэ.

Тот, выглядя несколько озадаченным, взял карту и посмотрел на нее.

— Это карта к лагерю разбойников, — продолжил Манасэ. — Этот ронин смог за несколько дней сделать то, что вы не могли сделать два года. Он убил разбойников или прогнал их, и сделал это в одиночку. Это заставляет меня задуматься, чем вы занимались все это время, кроме как получали от меня жалованье!

Магистрат протянул карту обратно Манасэ. Вместо того чтобы взять ее, Манасэ сказал:

— Дурак! Возьми карту и иди в лагерь. Обыщи лагерь и посмотри, сможешь ли ты вернуть что-нибудь из украденного. — Манасэ посмотрел на Кадзэ и сказал: — В последнее время даже я стал жертвой этих негодяев. Предназначенные для меня материалы и припасы были украдены, вместе со всем остальным, что они забрали. — Манасэ снова обратил свое внимание на магистрата. — Ну?

Стиснув зубы, магистрат встал и покинул веранду. Манасэ хлопнул в ладоши, и вскоре появилась служанка. Манасэ посмотрел на нее и сказал:

— Принеси мне второй ящик из кедрового комода.

Служанка выскользнула из комнаты.

— Я должен придумать, как достойно вас наградить, — сказал Манасэ Кадзэ. — Возможно, пир или представление Но. Если этот дурак найдет деньги в лагере разбойников, я смогу нанять профессиональных музыкантов и устроить настоящее представление Но. Будет приятно иметь в зале того, кто сможет оценить мое искусство.

Служанка вернулась с плоским деревянным ящиком из комода. В нем лежало несколько прекрасных кимоно. Они были не так хороши, как роскошные кимоно и одеяния, которые носил Манасэ, но были явно дорогими и гораздо лучше того, в которое был одет Кадзэ. Манасэ на мгновение задумался, а затем выбрал кимоно с изящным узором из сосновых ветвей, расписанных вручную синим индиго, с красным пятнышком на голове маленькой птички, сидящей на ветке.

Он поднял сложенное кимоно из ящика и положил перед Кадзэ.

— Это вам, — сказал Манасэ.

Кадзэ взглянул на кимоно. Когда даймё дарил самураю одежду, это было особой и личной наградой. Это подразумевало, что ронин вроде Кадзэ мог, если пожелает, присоединиться к дому Манасэ. Кадзэ положил обе руки перед собой на татами и официально поклонился Манасэ. Он отодвинул кимоно обратно к правителю уезда, а затем снова поклонился.

После паузы Манасэ сказал:

— Понимаю. Жаль.

— Простите, — сказал Кадзэ.

— Неважно, все равно организация празднеств добавит немного оживления в это унылое место. Пожалуйста, оставьте меня. Мне нужно спланировать программу развлечений.

Кадзэ поклонился и покинул кабинет Манасэ. Он дошел до входа в поместье, надел сандалии и зашагал по тропе. Он не оглядывался.

Серость стали, а не тумана.

Жизнь, увиденная хитрыми старыми глазами.

Грозная бабушка!

Кадзэ снова пошел по дороге в деревню Хигаси, мимо того места, что все еще охраняла статуэтка Каннон, где он убил первых двух разбойников, и к полудню прибыл в соседнюю деревню. В деревне была всего одна гостиница, и Кадзэ остановился там, где вмешался в ссору между хозяином и служанкой. Если хозяин и помнил об этом инциденте, то не подал виду, обильно приветствуя Кадзэ. Поскольку в гостинице по-прежнему было пусто, Кадзэ мог понять его радушие.

Из-за скудеющего кошелька и пустынной гостиницы Кадзэ решил сесть в общей комнате, а не в отдельной. Поскольку он был единственным гостем, это было одно и то же. Пока он отдыхал на потрепанных татами, вошла служанка, которой он помог, с чаем и горячим полотенцем. Увидев Кадзэ, ее грубое крестьянское лицо расплылось в улыбке.

— Самурай-сама! В прошлый раз вы так внезапно ушли, что у меня не было возможности как следует поблагодарить вас за помощь!

Кадзэ ничего не сказал, но неуютно заерзал. Он прикинул, что до конца ночи ему придется проявить некоторую сноровку. Ему нравилось общество женщин, но он также любил выбирать, какой именно. И еще он не любил платить за услуги, хотя не сомневался, что сегодняшние услуги будут бесплатными.

Служанка поставила перед ним чай и ушла за едой, бросив на него перед уходом дерзкий взгляд. Кадзэ вздохнул. Он подумал, что удовольствие, которое он получал, исправляя мелкие несправедливости, иногда имело непредвиденную цену.

Девушка вернулась с миской окаю с кусочками сладкого картофеля. Кадзэ отправил в рот изрядную порцию, втягивая прохладный воздух, чтобы не обжечься. Девушка сидела на подобающем расстоянии, но глядела на него с нежностью собственницы.

— Нани? Что? — спросил Кадзэ.

— Ничего, самурай-сама. Я просто не ожидала снова вас увидеть.

Кадзэ неопределенно хмыкнул.

— Когда вы ушли, я подумала: если вас не схватит демон, то уж разбойники точно поймают, — продолжила девушка.

— О разбойниках можно больше не беспокоиться.

— Почему? — озадаченно спросила девушка.

— Потому что босс Куэмон мертв, а его люди либо убиты, либо разбежались. Теперь здесь должно быть спокойно, по крайней мере, на какое-то время. Может, и дела пойдут лучше.

— Правда? Босс Куэмон мертв? И вправду?

— Да, и вправду.

Девушка встала.

— Простите. Я должна сказать об этом хозяину. Он будет так счастлив!

Кадзэ кивнул и продолжил есть свою окаю. Через несколько минут хозяин гостиницы вернулся вместе со служанкой.

— Это правда? — спросил он. — Босс Куэмон мертв?

— Да, — ответил Кадзэ.

Хозяин расплылся в широченной улыбке.

— Какие прекрасные новости! Еда за мой счет, самурай-сама! Это замечательно для нашего уезда. Господин Манасэ наконец-то собрал людей и разобрался с этим Куэмоном.

— Да, это он, — сказал Кадзэ.

— Должно быть, он нанял воинов со стороны. Этому смешному магистрату не одолеть такого, как босс Куэмон.

— Полагаю, так, — сказал Кадзэ.

— Что ж! Простите, самурай-сама, но я должен спешить и сообщить остальной деревне добрые вести.

Хозяин выскочил из комнаты, оставив служанку.

— Ну, раз еда бесплатная, я возьму еще миску, — сказал Кадзэ.

Улыбающаяся служанка взяла его миску и поспешила на кухню, чтобы наполнить ее снова. Вернувшись, она заняла прежнее место, откуда могла во все глаза смотреть на Кадзэ, заставляя его чувствовать себя неловко. Чтобы завязать разговор, Кадзэ спросил:

— Вы больше не видели того демона?

— Нет, с той ночи ни разу. Поэтому я так за вас беспокоилась, когда вы вернулись в деревню Судзака.

— Почему это?

— Ну как же, ведь демон ехал по дороге со стороны деревни Судзака.

Вопрос, на какой именно дороге видели демона, никогда не приходил Кадзэ в голову.

— Он ехал в деревню Судзака или из нее?

— Из нее. А что?

— Любопытство — мой порок. Уж простите. И вы говорите, к коню был привязан человек?

— О да, мы все это видели.

— Человек был жив или мертв?

Девушка на несколько секунд задумалась.

— Не знаю, самурай-сама, — наконец сказала она.

— Он двигался или кричал?

— Нет, самурай-сама.

— Тогда он был очень спокоен для человека, которого увозит демон.

Девушка склонила голову набок и озадаченно посмотрела на Кадзэ. Тот не стал объяснять свою иронию. Вместо этого он спросил:

— Кто-нибудь видел, куда направился демон?

— Он поехал в сторону дороги на провинцию Рикудзэн.

— Но эта дорога соединяется с той, что ведет обратно к перекрестку со стороны провинции Удзэн, — сказал Кадзэ.

Нахмурившись, девушка спросила:

— Зачем кому-то, кто едет из Судзаки, выбирать этот путь, если он хочет попасть на перекресток?

— И в самом деле, зачем, — произнес Кадзэ.

— Эй, есть тут кто? — раздался голос от входа в чайную. Голос был женский, но грубый и очень громкий.

На лице служанки отразилось удивление от появления новых гостей. Она быстро встала и вышла из комнаты, чтобы их встретить. Девушка говорила тихо, но Кадзэ слышал громкий голос женщины, ведущей односторонний разговор.

— Давно пора, — сказала она.

Молчание. Несомненно, служанка рассыпалась в извинениях.

— Так и нечего тут стоять, кланяться мне, — сказала громкая женщина. — Помоги мне снять сандалии и проводи туда, где можно выпить чаю.

Еще несколько секунд молчания.

— Сколько стоит комната на ночь?

Молчание.

— Сколько? Это возмутительно!

Снова молчание.

— Ладно, позови-ка мне хозяина. Я хочу поговорить с ним о его ценах. Нет, не сейчас. Сначала проводи нас в комнату и принеси чаю.

Через несколько секунд служанка снова появилась в общей комнате, где сидел Кадзэ. Она казалась взволнованной и совершенно не знала, что делать с такими громкими и напористыми гостями. Кадзэ с удивлением увидел, что гостей на самом деле было трое. Впереди шла женщина, достаточно старая, чтобы быть бабушкой, с тронутыми серебром волосами, собранными в пучок. На лбу у нее была белая повязка, на которой был нарисован иероглиф «месть». Она была одета по-мужски, в штаны хакама и дорожный плащ. За пояс у нее были заткнуты мужские мечи, и она вошла в комнату со всей властностью и высокомерием настоящего самурая.

Сразу за ней шел очень старый мужчина. Если женщина была крепка, как бочка из-под сакэ, то мужчина казался хрупким, как тростниковая ширма. Его лицо было изможденным и мертвенно-бледным, а плечи, локти и тазовые кости выпирали из-под кимоно. Кадзэ показалось, что он больше похож на ходячий скелет, чем на живого человека.

Следом за стариком шел юноша лет пятнадцати-шестнадцати. На спине у него был большой плетеный короб, набитый узелками, а снаружи болтался набор кастрюль.

Странное трио вошло в комнату и заняло один из углов. Из вежливости Кадзэ сменил позу, чтобы не смотреть прямо на них. В обычных обстоятельствах действия Кадзэ воздвигли бы невидимую стену между ним и другой компанией, и каждая сторона могла бы заниматься своими делами, словно они одни в комнате. Однако эта старуха не собиралась считаться с незримыми стенами, что воздвигает вежливое японское общество.

Приказав старику и юноше сесть в углу, старуха пересекла общую комнату и дотронулась до плеча Кадзэ. Прикасаться к незнакомцу было верхом невежества, и Кадзэ задумался, как ему реагировать. Отнестись ли к ней с почтением, должным ее возрасту? Или просто полностью отвернуться, отвергнув ее грубую выходку? Поскольку его учили быть снисходительным и к детям, и к старикам, отвращение Кадзэ к прикосновениям уступило необходимости быть вежливым со старшей.

— Да, оба-сан, бабушка, — учтиво сказал Кадзэ.

— Вы здесь единственный гость? — спросила старуха.

Кадзэ пожал плечами.

— Не знаю.

— Что ж, вы не видели торговца? — упорствовала женщина.

— Нет, в этой гостинице — нет.

— Если увидите торговца, скажите мне, — сказала женщина.

— Любого торговца?

— Нет, конечно. Торговец, которого мы ищем, ходит по токайдской дороге, но никогда не знаешь, где можно найти подобную мразь. Мы сейчас как раз направляемся на Токайдо, чтобы попытаться его найти. У нас официальная вендетта. Мы зарегистрировали нашу жалобу в новом правительстве Токугавы, и теперь ищем одного торговца, чтобы обрушить на его голову возмездие и месть.

— Это два весьма весомых атрибута, чтобы обрушивать их на чью-либо голову, бабушка.

— Я здесь не одна, — с гордостью заявила она. — Я привела с собой своего слугу, — она подбородком указала на костлявое старое пугало, — и одного из моих внуков, — она снова указала подбородком, но на этот раз на юношу.

— Тогда, несомненно, этому торговцу есть чего бояться, и он не избежит небесного возмездия.

Женщина мрачно кивнула в ответ на оценку Кадзэ разношерстного трио, ополчившегося на неизвестного торговца. Официальная вендетта — дело серьезное. Это означало, что власти дали этой пестрой компании право выследить и убить того, кто обидел их семью. Прежде чем Кадзэ успел узнать подробности, служанка привела в общую комнату хозяина гостиницы, и старуха переключила свое внимание на несчастного трактирщика.

Хозяин едва успел выдавить из себя приветствие, как женщина уже набросилась на него с упреками по поводу качества комнат и того, как у него хватает наглости брать хотя бы один сэн, когда уставшие путники, вроде нее и ее спутников, ищут пристанища, более соответствующего их привычкам.

Растерянный трактирщик беспрестанно кланялся, тщетно пытаясь вставить хоть слово в поток брани, извергаемый старухой. В отчаянии он взглянул на Кадзэ, словно моля самурая о подмоге в этой схватке. Кадзэ лишь криво усмехнулся и покачал головой: разыгрывающееся перед ним зрелище его весьма забавляло, но он был слишком умен, чтобы ввязываться в перепалку с этой грозной женщиной.

Наконец, окончательно сдавшись, трактирщик объявил, что вся ее компания может остановиться в гостинице за два сэна вместо обычных пяти. Старуха фыркнула, что позволит себе воспользоваться совершенно неподобающим гостеприимством этой гостиницы, но даже за два сэна ее слуга и внук могут спать на улице. Это он, трактирщик, должен ей платить за то, что ей приходится останавливаться в такой захудалой дыре. Трактирщик отступил в смятении и растерянности, оставив служанку разбираться с трудными гостями.

Кадзэ наслаждался зрелищем, но остаток ужина съел молча, не разговаривая со своими странными соседями по общей комнате. Троица и сама почти не разговаривала, когда им подали еду. Кадзэ гадал, в чем заключалась их вендетта, особенно учитывая иероглиф «месть» на повязке у женщины, но ему вполне хватило беседы с этой нахрапистой старой каргой, и потому он не стал расспрашивать о подробностях.

Когда он заканчивал трапезу, служанка ввела в общую комнату еще одного гостя. Не успели они войти, как Кадзэ уже был на ногах, положив руку на меч.

— Ты! — в гневе вскричал новоприбывший.

Испуганная служанка отступила на шаг, а троица в углу удивленно подняла головы. Кадзэ лишь кивнул.

Молодой самурай, которого Кадзэ оставил на острове, положил руку на рукоять меча.

— Я требую поединка, и никаких твоих фокусов с «отсутствием меча»!

Кадзэ смерил юношу взглядом и произнес:

— Прошу прощения, если я обманул вас. В моей натуре — играть в такие игры. — Он опустился на одно колено, принимая позу воина, докладывающего генералу. — Я смиренно прошу прощения за то, что оскорбил вас.

— Собачьи потроха! Трус! — выкрикнул молодой самурай.

Кадзэ не ответил. Он оставался в позе смирения.

— Нет, извинений недостаточно, — надменно сказал молодой самурай. — Я настаиваю на поединке. Ты оскорбил не только меня, но и всю школу фехтования Ягю. Такое оскорбление можно смыть лишь поединком.

— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Но давайте воспользуемся деревянными мечами вместо стальных. Раз вы хотите продемонстрировать свое мастерство, стальные мечи не обязательны.

Молодой самурай с презрением посмотрел на Кадзэ, клеймя его трусом. И все же сказал:

— Прекрасно! Только деревянные мечи. Давай прямо сейчас и прямо здесь!

— Давайте снаружи, — тихо произнес Кадзэ. Он посмотрел на служанку и сказал: — Принесите нам две деревянные палки, длиной с катану. Мы будем на улице.

Испуганно взглянув на двух самураев, служанка поспешила найти две палки нужной длины.

Кадзэ прошел мимо молодого самурая и направился ко входу в гостиницу. Он надел сандалии и вышел на пыльную улицу. За ним последовали молодой самурай, старуха-мстительница, слуга и юноша.

Девушка быстро вернулась в сопровождении хозяина гостиницы и всей его семьи. У нее были две деревянные палки, которые она с поклоном вручила каждому самураю. Кадзэ осмотрел свою палку и вынул меч, чтобы обтесать рукоять, придав ей сходство с настоящей. Молодой самурай взял полоску ткани и быстро подвязал рукава своего кимоно, перекрестив ленту на спине и обмотав вокруг плеч. Он проделал это с большой бравадой и щегольством, вызвав одобрительный шепот в небольшой толпе. Улыбаясь, он повернулся к Кадзэ.

Кадзэ засунул свой настоящий меч за пояс и обеими руками сжал деревянную палку. Он принял формальную боевую стойку, не сводя глаз с молодого самурая. Тот с коротким выкриком агрессивно двинулся на Кадзэ, но Кадзэ не шелохнулся, его деревянный меч не дрогнул.

Молодой самурай, несколько озадаченный отсутствием реакции Кадзэ на его выпад, на мгновение замер, обдумывая следующий ход. Внезапно, с громким криком, он атаковал со всей быстротой и яростью, на которые способна молодость, обрушив палку в рубящем ударе. Кадзэ встретил удар своей палкой, и оба выполнили кири-отоси. При кири-отоси блок и ответный удар сливаются в одно движение, а не являются двумя отдельными действиями. Молодой самурай попытался ответить своим кири-отоси, отпрыгнув от удара Кадзэ.

После стука деревянных мечей молодой самурай посмотрел на Кадзэ с уважением и удивлением.

— Вы превосходный мечник! — воскликнул он.

— Благодарю, — сказал Кадзэ с коротким поклоном. — Теперь ваша честь удовлетворена?

— Что ж, это была ничья, но, полагаю, я могу этим удовлетвориться, — сказал юноша.

Кадзэ помедлил, а затем произнес:

— Хорошо. Будем считать это ничьей.

— Вы не думаете, что это была ничья? — спросил молодой самурай.

— Если ваша честь удовлетворена, то это главное.

— Вы хотите сказать, что это была не ничья?

— Это была ничья.

— Вы так говорите, но верите ли вы, что это была ничья?

Кадзэ ничего не ответил. Молодой самурай бросил свою палку на землю.

— Честь моя не удовлетворена, — сказал он. — Я настаиваю на реванше, но на этот раз — на стали!

— Прошу вас, давайте не будем сражаться на стальных мечах. Реванш на деревянных мечах решит дело.

— Так вы все-таки трус, — сказал молодой самурай.

— Если вам угодно так считать, — ответил Кадзэ.

— Дерись! — Молодой человек выхватил свой меч. — Дерись, или я зарублю тебя на месте.

Кадзэ бросил палку и вытащил свой меч.

— Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, — сказал он.

Вместо ответа молодой самурай двинулся на Кадзэ, держа меч в стойке с клинком, нацеленным в глаза. Кадзэ снова не шелохнулся, ожидая атаки юноши. Тот подошел на расстояние удара и настороженно следил за старшим самураем. Он ждал мгновенной потери концентрации, малейшего промаха, который дал бы ему возможность прорвать защиту Кадзэ и нанести смертельный удар. Но не дождался. Секунды тянулись, и зрители были так же заворожены поединком, как и его участники. Внезапно молодой самурай снова атаковал, с громким криком бросившись вперед, занеся меч и обрушивая его в ударе, нацеленном Кадзэ в шею.

Кадзэ снова выполнил кири-отоси, но на этот раз меч вонзился в плоть юноши. Удивленный, тот отшатнулся и посмотрел на свой бок, где расползалось багровое пятно. Он выронил меч и схватился за бок, слегка пошатнулся, а затем рухнул на колени от боли и слабости.

— Бака! Дурак! — крикнул Кадзэ. — Ты слишком молод, чтобы так же глупо играть со своей жизнью, как это делаю я! И слишком глуп, чтобы играть в такие опасные игры, бросая вызов незнакомцам, когда тебе не хватает рассудительности, чтобы понять, победишь ты или проиграешь в учебном бою на деревянных мечах. Разница между победой и смертью в поединке на мечах — в мгновении ока или в толщину пальца. Это слишком тонкая грань, чтобы судить о ней без опыта. Я молю Каннон, чтобы мой удар не задел жизненно важных органов. Я старался сдержать его, чтобы ранить, а не убить. Я убил достаточно в этом уезде, и мне это осточертело. И я особенно не хочу убивать таких юнцов, как ты, слишком молодых и глупых, чтобы знать пределы своих сил и своего неумения.

Кадзэ посмотрел на трактирщика и служанку.

— Занесите его в гостиницу и позовите лекаря. Он выживет, если мы сейчас остановим кровь, так что поторопитесь.

Служанка и хозяин гостиницы, как им было велено, бросились вперед и помогли молодому самураю, бледному как полотно от потери крови и потрясения, войти в гостиницу. Кадзэ вытер свой клинок о рукав кимоно и с топотом вошел в гостиницу за ними; старуха-мстительница и два ее спутника замыкали шествие.

Кадзэ вернулся в гостиницу и снова взялся за еду. Трое других гостей сделали то же самое, но на этот раз старуха не спешила нарушать уединение Кадзэ. В конце трапезы, когда служанка убирала его поднос, она наклонилась к нему и заговорщически прошептала:

— Поединок был великолепный! Когда все уснут, я приду к вам сегодня ночью. Я все еще хочу отблагодарить вас за вашу помощь.

Кадзэ не ответил, а девушка, занявшись сбором посуды, покинула комнату. Кадзэ прошел в отведенную ему комнату и обнаружил на полу уже расстеленный футон, а также деревянный подголовник. Скромную комнату освещала единственная свеча в бумажном фонаре. Как и любая комната в Японии, эта была вымерена стандартной единицей — размером прямоугольной циновки татами. Комната была в четыре татами, маленькая, но для одного человека вполне достаточная.

Кадзэ с минуту посидел, размышляя, хватит ли в комнате места для одного мужчины и одной служанки. Он наклонился и задул свечу, но на футон не лег. Вместо этого он подождал несколько минут, пока глаза не привыкли к темноте, встал и отодвинул сёдзи. Он вышел из гостиницы на веранду и направился к углу, где находился мужской нужник.

Это была площадка в углу веранды, отгороженная двумя бамбуковыми ширмами. На земляной пол были набросаны свежие сосновые ветки. Чтобы справить нужду, мужчина становился на краю веранды и мочился на эти ветки. Раз в несколько дней их убирали и клали свежие, чтобы сосновый дух не выветривался. Этим местом пользовались только мужчины, хотя Кадзэ не был уверен, что его не оттолкнула бы в сторону грубая старуха-мстительница. Женщинам приходилось ходить в уборную, как и мужчинам, когда им нужно было сделать нечто большее, чем просто справить малую нужду.

Возвращаясь по веранде, он увидел два спящих свертка на земле за гостиницей: слугу старухи и ее юного внука. Кадзэ на мгновение задумался, затем подошел к меньшему из двух свертков и присел рядом.

— Сумимасэн, — сказал Кадзэ. В ответ раздалось сонное мычание.

— Я решил, что не хочу спать в комнате, — сказал Кадзэ. — Лучше посплю здесь, на свежем воздухе. Хочешь сегодня поспать на футоне, а не на земле?

— О да, благодарю вас, самурай, — сонно пробормотал юноша.

— Что ж, тогда следуй за мной, — сказал Кадзэ, ведя его обратно в гостиницу, в комнату, которую должен был занять он сам. — Просто забирайся на футон и грейся, — посоветовал Кадзэ мальчику, — и постарайся хорошенько выспаться.

Улыбаясь, Кадзэ задвинул за ним сёдзи, вышел на улицу, нашел удобное место и растянулся на ночь, плотно завернувшись в кимоно и обняв свой меч.

На следующее утро, когда Кадзэ вошел в гостиницу позавтракать, он увидел, что старуха, слуга и юноша уже заканчивают свою трапезу. Женщина отчитывала своего внука.

— Что с тобой сегодня такое? — резко спросила она. Мальчик поднял голову над миской с супом мисо со странной улыбкой на лице.

— Ничего, бабушка, — пробормотал он.

— Ну, ведешь ты себя весьма странно, — сказала старуха.

Мальчик ничего не ответил, лишь продолжал слабо улыбаться.

Когда Кадзэ сел, вошла служанка и с грохотом поставила перед ним поднос с завтраком. Лицо ее было одновременно сердитым и осуждающим. Улыбаясь, Кадзэ с отменным аппетитом принялся за еду.

Прежде чем странное трио покинуло гостиницу, мальчик подошел к Кадзэ и сунул ему что-то в руку. Это был клочок ткани, в который было завернуто что-то легкое.

— Это всего лишь сэнбэи, рисовые крекеры, — сказал мальчик. — Но я хотел поблагодарить вас за то, что позволили мне вчера спать в вашей постели!

Кадзэ принял скудный дар, сунул его в рукав кимоно, где обычно носили всякую мелочь, и тут же о нем забыл.

Мертвый птенец,

Не успевший ни почистить перья, ни улететь на юг.

Жизнь — драгоценный дар.

День был прекрасный. Глубоко в лесу пели птицы, и легкий ветерок шевелил душистую хвою на деревьях вдоль дороги. Кадзэ медленно шел, чутьем охотника осматривая окрестности. Он искал следы копыт, ведущие с дороги, или какие-либо другие признаки деятельности.

Он никак не мог взять в толк, зачем кому-либо — будь то человек или демон — ехать из Судзаки в Хигаси, а затем возвращаться к перекрестку. И все же он был убежден, что человек, привязанный к коню «демона», был тем самым мертвецом, которого он нашел. Тело бросили на перекрестке, по времени все сходилось, а полоса крови на спине убитого, идущая параллельно позвоночнику, могла появиться оттого, что тело лежало поперек спины коня.

Кадзэ был уверен, что причина окольного пути из Судзаки к перекрестку крылась где-то на дороге от Хигаси. Может, демон встретил кого-то на этом пути, а может, была другая причина. Несмотря на желание поскорее двинуться в Рикудзэн, чтобы выяснить, не закончится ли там его поиск девочки, он решил провести утро, обследуя дорогу от Хигаси к перекрестку.

Тщательный осмотр дороги ничего не дал, и он уже злился на себя за потраченное время, когда, завернув за поворот, увидел впереди перекресток. И замер. Там, на дальнем перекрестке, посреди дороги, виднелась крошечная сгорбленная фигура.

Он быстро преодолел оставшееся расстояние, но у самого тела остановился. Это был молодой человек, лежавший ничком на дороге, со стрелой, торчащей из спины. Он очень походил на тело, которое Кадзэ нашел на том же месте всего несколько дней назад.

Кадзэ подошел и наклонился, чтобы убедиться, что человек мертв. Повернув голову юноши, он замер, вглядываясь в безжизненное, перепачканное грязью лицо, искаженное предсмертной мукой. Это был Хатиро, юноша, которому Кадзэ дважды даровал жизнь. Мертвые глаза Хатиро смотрели на Кадзэ, тусклые и замутненные.

Кадзэ осторожно закрыл ему глаза. Он взглянул на стрелу, оборвавшую молодую жизнь, и убедился, что она того же типа, что и та, которой убили неизвестную жертву несколько дней назад. Он осмотрел место вокруг тела и увидел следы лошадиных копыт. По следам он определил, что тело привезли на перекресток прямо из деревни Судзака. Почему на этот раз тело привезли напрямую, а не окольным путем через деревню Хигаси, Кадзэ не мог понять. Да и вообще, зачем привозить тела на перекресток, было для него загадкой.

Он огляделся и нашел крепкую палку. Он подобрал ее и принялся копать неглубокую могилу, недалеко от свежей могилы предыдущей жертвы.

Закончив хоронить мальчика, он вырезал еще одну статуэтку Каннон. Когда он вырезал статуэтку для разбойников, ему с трудом удалось закончить лицо. Встреча с обакэ покойной госпожи нарушила его душевный покой, и он не смог завершить изваяние Богини Милосердия. С этим мальчиком у него не возникло проблем. Знакомое лицо Госпожи, прекрасное и безмятежное, возникло под острием его маленького ножа. Поставив статуэтку над неглубокой могилой Хатиро, Кадзэ дважды хлопнул в ладоши и низко поклонился. Когда он выпрямился, на его лице застыла усталая печаль.

Позже той ночью Дзиро готовил себе ужин, когда услышал тихий стук в дверь. Он замер, не уверенный, слышал ли он что-то на самом деле. Стук повторился. Дзиро подошел к двери и спросил:

— Кто там?

— Друг.

Дзиро наклонился и отодвинул палку, подпиравшую дверь. Он чуть приоткрыл ее, чтобы убедиться, что не ошибся в том, кому принадлежит голос. Он тихо хмыкнул от удивления и распахнул дверь настежь. Кадзэ вошел в хижину Дзиро и быстро закрыл за собой дверь.

— Пробраться незамеченным в маленькую деревню труднее, чем в замок даймё, — заметил Кадзэ, подходя к очагу и усаживаясь.

— Что вы здесь делаете? Мне сказали, вы ушли.

— Я и ушел. А теперь вернулся. Я хочу пожить у тебя несколько дней.

— Зачем?

— Я хочу понаблюдать за деревней, а лучшее место для этого — сама деревня.

— Для чего?

Кадзэ вздохнул.

— Здесь что-то не так. Это разрушает мое ки — мою гармонию и равновесие. Меня это тревожит, и я хочу восстановить эту гармонию.

— О чем вы говорите?

Кадзэ улыбнулся.

— Скажем так, мне нужна услуга. Я хочу понаблюдать за деревней, за магистратом, за старостой Итиро и, может, за той блудницей, Аой. Если меня здесь поймают, у тебя могут быть неприятности. Я покинул господина Манасэ, и, уверен, он раздосадован. Именно потому, что господин Манасэ, без сомнения, раздосадован моим уходом, я и пробрался сюда незамеченным. Так что самый могущественный человек в уезде не обрадуется, если узнает, что я вернулся и шпионю за здешними людьми. И он также не обрадуется тебе, если узнает, что я шпионю из твоего дома. Это может быть опасно, и ты рискуешь снова оказаться в той тесной клетке. Если откажешь, я пойму.

Дзиро снова повернулся к своей стряпне.

— Придется подождать с ужином. Я не ждал гостей и приготовил только на одного.

— Хорошо.

На следующее утро Дзиро проснулся в привычный час. Знакомый мрак его дома окутывал его. С другой стороны помоста он слышал медленное и ровное дыхание самурая.

Дзиро поднялся, сбросив с себя стеганое одеяло. Он постоял, еще раз прислушиваясь к самураю, и, убедившись, что гость не замечает его ночного бдения, двинулся к двери.

С преувеличенной осторожностью отодвинув дверь своей хижины, Дзиро проскользнул в холодную ночь, как только проем стал достаточно широким. Он осторожно задвинул дверь на место.

Бархатная ночь с неожиданной резкостью впилась в его плоть. Он было подумал вернуться в хижину за курткой, но передумал. Он не хотел, чтобы самурай знал о его делах, так же как не хотел, чтобы об этом знала остальная деревня. Он стыдился своего ночного ритуала, зная, что другие сочтут это признаком слабости, недостойным настоящего мужчины, но ничего не мог с собой поделать.

Луна убывала, но после полной темноты хижины Дзиро казалось, что света почти достаточно, чтобы различать детали на земле. Впрочем, Дзиро не нужно было видеть свой путь. Он знал его по бесчисленным повторениям, за более чем девять тысяч походов к одному и тому же месту.

Он обогнул деревню и поднялся на соседний холм. Сосны обступили его, но он знал расположение каждого ствола и быстро взобрался по тропе на вершину. Там, на естественной поляне, находилось деревенское кладбище.

Дзиро подошел прямо к большому камню, рядом с которым стоял камень поменьше. Когда он только начинал свои походы на кладбище, он боялся призраков, но теперь ему казалось, что духи всех усопших одобряют его поступки, и он чувствовал себя в этом царстве мертвых в большей безопасности, чем где-либо еще на земле.

Он присел на корточки перед двумя камнями.

— Аната, — нежно произнес он. — Дорогая.

Он протянул руку и коснулся камня, увековечившего память его жены, умершей более двадцати пяти лет назад. Затем он нежно погладил камень, отмечавший могилу его сына, который пережил свою мать всего на два дня.

— Как ты, дорогая? — прошептал Дзиро. — Самурай вернулся и живет у меня. Он странный, но у него доброе сердце, и он мне нравится. Новостей у меня немного. В деревне стало спокойнее, когда не стало босса Куэмона, но я не понимаю, что задумал самурай. — Дзиро покачал головой. — Самураи! Вечно начинают войны, на которых гибнут крестьяне. Такая досада, нэ?

Он замолчал и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Те же слезы, что приходили каждый день на протяжении более двадцати пяти лет, оплакивая потерю жены и сына. Это была слабость, Дзиро знал. Мужчина должен был терпеть, проявляя силу в несчастье. Но Дзиро ничего не мог с собой поделать. Когда умерла его жена, умерла и часть его самого. Он чувствовал себя неполным без нее, и лишь здесь, в ее присутствии, он снова обретал целостность.

У богатого человека в доме мог быть алтарь, чтобы призывать духов мертвых звоном прекрасного медного колокольчика. У Дзиро были лишь звезды, сосны и два грубо отесанных камня, символизировавших его жену и новорожденного сына. И все же ежедневное посещение жены давало ему чувство умиротворения и целостности, готовность вынести еще один невыносимый день, пока карма не позволит ему присоединиться к ней.

В самой густой тени деревьев стоял Кадзэ и наблюдал за Дзиро. Он был достаточно близко, чтобы слышать разговор Дзиро с мертвыми, и сразу понял, что означают эти два камня. Он бесшумно отступил глубже в лес, чтобы вернуться в хижину и притвориться спящим к возвращению Дзиро.

Так разрешилась загадка, куда угольщик уходил каждую ночь. Кадзэ не знал, была ли «дорогая» женой, матерью или возлюбленной, но было ясно, что Дзиро все еще духовно связан с ней. Кадзэ не видел слез Дзиро, но по прерывистому дыханию угольщика понял, что они были.

Кадзэ подумал о своей жене, убитой вместе с сыном и дочерью, когда его замок пал перед силами Токугавы. Она умерла смертью самурая, убив собственных детей, чтобы их не схватили и не пытали, а затем вонзив лезвие кинжала под подбородок, в самое горло. Спасшиеся слуги говорили, что она ни на миг не усомнилась, когда поняла, что все потеряно. Она удалилась в главную башню замка и сделала то, что должна была, приказав слугам поджечь башню чистым голосом, что ни разу не дрогнул, — так рассказывал старый слуга, которому было велено сообщить о ее смерти, а не разделить ее участь.

Это была прекрасная и храбрая смерть. Но Кадзэ желал, чтобы в ней было меньше от дочери и жены самурая и больше от женщины. Он желал, чтобы она нашла способ выжить после падения их замка, пока он сражался с Токугавой. Он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, особенно когда думал о сияющих глазах своих детей. Теперь, годы спустя, Кадзэ поймал себя на том, что согласен с угольщиком. Самураи вечно начинают войны, а в них всегда гибнут крестьяне и другие невинные. Когда-то ему казалось таким логичным и разумным, что бусидо, путь воина, — это естественный путь для мужчины. Теперь он сомневался, особенно когда думал о потерях, которые принес этот путь.

Когда Дзиро вернулся в хижину, он застал самурая все еще крепко спящим, дышащим медленно и ровно. Дзиро не знал, что дыхание самурая скрывало скорбь, столь же глубокую, как его собственная, и слезы, столь же горькие и соленые, как те, что крестьянин проливал каждую ночь в лесу. Он погрузился в сон без сновидений.

Дзиро проснулся рано и потянул затекшие кости. Сев, он с удивлением увидел, что самурай уже не спит. Дзиро кивнул ему и взвалил на спину свою тяжелую корзину с углем. Еще раз кивнув на прощание, Дзиро вышел из хижины, чтобы обойти своих покупателей. Жизнь в деревне шла своим чередом, ведь природа и выживание не знают праздников, но после гибели босса Куэмона на лицах людей появились улыбки, а в походке — легкость.

Несмотря на грызущую его опасность от присутствия самурая в его хижине, Дзиро в то утро тоже был необычайно словоохотлив и даже перекинулся парой слов с несколькими покупателями. К тому времени как он вернулся в хижину, его корзина значительно полегчала.

Он вошел в полумрак своего жилища и с удивлением увидел самурая, сидящего в позе лотоса, с закрытыми глазами и сложенными на коленях руками. Он ожидал застать его ушедшим или, по крайней мере, подглядывающим сквозь деревянные ставни в поисках того, что заставило его вернуться в деревню.

Кадзэ не открыл глаз и не шелохнулся, когда Дзиро вошел. По тяжелому звуку шагов он понял, что это старый угольщик, все еще тащивший свою большую корзину. Дзиро на мгновение замешкался в дверях, затем закрыл за собой дверь и сбросил корзину. Он прокашлялся.

— Простите, самурай-сан, не хотите ли чего-нибудь поесть?

Кадзэ резко открыл глаза.

— Отчего ты стал таким официальным? Я уже знаю, какой ты грубый и неотесанный.

Дзиро почесал в затылке и усмехнулся.

— Вы были так тихи и неподвижны, что я не был уверен, стоит ли вас беспокоить.

— Я размышлял. Проснувшись сегодня утром, я понял, что чуть было не совершил ошибку самурая.

— Какую же?

— Спутал суету с действием. Иногда размышление и есть действие. Я пришел сюда, чтобы наблюдать за деревней, но понял, что это наблюдение бесполезно, если не обдумать все, что мне известно, и не выработать стратегию.

— А за чем вы пытаетесь наблюдать?

— Вот об этом мне и следовало подумать. В пылу битвы некоторые самураи носятся, как косяк рыбы, мечась то туда, то сюда, проявляя много суеты, но не убивая слишком много врагов. Великий Такэда Сингэн сидел, держа свой боевой веер, и управлял войсками. Он никогда не двигался, даже когда враг был уже совсем близко. Он мог себе это позволить, потому что выбирал для себя стратегическое место; точку, где решался исход всей битвы. Его звали Гора. Он обдумывал битву и знал, где должна быть размещена Гора. Он не пробовал разные места, как блоха, скачущая по татами. Если уж я Мацуяма, сосновая гора, мне следует взять урок у Сингэна и подумать о том, что я знаю и что хочу увидеть. Тогда я смогу разместить гору в том месте, где, скорее всего, это увижу.

— Вы говорите странные вещи. Иногда я вас не понимаю.

— Ничего страшного. Я и сам себя иногда не понимаю. Давай позавтракаем, а потом я хочу снова вернуться к размышлениям.

Угольщик и самурай разделили простой крестьянский завтрак из холодной просяной каши и горячего супа. После уборки Дзиро откланялся, чтобы пойти работать в поле. Кадзэ кивнул и снова сел в позу лотоса, закрыв глаза и размышляя о том, что он видел и слышал за последние несколько дней.

Его дыхание замедлилось, и все его существо было сосредоточено на значении двух тел на перекрестке. Мысленно он перебирал все, что видел на телах, тщательно отмечая все необычное или неуместное. Он пытался вспомнить точные детали, подобно охотнику, изучающему едва заметные изгибы травинок или слабые отпечатки на твердой почве в поисках своей добычи.

Он пытался мысленно воспроизвести каждый разговор, который у него был с каждым человеком за последние несколько дней, вслушиваясь в слова и интонации и пытаясь вспомнить мельчайшие изменения в выражении лиц.

Он также думал о собственных действиях и понял, что был поспешен. Ему не следовало исключать магистрата как первого убийцу на основании нескольких стрел, схваченных в панике в ту ночь, когда он устроил свой трюк в деревне. У магистрата могли быть стрелы разных типов. Босс Куэмон также был возможным кандидатом: возможно, он убил первого самурая, а кто-то другой убил мальчика. Но вероятно ли, что два разных человека будут использовать для убийства один и тот же тип высококачественных стрел? Даже женщина могла использовать лук, и, если бы она была достаточно близко, не потребовалось бы особого умения или практики, чтобы поразить цель. Так что Аой тоже была под подозрением. Кадзэ знал, что Итиро, вероятно, способен на убийство, если его спровоцировать. Кто знает, что могло его спровоцировать, если бы ему или его семье угрожали? Слишком много вариантов, и спешка — не лучший способ их рассматривать.

Солнце медленно поднялось в зенит и начало свой путь к Китаю. Оно скрылось за вершинами гор, окружавших деревню Судзака, и наступили синие сумерки, время, когда мужчины и женщины возвращались с полей. Прежде чем Дзиро вернулся домой, Кадзэ открыл глаза. Он сказал: «Хорошо».

Странный зверь, не имеющий глаз,

Не может видеть незрелый плод.

Некоторые губят юных.

— Быстрее! Живо! — Нагато тащил хнычущую девочку глубже в лес. Она упиралась, пытаясь вырваться из его крепкой хватки. Нагато с уколом удовольствия жестоко выкрутил ее тонкую руку. Она согнулась под напряжением и взвизгнула от боли. Он улыбнулся.

— Ты должна радоваться тому, что я собираюсь с тобой сделать, маленькая шлюха! — сказал он.

Он повернулся и продолжил тащить одиннадцатилетнюю девочку в лес. Похоть пронзила его, внезапная и жгучая, как желание шестнадцатилетнего юнца. Пока плачущая девочка спотыкалась позади, все его разочарования — Манасэ-сама, жена, босс Куэмон и потеря денег, которую означала смерть босса Куэмона, — казалось, отступили. Он чувствовал, что все-таки он настоящий мужчина, способный покорять других, даже если этот другой — всего лишь маленький ребенок и ее крестьянская семья.

Всего несколько минут назад он, взбешённый очередной перепалкой с женой и тёщей-каргой, в сердцах удалялся прочь от деревни. Его жена, словно почуяв, что он тайком откладывает деньги на покупку наложницы, принялась тратить их с безудержной расточительностью. Нагато понял, что за деньги можно купить и власть, и наслаждение, и он жаждал и того, и другого. Но жена, казалось, задалась целью лишить его обоих удовольствий.

Мысли приходили Нагато в голову нечасто и с большим трудом, и идея о том, что деньги могут изменить его жизнь, зрела в нём так же медленно. Но однажды зародившись, эта мысль овладела им безраздельно. К несчастью, деньгами распоряжалась его тёща. Ему не хватило ума вовремя подсуетиться, чтобы состояние тестя после смерти перешло к нему. Как приёмный зять, он унаследовал должность судьи, но дом, земля и деньги, что по праву должны были принадлежать ему, остались в руках матери жены.

Через три года после свадьбы супруга наконец-то родила ему сына, но вскоре после появления наследника на свет она охладела к супружескому ложу. Когда он по ночам предпринимал свои неуклюжие попытки пробраться к ней на футон, то неизменно получал отпор.

Нагато, жестокий и крутой нравом со всеми, кто был ниже его по положению, был в полном недоумении: что делать с этим попранием его прав на супружеском ложе? Хуже того, жена пожаловалась матери на своё новообретённое желание спать в одиночестве, и остроязычная старая гарпия поддержала дочь, пригрозив лишить его содержания, если вдруг Нагато посмеет избить жену или принудить её к покорности. Это перевернуло мир Нагато с ног на голову, ведь он полагал, что бить жену, которая ему не угодила, — естественное право любого мужа. То, что у такого поступка могут быть последствия, озадачило и взбесило его, и он не видел иного способа навести порядок в своей семейной жизни, кроме как завести наложницу, на которой он мог бы срывать зло и обращаться так, как, по его мнению, мужчина и должен обращаться с женщиной.

Прошлой весной его взор упал на дочь деревенского старосты, Итиро. Как было заведено, в жаркие месяцы все крестьяне, и мужчины, и женщины, работали нагими по пояс. Дочери старосты, Момоко, только что исполнилось одиннадцать, и она вместе с другими деревенскими девчонками сажала нежные ростки риса в затхлую воду заливных полей.

Это была общая работа, ибо ни один крестьянин в одиночку не мог подготовить поля, посадить рис, ухаживать за растущими зелеными побегами и, наконец, собрать урожай и отвеять его. Некоторые говорили, что именно поэтому японская деревенская культура была такой сплоченной и взаимозависимой, но для самих крестьян совместный труд был единственным способом выжить.

Молодые женщины выстроились вдоль края поля, и им бросали пучки рассады риса, которую бережно вырастили из лучших зерен прошлогоднего урожая, каждый пучок драгоценных побегов был тщательно собран и перевязан скрученной соломинкой.

Посадка риса всегда начиналась празднично, но к концу дня каждая женщина была измотана от бесконечных наклонов и утомительной работы. Некоторые, может, и радовались зевакам-мужчинам на краю поля, видя в них потенциальных женихов. Среди толпы были и те, кого посадка риса не интересовала вовсе — они приходили лишь поглазеть на всех молодых женщин деревни, собранных в одном месте. Нагато был из таких.

Многим девушкам было пятнадцать и больше, а значит, они уже были замужем. Нагато такие не привлекали. Не потому, что они были замужем, а потому, что выглядели слишком уверенными, слишком уж женщинами. Отчего-то это очень смущало магистрата.

Дочь Итиро участвовала в посадке риса впервые и потому держалась робко и неуверенно. Она сбросила верхнюю часть кимоно, оставив его висеть на поясном кушаке. Она привыкла работать и играть летом с обнаженной грудью и не смущалась такого наряда. Она просто понимала, что приглашение на посадку риса знаменовало для нее переход из детского возраста в ряды молодых женщин деревни.

Эта робость показалась Нагато очень привлекательной. Он не мог сказать почему, но именно это качество вызывало в нем похотливые чувства к ребенку. Потому это показалось ему дурным знамением, когда Нагато, в черном расположении духа после домашней ссоры, наткнулся на дочь деревенского старосты, собиравшую коренья на опушке леса. В руке у девочки была плоская корзина для сбора кореньев. Будь у нее неглубокая круглая корзина, она бы собирала грибы. Она была с матерью — женщиной, на которую Нагато не обращал внимания, как и на большинство крестьянок в деревне.

Нагато шагал по деревне, чтобы успокоиться после ссоры и, возможно, найти крестьянина, на которого можно было бы накричать. Заметив девочку, он остановился и стал наблюдать за ней, сузив глаза. Он внимательно отметил, как ее тело обрисовывалось под тканью кимоно, и ее невинный жест, которым она отбросила с лица растрепанные волосы, выпрямившись. Она не замечала магистрата, но ее мать заметила.

Встав между дочерью и магистратом, жена Итиро согнулась в низком поклоне и сказала:

— Доброе утро, магистрат-сама!

Голос ее был немного чересчур веселым, словно она заставляла себя быть приветливой и дружелюбной вопреки здравому смыслу.

Магистрат ничего не ответил и продолжал смотреть мимо женщины на ребенка. Девочка обернулась на голос матери и теперь с удивлением смотрела на магистрата. Нагато пришло в голову, что ему вовсе не обязательно покупать такое создание. Как магистрат деревни, он мог бы просто взять ее. Он шагнул к ней.

— Не желаете ли свежесобранных кореньев, магистрат-сама? — спросила мать.

Слова ее были невинны, но в голосе появилась резкая нотка, когда она прочла выражение лица магистрата.

— Прочь с дороги, — сказал магистрат, когда женщина еще плотнее заслонила собой ребенка.

Теперь на лице девочки появился страх, и это еще больше разожгло похоть Нагато. Казалось, она вот-вот убежит.

— Пожалуйста, магистрат-сама, не хотите ли кореньев к вашему столу? — теперь мать умоляла, держа корзину перед собой, словно подношение. Слова не соответствовали ее мыслям, но было ясно, что она поняла, что у магистрата на уме.

— Я уже достаточно раз говорил твоему тупому мужу, для чего мне нужна твоя дочь, но он, кажется, не понимает, — сказал Нагато женщине. — Теперь я вижу, это у вас семейное. А теперь прочь с дороги. Я собираюсь оказать твоей дочери великую честь.

— Пожалуйста, магистрат-сама! Она слишком мала! Возьмите лучше меня. Пожалуйста, магистрат-сама! Мы можем пойти в лес прямо здесь, и я смогу ублажить вас. Девочка еще дитя. Она слишком мала для таких вещей. Пожалуйста!

Мольбы женщины не вызвали в Нагато ни капли жалости. Напротив, они лишь подстегнули его желание овладеть девочкой. Он чувствовал себя сильным и всемогущим. Его напускная храбрость, которая так часто давала трещину перед новым правителем уезда, женой или этим странным ронином, теперь нашла себе новое, невиданное русло. Ему это нравилось, и он подошел к ребенку еще ближе.

Мать снова преградила ему путь, что удивило Нагато. Мысль о том, что крестьянин может любить ребенка и захочет его защитить, никогда не приходила ему в голову. Крестьяне были просто машинами для производства риса: медлительными, глупыми, лживыми и ненадежными. У них не было человеческих чувств.

Девочка начала убегать, что привело Нагато в ярость, а мать, бросив корзину с кореньями, осмелилась схватить его за руку.

— Пожалуйста, магистрат-сама! Мы пойдем в лес вместе, нэ? Вам не нужна девочка. Я могу…

Нагато со всей силы ударил ее кулаком. Эффект превзошел все его ожидания. Женщина, ошеломленная, рухнула на колени. Она разжала хватку, и это заставило ребенка вернуться к ней и к матери.

— Пожалуйста, магистрат-сама! Не бейте мою маму!

Нагато улыбнулся.

— Пойдем со мной, и я оставлю твою мать в покое.

— Но, магистрат-сама…

Нагато занес кулак, чтобы ударить беззащитную женщину, стоявшую перед ним на коленях. Девочка подбежала к нему, хватая его за руку. Он перехватил ее и жестоко сжал запястье, выкручивая руку и заставляя ее скривиться от боли.

Он потащил ее, сопротивляющуюся, за собой в лес. Прежде чем войти в тень деревьев, он оглянулся через плечо и увидел, как мать, закрыв лицо руками, ковыляет в сторону деревни.

Впервые Нагато чувствовал себя сильным и всемогущим. Он даже улыбнулся, когда нашел в лесу поляну и притащил туда ребенка. Он всегда знал, что может безнаказанно убить любого крестьянина, но никогда не задумывался о других возможностях, которые ему были доступны.

Он не обращал внимания на крики девочки, грубо срывая с нее кимоно. Поскольку она не переставала вырываться, он наотмашь ударил ее по лицу, так что ее голова откинулась назад. Он швырнул ее на землю и навалился сверху, используя свое превосходство в силе и весе, чтобы удержать ее, пока он возился со своим фундоси.

Наконец он высвободил свое естество, но девочка все еще извивалась и плакала, и он хладнокровно ударил ее снова. Он хотел, чтобы она была наказана и усмирена, но не без сознания. Он обнаружил, что ему нравятся ее попытки вырваться и жалобный писк, доносившийся из ее крестьянского рта. Он потянулся одной рукой, чтобы направить себя в ее нефритовые врата, как вдруг громко ахнул. Это был вздох не удовольствия, а боли.

Он потянулся назад, чтобы схватить то, что впилось ему в спину, и почувствовал, как давление ослабло. Он поднес руку к лицу и с удивлением увидел, что она вся в багровом. Потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что его рука в крови. В его крови.

Он скатился с девочки; потрясение начало отступать, уступая место боли. Он увидел Итиро, деревенского старосту, стоявшего над ним с кинжалом в руке. Нагато был ошеломлен. Нападение крестьянина было немыслимо. Наказанием за такое нападение была смерть самого крестьянина, смерть его семьи и смерть по меньшей мере четырех соседних семей. Круговая порука распространялась не только на необходимость совместного труда для выращивания риса. Она также означала коллективное наказание, если один из членов деревни нарушал законы, защищающие самураев и знать.

Итиро, казалось, тоже осознал всю тяжесть своего поступка — рука с оружием дрожала. Ярость и желание защитить своего ребенка подтолкнули его нанести первый удар в мясистую спину магистрата, но теперь, столкнувшись с последствиями, он понял, что погубил не только себя, жену и других своих детей, но и ту, которую хотел защитить. И за нападение на магистрата смерть их будет долгой и мучительной.

Увидев деревенского старосту, Нагато издал яростный рев и потянулся к мечам, все еще заткнутым за пояс кимоно, которое он не потрудился снять.

При движении магистрата к оружию в Итиро взял верх инстинкт самосохранения, и он бросился вперед; острое лезвие кинжала вошло тучному мужчине под грудину и скользнуло вниз, в мягкую плоть живота. Нагато вцепился в клинок, ревя от боли и ярости. Он вступил в отчаянную схватку с тщедушным крестьянином, чувствуя, как силы, кровь и жизнь утекают сквозь раны. Наконец, все еще царапая оружие, он испустил дух.

Нога дочери Итиро была придавлена тучным телом магистрата в течение всей борьбы. Вес барахтающегося мужчины, боль и потрясение от нападения довели ее до истерики. Она толкала труп, плача и еще не понимая, что произошло. Увидев бедственное положение дочери, Итиро бросил оружие и помог девочке стащить с себя огромное тело магистрата. Затем, накинув ей на плечи разорванное кимоно, чтобы прикрыть наготу, он прижал к себе дочь, сотрясавшуюся от рыданий.

Он пытался утешить ее, но в его собственном сердце утешения не было. Он мог думать лишь о том, что своим опрометчивым поступком погубил их всех. Он ломал голову, но не видел выхода из неминуемых последствий этого убийства. Никто в деревне не встанет на его сторону, потому что его поступок обрек многих на смерть из-за круговой поруки, которую самураи навязывали крестьянам. Он не мог бежать, потому что любой, кто приютил бы его, тоже был бы убит вместе со своей семьей. Он не мог сослаться на то, что защищал дочь, потому что не имел права защищать ее, по крайней мере, от деревенского магистрата.

Дочь плакала, и на его глазах тоже выступили слезы. Слезы дочери были слезами потрясения и облегчения, но его слезы были слезами отчаяния. Сквозь них он увидел движение в лесу и вдруг понял, что перед ним стоит странный ронин.

Кадзэ мгновенно оценил картину: полуобнаженная девочка, которую утешает отец, огромное тело магистрата с окровавленным животом, и окровавленный кинжал, все еще торчащий в теле чиновника.

Кадзэ подошел к телу и вытащил кинжал. Он вытер лезвие о кимоно магистрата. На секунду Итиро подумал, что Кадзэ собирается свершить правосудие на месте, убив и его, и дочь за его преступление. В каком-то смысле он почти желал этого, потому что это означало бы простую и быструю смерть. Это также означало бы, что Итиро не оставят в живых под пытками, чтобы он смотрел, как убивают его жену, детей и соседей, прежде чем он сам заплатит высшую цену за свое преступление.

К удивлению Итиро, Кадзэ протянул ему рукоять оружия. Отняв одну руку от дочери, староста взял нож. Он не понимал, что делает Кадзэ.

— Ужасно, как эти разбойники распоясались в уезде, не правда ли? Полагаю, один из людей босса Куэмона отомстил магистрату, ошибочно считая его виновным в смерти Куэмона.

Итиро слышал слова ронина, но не мог понять их смысла. Он знал, что самурай был странным, но теперь подумал, что, возможно, он безумен.

— Что? — переспросил староста.

— Я говорю, ужасно, что натворили разбойники. Они настолько обнаглели, что убили местного магистрата.

Итиро все еще не понимал. Он в полном замешательстве посмотрел на ронина.

— Думаю, тебе следует сказать, что магистрат пошел на прогулку, а позже ты увидел в лесу нескольких людей босса Куэмона. Ты пошел проверить и нашел тело. Держи ребенка в хижине несколько дней и скажи соседям, что твоя жена поскользнулась и ударилась лицом о камень. Не упоминай, что видел меня. Теперь ты понимаешь?

— Но почему?.. — выдохнул Итиро.

Кадзэ смотрел на потрясенного крестьянина, который все еще обнимал одной рукой свою маленькую дочь, а в другой держал орудие убийства. В каком-то смысле Кадзэ чувствовал себя предателем своего сословия. Его симпатии, по идее, должны были быть на стороне магистрата Нагато, ведь он был его собратом-самураем. Кадзэ знал, что в Японии часто случались крестьянские бунты и что дикость и безжалостность вооруженных крестьян превосходили лишь самураи, посланные на подавление этих бунтов.

И все же за два года своих странствий он узнал народ этой земли так, как не мог бы узнать обычный самурай. Они могли быть мелочными, продажными и эгоистичными. Но они также могли быть сердечными, щедрыми и полными грубоватого юмора. Что еще важнее, за два года поисков дочери своего покойного господина он насмотрелся на то, как обращаются с бесчисленными юными девушками, и это начало вызывать у него отвращение.

В Японии не было принято избавляться от новорожденных девочек, как это делали корейцы и китайцы, разве что во времена страшного голода. И все же жизнь крестьянской девушки была тяжелой и часто жестокой, и Кадзэ иногда задавался вопросом, так ли уж драгоценен дар жизни, когда она проходит в таких условиях. Он думал о том, что пережила дочь госпожи за те два года, что она пропала, и какой она станет, когда он ее найдет.

— Почему? — снова спросил Итиро.

Кадзэ посмотрел на тело магистрата. Теперь он был уверен, что магистрат не убивал самурая на перекрестке. Стрела, которой тот выстрелил в Кадзэ во время засады, была не похожа на те, что убили неизвестного самурая и Хатиро. Хотя магистрат, застигнутый врасплох ночью, как тогда, когда Кадзэ устроил свой трюк в деревне, мог схватить любую стрелу, Кадзэ решил, что, зная, что ему предстоит убивать, магистрат, скорее всего, использовал бы свои лучшие стрелы.

И все же, какая разница, за что умрет магистрат: за попытку изнасиловать крестьянскую девочку или за другое преступление, вроде взятки от разбойника. Более того, если бы Кадзэ появился на месте происшествия несколькими мгновениями ранее, он, возможно, сам убил бы магистрата. Он заметил, как жена Итиро бежит в деревню, а затем, как сам Итиро бежит в лес. Кадзэ пошел выяснить, в чем дело. Крестьянин хотел ответа на действия Кадзэ, которые переворачивали его представления о сословиях и всем мире с ног на голову, но Кадзэ не мог сформулировать ответ.

— Потому что мне так угодно, — наконец ответил Кадзэ.

Он ушел, оставив ошеломленного крестьянина и рыдающую девочку.

Красная Фудзи-сан,

Пойманная в ласковые лучи

Зарождающегося алого солнца.

Мальчишкой Кадзэ лазил по деревьям и запускал с верхушек воздушных змеев. Он начинал, как и другие мальчишки, с полей, но обнаружил, что ему больше нравится острое ощущение полета змея на качающейся верхушке дерева. Листья трепетали от порывов, и, если ветер был достаточно сильным, ветви и ствол вибрировали. Кадзэ чувствовал себя частью змея, извиваясь вместе с ветром и дрожа высоко над землей. В его воображении верхушка дерева была еще одним змеем, связанным с настоящим тонкой бечевкой в руке Кадзэ, и оба змея танцевали вместе на ветру.

Ветер был для него загадкой и постоянным источником восхищения. Его нельзя было увидеть, но можно было видеть его следы в гнущейся траве, трепещущих листьях и ряби на поверхности пруда. Если ветер был достаточно сильным, можно было видеть, как взрослые мужчины сгибаются под его напором, пробиваясь через двор замка или по проселочной дороге. После особенно сильной бури можно было даже увидеть вырванные с корнем деревья или каркасные дома из дерева и бумаги, скрепленные колышками и хитроумными соединениями, стоящие с изодранными сёдзи и унылым, словно выскобленным, видом.

Через нити воздушного змея можно было взаимодействовать с этой невидимой силой, играя с порывами и завихрениями, чтобы поднять змея все выше и выше в небо. Сила была невидима, но ты учился справляться с ней, подчиняясь воле ветра и одновременно используя его, чтобы удержать своего змея, пока не кончится бечевка или терпение.

Честь, размышлял Кадзэ, подобна ветру. Ее не увидишь, но чувствуешь, как она теребит совесть, понуждая идти туда, куда, быть может, и не пошел бы по своей воле. Тебя треплет честь, пока не покоришься ее воле и не двинешься туда, куда она тебя несет.

Старея, Кадзэ перестал играть с воздушными змеями, но все острее ощущал на себе действие чести. Если карма судила ему дожить до старости, он с тревогой и предвкушением ждал времени, когда снова приблизится к краю своей жизни, на этот раз — к ее закату. Тогда он сможет позволить себе роскошь снова запускать змеев.

Сейчас ветер, настойчивый, но несильный, заставлял его плотнее кутаться в кимоно, ударяя в грудь и лицо. Он сидел в темноте у поместья господина Манасэ и ждал, когда снова можно будет навестить старого слепого сэнсэя Нагахару. Добавив к своему расписанию ночные визиты к сэнсэю, Кадзэ придумал, как проникать в поместье, не полагаясь на дремлющего стражника.

Поместье, как и почти все подобные строения, стояло на сваях, которые покоились на огромных валунах. Под полом оставалось обширное подполье, и это, а также тот факт, что половицы не были прибиты, позволяло ему довольно легко проникать в поместье, когда ему заблагорассудится. Он знал, что сэнсэй засиживается допоздна, повторяя книги, которые так отчаянно пытался удержать в памяти, поэтому всегда являлся поздней ночью, когда все домочадцы спали.

Силы Нагахары-сэнсэя, казалось, угасали, но визиты Кадзэ словно оживляли его, когда он вел уроки для давно выросших учеников. Кадзэ же, со своей стороны, узнавал о Японии, тоже давно ушедшей в прошлое, — о Японии, где ели много мяса, а не рыбы; где буддизм не был основной религией; где люди не мылись для удовольствия и ритуального очищения; и где верования были совершенно иными, чем те, которых придерживался Кадзэ.

Когда пришло время, Кадзэ быстро прополз под поместьем, пробираясь под коридором напротив комнаты Нагахары-сэнсэя. Убедившись, что все спокойно, Кадзэ сдвинул несколько половиц и выбрался в коридор. Поставив доски на место, чтобы не оставить следов, он отодвинул сёдзи и тихо позвал:

— Сэнсэй?

— Хай.

Голос Нагахары звучал слабо. Кадзэ вошел в комнату и увидел старика, лежащего на футоне. В комнате было темно, ведь слепому свет был не нужен, но в слабом свете, проникавшем из открытой двери, Кадзэ разглядел, что старик выглядит уставшим.

— Возможно, сегодня неподходящая ночь, сэнсэй, — сказал Кадзэ.

— Вздор, — отвечал старик. — Ты просто хочешь сбежать с уроков, чтобы поиграть с другими мальчишками. Немедленно иди сюда.

— Сэнсэй, — мягко сказал Кадзэ, — разве вы не помните? Я Мацуяма Кадзэ, самурай, а не один из ваших юных подопечных.

— Мацуяма? Мацуяма? Ты один из моих учеников?

— В некотором роде. Помните? Последние несколько ночей мы говорили об эпохе Гэндзи.

— О Гэндзи? Мне прочесть вам из него?

— Нет, сэнсэй, я просто пришел еще поговорить с вами об этом.

— Что именно об эпохе Гэндзи?

— Прошлой ночью вы рассказывали мне о том, как Гэндзи отправился к своей возлюбленной. Помните?

— Гэндзи? Ах да. Как вы помните, это было четырнадцатое число месяца, так что, естественно, Гэндзи не мог пойти к своей новой любви напрямую. Вместо этого он отправился к своему доброму другу То-но-Тюдзё и погостил у него некоторое время. И лишь после этого он пошел в дом госпожи.

— Но как он узнал, что нужно поступить именно так?

— Ну, конечно, он посмотрел. В книге. Это как сегодня, когда у нас есть праздничные дни, лишние месяцы и прочее в нашем календаре. В те дни подобные вещи были в их календаре, в особых книгах.

— А как насчет того, что вы рассказывали мне об обакэ на дорогах, сэнсэй? Об этом они тоже узнавали из книг?

— Всему учатся из книг, — сурово сказал старик. — В каком-то смысле книга подобна обакэ, потому что позволяет человеку говорить с нами еще долго после смерти. Но такому мальчишке, как ты, не стоит беспокоиться о таких вещах, как обакэ. Вместо этого я хочу, чтобы ты прочел стихи, которые я дал тебе выучить.

— Помните, сэнсэй? Это Мацуяма. Не мне вы давали учить стихи.

— Но если не тебе… — Старик выглядел растерянным, а затем громко застонал.

— Сэнсэй? — встревоженно спросил Кадзэ. Он протянул руку в темноте и коснулся руки старика. Она была тонкой, как прутик, и хрупкой, как старый сухой лист. — Вы в порядке?

— Это… — Старик, казалось, внезапно ослабел, и его дыхание стало прерывистым.

— Может, мне уйти, сэнсэй?

— Нет. Не уходи. Мне так странно, будто я…

— Что такое, сэнсэй?

Старик вздохнул. В темноте это прозвучало как вздох умиротворения, а не страдания.

— Вид Фудзи-сан на рассвете — самое прекрасное, что я могу себе представить.

Кадзэ подумал, что старик снова уносится мыслями вдаль, но был рад услышать в голосе старого учителя вернувшуюся силу.

— Смотри! Видишь, как снег краснеет в лучах восходящего солнца? Видишь, как вся вершина горы увенчана багрянцем! — Старик указывал в темноту, и Кадзэ понял, что в своей слепоте старик видит галлюцинацию, созерцая оком разума и памяти то, что его настоящие глаза уже не могли различить. — Какое великолепное зрелище, не правда ли?

— Да, сэнсэй, — ответил Кадзэ.

— Хорошо, что мы можем видеть такую красоту, не так ли?

— Да, сэнсэй.

Старый учитель снова вздохнул. Его рука упала на футон.

— Сэнсэй? — спросил Кадзэ, и в голосе его послышалась тревога.

— Чудесно видеть такую дивную красоту, — тихо сказал старик. — Теперь я могу умереть поистине счастливым.

Из уст старика вырвался тихий, протяжный свист. Кадзэ сидел в темноте несколько минут, прислушиваясь к дыханию старика. Наконец он осмелился поднести руку к лицу слепого учителя, но не почувствовал на ладони дыхания. Кадзэ сидел в темной тишине еще много минут, затем сложил ладони и начал читать сутру по усопшим.

Тщеславный петух

С перьями желтыми и зеленью блестящей.

Остерегайся острых шпор!

Он сидел в зарослях — там же, где сидел уже несколько дней. Последние дни лета миновали, и начало холодать. Он кормился тем, что давала земля: готовил кроликов, пойманных в силки, коренья и съедобные растения, которые собирал. Ночью он пробирался к хижине Дзиро за щепоткой соли или мисо, чтобы приправить еду. У него все еще были сэнбэи, полученные в гостинице, но он решил приберечь их для особого случая.

В мире, полном терпеливых людей, Кадзэ по своему складу и выучке обладал терпением сверх всякой меры. Поэтому он не разочаровался, когда дни шли, а он так и не увидел того, чего ждал. Долгие беседы с сэнсэем убедили его, что он наконец-то разместил гору в нужном месте. Он твердо решил быть этой горой и не сдвигаться с места, пока не увидит то, чего ожидал.

Наконец, через восемь дней, его терпение было вознаграждено.

Вместо того чтобы явиться со своим обычным скарбом, он появился в облачении воина. Он спрыгнул с коня и выгрузил снаряжение. Он подошел к деревьям и развесил на низких ветвях, на большом расстоянии друг от друга, марумоно — круглые мишени. Мишени представляли собой плетеные из соломы круги, выбеленные и с большой черной точкой в центре. Они висели на кусках пеньковой веревки.

Закончив развешивать мишени, он сбросил с левого плеча и верхнее, и белое нижнее кимоно. Он подошел к колчану, лежавшему на земле, и достал три стрелы: коричневые, с оперением из гусиных перьев, все необычайно высокого качества.

Он вернулся к мишеням и раскачал их, так что они стали плавно двигаться по дуге. Затем он вернулся к своему коню и легко вскочил в седло. Одну стрелу он наложил на тетиву, а две другие зажал в зубах. Он пронесся по лугу и пустил коня в галоп, проскакивая мимо первой мишени в десяти шагах. Он натянул лук и спустил стрелу в качающуюся мишень, попав почти в самый край. В мгновение ока он выхватил изо рта вторую стрелу и наложил на тетиву. Он выстрелил во вторую мишень, промахнулся, но ненамного. Не успел он проскакать мимо второй мишени, как третья стрела уже была наложена на лук. Когда он приблизился к последней мишени, на его лице отразилась предельная сосредоточенность. Хладнокровно натянув лук, он выпустил третью стрелу.

Стрела настигла качающуюся мишень, вонзившись точно в черное яблочко. Тяжелая соломенная цель содрогнулась от удара. Кадзэ решил, что горе пора сдвинуться с места.

Даймё Манасэ замедлил коня и рысью вернулся к своему снаряжению. Он спрыгнул с седла и взял флягу с водой. Он уже подносил ее к губам, когда Кадзэ совершил свою ошибку.

— Последний выстрел — превосходный образец кюдзюцу, — сказал Кадзэ.

Манасэ выронил флягу и единым плавным движением подхватил лук и выхватил из колчана новую стрелу. Кадзэ ожидал, что господин Манасэ проявит интерес к кюдзюцу, искусству стрельбы из лука, но не ожидал, что тот отреагирует как воин. Кадзэ замер, когда Манасэ развернулся с луком наизготовку.

— Ронин! — произнес Манасэ своим раздражающим, хихикающим смешком.

Кадзэ ожидал, что даймё ослабит бдительность, но лук оставался наготове. Кадзэ понял, что поторопился. Пока господин Манасэ настороже, он успеет выпустить одну, а то и две стрелы, прежде чем Кадзэ преодолеет расстояние между ними. Кадзэ изобразил на лице улыбку и сделал шаг вперед, чтобы сократить это расстояние. Манасэ поднял лук и натянул тетиву.

— Нет, — сказал он. Напудренное лицо Манасэ было застывшим и невыразительным, как маска Но.

— Что-то не так? — спросил Кадзэ, сделав еще полшага и остановившись.

— Ты вернулся не просто так, — сказал Манасэ. — Я хочу знать причину.

Кадзэ на мгновение задумался о возможных ответах и решил, что самый простой и лучший ответ — правда.

— Я и не уезжал. Почти все это время я провел здесь, в уезде.

На лице-маске Манасэ мелькнуло удивление.

— Ты был здесь с того самого дня, как исчез?

— Хай, да, — сказал Кадзэ. — Большую часть времени я проводил на краю этого луга. Я видел, как вы несколько раз приезжали упражняться в танце Но. Вы и впрямь превосходный танцор, возможно, лучший из всех, кого я видел.

— Зачем ты все это время шпионил за мной? — спросил Манасэ.

— Я не все время проводил здесь, — ответил Кадзэ. — По вечерам я пробирался в ваш дом.

Теперь Манасэ был очень удивлен.

— Ты считал нужным шпионить за мной и дома? — потребовал он ответа.

— Я не шпионил за вами. Я приходил поговорить с Нагахарой-сэнсэем.

— С этим выжившим из ума стариком? Зачем ты тратил на него время? От него вконец не стало никакого толку. Его смерть — почти благословение.

— Он и вправду то погружался в реальность, то выпадал из нее, — согласился Кадзэ. — Но даже когда он не осознавал, где находится, он хотел говорить о Японии эпохи Хэйан. Он был великим учителем, а все великие учителя заслуживают нашего уважения. Даже когда он мыслями уносился в прошлое, он все равно говорил много интересного.

— Например? — спросил Манасэ.

Кадзэ сменил позу на более удобную. При этом он продвинулся еще на полшага.

— Например, об обычаях, которым следовали наши предки шестьсот лет назад. Это те самые обычаи, которым вы пытаетесь следовать, хотя, я уверен, в нынешние времена это непросто.

— Я уже говорил вам, что хочу возродить обычаи наших предков, — сказал Манасэ, — но это не объясняет, почему вы все еще здесь и шпионите за мной.

Кадзэ знал, что не сможет полностью сократить расстояние между ними, не дав Манасэ выпустить стрелу, но он также знал, что правая рука даймё уже устает и что скоро ему придется либо выстрелить, либо ослабить натяжение тетивы. Если удастся заставить его ослабить тетиву, это даст еще немного времени, чтобы преодолеть несколько футов — возможно, как раз то расстояние, которое нужно Кадзэ, чтобы оказаться от Манасэ на расстоянии удара меча. Кадзэ предполагал, что в этой попытке он погибнет. С юности бусидо учил его, что смерть — естественная часть жизни. Через перерождение он будет жить снова, так что мысль о смерти его не пугала. Больше смерти его тревожила мысль о провале: о том, что он не сумеет, умирая, забрать с собой Манасэ и так и не найдет дочь госпожи.

— Так что же сказал этот выживший из ума старик? — потребовал ответа Манасэ.

— Я сказал, что он был великим сэнсэем и все еще заслуживает нашего уважения, — резко ответил Кадзэ.

Манасэ издал свой высокий хихикающий смешок.

— У вас странные представления, — сказал он. — Неужели этот старик сказал что-то, что заставило вас шпионить за мной?

— На самом деле, это были ваши слова.

Манасэ снова выглядел удивленным.

— Что же я сказал?

Кадзэ улыбнулся, перенося вес и продвигаясь еще на полшага. Он видел, что рука Манасэ заметно ослабила натяжение тетивы.

— Вы сказали, что когда святилище в Исэ разбирают каждые двадцать лет, они раскалывают древесину хиноки и раздают щепки паломникам, собравшимся на церемонию.

Манасэ еще больше ослабил тетиву, вопросительно склонив голову. Пристально наблюдая за даймё, Кадзэ думал и о стрельбе, свидетелем которой стал несколько минут назад. Он понял, что Манасэ — превосходный лучник. Попасть в движущуюся мишень с несущегося коня — чрезвычайно трудная задача, требующая постоянной практики и величайшей сосредоточенности. Было в этой задаче что-то важное, что не давало покоя мыслям Кадзэ. Что-то, о чем его старый сэнсэй сказал бы ему немедленно, и Кадзэ злился, что такая важная вещь не приходит ему в голову мгновенно.

— Почему эта информация о святилище в Исэ заставила вас шпионить за мной? — потребовал ответа Манасэ.

— Все очень просто, — небрежно сказал Кадзэ. — У того первого убитого, самурая, на кошельке вместо настоящего нэцкэ был кусок дерева. Он был достаточно состоятелен, чтобы иметь нэцкэ, так что этот кусок дерева, должно быть, что-то для него значил. Я думаю, это была щепка из святилища Исэ, и она не только напоминала ему о доме, но и должна была приносить удачу.

— Даже если этот человек был из Исэ, какая у него могла быть связь со мной?

Кадзэ поднял руку и с улыбкой почесал в затылке. Он видел, как Манасэ следит за движением его руки, и понял, что именно он пытался вспомнить о его стрельбе.

— Это было сложнее, — сказал Кадзэ, — но как только я подумал, что этот человек может быть как-то связан с вами и с Исэ, я взглянул на вещи немного иначе. Например, эти ваши стрелы — чрезвычайно высокого качества, гораздо лучше тех, что большинство людей обычно используют для охоты или даже для войны. Это как и многое, что у вас есть: только лучшее. Эти стрелы слишком хороши для какого-нибудь разбойника, и я полагаю, босс Куэмон заполучил часть из них, ограбив предназначенный вам обоз.

— Он действительно ограбил обоз, — признал Манасэ, — и я уверен, что он использовал эти стрелы, чтобы убить того неизвестного самурая.

— Но он не мог убить того мальчика, — сказал Кадзэ. — Видите ли, я нашел тело мальчика на том же перекрестке, и из него торчала такая же стрела, что убила самурая.

— Этот мальчик не имеет значения, — сказал Манасэ. — Он не из сословия самураев, и потому его смерть не должна иметь для вас никакого смысла.

Кадзэ пожал плечами.

— Возможно, вы правы. Но видите ли, я дважды даровал этому мальчику жизнь, и меня очень раздражает, что вы ее отняли.

Манасэ озадаченно посмотрел на него, пытаясь понять, почему смерть крестьянина беспокоит Кадзэ. Кадзэ переступил с ноги на ногу и внимательно следил, как лук Манасэ следует за движениями его тела. Манасэ упражнялся, сидя на скачущем коне и стреляя по качающейся мишени. Он целился не в саму мишень, а в ту точку, где она окажется в следующий миг. Ему приходилось предвидеть движения коня и мишени и направлять стрелу туда, где мишень будет в момент ее прилета. Кадзэ решил использовать это знание.

— Конечно, самое трудное, — сказал Кадзэ, — было понять, зачем вы бросали тела на перекрестке. Мне было особенно любопытно, почему вы выбрали такой окольный путь, чтобы избавиться от первого тела. Я полагаю, самурай был убит где-то рядом с вашим поместьем, но вместо того, чтобы ехать прямо к перекрестку, вы погрузили его на коня, поскакали на юго-запад к деревне Хигаси, а затем на северо-запад к перекрестку. Чтобы скрыть свою личность, вы надели маску демона Но и облачились в костюм демона, чтобы напугать крестьян в деревне Хигаси. Крестьяне не описали ее в точности, но я полагаю, это была маска демона-ханнья из пьесы «Додзёдзи». Я знаю, что это одна из пьес Но, которые вы исполняете.

Манасэ не ответил, но Кадзэ увидел, как сжались его губы. Кадзэ знал, что должен напасть немедля или умереть на месте.

— И вот тут-то мои беседы с Нагахарой-сэнсэем и оказались весьма кстати. Пусть он то погружался в реальность, то выпадал из нее, он все равно любил говорить об эпохе Хэйан. Уверен, вы знаете, что в древности благородный муж гордился своим искусством стрельбы из лука, но часто скрывал умение владеть мечом. Совсем не так, как сегодня, когда меч — душа воина.

— В те времена было много интересных обычаев, которым мы сегодня не следуем, — продолжил Кадзэ. — Например, вы наверняка знаете из многих повестей, что бывали случаи, когда знатный господин хотел навестить друга или возлюбленную, но вместо того, чтобы идти прямо, он сначала заезжал к другому другу, ненадолго останавливался там, а затем отправлялся к тому, кого действительно хотел видеть. Все потому, что тогда люди верили, что в определенные дни определенные направления несчастливы. Если господин хотел навестить кого-то на западе в день, когда путешествие на запад было несчастливым, он сначала ехал на юго-запад к другому человеку, останавливался, а затем ехал на северо-запад к конечной цели. Он никогда не ехал прямо на запад, и таким образом добирался, куда хотел, не нарушая запрета. Именно так поступили и вы.

— Нагахара-сэнсэй говорил, что существуют древние тексты, в которых указано, какие направления в какой день несчастливы, и я уверен, что в вашей коллекции есть одна из таких книг. В день, когда вы убили самурая, вам было несчастливо ехать прямо на запад, поэтому вы отправились на юго-запад, в деревню Хигаси, а затем на северо-запад, к перекрестку. В день, когда вы убили мальчика, ехать на запад было не зазорно, поэтому вы обогнули деревню Судзака и поехали прямо к перекрестку.

— Почему вы хотели оставить тела именно на перекрестке, оставалось для меня загадкой, пока Нагахара-сэнсэй не сказал мне, что в древности люди верили, будто обакэ путаются на развилках. По личному опыту я знаю, что обакэ обитают на дорогах. Перекресток сбил бы обакэ с толку, потому что дороги расходятся во все стороны. Чтобы запутать призраков самурая и мальчика, вы оставили их тела на перекрестке, где сходится множество путей. Их призраки не смогли бы найти дорогу обратно к вам, своему убийце.

Кадзэ решил, что пора действовать. Без предупреждения он резко рванулся влево, выхватывая меч. Манасэ отреагировал мгновенно, натягивая лук и спуская стрелу. Но еще до этого Кадзэ успел сменить направление. Его выпад влево был уловкой — он хотел заставить Манасэ выстрелить туда, где, по расчету лучника, Кадзэ должен был оказаться в следующий миг. Вместо того чтобы продолжить движение влево, Кадзэ лишь качнулся в ту сторону и тут же перенес вес тела вправо. Меч Кадзэ уже покинул ножны, когда стрела лишь чиркнула по левому рукаву его кимоно.

Он сократил расстояние между собой и Манасэ, ожидая, что тот наклонится к колчану за новой стрелой или хотя бы выхватит свой меч. Вместо этого Манасэ, увидев, что стрела прошла мимо, бросил лук и поднял руки в извечном жесте покорности. Меч Кадзэ уже описывал смертоносную дугу, и ронину стоило усилия остановить занесенный клинок, чтобы не зарубить беззащитного даймё.

— Обнажи свой меч! — потребовал Кадзэ.

Манасэ отступил на шаг, все еще держа руки в воздухе. Кадзэ шагнул вперед, угрожающе выставив меч.

— Обнажи свой меч и дерись!

Манасэ покачал головой.

— Вы один убили пятерых своим мечом. Мне с вами не сравниться. Вы слишком сильны для меня.

— Вы убили генерала Иваки при Сэкигахаре, — сказал Кадзэ. — Он был хорошим мечником. У вас нет причин не сражаться.

Манасэ покачал головой.

— Я не убивал его. В суматохе битвы мы с другом нашли генерала и его телохранителей. Они все совершили сэппуку. Когда мы их нашли, они были уже мертвы. Мы оттащили тело генерала от его людей и изуродовали его, чтобы никто не узнал, что он покончил с собой на поле боя после поражения. Мой друг струсил, но я понял, что это мой шанс. Я отнес голову генерала Токугаве Иэясу, чтобы получить награду. Думаю, Токугава-сама был слишком проницателен, чтобы ничего не заподозрить, и потому в награду дал мне этот жалкий уезд вместо чего-то более значительного. Самурай, которого я убил, — мой друг с той битвы. Он вернулся в Исэ и со временем услышал о награде, которую я получил за голову генерала Иваки. Он пришел сюда, требуя денег, но у меня нет денег. Я все потратил. Я даже занимал у босса Куэмона. Поэтому Куэмон и начал грабить мои обозы — чтобы вернуть свои деньги. Мой друг сказал, что расскажет Иэясу, что я сделал, и получит от правительства Токугавы награду за то, что выдал обманщика. У меня не было выбора, кроме как убить его.

— А мальчик? — выкрикнул Кадзэ.

Манасэ вздрогнул, но, глядя на клинок Кадзэ, все еще блестевший на солнце, сказал:

— Моего друга остановил босс Куэмон. Тот сказал Куэмону, что он мой друг из Исэ. Куэмон, думая, что мой друг сможет достать деньги из Исэ, чтобы помочь мне расплатиться с долгами, велел привести его ко мне. Тот мальчик и привел его. После того как вы убили Куэмона, мальчишка явился в мое поместье и попросился на службу. Он мог связать меня с моим мертвым другом, и я решил, что будет лучше, если он тоже умрет. В конце концов, мой друг был самураем, а этот мальчишка — всего лишь крестьянин. Его смерть не имела значения.

Кадзэ нахмурился.

— За последние несколько лет было слишком много бессмысленных смертей.

Манасэ пожал плечами.

— Вы доставите меня в соседний уезд для разбирательства?

— Нет, — тихо сказал Кадзэ.

Манасэ выглядел озадаченным.

— Что вы собираетесь делать?

— Я тебя казню.

Манасэ запнулся.

— Да как вы смеете! Вы — жалкий ронин, а я — правитель уезда. Я требую, чтобы мне устроили надлежащее разбирательство.

Кадзэ покачал головой.

— Нет. Как вы сами заметили, я — ронин, а вы — правитель уезда. Если я выдвину против вас обвинение, невозможно предсказать исход. Я уверен, что властям в соседнем уезде вы не расскажете ту же историю о генерале Иваки, что и мне. Одного этого обмана хватило бы вам на смертный приговор. Вы очень умный человек, господин Манасэ, и к тому времени, как мы доберемся до соседнего уезда, вы, я уверен, придумаете не менее хитроумную историю, которая выставит меня виноватым, а вас — правым.

— Так вы собираетесь меня убить? — недоверчиво спросил Манасэ.

— Да.

— Я нашел в лагере разбойников много денег, — поспешно сказал Манасэ. — Они ваши, все ваши.

— Дело не в деньгах, — сказал Кадзэ. — Никакие деньги не вернут мертвых к жизни.

— Это смешно, — пробормотал Манасэ. — Вы не можете убить правителя уезда.

— Не могу, — согласился Кадзэ, — но могу казнить.

Манасэ перестал съеживаться и выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Но я настаиваю на праве совершить сэппуку. Это мое право как правителя уезда и самурая.

Кадзэ на мгновение задумался, а затем сказал:

— Выньте мечи из-за пояса и бросьте на землю.

Манасэ исполнил приказ.

— Теперь отойдите от них, — сказал Кадзэ.

Манасэ отошел на четыре шага от своих мечей, Кадзэ последовал за ним.

— Хорошо, — сказал Кадзэ. — Вы можете совершить сэппуку, но сделаете это прямо здесь и прямо сейчас.

— Здесь, без подготовки?

Кадзэ коротко поклонился.

— Простите. Я не хочу вас оскорбить, но, по правде говоря, я вам не доверяю. Думаю, дай я вам время, вы найдете способ выпутаться из этой ситуации. Поэтому, если хотите совершить сэппуку, я прошу вас сделать это сейчас. В противном случае мне придется вас казнить.

Манасэ издал свой высокий смешок.

— Это почти комплимент. Вы мне не доверяете.

Кадзэ снова поклонился.

— Я усвоил, что ваша любовь к изящным и утонченным вещам не делает вас меньшим убийцей. Не следует путать любовь к изысканности с отсутствием бусидо.

— Прекрасно, — сказал Манасэ. — Прямо здесь и прямо сейчас.

Он опустился на мягкую зеленую траву луга, поджав под себя ноги. Он взглянул на Кадзэ и спросил:

— Будете моим секундантом?

Кадзэ кивнул.

Манасэ огляделся.

— У меня нет бумаги для предсмертного стиха.

— Я запомню ваш стих, — сказал Кадзэ. — Когда представится случай, я запишу его и отправлю, куда пожелаете.

— В святилище в Исэ?

— Да, если хотите, чтобы стих отправили туда.

— А как же почерк?..

Кадзэ понял.

— У меня хороший почерк, но если вас это тревожит, я знаю одного монаха, мастера каллиграфии. Я попрошу его записать ваш предсмертный стих для Исэ.

— Хорошо, — сказал Манасэ.

Кадзэ поднял с земли короткий меч Манасэ и протянул ему. Затем замер в готовности, застыв с мечом наизготовку.

Манасэ помедлил, глядя на свежую зелень деревьев, качающихся на ветру, а затем вверх, на синее небо. Он вздохнул.

— Славный день для смерти, не правда ли?

Кадзэ неопределенно хмыкнул.

— Жаль, что у меня нет ни туши, ни кисти, ни бумаги.

— Вам не придется стыдиться за руку, что запишет его.

— Вы так чутки к моим заботам, я ценю это. Не сочтите за неуважение. Я просто не хочу допустить и малейшей вероятности, что кто-то сочтет мой предсмертный стих лишенным высшей утонченности.

Кадзэ понимающе кивнул.

Манасэ несколько мгновений сидел, обдумывая свое последнее поэтическое высказывание в этой жизни.

Утонченность и блеск

Не стали мне защитой.

Даже цветы увядают.

Закончив читать, он взглянул на Кадзэ.

— Вы запомнили?

Кадзэ кивнул.

— Да, я запомню каждое слово. Это прекрасный предсмертный стих.

Манасэ коротко поклонился в знак благодарности. Он сбросил кимоно и белое нижнее кимоно с другого плеча, обнажив торс. Он взял вакидзаси, который дал ему Кадзэ, и положил перед собой. Он быстро поклонился, поднял меч и вынул его из ножен.

— У меня нет бумаги, чтобы обернуть клинок, — заметил Манасэ.

Кадзэ огляделся, но бумаги не увидел, поэтому оторвал полосу от рукава своего кимоно. Он протянул ее Манасэ. Тот взял полоску рваной ткани и криво усмехнулся:

— Вам следовало взять то новое кимоно, что я вам дал.

Он обмотал полоску ткани вокруг клинка короткого меча, прямо под цубой, или гардой. Это позволило ему ухватиться за клинок, так что короткий меч теперь был больше похож на кинжал. Кадзэ подошел и поднял флягу с водой, которую уронил Манасэ. Он встряхнул ее, чтобы убедиться, что там осталась вода. Затем он взял свой меч лезвием вверх и в ритуальном очищении полил на него немного воды по всей длине. Вода соскользнула с промасленного клинка серебряной завесой и брызгами упала на землю.

Кадзэ подошел к Манасэ, снова поклонился и протянул ему флягу. Молча взяв ее, Манасэ поклонился в ответ и полил водой клинок своего короткого меча, затем отставил флягу в сторону и обеими руками схватился за клинок, крепко сжимая ткань, обмотанную вокруг отполированного металла. Кадзэ занял позицию слева и чуть позади Манасэ, подняв меч наизготовку.

— Жаль, что все должно так закончиться, — заметил Манасэ. — Знаете, я так ни разу и не дал настоящего представления Но. Если я о чем и жалею или таю на вас обиду, так это о том, что ваше исчезновение лишило меня возможности выступить перед публикой, которая признала бы и оценила мой талант.

— Мне жаль, — сказал Кадзэ.

Манасэ не ответил, но глубоко вздохнул, держа короткий меч наготове.

— Готовы? — спросил он.

— Я на месте, — ответил Кадзэ из-за его спины.

Манасэ раз кивнул, закрыл глаза и со всей силы вонзил меч себе в живот. Он коротко застонал от боли и удивления, когда серебряный клинок вошел в его плоть, но прежде чем он успел закричать в агонии или хотя бы провести лезвием по животу, меч Кадзэ сверкнул, точным ударом поразив шею Манасэ и отделив голову от тела.

Из отрубленной шеи Манасэ брызнул алый фонтан крови, голова ударилась о землю и немного прокатилась, а тело качнулось и рухнуло на землю. Глаза на голове Манасэ открылись, и веки несколько секунд судорожно трепетали, прежде чем замереть навсегда.

Кадзэ стоял, тяжело дыша и оглядывая открывшуюся перед ним картину, ожидая, пока напряжение покинет его тело, подобно тому как кровь вытекала из обезглавленного трупа Манасэ. Кадзэ посмотрел на одеяния даймё и решил не вытирать о них свой меч, поэтому оторвал еще один кусок от рукава своего кимоно и им очистил клинок, прежде чем вернуть его в ножны.

Он подошел, поднял отрубленную голову Манасэ за волосы и поднес ее к телу. Он перевернул тело на спину, выпрямил ноги и мирно сложил руки на груди. Он поднял флягу, которую Манасэ поставил на землю, и оставшимися каплями воды смыл грязь с головы даймё и пригладил его волосы. Затем он положил голову рядом с телом. Он опустился на колени посреди луга и низко поклонился трупу правителя уезда, коснувшись лбом земли.

Он сел и посмотрел на безжизненное лицо. Меловая белизна грима не скрывала мертвенной серости плоти под ним. Глаза смотрели на него, а нелепые нарисованные брови были высоко на лбу. Кадзэ протянул руку и двумя пальцами закрыл веки. Затем он снова поклонился.

— Простите, что принес беду в ваш дом и оборвал вашу жизнь, — сказал Кадзэ трупу Манасэ. — Но я хочу, чтобы ваш дух знал то, о чем я не счел нужным говорить, пока вы были живы и еще могли найти выход. Я тоже был правителем уезда, как и вы, только мой уезд был в несколько тысяч раз больше, и я надеялся, что по мере процветания моего господина буду процветать и я. Однако мой господин был верен Тайко, Хидэёси. Когда разразилась война за то, кто станет преемником Тайко, он поддержал силы Тоётоми, а не Токугаву Иэясу. Битва, что возвысила вас, Сэкигахара, — это битва, что погубила меня. Мой господин потерпел поражение при Сэкигахаре, а меня даже не было рядом, чтобы умереть вместе с ним. Вместо этого я вел войско обратно к его родовому замку, который атаковал союзник Токугавы. Я прибыл слишком поздно, и замок моего господина был разграблен. Жену и дитя моего господина захватили во время осады. Мне удалось спасти его жену, но не дитя. Под пытками ей сказали, что их дочь продадут в рабство. Горестная судьба ребенка грызла ее, словно крошечный зверек, поселившийся в сердце. Из-за пыток она прожила недолго после того, как я ее спас, но заставила меня пообещать найти ее дитя и освободить.

Кадзэ снова поклонился, коснувшись лбом земли. Он сел и сказал:

— Так что, видите ли, мне жаль, что я принес несчастье в ваш дом и заставил вас совершить сэппуку. Но правительство Токугавы, то правительство, что теперь правит Японией, — не то, к которому я могу обратиться за справедливостью. И мне очень жаль это говорить, господин Манасэ, но вы не были хорошим правителем. Наши верования учат, что гармония и равновесие должны сохраняться, если господин хочет править в согласии с естественным порядком вещей. Тогда крестьяне, торговцы, монахи и другие люди могут понять, что в обществе существует естественная иерархия, и правитель находится на ее вершине благодаря благам, которые он приносит всем, а не только себе. Простите, но вы забыли этот принцип и посвятили свою жизнь собственным удовольствиям и интересам, оставив людей, которые зависели от вас, на попечение некомпетентных магистратов, разбойников и их собственных сил. Вот почему я решил действовать в этом деле, хотя оно касалось лишь смерти одного самурая и одного крестьянина в стране, где сотни тысяч погибли в войнах и от других несправедливостей. Надеюсь, вы простите меня.

Кадзэ поклонился еще раз, а затем встал. Он взял коня господина Манасэ и привязал его к кусту у дороги. Когда правителя уезда придут искать, они найдут коня, а значит, и тело на лугу в лесу.

Кадзэ поправил меч за поясом кимоно, повернулся и пошел по дороге, возобновляя свой много раз прерванный путь прочь из уезда. Исход дела со странным правителем уезда не принес ему ликования, но он шел, вдыхая чистый воздух, глядя на синее небо с белыми клочками облаков, и вскоре стряхнул с себя все тревоги.

Он начал тихо напевать себе под нос старую народную песню и остановился, разглядывая изорванные рукава своего кимоно. Тут-то он и нащупал узелок с сэнбэями, что дал ему юноша в гостинице, и наконец решил их съесть. Он развернул узелок и откусил кусочек рисового крекера. Тот за столько времени немного зачерствел, но все еще оставался вкусным. Он уже хотел было выбросить лоскут, в который был завернут крекер, как вдруг замер, выронив еду и схватив ткань обеими руками.

Там, на изнанке, был изображен мон — три цветка сливы.

Это был мон его господина и госпожи. Это был мон с одежды девочки, которую он искал. Возможно, лоскут принадлежал кому-то другому из разбросанного по свету клана Кадзэ, а возможно, это была просто тряпица, невесть как попавшая в руки странной троицы, одержимой местью. А может… только может быть… это была та самая осязаемая нить, что связывала эту троицу и девочку, которую Кадзэ искал уже больше двух лет.

Странная троица опередила Кадзэ на много дней, но он знал, куда они направляются: на великую Токайдскую дорогу.

ДЭЙЛ ФУРУТАНИ — первый американский писатель азиатского происхождения, удостоенный крупных премий в жанре детектива, а его книги неоднократно попадали в списки бестселлеров. Он выступал в Библиотеке Конгресса США, Японско-американском национальном музее, Музее Азиатско-Тихоокеанского региона и на многочисленных конференциях. Город Лос-Анджелес включил его в список «Сорок лиц многообразия», а издание Publisher's Weekly назвало его «мастером своего дела». Он жил в Японии и много путешествовал по стране. Сейчас он со своей женой проживает на Тихоокеанском Северо-Западе США.