Боль штормовой волной ударила и откатилась, не справившись с гранитом его воли.

«Почему из уравнения „в бане и морге все равны“ исключили госпиталь? — думал он, стараясь отвлечься. — На больничной пижаме нет ни погон, ни эполетов».

Баня… Страдающее сознание зацепилось за это слово, не желая думать о морге, и тут же всплыло воспоминание о недавних посиделках со звездными приятелями.

«Три генерала под окном трындели поздно вечерком», — хмыкнул он, припомнив глупый разговор после очередного посещения парной.

— Вся наша жизнь, награды и звания, не говоря уже о миллионах жертв, о последовательном выбивании русского народа, — сказал тогда Сеня, — проистекает из дикой случайности. Война? Да, но ее предопределила Революция. Революция? Да, но ее предопределила мировая война, начавшаяся с нелепого убийства в Сараево. С ошибки шофера, перепутавшего адрес и привезшего эрцгерцога прямо к магазину, где стоял Гаврила Принцип. Он вышел на улицу и застрелил Франца-Фердинанда первым же выстрелом. Когда думаешь о цепи таких случайностей, невольно забываешь об атеизме.

С Сеней тут же заспорили. Напомнили ему о материалистическом понимании истории, о причинах, а не поводах и прочей ерунде. Но разговор, что называется, запал. Сейчас, на больничной койке, понимая, что незримый рефери открыл отсчет финальных минут, генерал о нем вспомнил. Еще школьником он мечтал отвести руку Гаврилы Принципа, но став постарше, понял, что этого недостаточно. Австрийская оккупация Боснии в 1878 году неизбежно вела к появлению националистов вроде Принципа. Если бы тогда укоротить жадные австрийские руки, затоптать этот фитиль к пороховой бочке Европы…

«Лишь бы не было войны!» — этот пораженческий лозунг возник из неимоверных страданий, выпавших на долю русских, украинцев, белорусов в XX веке, заставивших их забеспокоиться о выживании как народов. Умирающий генерал это слишком хорошо понимал, но сердцем принять не мог. И мучился от собственного бессилия.

Он вздохнул и замер — грудь сковал спазм. Слова застряли в горле, вместо них вырвался только сиплый клекот, в глазах медленно темнело. Последним усилием воли он потянулся к лекарствам на прикроватной тумбочке, но рука бессильно упала вниз.

Свет в конце тоннеля не пропадал, а разгорался с каждым мгновением. Жизнь после смерти, вопреки его мировоззрению, оказывается, существовала, и он принял это как новую вводную.

— Мы еще повоюем!

Вторые сутки жесточайших боев подходили к концу. Все три гребня Зеленых гор и пространство между ними, заросли кукурузы и стройные ряды виноградников, окопы и редуты — все превратилось в месиво из развороченной земли, древесной трухи, осколков чугуна и мертвой плоти, обильно политое дождем и кровью. Да, давненько русский флаг не реял над столь ожесточенном сражением — лицом к лицу, штык на штык, не поддаваясь, не отступая. Со времен Бородина, не иначе. Ярость и упорство обеих сторон достигли нечеловеческих высот — обычные люди не могли такого выдержать. Но русский солдат смог. И турецкий — следует отдать ему справедливость — тоже. Картечные залпы в упор, огневые мешки, артиллерийские дуэли, штыковые атаки, контратаки, фланговые удары, беспорядочная рукопашная, устройство наскоро хотя бы подобия брустверов — многие были сложены из трупов, — временное отступление и гибель солдат, гибель офицеров, гибель несчастных коней… Смерть славно попировала на этом клочке болгарской земли, обильная жатва ей досталась. Кругом, куда ни кинь взгляд — тысячи тел калужцев, владимирцев, эстляндцев и ревельцев в окровавленных и измазанных грязью темных мундирах, множество красных фесок убитых врагов, кишки, озера крови, оторванные руки-ноги. Иной раз и не разберешь, кого видишь — русского или турка, настолько безжалостно расправлялось с человеком придуманное им же оружие. Ад! Кромешный ад!

И все бессмысленно. Все жертвы напрасны. Эти медные лбы, эти бездарности, эти скоты в аксельбантах, завистливые ничтожества, они так и не прислали мне подкреплений.

С самого начала знал, что так выйдет. Честно признаться, глодали меня сомнения в успехе предприятия, но мы смогли. Мы сдюжили! Несмотря на дождь, превративший склоны в вязкую массу! Мы лихо навалились на вражеские окопы, сходу взяли все три гребня, заткнули пасти турецким пушкам, уже видели окраины Плевны. Но дорого встали нам залитые кровью редуты Исса-ага и Кованлек — полки уменьшились до батальонов! Под грохот барабанов, с развернутыми знаменами мы двигались вперед. Подкрепления! Одна свежая бригада, и мы ворвались бы в паникующий город.

Но в ставке шел пир горой, там праздновали день тезоименитства императора, и шампанское лилось рекой, в то время, когда здесь бурным потоком лилась русская кровь. Главнокомандующему и его подпевалам было не до того, чтобы держать руку на пульсе ожесточенной битвы. Ничего лучше не придумав, как долбиться в лоб в Гривицкий редут, заваливая его трупами румын, упустили момент, когда чаша весов качнулась в нашу сторону — здесь, на Зеленых горах. Победа была так близка, и мы ее упустили. А теперь не имели сил сохранить даже то, чего добились. Осман-паша бросал в атаку на наши позиции все новые и новые таборы. Орда! На нас накатывалась по меньшей мере половина плевенского гарнизона, а ставка бездействовала. «Авось пронесет!» — так рассуждали, не ведая о том, что творят.

Я чувствовал, как гнев наводнением заливает все мое существо без остатка. Знал за собой такой грех, боролся с ним всю жизнь, не давая ему лишить меня трезвости мысли, столь необходимый в пылу сражения. Хотелось сунуть голову в ведро с холодной водой, да только где ее взять — солдат нечем поить, нечем раны промыть…

Белый мундир весь в грязи, и эта неопрятность отчего-то теребила душу как заноза. Три коня подо мною убило за прошедшие сорок часов. Полетал с седла, извалялся в земле, шинель изодрал так, что пришлось выбросить.

Солдаты взмолились:

— Вашество! Себя не жалеете, животину пожалейте. В вас же прицельно бьют. Все знают белый мундир Ак-паши.

Пришлось уступить, тем более что надобность лично вести роты в атаку отпала — к ночи 30-го августа мы перешли к обороне, надеясь сохранить достигнутое. Окапывались. В ход пошло все — манерки, штыки, вражеские сабли и ятаганы, пальцы, ногти…

Боже, но как же терпелив русский солдат! Сколько в нем внутренней силы! Его воля, его способность все превозмогать наводят страх на врага, лишают его мужества. Мимо меня провели под руки раненого с пробитой навылет шеей и непокрытой головой — он ругался на истомленных товарищей за то, что отняли у него ружье. Как можно не побеждать с такими молодцами⁈

— Господин генерал!

Я обернулся — меня окликнул порученец командира 4-го корпуса, генерал-лейтенанта Зотова, фактически руководившего всем сражением под Плевной. Чистенький офицерик, без пятнышка на мундире, сапожки блестят, не то что мы — вылитые оборванцы!

— Мне приказано передать вам записку.

Клочок бумаги показался мне пудовой гирей:

«По приказанию Великого Князя главнокомандующего, если вы не можете удержаться на занятых вами позициях, то начните, но, по возможности, отнюдь не ранее вечера, медленное отступление к Тученице, прикрываясь конницей Леонтьева».

Из моей груди вырвался полурык, записка полетела на землю.

— Что ответить Его Превосходительству? — испуганно спросил посланец.

— Передайте ему на словах так: если вы способны превратить победу в поражение, то прошу меня уволить!

Стоявшие вокруг офицеры моего штаба дружно охнули. Порученец скотины Зотова поспешил ретироваться. Мы вернулись к наблюдению за полем боя.

Пули засвистали над головой все чаще и чаще — турки подбирались с фланга ко второму редуту на среднем гребне. Таким манером они нас быстро отправят на свидание к своему Аллаху.

— Алексей Николаевич, голубчик, распорядитесь, чтобы казаки спешились и прикрыли огнем левое крыло, — попросил я своего начальника штаба.

Подполковник Куропаткин козырнул и принялся раздавать наставления хорунжему Дукмасову. Этот лихой, но толковый и распорядительный казак, отличившийся в схватках с черкесами у подножия Балкан, пришелся мне по сердцу, я даже планировал взять его к себе ординарцем. В порученцах у меня нужда: накануне выбыли из строя оба брата Верещагины* — младший, из вольноопределяющихся, самый бесшабашный, был убит наповал, а старший, из казаков, ранен. Я проследил взглядом, как хорунжий, получив приказания, запрыгал козликом вниз по склону, придерживая на бегу шашку. Пышный чуб теребил ветер.

* Верещагины — Сергей и Александр, братья знаменитого художника Василия Верещагина

Я зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать. Ни на секунду не прилег, все время в окопах — подбадривал солдат, чтобы они, вымотанные до предела, не имея возможности принять горячую пищу, даже просто подремать, копали и копали ложементы. Уходить с занятых позиций никто не хотел. Удивительно, полки наполовину состояли из не нюхавших пороху новобранцев, заменивших выбитых во время бесславной второй Плевны. Если вчера они колебались, и пришлось личным примером поднимать людей в атаку, то на следующий день их уже приходилось сдерживать!

Шквал огня обрушился на редут Кованлек. Фонтаны земли взлетали в воздух, а вместе с ними летели в разные стороны тела — их уже столько навалило перед и в траншеях, что бомбы не могли их не зацепить.

— Началось! — хмуро сообщил Куропаткину. — Я на редут к Горталову. Пусть кто-нибудь скажет моему денщику, чтобы привел запасного коня.

— Михаил Дмитриевич… — заспорил Куропаткин.

Отмахнулся от него и поспешил к траншее, связывающей косой линией редуты на среднем и третьем гребне. Проход был завален убитыми, вокруг густо, одуряюще пахло кровью и дерьмом.

— Ваше превосходительство! — ахнул незнакомый молодой обер-офицер, с ужасом смотревший вместе с командой подчиненных на траншею. — Куда вы! Турки продольно бьют! Вон уже сколько навалили! Десятками кладут!

В подтверждение его слов в траншею влетела картечь, заставляя шевелиться мертвых и добивая громко кричавших тяжелораненых.

— Вперед! Пока они перезаряжают — вперед! — закричал я и побежал по осыпающемуся окопу, перепрыгивая через павших. В одном месте пришлось даже пробираться боком.

За мной поспешали хрипло дышавшие солдаты со своим командиром.

Проскочили!

Юный прапорщик с белыми от страха глазами достал и поцеловал маленький золотой образок, надетый, наверное, рукою матери при отправлении на войну.

Нам навстречу попалась группа солдат, отступавших от редута. Остановил их бодрым окриком:

— Ребята, не годится показывать спины проклятым туркам!

Прониклись. Общей группой поднялись к редуту.

Его комендант, майор Горталов, осунувшийся и черный от порохового дыма, нашелся у разбитой пушки с покореженным лафетом. Я был несправедлив вчера к этому офицеру. Застал его на поле кукурузы, в тылу, и отчитал. Он объяснил мне, что разыскивал разбежавшуюся роту. Во время захвата Кованлека он действовал настолько наихрабрейше, руководя батальоном владимирцев, что я, не ограничившись извинениями, назначил его комендантом редута. Федор Матвеевич обещал мне стоять насмерть.

— Вентиляцию мне соорудили, — сообщил майор, продемонстрировав простреленное кепи.

От турецкой линии раздались «Алла, Алла!», показалось зеленое знамя.

— Снова идут, — как о чем-то само собой разумеющимся, сообщил офицер. — Хорошо, что вы пришли. Солдаты, когда вас видят, бьются с огоньком. «Скобелев с нами» — это у них как молитва.

Оставив меня в одиночестве и не спрашивая разрешения, Горталов побежал раздавать указания. Он словно пересек незримую черту и уже не числил себя среди живых. А у мертвых свое отношение к субординации.

Я двинулся вдоль бруствера, к которому плечом привалились солдаты, наведя ружья на приближающегося врага через слабое подобие амбразур. Защита от шрапнели или от пуль, залетавших по крутой траектории, — так себе, ни рыба, ни мясо, ни богу свечка. Но какая есть. По ней замолотили пули турецкого отряда прикрытия наступающих.

— Ребята! — подбадривал я батальонный участок обороны. — Не робей. Бей в полфигуры! И только залпами! Слышите? Залпами!

Турки двинулись густыми цепями, позади гарцевал кавалерия, выполнявшая роль погоняла. Офицеры стегали колеблющихся нагайками.

— Батальон — пли!

Редут огрызнулся огнем. Турки заколебались.

— Пли!

Второй залп вышел смазанным, поспешно-разнобойным. Если дать развиться этой суетливости, все пойдет насмарку. Я вскочил на бруствер, не кланяясь вражеским пулям, выхватил саблю и закричал.

— Меня слушать! Стрелять по моей команде! Целиться ниже! Пли!

Отличный вышел залп, идеальный — три сотни курков щелкнули как один, в воздухе разнесся звук, будто с треском разорвался огромный кусок холста. Турки замерли как вкопанные в ста шагах от траншей, а кое-кто хлопнулся на землю целым и невредимым, но до смерти перепуганным. Я разглядел подробности, когда ветер разогнал удушливый пороховой дым, укутавший белой кисеей всю позицию и на короткое время укрывший меня от вражеских стрелков.

— Пли! — взмахнул саблей, и в ту же секунду случайная пуля выбила ее из рук.

«Янычары», как мы по привычке называли вражеских солдат, хотя янычарский корпус был уничтожен полстолетия назад, подались назад. Пятились, но не бежали. Упавшие на землю вставали и присоединялись к товарищам.

— Пли! — дал отмашку рукой.

Новый залп обратил турок в бегство. Очень вовремя. Проклятые винтовки Крнка, «крынки», как называли их солдаты, — на пятом выстреле у половины не срабатывал механизм экстракции, и приходилось извлекать гильзу шомполом, теряя драгоценное время.

Я спрыгнул обратно в траншею, провонявшую кислой гарью. Поднял изломанную саблю и кое-как воткнул ее в ножны. Скривился. Закопченное от порохового дыма лицо свербело и чесалось. Георгиевский крест съехал набок.

«Хорош генерал!» — подтрунивал я над собой.

Огляделся.

Скорчившиеся, изломанные в диких позах, растерзанные свинцом тела, оставшиеся там, где их застала смерть, — на них не обращали внимания. Надрывались в крике умирающие раненые, широко разевая пересохшие рты:

— Братцы! Братцы! Водички! Крестик, крестик дайте…

Те, кто имел шанс выжить, тихо стонали и просили их вынести или хотя бы убрать из-под ног:

— Кто-нибудь… спасите… в угол меня… к стеночке… Голубчики!

Пока шло отражение атаки, до них никому не было дела — порой могли и затоптать. Теперь ими начали заниматься, перевязывали. Но вынести? На это не хватало ни времени, ни людей. Хорошо хоть не дошло до штыковой, тогда список потерь был бы куда выше, а раны еще страшнее.

Солдаты, безразличные к смерти и страданию после всего пережитого за последние сутки, зачерствевшие душой, возбужденно переговаривались и косились на меня с выражением восторга на лице. Пример личной храбрости в который раз не оставил их равнодушными.

Меня часто спрашивали, зачем я бравирую смелостью, играю со смертью в орлянку. Я лишь пожимал плечами, отмалчиваясь. Как объяснить, что чувствовал, будто мой ангел подхватывал меня и укрывал своим крылом? Что смерти от пули на поле боя бояться не нужно? Как?

Я и умывался по утрам перед траншеями, пока сидели в осаде. Клавдий, денщик, вечно нудел, сливая мне на руки, и приседал, когда рядом жужжали пули. Редкий трус! Все просил меня о медали. «Когда в окопах увижу, когда себя в бою покажешь, тогда и будет тебе крест», — неизменно отвечал я. И он столь же неизменно отсиживался в тылу.

— Федор Матвеевич, — окликнул я Горталова. — Я возвращаюсь. А вы готовьтесь к новой атаке. Осман-паша в нас бульдогом вцепился. В отличие от нашей ставки, он уже сообразил, что эта позиция дает неоспоримое преимущество для обстрела города. Так что новой атаке — быть. Вы заранее людей от редута отведите назад, за гребень, чтоб безопасно от артиллерии.

— Как же можно⁈

— А вот так! Наблюдателей оставьте. Как обстрел завершится, тогда и займете позиции. Я назад, на второй гребень. Нужно готовить линию прикрытия на случай отступления. Если станет совсем тяжко, отходите.

— Нет! Я дал клятву стоять насмерть!

— Освобождаю вас от этой клятвы!

— Михал Дмитрич! Русского офицера освобождает от клятвы только смерть! — упрямился Горталов.

— Не говорите глупостей! — вскипел я. — Война не закончилась. Вы еще пригодитесь.

Тяжелый разговор. Продолжать его показалось невмоготу. Я развернулся и отправился обратно к Куропаткину, весь во власти тяжких дум и плохих предчувствий.

— Наполеон награждал своих маршалов, если они дарили ему полчаса, — с горечью сообщил я Алексею Николаевичу. — Мы выиграли армии целые сутки, и что взамен?

Вопрос был риторическим, и мой начальник штаба, оставив его без ответа, принялся докладывать обстановку.

На Кованлеке снова загремели разрывы. Турки подтягивали артиллерию с других участков, а нам нечем было ответить. Целых орудий осталось — по пальцам пересчитать. Их берегли, чтобы отбиваться картечью.

— Снова атакуют, — сообщил мне очевидное Куропаткин, когда с третьего гребня послышалась ружейная трескотня.

— Готовьтесь, придется прикрывать отступление, — распорядился я севшим от волнения голосом, вслушиваясь в музыку боя.

Чутье мне подсказывало, что эта атака станет последней, но я ошибся — редут устоял. Мой совет отвести роты из-под огня в безопасное место отлично сработал. Но силы были на исходе.

— Прикажите очистить Кованлек, — еле выдавил из себя.

Ваня Кошуба, ординарец, совсем мальчишка, убежал передать мое распоряжение.

Этот приказ — он запустил во мне странный разрушительный механизм. В висках, как метроном, с нарастающей силой принялась стучать кровь. Все сильнее и сильнее!

Крики турок, доносившиеся с Кованлека, звучали все ближе, зловеще и свирепо, обещая «москоф» мучительную смерть. Ручейки владимирцев устремились к впадине, разделявшей две гряды.

— Майор Горталов отказался покинуть редут! — издали, за сто шагов, закричал мне вернувшийся ординарец.

— Коня! — зарычал я.

Денщик Круковский, возникший как из-под земли и трясущийся как осиновый лист, сунул в руку поводья. Я взлетел в седло. Вытянулся, опираясь кончиками сапог на стремена. Все происходящее на поле боя почему-то превратилось в последовательность сменяющих друг друга картинок, как в парижском оптическом театре месье Рене, — под барабанный стук сердца.

«Горы трупов… Тысячи раненых, убитых, изувеченных, обезображенных — все это напрасно? Бегущие солдаты. Разбитые орудия… Неужто достанутся врагу, хоть и со снятыми кольцами? Победа, обернувшаяся отступлением, поражением. Как такое оказалось возможным⁈ Отдаем взятое с боя. Турки торжествуют…»

Я глухо застонал, все больше заводясь. Предельное нервное напряжение подбиралось к своему пику.

С высоты коня увидел красные фески, замелькавшие на гребне, уже в наших траншеях. Что может быть горше картины потери укреплений, удерживаемых сутки такой ценой⁈

Получи, Миша, горше!

На моих глазах турки принялись добивать оставленных на редуте раненых. Кто умер быстро, тому повезло — хорошо если просто разбивали прикладами головы, как спелые арбузы. Этого «янычарам» показалось мало. Со звериной жестокостью они, мстя за пережитый страх, терзали и расчленяли ятаганами тела, отрубая руки и ноги, отсекали ножами уши и носы. Вырезали кресты на коже, сыпали горячие угли на груди беззащитных русских солдат. Из кровавой взвеси, которая медленно поднималась над нашими прежними позициями, доносился кошмарный крик-вой нестерпимой боли и ужаса. Там умирали жуткой смертью лучшие — те, кто выполнил свой долг до конца, а я был бессилен им помочь, и мука все сильнее терзала душу, выворачивала ее на изнанку.

Но что это⁈

На край бруствера, как я час назад, взобрался майор Горталов — живой, невредимый и с саблей в руках. Решил принять последний бой? Зачем, Федор, зачем⁈

Турки бросились к нему с победными криками, Горталов отмахивался саблей, но чертовы басурмане наседали со всех сторон, стальные иголки длиной с локоть, венчавшие «янычарские» винтовки, впились ему в живот, грудь, спину, бока, кепи свалилось с головы и… я увидел, как истерзанное тело майора подняли на штыках вверх под утробный рев.

Заломило висок, грудь перехватило так, что не вздохнуть. И в тот момент меня крепко ударило в голову, она как-будто взорвалась.

«Ангел мой отлетел», — мелькнула последняя мысль, прежде чем я провалился в черноту.

Смерть майора Горталова, рисунок из «Военной энциклопедии» Сытина

Голова болталась, как у китайского болванчика, в ушах стоял неумолчный колокольный звон, меня качало, как на волнах.

— Голову, голову придержи, растыка!

Две руки прекратили тряску, но плавные колебания продолжились до того момента, как стало чуть темнее, и спиной я почувствовал толчок. Вокруг, судя по звукам и редким касаниям, суетились люди, звали лекаря, а я постарался разлепить веки. Две попытки вызвали вспышку боли в висках, третья удалась — сквозь щелочку и разноцветные круги в глазах я увидел несколько сапог и кусок парусины.

— Палатка медсанбата, что ли?

Я нахмурился — что за чертовщина, какой еще медсанбат?

— Обычный, медико-санитарный батальон.

Странное название для полевого лазарета или перевязочного пункта, хотя все слова понятны, sanitas — здоровье на латинском. Но кто со мной говорит? Этот голос — он звучал не извне, не в ушах, а изнутри. И был недовольным, но жестким, как у полкового командира.

— Кто-кто… Конь в пальто!

Я оторопел и с трудом перекрестился. Похоже, поймал головой пулю на излете. Контузия, сложившаяся воедино с нервным потрясением. У меня бред? Или все куда хуже? Откуда этот голос взялся?

— Полегче что-нибудь спроси! Помереть спокойно не дают! Даже такой дурацкой смертью, как моя.

В тоне моего собеседника явственно читалась горечь и гнев. Но кто ему помереть не дал?

— Если бы я знал.

И добавил с насмешкой:

— Про раздвоение личности слышал? Теперь только смерть разлучит нас.

Нет, я не хочу!

— Кто тебя будет спрашивать! Терпи, казак, гостя.

Да какой я казак, служил по пехоте! Даже не обер-офицер, а генерал-майор!

— Ой-йой-йой, какие мы важные.

Внутренний голос затих. Хмыкнув, я с трудом раскрыл глаза пошире и уставился на лысого мужика в черкеске. Он разгладил рыжую бороду надвое, до самого подбородка:

— Проштыкнулся ты, Мишка, как дед твой любил говаривать.

Действительно, чертовщина — родного батюшку не узнал! Но ведь не от него же я слышал столь странные речи?

Отец укоризненно покачал головой, не сводя с меня любовного взгляда и массируя левую сторону груди, прямо по газырям:

— Надо в Ставку тебе ехать. Гадать не берусь, чем закончится твоя эскапада.

Волна тепла при взгляде на него вылилась в неожиданный порыв — я склонился с кушетки, на которой лежал, и поцеловал крепкую, но подрагивающую руку.

«Лысый-бородатый» всхлипнул, сложился пополам, прижал к себе:

— Думал все — нету наследника! Собирайся да езжай, Мишка, Государь ждать не любит. Помогай тебе Всевышний!

Словно устыдившись своего порыва, он разорвал объятия, перекрестил меня и вышел из палатки. За ним последовали все, кто толпился вокруг походной кровати, чтобы не мешать моим сборам. А я чуть не застонал им вслед — перед глазами встало наколотое на штыки тело Горталова, истерзанное, истекающее кровью… Подлецы в аксельбантах, скоты штабные! Сейчас будут прятать подленькие ухмылочки, да втихаря радоваться, что подсидели!

— Замполиты и особисты, особисты и замполиты, ничего не меняется, — снова зазвучали в голове чужие слова.

Каких сил мне стоило не задать вслух рвавшийся наружу вопрос — отдельный разговор, но мой внутренний голос, моя чертовщина, немедленно ответила:

— Заместители командира по политической части, они же комиссары.

Комиссары Конвента?

— Почти. Сами воевать не умеют, а всех учат. И не дай бог оступишься — съедят с потрохами.

А особисты?

— Особые отделы, контрразведка, все вынюхивают, не было ли у тебя умысла. Сущие жандармы.

Ага, ясно, но у нас из жандармов только Мезенцов, но от него я худого не видел. Но откуда у моего внутреннего голоса все эти словечки? Не схожу ли я с ума?

— Вот и у меня такие же вопросы.

Зрение потихоньку пришло в норму, хоть и виделось все размытым и зыбким. Обнаружил, что лежал ни в каком не в госпитале, а в своей палатке. В нее скользнул солдат в белой рубахе с погонами, нетуго перепоясанной черным ремнем, и в белых же мешковатых брюках, заправленных в высокие сапоги. Вороватая физиономия со смоляными кудрями пеной, носом уточкой и серыми глазами — ну точно, денщик мой Клавдий Круковский, продувная бестия — такого забудешь! От него ощутимо попахивало чесноком и спиртным, не иначе, хлопнул водки и закусил салом.

— Михал Дмитрич! Очнулись⁈ Мы тут места себе не находим, глаз не смыкаем! От Государя трижды нарочные приезжали, все спрашивали: как там наш генерал? — запричитал рядовой, размахивая руками. — А я-то, я-то… Куда ж мне без вас⁈

— По такому случаю не грех и выпить, да?

Солдат смущенно потупил глаза, но ни тени раскаяния не промелькнуло в его лице:

— Вашество! Ну сколько же можно⁈ Вечно вы надо мною смеетесь!

— Цыц, Клавка! Подай причесаться и мундир чистый!

— Свитский аль походный?

— Сам не сообразил? В Ставку поеду.

— Шпагу с бриллиантами? — елейным тоном спросил Круковский, состроив невинную рожу.

— Так ты тоже из этих, с аксельбантами? — ехидно уточнила «моя чертовщина».

Я крякнул и рыкнул на денщика:

— Походный китель давай!

— Да вы, батенька, фрондер! — не унимался незваный гость.

Денщик, обиженно ворча, вынул и водрузил на дорожный поставец зеркало и гребень, а потом полез в кожаный сундук. На свет явился белый полукафтан с золотыми погонами и пуговицами, затем Клавдий пододвинул ко мне поставец и помог встать. Я привычно взял гребень, не глядя, прошелся по бакенбардам и только потом посмотрел в зеркало.

— Вот это патлы! — ахнул внутренний голос.

— Да чтоб ты понимал! — рявкнул я вслух и сам себе удивился: веду разговоры черти с кем и принимаю как данность наличие потустороннего голоса в мозгу. Не иначе как пуля, прилетевшая в голову, что-то в ней сдвинула не туда. Авось пройдет!

Круковский удивленно уставился на меня, но, привычный к моим чудачествам, лишь укоризненно покачал головой.

— Только вшей плодить, сбрить к чертям собачьим!

Нет, каково? Роскошные бакенбарды, которым завидует вся армия, пушистые, на ширину плеч — патлы? Сбрить??? С босой мордой ходить, словно актеришко?

— А ну, погодь, повернись-ка… Где-то я тебя видел…

Точно с ума схожу. То отца не узнал, теперь себя самого, генерал-майора Скобелева 2-го!

— Скобелев??? Твою мать, точно! Твой портрет у нас в академии висел!

Это просто из ряда вон! Голова снова закружилась, в глазах потемнело и пришлось срочно плюхнутся на случившийся рядом походный раскладной стул. Академик на мою голову, штафирка поганая…

— Но-но! Я боевой генерал, и званием повыше тебя! Был…

Ну да, от инфантерии.

— Ну, в некотором смысле, от инфантерии. Только не знаю, как объяснить…

Да как есть, так и объясняй. Только потом — сейчас в Ставку торопиться надо.

Я надел китель, пристроил на шею Георгиевский крест, и еще один, на грудь, с облупившейся эмалью, но столь мне дорогой — его отдал Кауфман под Хивой, сняв со своей груди! Круковский прицепил аксельбант, так возмутивший внутренний голос, подал саблю, побрызгал одеколоном.

— Нет, ты погоди, погоди… Ты не представляешь, как тебе повезло, — притормозил меня внутренний голос, неожиданно возбужденный. — Год какой?

Какой, какой… Летняя кампания семьдесят седьмого.

— Ух ты жь! Да мы с тобой таких дел тут наворотим!

Заинтриговал, черт! Я уже собрался вывалить на мистического собеседника десятки вопросов, но нас прервали — в палатку стремительно вбежал подпоручик Кошуба, мой ординарец.

— Ваня, что такой всполошенный? — я аккуратно пристроил фуражку на голову, стараясь не сместить повязку.

— Срочно зовут на Царский холм! Как узнали, что вы очнулись, сразу флигель-адъютант прискакал.

— Уже готов!

Мы вышли на улицу. Ко мне подвели белоснежного коня. Сивка! Мой талисман! Так его любил, что в Хиве, имея все возможности, облизываясь на ахалтекинцев — на удивительной красоты лошадей с их точеными шеями и стройными, как у ланей, ногами — сохранил верность этому жеребцу из-под Богородицка. Берег его как главную ценность в жизни и на Зеленые горы с собой не взял. Он узнал меня и радостно всхрапнул.

Ординарец придержал стремя, я неловко взгромоздился в седло, словно давным-давно позабыл, как управляться со своим телом — последствия контузии давали себя знать.

— Михаил Дмитриевич! Я провожу, — юное лицо Ивана с пушком на румяных щеках выражало неподдельную тревогу.

Я благодарно кивнул.

Ординарец свистнул казакам-конвойным, пялившимся на меня во все глаза. Ему выделили коня, и небольшой кавалькадой мы устремились к высокому холму, господствующему над местностью. Легким аллюром двигались через бивуак — под радостные крики солдат, встретивших мое появление всеобщим ликованием:

— Бессмертный!

— Не берет генерала пуля!

Эти и подобные возгласы слились в единое «Ура!», когда я снял белую фуражку и помахал ею в воздухе.

— Владимирцы! — подсказал ординарец. — Половина от них осталась. А тот батальон, что с нами был, так от него лишь четверть уцелела.

Я не ощутил в тоне Вани какого-либо осуждения. Скорее усталость и смирение, жалость к павшим вкупе с воинским фатализмом.

— Большие потери при отходе? — спросил у него, чувствуя, как возвращается моральное истощение.

— Все не так плохо, Михаил Дмитриевич, — успокоил меня Кошуба. — Шуйский полк нас прикрыл. Раненых вынесли.

— Божьим попечением! — я перекрестился, от сердца немного отлегло.

Мы приблизились к холму, окруженному казаками из государева конвоя, в черкесках с кинжалами на поясе и в высоких папахах — терцами и кубанцами. Мне радостно улыбнулись, как близкому родственнику, отдали честь.

— Вас ожидают, Ваше превосходительство!

Я спешился и уже начал подниматься по желтому склону, когда мне в спину донеслось радостно-удивленное:

— А говорили, убили его. Как есть заговоренный!

На вершине на походном стуле сидел государь, Александр II, рядом с ним переминался с ноги на ногу наследник престола. Длинный как жердь великий князь Николай Николаевич Старший стоял, картинно поставив ногу на раскладной табурет. За ним теснилась теплая компания генералов в черных и темно-зеленых свитских мундирах с серебряными кушаками и фуражках с красными околышками — «теплая» в том смысле, что успела немного усугубить. Корзины шампанского были неполны, пробки от бутылок валялись под ногами, в руках у многих еще оставались пенящиеся бокалы. На их фоне я вылитая белая ворона, залетевшая в стаю стервятников.

— Интересно, что празднуют?

Неудачу штурма, чтоб их.

— Штурма? Плевна?

Она самая, да еще в третий раз. Голос потрясенно замолк.

Стоило незаметно оглядеть собравшихся — Криденера, Непокойчицкого, Зотова, Витгенштейна, Милорадовича и других — как мною завладели обычные эмоции. Я не любил никого из них, особенно свитских с аксельбантами, разве что выделял Милютина, скромно стоявшего в этой толпе. Изнутри, от гостя, пришло куда более сильное, чем мое, презрение к их пустым, лишенным смысла лицам, к их жизненной позиции, честолюбивой и трусоватой. А ну как бы чего не вышло дурного, инициатива наказуема, береги свое с трудом завоеванное положение — вот их модус операнди. А «после нас хоть потоп» — их модус вивенди, образ жизни достигших вершин и смертельно боявшихся утратить свое место. Ненавижу!

— Ненавижу!

Это сопряжение мыслей, единодушие двух Я в моей голове, похожее на психическое расстройство, вызвало резкий приступ головной боли. Меня снова качнуло, и я увидел в глазах окружающих генералов… нет, не сочувствие к соратнику, товарищу, пострадавшему в бою, и даже не равнодушие. Злорадство — вот что читалось в их взглядах, этакое удовлетворение, мол, так тебе и надо, не лезь поперек батьки в пекло, знай свое место, выскочка. Ради сиюминутной карьерной выгоды готовы угробить тысячи солдат, подставить соседа под удар. Гнездо паучье, кубло змеиное — друг друга сожрать готовы, не то что меня.

— Арбатский военный округ, ети его.

И как вершина — равнодушно-уничижительный взгляд императора. Ему-то я что плохого сделал? Нашептали гадостей те, кто ближе к уху?

— Не существует идеального баланса между царедворцем и боевым генералом — первый всегда восторжествует над вторым, сожрет с потрохами, с концами выбьет воинственный дух. А кто виноват?

Вот он — царь-батюшка, сидит-красуется, гордо подбородок в бакенбардах задрав. На кой-леший тебя в действующую армию занесло? Да еще с наследником? По-русски говорить сперва научись и сына от акцента избавь!

Свят-свят-свят, эк меня заносит! Монархия священна и незыблема, но вот пиетета никакого перед помазанником божьим не испытываю.

Впервые два Я сплелись — как два старых приятеля, встретившихся после долгой разлуки и обрадованных, что прежней дружбе нет конца. Что согласие в мыслях. Что нет повода ругаться и спорить…

— Войска честно выполнили свой долг, — лепетал Зотов, делая вид, что не заметил моего прибытия.

— Если будем по-прежнему рассчитывать на одно беспредельное самоотвер­жение и храбрость русского солдата, то в короткое время истребим всю нашу великолепную армию, — прервал его Милютин, обдав взглядом, полным ярости и презрения.

Вот, пожалуй, военный министр — единственный, кого тут можно уважать! Дмитрий Алексеевич мало того, что подготовил в сжатые сроки армию к тяжелой войне, но и не стеснялся резать правду-матку в присутствии Государя.

— Рекогносцировку провели поверхностно, диспозицию составили такую, что кадет управился бы толковее, об артиллерийской подготовке лучше и не вспоминать — столько дней лупить впустую по вражеским позициям… Конница бездействовала, войска вводили в бой пакетами. Почему там, где обозначился успех, не явились резервы? Почему выбрано столь нелепое направление главного удара и — главное — вовремя не сообразили, где возможен прорыв в черту города? Разве от этого удальца, — Милютин кивнул на меня, — не поступило сведений, что на юге добились того, что никому не удалось? Что ударь мы с той стороны, Осман-паше оставалось бы одно — капитуляция⁈

Зотов покосился на меня с выражением, будто я его любимую болонку на завтрак съел.

— О самоуправстве господина Скобелева я уже докладывал. Ему было вменено нанести отвлекающий удар на левом фланге, а он что исполнил? Атаковал Зеленые горы, дальше полез, сам чуть не погиб и людей погубил…

— Не ершись, Николай Павлович, — прервал генерала царь. — Мне доложили, что действия деташемента Скобелева-младшего заслуживают самой высокой оценки.

Зотов недовольно встопорщил усы, Александр II поспешил его немного успокоить, дав легкий укорот Милютину:

— Дмитрий Алексеевич, ты знаешь, как я ценю твои мудрые советы. Но давай не будем искать виноватых, а займемся поиском решения, как нам поступить дальше. Большинство присутствующих здесь склоняются к мысли о необходимости отхода к Дунаю.

Военный министр вспыхнул, его некрасивое лицо пошло красными пятнами.

— Я уже докладывал Вашему Величеству, что считаю мысль об отступлении преступной, и готов подать в отставку, ежели последует такое распоряжение. Вместо того, чтобы биться в стены Плевны, нахожу разумным перейти к правильной осаде, дабы сохранить те плоды, кои достигнуты были неимоверными усилиями русского оружия. Войск у нас по-прежнему вдвое больше. Что же до стремительного броска за Балканы, то нынче мы уже не можем себе этого позволить.

Император поморщился, в глазах блеснул гнев.

— Отставка, отставка… Как сговорились! Вот этот, — он кивнул на меня, — тоже про нее заикался.

Ай да Зотов! Уже успел доложить!

— Скобелев! — принялся выговаривать мне царь, перейдя на французский. — Что за мысли? Отчего такое позерство? Ты генерал моей свиты и обязан вести себя достойно!

У меня с языка чуть не сорвалась дерзость. Император мгновенно меня раскусил и, не дав молвить и слова, торжественно произнес:

— Героизм, проявленный твоим отрядом, считаю истинным подвигом, достойным высокой награды! Поздравляю генерал-лейтенантом и жалую орденом Станислава 1-й степени!

— Премного благодарен Вашему Величеству!

— Есть просьбы? Подлечиться тебе нужно, как я посмотрю.

Чуть было не заикнулся об отпуске.

— Стоять! — громыхнул в черепной коробке внутренний голос.

Я ждал объяснений, но вместо этого вдруг куда-то провалился. Перед глазами мелькнула вспышка, исчезла верхушка холма со звездными генералами и россыпью пустых бутылок из-под шампанского, передо мной открылось видение:

У большой черной доски с приколотой к ней большой картой, испещренной красными и синими стрелками, стоял офицер в строгом мундире цвета морской волны. Никакого шитья или галунов, всех украшений — пестрившая разноцветьем наградная панель размером в ладонь да над ней золотистая пятиконечная звездочка на ленте ордена Святого Александра Невского. Даже зигзаги на погонах с двумя генеральскими звездами не золотые, а зеленые, без вензелей и корон. Поставленным голосом, время от времени показывая указкой на карту, военный громко вещал на всю аудиторию:

— Штурм Плевны 30–31 августа, безрезультатный, с огромными потерями, лишил русское командование стратегической инициативы. Переход к осаде стал компромиссом между панической оценкой результатов сражения царской свитой и настойчивостью военного министра Милютина. При этом, совершенно не учитывалось состояние войск Осман-паши, их неспособность на активные действия против численно превосходящего противника. Была проигнорирована угроза шипкинским перевалам, что в очередной раз напоминает нам о важности стратегической разведки. Еще в июле турецкий военачальник, Сулейман-паша, сумел морем перебросить из Боснийского пашалыка в Дедеагач двадцатипятитысячный корпус. С этими силами он начал выдвижение через Эдирне в сторону Балканского хребта, рассчитывая прорваться в Румелию. Лишь героическое сопротивление слабых русских сил на перевале Шипка не позволило случиться трагедии. Но угроза не миновала. Всего через несколько дней после того, как смокли пушки под Плевной, Сулейман-паша вновь атаковал слабые позиции русско-болгарских войск…

— Михаил Дмитрич, господин генерал-лейтенант, к тебе Государь обратился! — выдернул меня из видения раздраженный голос Зотова. — Изволь отвечать!

— Шипка! Нужно срочно выдвигать войска на перевал! — выдавил я из себя, чувствуя, как лицо заливает пот.

Все, кто стоял вокруг царя, удивленно загомонили, и в этом разноголосом галдеже прорезалась фраза:

— На Шипке все спокойно!

Александр II со свитой наблюдает за атакой Плевны. П. Н. Шарапов, 1877 г.

Хороша страна Болгария… была. Плодородные равнины, долины роз, виноградники, богатые пышными гроздьями, сосновые и дубовые рощи, хрустальные реки, вдоволь пшеницы, фруктов, скотины — и все это испоганили турки, подавляя Апрельское восстание. Приход наших войск и война тоже внесли свою лепту — то и дело нам встречались пепелища, вырубки, стоптанные посевы, разоренные селения. Но до чего ж стойкий народ болгары! Успев оплакать своих мертвых, они выходили к нашей колонне, предлагали вино, хлеб, цветы и рукоделье:

— Да живее цар Александер!

Им вторило звоном чугунное било на уцелевшем православном храме — колоколов в Болгарии нет, запрещены турками.

Я вел к Балканскому хребту несколько казачьих полков, почти бригаду. Кто бы знал, каких сил мне стоило выцарапать их у Ставки! На меня смотрели как на сумасшедшего. Свитские ехидничали, издевались, подначивали, говорили, что головой ослаб после контузии. Но, похоже, рады были убрать меня подальше — одного лишения меня аксельбанта им показалось мало* — и поэтому сильно не возражали. Александр колебался, отговаривал. Был момент, когда готов был ему уступить — царь предложил мне возглавить 16-ю дивизию. Мечта! Но внутренний голос долбил и долбил свое: проси казаков, нельзя терять ни секунды, нужна мобильность (интересное словечко!), и я поддался, хотя сомнения не отпускали. Да и предложенное назначение оказалось с червоточинкой — командир 16-й, генерал Померанцев, слетел с коня, и тот его серьезно стоптал. Как-то глупо, незаслуженно принять командование в таких-то обстоятельствах. Но не это главное, а та уверенность, кою источала «мой чертовщина», и видение, оборванное на полуслове. Что же дальше должно случиться, вновь и вновь спрашивал себя. Сулейман-паша прорвется к Плевне? Только одно это предположение укрепило мою уверенность в необходимости последовать уговорам внутреннего голоса, несмотря на всю фантастичность происходящего. Военный победил во мне верующего мирянина, коему сам Бог велел в церковь бежать, а не о походе думать.

* Аксельбант — знак отличия офицеров Свиты. Производство Скобелева в генерал-лейтенанты без одновременного назначения генерал-адъютантом автоматически означало исключение из Свиты императора

В общем, выбил я себе казаков по совету незваного гостя. Даже лейб-гвардейцев и конвойцев! Не всех, конечно, половину, по жребию. Были среди них и те, кто со мной брал Ловчу пару недель назад.

— Негоже лишать мой конвой случая отличиться, — заявил император к несказанному удивлению обоих Я в моей голове.

Выступить сразу не вышло — казачьи сотни были раскиданы на широком театре военных действий. Пока их собрали всех вместе под Ловчей, пока миновала неизбежная кутерьма, сопровождающая формирование большого воинского соединения — создание штаба, получение довольствия на складах, определение порядка движения и прочая, — прошло несколько дней, и лишь на рассвете 4-го сентября мы двинулись огромной конной колонной.

Командовать казаками мне не привыкать — начал войну начальником штаба сводной казачьей дивизии у отца, так что меня хорошо знали и донцы, и кубанцы, и терцы, и уральцы, с коими судьба свела еще в Туркестане, и даже осетины с ингушами, составлявшими отдельный полк. И я их неплохо изучил — сильные и слабые стороны. Их потрясающую выносливость, верность долгу, разнообразие воинских ухваток — и молодечество (ну как не поджигитовать при встрече с черкесами⁈), и отношение к бою как к забаве, и, чего скрывать, склонность погреть руки при удобном случае. Иррегуляры, что с них взять.

Но мой гость, не досаждавший мне все то время, пока шла подготовка к выступлению, вдруг буркнул:

— Ни хрена ты не понимаешь. Клинок в руки получил, а пользоваться им не умеешь.

О, его высокопревосходительство изволило наконец проснуться! У меня накопились вопросы.

— Сам ты превосходительство! Не мешай мне думать и делай свою работу.

Вот грубиян, свалился на мою голову! В мою голову… Тьфу!

И места по дороге, как назло, унылые, войной побитые — в селах половины домов как не бывало, а у оставшихся ни окон, ни дверей. И людей нет, только воронье шарахнулось, когда мы от Ловчи верст тридцать отъехали.

Свят, свят, свят! На деревьях висельники гроздьями! Да какие — все мясо до костей склевано, погнившие одежды разодраны, сплошные лохмотья на костях, не разберешь, турок или болгарин.

— Эй, Дукмасов! — позвал нового ординарца.

Хорунжий успел в этих краях повоевать и даже добраться до Казанлыка по ту сторону Малых Балкан.

— Петр, это что за чертовщина? — показал нагайкой на местный Монфокон.

— Знаю это село, Михаил Дмитриевич, пробегали тут летом. Этих вот турок как раз захватили, отдали местным. А болгары пленных возьми да повесь.

— Как же так можно?

— А вот так и можно. Определили в них насильников и убийц честных обывателей — и на сук. Меня потом наш генерал чихвостил.

Я было возмутился столь небрежным отношением к законам войны. Потом призадумался. На память пришел рассказ моего приятеля, журналиста Макгахана, который описал зверства башибузуков в апреле 1876-го, последствия которых видел собственными глазами: «они умертвили восемь тысяч жителей города Батак, около Филиппополя, далекого от мест антитурецких восстаний. Еще до начала террора из города было выведено двести молодых девушек, их заставляли плясать, насиловали, а потом всех убили, свалив трупы гнить под солнечным зноем. В городе они оставили после себя пирамиду из отрубленных голов. Я видел тела людей, которых медленно поджаривали над огнем, развесив на телегах. Тельца разрубленных напополам младенцев до сих пор снятся мне по ночам».

— Суды.

Суды? По каким же интересно законам они будут судить?

— По законам военного времени. Мародерам, насильникам и палачам мирного населения — никакой пощады.

Ну, знаете!

— Знаю. Слишком хорошо знаю.

«Моя чертовщина» печально вздохнула и замолчала до самого Габрова.

Здесь предполагалась ночевка — от Ловчи до этого уютного городка шестьдесят верст, приемлемая дистанция для дневного конного перехода. До укреплений на Шипке оттуда верст двадцать, да только дорога плоха, уйдет на нее не меньше полусуток.

Когда показались габровские предместья, старинный каменный мост, река, милые двухэтажные домики, обвитые виноградом и крытые тонкими каменными пластинами-тиклями, храм с колокольней — вся эта чудная картина на фоне Балканских гор, Дукмасов неожиданно помрачнел. Прервав на середине очередной рассказ о нелепых военных случайностях, он указал на переправу через быструю порожистую речку:

— Я ведь тут чуть не погиб по собственной дурости.

— Как же так вышло? — спросил я.

— А вот как. Встретились мне на мосту турецкие беженцы — семья, муж с женой и большая арба. Мужчина правил буйволами, а женщина, укрытая черной чадрой, шла позади воза. При виде меня она рухнула на плиты моста с криком «москоф». Хотел ей помочь, наклонился в седле, и тут между ушей моего коня просвистела пуля, раздался звук выстрела. Оглянулся — тот самый возничий. Он бросил допотопное ружье и улепетывал со всех ног. Казачки мои его, конечно, застрелили.

— А женщина?

Хорунжий пожал плечами, спрыгнул с коня, положил левую руку на парапет моста и перекрестился, глядя на православный храм. Тряхнул чубом, взлетел в седло — повеселевший, как сбросивший тяжкий груз. Что-то его явно тяготило, что-то осталось недосказанным в истории с мостом. Но он справился с минутной слабостью — сам, без исповеди. Молодой, оттого и легкий думою.

— Эй, пехота! — окликнул он караул, стороживший мост. — Как служба идет? Из каких полков?

— Брянцы мы, вашбродь, — отозвался солдат, ковырявший шилом лямку ранца. — А на том берегу орловцы стоят. Вывели нас с Шипки после боев две седьмицы назад. Тяжкие денечки выпали нам в августе — кровушкой умылись.

— Брянцы и орловцы? — заинтересовался я. — Что слышно с перевалов?

— Ничего не слышно, ваше превосходительство, — вытянулся во фрунт брянец, роняя на землю перекошенный ранец и шило. — Сидение. Шипкинское сидение — так у нас говорят*. Чего сидим? Кого ждем?

* * *

* Шипкинское сидение — считается, что оно началось 15 августа 1877 г. В упорных боях второй половины месяца на перевале русские войска потеряли более 3000 человек, включая 108 офицеров и одного генерала, турки — около 8200 человек.

— Братушек освобождаем, — подсказал ему Дукмасов, но по лицу солдата было видно, что всеобщий подъем, охвативший Россию, его нисколько не волновал.

— Аль не по сердцу тебе болгарам помочь? — спросил я, пытаясь понять, о чем думают солдаты после трудных боев.

— Отчего, вашество, не помочь? Помочь — это мы завсегда, — уклончиво ответил солдат, потупив глаза.

Не такого ответа я ожидал. «Нам бы кто помог», — так следовало понимать его слова? Неохота ему на чужбине голову сложить? Упадок духа после тяжелых потерь?

— Так что ж тебе не понятно? Говори, как есть, не заругаю.

Брянец задумался. Преодолевая робость перед генералом, отважился на вопрос:

— Вот прогнали мы турку, а дальше — кто царь болгарам будет?

Я растерялся. А действительно, что ожидает Болгарию после нашей победы? Политика — это не мое, но впервые пришлось столкнуться с, казалось бы, очевидным вопросом: как все сложится в дальнейшем? Нет-нет, да иногда спрашивал себя: как перед Богом мы, генералы, будем отвечать за тысячи и тысячи погибших? Во имя чего они простились с жизнью? Спрашивал — и не находил ответа.

— Государь наш император все устроит с великой пользой для России, — вот и все, что придумал сказать.

— Держи карман шире! Да и на благодарность братушек сильно не надейся, — вдруг проснулся внутренний голос. — И ранцы у солдат говно. Лучше вещмешка ничего нет!

Насчет походных мешков я был полностью согласен. Сам мечтал пошить для солдат такие из легкой парусины. Но все остальное… Это как понимать? Нам необходимо объясниться!

— Вечером поговорим. Когда устроишься на ночевку. И карты шипкинских наших и вражеских укреплений не забудь взять у командиров полков, что стоят здесь на побывке. Им бы тоже неплохо бы выступить вместе с нами.

Ну, знаете, это уже не в какие ворота не лезет.

— Карта, Миша, нам нужна карта!

* * *

Габрово жил военной жизнью, редкая неделя проходила без ложной тревоги, да еще его заполнили сонмы беженцев — исхудалых, грязных и больных, до которых никому не было дела. Казаков пришлось размещать по-походному, в полях, но для меня и моей свиты место нашлось. Командиры брянцев Эллерс и орловцев мой однокашник Саша Липинский пригласили меня переночевать в бывшем владении турецкого бия. В просторном кирпичном доме имелись конюшня и роскошный двор с фонтаном, в котором плавали чудом уцелевшие золотые рыбки. Сам двор был со вкусом вымощен плитами и затенялся чинарами и каштанами. Но еще больший восторг у меня вызвал главный зал дома — также с фонтаном и мраморным резервуаром для купания, коим я немедленно воспользовался.

Потом был ужин на мягких и низких диванах, обитых дорогим малиновым бархатом, с корзиной шампанского и обильным угощением от братьев-болгар — сыры, пироги-баница, мясные котлеты-кюфта, гювеч со свининой, сладкий перец во всех видах, фрукты, вкуснейший местный бисквит, выпекавшийся огромными хлебами — всего и не упомнишь. Компанию нам составили журналисты — американец Макгахан, хороший товарищ и честный человек, и любушка Немирович-Данченко. Оба напросились со мной в поход (я согласился, ибо всегда с уважением относился к прессе и не привык отказывать друзьям), и мы славно покутили.

Осоловевший от еды и слегка пьяный, мечтал завалиться на диван и отдаться в объятья Морфея. Но не тут-то было, внутренний голос опять напомнил о себе и весьма загадочно:

— В этом городе можно смеяться, но нельзя спать. Ты хотел объясниться. Я поставил условие.

Искушение разобраться с тайной было слишком велико. Усилием воли заставил себя подойти к фонтану, ополоснулся и приступил к расспросам полковников. Карт, конечно, не было, только для виста — пришлось довольствоваться наброском на коленке, воспользовавшись моим неизменным спутником — толстым блокнотом. Направляемый «гостем», я подверг офицеров допросу — его обстоятельности мог бы позавидовать глава III отделения Собственной Е. И. В. канцелярии и его лучшие дознаватели. «Мою чертовщину» интересовало все — высоты, крутизна подъемов и спусков, козьи тропы, ручьи, пропускная способность горных дорог к Шипкинскому и Имитлийскому перевалам, сектора обстрелов батарей с обеих сторон, углы возвышения орудий и дальность их боя, подступы к турецким позициям, их передовое и боковое охранение, способы тревожных сигналов, связи, вывоза раненых… В какой-то момент я и сам увлекся и стал задавать вопросы от себя, подметив, что есть нюансы, которым «гость» уделил недостаточно внимания.

В нем безусловно чувствовался военный в больших чинах, с глубокими познаниями и немалым опытом, но я подмечал и некоторые нестыковки. Все гадал, что за странная личность — мое второе Я? Его грубость не отвечала академическим манерам, он напоминал известных мне по рассказам отца старых кавказских генералов, вроде Лабынцева или Бакланова, прямолинейных до грубости, о сквернословии которых слагались легенды. Но он знал куда больше, чем могли знать «кавказцы». Чертовщина приобретала все более выпуклые очертания, но от этого не переставала быть чертовщиной. Этак поверишь, как индусы, в переселение душ…

Когда мы закончили терзать полковников, внутренний голос вздохнул:

— Задавай свои вопросы.

Как к вам обращаться?

— Ч то в имени тебе моем? Зови меня мистер Икс.

Поэтично, но совсем непонятно, я даже растерялся: почему «мистер»?

— Хммм… «Принцесса цирка» еще не написана? Ну, тогда прими как данность. Отныне я для тебя мистер Икс.

Инкогнито? Зачем?

— Боевой псевдоним.

Снова непонятно.

— Поумнее вопросов нет?

Вопросы были. Вечно мне приходилось поступать вопреки собственному мнению, но я привык и всегда исполнял с рвением полученные приказы. Но здесь другой случай, послушно следовать воле голоса в голове — таким манером можно стать пациентом доктора Штейнберга в Преображенской больнице для душевнобольных.

Что мы делаем рядом с Шипкой?

— Готовимся выиграть войну.

Я не ослышался?

— Нет. Завтра поймешь. Или послезавтра.

Мистика.

Я не выдержал и осушил бокал шампанского. Уставился в фонтан, чтобы в его журчании обрести спокойствие. Другой бы на моем месте наверняка уже помышлял бы о монастыре. А я держался…

— Другого от тебя, Михаил Дмитриевич, не ожидал.

Это было лестно.

Но откуда такая уверенность в том, что случится в обозримом будущем? Пророчество? Тайное знание спиритистов?

— Тебе, генерал, первую форму не подписали.

О, Боже, опять загадки. Что за форма и зачем ее подписывать?

— Форма допуска к совершенно секретной информации.

Чудеса, слова по отдельности понятны, а вместе — нет.

— Говорю же, допуск ограничен.

Кажется, кто-то обещал ответить на вопросы.

— Я согласился объясниться, а вот ответов не обещал.

Казуистика.

— Жизнь вообще несправедлива.

Об ехидство этого мистера Икс можно было порезаться, но, к счастью, он был настроен на диалог:

— О другом надо говорить. О том, как турок завтра разгромить.

Мы поговорили. И клянусь всем, что есть на свете святого, ничего более дерзновенного по замыслу, выбранным силам и средствам, путям движения и времени сражения я в жизни не слыхивал. Дерзновенного, безумного, невыполнимого. Авантюра чистой пробы — никто на нее не согласится. И я — самый первый, ибо одним из условий выполнения плана являлась передача контроля над моим телом этому черту. Смешно мне такое предлагать! Смелость смелостью, но все имеет свои пределы.

Наутро моя уверенность серьезно пошатнулась: на рассвете с Шипки прискакал гонец, загнавший коня до смерти и принесший страшную весть. В три часа ночи турки всеми силами атаковали центральную позицию на горе Св. Николая. Сразу под угрозой потери оказалась Орлиное гнездо — скалистый утес, ключ к редутам. Генерал Петрушевский, командир 14-й дивизии, отвечавший за оборону Шипкинских перевалов, срочно просил прислать любые подкрепления. Казачья бригада объявилась в Габрово очень вовремя — мистер Икс, снимаю шляпу, но не рассчитывайте на то, что я последую хоть одному пункту вашего плана.

Внутренний голос молчал, словно сбежал, не получив желаемого.

— Господа полковники! Мой чин генерал-лейтенанта дает мне право требовать от вас выступить к перевалам немедленно, — поставил я перед фактом Липинского и Эллерса. — Полки восстановили силы и даже в половинном составе окажутся подспорьем несчастному Петрушевскому.

Бедный Саша застонал — он готовился сдать полк и отправиться под Плевну за новым назначением. Но жизнь вообще несправедлива — кажется, так сказала «моя чертовщина»?

— Мои казаки отправляются тотчас же, вам следует выдвигаться налегке и постараться двигаться со всей возможной скоростью, на которую только способен русский солдат.

Цокот копыт сотен лошадей, верховых и вьючных, нарушил сон жителей Габрово, скрипели колеса легко-конной артиллерии — нелегкое испытание втащить ее наверх, по сужающимся тропам, порой нависающим над пропастью. На востоке медленно-медленно разгоралась заря.

Я от души зевнул. Бессонная ночь давала о себе знать. Но мне не привыкать дремать в седле. Проснусь, когда начнется крутой подъем в горы.

* * *

Шейново, 5 сентября 1877 года.

День, начавшийся задолго до рассвета, все не кончался. Ужасный долгий день. Бесславный, лишенный милости Аллаха. День, когда звезды улыбнулись врагу и луна качалась в озере, наполненным кровью правоверных, а не гяуров.

А как все хорошо начиналось…

Могущественный эфенди, султан Абдул-Гамид Второй, в щедрости своей простер свою тень над низамом и редифом*, проявившими чудеса храбрости на Балканах, и прислал из Константинополя свою гвардию. Среди них были особые отряды, подготовленные к бомбометанию и храбрые как львы пустыни. Смело взобрались они по отвесным кручам на русскую позицию, прозванную Картал Юваси, Орлиное гнездо, политую реками османской крови, и с налета ее захватили.

* * *

* Назим и редиф — действующая армия и войска по призыву в Османской империи

Да только выторговать у судьбы победу не вышло. Как сказал поэт, «раскрытие почек розана сердца осталось до следующей весны». Русские яростно контратаковали, доблестные гвардейцы пали мучениками за веру, Орлиное гнездо устояло.

Еще хуже вышло с попыткой атаковать с запада, от Лесного кургана. Колонны смело двинулись вниз по склону, но жестокий огонь рассеял их на подступах к центральной батарее врага на горе Азиз-Николаос.

Все пространство между двумя вершинами было усеяно телами в синих мундирах, фесками, сумками, ремнями, чоботами с подворотами, ружьями и прочей амуницией. Три тысячи аскеров сложили голову в этот тяжкий день, уцелевшие таборы отползли в свои лагеря зализывать раны, а генералы — обсуждать, что делать дальше.

По традиции собрались в убогой корчме на шипкинской дороге, которую теперь, когда местные болгары были частью вырезаны, а частью сбежали в горы, называли «ханом». На гостиницу, конечно, эта дыра претендовать не могла, но офицеры мужественно мирились с походными неудобствами.

Совещание проводил лично мушир Сулейман-Хюсни-паша, прибывший из своей ставки в Казанлыке наблюдать за триумфом, а получивший взамен очередную пощечину. Как⁈ Как такое возможно⁈ За счет чего держатся гяуры? Они охвачены с трех сторон, их позиции, простреливаемые с Лысой горы даже из ружей, напоминали глиняный горшок с высоким узким горлом, который только и просил: разбей меня! Шесть дней упорнейших боёв в середине августа, под палящим солнцем, когда потоки крови из ран, казалось, шипели на камнях, закончились незначительными успехами. Даже выход в тыл русским и блокирование дороги на Габрово, осуществленное храбрыми черкесами Вессель-паши, не дали результатов — горцев, чувствующих себя в горах как дома, гяуры прогнали как нашкодивших детей. Теперь та же участь постигла султанскую гвардию.

Главнокомандующий пытался скрыть тревогу. Он догадывался, что его ждет гнев Порога Счастья и ссылка на богом забытом острове, вроде Илимни или Гирита*. Он оглядел своих генералов — Расим-пашу, Салих-пашу, Шакир-пашу, Реджеп-пашу — и остановил свой выбор на Вессель-паше. Этот тюркизированный немец, принявший ислам, был самым способным из всех, кто сидел за примитивном дощатым столом и напряженно ждал решения мушира.

* * *

* Илимни и Гирит — Лемнос и Крит

— Скажите мне, генерал, что вы намерены делать?

Вессель-паше очень хотелось выдать вслух забористое и длинное немецкое ругательство, но вместо этого он, уже привычный к восточному этикету, ответил многословно.

— Если бы встретил я сказателя, рассказывающего печальную повесть о боях на Шипке, то про себя назвал бы его сумасшедшим. Но вот беда: повесть оказалась правдивой. Нам некого упрекнуть. Войска безропотно выполняют свой долг, гибнут с именем Аллаха на устах…

— Но не побеждают, — прервал его цветастости Сулейман-паша. — А между тем в таборах отчаяние, близкое к панике.

— У нас найдутся аргументы убедить колеблющихся, — кровожадно ощерился Реджеп-паша.

Послушав похожие речи своих генералов, убеленный сединами главнокомандующий принял единственно возможное решение:

— Мы надеялись, что гяур уйдет в ад. Иншаллах, по дьявольскому наущению не обрели мы успеха. С тысячью мучений пытались выковырять русие из их траншей, как желток из яичной скорлупы. Да только горы не скорлупа, а неверные черпают силы неизвестно откуда. Что ж, положение наше если не упрочилось, то и не ухудшилось. Не отделали гяура саблей, убьем его из пушек. Истовая вера наших солдат никогда не иссякнет, мы не отступим. Каждый аскер должен знать — наше поражение станет смертью Империи османов.

Паша завершил на этом печальное собрание и отбыл в карете в Казанлык, где размещался его штаб.

«Армия наша хороша — безропотно подчиняется приказам и готова умирать, — да только офицеры плохи, — думал Вессель-паша, демонстрируя на людях глубочайшее уважение к командующему и оказывая ему все положенные знаки на прощание. — Глупцом буду, если положусь на выскочек из столицы. Если решено приступить к долгой осаде, то стоит позаботиться об укреплении главной квартиры. Русские способны ужалить с любой стороны».

С этой мыслью он вернулся в лагерь в Шейново, вызвал фортификаторов и до поздней ночи обсуждал с ними, где и в какие сроки будут устроены люнеты высокого профиля, сухие рвы и артиллерийские позиции. Что-что, но копали турки быстро и толково, быть может, даже лучше европейцев. Решено было озаботиться в первую очередь защитой западной стороны лагеря. Не то чтобы от болгар с Имитлинского перевала ждали серьезных неприятностей, но и дураку ясно, что это самое угрожаемое направление. Удовлетворенный проделанной работой, Вессель-паша выпил бокал вина и отправился спать, когда муэдзин прокричал призыв на ночную молитву.

Он долго ворочался, но едва смежил глаза и провалился в сон, как его разбудил странный шум в соседних комнатах, где отдыхала охрана. Не вставая с постели, генерал кликнул адъютанта, дверь распахнулась, и на пороге появился самый страшный человек, которого Вессель-паша только встречал в своей жизни. Шайтан! Дьявол! Порождение Ада молнией скользнуло к турконемцу и приставило к его горлу острый кинжал.

Зверства турок в Болгарии, журнальный рисунок.

Справа, судя по одежде, черкес, которых в Болгарии хватало после принудительного переселения с Кавказа.

— Ну что, генерал, пойдем на дело?

Все неймется! Мало ему, что я приказал собрать и передать казакам все револьверы Смит-Вессона, и теперь на меня смотрели буками все оставшиеся в Габрово офицеры! Но эта идея «чертовщины», по крайней мере, имела здравую цель «повысить огневую мощь подразделения», как он выразился. Равно как и забранные в отряд несколько десятков трофейных турецких винтовок американской выделки, Winchester-1873.

— Ловко придумано, вашество, — пощелкал рычагом казачий урядник, — эдак хороший стрелок может за десятерых палить, лишь бы припаса хватило!

Патронов трофейных могли бы собрать и побольше, да поджимало время, пришлось задавить жадность и командовать отряду выступать. Пока не задремал, ехал и жалел, что мало.

— А патронов много не бывает.

Да уж, но отдельному отряду можно бы разок отсыпать с горкой.

— Все равно не поможет. Патронов либо очень мало, либо просто мало, либо мало, но больше не унести.

Шутник. Но шуточка-то правильная, русская армия всегда с половиной запаса воевала. Я снова зевнул так, что едва не вывихнул челюсть и поудобнее устроился в седле. Затихла и чертовщина.

Затерянный в облаках, по узким тропинкам над обрывистыми ущельями, вытянувшись в длинную змею, отряд пробирался в сторону Шипки. Эхо далеких выстрелов безошибочно подсказало, что впереди идет горячее дело. Сообразил это, едва очнулся ото сна — надо торопиться, не ровен час, собьют полки Петрушевского! Да только проснулся я не один:

— Не менжуйся, Миша! Давай я отряд поведу! Самое время турок за бока взять!

Нет уж, мое место там, на Шипке.

— Давай, решайся! Турки Шипку и без нас не возьмут, откатятся. У них растерянность, а тут мы с горы на лыжах!

Каких еще, бога душу мать, лыжах???

— За слова цепляешься… значит, трусишь.

Да меня никто и никогда трусом не считал!!! И еще неизвестно, где опаснее!

— Знаю, пулям не кланяешься. Но ты не опасности боишься, а неудачи. А ну вдруг не выйдет, вся карьера псу под хвост?

Внезапно я понял, что голос отчасти прав — жизни без военной службы я себе не представлял. И эта правота разозлила меня пуще прежнего, весь сон слетел.

— Время уходит, Миша, турки в себя придут! Сейчас или никогда, пан или пропал!

— Да пропади ты сам пропадом! — заорал я в голос, разбудив дремавших в седлах ординарцев и сопровождавших нас Лепинского с Эллерсом.

И в ту же секунду волна перед глазами, поплыли круги, меня бросило в испарину, а потом в страшную, накрывшую с макушки до пят панику — я не владел собственным телом! Не мог пошевелить руками, повернуть голову, скосить глаза куда хочу…

— Ну вот теперь повоюем. Учись, генерал!

Я попытался закричать — голос тоже не подчинялся. Теперь я видел и мог делать только то, что мне позволяла моя чертовщина!

— Не паникуй, Миша. Помолись лучше за успех русского оружия.

А что еще оставалось делать? Ох, как я молился! Никогда в жизни так горячо не просил помощи у Господа, бессильно наблюдая за происходящим.

— Господа полковые командиры, ставлю вам задачу провести на рассвете демонстративную атаку…

Я шептал молитвы, но понимал, что командир 14-й дивизии Петрушевский на такую атаку не пойдет, ибо приказа от меня, как равного по чину, но куда младше по старшинству, он не примет. И вообще, после недавних боев не рискнет атаковать сам. То есть чертовщина в предложенных обстоятельствах делает все верно.

— Демонстрационную? — уточнил Саша Липинский.

— Да, демонстрационную, оговорился спросонок.

— На Центральную гору? — мрачно спросил Эллерс, предвидя необходимость атаковать главный османский редут, где стояли сильные батареи.

— Ни в коем случае. Ваше дело обозначить охват наиболее пострадавшего в утренней атаке турецкого фланга на Лесном кургане и далее, в направлении Лысой горы. Обозначить, нашуметь, чтобы турки резерв двинули. Но не увлекаться!

Полковники облегченно заулыбались.

У деревеньки или даже хутора Стоманеците колонна разделилась: чертовщина увела казаков в сторону Зелена Древа, где стоял штаб болгарских бригад генерала Столетова.

— Что, Клавка, пойдешь со мной за Георгием?

От шутейного удара по плечу Круковский чуть не вылетел из седла, но осознав, что ему предложили, чуть не заплакал:

— А кто же за вашим добром присмотрит, Михал Дмитрич?

Я (я???) захохотал.

— А трофеи все казакам оставишь?

Денщик подобрал губы, словно считая «прибыля» — неужто польстится на дуван? «Если выгорит, добра будет хоть ложкой ешь!» — читалось в его забегавших глазах.

Через час-полтора нас встречал генерал-майор Николай Григорьевич Столетов, командир болгарского ополчения. Ему бы нос чуть попрямее, да усы другого фасона — вполне сошел бы за Бисмарка.

— Добре дошли, Михаил Дмитриевич, как говорят болгары! Какими судьбами?

— Приказано нам ударить с Имитлинского перевала на Шейново.

Столетов широко раскрыл глаза и задавил явно рвавшийся из горла вопль «Да что они там, все с ума посходили?» Обдумывая, как осторожно увильнуть от такого сомнительного задания, он пригласил всех приехавших со мной казачьих полковников в свой штаб, самый большой в деревне дом под красной черепицей, на каменном подклете. Пока ждали болгар, я успел отправить полсотни донцов вперед, в сторону Имитли, села у самого подножия хребта.

Кроме русских офицеров болгарских дружин явились и предводители гайдуцких чет — Димитр Попгеоргиев и Цеко Петков, оба в красочных одеждах и с целым арсеналом кинжалов, ятаганов и пистолетов, заткнутых за пояс.

Ожидаемо, старшие офицеры загорелись и принялись уговаривать генерала. Про младших и говорить не стоило — они рвались в бой. Но больше всех воодушевились гайдуки, сразу предложившие способ преодоления самого опасного участка между Имитли и Шейново — пяти верст плоской, как стол равнины.

— Сменим шапките с тюрбани, будем като башибузуци!

Мало-помалу в обсуждение вступили и остальные, уточняя план сей безумной авантюры. Я ушам своим (своим ли?) отказывался верить — даже рассудительный и осторожный Николай Григорьевич в конце концов согласился! Хотя куда ему деваться, того и гляди, болгары сорвутся без приказа и уйдут, уж больно напористо взялась за дело моя чертовщина!

Обговорив все детали, офицеры разошлись давать указания солдатам. Как раз к этому времени на заводных конях добралась пешая сотня из пластунского батальона, вся в драных и заношенных черкесках, сущие калики перехожие. К ним пристроилось десятка полтора охотников* из императорского конвоя.

Охотники — идущие своей охотой, добровольцы.

— Ваше дело главнейшее, пойдете впереди отряда, путь ему расчищать. Работать только белым оружием, без шума, чтоб ни один часовой не всполошился.

— Знамо дело, вашество, не сумлевайся!

— Сыщите тряпки темные, лица замотать. Нынче почти новолуние, но все равно лучше мордами нашими не светить.

Станичники понятливо посмеялись.

— Все мало-мальски яркое снять, галуны золотые и серебряные спороть, газыри прикрыть, чтоб не дай бог не блеснуло!

В первом ряду белозубо улыбнулся здоровенный казачина:

— Не впервой, языков только так и берем!

— Еще, возьмите в обозе трофейные турецкие плащи, они темного сукна, натыкайте в них веточек, травы…

— Зачем-та?

— А чтоб присел в нем и со стороны как куст смотришься.

— Ну… можна.

— Сроку вам на подготовку два часа и сразу с четами гайдуцкими выступайте.

Похоже, что казаки слишком уж рьяно кинулись дербанить обоз и нахватали там не только плащей — через четверть часа прибежал жаловаться интендант-майор.

— Не ной, завтра в героях будешь! Что, расписку тебе? Держи, душа чернильная!

Ополдень вниз, к Имитли ушли пластуны с проводниками из местных, за ними обе четы Попгеоргиева и Петкова, следом тронулись казаки, и последними — пешие ополченцы Столетова. Переход вроде недальний, верст восемнадцать-двадцать, но трудный — с горки на горку, сплошь козьи тропы, да еще от шального турка беречься надо.

Справа остались поросшие густым лесом пологие вершины Черни Врех да Черната Могила, слева — щеголявшие каменными проплешинами Исполин и Малек Исполин. У ручья Лешницы нас ожидали посланные вперед донцы:

— В Имитли от силы сотня турок, редиф, службу несут абы как.

Пластуны, встретившие донцов еще раньше, задерживаться не стали, а сразу выдвинулись вниз, безо всякого приказа. Вот тут я буквально слился в негодовании с чертовщиной: а если что пойдет не так? Пришлось остальное войско вместо привала гнать вперед, на случай подкрепить наших головорезов.

Но Бог милостив, в Имитли мы вошли в тишине, нарушаемой лишь стуком копыт. Тот же здоровенный казачина ждал на площади и на вопрос, как все прошло, махнул рукой:

— Лехше лехени, никто не всполошился, не пальнув, вона, лежат!

К ограде мечети с невысоким минаретом стаскивали трупы заколотых и зарезанных турок.

— Головне було болгар зупинити, шоб не дзвонили! — он показал рукой на еще более низкую, чем мечеть, православную церквушку. — Так зарадовались, шо мало не вдарили в била!

Помянутые болгары в черных расшитых жилетах, шароварах и кожаных цервулях уже составили депутацию для приветствия российских войск. От празднования пришлось воздержаться, отправив местных разоружать и стеречь их мусульманских соседей-помаков, чтобы никто не сбежал в Шейново под покровом наступавшей темноты.

Высланные разъезды и пластуны вернулись раньше ожидаемого: путь от Имитли, то есть уже Ясеново, до Шейново чист.

Чертовщина моя совсем как будто собралась идти с пластунами, да только те от такой чести отказались:

— Мундир ваш билый дуже помитный. Да нашим прихваткам вашство не навчени, так шо мы сами.

— Не научен? А ну, попрыгали!

Казаки переглянулись, но подчинились настойчивому требованию и пару раз подскочили на месте.

— Ага, у кого баклажка брякает? У кого кинжал дзынькает?

Уважительно усмехаясь, пластуны перетряхнули свое снаряжение и попрыгали еще — тихо!

— Не сумнивайтесь, все зробимо добре. Вирте нам, як мы вам виримо.

Как интересно! Он же поступал в точности, как я! Ведь это моя придумка донести задачу до каждого фельдфебеля, упредить его, чтоб дурных не брал, ободрить солдат, собравшихся на смертное дело!

Ушли вперед пешие казаки, а за ними гайдуки, навертевшие на головы чалмы. Ну точно — сущие башибузуки, разбойная орда! Остается надеяться, что у болгар с дисциплиной получше, чем у османских негодяев.

Казачьи полковники, выслушав последние указания, разъехались к своим сотням. Тонюсенький серпик луны почти не давал света, да еще наползали тучи, все складывалось в нашу пользу. По ровному полю тремя колоннам полки расходились по заранее указанным направлениям — впереди четыре тысячи казаков, а за ними шесть с лишком тысяч болгар-дружинников.

Слышался только шорох травы, глухие стуки обмотанных тряпками копыт, а когда кто-то кашлянул, на него зашипели сразу пять или шесть человек. Так и дошли до самой окраины, где нас встретили проводники и Цеко Петков, вырядившийся в одабаши, предводителя оды.

У обочины рядком лежали шестеро солдат редифа, глядевшие стеклянными глазами в небо, словно надеясь увидеть там Луну. Ружья их валялись в сторонке — старое барахло, чуть ли не переделанные под капсюль «Бурые Бесс», которыми британцы воевали сто лет.

— Все чисто, вартовых снялы, нихто не пискнув. Тамо, — кубанец показал рукой, — ще двадцать, де колычки вбиты, мабуть, редут хотили копати.

С тихим шелестом вышли из ножен шашки, и, повинуясь взмаху руки, сотни потекли в городок. Даже собаки не всполошились — видимо, турки перерезали их, как нечистых животных.

Лязгнуло железо, еле слышно застонал аскер, глухо упало тело… За полуприкрытой ставней мелькнул и пропал огонек, ойкнул женский голос…

В темноте нарастал конский топот, мимо проносились всадники. До мечети-джамии и Благовещенской церкви в центре Шейново казаки прошли, как нож сквозь масло. Замыкающие сотни спешились и проверяли каждый дом, не прячутся ли турецкие солдаты. Поначалу едва слышные вскрики и стоны нарастали, зазвучали громче, громче, наконец раздался сдавленный вопль, а следом — резкий, как удар нагайкой, свист.

Зазвенела сталь об сталь, гортанно закричал турок, а дальше все завертелось, как в калейдоскопе — хлопнула одна дверь, другая, бахнул первый выстрел, уже не прячась, протяжно и разбойно засвистали казаки.

Мой эскорт добрался до угла Казанлыкской, как сказал проводник, улицы, только чтобы увидеть, как в доме аги идет рубка — там гикали и орали, рубились и умирали.

— Там черкези, — вдруг подскакал Цеко Петков, сменивший чалму на плоскую барашковую шапочку с крестом, — имам нужда от помощ!

— Дозвольте, ваше превосходительство? — привстал в стременах Дукмасов и, получив разрешение, ринулся вперед с десятком казаков.

В доме заголосили пуще прежнего, грохнулось тяжелое, стеганули два или три револьверных выстрела. С треском распахнулись ставни, и сквозь них, видимый только благодаря светлому исподнему, вылетел человек, а за ним второй и третий — уже не в подштанниках, а в черкесках.

В доме за углом уронили то ли свечу, то ли керосиновую лампу, огонь в суматохе боя никто не тушил, и оттуда уже потянуло гарью.

Через несколько минут из дома аги вывалилась пять или шесть человек с рожами, замотанными рваными тряпками, страх такой, что хоть святых выноси, и добежали до нас. Еще одного они волокли буквально на руках, его голову закрывал целый ком одежды.

— Вот, вашество, сам Вессель-паша! — представили добычу пластуны.

— Точно?

Пленник в ночной рубахе с халатом на голове мало походил на турецкого генерала.

— Не сумневайтесь, ось його мундир! — потряс кителем с эполетами казак. — И шабля!

Вессель-паша, сорвав с головы шелковый халат, бился в руках казаков и требовал по-французски, чтобы его саблю принял офицер подобающего ему ранга. Но мистер Икс игнорировал все призывы — у меня закралось подозрение, что он просто не понимал турецкого генерала!

— Георгиев себе на грудь заработали!

Крики и шум в доме тем временем затихли, но тут почти одновременно примчались вестовые от правой и левой колонны. Если справа все шло по диспозиции, то слева на дошедших до северной окраины Шейново станичников уже набегали турки из главного лагеря.

— Два полка из правой колонны туда в помощь, держать околицу! Этого, который Вексель — тьфу, Вессель — скрутить в бараний рог, чтоб не вякал!

Боже, что он творит! Что за герильяда!

Пальба на околице усиливалась, туда же поскакала полусотня с «винчестерами». Дом за углом понемногу разгорался, освещая сцену побоища оранжевым светом — в лужах крови валялись тела полуодетых турок, кто сжимал кривой бебут, кто винтовку с длинным штыком. Пластуны, стоило Дукмасову вернуться ко мне, принялись весело потрошить дом аги.

— А ну, прекратить! Все на северную окраину!

— Зараз, вашство!

Мне показалось что в окнах дома аги мелькнула тень Клавки, денщика. Да чтобы Круковский полез в самое пекло? Такого просто не может быть!

Разрозненная стрельба понемногу обретала порядок, уже можно было различить залпы, хоть недружные и растянутые. Впрочем, урон от редифа с древними ружьями наверняка невелик, но еще минут десять-пятнадцать, турки совсем очухаются и пойдут в штыковую атаку, задавят числом, будет нам карачун! Их в лагере тысяч пять-десять, а казаков там всего две тысячи. Вот сейчас бы самое время Столетову подойти и горным пушкам…

— Помощь нужна, не удержим околицу!

— Держать! Посылаю всех, кого могу!

Мистер Икс тут же отдал приказания ординарцам. Дукмасов умчался к правой колонне с приказом бросать все и срочно идти на помощь левой, оставив легкий заслон, чтобы следить за дорогой на Казанлык и перехватывать беглецов. Центральная колонна тоже понемногу смещалась в сторону тяжелого боя. Теперь только держаться, и я горячо взмолился, чтоб турки не успели развернуть артиллерию — сметут!

Вот тут и громыхнула пушка… Господи, Твоя воля, только бы это была наша…

— Казачья легко-конная батарея прибыла и бьет картечью! — доложил очередной посланец-донец.

Кажется, выстояли, а с востока уже слышался дробный топот тысяч ног в цервулях — умница Столетов, услышав бой, повел бригады бегом!

И бросил их в штыки с ходу!

С шипением взмыли осветительные ракеты, страшный клич «На нож! На нож!» потряс Казынлыкскую равнину. Ай да чертовщина моя, такую авантюру провернул! Я не мог не прийти в восторг от безумного маневра, увенчавшегося таким успехом!

Со второго этажа богатого дома, второго от околицы, мы видели всю картину боя — ужасный болгарский удар смел первые линии атакующих турок, слабо обученные солдаты редифа смешались в кучи и не слушали команд, а некоторые, отбившиеся от табора, бросали оружие и спасались бегством. Перед нами открылся громадный лагерь с рядами палаток, с котлами, в которых кашевары уже готовили утренний рис, с позициями развернутых к Шипке орудий на высоком кургане Косматка.

— Прикажите артиллерии перенести огонь на лагерь, а сотням атаковать в конном строю!

Конная лава со свистом врубилась в расстроенный фланг турок и довершила дело — замолк большой барабан, гнавший аскеров в атаку, рухнул штандарт с полумесяцем, за ним зеленый флаг с арабской вязью, упал на колени, закрывая окровавленное лицо, турецкий офицер.

Дружины охватывали турецкий лагерь, от Шейновской рощи бегло стреляли легкие орудия, сотни рассекали оборону на куски, сопротивление с каждой минутой ослабевало и, наконец, когда над вершиной Катуните слегка посерело небо, турки сдались.

— Не расслабляться! Артиллеристам обстреливать позиции у Шипки!

Казаки и расчеты горных пушек с помощью болгар и пленных турок, стенавших о немилости Аллаха, заряжали турецкие же орудия, стоявшие на высоком кургане. Двадцать пять штук — захватили-то больше, но прислуги не хватало.

Первый залп совпал с первыми же лучами солнца, а после третьего издалека, со стороны перевала, послышался далекий гром — услышав пальбу у деревни Шипка, Эллерс и Липинский повели свои полки в атаку.

Над турецкими окопами лопались шрапнельные гранаты, внося сумятицу и ужас в турецкие ряды, бежавшие от Шейново наверняка рассказывали о несметных силах гяуров и нагоняли панику.

Болгары заняли северную, обращенную к Шипке, линию окопов лагеря, казачьи полковники собирали свои сотни. На околицу сходились пластуны, волча туго набитые мешки — не иначе, успели поживиться в лагере.

— Эй, станичники, а где ваш белозубый, здоровяк такой?

— Захар-то? — невесело отозвался казак в косматой папахе. — Порубали Захарку, вашство, насмерть порубали…

— Как же так?

— А ось так! Вин, коли с черкесами ризалися, нас прикривав и один проти семерых гололобых залишився. Мы-то ушли, а его порубали…

Пластун смахнул папаху с бритой головы и перекрестился, его примеру последовали все вокруг. И словно в унисон нам ударили в била у церкви Благовещения.

— Эх, нам бы хоть парочку пулеметов… Да что там парочку, одного бы хватило… да где их взять. Ладно, генерал, понял, как воевать надо? Давай, принимай бразды, и попробуй мне победу упустить!

Переход через Балканы

Снова волна, круги перед глазами, испарина. Покачнулся и понял, что я — это снова я в полном смысле этого слова. С головы до пят. Снова владею телом, а мистер Икс словно пропал.

Это немыслимо! Что вы себе позволили⁈ Захватить мое тело⁈

Я гудел иерихонской трубой, одновременно понимая, что все мое возмущение — сущая галиматья в данных обстоятельствах.

— Что ты, Михал Дмитрич, как барышня на гарнизонных танцульках, все время юбочку поправляешь?

Ну знаете ли!

— Отставить! Слушать команду старшего по званию!

Эээ… Мистер Икс — полный генерал?

— Не «эээ», а развивай успех. Оперативное окружение имеем. Осталось завершить операцию полной капитуляцией врага. Действуй. Тут ты умеешь лучше.

Это было неожиданно, но вдохновляюще. От таких предложений не отказываются. Одно дело — на чужом пиру горевать, и совсем другое — заздравную чашу пить! Лично приложить руку к невероятной, но победе…

Я сбросил с себя все ненужные сейчас обиды, сомнения и домыслы, как деревья осеннюю листву. Не о том нужно думать. Чутьем своим понимал, что решительная минута близка, но не наступила. Да, мистер Икс прихватил турок со спущенными портками, но ничего еще не определено. Мы вышли в тыл отборным дивизиям Сулейман-паши. Они вооружены куда лучше, чем таборы резерва, их врасплох уже не застанешь, их численность куда выше нашей. А у меня четыре тысячи казаков, не привычные принимать бой с регулярными частями, и болгары, неполные три бригады, обученный по нашим лекалам, но неизвестно, как они поведут себя в открытом бою. Нужно кровь из носа захватить селение Шипка, а там посмотрим, не получится ли как в шутке про медведя и мужика — кто кого держит?

Еще масса пленных, склады оружия… Как же не хватает Куропаткина!

— Кошуба! Срочный приказ Столетову! Разворачивать бригады в штурмовые порядки и готовиться к взятию селения Шипка!

Ваня убежал. Я тут же потребовал к докладу казачьих полковников. Дукмасов рванул за ними так, что пятки засверкали. Спустился вслед за ним вниз, чтобы не терять драгоценное время.

Командиры донцов, кубанцев и терцев — сборной солянки, гордо поименованной Сводной казачьей бригадой — прискакали быстро. Лихо осаживая коней у каменной стенки, ограждающей временный штаб, кидались с докладом. Они отчитывались о раненых и убитых. Лишь командир владикавказцев с гордым видом сообщил об отсутствии потерь.

— Как же вы позволили себе не умереть? — с доброй усмешкой спросил я по-французски.

Полковник стушевался.

— Все — молодцы! — приободрил я казаков. — Но успех не обеспечен. Селение Шипка перед нами. Не взять его — значит, упустить победу. Но еще важнее — не дать противнику улизнуть в Казанлык. Приказываю: всеми силами выдвинуться строго на восток, перерезать габровскую дорогу и организовать там засаду, укрывшись в лесу. Двум полкам кубанцев обойти Шипку с востока и атаковать ее с тыла, когда столетовцы ворвутся в селение.

— Это мы можем! Слушаю-с! À vos ordres!

Быстро раздав указания, верхом на Сивке помчался к болгарам.

Дружинники, не дожидаясь отсталых, строились в шеренги, знамена уже вынесли вперед, барабанщики изготовились стучать атаку — русские офицеры блистательно справлялись со своими обязанностями, демонстрируя исключительное спокойствие, Невысокий пышноволосый Столетов впереди всех. Как принято в нашей армии, командиры, получив приказание «идти на смерть», вопроса «зачем» не задают. Была б моя воля, сердечно расцеловал бы каждого.

Я промчался вдоль строя. Ополченцы, срывая с головы низкие барашковые шапки с православном крестом вместо кокарды, дружно кричали «Ура!».

— Ребята! Перед нами Шипка! Враг трясется от страха и знает: ему остается одно — сдаться на милость победителей! Свобода вашей Родины — вот она! Руку протяни! Вперед, к победе!

— Ура! Да живее русският цар и майка Русия!

Застучали барабаны. Плотные шеренги с развернутыми знаменами двинулись по плоской равнине. Из деревни уже постреливали — кто-то умный сообразил, что дело плохо, и выстраивал оборону. Новейшие ружья турок били на приличную дистанцию — перед ровными рядами болгар словно расцвела клумба из фонтанчиков земли — отвратительные, грязные цветы! Появились первые раненые и убитые. Над головой с визгом пронеслись снаряды батарей прикрытия. Турецкие пушки молчали — их не успели развернуть в нашу сторону. Краем глаза заметил скользящие тени всадников, уходивших на рысях в сторону восходящего солнца.

Я, позабыв обо всем на свете, вырвался вперед. Меня попытались окружить офицеры, закрыть свои телами.

— Не сметь!

Чеканным шагом, под градом пуль, мы приближались к деревне.

— Ускорить шаг!

Барабаны застучали бодрее, темп движения взвинтился, в ушах запульсировала кровь. Я чувствовал себя князем Румянцевым-Задунайским, кричащим при Кагуле «теперь настало наше время!», графом Воронцовым, ведущим «на штыки» свои батальоны на Семеновских флешах.

— Дети мои, за мной!

Сивка прибавил ходу, болгары перешли с шага на бег. Пули выли, свистели и шипели — каждая на свой лад. Я слышал эти звуки и лишь молился, чтобы конь не пострадал. Свинцовый привет от турецкой линии обороны, он чаще летел мимо, но не всегда. Число раненых росло, но порыв был такой, что удалось зацепиться за окраину села в считанные полчаса. И тут же раздался молодецкий посвист — это казаки атаковали в конном строю противоположную сторону Шипки.

Решительная минута настала — громкие крики отчаяния неслись из-за каменных оград, перекрывая призывы мулл к сопротивлению. Еще один натиск, и деревня будет наша. Русское «Ура!» слышалось повсюду. В этом заключалось что-то фантастическое и драматическое одновременно — я чувствовал, что судьба всей кампании дрожит натянутой струной прямо здесь, в этой скромной кучке убогих хижин и землянок у самого подножия Балкан.

Через сорок минут жестокой резни в шипкинских переулках, залитых кровью так, что разъезжались ноги моего коня, после отчаянного боя за каждый дом, за каждый плетень турки начали сдаваться. Тонкий ручеек вырвавшихся из пекла аскеров, непонятно как прорвавшихся сквозь казаков, утекал, вопреки законам вселенной, вверх к горе Малый Бедек, где стояла дивизия Реджеп-паши. А к Шейново текла полноводная река пленных — ошеломленных, с потухшими глазами побежденных, еще не осознавших, что произошло.

— Сивка! — сказал я ласково коню, потрепав его гриву, всем нутром ощущая свою уязвимость. — Мы снова обманули смерть.

Завертел головой, пытаясь взять себя в руки. Только сейчас понял, что продолжаю сжимать саблю, которой лишь взмахивал, подбадривая болгар, но ничьей головы она так и не коснулась.

Дружинники косились на меня как на чудо из Троянского монастыря. Они видели во мне скалу, образец бесстрашия и успевали попутно награждать пинками пленных.

Я вскипел.

— Болгары! — закричал так, чтобы меня услышало побольше народу. — Перед вами те, кто считал себя вашими хозяевами. Они оказали вам честь, скрестив оружие. Ответьте им тем же. Нету чести в злобе к поверженному врагу. Покажите же туркам, что вы отныне свободны и ведите себя не как рабы.

Оглянулся, разыскивая русских офицеров, командовавших батальонами.

— Господа, объясните наконец своим подчиненным, в чем сила русского духа! Милость к падшим, милость побежденным!

В глазах солдат я увидел проблеск понимания. Что ж, двигаемся дальше.

Шипка, несчастная деревня, за лето превращенная турками в бивуак, за последний час пропахла кровью, порохом, гарью пепелищ, отчаянием и торжеством. Странно, но люди действительно пахнут и победой, и поражением. Терпкая смесь, мне немедленно захотелось опрокинуть на себя флакон одеколона, чтобы от нее избавиться.

— Дукмасов, у вас нет с собой духов?

Мой вопрос застал ординарца врасплох. У Петра глаза были шалые-шалые, будто он не вынырнул еще из боя.

— Найдется флакончик розового масла, — осторожно ответил он. — Но говорят, от него выпадают волосы.

Я схватился за свои бакенбарды и замотал головой.

— Врет! — вдруг ожил мистер Икс.

Правда?

— Миша, соберись. Не время думать о глупостях. Крепи оборону — если турки не дураки, то пойдут тебя выбивать. Ты заткнул им пути отхода.

В эту секунду наши отношения с мистером Икс изменились безвозвратно. Нет, он не чертовщина — пройдено и забыто! Слишком яркие предъявлены доказательства. Не может потустороннее существо — дух или, быть может, падший ангел? — так печься о славе русского оружия!

— Эко тебя занесло, — последовал снисходительный ответ. — «Чертовщина» мне больше нравилась. Знавал я одного ксендза. Он меня не иначе как исчадием ада не называл.

Я не нашелся с достойным возражением и тут же получил довесок.

— Хорош сиськи мять. Оборона, Михал Дмитрич, оборона!

Попытки контратак, как предполагал мистер Икс и в чем я также не сомневался, действительно были. Аж два раза. Первая была сорвана успешной демонстрацией орловцев и брянцев. Они, вдохновленные русским флагом над Шипкой, не просто провели отвлекающую атаку. Они, те, кто 12 августа камнями отбивал атаки на Орлиное гнездо, взяли Лесной курган! И вцепились в Лысую гору, не позволив туркам нанести удар по Шипке с двух сторон — с северо-запада и северо-востока. В итоге этого дробления сил первая атака от горы Малый Бедек, что правее дороги на Габрово, оказалась вяленькой, без артиллерийской поддержки — ее мы отразили, не напрягаясь. Зато вторая…

На войне так бывает: то, что вчера составляло твое преимущество, завтра превращается в фатальную уязвимость. Турки охватывали русские позиции на Шипкинском перевале с трех сторон, размазав свои силы по окрестным горам. Чтобы собрать их кулак, требовалось время. Если засевший на Лысый горе Расим-паша, похоже, не сообразил, что происходит, то до Реджеп-паши дошло после первой атаки: вопрос заключался уже не в том, чтобы восстановить статус-кво, а в том, что нужно ноги уносить. Срочно. Иначе капитуляция и плен. Не знаю, какие слова убеждения он изобрел, но аскеры дрались как берсерки, словно не замечая растущие завалы из трупов на подходе к Шипке.

Сперва нас выручали пушки на кургане Косматка и моя идея выношенная еще под Плевной — я приказал раздать всем солдатам гору захваченных винтовок Пибоди-Мартини. Патронов к ним было, как выразился мистер Икс, «завались», стреляй — не хочу. Вот болгары и стреляли, да так, что стволы раскалялись до невозможности их коснуться. Первые выстрелы вышли смазанными — требовалась практика, чтобы приладиться к чувствительному спусковому крючку. Не хватало слаженность, несмотря на все старания.

— Залпами, ребята, залпами! Не любит «янычар» залпового огня, — надрывался я, носясь на коне позади дружинников, залегших в придорожной канаве вместо траншеи.

Вскоре дело пошло. Число потерь в османских рядах начало быстро расти, очередная атака захлебнулась в крови, аскеры откатились. И тогда в дело вступили турецкие мортиры.

Их привезли для обстрела русских батарей на горе святого Николая, а досталось нам. Развернуть их и пристреляться — плевое дело. Волна разрывов накрыла курган Косматка, потом горные орудия Столетова у Шейновской дубравы, и мы остались без артиллерийской поддержки. Я с ужасом ждал, когда бомбы обрушаться на ополченцев, которым негде было укрыться.

Угнетало бездействие 14-й дивизии. Петрушевский отсиживался наверху, не желая трогаться с места, связь с ним отсутствовала, несмотря на то, что гора Святого Николая, на которой стояли русские батареи, находилась в прямой видимости.

— Петя! — взмолился я, обращаясь к Дукмасову. — Христом Богом тебя прошу: доберись до наших на перевале и передай мою записку генерал-лейтенанту Петрушевскому.

«Михаил Фомич! — написал я на клочке бумаги. — Держу Шипку и Шейново, дивизия Вессель-паши разбита и сдалась в плен. Но одному мне не выстоять. Выручай! Жду твоего удара в тыл Реджеп-паше, пока он атакует меня у Шипки. 10 час утра 6 сентября».

Хорунжий принял задание без колебаний, хотя оно было сопряжено с неимоверной опасностью. Да, мы сбили передовые посты на габровской дороге, но она, круто взбираясь к Орлиному гнезду, выписывала сложные петли в западном направлении и находилась под огнем таборов Расим-паши. Могли и вражеские секреты перехватить, и свои же подстрелить, не разобравшись.

— Пластунов возьму и пойду напрямки, по горам, — предложил Петр.

— Действуй, драгоценный мой, на тебя все надежда!

Пластуны прорвались. В самый отчаянный момент, когда в дыму разрывов бомб и шрапнельных гранат мне лично пришлось ввести в бой последний резерв, когда нас спас лишь удар из засады во фланг наступавшим «янычарам» казачьих сотен, с северо-востока послышалось русское «Ура!». Аскеры заметались и побежали назад, к вершине горы Малый Бедек.

Багряное солнце еле пробивалось сквозь густые клубы дыма. Дома в Шипке горели, их стены, сложенные из грубых камней, осколки посекли так, будто кто-то затеял украсить блоки рустовкой, но бросил дело на полпути. Я сместил пункт наблюдения к корчме при дороге, но и сюда залетали снаряды.

Послышался нарастающий шум, с неба свалилась граната, разорвалась со страшным треском, разбросав вокруг себя куски чугуна, свинец, землю и всякую дрянь. Двое моих ординарцев, перед этим спокойно беседовавших, бросились на землю, встали, переждав разлет осколков, и продолжили бы разговор, если не заметили бы мое перекошенное лицо.

— Ваше превосходительство! Зацепило, где кровь?

— Молчите, не хочу солдат волновать.

Я пошатнулся, уронил полевой бинокль, ординарцы подхватили меня под руки и затащили в корчму.

— Где? Где? — спрашивали они, перебивая друг друга.

— Бедро.

— Крови нет. Но вы побледнели как полотно. Поздравляем с контузией.

Я и сам понял, что рикошет не пробил мундир насквозь — меня прикрыла любимая записная книжка в кармане. Но садануло знатно.

— Пустите к генералу, мне крайне нужно, — послышался с улицы дерзкий голос.

— Да воны вмерлы, — ответил преспокойным голосом казак в белой рубахе и шароварах с оттопыренными карманами.

— Что ты врешь, подлец, — зарычал я, выглянув из окна и морщась от боли. — Небось, успел в корчме попринажиться?

Казачок бочком-бочком поспешил убраться с моих глаз.

— Кто вы, что вам угодно? — спросил я незнакомого молодого человека в костюме черногорца.

— Волонтер Узатис, Алексей, — восторженно глядя на меня, сообщил «горец».

— Почему не в форме?

— Пробрался к вам из расположения 14-й дивизии с посланием генерал-лейтенанта Петрушевского. А форма… Я в Черногории воевал юнаком, сражался в Боснии во время восстания*.

Герцеговинско-боснийское восстание против Османской империи 1875−77

— Ну же, не томите, что передал Михаил Фомич?

— 14-я дивизия, вернее, 4-я стрелковая бригада спустилась по восточному склону горы Центральная и атакует с тыла отходящие части боснийской дивизии Реджеп-паши. Прикрывавшая турецкий фланг черкесская кавалерия ушла лесами на восток в сторону Хаинкойского перевала.

Я радостно воскликнул. Уши меня не обманули. Отход аскеров получил твердое и надежное объяснение.

— Кошуба! Немедленно к Столетову. Пусть, не теряя времени, атакует показавших тыл турок. Загоним волка на гору! Обложим его флажками!

Ординарец радостно ответил «Слушаюсь!» и убежал. Я схватил за руки Узатиса:

— Как же вам удалась такая авантюра? В одиночку, через турецкие позиции?

— Мне не привыкать, ваше превосходительство. В Боснии часто приходилось по вражьим тылам шарить. Меня сам Великий Князь Черногории Николай орденом Святого Даниила наградил.

— Герой! И орден получил редчайший. Но и я в долгу не останусь.

Я снял с груди драгоценный крест Кауфмана и ткнул его в руку Алексею.

— Представлю тебя к Георгию, а пока мой поносишь!

Молодой человек довольно осклабился.

Мне приглянулся этот парень. Лицо интеллигентное, тонкое, слегка смуглое — от такого красавца девушки должны сходить с ума, — но чувствовалась в нем этакая бесшабашность, склонность к крайнему риску. Такие люди обычно заканчивают жизнь, или перепив шампанского на банкете в свою честь по случаю Высочайшего награждения, или оказавшись на тюремных нарах. При должном управлении из него должен выйти толк.

— Ординарцем ко мне пойдешь? На храбрых людей у меня жадность.

— Буду рад послужить под вашим началом!

— Вот и договорились. Помоги-ка мне выбраться на улицу — хочу своими глазами увидеть, как мы Реджеп-паше выбьем зубы.

* * *

Ждать пришлось недолго. Зажатые на Малом Бедеке «янычары» предпочли сдаться. Не успело закатиться солнце, как их примеру последовала дивизия Расим-паши — отрезанная от Казанлыка, не имевшая запасов боеприпасов и провианта, она очень быстро осознала безвыходность своего положения.

— Полный успех, Михаил Дмитриевич! Невероятный! — тряс мне руку мой старый знакомый по Туркестану, Петрушевский.

Его лицо, обрамленное еще более густыми бакенбардами, чем у меня, сияло искренним удовольствием. Вчера он в отчаянии предвидел потерю перевала, а сегодня превратился в триумфатора. Ну или считал себя таковым.

— С вашей помощью, — не остался я в долгу, не став пенять, что помощь могла бы прийти и пораньше. Ее задержка стоила болгарскому ополчению трети своего состава убитыми и ранеными. — Что с брянцами и орловцами? Как у них дела?

— Полковник Липинский тяжело ранен, — вздохнул генерал. — Но не будем о грустном! Давайте выпьем шампанского!

Мы устроились посреди импровизированного лагеря, между Шипкой и Шейново, на равнине, густо засеянной турецким свинцом и политой болгарской кровью. Дом Вессель-паши превратился в огромный перевязочный пункт, а его бывший лагерь — в место содержания военнопленных. Они сидели на голой земле, копаясь в своей хурде-мурде, сторожившие их болгары весело смеялись и продавали из-под полы вино бывшим врагам. Специально назначенные команды аскеров сносили трупы, создавая огромные курганы в подражание могилам фракийских правителей, разбросанным по Казанлыкской долине. Наши же солдаты из 14-й дивизии затеяли большой праздник. Братались с казаками, пели и плясали под гармошку, весело кипели самовары, дым стоял коромыслом. Офицеры откупоривали бутылки шампанского одну за другой — изрядный запасец шипучки прибыл прямо с Круглой батареи, с горы Центральная.

Живой и здоровый, но изрядно успевший погусарить, пока «гостил» на горе Святого Николая, и совершенно охрипший Дукмасов привел к нам гостей — верховное командование войска Сулейман-паши. Из пяти турецких генералов один погиб при невыясненных обстоятельствах, другой сбежал вместе с черкесами, а троицу, взятую в плен, Петрушевский любезно пригласил к нашему столу.

— Нам никогда не забыть того, чему мы стали очевидцами, — патетически провозгласил он, подняв бокал за бывших врагов. — Ту неукротимую ярость и отвагу, с которой ваши солдаты лезли на кручи Шипки, устраивая лестницы из трупов товарищей. Наша картечь сносила целые груды тел, сбрасывая их в яр. Но вы лезли и лезли, лезли и лезли…

Михаил Фомич сообразил, что его слегка занесло, он запунцовел, крякнул, выпил до дна бокал и хрястнул им об землю. Осколки полетели подобно карточным пулям в разные стороны.

— А все-таки они подлецы! — не удержался я, морщась от боли в бедре. — Такую позицию профукали! Но сабли им вернем.

— Я буду писать Государю в самых восторженных выражениях, — провозгласил Петрушевский. — Жду от вас наградных списков, мой дорогой.

— Лишь бы он, как водится, не приписал себе все лавры, — буркнул мистер Икс. — Ты вот что, Михаил Дмитрич, отправь-ка нарочного своего. В званиях вы равны, так что будет с него, с недотепы.

Зачем же вы так строги?

— У победы много отцов, это поражение сирота!

Остроумно. Цитируете кого-то из латинских авторов? Наполеоновского маршала?

— В доступе отказано!

Ну отчего вы такой бука, мистер Икс?

— Почему? Сам подумай, время ли сейчас почивать на лаврах?

Я замер. Медленно перебирая варианты дальнейших действий, как мой батюшка, скупой рыцарь, свои полуимпериалы, коих он накопил изрядно, приходил только к одному решению — столь же дерзкому, как затеянная мистером Икс авантюра с нападением на лагерь Вессель-паши. Казанлык, а следом Адрианополь! Эдирнэ! Даже с теми скуднейшими силами, что имеются в моем распоряжении, есть шанс захватить этот город русской славы. Как Дибич-Забалканский, перешагнувший через Рог Старой Планины и вырвавший победу у Высокой Порты! А мне и переходить ничего не нужно — вот она, дорога на Казанлык, по ней до Адрианополя полтораста верст.

— Молодец, сообразил. А что же Петрушевский? Хоть одной бригадой поделится?

Бригадой? Да он первым помчится со всех ног!

— А ты спроси, спроси.

И спрошу!

— Михаил Фомич! Какие ваши дальнейшие планы?

— Какие уж тут могут быть планы? Столько добра! Пленных! Это же все нужно как-то описать, пересчитать и хранить как зеницу ока. И, конечно, дождаться решения главнокомандующего. Быть может, и Государь оценит наши старания и осчастливит монаршей благодарностью.

Я закашлялся, подавившись шампанским. Не такого ответа я ждал от того, с кем вместе сражались с пестрохалатниками.

— Ушам своим не верю! Вы собираетесь охранять добро армии Сулейман-паши силами целой дивизии?

Петрушевский смутился. Он поднял на меня потемневшие глаза, поскреб подбородок.

— Ты куда клонишь, Миша?

— Адрианополь!

— Господь с тобой! Без приказа? Мне поручено охранять Шипкинский перевал. Прикажешь все бросить?

— Не орел! — хмыкнуло мое второе Я.

— А инициатива?

— Проси бригаду! — взревел мистер Икс.

— Нахожу сие предложение весьма безответственным, — сердито запыхтел Петрушевский. — Опять ты со своими причудами! То в Хиве ворота штурмуешь, когда нам город уже сдался, то на врата Царьграда нацелился. Угадал?

С Хивой он ловко меня поддел. Тогда, и правда, вышло неловко: я полез в атаку на ворота столицы ханства, в то время когда с противоположной стороны в город уже вступали войска Кауфмана — без единого выстрела, по соглашению с ханом.

— А кто в начале лета описал Шипкинские укрепления как преотличные, не ты ли? — продолжал напирать Петрушевский. — Каких жертв нам это стоило!

— Не горячитесь, Михаил Фомич. Так мы с тобой не до чего не договоримся. Хочешь охранять — охраняй. Только напомню тебе, что все это, — я обвел рукой полукруг, — добыча Сводной Казачьей бригады и болгар Столетова. Ваня, — позвал я ординарца, — позови-ка к нашему столу корреспондентов Макгахана и Немировича-Данченко.

Пришел черед конфузиться генералу. Он мгновенно сообразил, что пресса может так расписать викторию — как бы не оказаться в дураках!

— Чего ты хочешь, тезка?

— Бригаду! И я заберу из захваченных арсеналов все, что захочу. Под расписку.

Поколебавшись для виду, Петрушевский согласился. Я сразу же начал действовать. Дукмасов получил задание собрать не менее десяти тысяч винтовок Пибоди-Мартини и все, что есть, винчестеры и револьверы. И боеприпасов без счета. А Уэзис вызвался сбегать с казаками в рейд на Казанлык — вдруг нам счастье улыбнется, и мы до кучи еще Сулейман-пашу за шкирку сцапаем.

— Телеграф! Пусть режут провода к чертовой матери, — подсказал мистер Икс.

Подготовка к броску на Адрианополь началась.

Болгарские ополченцы защищают Самарское знамя

Водился за мной грех — очень я впечатлительная натура. Нервическая, как однажды выразился кто-то из знакомых генералов. Разговор с Петрушевским выбесил. Хотелось рвать и метать. Или предаться кутежу…

— Что ты под ноги лезешь⁈ — зарычал я на казака, на которого наткнулся, когда заходил во двор выделенного для постоя дома в Шейново.

Я размахнулся и саданул станичника так, что он полетел вверх тормашками.

— Сдурел? — взревел мой внутренний голос.

Этот окрик поднял во мне волну раскаяния. Протянул руку казаку, помогая подняться.

— Сердишься?

— Никак нет, вашество.

— Ну тогда поцелуй!

Казак ткнулся колючими губами в щеку.

Я, досадуя на себя, зашел в дом. Клавка возился у печки, разогревая жестянку-консервы с сосисками и капустой.

— Кушать изволите?

— Пошел к черту! Где мне кости кинуть? Завтра поутру чтоб все было готово к походу.

Еле волоча ноги, добрался до приготовленной постели, но пересилил себя и занялся составлением отчета о бое и представлений к наградам и, что куда более тягостно, подписанием списков погибших. Эти документы завтра же повезут в Плевну, а краткий отчет будет передан по телеграфу из Габрово в Ставку, в Горный Студенец.

Наутро проснулся все в том же препоганом настроении. Денщик подсунул вчерашние сосиски. Вяло ковыряясь в немецкой бурде, не ощущая вкуса, следил за Круковским, колдовавшим над чемоданами.

— Пошарил по чужим домам, Клавка?

Круковский отвечал вяло и мрачно.

— Вы же сами добро дали.

— Я⁈

— Вы.

— Ах ты ж, обезьяна!

Денщик насупился и отвернулся.

— Обиделся?

— Звестно, обиделся!

— Ну так поцелуйте меня, ваше высокообезьянство!

— Отставить! Что за свинство ты тут развел⁈ На себя в зеркало посмотри. Вылитый гамадрил! — разбушевался мистер Икс.

Круковский сделал шаг в мою сторону, но я отмахнулся.

— Все хвалишься своим отношением к солдату, а позволяешь себе гадости. Кулаки зачесались? Вот ты давеча впотьмах казака ударили, часового, так, что он с ног слетел.

Я же потом извинился.

— Интересно — как? «Поцелуй меня» — это извинение?

Ничего с собой поделать не могу — не могу порой себя в руках удержать. Если вижу трусость или подлость — вскипаю. А что до Клавки… он не солдат, он слуга. По Сеньке шапка.

— Это скотство. Недостойно офицера! Барчука из себя строишь? Белую кость?

Какой же я барчук? Наш род из однодворцев. Прадед землю пахал.

— Тем более должно быть стыдно. Вот что, Миша, хочешь, чтобы между нами совет да любовь, завязывай с этим делом.

Я надулся. Чтоб вы понимали! Солдаты меня любят. «Наш Скобелев», так меня называют. Бывает выдумывают, что я то ли из пластунов родом, то ли мужицкого корня. А все потому, что я отвечаю им всегда своей заботой и вниманием. Никто в моем отряде не остается без доброго слова или голодным. Даже сдавшиеся турки.

— До чего ж ты, генерал, человек крайностей. Приказал двойную порцию в котлах приготовить, чтобы пленных накормить. И одновременно… — в голосе мистера Икс прозвучали примиренческие нотки.

Мне стало совестно — глупо нам ссориться и не ко времени. И душа не на месте, так и рвется…

— Выкладывай уже, что тебя гложет.

Если бы вы знали, мистер Икс, как мне жутко. Салонные наполеоны еще попьют мне кровушки. В начале войны смотрели на меня пренебрежительно: «этот победитель пестрохалатников, выдуманный прессой герой, у него уже все есть, Георгий на шее, аксельбант, чего он суется?» Дальше — больше. Вы догадываетесь, что меня ждет даже в случае удачи?

— Наплюй. Очень ты зависишь от чужого мнения. Я подобное проходил. Чего мне только не шипели в спину. В каждую строку пику норовили вставить.

И вы… Значит, понимаете меня.

— Давай о деле поговорим. Сколько дней на марш отводишь?

Через три дня будем кофе пить в Адрианополе.

— Сто пятьдесят верст? С пехотой, артиллерией и обозом?

Я самодовольно усмехнулся. Мне было чем удивить мистера Икс.

— Клавка! Хватит копаться. Россия не ждет, отдыхать некогда, отдых — в могиле.

Насчет трех дней я, конечно, прихвастнул, хотя, если бы не гарнизоны городков и пехотные колонны турецких резервов, движущиеся в сторону Шипки, еще не зная о ее падении, мы могли бы и уложиться. Однажды 4-й бригада, отданная мне Петрушевским, совершила немыслимый дневной марш в 70 верст. Мистер Икс честно признался, что глазам своим не поверил, когда это произошло.

Последний день стремительного броска. Позади почти сотня верст без единой дневки, стычки с отступающими турецкими войсками, растущий обоз все новых и новых трофеев — целые поезда с вагонами, которые перехватили казаки. Солдаты были вымотаны до предела, и их уже не воодушевляло мое напутствие перед началом этого беспримерного движения: «поздравляю, братцы, с походом на Адрианополь». Ноги отказывались идти. При команде «Стой» валились на землю без сил, и никто, казалось, не был способен их поднять. Я и сам падал с ног, но меня держала сияющая цель:

— Голубчики… Напоследок… Неужели же у самого Адрианополя да осрамимся?

Я метался вдоль колонн, уговаривал, подбадривал. Никто не знал, что мы вступили в гонку с сохранившими боеготовность, но разрозненными частям Сулейман-паши. Узатису не удалось захватить мушира в Казанлыке — этот хитрый лис вовремя унес ноги из долины роз. И теперь вопрос стоял так: кто первый окажется в беззащитном Адрианополе — я или он?

— Товарищи… Ну-ка, еще переход, вечером кашей накормлю.

Дружный хохот стал мне ответом, и люди сдвинулись с места… побрели… и, оглядываясь друг на друга, постепенно набирали ход. И вот уже песенники выбежали вперед и, выкидывая коленца, голосили:

— Руки в боки, ноги врозь…

На пятый день похода кавалерия вступила в брошенный двухтысячным гарнизоном Адрианополь. На шестой до города доковыляла пехота и попадала на улицах, полных ликующих болгар и греков. Солдат заваливали цветами, а они лежали на древней брусчатке, как покойники, и пробудить их к жизни мог лишь поднесенный стаканчик вина.

«Поздравляю вверенные мне храбрые войска с взятием второй столицы Турции. Вашей выносливостью, терпением и храбростью приобретен этот успех», — написал я в приказе, зачитанным в полках.

Адрианополь мне глянулся: его разноцветные кварталы и высокие минареты мечетей, узкие колоритные улицы, переходящие в базары, огромный крытый рынок Чарши Гириши — здесь каждый камень дышал историей, а воздух напоен ароматами Востока. Но куда больше меня интересовали городские укрепления, созданные с большим искусством. Не успел я разместиться в одном богатом доме — в роскошном мусульманском палаццо с фонтанами и зимними садами, — как меня потянуло на стены фортов, хотя шатался от усталости.

Впереди вставали турецкие ложементы, и я вытащил записную книжку, чтобы зарисовать их.

— Ты так совсем с катушек съедешь.

Я нахмурился — что за абракадабра, с каких еще катушек?

— С ума сойдешь, нельзя без отдыха столько вкалывать.

Внутренний голос затих. Хмыкнув, я вернулся к рекогносцировке — непросто будет подступиться к этим великолепным укреплениям! Хотя… Если зайти вот с той стороны, из «мертвой зоны»…

— Да какие, к едрене фене, великолепные! Вот окопы полного профиля — это зашибись, ничего лучше военные инженеры не придумали.

— Какие еще окопы? — от неожиданности проговорил я вслух, сообразив, что «зашибись» означает «хорошо». — Поясните вашу мысль.

В голове появился образ ступенчатого окопа с высоким бруствером, а внутренний голос пообещал доказать превосходство таких укреплений на деле, если я ему позволю.

Случай проверить на практике очередное видение мне представился через две недели, причем не где-нибудь, а в двух шагах от врат Царьграда. А до этого момента мне пришлось заниматься чем угодно, но только не любимым делом. Навалилась рутина управления таким непростым городом, как Адрианополь, с его религиозными конфликтами. Турки за время Апрельского восстания себя не сдерживали — на всю Фракию обрушилась такая резня, что редкая болгарка не стала вдовой. Теперь, когда мы тут появились, турки бросились со всех ног в Константинополь. Так запрудили дороги, что о каком-либо маневре можно было смело забыть. Те, кто остались, пришли ко мне за помощью и встретили защиту и понимание — все, от банкира до последнего бедняка-бейгуша.

— Для меня нет своих и чужих, так и знайте! — заявил турецкой депутации.

— Ак-паша! Справедливости твоей верим. Защити наши красные дома.

У османов было принято, чтобы цвет дом показывал национальность его владельца. Не знаю, зачем так выдумали — возможно, чтобы легче было резать греков и болгар. Турки жили в красных домах, и выставить патрули в их кварталах труда не составило.

Отчего-то в городе сразу же восторжествовало мнение, что русские теперь отсюда не уйдут. Ко мне обратилась депутация улемов:

— Нас завоевали русские силою меча, и только они имеют право быть нашими господами. Болгаров не потерпим.Ты великий победитель, для нас честь тебе служить. Не оставляй нас своим попечением.

Это было лестно, неожиданно и… не соответствовало планам русского командования. Оно долго хранило подозрительное молчание и лишь через десять дней после вступления моего отряда в Адрианополь соблаговолило прислать мне с фельдкурьером документы, хоть как-то проясняющие ситуацию.

Я распечатал пакет, вчитался:

'Государь Император высочайше повелеть соизволил зачитать в войсках Действующей армии следующий приказ:

'Доблестные войска 14-й дивизии и Сводная казачья бригада!

Великое, беспримерное дело совершено Вами!

Весь свет удивится вам, а в матушке России уже гудят колокола и в церквах Божьих народ миром молится за здравие ваше и славу.

Не мне благодарить вас, вас благодарит вся Россия. Из рода в род пойдет рассказ про подвиги Ваши. Как богатырями бились на вершинах Балкан и положили целую армию на Шипке. Как предприняли дерзкий набег на самое сердце Турции, ее вторую столицу Адрианополь.

Слава Вам, слава нашей матушке России, слава Державному отцу ея.

Но не возгордимся Мы.

Александр'.

Подписал: Главнокомандующий Действующею армиею ген.-инс. по кав. и инж. части Николай'.

М-да… Про болгар забыли, будто это не они проливали кровь в Шейново и Шипке. 14-я дивизия лихо затесалась в ряды главных участников. Мой марш на Адрианополь — это, оказывается, набег, а не важнейшая политическая демонстрация, не говоря уже о стратегических выгодах, кои мы получили.

Следующий документ оказался еще более сокрушительным.

'Его Императорское Высочество Главнокомандующий изволили приказать:

При движении армии за Балканы считаю необходимым создать особый Забалканский отряд из частей 14-й дивизии, Орловского и Брянского полков, Сводной Казачьей бригады и гарнизона г. Габрово. Общее начальство над этим отрядом вверяется г.-л. Петрушевскому. В военном отношении Петрушевскому предоставляется право самостоятельных распоряжений, на основании тех общих указаний, которые мною будут отдаваемы. Суть последних на текущий момент такова:

14-й дивизии перейти к обороне в районе г. Казанлык.

4-й стрелковой бригаде и сводной Казачьей бригаде стараться удерживать г. Адрианополь сколь возможно долго. В случае невозможности удержать сей город, предпринять отступление к Казанлыку.

Подписал: Начальник Штаба г.-ад. Непокойчицкий'.

Несправедливая оценка заслуг, полное искажение случившегося и явная растерянность Ставки, не понимающей, как ей реагировать! Еще и Петрушевского надо мной поставили. Они там, под Плевной, совсем протухли, а я им каштаны из огня таскай⁈ В отставку! Иного пути нет!

— Не кипятись, Миша. Будто для тебя что-то новенькое произошло, — попытался поддержать меня мистер Икс. — Скажу одно: мы сберегли множество жизней! Только представь, что Шипкинское сидение затянулась на зиму, так в горах не меньше дивизии вымерзло бы!

— Ваше превосходительство! Вам еще пакет от генерал-лейтенанта Петрушевского.

Я, злобно сопя в усы, выхватил послание. Судя по тексту, Михаил Фомич явно испытывал большое смущение от сложившейся нелепой ситуации. Он даже извинился и уведомлял, что отправляет мне в подкрепление еще одну полнокровную бригаду. «Не готов судить о тех мотивах, коими руководствовался Главнокомандующий, но полагаю, что удержание Адрианополя является нашей первейшей задачей, — писал он мне. — Похоже, кто-то в главном штабе придерживается того же мнения. Мне секретно сообщили, что кн. Святополк-Мирскому дано задание выступить в направлении Бургаса и связать боями восточно-фракийскую армию. Так что положение наше более чем прочно. С Божьей молитвой ничего турку не отдадим».

— Вот оно! — воскликнул мистер Икс.

Что, что⁈

— Вообрази карту. Имеем треугольник — Адрианополь-Константинополь-Бургас. Если князю удастся сковать войска Сулейман-паши в районе Черноморского побережья, кто может нам помешать ударить прямо по Царьграду? Прибывающую бригаду оставим защищать Адрианополь, а сами кинемся на восток!

Столь малыми силами? Без приказа?

— Я не предлагаю тебе штурмовать Стамбул. Демонстрация угрозы! Да в Топ-Капы все в штаны наложат!

Черт! Соблазнительно и страшно! Меня же потом съедят!

— Кто-то пару минут назад заикался об отставке, мне не послышалось? Ну сам подумай: во-первых, в столице у османов с войсками напряг, во-вторых, тебе же докладывали Узатис и Дукмасов, что дороги почти очистились от беженцев, так что ничто не помешает нам мухой метнуться к границам Стамбула. Если мне память не изменяет, у Чаталджи очень удобные высоты для обороны. Ну, а в третьих, победителей не судят!

Парочка моих ординарцев действительно словно с цепи сорвалась. Соревнование устроили — кто ближе к Константинополю подберется, облазили все близлежащие унылые городки. Пока выигрывал Алексей, пользующийся маскировкой под черногорца. Дукмасов в своей черкеске то и дело натыкался на турецкие конные патрули и был вынужден отступать. Оба докладывали, что скопления войск не обнаружено, турки бегут, попутно грабя и вырезая болгар, будто не предполагая когда-либо вернуться обратно…

Вдруг меня осенило. На черта нам дороги? У нас же стоит куча захваченных поездов. Грузим на них всех, включая кавалерию и пушки, — и ночи не пройдет, как окажемся в Чаталдже, где очень удобно занять оборону, пользуясь узостью дефиле. Мистер Икс отчего-то о нем не вспомнил.

— Вот это по-нашему — маневр, скорость, дерзость! Но что, Миша, по коням? — спросил мой змей-искуситель.

С «конями» поначалу не заладилось: поезда сами по себе не двигаются, нужны вода, уголь и машинисты. С водой, слава Богу, никаких сложностей — Марица неспешно текла через город дальше, в Эгейское море. Уголь нашелся в бункерах при станции, стоило поглядеть внимательней. А вот паровозные команды попрятались. И что делать? Не хватать же всех мало-мальски измазанных углем и спрашивать — а не ты ли, сукин сын, машинист?

— Миша, ты как маленький! К тебе же турецкая делегация приходила, вот пусть они займутся.

И точно — услышав о такой малости, да еще что большая часть войск освободит город от своего присутствия, лучшие люди Адрианополя расстарались и представили мне аж пятнадцать паровозных команд.

Но двухсот с лишним вагонов для одномоментной перевозки моего отряда, да еще с лошадьми, пушками и позарез необходимым шанцевым инструментом, попросту мало. Штабные мои все затылки себе исчесали, по всему выходило, что необходимо обернуть составы по четыре раза, меньше, чем за двое суток не управиться. Вот тебе и лихой налет!

Порешили так: первыми идут пластуны и охотники, почти без лошадей, набиваем их в вагоны по восемьдесят душ, чтобы первый, как выразилась чертовщина, «десант», был как можно больше. На саму Чаталджу тысячи человек хватит с запасом, а вот на дефиле от моря до моря и всего отряда маловато, и если турки вовремя спохватятся, будет худо. Оставалось уповать на внезапность нашу и растерянность супостата.

За двое суток, конечно, не управились — и путейским отдыхать надо, и время на заправку локомотивов требуется, и несколько вагонов из строя вышли, слава Богу, обошлось без крушений.

Первая тысяча легко заняла городок, в котором стоял только один табор редифа, немедленно сдавшийся. Полсотни казаков помчались резать провода, а военные инженеры — промерять гребень над городом для устройства позиций.

Я прибыл со вторым составом через час и принял депутацию городских властей, как в Адрианополе:

— Для меня нет своих и чужих, но помогу тем, кто поможет мне!

Местные оказались весьма понятливы, и уже к прибытию шестого или седьмого поезда в городе собралось больше пяти тысяч человек для земляных работ.

— Так, Миша, отдохни, я пока с господами инженерами поработаю.

Следующие два часа я наблюдал, как моя рука ловко чертила стрелковые ячейки для стрельбы лежа, с колена, полного профиля, соединяющие их траншеи и ходы с траверсами, целые позиции для роты с круговой обороной и фланкирующими окопами.

— Еще бы блиндажи в три наката, их, как ваши землянки под Плевной, гранатой не прошибешь, да времени нету…

Похоже, армия, в которой служила «моя чертовщина», основательно зарывалась в землю. Ничего похожего на привычные редуты и люнеты — никаких насыпей, все строго ниже уровня земли. Но все равно, центр позиции, на равнине у Гекчали, получался слабым. Я было сунулся с предложением набить перед ним кольев и натянуть на них привезенную с собой телеграфную проволоку, которую казаки собрали со всей Фракии, но…

— Мы сделаем лучше. Мы набьем не колья, а колышки. Вот так, господа инженеры, высотой четыре вершка, а проволоку натянем между ними сеткой.

Ну и кого это остановит?

На наше счастье, турки серьезно зашевелились только к исходу первых суток, выслав из Константинополя отряд кавалерии силой в полк. Исключительно для производства разведки и уточнения на месте — телеграф мы успешно отключили, а успевшие бежать из Чаталджи разносили так нужную нам панику во вражеском лагере и рассказывали о несметных ордах урусов.

Первые стычки у деревенек Изеттин и Бахшаиш мы легко выиграли силами охранения — на каждой дороге стояло по батальону. Турки предпочли убраться, а тем временем на гребне над Чаталджой и от самой Чаталджи и до Кестанелика махали лопатами и заступами уже тысяч восемь-девять турок и греков. Войска отряда все прибывали и прибывали, я торопил их как мог — пригодная для разгрузки станция оказалась вне наших позиций и при малейших усилиях могла быть захвачена османами. Так оно и произошло, когда к городу подошла первая неприятельская дивизия, а за ней и собственная гвардия султана.

Дальше начался сущий бедлам — атаки и приступы, но мы успели врыться в землю и держались крепко. Даже артиллерийская пальба, которая могла бы разбить те самые редуты и люнеты, оказалась почти бесполезной против новой системы окопов.

Больше всего меня беспокоил почти неприкрытый левый фланг, но там не имелось дорог для перевозки орудий, а казачьи разъезды по одной-две сотни неплохо справлялись со своими турецкими визави.

Но османы прощупали позиции, оценили наши силы и атаковали всей силой, которую успели насобирать. Хуже всего приходилось от артиллерии — они не щадили ни своих, ни чужих, и через час после начала приступа вся Чаталджа запылала. Дым поднимался вверх по склону, к нашим окопам, но сквозь него было видно, что горит и станция. Высланные навстречу составам казаки успели остановить их в Кабакче, откуда солдатам пришлось бегом добираться до наших окопов. Хуже всего, что на этом маленьком разъезде двум поездам уже было не повернуться, и пришлось разгружаться прямо в чистом поле, стаскивая лошадей чуть ли не на руках.

Все составы уткнулись длинной кишкой один в один и только после прибытия последнего стало возможно обратное движение — медленно, задним ходом.

Прорваться через горящий город у турков не вышло, и они перенесли главный удар на равнину между холмами, пытаясь разрезать нас у Гекчали, что я наблюдал с вершины господствовавшего над городом и перешейком холма Домуз Тепеси.

Цепи шассеров в незнакомых мундирах — в белых куртках с бранденбурами или в черной форме — надвигались прямо на наш слабый центр, и я ощутимо занервничал — проволока на кольях очень бы помогла! Но саженях в ста от окопов произошла заминка, первые турецкие пехотинцы, нелепо размахивая руками, упали на землю, за ними следующие, чуть правее расстроилась целая колонна…

— Ну что, Фома неверующий, убедился? Низкую проволочную сетку в траве не видно, вот они и спотыкаются!

Скорость продвижения турок упала, наши стрелки били офицеров на выбор, и через несколько минут вся грозно шагавшая сила буквально на карачках уползла назад.

— Не спи, Миша, противника трепать надо, чтоб не опомнился! Тылы, штабы, склады — нигде им не должно быть покоя!

Подгоняемый внутренним голосом, я кликнул командиров пластунов, приказал силами нескольких сотен пробираться в сторону Константинополя. С ними в компанию напросился Дукмасов. «Рейд по тылам» — такое они получили задание.

— Провода резать? — деловито осведомился мой неугомонный ординарец.

— Провода, часовых, батареи — все, что под руку подвернется!

В расстроенные турецкие тылы они вышли к вечеру и под покровом ночи успели натворить дел. Во всяком случае утром они вернулись и не только притащили спеленутых сержанта-чавуша и ротного-юзбаши, но и пригнали белого верблюда!

Пленные говорили вроде бы по-турецки, но странно, с похожим на арабский акцентом, коего я наслушался в Коканде, наши толмачи разводили руками. Выручили горевавшие от потери жилья местные греки и армяне, они с грехом пополам выяснили, что нас атаковала набранная в Египте дивизия, а ее обоз тянули как раз верблюды. Но вот этот белый — он не тягловый, а собственный верблюд самого Рашид-паши, командира дивизии. Пришлось ставить скотину на довольствие.

Ночная вылазка стоила туркам немало — во всяком случае, прямо с утра они атаковать не стали. И слава Богу, поскольку артиллеристы доложили, что снаряды у них на исходе, надолго не хватит.

На Сивке объехал позиции, подбадривая и наставляя зарываться в землю еще глубже, рыть дополнительные окопы и строить заграждения, да хоть бы и древние рогатки! Жаль, нет доступа к кузницам — наковать бы «чеснока» и засеять им опасные места.

В последнюю атаку турки пошли уже после полудня, но прежнего напора не показали, всего за час дело было кончено — вместе с последними нашими снарядами. Патронные ящики тоже показали дно, а новых брать неоткуда, от Петрушевского не дождешься. Не знаю, чем и держаться.

Утешало только рассказанное юзбаши — в Константинополе настоящая паника, султан перебрался на азиатский берег, а в городе опасаются беспорядков многочисленных беженцев и вспышек тифа. Правда то или нет, быстро не проверишь, но ясно одно — хорошо мы в осином гнезде палкой пошуровали.

Когда я ломал голову над донесением, явились мои ординарцы и доложили, что турки отошли и принялись окапываться на высотах за речушкой Карасу.

Манизер Г. М. Эпизод из русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Горный Студенец, царская Ставка, 4 октября 1877 года

Главная квартира располагалась в турецком доме и в пустопорожнем саде при нем, где качались на ветру три чахлых яблони и стояла четырехугольная палатка Государя. Если погода позволяла, завтраки и обеды накрывали на свежем воздухе, в тени и под защитой высокой каменной ограды. Там же все, кто был занят делами, и те, кто просто слонялся от скуки, работали с бумагами и бесконечно пили чай, а также судачили, интриговали, подсиживали недругов, оказывали протекцию ближним — одним словом, жили привычной светской жизнью, в которую война вносила некий животный элемент. Обычная история для спаянных мужских компаний, вырвавшихся на свободу — в данном случае, из оков скучной петербургской повседневности.

Так было, но поступившие в последний месяц новости сбили едва-едва налаженное течение жизни после переноса царской квартиры из-под Плевны в Горный Студенец. Все началось со Скобелева 2-го, и, как телега, вылетевшая из дорожной колеи, Ставка заскакала по кочкам — хорошо если не под откос. Русские войска за Балканами — главный штаб взвыл от непосильной нагрузки, выдумывая на ходу инструкции на любой случай жизни. Отряд Скобелева движется на Царьград! Час от часу не легче, чтобы ему икалось!

Больше всех возмущался Гурко, человек скорее военный, чем свитский. Ему было обещано командование кавалерией, которую намеревались отправить для деблокады Шипки. Теперь же смысла в этом не было никакого — Скобелев своей авантюрой превратил вчера желанный приз в смеющегося призрака, в упущенную возможности отличиться. Генерал исходил желчью:

— Сперва Михаил Дмитриевич подбил нас на штурм плевенских укреплений, а теперь и вовсе перевернул все с ног на голову.

С ним трудно было не согласиться — у всех возникло ощущение эквилибристики, хождения на руках. В считанные дни все изменилось настолько, что ум за разум заходил. Куда легче было принять досадный инцидент, случившийся 8 сентября, когда Шафкет-паша легко прошел в Плевну с пополнением и обозом продовольствия, чем известие о боях Скобелева на подступах к Царьграду тремя неделями позже. В первом случае все можно было списать на обычную русскую безалаберность, но вот во втором… О, во втором можно было только ругаться на языке извозчиков. А тут еще новость о победе на Кавказе*. Все смешалось в Главной квартире.

Авлияр-Аладжинское сражение — разгром анатолийской армии Мухтар-Паши в Западной Армении, коренной перелом в войне на Кавказе.

Телеграмму с азиатского театра генералам, склонявшим Скобелева на все лады, вынес лично император. Он вышел из своей палатки, держа в руках бланк в отставленной руке, с тем редким выражением на лице, которое бывает у людей, в силу обстоятельств застигнутых нечаянной радостью в то время, когда их мучает насморк. Еще две-три недели назад Государь, раздавленный третьей Плевной и больной, не верил в возможность смелых и удачных действий. Сегодня ему пришлось не просто переменить точку зрения, а принять новую реальность, как превращаются в другого человека, сменив домашний халат на фрак.

— Ведь победа, господа? — неуверенно промолвил он, кутаясь в шинель.

Все радостно закричали, потребовали шампанского, чтобы выпить за здоровье наместника на Кавказе, великого князя Михаила Николаевича, и за генерала Лорис-Меликова. На красные из-за не прошедшей лихорадки глаза царя навернулись слезы.

— Михаилу непременно Георгия 1-й степени и чин генерал-фельдмаршала, — сообщил он, расправившись с «Мадам Клико». — Но что нам делать со Скобелевым?

Вечно невозмутимый Непокойчицкий — за глаза эту его черту прозвали «старческой апатичностью» — затрясся, изменяя себе:

— Без приказа! Страшная авантюра! Нет ему прощения!

— Но мировая пресса его превозносит, — напомнил главную сложность царь. — В русских газетах белому генералу поют осанну, сравнивая с Роландом.

— Этак договорятся до того, что он в одиночку войну выиграл, — буркнул Гурко.

— Он специально таскает за собой журналистов, спаивает их, чтобы они его прославляли, — ядовито бубнил начальник штаба.

Выглянувший из дома телеграфист закричал, прерывая потоки праведного свитского гнева:

— Сообщение от главнокомандующего! Его высочество доносит: «Осман-паша вышел всеми силами из Плевны и устремился на Софийское шоссе. Это прорыв».

Единодушный возглас крайней тревоги заметался по саду. Побледневший Александр схватил Гурко за рукав мундира:

— Иосиф Владимирович, что бы сделал Скобелев на нашем месте?

Генерал, всегда державший себя так, что казался выше других, поморщился при имени соперника и твердо заявил:

— Сейчас или никогда, Ваше Величество! Мы получим все, что нам нужно!

— Что вы имеете в виду?

— Не теряя ни секунды, занять плевенские укрепления и всеми силами кавалерии вцепиться в загривок Осман-паше!

К полуночи пришли известия, что турецкая армия рассеяна в долинах и ущельях, ведущих к форту Горный Дубняк. Сам Осман-паша, раненый осколком в левую ногу, укрылся с малыми силами в этой крепости. После бессонной ночи и полного опустошения запасов шампанского в Главной квартире — еще одно возбуждающе-прекрасное сообщение: по телеграфу передали, что турки просят перемирия. Оно пришло напрямую из Константинополя, ибо прямая телеграфная связь с Фракией почему-то отсутствовала. Тогда еще никто не знал, что отряд Скобелева практически под ноль поснимал все провода, до которых смог дотянуться.

Генерал Гурко получил от царя личную благодарность за отличный совет и был представлен к очередном ордену, как и многие другие, счастливо оказавшиеся поблизости от персоны монарха. Вопрос о награждении беспокойного генерала Скобелева 2-го было решено отложить до менее напряженных времен.

* * *

Перемирие⁈ Демаркационная линия⁈ Отвести войска к западу, в район городка Чорлю⁈ Бросив наши великолепные укрепления?

Они там, в Ставке, с ума посходили? Скорее сюда 14-ю дивизию, и захватим славянский Рим! Вот же она, мечта православного мира, руку только протяни!

Но нет, решено договариваться с турками. Я чувствовал, что на моих глазах совершается чудовищная ошибка. А еще — что мне плюнули в душу, разбили в прах надежды, лишили славы, в конце концов!

Да, я всегда искал и буду искать личной славы и не вижу в этом ничего дурного — для военного это столь же нормально, как для монаха поиск тишины и спокойствия. Тот, кто надел армейский мундир и лишь тянет лямку службы, не ту профессию себе выбрал. Пожалуйте в счетоводы!

Почему-то во мне крепла уверенность, что решение все остановить исходило не из Главной квартиры, а из Петербурга. От одного старичка, который, казалось, боялся собственной тени. Не имея к армии и флота никакого отношения, он умудрялся регулярно вмешиваться и одергивать зарвавшихся, как он считал, вояк. И ладно бы в мирное время, но когда идет война… «Что скажет Европа?» — всего лишь одним этим вопросом, заданным сухим брюзжащим тоном, старичок мог убрать наших каперов из Средиземного моря или остановить войско, готовое подарить стране безоговорочную победу.

— Никак Горчакова вспомнил? — с оттенком брезгливости уточнил мистер Икс.

Конечно, о нем. О дипломате нашем главном. О том, кто живет призраками, а не реальностью. Все грезятся ему то антирусские коалиции времен Крымской, то английские броненосцы в Проливах. Будто «бульдоги» осмелятся прорваться вопреки международному праву в Босфор и нам угрожать.

— Англичанам на договора плевать! Однако на суше сейчас у Лондона нет союзников, которые будут за него воевать. И времени в обрез. А если в Петербурге этого не понимают, то это «хуже, чем преступление, это ошибка», как сказал один умный человек.

Я тоже так считаю. Оттого и тоска на сердце. Бывают в истории моменты, когда грешно быть слишком осторожным.

— Зря я надеялся, что наш бросок на Стамбул все круто поменяет, все движется по заданной траектории.

Так что же будет?

— Не хочу спешить с выводами, — мне показалось, что впервые мой внутренний голос звучал неуверенно. — Мне кажется, большим начальникам надо осмыслить произошедшее. А нам — набраться терпения и подождать. Ну и отдохнуть заодно.

Просто отдохнуть? Ну нет, это не по-нашему. Будем кутить!

Меня всегда тянуло к военной молодежи, а она, в свою очередь, — обстрелянная, понюхавшая пороху, а не какие-то «фазаны»* — не брезговала моей компанией. В свободный от боев час собирались в моей tent-abre**, веселились, устраивали розыгрыши и непременно распивали охлажденную бутылочку-другую уникального шампанского, как из-под земли появлявшуюся на столе. Ни у кого не было такого божественного напитка — спасибо дядюшке-благодетелю, имевшему собственное шато и обо мне не забывавшему. Так было и под Плевной, и в Адрианополе, и под Чаталджи.

* * *

Фазан — в русской армии со времен Кавказской войны так называли франтов из столицы, прибывших в действующие войска в расчете на легкое повышение или орден.

Tent-abre — военная палатка, открытая с двух сторон.

Когда смолкли пушки и мы перебрались в Чорлю, кутеж обрел свежее дыхание. Из памяти улетучились ночевки вповалку в землянках и случайных сараях, атаки «кавалерии» и «серой пехоты»*, одна банка консервов на десять человек и заплесневелый сухарь, крики раненых, гниющие трупы… Не прошло и нескольких дней, как ушлые греки и левантийцы пооткрывали множество кафе и ресторанов. Из турецкой столицы примчались жрицы любви и французские певички — офицеры вдарились в загул, полуимпериалы полились золотым дождем на узкие улочки городка, его военный комендант с ума сходил, урезонивая особо отличившихся. Больше всего ему доставалось от Дукмасова. Бравого казачину вечно тянуло на подвиги.

* * *

«Кавалерия» и «серая пехота» — тараканы и вши на армейском жаргоне тех лет

— Петр Архипович! — отчитывал я этого непоседу во время очередных посиделок в выделенном мне доме, за столом, заставленным пивными и винными бутылками, недоеденными кебабами и блюдами с фруктами, коринкой и орехами. — Опять на тебя жалоба! Непотребно ругался на улице…

Я хитро прищурился и цапнул горсть отменного миндаля. Колол его «ключами от города Адрианополь» — здоровенной железякой, которую мне вручили еще 11 сентября. Мистер Икс долго смеялся и утверждал, что «ключи», в смысле, ключ, были приобретены у старьевщика на главном базаре. Наверное, он был прав, но для колки орехов вещь оказалась незаменимой.

— А что я? — заюлил Дукмасов. — Ну посидели с приятелями в кафе-шантане, выпили, понятно, вышли на улицу… А тут эти француженки: Cher cosaque, mon ami! Donnez moi seulement un napoleon! Ну, я и дал им Наполеона! По-нашему, по-станичному.

— Ах ты ж обезьяна азиатская! А ну как прикажу посадить тебя в клетку и отправить на Дон!

Ординарец повесил буйную головушку и потянулся за портером. Его вечный соперник, Узатис, победно ухмыльнулся. Алексей в мирные дни оказался поспокойнее. Доверил ему ведение хозяйства нашей компании, и нужно признать, у него неплохо получалось воплощать мое пожелание устраивать стол «погастрономичнее». Вот только счета выходили «астрономичнее», жалования генеральского на все про все уже не хватало. А что поделать? За моим столом кого только не было — не только мои «рыцари», но и куча залетного народа. Двери скобелевского бивуака всегда нараспашку, у меня любой — от прапорщика до генерала — чувствовал себя как дома, и все на равной ноге.

— Ну будет тебе, Дукмасов, — сразу же сменил я гнев на милость. — Не хмурься, лучше спой мой любимый романс.

Петя тут же затянул:

Мадам, я вам сказать обязан

Я не герой, я не герой,

При том же я любовью связан

Совсем с другой, совсем с другой…

Сидевшие за столом офицеры подпевали.

— Ах, любовь! — восторженно воскликнул Ванечка Кошуба и запунцовел как девица на выданье.

— Военному следует избегать порядочных женщин! — огорошил я юношу.

— Как же ж можно-с⁈

— А вот так! Семья и служба, постоянный риск быть убитым несовместимы.

Сидевший рядом Макгахан засмеялся, прикрывая рот рукой:

— Чему вы учите, Михаил Дмитриевич, подрастающее поколение? Хотите лишить его идеалов?

Журналист был счастливо женат на русской даме и имел право защищать семейные ценности. В отличие от меня — разведенного перед самой войной.

— Идеал русского военного, Макгахан, скрывается не под женской юбкой, а в куда более высоких эмпиреях.

— За Богом молитва, за царем служба не пропадет? — спросил, почесав бороду, Дукмасов.

Узатис скептически хмыкнул.

Я не стал его одергивать.

— Широкий славянский союз — вот мой идеал!

— Позвольте, вы защищаете идеи панславизма господ Хомякова и Аксакова? — встрепенулся Немирович-Данченко и подлил Макгахангу местного лафита, сам же наш военный очеркист хмельного избегал.

— Я рисую себе в будущем вольный союз славянских племен. Полнейшая автономия у каждого, одно только общее — войска, монеты и таможенная система. В остальном живи как хочешь и управляйся внутри у себя как можешь. Польшу немцам отдали — это Вениамин, проданный братьями в рабство. Смотреть нужно в оба, как бы подобного не случилось на Балканах, как бы здесь при помощи Австрии широко не разлилось католичество. Оно захватит все и всех, и в первом спорном вопросе славяне южные пойдут против северных, и будет эта братоубийственная война торжеством всякой немецкой челяди.

Мои откровения вызвали вспышку недоумения. Не готовы мои «рыцари» и приятели-журналисты к столь серьезным обобщениям. Поспешил сменить тему.

— Не пригласить ли нам мадмуазелей Аннет и Жанет? Пусть развлекут нас кафе-шантанным лицедейством. Сходи, Ваня, приведи дам.

Кошуба вскочил из-за стола и прытко побежал исполнять приказание. Грезы грезами, но юности свойственно увлекаться бульварными певичками. С его внешностью он вполне мог рассчитывать на значительную скидку от них и даже утверждать, что гусары денег не берут.

К нашему несказанному удивлению, подпоручик приволок к нам не дам легкого чтения, а мальчишку, года на три его младше, оборванного, грязного, тощего как глиста, в румынском мундире.

— Это что за чудо-юдо⁈ Где дамы?

Ваня смущенно хихикнул:

— Это Николенька!

— Видим, что не Жанет, — захохотал Дукмасов. — Где ты его выцепил?

— Он сам ко мне обратился. Гимназист. Из Москвы.

— Раз наш, то следует его сперва накормить, — тут же откликнулся я, зачерпнув из блюда очередную порцию орехов. — Ишь отощал! Круковский! Молодца отмыть да за стол усадить. А ты, Ваня, поведай нам, как оказался здесь сей вьюнош со взором горящим.

История, поведанная Кошубой, напоминала приключенческий роман. 15-летний гимназист, воодушевленный борьбой сербов, сбежал из дома и без паспорта сумел добраться сперва до Галиции, а следом и до Румынии. Тут, как назло, восстание в Боснии закончилось, и беглец превратился в… учителя русского языка у старообрядцев. Потом наша война с турками, Коленька поступает вольноопределяющимся в румынскую армию, страдает от царивших в ней порядков, голодает, а узнав о нашем прорыве за Балканы, бросается вдогонку. Как он добрался сквозь военные патрули и заставы до Чорлю, о том история умалчивает. Шустрик.

— Что же мне с тобой делать? — спросил я, глядя, как вихрастый и конопатый бывший «учитель», а ныне дезертир уписывает за обе щеки дары греческой кухни, которые подтащил Клавка.

— К себе взять! — уверенно ответил мальчик с набитым ртом.

— А если дам денег и отправлю домой?

— Сбегу! — отбросил в сторону салфетку Коленька.

— Тебе же учиться нужно, полный курс школьного образования получить.

— В гимназии не учат, как быть Скобелевым!

От неожиданности я не рассчитал силы и слишком сильно долбанул ключом по ореху. Осколки полетели в стороны как шрапнель.

* * *

Дни вынужденного безделья тянулись и тянулись. Русская армия, не особо торопясь, пересекла Балканы и преспокойно занимала обширную территорию к востоку от Адрианополя. В Сан-Стефано, курортном местечке на берегу Мраморного моря, начались переговоры о будущем мире. Турки, согласно условиям перемирия, очистили укрепления за Карасу и заняли вторую оборонительную линию за рекой Ташлы-дере. Заниматься мне стало решительно нечем. Только и оставалось, что проводить рекогносцировки брошенных турецких редутов — на всякий случай, вдруг придется штурмовать — и совершать двух-трехчасовые конные прогулки.

Прекращение огня вызвало не только наплыв «вспомогательных» женских батальонов, как окрестил мистер Икс дам полусвета, но и возвращение беженцев из Константинополя. Получив от русского командования заверения в безопасности жизни и имущества, турки потянулись в свои селения. И вот тут-то вылезла беда откуда не ждали — беженцы, перед тем как удрать, знатно пощипали соседей. Теперь, когда турки отправились домой, на дорогах и в деревнях регулярно вспыхивали конфликты. Болгары, пережив вспышку насилия в лесах и виноградниках, бросались к своим соседям-обидчикам, рвали из рук и с телег вещи, принадлежавшие, как они утверждали, им. Понять кто у кого что украл было совершенно невозможно. Стоило очутиться на месте бытовой свары, все начинали апеллировать ко мне в надежде на защиту и справедливость.

Во время очередной прогулки я со своим эскортом из «рыцарей» и казаков-конвойцев натолкнулся на сцену, выбивающуюся из привычного ряда. У коляски вполне приличного вида на земле валялась парочка турок в европейском платье, вернее в том, что от него осталось. Оба были избиты, их лица хранили отметины от каменьев и комков земли, которыми их продолжала «награждать» большая толпа женщин. В момент нашего появления одному из них размозжили голову. Готов!

— Спасите! — взывал к нам по-французски уцелевший господин, вертевшийся ужом на земле. — Пощады, генерал! Аман, аман!

— Кто вы такой? — спросил я, подав казакам знак, чтобы утихомирили толпу. Донцы оттеснили ее конями.

— Меня зовут Амед-Юнус-бей. Вы же Ак-паша?

— Да, я генерал Скобелев.

— Мой дом в Эдирне удостоился чести принять вас под своей крышей.

Я вспомнил роскошный палаццо с зеркалами и мраморными залами и не мог не удивиться превратностям судьбы. Такому эфенди полагалось заседать в Диване, а не валяться в пыли и сверкать свежими синяками.

— Благодарю за гостеприимство, — вежливо отозвался я. — Сожалею, что застал вас в столь плачевном состоянии.

— Да ты послушай, о чем люди кричат! — одернул меня внутренний голос.

Понимал я по-болгарски от силы серединку на половинку, но даже то, что разобрал, заставили мои волосы встать дыбом. Спасенный от толпы рассвирепевших баб никаким не турком не был. Грек-ренегат, принявший ислам, он оказался предводителем большой банды башибузуков, наводившей страх и ужас в Адрианопольском вилайете. «Батак! Батак!» — кричали женщины, размазывая слезы по лицу.

Я вспомнил это название. Об этом городе, о его трагедии мне поведал Макгахан.

— Суд! Полевой суд! К стенке его! — не унималась «моя чертовщина».

— Эфенди, вы замешаны в турецких расправах над мирным населением? Отвечайте мне только правду, иначе, клянусь, вас повесят на первом же дереве.

— Вы не имеете права творить суд над гражданским лицом! — заегозил ренегат.

— Я Скобелев!

— Обещайте мне сохранить жизнь! — закричал Амед-Юнус-бей, хватаясь за мое стремя. — Я очень богат! Мое золото станет вашим.

Жалкий червяк, он был смел, когда за ними стояли арнауты-головорезы, а сейчас дрожал даже при виде женщин — вдов тех, кого он и его приятели убили из прихоти, из куража.

— Уберите от меня это ничтожество! — резко бросил я ординарцам.

Просвистела нагайка Дукмасова. Амед-Юнус-бей со стоном повалился в пыль.

— Господин генерал, — окликнул меня Узатис. — Зачем вам мараться? Предоставьте мне уладить это дело.

— Что вы имеете в виду, Алексей? — уперся я взглядом в своего «рыцаря», так и не расставшегося с черногорским нарядом.

— Все просто! Отведу его в ближайший лесочек и… Думаю, у казаков найдется крепкая веревка. А в Чорлю, боюсь, этот мерзавец найдет способ выкрутиться.

— Ну хоть так! — мрачно откликнулся мистер Икс. — Нет человека — нет проблемы.

Я заколебался, но Узатис настоял.

— Черт с вами! — сдался я и, развернув коня, поскакал домой.

Алексей остался. Через час он догнал нас, на его лице блуждала странная мечтательная улыбка.

Мы возвращались чудесной дорогой, петлявшей вдоль побережья Мраморного моря, любовались его голубыми ласковыми водами, черными кипарисами, украшавшими пейзаж. В таком месте не хотелось думать ни о войне, ни о смерти. И все же я украдкой оглядывался на Узатиса, ждал, что он скажет хоть какие-то слова.

— Смотрите! Смотрите! — привлек мое внимание голос Кошубы. Подпоручик указывал на сиреневую дымку горизонта.

Я всмотрелся.

Из дальних далей все отчетливее проступали очертания военных кораблей. Броненосцы! Это могли быть только англичане.

Людвиг Рубелли фон Штурмфест. Английская эскадра в Мраморном море

«Мирные трактаты не заключают под дулами орудий», — на голубом глазу заявили нам «бульдоги», будто сами не действовали всегда именно таким макаром. Последствия их появления в Мраморном море — вероломного прорыва через Дарданеллы, без согласия Высокой Порты, исключительно по праву сильного — вызвали не международный скандал, а позорную уступку Петербурга. Главнокомандующий прислал мне приказ отвести войска к Адрианополю.

— Предатели! Погубители армии и России! — кричал я, размахивая бумажкой из Главного штаба Действующей армии.

Ярость и отчаяние оказались настолько велики, что я бросился ничком на пол, не слушая успокоительных слов внутреннего голоса, заколотил руками, сбивая в кровь кулаки. Клавка тогда подскочил, дернул меня грубо за плечи, заставляя встать, зашептал:

— Охолонись, вашество! Ординарцы смотрят. Мальчишка Колька сейчас челюсть потеряет. Хошь бузить, ступай в комнаты.

Я пересилил себя и на негнущихся ногах удалился во внутреннее помещение.

— Сядь, генерал, и слушай! — вдруг загремел в голове мистер Икс. — Это горе не горе, дальше будет хуже…

Послушался. Сел. Собрался с духом. Не знаю, что помогло мне пережить откровения «моей чертовщины». То ли недавняя вспышка, лишившая сил на еще одну истерику, то ли недоверие к его откровениям.

Нет, недоверия не было, уже привык союзничать с мистером Икс, последние подозрения давно развеялись. Он делом доказал, что честь и слава русского оружия для него не пустой звук. Но слишком страшные вещи он мне поведал, чтобы принять их на веру.

Я не поленился и съездил в Главную квартиру в Адрианополь. Императора не было, он вернулся в Россию, всем заправлял великий князь Николай Николаевич, а при нем была дипломатическая канцелярия. Вот среди этих шпаков я и потолкался. Им было лестно отобедать в моем обществе. За глаза про меня любили распускать грязные слухи, но то за глаза. А когда тебя приглашает на бокал шампанского человек, которого превозносит вся Россия — это уже иной коленкор, будет чем похвастать внукам.

Ну что сказать? Слабаки! Пить не умеют, даром что дипломаты. Развязал им языки, вынудил на откровения.

Лучше бы не развязывал.

Мне признались, что, когда шла подготовка к войне, Австро-Венгрии была обещана Босния и Герцеговина в обмен на возврат России Южной Бессарабии, согласие на создание нескольких болгарских княжеств и нейтралитет во время военных действий*. Статус будущих провинций цесарцев не обсуждался, этот вопрос отложили до лучших времен. Однако слово было сказано, и даже существовали некие документы.

Речь идет о Будапештской конвенции 3 января 1877 года.

— Обещать — не значит жениться, — пьяно щуря глаза, уверяли меня дипломаты.

Они считали себя хитрецами, умнее всех на свете, думали, что Бога за бороду схватили, что сумеют замылить собственные обещания. И не знали, что вся их стратегия шита белыми нитками, что скоро их, как выразился мистер Икс, «порвут как тузик грелку» на мировом конгрессе. К ярости и горю всей России, на радость колбасникам. К позору, с которым моя любимая Русь не сможет справиться.

Я — так точно, если подобное произойдет. Снова отдавать славян, православных и даже принявших ислам босняков, в руки немчуры? Покупать свободу одних за счет ярма для других? Что за мерзость! Как такое вообще могло прийти в голову петербургским стратегам? Снова немецкая партия в Петербурге творит все что пожелает! Какое ей дело до славян, до их миссии, до их веры⁈ До чаяний и надежд России-матушки⁈

«Что делать?» — спросил я мистера Икс, когда немного пришел в себя.

Его ответ меня убил.

— Хрен его знает. Думал, решительная и быстрая победа, на полгода раньше и с куда меньшими потерями, все изменит. Но чувствую, что все идет, как раньше, к неисчислимым бедам России…

Эти события и разговоры я вспоминал сейчас, когда собирался на подписание мирного договора в Сан-Стефано. Как ни странно, меня пригласили — ходили слухи, что не наши постарались, а египетский генерал Рашид-паша, которому я вернул любимого белого верблюда. Он так был признателен, что не мог придумать, как мне отплатить, в выдумках изощрялся, вот и договорился о моем присутствии на церемонии.

— Клавка! Шпагу в алмазах тащи! — крикнул я, выслушав от ординарцев хвалебную оду моему внешнему виду, но пенявших, что забыл про парадное оружие.

— Сей момент! — откликнулся денщик и метнулся в соседнее помещение.

Тут же последовал сдавленный крик.

Круковский вернулся скорым шагом, с вытаращенными глазами, держа на вытянутых руках шпагу в ножнах. Я сразу увидел, что на эфесе не хватает пяти самых крупных бриллиантов.

— Что ж ты, злодей, наделал? — мистер Икс с трудом меня удержал, чтобы я не дал Клавке затрещину. — В Сибири сгною! Запорю!

Мою угрозу денщик воспринял всерьез. Не забыл, как под Плевной я однажды приказал его высечь за грубость с офицером. Хорошо ему тогда досталось, несколько дней еле ноги волочил.

— Не брал я ваших каменьев. Что хотите делайте — под суд, под суд меня отдайте! — шептал Круковский, бешено водя глазами по комнате, будто выискивая, куда могли запропаститься алмазы.

— Спокойно, Миша, спокойно! — сдерживал внутренний голос.

— Право же, Михал Дмитрич, — заступился за ординарца Кошуба. — Сами взгляните: камни вырваны впопыхах, грубо, варварски. Вор явно спешил. Неужели вы думаете, что наш добрый Клавдий смог бы так поступить?

Круковский ответил ординарецу благодарным взглядом, а я нервно расхохотался — уж больно двусмысленным вышло оправдание. Мол, всем известно, что Клавка шельма, но вор из него аккуратный, обстоятельный: он бы не стал портить дорогую вещь.

— Опять смеетесь? — расстроенно, с выражением крайней обиды махнул рукой денщик.

Я нахмурил брови.

— Кто имел доступ в комнату?

— Да все наши, — тут же отозвался Круковский. — И мальчик новенький, Коленька.

— Какая гадость! — не выдержал я, тут же приказав себе забыть эту историю. — Клавка, тащи золотую саблю, а шпагу верни на место. Разбогатею, восстановлю.

Подозревать своих? Нет, это невместно! Пропади они пропадом, эти бриллианты!

Тронул рукой ордена, проверяя все ли на месте. Не обнаружив креста Кауфмана, напомнил себе забрать у Узатиса, когда прибудет его награда.

— Едем! — приказал, пристегнув саблю к поясной портупее вместо испорченной шпаги и нахлобучив фуражку по самые уши.

* * *

Поздняя осень, дурные, раскисшие дороги Фракии, лужи на улицах городков и английские броненосцы вдали, у Принцевых островов, не нарушили очарование Сан-Стефано, его праздничность — все тот же золотистый свет, спокойные волны в белой пене, нарядные двухэтажные особнячки, сверкающие фасады гостиниц. И ровные ряды наших гвардейцев, марширующих как почетный эскорт Главнокомандующего. И толпы распушивших хвост гостей — военных и гражданских. Я со своими новенькими генерал-лейтенантскими эполетами ощущал себя чуть ли вчерашним юнкером на полковом смотре.

Все собрались у большого белого дома с мезонином. Внутри шло подписание трактата, снаружи — обсуждение собравшимися его условий, ставших уже достоянием гласности. У русских сверкали глаза, у турок блестели слезы. Гигантская контрибуция, независимость Сербии, Румынии и Черногории и огромное болгарское княжество, православное, практически самостоятельное и имеющее выход в Эгейское море у Дедеагача*, и кое-какие территориальные приобретения нашей Империи — все это одних восхищало, а у других вызывало ярость и обиду.

* * *

Дедеагач — ныне Александруполис. Размер контрибуции по Сан-Стефанскому договору составлял 1,41 млрд руб.

— Турция уничтожена! — стенали гордые османы.

— Она спасена! — возражали русские, не скрывая ухмылок.

Я же радоваться не спешил. Ходившая по рукам карта вызывала у меня обоснованную тревогу после откровений мистера Икс. Да, Болгария превращалась в могучее балканское царство, но перекройка границ по условиям трактата фактически отрезала Албанию от основной территории Османской империи, а для ее связи с Боснией и Герцеговиной оставался лишь узкий коридорчик в Новопазарском санджаке, уменьшавшимся втрое. Я смотрел на цветной рисунок, а в душе расползалась тревога. Эта карта, она словно кричала — смотрите, какой лакомый кусочек появился! Кому-то он достанется, со всеми его славянами? Ближе всех там немцы из Вены, и если мы не хотим этого допустить, надо поспешать.

Вечерело. С моря задул холодный ветер. Отчего-то подписание договора задерживалось, в воздухе витало напряжение, в освещенных окнах дома мелькали тени. Наконец, на балконе мезонина появился адъютант великого князя, громко провозгласивший:

— Мир!

Толпа взорвалась ликующим ором. Гвардейский караул громко прокричал троеркатное «ура!». Военный оркестр грянул «Боже, царя храни!».

На крыльце появился великий князь Николай. Он задержался ненадолго, оглядел площадь с высоты своего роста. Удовлетворенный, начал спускаться, пытаясь изобразить радость на вялом лице породы Романовых-Гольштейн-Готторпов.

Его встречал замерший ряд из одних русских генералов. Я, как самый младший по чину и возрасту, стоял последним. Главнокомандующий здоровался с каждым за руку и произносил пару вежливых слов. Когда очередь дошла до меня и я чуть поклонился, его высочество лишь кивнуло мне и проследовало дальше в здание, где ожидался большой прием.

Расстроенный столь явно продемонстрированной немилостью, потащился вслед за генералами на банкет. Они веселились, подтрунивали, поглядывали на меня с усмешкой — нынче, когда не нужно умирать на поле брани, настало их время чувствовать себя на коне. Во мне нарастало ощущение, что я здесь лишний.

В просторном зале за огромным Т-образном столом собралось человек полтораста. В центре устроился главнокомандующий, справа и слева от него восседали генералы-от-инфантерии, генерал-адъютанты, турецкие паши и почетные гости — послы и военные агенты великих держав. Меня усадили ближе к середине, к чинам поменьше, вроде адъютантов — я не возражал, пребывая в каком-то полусумрачном состоянии. Звучали тосты, шутки, смех, звенели бокалы, обед катился своим чередом, я что-то ел, пил, чокался с соседями…

Подали кофе, разрешили закурить. Зал тут же заволокло дымом, как позиции у Чаталджи после артиллерийского налета. Вбежавший адъютант главнокомандующего сообщил ему, что прибыли кони, отправленные в подарок султаном. Великий князь встал и пошел наружу смотреть, за ним потянулись любители давать советы или обратить на себя высочайшее внимание. Я остался на месте.

Ко мне подошла группа турецких генералов в расшитых золотом мундирах. Вежливо встал, пожал протянутые руки. Мне представились. Среди неизвестных имен расслышал лишь одно знакомое — Сулейман-паши. Этот бывший командующий забалканской армией выглядел крайне подавленным.

— Ак-паша! Вы сокрушили меня, но я не могу не отдать вам дань уважения. Ваша стремительность… снежные барсы должны завидовать белому генералу.

— Господа! — с печальным вздохом сказал я. — Мир, который сегодня подписан, он мучителен для вас — для тех, чей долг защищать свою страну. Увы, так бывает на войне — всегда кто-то остается проигравшим. Но боюсь, вас ждет куда более тяжкое испытание. Смертельнее ранят потери, нанесенный не оружием, а росчерком чужого пера.

— Что вы имеете в виду? — забеспокоились турки.

— Я говорю об австрийцах и их планах отнять у вас Боснию и Герцеговину. Об их желании воспользоваться плодами нашей победы.

Сулейман-паша побледнел:

— Такие слухи витают на страницах газет.

— Да! И они более чем реальны. Не пролив ни капли крови, по трупам русских солдат, павших на нашей войне, Австро-Венгрия жаждет подняться по лестнице славы.

— Это мы еще посмотрим! — зашумели турецкие генералы.

— Ваши силы в Боснии ослаблены, солдаты Реджеп-паши попали в плен на Шипке, быстро их не освободят. Кто сможет противостоять австрийским полкам? Сербы, черногорцы? Еще недавно босняки подняли восстание против власти османов.

— Вена желает убить один камнем двух птиц. Метит в нас, да попадет в вас, — проницательно заметил Сулейман-паша.

В голове зашептал голос мистера Икс:

— Скажи им, скажи: у вас есть лишь один выход. Нужно довериться жителям Боснии и Герцеговины, помочь им отстоять свое право на выбор, в какой стране им жить. Только все вместе — мусульмане, католики и православные, сербы, хорваты, черногорцы, албанцы — смогут отразить немецкое нашествие.

Я повторил слово в слово эту странную формулу, которую не понимал. Как вообще такое возможно?

— Австрийцы не чета русским солдатам. Даже если на осла надеть золотое седло, он все равно останется ослом, — с искренним чувством отозвался Сулейман-паша. — Но где взять вождя, способного объединить старых врагов? Я знаю лишь одного человека во всем мире, которого уважают и турки, и балканские славяне — это вы, Ак-паша.

Мы дружно посмеялись. Дико представить, чтобы царский генерал-лейтенант перешел на службу султану и возглавил силы сопротивления австрийскому нашествию. Я вежливо раскланялся и вернулся за стол на свое место. Рука непроизвольно опустилась на эфес сабли, и в сердце вонзилась игла — кто виноват в краже бриллиантов?

— Дались тебе эти стекляшки! Ты лучше о будущем думай! На кону миллионы жизней!

Даже привыкнув к излияниям мистера Икс, я оторопел: миллионы???

— Миллионы, Миша, никак не меньше. Немцы опоздали к разделу пирога и теперь со всей силой будут рваться к нему. Францию они уже укатали, догадайся, кто остался?

— Англия и Россия, но мы им не по зубам! — вскипел я.

— Пока не по зубам. Пока. Но они будут землю носом рыть!

И он выдал такой расклад, от которого у меня волосы встали дыбом! И ведь возразить нечего — Вильгельм с Бисмарком мечтают объединить всех немцев и потому будут зацеловывать Франца-Иосифа в задницу, пока не добьются своего. И начнут строить большой флот, чтобы поучаствовать в переделе колоний. А униженная Франция будет искать реванша и союзников. Хоть с Англией, с которой, несмотря на все противоречия, она вместе воевала против России. Но главное, что Париж будет любой ценой искать дружбы Петербурга, прекрасно понимая, что удара с двух сторон Германия не выдержит. И пойдет рубка-колка всех со всеми: Германия и Австро-Венгрия, с одной стороны, Франция, Англия и Россия — с другой. Ну и прочие желающие — Турция легко примкнет к немцам, лишь бы вернуть отнятое Россией, Италия будет искать, где выгодней, всякая мелочь вроде Бельгии, Румынии, Сербии и Голландии окажется промеж жерновов. А уж перспектива тысячеверстных фронтов, зарытых в землю на три-четыре сажени, вызвала у меня нервный смех. В аккурат до финальной сентенции мистера Икса:

— Уж не знаю, как сейчас обернется, но три-четыре империи вполне могут рухнуть. Как написал один умный человек, «короны дюжинами будут валяться на мостовых и не найдется никого, чтобы их поднять».

Три-четыре? Их всего пять… Россия устоит?

— Вот в том-то и дело. Мировой пожар дороже всего обойдется нашей родине. Так что надо думать, что можно сейчас сделать.

Поссорить Берлин и Вену!

— Ты знаешь как? Я — нет. Но я знаю, что самое слабое звено в грядущем немецком союзе — лоскутная Австрия с ее десятками народов.

Из которых половина смотрит на Россию, как на защитницу славянства!

— Значит, надо развалить Австро-Венгрию. Дать ей по зубам пару раз, на волне недовольства расколоть на части… Осталось придумать, где бить.

Так в Боснии же, господин генерал! Если они нацелились на Сараево, то будут вводить войска. Но там нет армии, чтобы противостоять австрийцам, я сам только что говорил об этом туркам.

— Зато там есть горы и люди, способные держать оружие.

Герилья? Но я строевой офицер, причем даже не кавалерист, у меня нет такого опыта! Ну разве что в Коканде, но там я играл против местных гверильясов.

— Вот и отлично, значит, ты понимаешь, что будут делать австрийцы. А что будем делать мы, я тебя научу.

И как я ни противился, как ни отбивался невозможностью и непривычностью, мистер Икс находил все новые и новые аргументы. Мне нельзя поступить на султанскую службу? Отлично, будем действовать частным порядком, как военные советники. Придется командовать не русскими, а сборной солянкой из сербов, арнаутов, черногорцев и не пойми кого еще? Ничего, выучить сербский недолго. Негде взять денег? Серьезная проблема, но если ввязываться в частную войну, можно и финансирование повесить на частных лиц. Тем более, что им не армию содержать надо, а всего лишь обеспечить сносное существование десятку-другому человек. Нельзя воевать без союзников? Чушь! Мусульманский мир поднимем на защиту единоверцев! Кроме того, у австрийцев хватает недругов — те же итальянцы, да и в самой империи полно недовольных. Как поражение в Боснии выбьет Вену из будущей коалиции? Так империи крепки в дни побед, а в дни поражений многие задумаются над тем, не лучше ли свалить в сторонку. Венгров удалось утихомирить с трудом, а если Императорская и Королевская армия получит по сусалам от «диких горцев», то мысли о недолговечности Австро-Венгрии станут всеобщими.

На все у него был ответ!

Хорошо, предположим, наша эскапада удалась. Что же дальше?

— Там увидим. Главное, ввязаться в драку. Например, можно создать Большую Сербию — из нее самой, Черногории и сербских районов Боснии. С такой страной под боком австрийцам будет труднее выступать против России. Не ты ли мечтал о свободном союзе славянских государств?

Такие глубины планирования (или предвидения?) явно не для меня. Поэтому я уцепился за невинный с виду вопрос моего alter ego:

— Кстати, а ты не знаешь про американского изобретателя Хайрема Максима и его пулемет?

Что такое пулемет?

— Одноствольная картечница. Очень полезная вещь, нам бы не помешала, хоть несколько штук.

Договорились, что я попробую найти Максима, а тем временем постараюсь через Рашида-пашу узнать, нельзя ли у египтян разжиться «гатлингами». В его дивизии они точно были, может, полунезависимый хедив и расщедрится, особенно в видах помощи боснийским единоверцам. И я отлично знал, как это орудие использовать — у меня под Плевной был особый отряд аж с шестью многоствольными картечницами, а еще с крепостными дальнобойными ружьями Бердана.

— Ха! Такая штуковина нам бы пригодилась. Ну что, генерал, по рукам?

По рукам, генерал!

— Эх, как же хочется водки хряпнуть! Может, изменишь своей любви к шипучке по такому случаю?

— Господин генерал-лейтенант! Вас ожидает Его Высочество!

Голос адъютанта великого князя выдернул меня из судьбоносного диалога. Я удивленно проморгался, не соображая, где нахожусь. Кругом все также звенели бокалы, офицеры и штатские циркулировали по залу в клубах табачного дыма, что-то возбужденно обсуждали. Что можно сейчас обсуждать с веселой улыбкой на устах⁈

— Михаил Дмитриевич, вы в порядке?

— Да!

— Пройдемте!

Я встал из-за стола, направился к вернувшемуся с осмотра коней хмурому главнокомандующему.

— Знаешь, почему он к тебе прицепился? — ехидничал мистер Икс. — Все оттого, что освободителями Болгарии назовут не его, а тебя и царя.

«Правда?» — восхитился я.

— Говорил же тебе, Миша, да ты прощелкал: твой портрет висел у нас в Академии.

— Что ты себе позволяешь, генерал⁈ — раздраженно рявкнул на меня великий князь, не дав потешить эго после признания «моей чертовщины». — Что за безумные разговоры посмел завести с турками⁈ Мне уже австрийский посол жалуется. Скандал! Хотел доверить тебе 5-й корпус, остающийся во Фракии, но теперь… Отстраняю от командования!

— Ваше императорское высочество! Мое прошение об отставке завтра же будет лежать у вас на столе!

— Ооо… Опять горячишься? За голову возьмись наконец!

— Мое решение твердо! Только отставка! Разрешите удалиться?

Растерянный великий князь отмахнулся от меня, как бык хвостом от слепня, мешающего ему спокойно жевать травку.

Вот теперь можно и водки! А потом — к брадобрею!

— Ух ты! Заросли свои сбреешь? — неподдельно изумился мистер Икс.

Сан-Стефано. Объявление мира. Газетный рисунок.

Передо мной на столе лежало вскрытое письмо — фотографическая карточка и лист дорогой плотной бумаги с еле уловимым ароматом миндаля, персика и экзотических цветов. Я, большой ценитель духов и одеколонов, сразу узнал творчество московской компании Ралле. Письмо пришло от юной особы, изображенной на портрете — от 17-летней стройной хрупкой красавицы с чуть припухлым девичьим лицом нежного рисунка.

Послания от дам для меня не новость — целыми сумками доставляла почтовая гоньба, и давно принял за правило отправлять их в корзину, не распечатывая. Но тут был особый случай — на письме красовался вензель семьи великого князя Михаила Николаевича, пожалуй, единственного из всех Романовых, кто вызывал у меня чувство глубокого уважения. Того, кто покончил с Кавказской войной и лично возглавил войска, чтобы добиться коренного перелома на азиатском театре турецкой войны. А сама эпистола была начертана рукой его дочери Анастасии.

Не сказать, что я сильно удивился практически любовным признаниям от внучки Николая I. Увы, мой образ белого генерала на белом коне не только вдохновлял солдат, на которых и был рассчитан, но и сносил голову экзальтированным и впечатлительным барышням, замужним дамам, не говоря уже о мещанках, грезивших в тени фикуса, под тихий свист самовара о яркой любовной связи с благородным воином в сверкающих латах. Вот и до великой княжны добралось это помешательство.

Удивило и насторожило другое. То, что скрывалось за искренними и наивными словами девушки, потрясенной жизненной несправедливостью. К моему великому сожалению, так бывает. Как едко сказал мистер Икс, «жениться по любви не может ни один король».

Великая княжна писала:

'… Мое нежнейшее чувство, генерал, основано на глубоком уважении к вашим ратным подвигам, равно как и на вашей беззаветной храбрости, о которой слагают легенды. Вы рыцарь, я жертва — спасите меня! Я понимаю, что не в ваших силах вытащить меня из того омута, в который меня погружает долг перед семьей, родом и отчизной. Вы служите оружием империи, я же всего лишь ее игрушка. Лишь доброго слова ободрения от вас прошу, оно укрепит меня, даст силы пройти, не уронив себя, сквозь предначертанное.

Меня выдают замуж — за наследного принца Фридриха Мекленбург-Шверинского, не пробудившего во мне ни капли душевного отклика. Его личность пуста, как и его жизнь — тривиальный наследник влиятельного немецкого рода. Его внешность отталкивает — ужасная экзема на лице, астма, залысины, — я не могу смотреть на него без содрогания. Вы скажите: с лица воду не пить. Мне все вокруг только об этом и говорят. Не понимая, что меня, как русскую княжну половецкому хану, отдают за нелюбимого, чтобы купить благорасположение кайзера на ближайших переговорах. Это ужасно! Невыносимо! Не так меня воспитывал отец, которого вечно упрекали при дворе за излишнюю демократичность и своеволие.

Мне послужит хотя бы это утешением — знать, что моего фотографического портрета касается ваша рука. Пробудит ли он когда-либо в вас желание меня увидеть воочию?

Прощайте, сладкая греза моей загубленной юности, не поминайте лихом! Да хранит вас Бог от вражьей пули — берегите себя! С искренней признательностью за то, что вы есть на свете, ваша АМ'.

Я сразу же сел набрасывать максимально любезный ответ великой княжне.

— Чего это ты возбудился, Миша? Замуж выдают без согласия — вся Россия так женится!

«Благорасположение кайзера на ближайших переговорах» — это же совершенное доказательство вашей правоты, генерал! В Петербурге готовятся к мировому конгрессу, ищут любые уловки, чтобы выторговать признание Сан-Стефанского договора. Вильгельм и Бисмарк, этот напыщенный пруссак с тремя волосинами, — вот кто будет играть главную скрипку в оркестре великих держав на будущих переговорах. Остается лишь молиться, чтобы жертва семьи великого князя не оказалась напрасной.

— Не поможет. В Берлине уже все решено.

Я скрипнул зубами и провел ладонью по бритой налысо голове. Не выгорело у мистера Икс с его желанием — мои роскошные щекобарды остались при мне. Зато какую реакцию в нашей теплой компании вызвал вид моей белой лысины на фоне не сошедшего до конца загара на лице! Это нужно видеть! Клавка даже уронил здоровенный медный кофейник. Дукмасов побожился, что три дня к вину не прикоснется!

— Вы решили турком заделаться, Михал Дмитрич⁈

Когда я рассказал о своих планах, шок вырос втрое.

— Но как же ваша карьера, ваше превосходительство⁈

— Я не честолюбец, нет. Мне не жаль службы, я воспитывал себя для служения идеалу. Какому? Вы уже слышали, я говорил о нем. Служение делу объединения славянства!

— В Боснии я вам пригожусь, — тут же откликнулся Узатис. — Я ее исходил, как отцовское поместье, вдоль и поперек.

— И я! — тут же отозвался хорунжий. — Господин генерал, ну что вам стоит написать казачьему начальству, чтобы мне дали льготу? Вам-то не откажут! А со льготой я вольная птица — могу хоть в Боснию, хоть к черту на именины.

— А мне-то что делать? — чуть не заплакал Ваня Кошуба. — Меня никто не отпустит.

— И не нужно тебе, — успокоил я подпоручика. — Незачем жизнь себе ломать.

— Но как же…

— Отставить! Тебе отдельное будет задание — Николеньку в Москву доставить.

— Вот еще глупости! Господа, это подло, пошло, недостойно! — взвился подросток. — Только я расстроился, что войне конец, а тут так подфартило. И вы меня хотите услать⁈

Я лишь головой покрутил. Нашелся Аника-воин на мою голову.

— Клавка! Готовь мне светский сюртук. В Царьград поеду. В мундире нельзя.

Мой драбант застыл как статуя:

— Михал Дмитрич! Вашество! А я⁈

Несколько раз в день от пристани Сан-Стефано отходил пароход австрийского Ллойда и доставлял желающих прямо в сердце Царьграда. Так что моя гранд-авантюра началась вполне буднично — касса, восхождение по трапу, отплытие. В полную неизвестность. Без обозов и фуража. С горстью полуимпериалов в кармане. То, что надо! «Мадам, я вам сказать обязан, я не герой, я не герой…»

В отличие от набившегося ко мне в компанию Дукмасова, я не испытывал никакого волнения от встречи со сбежавшим от меня призом по имени Константинополь, от Босфора, коим вечно восхищались все русские путешественники. Внимательно разглядывал проплывающие берега, прикидывая, как здесь выстроить прибрежную оборону — дымящие вдали английские броненосцы не давали заскучать. И наблюдения эти меня огорчали. Медленно, но верно приходил к мысли, что взять Царьград мы бы смогли, а вот удержать… С этим была проблема — уж больно рельеф местности неподходящий у южного фаса турецкой столицы, со стороны Мраморного моря. Плоский как блин — чтобы такой прикрыть, нужно огромные деньжищи влить в устройство серьезных равелинов и батарей.

— У тебя профессиональная деформация. Впрочем, у меня тоже. Даешь Проливы, даешь Проливы, а что дальше? А главное — зачем? Зерно продавать? Так куда дешевле выстроить нормальные отношения с турками! Дотянутся флотом до Средиземного моря? Штаны порвутся.

Мы заспорили и даже не заметили, что почти на месте, что вот она — Святая София с ее знаменитыми минаретами и та самая картина, от которой все ахали — как зеленоватую зеркальную гладь Босфора резали длинноносые лодки-каюки перевозчиков, а золотой полумесяц над древним храмом, превращенным в мечеть, блестел в лучах заходящего солнца.

Пароход обогнул набережную с мраморными ступенями, вошел в Золотой Рог, остановился у деревянного моста. Недолгая поездка на каюке, и мы высадились на берег Галаты, где тут же попали в руки двух здоровенных турок, жаждавших отнести наш багаж. Они исполнили глубокий «чек-селим», приветствие по-восточному, и зачем-то потащили нас к мосту, хотя я требовал и требовал, сжимая в кармане револьвер, доставить нас в английскую гостиницу наверх, на рю де Пера.

— Англетер, Англетер, — заверяли нас эти разбойники и тащили в противоположную сторону, удерживая наши чемоданы на головах.

Мы окунулись в настоящий мир Востока. Фески, чалмы, тюрбаны… Аромат томившихся на жаровнях кебабов, благовоний и специй, гниющей рыбы и нечистот… Босые оборванцы, носильщики, открытые повозки с дамами, прячущими лица за белой кисеей… Узкие кривые улицы… Толчея, гам, гортанные крики… Нам уступали дорогу — виною тому был Дукмасов в казачьей форме, а не я в штатском платье. В него тыкали пальцами и с испугом причитали: «русс, москоф, черкес-капитан». Самых наглых Петр пугал, хватаясь за кинжал и строя страшные рожи.

Нас привели на маленький вокзальчик, где за небольшую плату мы получили возможность подняться в вагончике из Галаты на Перу. Вот тут-то мы и оценили маневр наших усатых чичероне — нам не пришлось топтать ноги, взбираясь на высокий холм.

Когда мы прибыли на такой же новенький вокзал, с какого уехали, мистера Икса не на шутку изумил паровик в виде движителя фуникулера:

— Как-то я себе иначе турок представлял.

Вы про греков забыли, генерал. Про армян, левантийцев, арабов. И про большую европейскую колонию. Сейчас увидите.

Гран Рю де Пера — совсем другой мир. Вместо глухих фасадов турецких домов, прячущих от чужого взгляда частную жизнь, сомнительных харчевен и толп нищих беженцев на берегу Босфора — огромные окна посольств и отелей, сверкающие витрины магазинов, приветливо распахнутые двери ресторанов и кабаре, афиши с француженками-канканьерками, швейцары в «генеральских» пелеринах, зазывалы, торговцы каштанами со своими жаровнями, разноцветные навесы-маркизы, европейские газеты, изящные экипажи, парижские шляпки и пленительный запах свежей выпечки. Европа-с!

— Какая честь для нас, Ваше Превосходительство! — чуть не растекся по стойке от восторга служащий отеля «Англетер».

Слух о моем прибытии в Царьград разнесся моментально. Утром меня ждал поднос, заполненный приглашениями и визитными карточками с загнутыми верхними углами.* Посольства, газетчики, титулованные гости османской столицы, турецкие паши и даже практикующий врач-венеролог из Берлина — все жаждали меня увидеть. Было бы серьезной ошибкой поддаться соблазну светских визитов, хотя их трудно избежать. Дело прежде всего!

Загнутый правый верхний угол визитки означал запрос на личное свидание, левый — поздравительный визит.

С чего бы начать? С денег?

— С битвы за умы. Пропаганда. Собирай газетчиков и делай заявление. Вот увидишь, деньги сами прибегут.

Хотелось бы верить. Иначе опять придется просить папу, а он прижимист — снега зимой не выпросишь. Но хотя бы повеселимся. Игнатьев, наш главный дипломат в Царьграде, съест на завтрак свой цилиндр!

— Профессиональный риск, — засмеялся мистер Икс, — за это ему и платят. Зато ему не приходится лезть на бруствер под пули. Кстати, кто из вас больше получает?

Конечно, посол. Мне же не выдают на представительские расходы. А было бы неплохо — поить моих «рыцарей» за государев счет!

— Ничего не меняется! — буркнул в сердцах мой внутренний голос.

* * *

В самом большом зале Hotel d’Angleterre яблоку негде было упасть от представителей прессы — мистер Икс подбил меня на небывалую газетную конференцию вместо серии интервью.

— Господин генерал! Вы в одиночку выиграли войну. Каким вы видите будущее своей страны?

Осознанно не стал опровергать столь вызывающее утверждение. Сделал вид, что не заметил откровенной лести и ограничился ответом на вопрос:

— Перефразируя слова двух знаменитых моих соотечественников, прошлое России великолепно, настоящее — туманно, а грядущее — иль пусто, иль темно. Мы на пороге великих событий — тут пан или пропал! Европа собралась проводить конгресс? Его нужно собирать здесь, а не в Берлине — в обществе 300 тысяч русских штыков.

— И английских броненосцев! — взвился мистер из «Таймс».

— Я вас разочарую, господин туманный альбион, люди живут на суше, а не в морских пучинах.

— Каковы, по-вашему, перспективы мировой войны? — задал один из важнейших вопросов француз, представлявший сразу несколько газет, в том числе местные.

— Весьма близкие, господа! До тех пор, пока любители сосисок и колбасы будут угрожать славянству, мир не узнает спокойствия!

— Что вы намерены делать? Почему вы в штатском?

— Я намерен отправиться в Боснию и помочь ей не попасть в рабство к венскому шницелю!

Мне тут же подыграл прибывший на встречу с прессой Макгахан, его я позвал по совету мистера Икс:

— Вы уверены, что босняков отдадут на съедение Австро-Венгрии? Как такое вообще возможно? Это турецкие территории!

— Боже! Вы ослепли⁈ Не заметили броненосцев у Принцевых островов? Дарданеллы уже принадлежит Великобритании?

— Но вы же сами намекнули, что корабли не плавают по горам!

— Хищников вокруг Константинополя — как блох на псарне!

— И русские — первые! Это ваши войска стоят так близко, что отсюда можно в бинокль разглядеть бивуаки «москоф», — выкрикнул господин в феске.

— Мы пришли сюда, защищая болгар от страшной участи быть уничтоженными как народ. Мне рассказать вам, сколько я видел разрушенных до основания селений, где вместо вина в подвалах текла кровь? Султан совершил ошибку — он за нее поплатился. Но что же Вена? Зачем ей Босния? Ужель кто-то думает, что ее жителям милее католический крест вместо полумесяца?

— Расскажите это двумстам тысячам беженцев, сбежавшим в Австро-Венгрию от репрессий гражданского конфликта последних двух лет, — не выдержал австрийский журналист.

— Вместо того чтобы болтать, я лучше дам им винтовку и покажу в кого целиться!

— Значит, война продолжается, господин генерал? — улыбнулся Макгахан.

— Я солдат, господа. Война — мой хлеб. Разве позорно быть солдатом? По-моему — это великая честь, я и остаюсь им.

* * *

Отменную бомбардировочку я устроил — крепко досталось позициям тайной дипломатии Европы. Еще не вышли газеты с моими откровениями, а наш временно исполняющий обязанности посла граф Игнатьев лично заявился в «Англетер», чтобы передать мне возмущение Главнокомандующего и Петербурга. Вопреки недовольству в верхах, мы славно отобедали, делясь военными впечатлениями и вспоминая общих знакомых. Потом пришел черед принца Рейсса, посланца кайзера — с ним долго ужинали, обмениваясь колкостями, но расстались друзьями. Сэр Генри Лейард, посол Великобритании, был настойчив, и пришлось тащиться к нему на завтрак с морем шампанского и в обществе очаровательных англичанок.

— Я не люблю русских, — заявила мне одна белокурая леди.

— О, мадам, а я люблю красавиц вне зависимости от их национальности, — тут же откликнулся я.

Дамочка смешалась, посчитав, что я выдал изысканный комплимент, и начала строить мне глазки.

Когда мужчины надели смокинги и отправились в курительную комнату, я воздал должное традиции островитян и приналег на отменный портвейн. Ко мне подошел приглашенный в посольство турецкий бригадный генерал со множеством наград на груди и в красной феске. Хищный профиль выдавал в нем уроженца Кавказа.

— Разрешите представиться, бывший генерал-майор русской службы, Муса Алхасович Кундухов!

Глядя в печальные глаза горца с округлой седой бородой, я не знал, как себя вести. История этого осетина наделала в свое время много шума. Он делал блестящую карьеру в русской армии. Участвовал в венгерском походе, в Крымской войне, пулям не кланялся, начальство его ценило. Его не обижали ни с продвижением по службе, ни с наградами — он имел такое же, как у меня, золотое оружие «За храбрость». Когда началось выселение черкесов в Османскую империю, генерал вызвался вывести большую группу осетин-мусульман и неожиданно для всех остался в Турции. Стал пашой, воевал с нами под Карсом, чуть не попал в плен.

Его появление не могло быть случайностью, я понял, что клюнула крупная рыба, и протянул руку.

— Я ценю и уважаю храбрых людей, Муса Алхасович!

На лице генерала промелькнула тень признательности — видимо, он не исключал, что я считаю его предателем и публично оскорблю, не подав руки.

— Благодарю за понимание, Михаил Дмитриевич. Война закончилась, мы больше не враги. И я надеюсь — союзники!

— Союзники?

— Вы собрались в Боснию. Я со своими людьми тоже. Отчего бы нам не объединить усилия? Счастливая случайность нас свела вместе, это знак Аллаха.

Я рассмеялся:

— Мы оба военные, мой дорогой генерал, и прекрасно знаем, что «случайность» есть всего лишь хорошо спланированная операция!

Пришел черед смеяться Кундухову. Без долгих экивоков мы приступили к рекогносцировке, к взаимному прощупыванию.

Как я и предполагал, бригадный генерал представлял серьезных людей из ближайшего окружения султана. Наш диалог не ограничился простым зондажем — как только первый лед был сломан, а карты приоткрыты, мы раскланялись с хозяевами и отправились в турецкую кофейню. Устроились на низких мягких диванах, слуги принесли кальяны, расставили на круглом столике чашки с кофе, стаканы с холодной водой и пахлаву с множеством слоев из тончайшего теста филло. Не отвлекаясь на сладости, мы завели откровенный разговор.

Кундухов не пытался наводить тень на плетень. Уточнив на всякий случай, нет ли у меня желания поступить на службу к турецкому султану и получив ожидаемое «нет», он заверил, что мой благородный порыв по достоинству оценен как при дворе, так и в армейских и патриотических кругах.

— Михаил Дмитриевич, скажите мне откровенно: вы считаете возможным отбить нападение Австро-Венгрии? Турция не готова на еще одну войну. Наши вооруженные силы в полном беспорядке, множество солдат попали в плен, финансы расстроены…

— Войны не будет, — успокоил я осетина.

— Но как же…

— А вот так. Вам объявят, что вы не справляетесь с управлением западными провинциями и просто введут войска. В случае сопротивления местного населения австрияки применят силу, а султану свяжут руки коллективной угрозой великих держав. Больше всего меня возмущает тот факт, что русской армии, находящейся во Фракии и Болгарии, уготована роль пугала в интересах Вены — в деле, задевающим честь и достоинство нашей империи.

— Наглая оккупация Боснии и Герцеговины — не меньшее оскорбление чести моей новой родины. Но, вероятно, нам предложат не только кнут, но и пряник. Территориальные уступки, навязанные нам в Сан-Стефано, — это немыслимо. Диван питает надежды, что великие державы уменьшат русские аппетиты.

Я не стал говорить, что и сам так считаю — Петербург явно занесло в шовинистическом угаре. И теперь, вырвав у турок подписи под трактатом, отхватив кусок не по зубам, наши вожди будут за него биться со всей Европой, не понимая, что скатываются в пропасть.

— Муса Алхасович, вы же не станете утверждать, что Порта готова пожертвовать мусульманами ради того, чтобы сохранить казну?

Кундухов вздохнул:

— В шахматах такая позиция называется цугцванг, — он замялся, колеблясь, и все же решился. — Буду с вами откровенен: австрийский посол уже уведомил Диван и султана о намерениях Вены.

Что и требовалось доказать!

— У тебя еще оставались сомнения? — возмутился мистер Икс.

Всегда есть шанс на ошибку.

— Что же ответил султан австрийцу?

— Он сказал: если каждый посол на приеме во дворце начнет просить для своей страны одну-две османские провинции, от империи скоро ничего не останется.

Мы посмеялись, но то был смех сквозь слезы.

Генерал-осетин продолжил делиться секретной информацией:

— Бошняки да и боснийские сербы готовы сражаться — собственно они и не складывали оружия после того, как христиане подняли восстание еще два года назад. Именно поэтому было решено, что черкесы, как знатоки гверильи, отправятся в Герцеговинский санджак. У губернатора вилайета всего 13 тысяч солдат, все остальные попали в плен под Шипкой. Боснийцы, сербы, хорваты — каждый тянет одеяло на себя. При таких раскладах мы неизбежно проиграем, если не найдем иного выхода, если погрязнем в конфликтах с повстанцами. Вчера вы подарили нам надежду. Только скажите, генерал, что вам нужно, и кроме луны с неба все будет.

— Деньги, оружие и боеприпасы, провиант, надежные бойцы, военно-статистические сведения. В Боснии и Герцеговине проживает более миллиона человек — неужели среди них не найдется полсотни тысяч бойцов? К нам примкнут русские добровольцы — кадровые офицеры, черногорские и сербские четники. Объединив православных и мусульман, можно победить. Нужно победить!

— Я не понимаю, генерал, зачем вам это нужно? Какое вам дело до территориальной целостности Османской империи?

— Немцев не люблю! — ответил я с усмешкой. — А если говорить без дураков, то мой ответ прост: желаю спасти честь Российской империи!

— Понимаю, — задумчиво протянул Кундухов.

Для него, осетина, понятие чести не было отвлеченным понятием. На Кавказе за оскорбление чести убивали.

— А вы, Муса? Что движет вами?

Бригадный генерал замялся с ответом, огладил двумя руками бороду.

— Я ищу для своего народа новую родину, Ак-паша.

* * *

В чудесном расположении духа я возвращался в гостиницу. Снова и снова перебирал, как бусинки, фрагменты беседы с Кундуховым. Многое осталось недосказанным, в чем-то мы соврали друг другу. Но в чем-то сумели неплохо навести мосты. Например, я подсказал Мусе идею объявить народный сбор денег на борьбу с неверными, когда официально подтвердится намерение Европы подарить Боснию австриякам. Или выпросить через Рашид-пашу картечницы Гатлинга у египетского хедива — у него таковых аж шесть штук. Или раздобыть частный пароход для перевозки добровольцев в черногорский Бар, нагрузив его максимально возможным количеством винчестеров и хотя бы десятком горных орудий.

— Господин генерал! — обратился ко мне портье. — Наверху вас ожидает русские офицеры. Я не осмелился их задерживать.

— Так поступайте и впредь, — милостиво кивнул я и пошел к лестнице, напевая одну и ту же строфу из оперетты «Перикола» Жака Оффенбаха: «я не герой, я не герой…».

В моих комнатах ожидали Кошуба, Николенька и незнакомый мне вольноопределяющийся со знаками различия военного топографа.

— Ваше превосходительство! Я помню, что вы приказали нам молчать о пропаже бриллиантов, — слегка заикаясь, обратился ко мне бледный и взволнованный Ванечка. — Но это дело, столь же деликатное, сколь же бросающее на нас, на все ваше окружение, тень, заставило меня предпринять тайное расследование. И оно увенчалось успехом. Лучше бы я его не затевал.

Он повесил голову и тяжело задышал.

Я вздрогнул.

— Ну же, подпоручик, имейте мужество, сказав «А», сказать «Б»! Кто?

— Подлый вор из нашей ординарческой семьи, ваше превосходительство. Если бы кто-то указал на него, я бы счел подобное обвинение клеветой и вызвал бы обидчика на дуэль. И вдруг это оказалось истинной правдой.

Великая княжна Анастасия Михайловна. Фото 1878 года.

Тайная квартира английской разведки в Константинополе, 12 декабря 1877 года.

Генерал Кундухов недолюбливал этого человека, несмотря на все его заслуги в деле борьбы за свободу Черкесии. Этот холодный взгляд из-под кустистых бровей, эти кривящиеся тонкие губы — от них мурашки пробегали по коже.

Старик Джеймс Александр Лонгварт заработал репутацию безжалостного врага русских. Еще юношей, молодым журналистом, он тайно проник на Кавказ, где провел год, ежесекундно подвергаясь, как шпион, смертельной опасности. Доставлял в Черкесию порох и оружие, был военным инструктором, лично принимал участие в нападениях на крепости урусов. Во время Крымской войны он вернулся — уже как официальное лицо, как консул. Его усилия организовать новый, кавказский театр войны против русских не увенчались успехом. Потом он сражался с ними на дипломатическом поприще — в Сербии, склоняя Белград выбрать руку Лондона, а не Петербурга. Сорок лет он боролся с непомерными амбициями Московии, вредя ей чем только можно. Эти годы личной войны изменили и состарили его раньше времени, наградив его высокой залысиной и жестко очерченными складками от носа к губам.

— Как все прошло, генерал? — проскрежетал Лонгварт, его подагрические пальцы вцепились в отчет Кундухова с такой силой, будто он хотел его разорвать. — Расскажите о ваших впечатлениях, о том, что не доверили бумаге. Что вы думаете о Скобелеве?

Муса внутренне скривился. Его выбешивала зависимость от англичан, от их подачек, от их ушей, торчащих за каждым кустом — особенно, в турецкой армии, — и, сверх того, он собирался сказать то, что Лонгварт, несмотря на проведенные на Кавказе годы, вряд ли поймет.

— Ак-паша — человек чести!

Как он и подозревал, Джемс Александр несогласно закачал головой с аккуратными седыми бачками:

— Скобелев психически нездоров. Наши люди под видом корреспондентов не один раз общались с ним и вынесли именно такое впечатление. Он не просто постоянно бравирует смелостью, но и крайне суеверен, а в частных беседах начинает нести полную околесицу — о переселении душ, о расположении звезд, о пророчествах какого-то шамана, заверившего его в важности белого цвета. С тех пор, говорят, он не расстается с белым мундиром и белым конем. Я говорю это вам для того, чтобы вы поняли, с кем предстоит иметь дело.

Кундухов, неплохо знавший русскую историю, мог бы напомнить английскому шпиону, что генералиссимус Суворов поражал окружающих куда большими чудачествами, но при этом оставался непревзойденным полководцем. Но спорить с Лонгвортом — все равно что, как говорят русские, метать бисер перед свиньями. А дома — там, где он вырос и куда нет возврата — про таких шутили: «Голову осла на стол несли, а она к обрыву катилась».

— Следует ли мне, сэр, понимать ваши слова как одобрение Форин-офисом черкесской экспедиции в Боснию и участие в ней сил, которые соберет Ак-паша? Флот в Проливах и Эгейском море не станет чинить препятствий?

Лонгворт уставился на генерала так, будто хотел просверлить в нем дырку. После долгой паузы он сказал:

— Да, мы решили, что австрийцы не заслуживают легкой прогулки на Балканах. Дай им волю, они до Солоник доберутся. А это уже наша зона интересов. Так что небольшая встряска им не помешает. Чем больше времени, расходов и людских ресурсов они потратят на западные провинции Османской империи, тем лучше. Кроме того, ваши люди усилят мусульманский элемент в Боснии и Герцеговине, особо пострадавший за последние годы. Цените мою откровенность, генерал. Я склонен считать, что успеха вы не добьетесь. Но заработаете нашу признательность.

Глаза Кундухова полыхнули огнем. Он был глубоко несчастен и в экспедиции в Боснию видел чуть ли не последний шанс для своего народа. В его голове странным образом уживались уважение к России и отрицание ее методов управлениях землями горцев, глубокое религиозное чувство и стремление к реформированию ислама. Все это вместе взятое однажды толкнуло его на бегство из России — в Турции он надеялся создать для осетин-мусульман новое сообщество, лишенное прежних архиаческих устоев. Не вышло. Турки вовсе не горели желанием давать черкесам вообще и осетинам, в частности, даже подобие автономии и видели в них лишь воинов на службе у султана. А в Болгарии — даже карателей, точно таких же, какими являлись урусы для горцев на Кавказе. Сам Кундухов неплохо устроился, ему достались и земли, и деньги, и звания, и ордена. Все не то! Его глодал стыд перед своими соотечественниками, перед другими горцами, переживших мухаджирство*.

Мухаджирство — переселение, в т.ч. насильственное, горцев Кавказа в Османскую империю в 1860-х гг., всех их — даже осетин и чеченцев — на новой родине назывались черкесами.

Потом началась война Турции с Россией. Мелькнула и пропала надежда на возвращение домой на коне победителя. Что теперь ждало черкесов? Новое изгнание? Из Болгарии — точно, туда возврата нету. А Босния… Говорят, ее природа похожа на кавказскую. Высокие лесистые горы, тенистые ущелья, прозрачные быстрые реки… Босния — это мечта найти свою землю обетованную, а ему, почти обанкротившемуся вождю, стать Мусой, который вывел евреев из Египта. Лонгворт отнимал эту надежду, а Скобелев дарил. Какой парадоксальный выверт судьбы. Кисмет!

— На всякий случай, генерал… Я, конечно, в это не верю, но всякое может статься… Вы же понимаете: окончательного успеха Скобелева допустить нельзя ни при каких обстоятельствах! Нам только не хватало объединения Сербии, Черногории и Боснии с Герцеговиной. Новопазарский коридор должен остаться под властью любой нейтральной, неславянской силы. Идея Великой Сербии столь же чудовищно опасна, как и Великой Болгарии. Постоянное бурление — вот, что нам нужно на Балканах!

«Чтоб тебя плешивый ишак задрал, старая перечница!» — подумал в сердцах Кундухов, тут же решивший для себя стать надежной правой рукой Ак-паши.

Признаться, я ожидал услышать фамилию Петра. У Дукмасова, я знал, денежки в карманах водились, он в походе и в рейдах всегда придерживался донской заповеди «не зевай!» — не было случая, чтобы он не привел двух-трех коней, коих потом с выгодой продавал офицерам. Даже Немировичу-Данченко как-то умудрился всучить такого одра, что без слез не взглянешь. Однако ж сей Росинант был выдан за потомственного дончака — наш очеркист был страшно зол, когда открылась эта не самая смешная шутка. В общем, как и все «донилычи»*, Петя моралью в бою не терзался.

Донилычи — шутливое прозвище казаков с Дона.

Но я не угадал.

— Узатис! — выдохнул Кошуба. — Сомнений нет, это он. Я нашел грека, которому Алексей предлагал купить бриллиант. Отвез его к Круковскому, показал испорченную шпагу. Грек подтвердил, что размер гнезда совпадает с камнем, который он видел. А потом я нашел господина Алексеева, и он мне о многом поведал.

Подпоручик кивнул военному топографу.

— Волонтер Прокопий Андроникович Алексеев, — представился молодой человек.

Старообрядец? Я сконцентрировался на волонтере, чтобы не выдать своих чувств, хотя сердце ходило ходуном. Узатис! Ну как же так-то?

— Вы случаем не из московских купцов Алексеевых? — спросил, уже не сомневаясь в своей отгадке.

Вольноопределяющийся был похож на молодого доцента, зачесывал русые кудри назад, и только сильные мясистые губы выдавали в нем купеческое происхождение, которое он тщательно скрывал, чтобы никто не подумал, взглянув на него, о сапогах бутылкой — об этой отличительной карточке московского купечества.

— Так точно, ваше превосходительство, — спокойно ответил мой гость.

— И служите нынче по ведомству генерала Артамонова?

— Служил, — уточнил Алексеев. — Уволился по собственному желанию. От экзамена на офицерский чин отказался.

Я понятливо улыбнулся. Военно-топографический отдел Полевого штаба генерала Артамонова помимо съемки местности — чаще всего впереди наступающей армии — занимался разведкой. Так что вполне возможно, что передо мной настоящий офицер, притворяющийся бывшим волонтером.

— Так что же Узатис?

Алексеев принялся рассказывать спокойным, привычным к докладу голосом:

— Мы были вместе в Боснии весь прошлый год. Я, как и господин Узатис, приехал туда добровольцем, только мне выпало примкнуть к сербам из Белграда, а он прибыл под Мостар с черногорцами. Он не был простым юнаком, сразу выдвинулся в командиры одной из чет. И занимался не самыми достойными делами.

— Он утверждал, что получил награду от черногорского князя.

— Получал, — кивнул Алексеев. — Князь Николай Негош любит, когда сабли тупятся о черепа бошняков. Отряд Узатиса отметился, нападая на мусульманские села, его чету интересовала исключительно добыча. Как вы понимаете, такая практика плохо работала на сплочение повстанцев.

Я почувствовал, как бритая голова покрылась каплями пота, но сдержался, чтобы не схватиться за платок. Интересно, Узатис действительно повесил грека-ренегата-башибузука на дороге под Чорлю или тот сумел откупиться золотом?

— Ваше превосходительство! Понимаю, что выступаю в роли черного вестника и могу вызвать у вас нехорошее чувство. Но войдите в мое положение. Подпоручик попросил рассказать вам об Узатисе, что я и сделал. Сам же желаю изо всех сил присоединиться к вашему походу. Теперь откажите?

— Парень из разведки, рубль за сто, нам такой и нужен, шпионажем и контршпионажем заниматься. Короче, бери.

Можно. Русские генштабисты нам точно не враги. Хотят приглядывать за боснийскими делами — ну и пусть, с нас не убудет.

— Награды имеются?

Алексеев замялся, взгляд его заметался, он осторожно кивнул.

— Темнит? Наверняка награжден закрытым указом.

Кошуба выступил вперед.

— Михаил Дмитриевич! С минуты на минуту явятся Узатис с Дукмасовым. Что будем делать?

Решение пришло мгновенно.

— Спускайся вниз и задержи Петра. Придумай что-нибудь. И Николеньку с собой забери.

Мальчик, проникшись серьезностью ситуации, беспрекословно последовал за подпоручиком. Я принялся расспрашивать Алексеева, и он мне много рассказал интересного про боснийские расклады. Несколько его историй подсказали, что трудностей нас ждет немало — от прихотей природы до застарелых конфликтов, уходящих корнями в глубь веков. Горцы, с ними всегда сложно.

Раздался стук.

Я вздрогнул. Алексеев немедленно сместился к двери так, чтобы вошедший в номер человек его сразу не увидел.

Зашел Узатис — со своей обычной легкой, чуть насмешливой улыбкой на красивом лице. Протянул мне руку. Я не пошевелился, лишь пристально смотрел ему в глаза. В них мелькнуло понимание, улыбка превратилась в наглую, или мне так показалось.

— Узатис, — нарушил я тишину. — Все мои представления к наградам подписаны, крест ждет вас в канцелярии Главного штаба. Верните мой, что я вам одолжил на время.

Не говоря ни слова и все также продолжая улыбаться, Алексей отцепил белый крестик от красного суконного жилета. Сделал шаг в сторону, положил крест на стол и, развернувшись, стремительно вышел из комнаты. Даже мазнув взглядом по Алексееву, он не притормозил, не поздоровался. Исчез также внезапно, как появился в моей жизни.

Я громко выдохнул.

— Вот так все просто? — не удержался Прокопий Андроникович от вопроса.

— Да. Было да прошло.

— Отчего ж вы не желаете подать в суд?

— Я не готов делать публичного скандала. Срам!

С шумом в комнату ввалился Дукмасов, заполнив собой, казалось, все пространство. Ощутимо повеяло пивным духом. Хорунжий был весел и болтал без умолку:

— Чего это Алексей по лестнице скатился, будто его вол рогом в крестец саданул? Ой, что было вчера, что было… Прихожу в театр послушать хор французских шансоньеток. Выступает одна — страшная, худая, в зеленых шелках. Ну других тут и не водится… Она спела, меня из ложи окликают знакомые офицеры. Так эта гусыня решила, что ее на бис зовут. Вышла, раскланялась, ушла. Мне снова из ложи: Дукмасов, Дукмасов! Та снова на сцену… Чего вы такие невеселые?

— Познакомься, Петр, наш новый товарищ, — прервал я монолог загулявшего казака. — И вот еще что. Извини!

— За что? — отшатнулся Дукмасов. — Я что-то опять натворил?

— Ты — нет, — отмахнулся я. — Просто извини. За мысли.

— Тьфу ты! — успокоился Петр и оглянулся на Алексеева. — Джонку пьешь, волонтер?

Главнокомандующий дал разрешение на посещение Константинополя офицерами в штатском, и вслед на разведчиком ко мне потек ручеек из желавших записаться в добровольцы. Одним из первых, кого я увидел, оказался мой бывший начальник штаба Алексей Николаевич Куропаткин. Незаменимый человек, без его рассудительной и спокойной манеры управляться с отрядом любой численности я чувствовал себя как без рук.

— Отпуск дали по ранению, — сообщил мне подполковник. — Зацепило меня, когда Осман-пашу из Нижнего Дубняка выбивали. Возьмете к себе? Говорят, климат в Боснии отлично подходит для залечивания ран.

Я обеспокоенно посмотрел на палочку в его руке. Подполковник понял мой взгляд, отложил ее в сторону и прошелся по комнате.

Меня не подкупила его демонстрация.

— Тяжело нам будет, дорогой мой. Горы, быстрые реки, тяжелые переходы…

— Когда меня останавливали трудности?

— Тогда, как говорят турки, дюз догру! Только вперед!

Мы обнялись, и Алексей Николаевич активно включился в работу. Мы принялись лихорадочно планировать маршруты движения, составлять списки того, что нужно просить у турок, проводить расчеты потребного числа вьючных лошадей. Основная нагрузка легла на Куропаткина, он буквально зарылся в карты, а мне постоянно приходилось отвлекаться на разные встречи, собеседования и пустую болтовню с влиятельными персонами. Но руку на пульсе держал, и Алексей Николаевич следовал моим указаниям, хотя и корректировал их с точки зрения выполнимости.

Сухопутный маршрут через Болгарию, Македонию и Албанию был, по здравому рассуждению, отвергнут. Во-первых, нас могли не пропустить русские войска — такие сигналы поступали из Главного штаба. Во-вторых, зимой через горную местность особо не разгонишься, а нам следовало поспешать. Если верить прессе, подготовка к Берлинскому конгрессу шла полным ходом, а я принял решение отправляться в поход в первый же день его работы — раньше просто не успевали по объективным причинам.

Оставался лишь морской путь, до Бара, который по условиям Сан-Стефанского мира должен перейти в руки черногорцев. Какая там нынче обстановка, трудно сказать — сведения все время друг другу противоречили. То ли город-порт осаждали горцы, то ли они договорились с турецким гарнизоном и сейчас обсуждались условия передачи старинной крепости. В любом случае, особого выбора не было — только Бар, да и то нас могли попытаться перехватить австрийцы, их патрульные корабли на Адриатике. Тайны из нашей экспедиции я не делал, заявил о себе громко — так требовали обстоятельства. Но теперь нас могли ждать неприятные неожиданности, австрийцы не дураки, я бы на их месте точно сделал бы все для того, чтобы нас не пропустить. Соответственно, нужна была легенда прикрытия, что-то такое, что могло бы запутать наши следы, вывести из-под пригляда австрийских шпионов. Этим по моему поручению занимался Алексеев, принятый в нашу команду после того, как о нем навел справки где только можно. Бывший вольноопределяющийся характеризовался всеми в высшей степени положительно — не только его начальством, но и боевыми офицерами, кому довелось с ним столкнуться. Очень удачное приобретение — в этом мы с мистером Икс сходились во мнениях.

Попутно на меня не прекращались нападки со стороны русского правительства и верховного командования.

— Ваши действия, генерал, не согласуются с общими видами нашего кабинета на европейскую политику, — твердил мне каждый раз при встрече граф Игнатьев с таким извиняющимся лицом, что и первоклассник бы понял: он полностью на моей стороне.

Меня поддержала и вся патриотическая общественность России — от комитетов помощи славянам до частных лиц. Особо впечатлила одна персона, выходец из московского купечества, некто Михаил Хлудов. Тот еще авантюрист оказался — натура безудержная, бесшабашная, кутила, филантроп, кладезь пороков и добродетелей. Вечно он искал приключений — то в Бухаре, то в Афганистане, то на Балканах. Его ко мне притащил Дукмасов, с которым москвич… чуть не подрался по пьяной лавочке в ресторане. Узнав, чей ординарец хорунжий, купчина тут же расхотел жаловаться на своего обидчика и взмолился, чтобы нас познакомили.

— Я тайно вывез из Москвы генерала Черняева, чтобы он смог возглавить сербскую армию! Как до этого доставил домой из Туркестана двух тигров, — хвастал Мишка, сверкая глазами с сумасшедшинкой. — В Белграде меня знают как отца родного.

Именно «Мишка», а не Михаил Алексеевич — только так мне хотелось к нему обращаться. Уж больно горяч и непоседлив был мой визави. Но, конечно, приличия я соблюдал, хотя так и тянуло брякнуть: как же ты тигров на Черняева променял!

Мануфактурист-миллионщик не унимался:

— В лагерь турецкий в одиночку прокрался и притащил языка! Мне за это Георгия дали. А за поход в Афганистан — Владимира IV степени. Вы же любите, генерал, храбрых? Я — такой! А еще щедрый! Лазареты лекарствами за свой счет снабжал! Берите меня с собой — не прогадаете!

— Он без тормозов! — заволновалась «моя чертовщина». — Неизвестно, что выкинуть может.

Я и сам видел, что нам не по пути. Храбрость храбростью, но по приказу, а не когда шлея под хвост попадет.

— В вашей отваге, уважаемый Михаил Алексеевич, я не сомневаюсь, но есть обстоятельства, против которых я бессилен. Есть некоторые договоренности с турками… — напускал я туману. — Ну вы сами понимаете…

Хлудов все себе домыслил, ничего больше и придумывать не пришлось. На его лице отразилась напряженная работа разума — вернее, игра фантазии, — он горестно вздохнул и… выписал чек на большую сумму.

— Могу еще чем-то помочь?

— Можете. Мне нужен корабль, который якобы доставит меня на Адриатику. Причем, его фрахт нужно обставить так, чтобы весь Царьград об этом узнал.

Купчина наморщил лоб, снова погрузился в фантазии, но оказался не так безнадежен.

— Вы хотите запутать возможных наблюдателей, я угадал?

Я серьезно кивнул.

— Загрузите корабль продуктами для беженцев из Герцеговины, которые бедствует в Черногории…

— А под мешки парочку орудий, да? И ящики с патронами! — разошелся «Мишка».

— А вот этого не нужно!

— Почему⁈

— Давайте сообразим, как все будет. Пароход отплывает из Царьграда, по пути его перехватывают австрийцы, доставляют к себе в порт, перетряхивают от киля до клотика и — ничего не находят. Вот тут-то и настанет ваш час! Европейская пресса с вашей подачи забурлит: подлые австрияки желают заморить голодом несчастных беженцев, хотя кричат о том, что действуют в Боснии и Герцеговине исключительно ради них. Сорвана благороднейшая миссия милосердия!

— Ооо! — забавно выпятил Хлудов вперед густую растительность на лице. — Считайте, что пароход уже отправляется!

— И снова вы поторопились. Я дам знать, когда настанет час.

— Не сомневайтесь во мне! — «Мишка» вскочил и энергично потряс мне руку.

Миллионщик не подвел. К нужному дню пароход стоял под парами на рейде Босфора. На него даже взошел некий бритоголовый «генерал» с большими бакенбардами, видный издалека благодаря белому мундиру. Но ни я, ни мой отряд из полутора сотен офицеров на корабль не грузился — мы, ряженые в турецкие наряды, отплыли на сутки раньше на неприметном суденышке, зафрахтованном через Кундухова, под видом паломников, спешивших в Мекку. Еще один корабль с оружием уже ушел вперед — ему предстояла перегрузка на итальянское судно в порту Бари.

На сложных перевозках, способных запутать самого опытного наблюдателя, я не экономил, средства позволяли. Как сказал мистер Икс, «когда продаешь войну, можешь не мелочиться и смело выкатывать счет со многими нулями». И угадал: поток пожертвований со всех концов света — не только из России, но из Дамаска и САСШ — превзошел наши самые смелые ожидания. Деньги пришли даже от великого князя Михаила вместе с напутственным письмом от АМ, как я теперь называл про себя Анастасию Михайловну. Наша переписка не прекращалась: поздравил ее с наступающим Рождеством, она в ответ прислала отцовский чек и образок с пожеланием беречь себя в Боснии.

Россия праздновала, Россия гуляла — настал Мясоед, светское общество танцевало до упада на балах и объедалось деликатесами, а Берлине открылся конгресс. По словам «моей чертовщины» у нас был месяц до рокового дня, когда мир узнает об очередном унижении Отчизны. Еще месяц, а то и больше уйдет у австрийцев, чтобы подготовиться к вторжению. Времени у меня в обрез — я даже не исключал, что не успею подготовить любителям шницеля, штруделя и Штрауса достойную встречу.

— Придется импровизировать, Миша, – успокаивал меня мистер Икс.

Пароходные шлицы шлепали по студеной воде Мраморного моря, промозглый январский ветер трепал за кормой турецкий флаг, а в воздухе пахло йодом, угольным дымом и опасностью — авантюрой, смертельным риском и предвкушением новых испытаний. За спиной остались блага цивилизации Гран Рю де Пера, впереди ждали горы, разбойники, башибузуки, боснийские и герцеговинские повстанцы, австрийские пули, бивуаки, трудные марши, внезапные озарения полководца и удача белого генерала. Вызов судьбе, вызов царю, вызов всему миру! Все то, без чего жизнь казалось бы пустой, а душа дряхлела.

Пальцы крепко сомкнулись на посеченным морем и временем планшире, губы зашептали как молитву:

И не сомкну очей в дремоте,

И не ослабну пред борьбой.

Не брошу плуга, раб ленивый,

Не отойду я от него,

Покуда не прорежу нивы,

Господь, для сева твоего.

— Давай без мракобесия!

— Что бы вы понимали! Это стихи Хомякова!

— Да хоть папы римского. Только вперед, господин генерал! – голос мистера Икс был полон оптимизма.

Конец XIX века, Галатский мост. Вид с Перы.

Эгейское море зимой — не ослепительная лазурь, а темная, густая, словно маслянистая, поверхность. Солнце уже не сыпет золотом со всей мощью, а светит нежарким светом, больше похожим на старое серебро. Оно скользит по гребням, не в силах их прогреть, и рассыпается миллионами холодных блёсток. Ласковая и прозрачная купальня лета превратилась в суровую и величественную стихию. Цвет её — густой сине-зелёный, местами почти графитовый, и только белые буруны от парохода режут ее пополам.

— Паруса по левому борту! — доложил сигнальщик с крыла мостика.

По любезному приглашению капитана, старого грека-фанариота, я частенько стоял вместе с ним на мостике, любуясь морскими красотами. Вот и сейчас он передал мне бинокль:

— Военный корабль, генерал!

— Интересно, чей? — я вглядывался в едва видимые мачты на горизонте и пытался понять, по каким признакам капитан определил «профессию» парусника.

— Вряд ли это корабль повелителя правоверных, — капитан слегка склонил увенчанную феской голову, — скорее, ингилизы.

Так и есть, англичане — по докладу сигнальщика, на мачте развевался белый флаг с красным прямым крестом Святого Георгия. Британцы повернули нам наперерез — они чувствовали и вели себя в Средиземном море как дома. А раз так, нам нужно подготовится к встрече.

За следующий час, пока происходило неспешное сближение, все, кто расслабился и снял турецкие одежды, вернул себе вид османов. Я напялил тюрбан и с сожалением огладил то, во что превратились мои замечательные бакенбарды, известные всей Европе. Ради маскировки в дополнение к бритой голове я покрасил баки хной и заплел в косички, что служило поводом для неисчислимых шуток моего ближнего круга. Но чего не сделаешь ради победы!

Еще издалека английский броневой корвет «Боадицея» поднял сигнал «Лечь в дрейф, принять досмотровую партию» — во всяком случае, наш капитан сбросил скорость и поворачивал пароход боком, готовясь принять шлюпку с британцами.

Командовал ими совсем мальчик, вряд ли двадцати лет, но уже лейтенант — наверное, сынок какого-нибудь лорда Адмиралтейства или как там у них называется. Пристроил папаша ценз зарабатывать, вот его и послали попрактиковаться на мягоньком, на мирном торговом пароходе. Может, это у него вообще первое задание, уж больно он задирал нос и пытался скрыть неуверенность под высокомерием. Во всяком случае, «паломники» его интереса не вызвали, а когда офицер-осетин сунул ему какие-то бумаги, и вовсе поскучнел. Оживился лишь при разговоре с капитаном, сетовавшим на далекий путь в обход Пелопоннеса, через россыпь островов и скал:

— Вам нужен канал через Коринфский перешеек.

— Это долго и дорого, эфенди.

— Мы же прорыли Суэцкий канал, хотя это дольше и дороже! — через губу отрезал бритт и отбыл.

Дождавшись, когда английский баркас или как его там отойдет от парохода подальше, капитан утер вспотевший лоб, расправил усы и с усмешкой заметил мне, поднявшемуся на мостик:

— «Мы прорыли», надо же! Пришли на готовенькое, просто выкупили акции у хедива в удачный момент. А строили канал, как знает весь свет, французы! И на Коринфе тоже собираются французы, да поможет им Николай-Чудотворец, только когда это будет!

В отличие от владычицы морей, австрияки вели себя не столь высокомерно, хотя винтовой фрегат «Радецкий», настигший нас невдалеке от Дурреса, был куда опаснее.

Едва вдали замаячил красно-бело-красный флаг Императорского и Королевского флота, как мы снова кинулись изображать турок, но капитан помрачнел и сказал, что так просто мы не отделаемся, австрийцы куда дотошнее в досмотрах.

— Что же делать?

— Сейчас полдень, — он хитро прищурился на солнце, потом еще хитрее на наши наряды, — значит, время творить зухр.

Для полуденной молитвы мы застелили ковриками весь ют и расселись на них, офицер-осетин, посланный с нами Кундуховым, завел речитатив молитвы. Так нас и застали австрийцы — на коленях, лбами в коврики. Капитан всеми силами показывал, что идея проводить досмотр пришла к венским колбасникам весьма некстати, поскольку его пассажиры — благочестивые паломники, возвращаются в Боснию и Санджак из хаджа в Мекку, и молитва для них священна и обязательна. Но это не помешало офицеру с полутора десятком матросов осмотреть трюмы и кубрки. Наконец, они убрались восвояси, а мы получили возможность разогнуться и размять затекшие ноги.

Ближе к полуночи мы дошли до Бара, но разрешение войти в порт ночью не давали, и пароход встал на рейде, дожидаясь рассвета. Однако, от суматохи нас это не избавило — стоило пароходу бросить якорь, а отряду выбраться на палубу поглазеть на близкий берег, как среди добровольцев возникло замешательство:

— Ты еще здесь откуда? — громко ахнул Дукмасов, удерживая за шкирку темную фигуру.

Фигура молча извивалась, пытаясь вырваться из руки, привычной усмирять норовистых коней, но тщетно.

— Что там еще, Петя? — спустился я с мостика.

— Извольте видеть, юный герой нашелся! — Петя вздернул фигуру и моему взору явился крайне насупленный Николенька.

— Ах ты ж стервец! Я же приказал — в Москву! К маменьке и папеньке!

— Убежал и снова убегу, — уперся гимназист.

— Вот Колобок недоделанный!

Да уж, и куда его теперь? Отправлять с конвоем — так у меня каждый человек на счету, отпускать одного — так он вернется!

— Выпороть тебя, что ли…

— Я дворянин! — вскинулся Николенька.

— О, я тебя, пожалуй, сдам князю Николе на воспитание. Нравы тут суровые, вгонят тебе ума.

— Убегу! — решительно возразил парень.

— Ну да, от горцев по горам бегать самое дело, точно убежишь, — хохотнул Дукмасов.

Действительно, что же с ним делать? Мысли метались между желанием утопить и поиском приемлемого решения.

— Пойдешь с обозом. Малейшее нарушение приказа — прикажу бросить.

Развернулся и ушел спать.

Разгрузку начали поздно, по вине портовых властей, вернее, их отсутствия. Турки уже свалили, черногорцы еще толком не вникли, никто ничего не знает, но все хотят бакшиш. Особенно повылезавшие из всех щелей жучки и контрабандисты, ловившие момент заработать. Спровадив очередного деятеля, приказал выставить на берегу караул из членов отряда и начинать разгрузку, невзирая на местных. Когда на берегу выросла изрядная гора ящиков и тюков, примчался наиглавнейший генерал от таможнерии и заявил, что наше самоуправство остановило работу порта! Я только обвел рукой бухту — одно название, что порт, всего два причала, у которых уже стояли корабли, а мы таскали грузы шлюпками прямо на галечный берег. Собственно город Бар находился в двух верстах, за стенами крепости выше на горе.

Когда градус спора повысился до близкого рукоприкладства, вздрогнула земля. В первый момент я решил, что это от слишком громкого ора, но следом по ушам ударил гром, какой бывает при подрыве мины под крепостной стеной.

Над Баром вставало черное облако и сполохи огня, а мимо нас просвистел и плюхнулся в воду одинокий камешек. Я сразу же принялся прикидывать, что же там такое взорвалось, если добросило осколок до моря.

— Складиште барута… — потрясенно выговорил черногорец, и умчался, позабыв про нас с грузом.

После нескольких минут шока вокруг началось сущее сумасшествие — крики, выстрелы, куда-то скакали меж ближайших холмов, размахивая саблями, четники и гайдуки, на что мистер Иск среагировал странной цитатой:

— Бежали робкие грузины при виде диких кабанов…

Робость демонстрировали турки, суетливо покидавшие остатки древней крепости.

— Да уж, зашли, что называется, с ребятами в бар — вроде бы, еще и не пили!

Я не понял, что этим хотел сказать мистер Икс, но выпить бы точно не помешало. Кажется, от Бара мало что осталось.

Мы закончили перевозку нашего имущества на берег и уселись на ящики слегка передохнуть, как на берег с криками и воплями банда озверевших черногорцев выгнала изрядно помятую толпу. Кого только в ней не было! Среди шаровар и гуней мелькали синие мундиры, фески турок и тюрбаны арнаутов смешались с капами герцеговинцев и шайкачами сербов…

Усач в расшитых золотом сверху донизу одеждах выдернул из толпы двух турок, швырнул их на гальку, выхватил из-за пояса кремневые пистолеты и застрелил обоих! Все произошло настолько быстро, что я даже рот не успел открыть.

Рот я открыл, когда усач, засунув дымящиеся стволы обратно, вытащил здоровенный ханджар и… отрезал убитым носы, прихватив губы с усами!!!

Николеньку затошнило, Дукмасов увел его подальше от этого зрелища.

Усач, грозно скалясь, воздел кровавую добычу, показывая ее товарищам налево и направо, а потом уставился на нас.

— Турци! — ахнул он. — Узми их!

Несколько черногорцев рванулось к нам, а я замер в оторопи — переодеться-то мы не успели! Я даже свои щекобарды не расплел! И хуже всего — оружия при нас почти нет, так, пара пистолетов! И все слова застряли комом в горле — пока нас прислоняли к нашим же ящикам, я выдавил только нечленораздельное мычание.

— Ово е кое-запалио барут! — тыкал в нас ятаганом усач. — Смрт им!

Вот тебе и удача белого генерала, но в следующий миг я понял, что перешел в разряд зрителей…

— Ах ты пичка матерна! — непонятно взревело над берегом. — Мать твою сучью…

Мистер Иск понес черногорцев по таким кочкам, что я даже заслушался, при этом он пересыпал жемчужины российского мата непонятными выражениями вроде «Иди у курац!» или «Дабога те майка препознала у буреку!» и завершил, рявкнув «Пуши курац!», от чего уже оторопел усач.

Его уже дергала за рукав подозрительная персона в потертой шинели студента Московского университета и шапочкой-капицей на густо заросшей длинными волосьями голове. Классический нигилист, насмотрелся на подобный типаж в столицах.

— Харамбаша, ово су руси! Руси!

Когда перспектива лишиться носа (кстати, зачем они их режут?) несколько отдалилась, нигилист обратился к нам на языке родных осин:

— Вы же русские, да?

— Нет, бляха-муха, мы японцы!

— Русские… — расплылся в улыбке псевдостудент.

Нас все равно построили в колонну и довели, как сказал наш доброхот, до самого главного в Баре (вернее, в том, что от него осталось) воеводы.

Кряжистый, вислоусый, загорелый дочерна, увешанный оружием и медалями дед, эдакий черногорский Тарас Бульба, даром что без оселедца, долго разглядывал мою растительность на лице, его глаза, как вспугнутые «пруссаки», метались между мной и моими спутниками.

— Чего смотришь? Показать, что необрезанные? — и мистер Икс моими руками принялся развязывать шаровары.

От публичного позора нас спас все тот же нигилист, нашептавший воеводе на ухо о нашем происхождении.

Воевода сунул мне мозолистую руку:

— Добродошли, руси!

Все окружавшие нас головорезы-носорезы радостно завопили, потрясая в воздухе ятаганами и стреляя из прадедовских пистолетов. Выглянувшее из-за туч солнце заиграло на начищенных до золотого блеска медных пуговицах на их небесного цвета суконных куртках.

Особняк черногорского князя Николая I Негоша в Цетинье, столице Черногории, напоминал дом помещика-малороса средней руки — с двумя флигелями, без внешних финтифлюшек и обязательных для наших дворянских гнезд колонн, он и внутри был образцом скромности или свидетельством малоденежья. Дипломатический салон, где нас принимали, ни размерами, ни убранством не поражал, гоголевские миргородцы такое помещение обязательно окрестили бы «залой». Для меня подобная скромность являлась скорее плюсом, и хозяин оказался ей подстать. Я чуть было не умилился, когда князь вышел нам навстречу в национальном костюме, в капице и с выражением искренней радости на лице. Но первое впечатление очень быстро рассеялось — за его добродушием и наигранной простотой проглядывала прекрасная игра актера.

— Что мне царь не прикажет, я отвечу «Слушаюсь!», — заявил он мне, честно глядя в глаза и старательно делая вид, что встреча со мной и моими, приведенными в божий вид бакенбардами — главное событие его жизни.

Да-да, так я и поверил, то-то нам пришлось войну вступить из-за балканских событий, в которых действия черногорцев сыграли не последнюю роль. Пришлось тонко указать на это пикантное обстоятельство.

Князь развел руками и на прекрасном французском сообщил:

— Генерал, буду с вами откровенен: Монтенегро населена такими беспокойными, свободолюбивыми и мстительными племенами, что достаточно спички, чтобы все вокруг полыхнуло. Обуздание страстей, воинственных инстинктов — задача не из легких. Мои подданные работать в поле и дома не желают, только четовать. Не дашь внешнего врага, тут же вспомнят старые обиды, и прощай с таким трудом завоеванный мир между родами. Народ хотел войны с турком — он ее получил. Имеем прекрасные результаты — и выход к морю, и сердце старой Герцеговины. Теперь поспешай не торопясь: нужно дождаться результатов конгресса в Берлине, который закрепит достижения Сан-Стефано. Еще неделя-другая, и будем праздновать победу. Вы приглашены, отказа не приму.

После этой аудиенции у меня возникло ощущение, что нас собрались водить за нос и задержать насколько возможно в Цетинье. Оно, это подозрение, еще больше укрепилось, когда в выделенный мне для проживания дворцовый флигель проник все тот же волосатый тип-нигилист.

— Иван Дреч, аптекарь, серб по родителям, герцеговинец по духу, — представился он на чистом русском языке. — Учился в российской гимназии, потом обучался медицине, но образования не закончил, ибо события на родине не могли оставить меня безучастным. Вернулся в Мостар, принимал участие в восстании, бежал в Черногорию, возглавлял госпиталь. Ныне держу аптеку. Тысяча извинений за бестактность, но по здравому рассуждению решил оказать вам вспомоществование советом и делом.

Я заинтересовался, заподозрив, что аптекарь — непростая штучка. И оказался прав. Дреч представлял революционное крыло герцеговинского восстания и, как рыба в воде, ориентировался в местных реалиях. Весть о моем скором прибытии всколыхнула все Балканы, меня ждали, на меня надеялись и молились. Так сказал Иван-аптекарь, он же, по его словам — неофициальный консул повстанцев в Цетинье.

— Не верьте князю Николаю, — убеждал меня серб. — В кругу своих сенаторов он открыто заявляет: «теперь, после победы, пошли разговоры о присоединении к нам всей Герцеговины — опаснейшее заблуждение, чреватое самыми скорбными последствиями». Иначе говоря, Негош получил максимум возможного и теперь палец о палец не ударит, чтобы помешать австрийской оккупации. Допускаю, что он даже изгонит беженцев, включая даже тех, кто воевал в его армии в составе в герцеговинских батальонов.

Куропаткин, мой начальник штаба, разделивший со мной флигель, вцепился в Дреча как клещ, чтобы вызнать все подробности и понять, что наш ждет на турецкой территории. Открывшаяся картина удручала. Во-первых, несчастные Босния и Герцеговина после двух с половиной лет непрерывной гражданской войны были совершенно разорены. Православное население частью бежало за границу, частью вырезано или воевало в горах, мусульманское — почти лишено источников пропитания и прячется в городах. Во-вторых, все попытки найти политический компромисс уничтожены оппозицией бегов и аг, не желающих поступиться своим положением. В стране свирепствовали банды башибузуков, отребья из местных мусульман и пришельцев-арнаутов, единственная цель которых — откровенный грабеж и насилие. Примирить магометан и христиан ради противодействия вторжению едва ли возможно, особенно, в Боснии, где повстанцы разбиты, рассеяны и не представляют собой серьезной силы.

— Раньше они действовали с австрийской территории, но теперь все изменилось. Австрияки из друзей превратились во врагов, — с горечью пояснил Иван.

— Они выжали максимум из ситуации, искусственно поддерживая восстание, и теперь пожинают плоды своей хитрой игры, — проницательно заметил Куропаткин. — Получается, что в Боснию нам двигаться нет смысла? Что с Герцеговиной?

— Там все намного лучше, вооруженные отряды готовы действовать, и налицо признаки правильной организации, — загорячился Дреч. — Осенью на повстанческой скупщине мы создали Временное правительство и приняли «Повстанческую программу» — самое радикальное из существующих ныне решений боснийского вопроса.

— Какое же будущее вы уготовили своей стране? — заинтересовался я.

— Конфискация земель бегов и аг, всеобщее избирательное право, скупщина как верховный орган власти, широкая автономия и самоуправление, — с удовольствием перечислил пункты Дреч.

Точно нигилисты!

— А что такого? Нормальная программа, только про нацвопрос забыли.

Никогда царь не поддержит столь революционных преобразований! Нужно что-то более удобоваримое, монархию какую-нибудь…

— Царь твой нас и сейчас не одобряет. Давай о деле думать, а не шкуру неубитого медведя делить. Что там с герцеговинскими батальонами?

Спрашивать не пришлось. Дреч сам завел о них разговор. Картинка вырисовывалась интересной. 10 батальонов, восемь с половиной тысяч герцеговинцев, получивших опыт участия в боевых действиях в составе крупных воинских формирований, стояли лагерем в окрестностях Никшича, в захвате которого принимали активное участие. Вооруженные, худо-бедно обмундированные, с обозами.

— Есть шанс сподвигнуть их на выступление против австрияков? — спросил я в лоб, коль пошел такой откровенный разговор.

— Можно, если объявить, что их поведет сам освободитель Болгарии, — кивнул Иван, но тут же неуверенно добавил: — Вопрос только в их семьях.

— Не будет же князь мстить за их уход? — воскликнул Куропаткин.

— Нет-нет, я о другом. Семьи кормить нужно.

Я довольно рассмеялся.

— Скоро в Бар прибудет целый корабль с продовольствием. Дар одного московского мецената.

— Это меняет дело, — обрадовался Дреч.

Алексей Петрович и я переглянулись. Первоначальный план сводился к совместным действиям с турками и привлечению христиан к борьбе с оккупантами. Теперь направление можно и поменять, сконцентрировавшись на Герцеговине. Пришла пора конкретной штабной работы — разработка маршрута, транспорт, система связи с Баром, пока есть возможность пользоваться его портом, штатное расписание начальственного состава будущей дивизии в Никшиче, благо русских офицеров у нас с собой в достатке.

— Если мы действуем в Герцеговине, то необходимо связаться с Кундуховым и определить ему районом операций всю Боснию, — подсказал мистер Икс. — Также установить контакты с боснийскими сербами, пусть силы копят, партизанят помалу и ждут, когда мы появимся под Сараево.

Идея с Мусой Алхасовичем — более чем дельная. Черкесы сейчас должны быть в Новопазарском санджаке, миновав на конях Македонию. Так и планировалось, что на первом этапе Кундухов возьмет на себя командование турецкими силами в Боснии. В его распоряжении окажется дополнительно 13 тысяч солдат и немного орудий. Как действовать против оккупантов, решать ему. Что же касается боснийских сербов, тут все сложно — их главнокомандующий, полковник сербской армии, сбежал, Временное правительство большей частью арестовано. Похоже, там предстоит начинать все с нуля.

Когда воодушевленный Дреч ушел, а Куропаткин засел за карты, мы с чертовщиной обменялись рядом соображений о характере предстоящей войны. Я прежде всего обратил его внимание на то, что серьезно пересмотрел современный взгляд на действия кавалерии. По-моему мнению, ее использовали совершенно неправильно, ограничивая роль конницы разведкой и преследованием отступающего противника. Наш с казаками рейд на Шипку показал, что куда важнее высокая скорость маневра, возможность быстро перемещать крупные массы войск на большое расстояние.

— Пехота на конях, способная выполнять самостоятельные задачи — это куда лучше, чем сабли подвысь и марш-марш под звуки трубы, — хмыкнул мистер Икс.

Да, но кавалерии не хватает огневой мощи.

— А картечницы? Добавь кавалерии пулеметов, и будет тебе огневая мощь.

Вы уже не первый раз называете картечницы пулеметами. За ними будущее? Угадал? В любом случае, картечницы Гатлинга слишком массивны, чтобы усиливать ими эскадроны. Разве что использовать таковые на десантных лафетах, как у моряков, или возить во вьюках, как горные пушки. Кроме того, характер местности в Боснии и Герцеговине крайне затрудняет действия больших конных соединений.

— Чушь!

— Да как вы…

— Не кипятись, придет время — сам поймешь. Вот скажи, как будет действовать противник, столкнувшись с организованным сопротивлением в горах?

Опираясь на свой опыт антипартизанской войны в Туркестане, я предположил, что австрияки, если они не дураки, постараются первым делом поразить воображение повстанцев. Именно так я делал, чтобы внести в ряды туземцев смятение.

— Жестокая показательная акция? — предположил мистер Икс. — Вполне в духе фрицев. Только предотвратить мы ее не сможем.

Почему?

— Смотри: пойдут они с трех сторон: от Савы, из Хорватии и с Далматинского побережья. Где ждать акции устрашения? Разорваться мы пока не можем. Но в Герцеговине в состоянии сделать так, чтобы у австрияков хорошенько подгорело.

Численно мы сильно уступаем противнику. И артиллерия отсутствует. Полагаться на сложный рельеф местности? В австрийской армии много горных бригад и, соответственно, горных орудий. В открытом противостоянии потерпим поражение.

— Вот только ваших психических атак под барабаны с развернутыми знаменами и не хватало. Засады, уничтожение обозов, перерезание коммуникаций, блокирование гарнизонов в городах, мгновенные уколы повсюду. Ударил — отошел, ударил — отошел! Не давать отсечь себя от гор!

Вы хотите повторить опыт Кавказской войны, лишь сменив сторону? Пример неплох: черкесы, чеченцы долго давали нам прикурить, но я склонен считать, что виною тому стратегические просчеты верховного командования. Австрийцы могут воспользоваться нашим же наработками противостояния с горцами.

— А мы его, этот опыт, как говорил один фантазер во власти, углУбим и расширим.

А если… Я выдал фантастическую идею, генерал дополнил, мы немного поспорили, и в результате родился План. И видит Бог, его масштабность и непредсказуемость вызвала у меня такой восторг, такой прилив энтузиазма, что я немедленно приступил к разработке весенней кампании, хотя имел в данную минуту лишь полторы сотни штыков под своим началом и весьма туманные перспективы исчезнуть из Цетинье.

Черногорцы

Города и веси Черногории праздновали обретение независимости. Гром салютов, ружейно-пистолетная пальба в воздух — пороху сожгли столько, что на еще одну войну с турком могло хватить. А уж сколько выпили в кафанах вина, я посчитать не брался. Если княжеские воеводы, эти воины до мозга костей, еле на ногах держались, то что говорить о простых юнаках? Лишь женщин не было видно: их удел — публичный плач по мертвым, а не зачашная бодрая песня. В доме же князя между гостями носились три или четыре маленькие очаровательные принцессы, а от нас ни на шаг не отходили люди Николы, приставленные, со слов князя, «для нашего удобства».

Удобство это ограничивалось исключительно бытовыми вещами — где еда, где вино, где спальня, где, миль пардон, отхожее место. Тоже полезно, но как только мы пытались отдалиться от дворца-конака или переговорить с кем-либо, не одобренным князем — нам чинили препятствия. Мягко, но непреклонно. Объятия плюшевые, будь они неладны!

— Да накачать их! — в сердцах бросил Дукмасов, улучив момент, когда наши сопровождающие отвлеклись.

— Собирай гвардейцев, Петя!

Среди наших добровольцев таковых сыскалось человек десять, что по обычному счету равнялось двадцати-тридцати офицерам — пили в гвардии безбожно, соревнуясь, кто может выдержать дольше. Аршин или два водки, то есть выставленных в ряд на длинной деревянной линейке рюмок с беленькой, никого не пугали.

Приказ гвардейцы восприняли с энтузиазмом (тем более, за мой счет), и празднование черногорской победы и независимости вспыхнуло с новой силой в ближайшей от дворца корчме. Уже через два часа черногорцы уверенно выводили «Помнят турки нас и шведы» или «Есть на Руси полки лихие», а наши тянули «Црна Гора земле моя» и «Ой девойко Мильяна». Еще через час превосходство гвардейской подготовки стало очевидно: в строю осталось меньше половины наших соглядатаев.

Все чуть было не испортил Николенька, решивший доказать собственную удаль. Но пить на равных с гвардейцами даже я поостерегся бы, а нашему недорослю море по колено. Во хмелю люди ведут себя по-разному: одни засыпают, другие лезут с бесконечными разговорами, а Николенька сделался буен.

— Всех срублю, один останусь! — орал гимназист, размахивая тупым столовым ножом. — На Белград! На Вену!

На его крики подтянулись зеваки и прислуга, среди коих наверняка сновали дворцовые шепталы, и все усилия гвардии чуть было не пошли прахом.

— Николай, идите-ка спать! — я попытался отправить его с глаз долой, но тщетно.

Он начал бессвязно выкрикивать призывы к походу в Боснию, взятию Мостара и разгрому австрийцев, что было совсем уже некстати.

— Кадет Биглер и Лариосик в одном лице.

На очевидно сквозившее в непонятных речах мистера Икс ехидство я отреагировал проще простого:

— Петя, угомони его!

Дукмасов, простая душа, размахнулся и с одного удара вышиб дух из Николеньки.

Через полчаса все улеглось, через час мы растаскивали несвязно бормочущие тела черногорцев. Наши потери ограничились тремя упившимися гвардейцами. Их втихаря погрузили в нанятые Куропаткиным повозки и, оставив за спиной чрезмерно гостеприимные конак и корчму, мы двинулись в путь, стремясь отойти от Цетинье как можно дальше, прежде чем ночь укроет нас своим пологом.

Николенька пришел в себя довольно скоро, оглядел лежащие рядом бессознательные тела, поморщился от перегара, потрогал черневшее на глазах лицо и со стоном завалился спать дальше.

Князь мог посчитать, что я покинул его дом, громко хлопнув дверями, или сделать вид, что так и было договорено — выбрал он, похоже, второе, ибо никто не пытался нас задерживать на узких горных дорогах, ведущих к Никшичу. Пути в Черногории, особенно на новоприсоединенных территориях — это божье наказание, перекрыть их завалом с засадой — плевая история, однако не случилось, и уже на третий день мы добрались до точки назначения.

Стоявшие в окрестностях Никшича герцеговинские батальоны — в садах и оливковых рощах, которые уже прибрали к рукам ушлые воеводы князя Николая — пребывали в смятении. Они сражались за свободу своей родины, а ее взяли да подарили швабам великие державы, никого не спросясь. Судьба юнаков, судьба того дела, за которое они третий год проливали кровь, оказалась под угрозой. Моя появление в их стане, как лучик, внезапно пробившийся сквозь грозовые тучи, подарил им надежду.

— Как вы с черногорцами жили? Ладили? — спросил я у командиров чет, из которых состояли батальоны.

Эти суровые усачи-гайдуки в национальных костюмах, в шароварах, в которых можно было спрятать все Балканы, перепоясанные тяжелыми поясами-бенсилахами, таскали на себе гору оружия, Как только они в талии не ломались? За широченными кожаными поясами чего только не было — пистолеты, сабли, ятаганы, шестоперы-буздованы, ножи, порох, дробь, трубки, кисеты… А еще за плечами игольчатые винтовки Дрейзе или древние фитильные ружья с узкими загнутыми прикладами. Тем более странно слышать от таких здоровяков жалобы на соратников по борьбе, обвинение их в регулярных убийствах герцеговинцев.

— Чем вы не угодили? — уточнил я у командиров батальонов и в ответ услышал страшную историю.

Отрезание носа с верхней губой у мертвого врага — то, что мы видели в Баре во всей жуткой красе — распространенная практика в Монтенегро, способ получения награды. Каждый черногорец медалями невероятно гордился и всеми силами старался заполучить — они полагались предъявившему определенное количество носов. Губа с усами подтверждала, что убитый не женщина. Если собранных носов не хватало до награды, то черногорец мог и герцеговинца прирезать.

Счет обид на этом не заканчивался. Батальонные командиры припомнили случай, как князь Николай обозвал их соратника, попа Мило, трусом*. После такого оскорбления боевому священнослужителю не оставалось ничего иного, как блеснуть дерзкой храбростью и отправиться к турецким окопам в одиночку, чтобы вызвать противника на честную дуэль. Турки не будь дураками попросту Мило пристрелили, а потом вернули тело с отрезанной головой.

Герцеговинские попы стали зачинщиками восстания 1875–1877 гг., многие из них возглавляли отряды-четы.

Понятно, что подобные конфликты любви между соратными товарищами не способствовали, и на мое предложение двинуться в Герцеговину и отразить нашествие австрияков положительно откликнулись восемь из десяти батальонов. Как быстро выяснилось, никто их задерживать не собирался — баба с возу, кобыле легче, примерно так. Проблема заключалась в том, что с «бабой» никто не собирался при разводе делиться ни патронами, ни припасами. А привезенное нами с собой — жалкие крохи, основная часть наших запасов находилась на итальянском корабле, до сих пор болтающемся на рейде Бара под присмотром Прокопия Алексеева. Ума не приложу, что делать со столь нужными нам винчестерами, винтовками Пибоди-Мартини и картечницами Гатлинга. Как их заполучить, где разгрузить корабль — я питал обоснованные сомнения в том, что князь Николай пропустит наш обоз. Идеи есть, но до их реализации — как до Луны. Пока оставалось рассчитывать лишь на скромный разношерстный арсенал ополченцев.

— Не тяни резину, Миша, мы теряем темп!

Мистер Икс прав, и я с ним полностью согласен. Как только распределили наших офицеров советниками по отрядам, что было встречено повстанцами с восторгом, так сразу выступили на северо-запад, на Гацко.

Мы двигались сквозь истерзанный край. Сгоревшие обезлюдившие деревни, разрушенные до основания дома, опоганенные храмы, брошенная нива, сожженные фруктовые сады, изуродованные виноградники. Башибузуки, чтоб им пусто было. Ведь те же сербы, только принявшие ислам — откуда столько фанатизма и жестокости? Каймакамы, правители санджаков, набирали в мусульманских анклавах как иррегуляров местное отребье и рассылали их мучить и грабить христиан. Они сражались не с повстанцами — их целью становились мирные села. В одном из них, непонятно как до сих пор уцелевшим, мои гверильясы прихватили башибузуков на горячем. Но немного опоздали — авангард ворвался в деревню, когда кровавый пир был в разгаре, и не дал никому уйти. Башибузуков покрошили в капусту, как только увидели, что они натворили.

Я онемел, когда попал в селенье — изуродованные мужские тела, без ушей, с выколотыми глазами, со вспоротыми животами, женщины в разорванных одеждах, оскверненные, в лужах крови, их дети всех возрастов, прибитые вилами к оградам или насаженные на колья… Кровь вскипала от одного только взгляда на этот апокалипсис.

Слез с коня и, покачиваясь, не зная, как пережить, как сохранить в душе русское милосердие после увиденного, пошел зачем-то в один из домов под шатровой гонтовой крышей. В ноздри лез мерзкий запах недавнего пожара и сгоревшего зерна, под сапогами хрустели черепки разбитых кувшинов. Мистер Икс помалкивал, но я чувствовал, как его распирает негодование.

Прошел внутрь. Сразу заскрипел зубами. На каменных плитах пола лежала полностью обнаженная мертвая девочка-подросток с распятыми ножницами худыми ногами, густо заляпанными кровью. Вокруг стояли юнаки и еще одна девушка, постарше, с густой копной взъерошенных рыжих волос. В ее глазах плескались ужас и злоба, сменяя друг друга попеременно, длинная домашняя рубаха была разорвана от пупа до горла, открывая высокие полные груди с нежным ореолом вокруг виноградин-сосков.

— Обидели тебя, милая? — участливо спросил я, умом понимая, что ответ очевиден. — Как тебя звать, цветок герцеговинский?

— Стана, — обожгла взглядом сербка. — Ти Ак-паша?

— Да, я Скобелев. Ребятушки, дайте ей какую одежу.

Девушка попробовала запахнуться и с вызовом выкрикнула всем в лицо:

— Идем са тобом!

— С нами так с нами, — не стал я спорить.

Один из повстанцев сунул руку в торбу на плече и вытащил чистую мужскую рубашку. Другой потянул из-за пояса ятаган, предложил его Стане. Она, позабыв о стыде, отпустила свою разорванную рубаху, крепко ухватилась за рукоять с поперечным навершием.

— Юначкой будешь, — миролюбиво рассмеялся я, еще не ведая насколько окажусь прав.

* * *

Мостар. Его прекрасный дугообразный Стара Мост был настоящей ловушкой для большого отряда. «Демаскирующей», — как выразился мистер Икс.

— Герцеговинскую дивизию нужно протащить под Ливно так, чтоб ни одна собака не гавкнула. Засветим ее под Мостаром — весь план насмарку.

Куропаткин придерживался точно такого же мнения. В итоге, решили скрытно обойти Мостар по дуге, чтобы объединиться с гверильясами, засевшими в предгорьях Динарских Альп — протиснуться через еще один старый мост в городке с чудесным названием Ябланица. А чтоб тень на плетень навести для возможных соглядатаев и — что не менее важно — провести встречу с возможными союзниками, я отправился с большим конным эскортом в столицу герцеговинского санджака. Заранее была достигнута договоренность и с каймакамом-губернатором санджака, и с членами Временного правительства Герцеговины. Повстанческий штаб от греха подальше, в преддверии австрийского вторжения, переехал из Тишковца поближе к Ливно. В санджаке наличествовало двоевластие, и лишь мне было под силу его преодолеть. Для того и попросил всех собраться — понятное дело, под твердые гарантии безопасности.

Я оставил на восточном берегу Неретвы своих многочисленных сопровождающих и пересек Стара Мост в компании одного Дукмасова, ехавшего следом с моим личным хивинским знаком с крестом. Копыта белого коня громко выбивали дробь, эхо металось между двумя древними сторожевыми башнями, а я разглядывал высокий минарет, похожий на колокольню католического храма, и старался не смотреть вниз, где далеко внизу спокойно текла зеленая вода.

Меня встречали. Люди каймакама с трудом проложили дорогу к его дому сквозь толпу, запрудившую узкую улицу с бесконечными глухими заборами. Казалось, весь Мостар собрался, чтобы поглазеть на Ак-пашу и на его знаменитый белый мундир.

Встреча непримиримых врагов — мусульманских владык Герцеговины и руководителей повстанцев — проходила в вымощенном крупной галькой дворе губернаторского дома. Тихо журчал фонтанчик, его струи падали в пять медных кувшинов и стекали из них в чашу. Собравшиеся сидели на низких диванах. Меня, как почетного гостя, усадили рядом с губернатором санджака Мустафой-пашой. Он, сонно щуря глаза, известил всех через переводчика, приглашенным специально для меня, о том счастье, которое даровано Герцеговине султаном, приславшим великого генерала защитить провинцию.

— Мы всегда выступали носителями милосердия и благородства на Балканах, но христиане, возмутители спокойствия, творят неправедные дела, но скоро падут от своих замыслов… — понес околесицу Мустафа-паша, не повышая голоса, будто отрабатывая заранее согласованную программу.

Каймакам, по всей видимости, не принадлежал ни к лагерю религиозных фанатиков, ни к новой плеяде европейски образованных турок. Чрезмерно полный и апатичный, он был хозяином большой провинции, но его абсолютная власть кончалась сразу за стенами города. Чем-то мне витязя напоминал, погруженного в вечный сон под журчание воды в фонтане во дворе — не соберись все магометане в Мостаре, желая дать отпор вторжению, он бы и его проспал. Губернатора окружали кади-судьи и мудиры, изгнанные правители нахий, сельских округов. Куда более возбужденные, чем каймакам, понимающие, что власть ускользает безвозвратно, что надеяться остается только на меня и что надо готовится к сражению. Но только не вместе с повстанцами, нет.

Те отвечали своим заносчивым и спесивым врагам той же монетой:

— Обещания турок — как худой сон, который повторяется снова и снова, но ничего не происходит. Мы не станем с ними сражаться рука об руку, но и не станем нападать, — заявил Голуб Бабич, самый известный харамбаши, то есть выборный атаман гайдуков, и прославленный воевода повстанцев.

С ним не были согласны другие представители Временного правительства. Трезвомыслящие головы в лице Мичо Любибратича и Стояна Ковачевича произнесли вслух то, что я ожидал от них услышать, — мысль о необходимости хранить родину от любого внешнего посягательства.

— Вам всем нужна объединяющая идея, — подсказал я вождям противостоящих лагерей. — Раз султан решил, что Боснии и Герцеговине придется справляться собственными силами, не подумать ли нам о возрождении Боснийского королевства?

После секундного замешательства во дворе поднялся гвалт. Все стали вспоминать, что за чудо-юдо такое, это Боснийское королевство. Один почтенный мулла напомнил, что оно существовало лет триста или четыреста тому назад. Его границы в лучшие годы простирались от Адриатики до Дрины. Идея всем понравилась — и магометанами, и христианам. Удивительно, заканчивался уже XIX век, а концепция феодального сепаратизма все еще цвела махровым цветом в этом богом забытом краю Европы.

— Если мы такое объявим, — рассмеялся Бабич, подкручивая свои лихо торчащие в стороны усы, — в Будапеште и Загребе икать начнут, как услышат, а Вена лопнет от злости! Ведь получится, что мы претендуем на Далматинское королевство*.

* * *

Королевство Далмация — коронная земля Австро-Венгрии, занимавшая территорию в виде узкой полосы вдоль Адриатики от Котора до Истра.

Каймакам выпучил глаза, очнувшись от дремы, мудиры возбудились и оживленно зашептались, повстанцы тут же переругались из-за предложения монархии вместо республики.

«Ох и не просто же будет», — подумал я, наблюдая этот цирк.

Так ни до чего и не договорились.

Мусульмане завершили наше совещание благодарственной молитвой-дуа, повстанцы — хвалой Вседержителю Христу.

— Скоро ждите в гости, — шепнул я Ковачевичу и Любибратичу, когда мы покидали дом каймакама, звавшего меня на обед, но несильно огорченного, услышав мой вежливый отказ.

Воеводы понятливо кивнули. Догадались, что услышали лишь часть моего плана, что их ждет еще не одно приятное потрясение. И я не подвел их ожиданий.

— Как вы смотрите, юнаки, на то, чтобы омыть копыта коней в Ядранском море?

Богдан Зимоньич, священник и повстанческий воевода

Выступление австрийцев задерживалось — зрители собрались, оркестр вразнобой пиликал в яме, а актеры жались за кулисами и на сцену не спешили. Из Далмации бурным потоком шли сообщения о мобилизации, об активном подвозе морем боеприпасов и продовольствия в Сплит, где размещался штаб 18-й дивизии KuK* армии и где создавались огромные складские запасы, о перемещении в сторону Плоче батальонов ландвера из Котора, Рагузы, Сплита, Задара, о скоплении транспортных плоскодонных кораблей в устье Неретвы, по которой можно было подняться до Мостара. Недостатка в помощниках, приносивших важные сведения, не было — далматинцы уже как два года поддерживали герцеговинцев в их борьбе с турками, хватало и беженцев, осевших в поселках вдоль побережья. Благодаря им складывалась следующая картина: усиленная бригадой из Рагузы 18-я дивизия под командованием фельдцейхмейстера-лейтенанта Йовановича нанесет удар на Мостар от Вергораца и Имоши через Любушки. Всего в операции будет задействовано 9 тысяч человек. Оставались непонятно лишь одно: почему медлят с вторжением? Неужели узнали о нашей спрятанной в горах дивизии, прибывшей из Черногории?

KuK — kaiserlich und koniglich, принятая в двуединой Австро-Венгрии аббревиатура, означающая «императорский и королевский».

На границе участились стычки, причем по инициативе с нашей стороны. Немногочисленные силы австрийской пограничной стражи были изгнаны из гор рассерженными из-за слухов об оккупации пастухами. Несколько мелких отрядов из 1-й бригады смогли захватить языков, и мы наконец получили ответ, чего выжидает Йованович. Из-за весенних полевых работ туго шла мобилизация лошадиного парка, а 18-я дивизия не хотела лезть в горы, не имея большого табуна «вьюков».

Силы были практически равны, если не считать нашего винегрета из винтовок и отсутствия пушек, но я сомневался, что мои герцеговинцы выдержат прямое столкновение с регулярной армией. Да и не было в нем нужды.

— На вторжение нужно отвечать вторжением, — сообщил я своим командирам. — Выдвигаемся в сторону Ливно и далее к границе.

Этот небольшой городок у подножия свисающей над ним горы хорошо обдувался ветрами. Тучи не успевали отстрелить по нам свой заряд, как их быстро уносило куда-то вдаль. Но холодно. Особо тяжко приходилось отрядам, прятавшимся в целях маскировки в горах, подбираясь к невидимой черте, разделявшей Герцеговину и Далмацию. Время шло, шанс быть обнаруженным рос с каждым часом.

Наконец, поступило известие: австрийцы перешли границу и ведут бой с редифом и турецким ополчением на подходе к Мостару. Пришло наше время.

— Каждому юнаку взять с собой по три сухих полена, — приказал я командирам полков.

Никто вопросов задавать не стал, все понимали: в горах с лесом очень туго, особенно с сухим. Первый переход самый трудный, потом, когда минуем Динарские Альпы, станет гораздо легче и теплее. Возможность отогреться, обсушиться и приготовить горячую пищу бесценна. Я заранее озаботился заготовкой дров.

Нас ждали крутые подьемы и спуски, серые голые скалы, непролазный кустарник, снег в ложбинах, пронзительный ветер на вершинах, сбивающий с ног. Постепенно вытягиваясь в длинную колонну, вьющуюся между отвесных скальных выступов, гремя котелками, брякая патронными сумками, шоркая опанками, герцеговинцы ныряли в серый туман и исчезали как призраки. В горах они были дома, шли ходко, не обращая внимания на пропасти, сырость, безлюдье. Еды взяли на три дня, чтобы не тащить лишний груз — очень скоро нас будут кормить австрияки. Как сказал мистер Икс, «была бы винтовка, а хлеб найдется».

Тяжелый марш по Динарским горам, через перевал у подножия хребта Камешницы, не стал препятствием для горцев — таковым стала река Цетина. Неширокая и неглубокая река отличалась своенравным течением, и ледяные струи могли сбить с ног любого, неосторожно сделавшего шаг с отмели. Одно лишь место годилось для переправы — австрийский мост в Обровце. Не мост, а игольное ушко для семи тысяч солдат, не такой древний, как в Мостаре, но зато куда более удобный для движения больших колонн. Те, кто через него проскакивал и проходил по узким улочкам городка, выбирались на широкую равнину Синьского поля, за которой оставалось последнее препятствие перед Сплитом, невысокая гряда Мосор. Герцеговинцы шли и шли через городок, а за плотно захлопнутыми ставнями местные жители недоверчиво шептали:

— Юнаци сю дошли!

Ждали резни, грабежей, но ничего не случилось. Войска весенним ручейком пронеслись сквозь поселение, исчезли — почудилось, решили жители Оброваца, но всё поняли, когда увидели всадника в белом мундире на белом коне.

— Ак-паша!

Они тут же позабыли о своих страхах и бросились на улицу, приветствуя меня, хватаясь руками за стремя и попону, умоляя задержаться на один вечер. Чтоб внукам рассказывать об этой встрече. Пришлось покориться, когда об этом попросила еще и юначка Стана.

— Ну ты и закоперщик! — обзывался мистер Икс, когда возбужденные горожане устроили в мою честь небольшой праздник с вином, песнями и танцами.

Жители внутренней Далмации решили, что власти Вены настал конец, коль я тут появился. И католики, и православные не любили эту власть, прежде всего потому, что их давным-давно разоружили и запрещали носить, как настоящим мужчинам, пистолеты за поясами. А еще за то, что швабы пришли как захватчики под видом освободителей.

Местные песни, напевные, хоровые, без музыки, славили те времена, когда далматинцы один на один сражались с турками. Потом пришел черед танцев.

— Плеши со мном, генерал! — с вызовом обратилась ко мне Стана.

Чудо как хороша была она сейчас — глаза горели, грудь под белоснежной рубахой вздымалась, ее нисколько не портил мужской наряд, и не хотелось ее обижать отказом.

— Я не знаю ваших танцев, — попытался мягко уклониться, на мгновение поймав себя на мысли, что сербка удивительно похожа на АМ — такая же гибкая, с гордой осанкой и открытым лбом под зачесанными на прямой пробор густыми медными волосами.

— Не треба знати — требам плесати. В ниемо коло нема правила — све овиси од пара.

И действительно, юноши и девушки образовали безмолвный круг и начали танцевать — партнеры, не обращая внимания на соседей, вели своих дам на свое усмотрение, энергичным спонтанным шагом и словно проверяли, на какие фигуры способны девицы. Этот немыслимый, казалось бы, танцевальный хаос, чуждый строгой логике светских балов — в нем звучала седая старина и эхо долгой войны. Я отставил в сторону кружку с вином, сбросил мундир, подхватил девушку под руку, и мы вклинились в коло, отвоевали себе место и принялись добиваться гармонии в вихре кружения и прыжков.

Танец захватил нас, стало жарко — эта горячка не отпустила нас и тогда, когда мы, не помню как, оказались на сеновале и предались иной забаве, любовной. Не «ниемо коло», не безмолвие и соблюдение дистанции между партнерами, но стоны и сплетенье наших тел — мы словно продолжили свой танец, но уже на новой ступени, еще больше взвинтили ритм, поменяли правила. Стана отдавалась мне с пылом, как будто желая стереть воспоминания о насилии. У меня так давно не было женщины, что я не уступал ей в любовном сражении…

Очнулись мы утром, когда солнце уже встало. Я посадил девушку на своего коня и помчался догонять войска, уже поднимавшиеся к перевалу, к хранившей вход в Сплитскую долину древней крепости Клис. Ее слава осталась в прошлом, небольшой пост местной стражи сопротивления не оказал. Стана незаметно исчезла, не попрощавшись, и я был ей за это благодарен. Иные мысли сейчас меня занимали.

По истертым за минувшие столетия ступеням мы с Куропаткиным поднялись на стены, давным-давно сложенные из больших камней. Нам открылось спокойное лазурное море, дымка на горизонте и город, еще более старинный, чем башни Клиса, город императора Диоклетиана, город, беззащитный перед завоевателем, спустившимся с гор. Первая, крайне болезненная жертва, которая ждала Австро-Венгрию, ее требовалось наказать — за неповадное поведение, подобно налетчику в подворотне, врезать по шаловливым ручкам.

— Ну что, Алексей Петрович, — спросил я Куропаткина, смотревшего на меня с легкой, вызвавший у меня мимолетное смущение насмешкой в глазах, — начнем наш огненный танец?

* * *

Никто впоследствии не смог внятно объяснить, как такое возможно. Как на закате великого столетия, богатого на технический и социальный прогресс — с его телеграфом, пароходами, железными дорогами, мобилизационной системой и отлаженным до последнего винтика административной машиной — мог случится такой казус, такой афронт или, выражаясь по-солдатски, такой пердюмонокль. Зажрались, заелись, впали в провинциальную спячку, уверовали в мощь Империи, никто не мог себе подобного представить… Объяснений было много. Как и оправданий чиновников разного уровня. И военных — особенно кадровых армейских и флотских офицеров:

— Все вопросы к верховному командованию, к генеральному штабу. Мы выполнили все указания Вены. Мобилизация всей Далмации. Стянуть все силы в один кулак. Оголить побережье на короткое время. Использовать славян против славян. Кто же знал, что мы трагически недооценили противника⁈ Кому вообще могло прийти в голову, что герцеговинские католики объединятся с сербами и турками для нападения на нас⁈

Мои гверильясы, превращенные титаническими усилиями русских офицеров в слабое подобие армии, спустились с гор и преспокойно зашли в Сплит, он же Сплет, он же Спалато. Это было так просто, так легко — сложнее будет отобрать праздничного петушка на палочке у моих еще не родившихся племянников от сестрички, выскочившей замуж за внука Николая I, герцога Лейхтенбергского. Батальоны вливались в улицы древнего города, разгоняя возвращавшихся с торга зеленщиков. Встречные жандармы выкатывали глаза и салютовали. Салютовали! Наверное, по привычке или с перепуга. Охрана штаба 18-й дивизии, сплошь нестроевые резервисты из местных, выронила из рук винтовки и поспешила сдаться. Штабные офицеры, что тонкие в талии, что толстые, как пивные бочки, безропотно сдавали штатное оружие. Мы добрались до закромов австрийской армии, кропотливо собранных невороватыми немецкими интендантами. Склады, эти великолепные склады, набитые до верха штабелями винтовок Венцеля и патронов к ним, револьверами Гассера, гусарскими саблями, снарядами к горным пушкам и — вкусно — полевыми орудиями с полным комплектом боеприпасов, обмундированием, включая так нужные ботинки из крепкой кожи, мешками с мукой, ящиками с венгерской колбасой, бочками с ромом, вином для господ офицеров, сдобными сухарями для «серой скотинки», шоколадом…

— Очешуеть! — вырвалось у мистера Икс, и я с ним был полностью согласен. Именно «очешуеть»!

Наш экстаз законных трофейщиков был прерван усиливающейся ружейной трескотней и даже залпами орудий в районе порта. План быстрого захвата Сплита неожиданно оказался под угрозой. Сплит, к сожалению, был не только сонным периферийным имперским городом, не только глубоким тылом усвистевшей в Динарские Альпы 18-й дивизии, но и военным портом. С его складами, арсеналом, ластовыми экипажами, батареями, охранявшими гавань, и военными кораблями на рейде. Горы столкнулись с морем — мои гверильясы пошли на штурм собственности военно-морского флота Дуалистической монархии. Это был вызов чести ребятам с кортиками, и сражение разыгралось не на шутку.

Позади остались построенные на века стены дворца Диоклетиана, батальоны герцеговинцев штурмовали морские казармы и арсенал. Пока безуспешно. Береговые батареи не успели развернуться, орудийная прислуга была захвачена врасплох и перебита. Но какой-то умник с броненосца «Принц Альберт», болтавшегося на рейде, вовремя сообразил, что происходит, понял, что портовые здания подверглись внезапному нападению, и поднял сигнал «к атаке!». Его поддержали другие корабли, морской десант срочно грузился в баркасы и греб к берегу, а с воды загремели пушечные раскаты. Шрапнель косила наступавших на казармы герцеговинцев, управляемость боем практически отсутствовала, наш стремительный бросок мог вот-вот захлебнуться.

— Морской десант мы сбросим в море, но казармы нужно срочно вывести из игры, — хмуро сказал Куропаткин, бесстрастно оценивая сложившуюся ситуацию.

На наше счастье, 18-я дивизия оставила свою полевую артиллерию в городе, забрав с собой только горную.

— Дукмасов! — тут же распорядился я. — Будьте любезны, голубчик, развернуть тяжелые пушки и показать кораблям на рейде, где раки зимуют.

— Но я не артиллерист! — вскинулся хорунжий.

— Ну и что? Мне Николеньке приказать отбить десант артиллерийским огнем?

— Слушаюсь! — завопил шкет.

— Петя, ради Бога!

Мой ординарец ловил все на лету. Орудия к бою (найдутся расчеты австрияков, а кто не с нами, тот покойник), кадета убрать с глаз долой!

— Прикажите исполнять, ваше превосходительство?

— Давай, Петя, давай!

Я тронул пятками белого коня — княжеский подарок, которого назвал Чаталджи* и на котором столь бесцеремонно сбежал из Цетинье, замотав голову башлыком. Подлетел к сбившейся в плотную толпу гверильясам, забившим двор дворца Диоклетиана. Сюда они откатились после неудачного штурма флотских казарм, сюда не долетала шрапнель от кораблей из гавани — древние стены хранили потомков легионеров и пастухов Динарии. Я, обнажив саблю, гарцевал перед боковым входом, смотревшим на море. Случайные пули жужжали над головой, одна клюнула юнака, которому доверил нести мой значок с восьмиконечным крестом.

* * *

Чаталджи — у Скобелева была привычка называть своих коней в честь одержанных побед.

— За мной, православные! — крикнул я, склоняясь в седле, чтобы подхватить уже всем известное знамя с вышитыми на маленьком бордовом полотнище большими буквами «МС».

Из толпы вынырнула фигура с развевающимися рыжими косами и белой рубашке. Стана! Она подхватила голубое древко и бросилась через площадь в сторону казарм, на вспышки выстрелов, навстречу пулям. Я пришпорил коня, постарался им закрыть девушку. Позади раздался знакомый рев. Пусть не русские, но братушки, они не подвели — из узкого прохода, крытого римскими арками, вырвался подобный струе из пожарного шланга бурный поток атакующих. Взрывы, в воздухе вспыхнула безобразным цветком и разлетелась шрапнель, валя на землю герцеговинцев. Им было плевать на то, что с неба сыпала смерть! Видели лишь одно — всадника на белом коне в белом мундире и бежавшую рядом девушку в белой рубашке, с темно-красными, как кровь на бинтах, косами и знаменем Ак-паши.

— Йуриш! На байонете! — загремел над площадью аналог болгарского клича «на ножи».

Ополченцы не имели штыков, их заменяли ханджары. Кривые клинки мелькали уже рядом, меня обгоняли, да и я сам придержал коня, ибо заметил, что Стана споткнулась, покачнулась, опустилась на колено. Оглядываясь назад, не имея возможности остановиться и узнать, что случилось, вел в атаку бойцов. Казармы захлестнула ощетинившаяся сталью волна, в лодки десанта полетели снаряды с выставленных на улицах Сплита тяжелых орудий — горы ломили море, армия била флот на суше, и победа была близка.

Я крутился в толпе ревущих солдат, желая вернуться назад. Конь хрипел, роняя рубиновые капли на брусчатку — в него попало несколько пуль, но он еще слушался поводьев. Это было нелегко, но я прорвался сквозь поток воодушевленных горцев. Добрался до своего значка, до Станы, до белеющей рядом рубахи с темно-рыжими, как ее волосы, пятнами. Спрыгнул с Чаталджи, схватил девушку в охапку.

Она открыла глаза и выдохнула мне в лицо:

— Любав юначке на крви стои, генерал!

Герцеговинские селяне

«Любовь храбрячки стоит на крови», — вот что сказала мне раненая Стана.

Юначка — такому слову сложно подобрать русский перевод: по мнению моих соотечественников да и по моему собственному, не должны женщины воевать, рисковать жизнью, подставляться под пули. Нет, Стана не погибла. Ранение в плечо, слава Богу, ни живот, ни сердце с легкими не задеты, месячишко придется руку поберечь, поносить ее на перевязи. Любовные игры временно отменяются. Выпороть бы ее, чтоб не лезла в пекло поперек батьки. Снова мимо — вместо наказания придется награждать. Стана Бачович станет первым орденоносцем Боснийского королевства, кавалером Георгиевского креста, который еще предстояло учредить и создать в натуре. Как и само королевство.

С чего его начинать? Конечно, с публичного провозглашения. С этой целью я отправился в городской магистрат, как только убедился, что девушка в надежных руках лекаря.

Мэр с советниками стояли с таким мрачным видом, будто их сию же секунду собирались гнать в крепостной ров на расстрел. Окружной комиссар, венский назначенец, требовал от них, чтобы все горожане сплотились в выражении преданности и верности империи, и ныне они пребывали в сомнении относительно своего будущего.

— Вы теперь подданные Боснийского королевства, — объявил я по-итальянски этим дрожащим от ужаса господам.

Мэр не пережил встречи с исторической родиной и хлопнулся в обморок. Парочка приглашенных репортеров плотоядно оскалились, смерив друг друга подозрительными взглядами, — в их глазах читался лишь один вопрос: работает ли телеграф?

С телеграфом им придется пока погодить, сперва мы быстренько захватим побережье. Сплит со столицей Далматинского королевства, Задаром, связывала узкоколейка. В эту минуту паровозик на всех парах вез туда батальон герцеговинцев. Я питал надежду, что ему выпадет удача прихватить австрийского наместника тепленьким. А в противоположную сторону, в направлении Омиша и Плоче, уже маршировали полки, в чью задачу входило захватить резервные промежуточные склады 18-й дивизии. Когда это случится, до фельдцейхмейстера-лейтенанта Йовановича дойдет, что он по-крупному вляпался. Его войска, победоносно занявшие Мостар, уже оказались по сути в оперативном окружении, хотя об этом еще не знают. Снабжения нет, в сельской местности кукурузным зернышком не разжиться. Я надеялся, что воеводы Любобратич и Ковачевич выполнят наш уговор и быстро объяснят оккупантам, что удаляться от Мостара малыми силами — дурная затея, чреватая потерей отрядов фуражиров. А подвоза продуктов и боеприпасов с побережья почему-то нет.

«Что делать?» — задастся вопросом Йованович, когда получит ошеломляющее известие о захвате герцеговинцами Далматинского королевства. Первым делом, конечно, вырвет от злости свои куцые усики. Потом задумается. У него есть два пути, чтобы спасти свою дивизию от голода. Идти на север, к Сараево, на соединение с корпусом фельдцейхмейстера Филиповича или прорываться обратно в Далмацию. Я ставил на последний вариант — именно этого должна от него потребовать Вена, только так он не погубит свою карьеру. Разбить мои войска на побережье, а следом вернуться в Мостар и завершить завоевание Герцеговины. А мне того и надо! Нашу встречу отменить невозможно!

Все складывалось наилучшим образом. Не прошло и недели, как запылавшее далматинское побережье отряхнуло австрийский прах со своих ног, принеся нам на блюдечке немалые королевские казенные финансы. Нам даже не пришлось топать в Рагузу-Дубровник и Котор — местные сепаратисты тут же подняли восстание и выбросили цесарцев пинком под зад. Которские черногорцы не забыли, как несколько лет назад они доблестно сражались с австрияками и отстояли свое право на ношение оружия. Наше появление подтолкнуло их к открытому мятежу. А рагузцы не могли простить Вене подлой ликвидации дубровнической республики в 1815 году. Над городом снова развевались флаги вольного города.

Австрийский флот метался вдоль побережья и не знал, за что хвататься. Его полностью отмобилизовали накануне вторжения в Боснию и Герцеговину, но экипажи набрали из ненадежных ныне далматинцев. Сказывалась и потеря базы в Сплите, для бункеровки углем приходилось теперь гонять корабли в Триест. Морские десанты оказались неэффективны — их раз за разом сбрасывали в море мои батальоны, не давая морякам закрепиться. Что делать? Подвергнуть бомбардировке свои же города и вызвать мятеж на броненосцах береговой охраны? Вена молчала, как в рот воды набрала, пребывая в ступоре, адмиралы боялись переборщить. Кончилось дело тем, что флот убрался на север, чтобы пополнить припасы.

Под это дело из Бара в Плоче сумел прорваться итальянский корабль с нашим оружием. Алексеев расстарался.

— «Радецкий» нас стерег, да только господа австрийские, морские офицеры, рвались в бой, — докладывал наш обер-шпион, — вот я и воспользовался.

— Это как же?

— Так в Баре телеграф в порту, на Пристан, уцелел при взрыве, и австрийцы через него получали новости. Я первым делом снюхался с новым начальником станции, потом телеграфистов подговорил, они мне пару австрийских депеш показали.

Я почти угадал:

— И напечатали новую?

— Нет, у немцев же порядок, они депеши в строго отведенное время получали, для этого дежурный офицер являлся на станцию, прием и отправка только при нем.

— И как же?

— Да проще простого, съездил в Цетинье, подгадал время и отправил. Они как получили приказ срочно пресечь погрузку герцеговинских батальонов в Которе, только «Радецкого» и видели! А когда никаких батальонов там не обнаружили, решили, что опоздали, и винтовой фрегат кинулся в погоню на север за призрачной целью. Ну и мы за ними — на цыпочках.

— Блестяще исполнено, Прокопий Андроникович. Дальше мы сами, а вы срочно включайтесь в работу. Мне нужно знать о любом чихе в Мостаре и желательно вчера.

Захваченные в Сплите современные австрийские винтовки Верндля позволили переворужить ту часть герцеговинцев, которая шастала по горам с фитильными «карамультуками»-арнаутками*, прибывшие на корабле Алексеева винтовки Мартини-Генри — избавиться от игольчатых ружей. Немногочисленная кавалерия получила винчестеры и револьверы. Одним словом, наша огневая мощь выросла на порядок, и с боеприпасами вопрос на время был закрыт. Но это было еще не все. Картечницы Гатлинга — вот что больше всего волновало мистера Икс.

Арнаутка, она же албанка или танчица — старинное балканское дульнозарядное ружье с прикладом типа «рыбий хвост».

— Какие-то они не такие, — с сомнением произнес Дукмасов, разглядывая три доставшихся нам шестиствольных орудия на деревянных лафетах. Их привели в боевое положение и установили в месте, где можно было провести испытания. — Когда я командовал батареей…

— Ты, Петя, видел в моем отряде усовершенствованную русским инженером Горловым картечницу с десятью стволами под бердановский патрон. А это американский вариант под бумажный патрон, с картечью или цилиндрической пулей, с примитивным бункером для заряда и существенно более легким стволом и особенно лафетом, — пояснил я, разглядывая доставшееся нам «сокровище».

— Петр, ну что вы нам тут заливаете? — влез Николенька. — Как казачий офицер мог батареей командовать?

Дукмасов оскорбился:

— Хоть у Куропаткина спросите. Мы с ним как-то позиции под Плевной обходили. Дошли до батареи, а там офицера ранили. Вот Алексей Николаевич мне и говорит: принимайте командование. А что я? Приказ есть приказ. Ко мне подходит наводчик-фейерверкер. «Какие указания, вашбродь?» А я знаю? Так ему и сказал. А он мне: «Не изволите беспокоиться. Вы нам только направление укажите». Я глянул: турки густятся. «Давай туда». Ну мы и дали. Наслушался аплодисментов.

— Все так и было, — подтвердил Куропаткин.

— Причем тут овации? — спросил подросток, задумчиво поглаживая здоровенное колесо картечницы, доходящие ему до середины груди.

— Когда эта «карусель смерти» стреляет, раздается звук, похожий на аплодисменты, — снисходительно пояснил хорунжий.

— Меня, меня на батарею командиром поставьте, — взмолился Николенька. — Или главным стрелком.

Я потрепал его по плечу:

— Силенок тебе не хватит ручку крутить. Темп стрельбы — 200–400 выстрелов в минуту. Тут, брат, знаешь, какая силушка нужна. Но если тебе так уж хочется на батареи остаться, можешь себе занятие найти. Или в короб патроны сыпать при стрельбе, или обоймы заряжать. На каждое орудие положено не менее четыре человек, а лучше шесть.

— Какое орудие? — вдруг возбудился мистер Икс.

Обычное. По три штуки на одну батарею. 17–20 артиллеристов, включая офицера.

Возмущение мистера Икса чуть не разорвало мне голову:

— Какая батарея? Какой офицер? Какие шесть человек? Вы еще скажите, что пулеметы стояли на открытой позиции…

Стояли. А как по-другому? В закрытом пространстве расчет задохнется. От черного пороха столько дыма, что о прицельной стрельбе можно забыть. Офицер определяет направление ведения огня.

— Нет, ребята, пулемет я вам не дам! Это надо ж такую дичь творить! По одному пулемету на фланг батальона! Закрытый блиндаж, если время позволяет вырыть. И перевозка на лошадях. Сколько весит этот ствол?

Примерно четыре с половиной пуда. Хмм… на вьюке можно, как горную пушку. С картечницей Горлова так не выйдет, она в два раза тяжелее. А ее легкий лафет от Фишера тем более*. Получается, получив старье от египтян, мы больше приобрели, чем потеряли? Есть возможность попробовать Гатлинг в горной войне.

* * *

Лафет Фишера весил 276.5 кг и годился только для перевозки в запряжке. На вьючную лошадь допускался вес не более 100 кг. То есть перевозка на «вьюке» ствола скорострельной пушки обр. 1871 г. Гатлинга-Горлова весом в 163 кг также исключалась.

— Ну давайте же стрелять! — взмолился Николенька.

— Миша, пристрой ты этого сына полка на батарею. Все ж меньше будет путаться под ногами.

— Кадет! Приказываю освоить специальность заряжающего!

— Слушаюсь! — вытянулся в струнку юноша и тут же испортил все впечатление. — Пострелять разрешите? Ну хоть чуть-чуть…

— Миша, а что у нас с дальнобойными крепостными ружьями, — гнул свое мистер Икс. — У меня на них свои планы…

Ответить ему не успел. Прискакавшая группа харамбаши герцеговинцев набросилась на меня с той же просьбой, что и наш недоросль. Как дети малые, право слово.

— Ваше превосходительство! — окликнул меня Куропаткин. — Когда прикажете выступать?

* * *

Вдоль далматинского побережья австрийцами было проложено хорошее шоссе, оно было доведено до самой пограничной черты с Герцеговиной, а вот дальше начиналось то, что турки шутки ради назвали дорогой, а я бы — дурно устроенной между камней тропинкой для одной лошади с повозкой. Теперь мне открылось, отчего 18-я дивизия четыре дня добиралась до Мостара, хотя до него не более пятидесяти верст — ее задерживали обозы и необходимость разворачивать колонны авангарда в боевые порядки, когда случались нападения партизан. Переход от австрийской к турецкой территории настолько бросался в глаза, что оставалось лишь нам посочувствовать. Брошенный турецкий таможенный пост, напоминавший грязную курную избу, выглядел символом навязанной турками азиатчины в мягком подбрюшье Европы.

Если смотреть с этой точки зрения, то австрийское вторжение можно даже оценить как шаг к прогрессу. Если бы ни политические последствия и не то, о чем предупредил мистер Икс… Я тряхнул головой, отбрасывая ненужные сомнения и принялся изучать открывшуюся местность.

Кругом камень да камень и редко-редко попадется бедное село из нескольких хижин с маленькой сельской церквью без креста — не дом бога, а каменная каморка. Трудно выживать там, где нет простора для нивы, где каждую ее сажень нужно вырывать у скал. Еще труднее сохранить веру пращуров, не поддаться искушению отуречиться, выдерживать гонения. Или большой голод, когда за переход в ислам османы давали мешок муки. Некоторые семьи поддавались искусу, но это им поминали столетиями.

Кустарник и мелкий лес немного скрашивал однообразие, особенно чувствительное после роскоши побережья с его фантастическими видами на бухты и мысы, прозрачнейшей морской водой и рощами сосновых деревьев, по которым скакали черные белки. Но меня волновало другое. Рельеф шел на повышение, противник из-за этого получал тактическое преимущество, оказываясь выше нас. Где встречать 18-ю дивизию?

Где встречать… Где?

— Алексей Николаевич, как бы ты дивизию из Мостара повел?

Подполковник, подкручивая лихо торчащие кончики усов, навис над захваченной в Сплите картой и задумался.

— Без дороги они пройдут, но слишком долго, им сейчас время важно. Значит, пойдут на Вргорац и дальше по шоссе. А оно до самого Загвозда идет в довольно узком распадке, самое место, чтобы их потрепать. Надо только подумать, что с их разведкой и охранением делать.

— Разведку пропустить, в засады ставить сильные отряды, чтобы охранение не справилось. Пусть каждый раз из походного в боевой порядок разворачиваются.

А если засада еще окопы нарыть успеет…

— Какие окопы, Миша? Ты горы здешние видел? Сплошной камень! Кстати, если у тебя подрывники есть, надо пару-тройку осыпей заминировать и взорвать, когда австрийцы мимо пойдут. Пороха и динамита в Сплите много взяли.

Идею с подрывом Куропаткин, хоть и поморщился, но принял:

— Если же они через засады пробьются, то вот здесь, за Жупой, надо делать главную позицию. Горы там подковой, им атаковать шибко неудобно будет, а мы их с трех сторон прижмем. А если еще пушки дотащить…

— Успеем?

— Чего же нет, они туда не меньше трех суток добираться будут, — померял расстояние по карте Куропаткин. — А у нас, как по заказу, шоссе за спиной.

— А кавалерия?

— А кавалерию надо раньше растрепать, у Йовановича в авангарде всего два эскадрона гусар да отряд далматинских конных стрелков, вот пусть они за нашими гверильясами гоняются.

Гайдуцкую конницу собрали в три отряда под командой гвардейских казаков и кавалеристов из наших с приказом устраивать налеты в духе Дениса Давыдова: пальнули, вызвали погоню, завели ее в засаду. Бить не столько по людям, как по лошадям, чтобы к Вргорацу дивизия осталась без своих всадников. А мы пока будем швабам горячую встречу готовить.

— Вот хорошие места, — Куропаткин показал рукой в перчатке на два сужения, спереди и позади нашей конной группы, выехавшей на рекогносцировку. — Расположить батальон вдоль склона, усилить картечницами, резервы расставить здесь и здесь…

— Что он несет! — возмутился мистер Икс. — Привыкли, мать вашу, фрунтом воевать! Сбоку надо пулеметы ставить, сбоку!

Что за чушь? Куропаткин все верно придумал, встретить атакующие шеренги…

— Да нет же! Ну вот как они засаду будут атаковать? Здесь в лоб не пройдешь, только по лощине! А там они неизбежно подставят бок во-он той высотке! Значит, на нее и надо ставить пулеметы!

Без прикрытия? Да кто вас такому учил, господин генерал? Да и генерал ли вы, в самом деле?

— Но-но, генерал армии!

Это еще что за новости?

— Это на два звания выше твоего. Больше генерал-полковника, но меньше маршала.

Ага, то есть полный генерал, как и предполагалось. Только непонятно зачем еще какой-то генерал-полковник влез…

— Затем, Миша, что у нас в строю одиннадцать миллионов было.

Сколько??? Я аж задохнулся, пытаясь представить себе столь невообразимо огромную армию! И для какой войны ее могли создать!

— Вот так-то. И война та страшнее всех прежних случилась, весь мир воевал, больше пятидесяти миллионов погибло.

Меня бросило в жар — пятьдесят миллионов! Рука моя дрогнула, я полез за платком утереть выступивший пот.

— Так что давай, не выпендривайся, а делай, что старшие говорят. К тому же, от той высотки идет горная тропа, по которой ваши тарахтелки вполне удрать смогут.

Офицеры новацию с фланговым огнем из одинокой картечницы, выдвинутой вперед практически без прикрытия, приняли со скепсисом, но перечить не стали.

Длиннющая змея 18-й дивизии вползла в десятиверстный распадок целиком, со всеми ротами, батальонами и вьючными обозами. Вползла и уперлась головой в пробку у Жупы — если разведку просто отогнали выстрелами, то передовой хорватский батальон, с ходу ломанувшийся в атаку, напоролся на беглый огонь легких трехдюймовых пушек. Вполне успели привезти и поставить за склоном, на закрытые позиции, пока Йованович тащился. Впрочем, ему сильно помогли не спешить: четыре раза пришлось останавливаться и разворачиваться для атаки вверх по склону, трижды батальоны на марше накрыли градом щебенки. Одиночные стрелки, отборные храбрецы, которых не могли заметить австрияки, получили приказ отстреливать офицеров, унтеров и кавалерийских лошадей, лишая дивизию «управления и подвижности». Форма у далматинцев очень способствовала нашему замыслу: если нижние чины носили круглые шапочки вроде черногорских, только красные, а не черные, то офицеры — высокие темные кепи, а унтеры опознавались по саблям.

Такие же капицы… Мне от мысли, что славяне сейчас начнут стрелять в славян, делалось дурно. Но какой у меня выбор? Богопротивные немцы снова и снова сталкивают братские народы, и нет этому конца и края. Хоть какое-то удовлетворение ощущаешь, отдав приказ выбивать командиров — они-то преимущественно все швабских кровей. Так что старайтесь, ребята!

Старались.

После нескольких выстрелов герцеговинцы немедленно отступали, но каждый из них, как водится, хвалился, что убил не менее десятерых. Привирали, куда же без этого, но во Вргораце, как доносили наши конные, Йовановичу пришлось оставить больше тысячи раненых. И это не считая убитых! Если хотя бы треть из них — офицеры, то это великолепный результат! Тем более, обоз забили ранеными так, что там же пришлось оставить немалую часть патронов и ящики с галетами.

Внизу, на извилистой дороге, начиналось столпотворение — задние колонны догоняли передние, австрийские офицеры разворачивали шеренги для атаки, коневоды пытались вывести вьючных лошадей из-под огня…

Я опустил бинокль:

— Сигнал к общей пифпафочке!

Николенька, прикусив от старательности язык, принялся чиркать шведскими спичками у запала сигнальной ракеты. Первая спичка у него сломалась, вторая потухла, зажечь удалось только с третьего раза и через несколько секунд бумажная ракета с шипением унеслась в небо, оставив опаленный хвостовик торчать между камней.

За ней последовала еще одна, и в небе бахнули два разрыва красноватого цвета. В ответ подковообразные склоны немедленно расцвели вспышками выстрелов.

Мальчишка сорвался с места и побежал к позиции ближайшего Гатлинга — останавливать его не стал, пусть позабавиться, когда придет время для картечниц.

В долине, под обстрелом, пели трубы, призывая войска в бой, кричали офицеры, скакали посыльные — равный мне по чину Йованович принял решение атаковать. Он мог бы попытаться отступить обратно в Мостар, но повернуть дивизию под огнем весьма непросто, а сидеть в Мостаре без снабжения попросту невозможно. Оставалось только прорываться в Сплит, на что мы и расчитывали.

Пять раз отборные хорватские кадровые части атаковали с фронта систему завалов, перекрывавших дорогу, и каждый раз были опрокинуты. Под жестким огнем сверху и в лоб мужественно лезли и лезли на наскоро сложенные каменные стенки, гора трупов громоздилась уже выше первого завала, который они в итоге все же взяли. Воодушевленые, бросились дальше — герцеговинцы ударили в ножи. Полностью растрепанные хорваты откатились.

Солнце уже достигло зенита. Йованович, полки которого ни на минуту не вышли из-под беглого огня с вершин распадка, понял, что нужно действовать подобно борцу, попавшему в железное кольцо захвата, что нужно, образно говоря, расправить плечи. Худо-бедно оставшиеся в строю офицеры перестроили батальоны, вверх по склонам двинулись плотные шеренги в темно-синих мундирах, стреляя на ходу. В двух или трех местах среди батальонов ехали верхом командиры.

— Дурачье небитое…

И точно — уже через полминуты всадников ссадили меткие выстрелы. Падали солдаты, их ранцы и винтовки гремели по камням, кровь орошала землю. Молодой светловолосый парень вскинул обе руки, как в молитве, и рухнул навзничь, рядом упали два его товарища… Выпавшая сабля унтер-офицера сверкнула и покатилась со скалы вниз, мне даже послышался ее звон.

Кровь, густой пороховой дым, кровь, смерть, крики ужаса и боли, кровь, смерть, смерть, смерть…

Но все равно, австрийцы бросали все новые силы в атаку. Пока мы отбивали первый натиск, они развернули внизу горную батарею и ударили по нашим позициям, а под ее прикрытием, точно муравьи, вверх полезли солдаты с короткими винтовками. Густыми шеренгами, выдерживая интервал, они карабкались по скалам с проворством и выучкой умелых ходоков по горам.

— Горная бригада из Рагузы генерала Наги, числом нас задавят, патроны уже на исходе, без штыков нам не отбиться, — заметил, показывая на них, Куропаткин и добавил, вопросительно глядя на меня: — Пожалуй, надо отходить к Загвозду.

— Куда, блин??? Он что, не чувствует огневой мощи?

Винтовки Мартини-Генри били куда точней и сильней, чем немногие новые винтовки Верндля. А ведь немало австрийцев вооружено устаревшими переделками! Прав мистер Икс, полностью прав, огневая мощь — страшная сила! Как нас косили турки под Плевной, на Зеленых горах, так мы сейчас косили далматинцев. Тем более, против нас части, которые последний раз воевали больше десяти лет назад, да к тому же, против слабой итальянской армии!

— Отвыкайте отходить, господин подполковник, когда победа уже в кармане.

В подтверждение моих слов, с фланга под углом в сорок пять градусов ударил скорострельный Гатлинг, прореживая шеренгу за шеренгой. Выдаваемый им рой свинцовых пчел был подобен залпу целой роты. Но куда сильнее проявилось психическое воздействие — досталось полку, а встала вся бригада, горные стрелки залегли, начали отползать назад, укрываться за скальными выходами, и никакому капралу или фельдфебелю не было по силам снова поднять их в атаку.

Картечница замолчала — позицию меняла, чтобы не накрыли из мортиры, но враги этого не знали. Рагузцы поняли все по-своему — им давали шанс отступить. Неорганизованной толпой, позабыв о раненых, они бросились по скату вниз, к лощине, откуда недавно плотными массами выбегали для построения в атакующие шеренги. «Турки покрепче будут», — тут же оценил я фиаско полков генерала Наги.

Австрийцы не русские, не привыкли к войне, в которой потери считались тысячами. Офицеры просто не знали, что делать, как правильно поступить. Бросать камрадов? Занимать круговую оборону? Я видел их метания и отчаяние невооруженным глазом, угадывал панические нотки в тональности доносящихся до нас приказов на хорватском.

Бой длился уже восьмой час. Грохот выстрелов закладывал уши, вся подкова вокруг долины окуталась густым дымом, в котором еле различалось шевеление. А когда наши пушки с обратной стороны склона насыпали по несколько снарядов в распадок, заставив замолчать два горных орудия, отвыкшие от войны далматинцы дрогнули.

Дрогнули — и покатились вниз по склонам, не обращая внимания на крики последних уцелевших командиров. А уж когда наша артиллерия принялась поливать их шрапнелью вдогон, то просто побежали.

— Вот так-то, Алексей Николаевич. Теперь главное не дать им далеко удрать, а то зацепятся за какой гребень, выбивай их потом. Где там Дукмасов?

Бой замолкал, последние разрозненные выстрелы прекратились, и легкий ветерок, наконец, снес весь дым. Нам открылась ужасная картина, достойная кисти моего приятеля Верещагина — все склоны усеяны телами, убитыми и ранеными, кровавые следы на серых скалах широкими мазками прочерчивали последний путь несчастных.

Все стихло, если не считать стонов сотен раненых, но они не смогли заглушить донесшийся издалека треск картечниц — значит, конный отряд Дукмасова успел занять позицию и отрезать остаткам дивизии отход.

Теперь оставалось обиходить раненых, своих и вражеских, принять капитуляцию Йовановича и достойно похоронить всех павших.

Карл фон Блаас. Далматинские стрелки в Боснии около Ливно 15 августа 1878 года.

Международное обозрение

The Times:

«Нынешние события на Балканах, полностью непредсказуемые и чреватые последствиями, разворачивает перед нами новую драму и наводят на вопрос, кто же является „больным человеком“ Европы. До недавнего времени таковым считали Турцию. И что же мы видим? Австро-Венгрия, получив мандат на успокоение Боснии и Герцеговины, не только столкнулась с серьезнейшим сопротивлением, но и оказалась под угрозой лишиться своих немногочисленных приморских владений, а стало быть, статуса морской державы. Курьез с провозглашенным восстановлением Боснийского королевства не такой уж курьез. Он в состоянии вызвать глубокий кризис Дуалистической монархии, поставить под сомнением само существование австрийской империи. Чем дольше будет длиться война с повстанцами, тем больше противоречий появится между Веной и Будапештом, тем больше задумаются в Праге, Кракове, Лемберге и Загребе. Редакция не берется делать предсказания, но тот уже факт, что военные действия перенеслись в Далмацию, наводит нас на мысль о необратимых последствиях для всей мировой политики. Услышим ли мы погребальный звон для Тройственного союза?».

The Morning Post:

«Военное настроение в Европе идет ввысь, несмотря на усилия Берлинского конгресса, и правительства непременно этим воспользуются. Агент русских г-л Скобелев разжигает пламя войны на Балканах — вновь и вновь клевреты Петербурга ищут любую возможность, дабы посеять хаос в турецких владениях».

Le Charivari:

«На Балканах дело дошло до анекдота: месье Скобелев, как сообщает наш консул из Триеста, объявил о создании Боснийского королевства. Что за нелепая выдумка! Какое королевство? Неужели пример Сербии и Черногории, только-только обретших независимость, столь заразителен? Или генерал хлопочет в интересах своего зятя, 5-го герцога Лейхтенбергского, и ищет для него подходящий престол? Между тем, проживающий в Париже сербский князь Петр Карагеоргиевич так возбудился, что уже видит себя королем боснийских сербов и турок, о чем поведал нашему репортеру. Пора бы уже дипломатам напрячь извилины и родить хоть что-то удобоваримое, чтобы наши читатели могли составить себе мнение о творящемся политическом произволе. Быть может, на Кэ Д’Орсе соблаговолят уведомить народ Франции, где и когда состоится распродажа, на которой оптом и в розницу торгуют королевскими коронами».

Norddeutshe Allgemeint Zeitung:

«Кому интересна эта Босния? Вы раньше слышали о таком городишке, как Сараево? Мы всегда были и будем противниками балканского национализма, и, благодаря усилиям нашего великого канцлера, Османская империя избавлена от угрозы со стороны дикой России. Дело за малым — предоставить нашим союзникам-австрийцам спокойно выполнить ту работу, которая доверена Вене европейским концертом, а не поднимать вой при первом же ее неуспехе. Германский дух так или иначе восторжествует! Хох!»

Wiener Zeitung:

«Генеральный штаб официально сообщает о дополнительной мобилизации ландвера в Штирии и Тироле, резервистов ландштурма Богемии, а также гонведа.»

Pester Lloyd:

«В Будапеште усиленно циркулирует слухи о неготовности армии к операциям в Боснии и Герцеговине. Поступают крайне противоречивые сведения о положении дел в 20-й дивизии, вплоть до утверждений, что ее постигла та же судьба, что и 18-ю».

Приложение к еженедельнику «Гражданин» — выдержка из речи г-на Аксакова, произнесенной на заседании Слав янского комитета:

«Ты ли это Русь-победительница, сама добровольно разжаловавшая себя в побежденную? Ты ли на скамье подсудимых, как преступница, каешься в святых, поднятых тобою трудах, молишь простить твои победы? Так вышло в Берлине — что дальше? Нас снова заставят оправдываться перед лицом всей Европы за то, что Австрия не справилась?»

«Гражданин»:

«Я не могу не чувствовать симпатического течения мыслей, когда слежу за развитием событий на Балканах. Маленькая страна, существовавшая, если верить сообщениям г-на Г., в состоянии средневекового хаоса, неожиданно очнулась от спячки и дала отпор наглости австрийцев. Сердце мое наполняется гордостью, когда читаю об участии в сем благородном деле нашего прославленного ген. Скобелева-младшего. Сумеет ли справиться крошечный народ с монстром Двуединой монархии? Боже, силы слишком неравны, и нам остается лишь уповать на вмешательство дипломатов. Коль достало им бесстыдства превратить в предмет торга потоки крови наших солдат, пролитой в Болгарии, то отчего не вспомнить сейчас о предназначении европейских коллег г-на Горчакова нести народам оливковую ветвь, а не громы битв? Кн. Мещерский».

«Московский вестник»:

«Венский официоз „Виеннер цайтунг“ вчера окрестил действия босняков нецивилизованными и предательскими, продемонстрировав нам, до какого верха цинизма могут дойти австрияки. Интересно, кого могли предать подданные другого царства, когда на их родину напали сто тысяч ландскнехтов императорско-королевской армии? Нас уверяли, что Австро-Венгрия движима лишь заботой о христианском населении. Так отчего же на страницах немецких газет звучит лишь одно: Nieder mit den Serben! Долой сербов! Что значит „долой“? Немалая часть сербов, проживающих в Краине, Хорватии и Далмации, являются подданными австрийского кайзера. Куда их хотят деть? Расстрелять? Повесить? Без суда и следствия, как это принято у швабов? Пепел Сараево стучит в нашем сердце! А. Катков».

«Биржевые ведомости»:

«Только в узком кружке чернильных забияк сохранилась вера в новое вмешательство России в балканские дела. Австрии вольно поступать по собственному разумению, и ни один голос осуждения не прозвучит ей в укор. Оставьте, господа либералы, свои мечты склеить разрубленное и расчленить соединенное».

«New York Herald»:

'Под покровом густого тумана мадьярская пехота подкралась к Сараевскому замку.

Он, как и весь город, уже несколько дней находился в руках повстанцев — турецкий редиф потерпел поражение в открытой битве и частью был пленен, частью скрылся в неизвестном направлении вместе с черкесами генерала Кундухова-паши. После того, когда надежда отразить австрийцев силами регулярной армии растаяла, Сараево оказалось в руках патриотов. Их возглавил известный дервиш Хаджи Лойа, поклявшийся превратить каждый дом в городе в неприступную крепость. Религиозным фанатикам, к которым неожиданно присоединились сербы, достался арсенал санджака с множеством американских ружей систем Пибоди-Мартини и Снайдерса, а также пушки. Об этом не знал командующий австрийским корпусом генерал Филиппович. Он надеялся на легкую прогулку по Боснии под звуки полковых оркестров, но вышло совершенно иначе. Его войска, двигаясь тремя колоннами к боснийской столице, несли ощутимые потери от действий партизан. Филиппович был вынужден объявить военное положение.

… Туман рассеялся, гонведская пехота была обнаружена. На нее обрушился шквал пуль и снарядов. Прижатая к земле, расстрелявшая все патроны, она готовилась к гибели, но ее спасла фланговая атака хорватов. Так началась битва за Сараево — одна из самых ужасных битв, которые можно себе представить.

До прибытия артиллерии австрийцам мало что удалось сделать за семь часов непрерывного боя. Лишь под прикрытием шрапнельного огня они смогли на следующий день ворваться в город. И тогда началась бойня. Горожане забаррикадировались в домах и вели огонь по пехоте из маленьких окон, из щелей на крыше, из-за приоткрытой двери. Разъяренные сопротивлением мадьяры врывались в дома и не щадили никого — ни стариков, ни женщин, ни детей. Справедливости ради замечу, что захватчикам не сопротивлялись разве что младенцы и прикованные к постели паралитики — все остальные изыскивали любоую возможность выстрелить в спину солдату в кепи, пырнуть его ножом, выплеснуть в лицо кипяток. 500 метров одной улицы венгерские пехотинцы из 38-го полка очищали целых два часа. Мечеть в сербском квартале, превращенная в цитадель, отразила пять атак, и лишь прибытие штирийского батальона даровало победу.

Город пал. Военный госпиталь у западных ворот был переполнен больными и ранеными повстанцами. Улицы завалены трупами. Вскоре их число резко выросло — австрийцы начали массовые казни, применяя упрощенную систему полевого суда. Всего было расстреляно около двухсот человек, девятерых сараевских мусульман, главных лидеров метяжа, повесили на рассете. Хадже Лойе удалось скрыться.

С места событий, Януарий Макгахан'.

Я посмеялся над фельетоном в сатирической парижской Le Charivari, вздохнул о несчастной судьбе Сараево и отложил в сторону газеты, в которые вцепился, как страждущий путник в пустыне в протянутый стакан воды. Их привез мой приятель Макгахан, разыскавший меня под Мостаром. Вечный искатель приключений, он добрался до меня прямиком из Боснии, из лагеря австрийцев, пользуясь своей неприкосновенностью и правом на перемещения военного корреспондента. Герцеговинцем же и боснякам хватило его знания русского языка и ссылок на наше знакомство — авторитет «руси», всегда высокий среди сербов, после последних событий вознесся на недосягаемую вершину.

Найти меня было не так уж и просто. В Мостаре я квартировать не захотел — там разгорелись нешуточные политические страсти, и история с Боснийским королевством неожиданно вылилась в жаркие споры между победителями, переходящие порой в пальбу. Депутаты повстанческой скупщины и члены Временного правительства продолжали конфликтовать с бегами и агами, больше всех старался примчавшийся из Цетинье Иван Дреч, звавший простой народ к топору. Старался держаться от них подальше. Выбрал себе для постоя заброшенный конак с киоском* какого-то паши, который то ли сбежал в Константинополь, то ли погиб от рук повстанцев. Место здесь было чудесное — в двух часах езды от столицы Герцеговины, у слияния Неретвы и реки Буна, с живописными берегами, густыми дубовыми рощами, черешневыми и вишневыми садами и высокими ореховыми деревьями, растущими вдоль дороги.

«Дворец» — нечто вроде наших дач — особыми достоинствами не отличался. Роспись на стенах в виде синих деревьев и зеленых фонтанов, напоминавших пальмы, вызывала у меня смех, а планировка дома — чертыхание. В турецких жилых постройках, даже в самых богатых, не принято устраивать двери внутреннего сообщения, все комнаты имеют выход в галерею, окружающую верхний этаж — чтобы попасть в нужную комнату, порой приходилось огибать полдома. В моем случае это доставляло огромное неудобство, поскольку внезапно разболелось бедро, контуженное в шипкинском сражении. Поэтому я предпочитал коротать время в белом киоске, меж сваями которого тихо журчали воды Буны. Требовалась короткая передышка, чтобы привести себя в порядок и определиться с дальнейшими планами. Макгахан со свежими новостями был как никогда кстати.

Киоск турецкий — открытый павильон с крышей на столбах, как правило у воды, а также дачи-дворцы османских вельмож на Босфоре и Мраморном море.

— Ну же, Януарий, поведайте мне о том, что творится в Боснии? Куда делся Кундухов? Что за сообщение о бедствиях, обрушившихся на 20-ю дивизию? Я понимаю, что правдиво о таком в газетах не напишут.

— Ей не повезло с самого начала. В то время как правая и центральная колонны особого корпуса Филипповича, пусть и с боями, но двигались вперед, 20-я гонведская дивизия получила хорошую взбучку под Тузлой уже на десятый день после начала боевых действий. Причем настолько хорошую, что можно смело говорить о бегстве. Бросив продовольственные магазины, чудом сохранив пушки, дивизия в полном беспорядке отступила к Добою.

— Кто так постарался? Неужели черкесы?

— Именно они. Хотя их и поддержал редиф с башибузуками.

Я поморщился. Упоминание этих иррегуляров вызывало у меня изжогу.

— Что же было дальше?

Макгахан рассказывал с удовольствием, умело играя паузами и интонацией:

— Далее, на мой взгляд, турецко-осетинский генерал совершил ошибку. Доверив местному ополчению добить венгров в Добое, он повел черкесов под Яйце со соединение с губернатором Боснии. Тут-то их и разбили. Кондухов вернулся к Тузле и вцепился в остатки 20-й дивизии. Если австрийцы срочно не двинут новые части из-за Савы, то разгром аж двух крупных соединений KuK можно считать свершившимся фактом.

Мне захотелось вскочить и обнять Макгахана за столь приятные новости, но боль в бедре приковала к стулу. Януарий сделал вид, что ничего не заметил.

— Вы обратили внимание, генерал, на заметку в «Виеннер цайтунг», на упомянутый в ней ландштурм? Созыв ландштурма проводится только в военное время или в случае угрожающей войны. Вас теперь воспринимают всерьез. Перед моим отъездом из Сараево поступило повеление императора о создании действующей армии, получившей название 2-й, в составе 160 батальонов, 32 эскадронов и почти 300 орудий. В нее войдут третий, четвертый и уже действующий в Боснии усиленный тринадцатый корпуса. Отдельный корпус будет формироваться в Хорватии для освобождения Далмации.

— Вы великолепный шпион, Макгахан!

— Учусь у своих британских коллег. Ведь это они помогали туркам разбить сербов, а про вас распускали немыслимые слухи.

— Что еще нашпионили, мой дорогой?

Януарий налил себе из бутылки местной мастики, выпил полстакана, запил его водой. Как он мог пить такую дрянь, я не понимал.

Вытерев усы, журналист решил, что больше нагнетать интригу не нужно, и широко улыбнулся.

— Полагаю, что у вас есть немного времени, чтобы успеть перенести боевые действия в Боснию. Там царит полная неразбериха. Филиппович не решится двигаться к Мостару, пока не подойдут свежие части из Венгерского королевства. Уж больно его беспокоят инсургенты, объявленные вне закона. Настолько, что он задумал создать нечто вроде антипартизанских частей, назвав их штрайфкорами, корпусом патрулей. И знаете, кто стоит у истоков этой идеи? Ни за что не угадаете!

Он снова замолчал и с интересом уставился на меня.

— Ну же, дружище, хватит этих ваших штучек!

— Узатис!

Я взревел:

— Кто? Алексей? Откуда он взялся⁈

— Взялся, я думаю, он из Вены. Как там оказался, подсказать вам не берусь. Но в Сараево он прибыл с неким Амед-Юнус-беем, коего сразу назначили столичным мэром. Ходят слухи, что это выходец из Адрианополя легко находит общий язык с предводителями башибузуков.

— Вот же подлецы! Все ж таки купил ренегат-грек нашего «черногорца»! Вот откуда корни растут его дальнейших действий. Еще до Константинополя задумал побег, негодяй, оттого и обнаглел.

— Я не понимаю.

Пришлось рассказать Макгахану, как в моей славной ординарческой семье завелась паршивая овца.

— Не получается у меня взять в рассуждение, как может уживаться в одном человеке и храбрость, и злодейство, и тяга к неправедно нажитому богатству?

— Вы мерите, генерал, всех по себе. Однако ж примеров личностей, сотканных из противоречий, в истории достаточно — их куда больше, чем идеальных героев. Скажите мне, что случилось с Йовановичем? Какая судьба его постигла?

Я скупо улыбнулся.

— Его ждет забвение, крах карьеры, и он это понимает. Ему, славянину, как и Филипповичу, было доверено управление оккупационными войсками, и он с задачей не справился. Хотя его особой вины в том нет — против него выступали герцеговинцы, сражающиеся за свою страну и, что важнее, имевшие за плечами опыт трех лет военных действий и лучше вооруженных. Плюс у нас была гораздо более выгодная позиция. Но австрийцам на это будет наплевать. Им нужен козел отпущения. Йовановича мне по-человечески жалко.

— Вы забыли добавить, что у оккупантов не было Скобелева!

— Не только Скобелева, — усмехнулся я. — Были и другие.

— Вы очень щедры, генерал, в оценке своих русских сподвижников. Что же Йованович? Как он?

Я не стал расшифровывать свои слова журналисту, моя тайна останется со мной.

— Генерал-лейтенант жив и здоров. Он здесь, в доме, который я занимаю. Вы можете с ним пообщаться, но многого не ждите. Я спросил его в лоб: «Как же вы, славянин, могли поднять оружие против своих братьев?»

— И что же он?

— Начал мямлить о неспособности османов поддерживать мир, порядок и религиозную терпимость в санджаках, про трудности защиты столь протяженной границы, которая со стороны Австро-Венгрии представляет собой огромную подкову, о стратегическом значении Далмации, которой нужен крепкий тыл. И ни слова о том, как реагировать на сопротивление даже со стороны герцеговинских католиков. Один умный человек мне сказал, что имеем пример промытых мозгов.

— Промытые мозги? Великолепное определение, непременно им воспользуюсь. Brainwashed — по-английски звучит еще лучше. Подумать только, еще несколько лет назад в граничарских полках* на австро-турецкой границе сербы и хорваты служили как братья, как издревле повелось. Ныне же они превратились чуть ли ни в противников.

* * *

Граничары — хорватско-сербские формирования, защищавшие земли так называемой Военной границы. С начала 1870-х гг. Вена настойчиво добивалась демилитаризации этого края, разрыва между Внутренней Хорватией и граничарами, имевшими особый статус, как у русских казаков. Ликвидация граничарских полков завершилась к 1881 г. До появления лозунга «серба — на вербу» (сперва в Болгарии) осталось всего несколько лет.

Наш интересный разговор прервал Дукмасов. Улыбнувшись и поприветствовав Макгахана как старого приятеля и собутыльника, хорунжий доложил:

— Ваше превосходительство! Все собрались, ждут только вас.

Макгахан тут же подхватился:

— Мешать не стану, пойду поспрашиваю все же Йовановича о его ощущениях, как потерпевшего поражение от самого Скобелева.

Я кряхтя последовал за ним, вышел из киоска. На поляне в тени огромного орехового дерева меня ждали русские офицеры во главе с Куропаткиным, командиры герцеговинских батальонов и харамбаши гайдуков. Красочностью костюмов и суровостью лиц мне это сборище напомнило сход древних славянских князей перед решающей битвой с кочевниками. Не хватало лишь большого священного стяга и креста, о чем я и сказал вслух.

— Мой бог! — вскричал Макгахан. — Как я мог забыть⁈ Ведь у меня для вас особая посылка.

Американец бросился к своей лошади и вытащил из торбы-бизаги плотный пакет. Он вернулся ко мне и протянул посылку, таинственно добавив:

— Послание от дамы!

Мне хватило одного взгляда на везель на пакете, чтобы догадаться об отправителе. Посылка была от Анастасии Михайловны. Непонятно почему, на сердце потеплело. Я торопливо разорвал упаковку и с недоумением уставился на плотно свернутый рулон из шелка. Нашлось и короткое послание:

«Отправляю вам, молясь ежечасно за ваше здравие, знамя, достойное великого воина святой Руси. Помнящая о вас в. кн. АМ».

Я развязал рулон, позволил ему раскрутиться. Стоявшие рядом офицеры восторженно ахнули. На темно-малиновом полотнище с узорами и звездами вышит золотом Архистратиг Михаил, а по синей кайме вилась надпись славянской вязью «Аще бог по нас, кто на ны?»

Внезапно выскочившая как черт из табакерки Стана требовательно протянула руку:

— Я чу бити байряктар!

Столь неожиданное столкновение двух Анастасий, имевших отношение к моей жизни, вызвало у меня прилив смущения. Ничего не оставалось делать, как протянуть полотнище девушке. Она вцепилась в него здоровой рукой, тряхнула рыжими косами.

— Древо плаво?

Я растерянно оглянулся.

— Она спросила, нужно ли голубое древко, — подсказал мне Алексеев.

— Пусть будет голубое.

Мистер Икс промолчал, но его сарказм я ощутил. В самом деле, у нас на руках куда более важные дела, чем геральдические мелочи. Стана, получив подтверждение, немедленно унеслась делать из полотнища знамя, а я добрел до невысокого креслица под деревом.

— Начнем совещание, други, — стиснув зубы, чтобы не закряхтеть, я опустился на подушки и оглядел соратников.

Настроения царили невеселые, непонятно откуда слухи о 2-й армии KuK уже распространились среди творцов Боснийского королевства, даже непримиримый Ковачевич нервно кусал свой тонкий ус:

— Мало нас е, погинемо за слободу!

— Вот уж нет, — постарался я как можно беспечнее улыбнуться, — пусть они за нашу свободу погибают, а мы побеждать будем!

Собрание загомонило, но все сводилось к тому, что швабов слишком много.

— Библейский Давид одолел великана Голиафа, господа. И сейчас я вам расскажу, как мы столь малыми силами не просто отстоим Боснию и Герцеговину, но одолеем австро-венгерскую монархию и нанесем ей стратегическое поражение.

Австрийская оккупация Боснии, уличные бои в Сараево.

Журнальная иллюстрация 1878 года.

Герцеговина скрылась за горными цепями, бесконечными каменными волнами, разбегавшимися влево и вправо насколько хватало глаз, за перевалом Иван-Седло, стеречь которое были поставлены далматинцы, изъявившие желание вступить в ряды повстанцев. Удалось собрать из бывших пленных два полнокровных полка, их усилили четами Любибратича, и тем обеспечили защиту освобожденного края на севере — Иван-Седло как оборонительная позиция мало чем уступал Шипке. В Далмацию выступили главные войска под командованием Куропаткина — удержанию за нами побережья придавалось особое значение. Не то чтобы мы рассчитывали наладить снабжение по морю, нет. Австрийский флот не позволит нам такой роскоши. Но наземные операции — совсем другое дело, есть шанс хорошенько врезать австриякам, если они сунутся. А они обязательно сунутся, тут не нужно быть пророком. Далмация была яблоком раздора Дуалистической монархии, на нее претендовали ходившие под венграми хорваты, и теперь они из кожи вон полезут, чтобы доказать обоснованность своих претензий. А Вене придется покрутиться, чтобы отстоять нерушимость Цислейтании. Другими словами, есть шанс, что Загреб в процессе борьбы за побережье крепко повздорит с центральным правительством, что «освободительная» операция сведется к истории о лебеде, раке и щуке, что Боснийское королевство получит столь нужную передышку. Политика, никуда от нее не деться.

— Слаб в коленках твой Куропаткин, не вытянет Далмацию, — припечатал мистер Икс и передразнил подполковника: — Отступаем, отступаем… Тьфу!

Отчего-то моя чертовщина Алексея Николаевича на дух не переносила, хотя я всегда считал, что мой начальник штаба всегда демонстрировал точнейший анализ ситуации, часто в споре со мной — практически всегда — оказывался прав, порой удерживал меня от ненужной авантюры и изыскивал множество способов досадить противнику в обороне. И в личной храбрости ему не откажешь.

— Вот увидишь, провалит дело, — пророчествовал мистер Икс.

Я с ним не был согласен. Да и выбора особого не было. Не мог же я разорваться пополам и одновременно заняться удержанием за нами Далмации и освобождением Боснии. Мистер Икс предложил безумный план, и только мне было под силу его осуществить. Очередная сумасшедшая затея — о, за доставленное удовольствие наблюдать вытянувшиеся лица соратников я поставил бы моему альтер-эго лучшую бутылку шампанского! Жаль, что невозможно.

— Немыслимо! Немогуч! — снова и снова твердили русские и герцеговинцы на совещании на берегу Буны, а я лишь усмехался.

— Вы готовы практически в одиночку отправиться в Боснию и принудить Филипповича к капитуляции? — чуть не кричал Куропаткин. — Это же верная погибель!

Мы с мистером Икс думали иначе. Он мне немного рассказал о будущем, о том, как так называемая Народно-освободительная армия, начав практически с нуля, вышибла гансов и фрицев из Сербии, Хорватии и Боснии. Несмотря на все их техническое превосходство, которого современная австрийская армия лишена. Стихия партизанской войны уже захлестнула всю территорию от Савы до Сараево, оставалось лишь придать ей правильную организацию, научить азам «тайных операций и диверсий» (слова мистера Икс), и в скором времени оккупанты запрутся в городах, боясь высунуть нос в горы. И там на них обрушатся генерал Голод, а ближе к зиме маршал Холод. Все то же самое, что приключилось с Великой армией Наполеона. Пример Дениса Давыдова настолько напрашивался сам собой, что я сопротивлялся недолго. Вообще не сопротивлялся, если честно.

— Нужен лидер, вокруг которого сплотятся даже бывшие враги, и тогда все срастется. Кроме тебя некому. Только китель белый в Мостаре оставь, у нас теперь иная война пойдет, без фасонства перед строем, — не слишком любезно сообщил мне тот, кто титуловал себя генералом армии.

Наш небольшой конный отряд — четники Ковачевича, пара эскадронов из герцеговинских полков, десяток отъявленных сорвиголов из русских офицеров, моя уже устоявшаяся свита и приличный вьючный обоз, тащивший два Гатлинга, боеприпасы и динамит, — спустился с хребта, разделяющего Герцеговину и Боснию, и направился в сторону Фочи. Когда-то давно дорога была проложена копытами лошадей и колесами возов, упиралась она в Дрину, и для удобства торговцев перекинули через нее мост на камне. Сколько он простоял, то неведомо, но арка разрушилась, и ее восстановили деревом. Никому не пришло в голову вернуть все, как было, и пролет в верхней точке моста уже которое десятилетие стлали дубовыми бревнами. Эти черные, грубо отесанные брусья, огню не поддавались. А держащие их каменные фермы сложили на века. Мудиры — и константинопольские засланцы, не знающие ни слова по-боснийски, и туземные беки — считали своим долгом следить за мостом и заставляли райю* тут же менять ненадежный подгнивший фрагмент пролета. И тут пришел я и все разрушил. Можно сказать до основания. Ломать — не строить, динамитные патроны отлично справлялись и с камнем, и с дубом. «Рвем мосты», — сказал мистер Икс. Словосочетание мне понравилось, как и моим спутникам. «Рванули» с энтузиазмом. Щепки и щебенка полетели в стороны — любо-дорого смотреть.

Райя — податное сословие в Османской империи.

Мосты приобретали особое значение: мелкие почти круглый год речушки сейчас, весной, превращались в ревущие потоки, под которыми скрылись все броды. Проселки в долинах и ущельях, как правило, прокладывались вдоль этих петляющих речек, причем то и дело их пересекали и оттого временно стали непроездными. Оставались большие дороги. Убери на них десяток мостов, и до середины лета все армейские перевозки с севера на юг будут полностью парализованы.

Но черед таких мостов придет чуть позже, когда мы под дуге обогнем Сараево и выйдем на коммуникации австрийцев. Взорванный мост через Дрину отсекал дорогу на Мостар, на его восстановление потребуется время, а время в нашем случае решало все.

В Фоче нас принял местный богатей, Дервиш-бег — худощавый молодой человек в расшитом золотом архалуке, весь красный от чалмы до туфель. Несмотря на трагические обстоятельства этой встречи, нависшую угрозу появления оккупантов, мы оказались в роли заезжих знаменитостей — каждый бек или ага посчитал своим долгом нас поприветствовать. Они шли потоком через выделенную мне комнату, входили, устраивались на низком диванчике, молча слушали мои призывы к вооруженному отпору австрийцам, выкуривали трубку и удалялись, освобождая место следующему гостю. Так продолжалось несколько часов. Потом был обед — точнее сказать, пьянка. Многих почтенных эфенди, местных помещиков, утащили слуги, настолько эти боснийские Ноздревы заложили за воротник. Я вынес из этого пиршества без столовых приборов, но с морем ракии лишь одно суждение — не бойцы. Как их пращуры в стародавние времена переметнулись к османам, так и сейчас их неразумные потомки были готовы принять ту власть, которая обеспечит их привилегии.

Беки и аги, полудикие турчаки, как обзывали христиане муслимов, не знали турецкого языка, пили мастику, время года считали по православным праздникам, но себя называли османли, важными господами, хозяевами жизни. Не все, конечно, в Боснии хватало и кметов, поклоняющихся Аллаху. Эти, как правило, с православными и латинами* жили дружно, хотя из их среды нередко выходили отъявленные злодеи, мечтающие поправить свои дела грабежом. К таким башибузукам принадлежал Хаджи Лойа, сумевший завоевать популярность как лидер антиавстрийского сопротивления. Начинал он свою карьеру как странствующий дервиш, потом прославился тем, что не позволил построить православный храм и разоружал сербов. В дальнейшем скатился к откровенному насилию, сколотил банду, был объявлен османскими властями вне закона, скрывался. Его время пришло, когда поползли слухи о том, что султан готов отдать Вене Боснию и Герцеговину. Он бурно агитировал в Сараево, но сбежал из города, когда начался его штурм. Скрывался где-то в районе Рогатицы, к востоку от столицы и в дне конного пути от Фочи. Вот к такому человеку я и собрался наведаться в гости, причем практически в одиночку. Этих фанатиков можно и нужно поражать бесстрашием, только такое они оценят.

* * *

Латины — в описываемое время термин «хорват» в Боснии не использовался, только католик или латин.

Через Дервиш-бега удалось договориться о встрече. Меня взялись проводить. Я с небольшим эскортом выехал на рассвете, приказав основному отряду догонять. Достигли подъема на горную плоскость, места, где в небольшом поселении у большой дороги скрывался Хаджи Лойа со своими людьми, ближе к ночи.

— Тамо, — указал в темноту наш провожатый.

Я и сам догадался, что лагерь рядом. В Хадже Лойе сочеталась турецкая беспечность с самонадеянностью горца-бошняка, привыкшего жить с ножа. Мы издали услышали грохот барабанов и завывание зурны — назвать это музыкой язык не поворачивался. Потом нам открылся отблеск множества горящих факелов — приблизившись, мы увидели разношерстную толпу вооруженных людей в красочных, но не первой свежести восточных костюмах. Ни о каком боевом охранении, разумеется, никто не позаботился. Приходи и бери их врасплох! Отчего австрийцы до сих пор с ними не разделались?

Меня подвели к человеку, заподозрить в котором одного из главных организаторов обороны Сараево было невероятно трудно. Он выглядел как нищий, как калика перехожий — драные штаны, из которых торчали босые тощие ноги, на плечах дырявая хламида, волосы спутаны, нечесаная борода напоминала клок сена, в глазах плескалось безумие, в руках длинный посох. Как такая личность, прославившаяся грабежами и насилием, могла сплотить вокруг себя не только мусульман, но и евреев с католиками?

Он долго разглядывал меня, не спеша вступить в беседу. Наконец, разомкнул уста и всего лишь сообщил, что поговорит со мной утром.

Утром так утром, отдохнуть с дороги не помешает, дорога нам выпала изматывающей — то верхом в гору, по камням, по корням деревьев, по вымоинам сухих ручьев, то пешком вниз, держа коня в поводу, спотыкаясь все о те же камни и корни, продираясь сквозь колючий кустарник.

Меня проводили к местной гостинице-хану, своим видом весьма подходящей Хадже Лойе. Большой параллелограмм на грубо отесаных бревнах, с высоченной островерхой крышей, крытой еловой корой, длинной стороной обращенный на улицу, без окон, с единственной большой дверью посередине фасада. Казалось, это хлипкое сооружение, похожее на большой шалаш, мог сдуть порыв ветра. Моих спутников разместили в окружающих хан яслях, но о моих удобствах побеспокоились заранее. В хане отмыли балкон — странный выступ из основного здания — и навалили свежего сена. О ночевке внутри этой грязнейшей гостиницы с единственным общим помещением и черным дымоходом, не могло быть и речи, меня бы попросту загрызли блохи. Ханджи, держатель хана, подал и еду: несколько перемен приготовленной разными способами мелкорубленной баранины и простокваши. Наскоро перекусив, я растянулся на сене и заснул.

Выспался замечательно — бока не отлежал, от укусов не чесался, настроение бодрое. Дело за малым — уговорить Хаджи Лойу действовать в соответствии с моим планом, а не как Аллах на душу положит.

В жизни не встречал большего спорщика! Этот безграмотный дервиш, вообразивший себя великим военачальником, буквально нарывался, чтобы ему и его людям всыпали по первое число. Он грезил о нападениях на австрийский лагерь около Сараево и ни о чем другом не желал слушать.

— Да ты пойми, уважаемый, нет смысла рисковать прямой атакой. Ландверу нужно что-то есть, лошадям требуется ежедневный фураж. Лишите их поставок с севера, и они или уберутся отсюда, или с голоду передохнут, как только вычерпают до дна провиантские магазины. Сожгите все сено в окрестностях Сараево. Убедите селян спрятать подальше запасы зерна. Отгоните стада на пастбища так далеко, где орлы летают. И увидишь, месяца не пройдет, и Филиппович начнет дергаться.

Хаджи Лойа в такой войне не видел чести. Правда, быстро выяснилось, что и нападать на австрияков он не спешил, ссылался на то, что люди не готовы, что нужно подобрать момент — одним словом, складывалось ощущение, что бывший башибузук получал несравненное удовольствие от своего нынешнего положения и рисковать им не хотел. Или попросту представлял собой тип неисправимого болтуна, который всем дает советы и лишь путается под ногами. Он и меня пытался учить.

— Пустышку тянем, — раздраженно буркнул мистер Икс. — Нужно валить отсюда. И провести громкую акцию, чтобы вся Босния узнала.

Вы же сами предлагали не лезть на рожон?

— Понимаешь, Михаил, партизанское дело, оно такое — все время нужен успех. Один, другой, третий… Тогда люди к тебе потянутся, и в других местах запылает, чтобы повторить твой подвиг. Как-то так.

Откуда у генерала армии такие познания в столь специфической войне, как партизанская?

— Устройство гадостей противнику, причем серьезных, способных обеспечить успех наступающему корпусу, — это, можно сказать, моя профессия. Разное со мной приключилось в жизни. Один раз даже штаб со шведскими офицерами захватил.

Со шведскими⁈ Эти-то каким боком в войну полезли?

— Потом как-нибудь расскажу. А пока давай померкуем, как нам австриякам побольнее хвост прищемить.

* * *

Венгерские гусары на рысях направлялся в сторону Рогатицы, где по слухам скрывался мятежник Хаджи Лойа. Его было приказано арестовать и доставить в Сараево. Численное преимущество повстанцев не пугало эскадронного командира, сазадоша Лайоша Чамортаньи. Выучка его парней в синих аттилах с желтыми шнурами и их прекрасных лошадей, выращенных на берегах Тисы, позволяла им с легкостью справляться с толпами местных оборванцев, не знавших правильного конного строя и не знакомых со «скифскими приемами» мадьярских гусар. На свою беду он не ведал, что его и полторы сотни гусар ждал я и придуманная мистером Икс засада — ловля на живца.

Звук выстрела заметался пойманной птицей там, где на дорогу выходило ущелье. Лайош с неудовольствием повернул голову вправо, не меняя положения корпуса — высокий воротник с тремя звездами натирал шею.

«Идиоты, — подумал сазадош, определив позицию стрелка по белому дымку на холме. — Слишком далеко. Пугают?»

Он тут же переменил свое мнение и понял, что выстрел был предупреждающим сигналом, когда увидел, как из ложбины у подножья холма выскочила группа всадников. Она начала подъем, двигаясь под углом к вершине. Человек десять, оценил Лайош потенциального противника. В том, что перед ним враги, он не сомневался: над группой качался азиатского вида значок.

В офицере — впрочем, и в его гусарах — тут же проснулся инстинкт охотника. Дичь! Она убегает, ты догоняешь.

— Горнист! — внезапно севшим голосом крикнул Лайош. — Атаку! Марш-марш!

Пропела начищенная до блеска медная труба. Эскадрон как один человек тут же ускорился, перестраиваясь из походной колонны и обнажая оружие. Сердившийся на себя за то, что дал петуха, сазадош обернулся и тут же позабыл обо всем, настолько приятным его глазу показалась открывшаяся картина. Синие мундиры, красные чакчиры, сабли-железорубы, бликующие на солнце — красиво летел эскадрон, как на смотре.

Преследователи быстро сокращали расстояние, разделяющее их с будущей жертвой. Породистые мерины одолели холм, за которым скрылась группа со значком. Вовремя! Удиравшие всадники уже сворачивали в тенистую прохладу ущелья, из которого вырывался небольшой ручей. И среди них мелькнул белый мундир.

«Неужели сам Скобелев?» — похолодел от восторга сазадош.

Слухи о возможном появлении прославленного русского генерала уже ходили в особом корпусе. Эскадронный командир не испугался и нисколько не растерялся. Возможность захватить такую дичь окрыляла.

— Туда! — рявкнул он, указывая саблей на вход в ущелье.

Гусары, сдвоив шеренги, чтобы не лишать себя пространства для маневра в узости горной теснины, ворвались в нее, из-под копыт летели камешки и брызги воды. Дистанция, разделявшая противников, все сокращалась и сокращалась, а стены ущелья впереди смыкались, превращая дефиле, похожее на сырую полутемную воронку, в тропинку, где и двум всадникам не разъехаться. Лайош победно засмеялся — Скобелев и его люди останавливались и разворачивали коней.

Он ошибся — офицер-мадьяр понял это, когда сблизился с человеком в белом мундире настолько, что можно было разглядеть его лицо. Французская фраза «Сдавайтесь, генерал!» застряла в горле. У Скобелева не могло быть бороды, и державший в руках два револьвера русский офицер в явно не генеральском мундире был существенно моложе. Лайош с удивлением впился взглядом в оружие, отметив про себя тонкую гравировку на Смит-Вессонах. Это было последнее, что он увидел перед тем, как обманувший его враг разрядил оба ствола прямо в грудь венгра, в щегольский приталенный мундир, в крученые пуговицы-оливы и в ремень лядунки, отделанный золотым галуном.

Выстрелы Дукмасова из револьверов послужили сигналом. Со склонов ущелья в гусар полетел град пуль — настоящий смертоносный поток. Триста тяжелых винчестеров, из которых нелегко стрелять с седла, но великолепно с подготовленной позиции. Они могли выплюнуть дюжину патронов из магазине и тринадцатый из ствола примерно за полминуты. Мой отряд на короткое мгновение превратился в скорострельную картечницу, сумевшую за короткое мгновение буквально снести весь эскадрон венгерских гусар. Немногие уцелевшие попытались удрать. Наивные, их ждали рогатки, уже расставленные герцеговинцами у выхода из ущелья. Если хватит ума, то сдадутся, нет — у гайдуков найдутся свинцовые аргументы объяснить мадьярам глубину их заблуждений.

Засаду, конечно, организовал мистер Икс, которому я безропотно уступил управление телом, а сам превратился в безмолвного наблюдателя. Генерал был явно в своей стихии. Он учел каждую мелочь, не надеясь на русский авось. Нарезал вооруженным винчестерами солдатам сектора обстрела, расставил их так, чтобы никто не попал, как он объяснил, под «дружеский огонь», чтобы стрельба велась под углом и с разной высоты. Проверил маскировку позиций, довел до каждого его роль. Не забыл про перекрытие ущелья рогатками.

— Точность, внезапность, разбор целей, огневой мешок! Не забудьте, что по мере опустошения магазина центр тяжести винчестера будет смещаться от середины ствола к казенной части, — инструктировал он бойцов. — И берегите вражьих лошадей, ребятушки, они нам еще пригодятся.

Все вышло как по еще не написанному учебнику по тактике партизанской войны, у гусар не было шансов, немногие уцелевшие в этой бойне подняли руки. Мистер Икс приказал начать сбор трофеев и обязательно отложить десяток-другой целых мундиров.

Зачем?

— Пригодятся, — таинственно ответил мистер Икс и отругал Стану Бачевич: — Ты-то куда полезла? Рука же еще не зажила.

Девушка, нарядившаяся как на праздник в расшитую куртку-либаду, и бровью не повела, счастливо мне улыбнулась, покачала замотанной в чалму с выпущенным из-под нее на спину цветастым платком головой. Жадно втянула ноздрями, будто амброзию, пропахший порохом воздух. В здоровой руке она сжимала тяжелый револьвер, за поясом торчал дареный четниками ятаган. Герцеговинская валькирия!

— Ковачевич! — окликнул генерал армии харамбаши. — Отправь своих четников в ближайшие деревни. Пусть скажут людям, что здесь бесхозного добра навалом. Райя любой тряпке будут рады, не говоря уже про сапоги и карабины. Они же разнесут весть о нашей победе.

* * *

Авангард 61-й пехотной бригады 4-го корпуса бодро двигался по лесной дороге ускоренным маршем. В его задачу входила деблокада голодающих остатков 20-й дивизии в Добое и доставка им продуктов. Позади осталась нелегкая переправа через Саву у Славонски-Брода, но командование корпуса в Будапеште требовало максимально ускориться, и офицеры гонведа торопили солдат, напирая на благородство цели похода, на спасение комрадов из Трансильвании. Погода радовала — тепло, от скрытой за плотными зарослями ракиты и ольхи реки Укрина веяло прохладой, от частых сосен на склонах невысокой цепи круглых гор — здоровым лесным духом.

Все изменилось в одночасье, никто и охнуть не успел. Словно призрачные тени или огромная стая серых волков, из светло-зеленых кустов у реки и хвойной поросли и деревьев на скатах, с обеих сторон дороги, на полковую колонну молча бросились странные люди в высоких меховых шапках и со страшными кинжалами в руках. Лишь когда они практически одновременно достигли марширующих солдат, раздался жуткий крик-вой-стон. Гик! Черкесский боевой клич, от которого стынет кровь в венах и подкашиваются ноги, страшнее, чем свист пуль. Казалось, он звучал отовсюду — на лесных склонах, в прибрежных кустах, спереди, сзади, слева, справа. Потом пришел черед кинжалов. К венграм в шинелях и узких синих брюках подлетали бородатые горцы в серых черкесках, хватали их за ремень ранца, дергали на себя и били точно в грудь, пробивая ее клинком насквозь. Вырывали его обратно и бросались на новую жертву, даже не успевавшей сорвать с плеча винтовку. Трехбатальонный полк, не считая его нестроевой и обслуживающей части, был вырезан за несколько минут — практически в тишине, без единого выстрела. Спастись удалось немногим, в основном офицерам, кому посчастливилось растолкать конем паникующих солдат и атаковавших черкесов, пробиться к реке — в ее холодных водах нашли они свой шанс уцелеть. Солдат, пытавшихся сбежать за ними, утащили на дно тяжелые ранцы.

— Я вспомнил одну историю времен Кавказской войны, — рассказывал мне Кундухов, когда мы смогли наконец встретиться в лагере между Тузлой и Добоеем. — Дело было в 1850 году, я тогда служил на Линии. Сто сорок грузинских милиционеров и русских солдат князя Кобулова шли по узкой лесной тропинке, и на них из-за деревьев набросились лезгины. Всех перекололи, до единого. На одном теле я насчитал десятки сквозных ран. И заметьте, Михаил Дмитриевич, убитые не были новичками, знали повадки горцев, но никто не выжил. Вот я и подумал: австрийцы кавказской войны не знают, что если кинуться на них всем отрядом из леса? Подготовили засаду, хотя и без вековых деревьев, как на родине, и все прошло как по маслу. Только мы не стали, как лезгины, отрубать у мертвых кисти и головы. Раненых добили, пленных не брали. Минус один полк у 61-й бригады, которую это ужасное происшествие настолько напугало, что она позабыла о походе на Добой. 20-я дивизия капитулировала через несколько дней. Трофеев столько, что не знаю, куда винтовки девать. Хорошо, сербы к нам толпами повалили. Они меня называют русским генералом.

Муса Алхасович довольно огладил свою аккуратную бородку и замер в ожидании комплиментов. Они не замедлили последовать.

— Восхищен вашими успехами, паша! Вы меня явно перещеголяли.

— Как можно⁈ — с пылом воскликнул осетин. — Вы же не просто дивизию расколошматили в пух и прах — целое королевство захватили. И новое, говорят, основали!

— Насчет Боснийского королевства, — тут же перевел я разговор на политику. — Помниться, вы мечтали о новой родине для мухаджиров. Очень рекомендую включиться в процесс государственного строительства. Вы практически контролируете весь северо-восток Боснии. Действуйте как диктатор, как лицо, представляющее новое государственное образование. А потом можно будет подумать и об участии в будущем правительстве.

— Вы так уверены в успехе? Все же силы несоизмеримы.

— Сколько потерь, по-вашему, способна выдержать Австро-Венгрия? Есть порог, за которым откроется пропасть для Дуалистической монархии. Когда зарыдает, оплакивая сгинувших сыновей и отцов, каждой село Венгрии, каждое местечко Трансильвании, каждый городок Словакии — как по-вашему, о чем подумают в Будапеште? Венгры вообще были против оккупации, опасаясь усиления славянства в Империи. Что они предъявят Вене?

Кундухов задумался. Он, как человек образованный, с широким кругозором, неплохо разбирался в европейских делах, понимал, что эта война способна серьезно повлиять на всю систему международных отношений, а не только на внутренние дела Австро-Венгрии.

— Я полагаю, что наши успехи могут серьезно обеспокоить Белград. Кстати, оттуда по вашу душу прибыл человек. Милета Деспотович,полковник сербской армии, командир боснийцев во время восстания.

— Разве его не интернировали в Австрии? — удивился я.

— Как видите, он уже на свободе и даже успел побывать в Сербии. Он заявился ко мне с большим отрядом бывших сербов-граничар.

У меня голова пошла кругом — Белград, граничары, Краина, где они раньше служили, бывший командующий войсками боснийских повстанцев… Я не стал уклоняться от встречи с полковником, и, как оказалось, только прибавил себе головной боли. Деспотович рвался в бой, восторгался моими успехами, обещал золотые горы и отчасти их даже презентовал. Он передал мне большую сумму денег, которую привез из Белграда и которую ему вручил для меня генерал Фадеев, посланец Петербурга. С Ростиславом Андреевичем я был шапочно знаком, знал его как сподвижника Черняева и не слишком доверял его суждениям, деньгам обрадовался, как и отрадному известию о том, что русский кабинет не так безнадежен, как мне казалось, что он втайне все же готов поддержать мои усилия, не допустить оккупации австрийцами Боснии и Герцеговины.

Вот только и сложностей резко прибавилось. В конверте с деньгами обнаружилась записка. В ней Фадеев сообщил мне странное: «Не верьте Деспотовичу, — писал он. — У меня не было иной оказии переслать вам деньги, но он не тот человек, который искренне болеет за ваше дело».

Украдкой посмотрел на полковника, спокойно ожидавшего, когда я закончу изучать письмо из Белграда. Какие сюрпризы от тебя ждать, друже Милета? Чей ты шпион или креатура?

В. Поленов «Наблюдательный пункт (Герцеговинка в засаде)».

Сербское княжество, Белград, 2 июня 1878 года.

Жизнь в Белграде не сахар. Ладно, общая неустроенность — то ли наследие борьбы с османского владычеством, то ли результат безалаберности сербов. Погода — вот что изматывало. Зимой омерзительно, промозгло, в домах не по-русски холодно, воняет гарью из-за того, что топят углем. Весна слишком коротка — ее портит, несмотря на буйное цветение фруктовых деревьев, сезон дождей и налеты Кошава, как называют тут ветры, дующие в апреле и гоняющие по улицам тучи пыли. А потом на город сразу обрушивается летняя жара, напоминая, что ты на юге. Даже в доме русского посольства напротив скупщины и княжеского дворца от нее негде укрыться. Генерал Фадеев, обрюзгший и тучный, дышал тяжело и с надрывом, поминутно утирал мокрое лицо платком и с завистью посматривал на своего собеседника, с трудом слушая его рассуждения. Приютивший гостя из Петербурга радушный хозяин, министр-резидент в Сербии, Александр Иванович Персиани, был молод, и казалось, что жара ему нипочем.

Дипломат, из семейства эмигрантов-фанариотов, перешедших на службу России, он в Белграде работал чуть больше года, но вполне здесь освоился, установил теплые отношения с князем Миланом Обреновичем и важными сановниками княжества. Степень его осведомленности поражала, да вот беда — новости он нес все неутешительнее и оскорбительнее для чести Российской империи.

В последние месяцы Сербия будто с цепи сорвалась, ее поведение с каждым днем становилось все более вызывающим. Шутка ли сказать: в речах и молебнах по поводу обретения княжеством окончательной независимости ни слова не прозвучало о роли России! Как будто не кровью русских солдат обретена эта свобода, как будто все достигнуто в Берлине, и это австрийцы преподнесли на блюдечке столь долгожданное освобождение от последних турецких оков.

Сербы смертельно обиделись за земли, которые в Сан-Стефано хотели отдать болгарам. Тот факт, что захвачены они были силой русского оружие, в Белграде игнорировали. И ловко позабыли о том, что в войну вступили, когда уже все было предопределено усилиями Скобелева, когда его войска бодро двигались на Адрианополь, разгромив армию Сулейман-паши у Шипки. Повели себя как шакалы и одновременно как обиженные дети. «Мы не игрушка в русских руках», — имели они наглость заявить Персиани. И тут же бросились в объятья Вены. Новость о грядущей оккупации Боснии восприняли спокойно. Даже пообещали австрийскому послу, что постараются удержать четников-воевод, скрывавшихся в Белграде после поражения в прошлом году. На появление Скобелева в западных санджаках отреагировали крайне нервно. Войска на границе с Боснией были поставлены под ружье, им была поставлена задача не пропускать «вооруженные банды», дабы не позволить усилиться отрядам Ак-паши. Банды! Так они начали называть тех, ради кого вступили в неудачную войну во время восстания в Боснии и Герцеговине.

Частный визит генерала Фадеева, но с официальным поручением военного министерства Белград воспринял в штыки. Не имея возможности ему воспрепятствовать, зная, что он прибыл действовать в пользу восстания, сразу дали понять, что помощи от них ждать не стоит. И мягко принялись выталкивать Ростислава Андреевича из страны. Ему пришлось отправиться в Цетинье, где он столкнулся со схожим поведением, разве что уши австрийские там не мелькали на каждом шагу.

Расстроенный Фадеев вернулся в Белград и обнаружил, что многое переменилось. Атмосфера явно сгустилась, но в этих грозовых сумерках как молния мелькнул полковник Милета Деспотович, взял деньги для передачи Скобелеву и во главе большого отряда непонятным образом просочился в Боснию. И теперь генерал терялся в догадках, можно ли посчитать и рапортовать военному министру, что его миссия завершилась успехом? Ее цель — создать такие трудности австрийцам, чтобы они на весь мир объявили: мы не справились, нужно придумать для Боснии что-то иное. Все зависело, как считал генерал, от сербов, но они его подвели. Или не подвели, коль окружение Обреновича все ж таки сделало правильный выбор?

— Я выяснил, что скрывается за непостижимой переменой настроений в Белграде, — рассказывал грустный Персиани, похожий в своей скорби на спаниеля. — Объявление о восстановлении Боснийского королевства — вот что так взбаламутило этот омут. Возникновение нового центра силы среди славян способно поставить крест на идее Великой Сербии.

— По правде сказать, это объявление мне показалось необоснованными мечтаниями. Хотя как объединяющий лозунг вполне себе проходной. Но и только.

Александр Иванович покачал указательным пальцем, не соглашаясь с собеседником.

— Не скажите! Военные успехи генерала Скобелева-младшего способны потрясти Балканы. Отчего, по-вашему, выпрыгнул полковник Милета как черт из табакерки, а? Белград захотел иметь своего человека в Боснии, лидера, способного действовать в его интересах и, в случае успеха повстанцев, войти в состав будущего правительства. Это миссия ради будущего, я уверен.

— Я предупредил Скобелева, как вы просили, — доложил генерал, стирая пот с мясистого носа.

— Этого мало. Как бы подсказать Михаилу Дмитриевичу, что идею с Боснийским королевством можно очень ловко повернуть? Не королевство — княжество! Полная автономия, по примеру Болгарии, в составе Османской империи. Это же все изменит!

— А Далмация? — заинтересовался генерал, на мгновение позабыв о терзающей его жаре.

— Оккупированная территория. Если Австрии можно, то почему нельзя боснийцам?

Оба русских громко засмеялись. Их развеселил такой политический ход как забавный анекдот. Как и то, что они прекрасно понимали, как взбесится немецкая партия при дворе, как сойдут с ума от восхищения поклонники рупоров панславизма и в каком странном положении откажутся революционеры. Но как люди прозорливые, они не могли не сообразить, каково придется Государю — вот тут точно не до смеха.

За окном, прикрытым решетчатыми ставнями, засвистел порывистый ветер. Его завывания на секунду отвлекли собеседников.

— Хорошо бы дождь прошел, — с нескрываемой надеждой произнес Фадеев. — Свежесть. Как хочется свежего воздуха после грозы!

— Мой дорогой генерал! Разве вы не чувствуете, что гроза уже гремит над Балканами? — многозначительно ответил Персиани. — В Белграде вновь объявился Джемс Лонгворт, английский шпион. Значит, жди беды.

Генерал ничего не знал о старом недруге России и пропустил мимо ушей сообщение дипломата.

— Что толку в моих чувствах, Александр Иванович? Мой визит оказался бесплоден. Сербия ускользает от нас — мне это нужно сообщить по приезду в Петербург? Для каждого освобожденного нами славянского племени, брошенного без руководства в международную семью, найдется заинтересованный друг и покровитель, — с горькой усмешкой сказал Фадеев. — В случае с Сербией таковым уже рисуется Вена.

— Вы ошибаетесь, генерал. Мы никогда не отворачивались от Белграда. Люди из окружения князя Милана давно сделали ставку на Австрию, Сан-Стефано это показал, как лакмусовая бумажка, Берлин окончательно все расставил по местам.

— Как они заблуждаются! — в сердцах вскричал генерал, позабыв о своем платке. — Броситься в объятья врага славянства! Предать боснийских сербов! Отольются кошке мышкины слезы!

— Что позабыл здесь Лонгворт? — продолжал рассуждать вслух Персиани, игнорируя пустые пророчества Фадеева.

— Дался вам этот англичанин! — обиженно буркнул генерал.

Если бы он только знал! Если бы Персиани смог заглянуть за изнанку событий! Деспотович был не только засланным казачком от князя Милана в лагере повстанцев, но и давним агентом бывшего английского консула в Белграде.

* * *

В Добое меня устроили в щегольском хане с претензией на европейский вкус, то есть, можно было не опасаться насекомых и получить приличную постель, а не тюфяк на полу. Здесь же я устроил небольшое совещание, прежде чем снова расстаться с Кундуховым. Позвал и Деспотовича, несмотря на предупреждение от Фадеева. Как-никак он со своим отрядом способен выполнять самостоятельные задачи.

Муса Алхасович расстарался и принес с собой трофейную австрийскую карту. Мы втроем склонились над ней, и нужное решение пришло моментально.

Отсекать от снабжения, резать коммуникации вражеской армии, если это возможно, — аксиома военной теории. Австрийское командование посчитало, что корпусу Филипповича, в отличие от усиленной дивизии Йовановича, вполне подойдет полевое снаряжение, то есть не вьючный, а колесный обоз, полностью зависящий от местных дорог. К Сараево от Брода вели только две пригодные дороги, если не считать неудобного ответвления через Витез — грех не воспользоваться такой ситуацией.

— Стратегическая и самая короткая дорога Брод-Добой-Високо-Сараево, — вещал я тоном, будто делал доклад в Академии, — вьется вдоль Босны и имеет немало мостов, рви не хочу. Кроме того, пока Муса Алхасович контролирует Добой, этот путь для австрияков перекрыт. Но боюсь, долго это не продлится. 4-й корпус постарается вас выдавить, и не стоит забывать, что у австрийцев есть речные мониторы, а Босна здесь судоходна. Вывод: нужно уничтожить все мосты вплоть до Високо. Возьметесь, полковник?

Деспотович согласно качнул головой, но я на всякий случай переспросил — вдруг он мне ответил как болгары, у которых все шиворот-навыворот в плане кивков.

— Вы приказываете, господин генерал-лейтенант, я исполняю. Чем мне дальше заняться, когда покончу с мостами?

— Двинетесь на восток и постараетесь не допустить австрийцев в Новопазарский санджак. Прирастайте людьми, устраивайте горные засады. Нужно сделать так, чтобы боснийская земля начала жечь пятки оккупантам.

— Я, стало быть, держу сколько возможно Добой, а в случае неудачи отступаю к Тузле, — полувопросительно сказал Кундухов.

— Все верно. А я отправлюсь сюда, — я ткнул пальцем в карту, в деревеньку Донье-Крчевине, между Яйце и Травником.

Офицеры понимающе и одобрительно зашумели — если мы полностью выключим дорогу из Брода на Сараево, то у австрийцев останется лишь одна транспортная артерия от Градишки через Баня-Луку и Ситницу. Горы там тоже есть, но вот с речными мостами беда, дорога вилась вдоль Врбаса и нигде его не пересекала, оттого перекрыть ее намного сложнее. Зато какой эффект мог получиться! В сторону Сараево от Градишки выдвигался 3-й корпус. В каждом полку 70 повозок — патронных, провиантских, вещевых, инструментальных, кухонных, еще батальонные и ротные двуколки. Плюс транспорты уже засевшего в Сараево 13-го корпуса, получившего снабжение из глубокого тыла. В моем представлении этот единственный транспортный коридор должен быть забит до отказа. Особенно в узких местах. Таких, как участок от Яйце до Крчевине, шедший в тесном распадке вдоль не менее узкой речушки с названием Рика и с дорогой, местам скакавшей с берега на берег.

Его как приоритетную для себя цель я наметил сразу, только глянув на карту. Какой смысл валандаться в окрестностях Сараево? Что-то серьезное провернуть у нас сил не хватит, а на мелочи размениваться — это не по-генеральски, не по-скобелевски. И завидки брали от лавров Кундухова, укокошившего целый полк. У меня есть два гатлинга, само собой напрашивается не только мостики на Рике поднять на воздух, но и устроить артиллерийскую засаду. Даром мы что ль тащили картечницы от самой Далмации?

— Не артиллерийскую, а пулеметную, — поправил меня мистер Икс.

Спорить с ним не стал, хотя считал себя правым. Раз гатлинг называется орудием, то какая с ним засада? Конечно же, артиллерийская.

— Зануда! — буркнула моя чертовщина.

— Да ли желете мало чевапчича, господо? — подошел с поклоном хозяин хана.

Жареных на углях колбасок из перемолотого фарша господа офицеры желали. А еще побольше вина. Добой — город преимущественно христианский, и привозного венгерского в нем хоть отбавляй. Пирушка напоследок — что может быть лучше!

* * *

Западная дорога на Сараево была, как я и думал, загружена войсками и двуколками, запряженными парой лошадей цугом. И сколько-нибудь серьезные мосты мало того, что торчали посреди селений, так еще и охранялись! Хуже того, в тридцативерстном коридоре от Яйце до Крчевины стояли четыре сторожевых поста, между которыми ночью сновали конные разъезды. Иными словами, даже в паузе между двумя обозами нужно успеть разделаться с охраной и только потом взрывать. На случай нашей неудачи я разделил свои силы и отправил гайдуков Ковачевича в сторону Травника, там тоже есть подходящий мост через Лашву, который не вредно бы уничтожить.

— Ночью обозы не ходят, пережидают в деревнях. Пропустить разъезд, взять блок-пост в ножи, устроить завал или подорвать мостик через ручей. Исправлять пришлют саперов, вот их и встретим. А ежели крупная дичь пожалует, мы ее пулеметами, — предложил мистер Икс. — И так раза три-четыре.

Не слишком эффективно, на мой взгляд.

— А вот посмотришь, как они запоют, оставшись без саперов.

Он оказался большим мастером по части организации засад. Когда мы прибыли к Донье-Крчевине, выбрал место у подножия покрытой дубовым лесом горы, наметил маршруты отхода. Показал точки, где лучше разместить картечницы, настоял, чтобы для расчетов отрыли окопчики и сделали перекрытия хотя бы из жердей. Еще немного и заставил бы рыть землянки с крышей из бревен в три наката, как блиндажи в Крымскую войну! Мистер Икс окрестил позиции картечниц «дотами» и потребовал еще выкопать укрытия для «бомбашей», назначенных метать динамитные гранаты вниз по склону.

— Когда противник поймет, что вверх он атаковать не может, что он предпримет?

Подтянет артиллерию, без сомнений.

— И куда он ее поставит?

А ведь точно, в другом месте пушки не развернуть! Теперь я понял, почему мистер Икс решил ставить картечницы несколько в стороне и нацелил их на единственную широкую поляну при дороге!

Я тоже кое на что сгодился, а не выступил безмолвным статистом. Объяснил плохо обученным расчетам гатлингов, как вести «минометную» стрельбу, чтобы дотянуться до противоположного склона. Провел показательный урок, как пользоваться квадрантом, чтобы менять положение ствола. Еще под Плевной я убедился, что, отправляя пули по дуге, можно выбить турок даже из мелких окопов или накрыть артиллерийские расчеты. Этот трюк собирался повторить и здесь.

Все подготовительные мероприятия мы провели без малого на виду у неприятельского поста, до которого было не более полверсты. По совету мистера Икс, мои гревильясы нарезали кустов и под их прикрытием откопали все, что нужно. Даже стук топоров в лесу на горе никого не обеспокоил — вдоль дороги каждые полторы-две версты стояли маленькие деревеньки, которым нужны дрова, не говоря уж о городках.

Хотя «городок» — это некоторое преувеличение. Кучка деревянных лачужек с потемневшими от времени крышами вокруг маленького базара-чаршии, мечети и церкви. На внутренних областях Боснии лежала, конечно, печать запустения и полуразрухи, и европейского прогресса этот регион Балкан буквально заждался. Но не австрийского же!

В предрассветных сумерках поднаторевшие в вылазках против турок герцеговинцы вырезали дремавших на посту часовых. Мы решили не рисковать и не дожидаться прохода обоза по мосту (от которого одно название — от силы пять сажен длины), а рванули его сразу, заодно свалив поперек дороги несколько деревьев. Теперь оставалось только ждать.

Австрийский разъезд появился, как только взошедшее солнце разогнало стелящийся над речушкой туман. Едва завидев стоящие дыбом обломки моста и пустой пост охраны, с криками развернулись и умчались галопом, на дав даже толком прицелиться.

Через пару часов томительного ожидания к нашим позициям прибежал Николенька, вызвавшийся в дозорные, размахивая черногорской капицей:

— Австрийцы! Австрийцы!

Противник появился с обеих сторон: от Яйце дотелепал первый обоз, а из Травника притопал взвод саперов.

— Товсь! — приказал я, напряженно вглядываясь в просвет между деревьями, расчищенный для «обеспечения сектора обстрела», по выражению мистера Икс.

Юноша вприпрыжку поскакал к гатлингам, в предстоящем бою ему была поручена корректировка огня.

Головной дозор обоза спешился и тревожно оглядывал молчащие склоны, пока двуколки и повозки сбивались в плотную кишку. Саперы в полевой форме остановились саженях в пятидесяти от бывшего моста и скидывали с себя ранцы, винтовки и шанцевый инструмент, включая пилы и топоры. Два солдатика рысью подбежали к обломкам пролета, перекинулись парой слов и метнулись обратно докладывать фельдфебелю.

— Цо то блеешь, поросячий пес? — унтер взревел так громко, что я расслышал славянскую речь.

Солдат показал на склоны, но тут подъехал офицер на лошади:

— Pah, die Soldaten mussen so wie so krepieren! *

Саперы, пожимая плечами, разобрали инструмент, отнесли его к переправе и остановились, в ожидании команд. Офицер подъехал к ним поближе, оглядывая разрушение:

— Serbische Hunde! **

* * *

Солдатам все равно подыхать (нем); Сербские собаки (нем)

— Давай! — скомандовал я Дукмасову, и над долиной пронесся заливистый казачий посвист.

Немцы или чехи, бог их разберет, испуганно присели, кто мог выставил над повозкой или укрытием винтовку — да только врагов они не увидели.

Засевшие на склоне прямо над дорогой гверильясы запалили фитили и катнули вниз камни с привязанными к ним динамитными патронами.

Первый взрыв снес две стоящие бок о бок двуколки, второй разорвался у руин мостика, третий лишил саперов командира…

Четвертый, пятый, шестой…

Надо отдать должное австрийцам — тут же раздались лающие команды, обозники и охрана в полном составе спешно развернулись в шеренги и полезли наверх, подставив нам спины.

— Пли!

Редкий, но меткий огонь наших стрелков и падающий сверху динамит быстро убедил противников в бессмысленности атаки, они предпочли откатиться и выйти из боя.

Ровно до того часа, как из Яйце на подмогу прибыл целый батальон с пушками. Судя по командам на чешском и немецком, дорогу стеречь поручили богемскому полку, в котором служили вперемешку чехи и судетские немцы.

Они быстро перестроились, оставаясь вне опасного места и дали развернуться орудиям.

Дукмасов по моей команде свистнул еще раз — самое время динамитчикам отступать, чтобы не попасть под снаряды.

Богемцы, горные жители, привычные к крутым склонам, бесстрашно полезли наверх, а над их головами бабахнули орудия.

Тут же ожили оба наши гатлинга, зацвиркали пули, полетели щепки от деревьев и каменная крошка. Орудийную прислугу снесло как ураганом, только несколько самых сообразительных успели сигануть под откос.

— Vorwärts! Vorwärts! — надрывались офицеры, не сообразив развернуть фронт.

А вот Николенька сообразил — непонятно, как он в дыму от первого залпа разглядел, что пушки больше не представляют опасности и пора ударить по пехоте.

В спину батальону полетел град пуль, скашивая их десятками. Упрямые горцы сообразили, откуда исходит настоящая опасность, но… они залезли на середину склона, где укрыться можно было только за не очень толстыми деревьями.

Многие просто легли на спину и отстреливались, прекрасно понимая, что бежать некуда. Каждую секунду один или другой солдат ронял винтовку и сам скатывался вниз, застывая безвольной кучей на пыльной дороге. С каждой минутой брошенной амуниции и мертвых тел становилось все больше, слетевшие кепи валялись в растущих лужах крови…

Отчаянных немцев принялись выбивать герцеговинцы из винчестеров, действуя не хуже картечниц. Ни одному смельчаку не дали уйти.

Бойня, настоящая бойня!

Глядя на этот смертельный ужас, я не удержался и перекрестился, бормоча молитву. Свирепо воевал мистер Икс, если такое для него привычно.

Вместе с патронами к гатлингам закончились и богемцы. Не уцелели и саперы, не сообразившие, что пора уносить ноги — их перебили наши стрелки.

Бросив последний взгляд на завал из человеческих и лошадиных тел, обломков повозок, я дал команду собирать трофеи. Удалявшийся топот башмаков немногих уцелевших подтверждал нашу победу.

* * *

Мы заслужили небольшую передышку, и вообще стоило подумать о лагере или, как назвал его мистер Икс, о базе. Скрытное место, откуда удобно наносить точечные удары и где можно отсидеться после операции. Герцеговинцы предложили неожиданный вариант. Францисканский монастырь!

— Чтоб католические попы да не сдали нас с потрохами⁈ — заволновался мой внутренний голос.

Предложивший этот вариант харамбаша нас успокоил:

— Францисканцы живут среди нас столетия. Обоснячились. И на приход австрийцев смотрят косо — конкуренции боятся от других орденов, которые придут вместе с оккупантами. К западу есть монастырь на отшибе, тамошняя братия поддержала восстание.

Фратеры-патриоты — это что-то новенькое, пропустить такое я не мог. А если подумать о монастырской кухне, о постелях с периной пусть даже в келье… Решено, едем к национализировавшимся монахам.

Монастырь — католическая церковь под куполом из потемневшей меди и трехэтажное жилое здание — неплохо устроился высоко в горах, на широкой поляне, окруженной высоченными елками, и под защитой огромной скалы с развалинами древнего замка на вершине. Ниже имелось поселение — монастырский посад, населенный преимущественно латинянами, а в окрестных ущельях хватало поселков рудокопов, горевших желанием к нам присоединиться. Вооружить их для нас не проблема — трофеев столько, включая даже полковые пушки, что пришлось копать тайники поблизости от устроенного нами побоища.

Монахи приняли нас душевно, можно сказать, таровато. В трапезной — спасибо скоромному дню — нас ждал богатый мясной стол. Огорчило лишь одно: по принятой традиции, прежде чем приступить к еде, пришлось прослушать имена всех францисканцев, умерших когда-либо в этот день. Терпел, глотая слюнки при виде остывающей козлятины, запеченной с травами в печи.

Фратеры имели одно из лучших хозяйств в Боснии — чтобы не допустить снабжения отсюда австрийцев, я, не долго думая, скупил у них всю провизию, предназначенную для продажи. Денежки францисканцы любили не меньше, чем Иисуса Христа, и согласились без раздумий.

— Вы можете не бояться, ваше превосходительство, — заверил меня настоятель, когда мы перешли к кофе и монастырским настойкам. — У нас вы можете себя чувствовать в полной безопасности. Мы всецело поддерживаем ваши смелые и благородные действия и молимся за успехи отважных сынов Боснии. Единственное, что нас беспокоит, — это религиозный вопрос. Как вы понимаете, наш монастырь, как подобные ему в Фойнице и других местах, имеет серьезный авторитет среди местного населения, включая даже мусульман. Как вы намерены решать вопрос с конфликтом религий в будущем Боснийском королевстве?

— Полная веротерпимость под сенью закона. Только таким я вижу возможное решение в столь сложном краю, как Босния. Религиозные распри должны остаться в прошлом. Никому никаких привилегий. Католики, православные или магометане будут защищать интересы своих конфессий исключительно в заседаниях будущего парламента-супщины. Если мы это не сделаем, в будущем Боснию зальют потоки крови еще более обильные, чем во время крестовых походов.

Настоятель поморщился. Мои идеи показались ему слишком радикальными. Но по здравому размышлению он со мной согласился. Конечно, дебаты намного лучше стрельбы из ружей, а публичные споры безопаснее, чем резня в подворотнях.

Я отправился спать, предвкушая отдых в мягкой постеле. Перед сном спросил мистера Икс о его видении наших перспектив.

— Надо пользоваться моментом — «зеленка» нам в помощь. Лист упадет, станет сложнее, а про зиму вообще молчу.

Не было нужды переспрашивать, что такое «зеленка», сам догадался. Вот только кто же знал, что боснийские дубравы не долго послужат нам доброй матушкой. Утром до монастыря добрались гайдуки Ковачевича — изрядно побитые, израненные и утратившие боевой дух. Они нарвались на засаду штрайфкоров Узатиса на подходе к мосту у Лашвы и чудом унесли ноги.

— Как бы они карателей на хвосте не притащили, — разволновался мистер Икс.

Решили проверить. Тут же выдвинулись ко входу в ущелье. Опасения моей чертовщины полностью оправдались. Штрайфкоры, набранные преимущественно из бывших охотников и браконьеров, шли по пятам пытавшихся от них оторваться четников.

— Устроим на них засаду и покрошим, как богемцев, — тут же предложил я командирам герцеговинцев. Они радостно закивали и принялись прикидывать, где ловчее разместить стрелков.

— Не спеши, Миша, — с тревогой сказал мистер Икс.

Как в воду глядел. Вскоре на горной дороге, которую я разглядывал в бинокль, показались марширующие ряды пехоты в голубой полевой форме, с винтовками и ранцам за спиной, в узнаваемых черных шляпах с перьями. Тирольские стрелки или кайзерьегер! Элитные горные части! Вот кого за нами отправили. По длине колонны, конца которой не было видно, я определил, что пожаловало не меньше батальона.

Нам не оставалось ничего иного, как срочно уходить поглубже в горы.

Целую неделю мы петляли по горам, как зайцы, пытаясь оторваться от преследования. С каждым днем к нам присоединялось все больше боснийцев, но сил на открытое сражение с егерями все равно не хватало, тем более, что патронные сумки пустели с каждым днем.

Штрайфкор и усиленные эскадроны гусар перекрывали пути на юг, пытаясь прижать нас к утыканной гарнизонами дороге или, того лучше, к крупной реке, Сане или Врбасу.

По ночам мы страдали от холода — несмотря на лето, ближе к вершинам ощутимо прохладно, — от нехватки еды, от ночевок на голых склонах в наскоро сооруженных шалашах, иногда от недостатка воды. Люди и лошади были вымотаны, а ежедневное бегство рождало уныние. В воздухе носилась мысль распустить отряд и попытаться удрать малыми группами, но это нанесло бы столь мощный удар по гайдуцкому движению, что я не решался на такой шаг.

Пару раз мы отвели душу и устраивали засады, и в этих скоротечных схватках дичь превращалась в охотника. Но гибель побратимов и новые раны давили на сознание суровых, отважных и упорных герцеговинцев и на благодушных, сдержанных боснийцев.

Стана все эти дни бегства от меня не отходила. Весь отряд уже знал, что она моя женщина. Мы спали вместе, под яркими звездами, положив под голову седла, на попонах, накрывшись случайным ковром. Не любили друг друга, лишь дарили тепло. Девушка ни о чем не просила, не спрашивала, что нас ждет. В этих вопросах не было смысла, смерть гуляла где-то рядом, пряталась в соседнем ущелье, в скалистых теснинах, в густом перелеске.

Штрайфкоры, как мелкие шавки впереди стаи, кусали нас за пятки. Тирольцы с бульдожьим упорством шли следом, готовые в любой момент развить малейший успех. Позади остался Мрконич Град, впереди горы снижались к равнине Приедорско поле.

— На равнине смерть, конницей загоняют. С юга тирольцы, с востока Врбас, с запада Сана, — мрачно оценил я обстановку.

— Где нас меньше всего ждут? Туда и прорываться. Они отсекают нам путь на юг и жмут к рекам, значит, выход один — на север! Молнией проскочить равнину и уйти в массив Козары, там сам черт не сыщет!

Молнией, скажет тоже… Но, похоже, иного выбора нет, о негоциациях не шло и речи — австрийцы явно нацелились нас полностью уничтожить.

— Придется пожертвовать частью людей. Нужно убедить преследователей, что мы идем в нужном им направлении.

Мы двинулись на север сквозь зеленые горы, оставив позади заслон. Мистер Икс выбрал место для него в хвойном лесу — харамбаши опасались, и я был с ними согласен, что на открытой местности тирольцы, отличные стрелки, могут перебить нас как куропаток.

На подходах успели свалить десяток деревьев, усилив завалы природной крепости засеками, чтобы максимально задержать преследователей. Обороняться оставили добровольцев из числа людей Ковачевича, поклявшихся добыть отряду как можно больше времени на отрыв. Австрийцы преследовали нас в заведенном порядке — впереди, словно стая гончих, раскинули веер рассыпного строя штрайфкоры, а следом за ними, колоннами, неутомимо шагали синемундирники-тирольцы.

С высоты горы диспозиция будущего боя у ее подножья виднелась как на ладони. Там, внизу, сквозь густые заросли кустарника загонщики приближались к засаде.

— Гле! — возбужденно показал рукой Стоян Ковачевич. — Тай одред се одвойо от главних снага!

И точно, воевода заметил верно — люди Узатиса опрометчиво оторвались от главных сил. Возможно, егеря немного задержались с обедом, а охотничий инстинкт погнал вперед карателей в кепи и мешковатых мундирах. Это был шанс поквитаться с штрайфкором. Его уже ненавидели люто, до дрожи, это молодое воинское соединение успело отметиться насилием над мирным населением в горах. Слухи обгоняли их злодеяния, каждый пастух в горах рассказывал разные ужасы и мерзости о штрафуни, как прозвали патрульный корпус.

Несмотря на серьезный возраст, Стоян был непоседлив и азартен, он рвался вниз, останавливать его и его людей — все равно что рассчитывать на тонкую веревочку на шее огромного волкодава, сделавшего стойку на стаю шакалов.

— Нападаемо! — известил меня, не спрашивая разрешения Ковачевич.

Спорить с ним не стал. Мстительность, как я успел заметить, плескалась в крови у герцеговинцев. Только успел крикнуть, чтобы отходили к Сане.

Встречный бой! В чащобе! Гайдуки, все, как на подбор, высокие, чернявые, с орлиным профилем и нарядные, бросились с горы в лес, позабыв о винтовках. Ханджар, ятаган и пистолеты — вот и все что им было нужно. Об управляемости можно было позабыть с ходу, впрочем, точно в таком же положении оказались командиры Узатиса. Елочки-елочки, шишечки, иголочки — ни черта не видно, зато слышно прекрасно: в оврагах началась резня, поднялась ружейная трескотня, лес наполнился возбужденными криками и мольбами о пощаде. Там все перемешалось, невозможно было определить, где свои, где чужие. Лишь мелькали на секунду в просветах ельника пурпурные жилеты гайдуков или светло-голубые мундиры штрафуни.

— Идиотская расцветка для полевой формы, что у наших, что у егерей с карателями. Красный, голубой, не хватет лишь оранжевого.

Похоже, сердитым ворчанием мистер Икс хотел заглушить тревогу — егеря приближались к месту схватки, и участь гайдуков была предрешена.

— Нужен серо-зеленый, оливковый, болотный с коричневыми пятнами.

Ужас-ужас.

— Не ужас, а маскировка, — вздохнул внутренний голос и констатировал: — Пропали гайдуки.

Отчаянный рукопашный бой на лесистых отрогах не утихал. С прибытием егерей дела у противника пошли веселее. Баррикады-завалы, судя по сносимому в нашу сторону белому дыму, разбивали одну за другой. Егеря активно перемещались, заходили с флангов, лезли через самые труднодоступные лощины, действуя решительно и неотвратимо. Пока спасало лишь то, что большая их часть приняла сильно вправо и застряла перед непреодолимым ущельем — обычная ситуация в условиях отсутствия карт, надежных проводников и прямой видимости.

Я оглянулся на отряд, уходящий все дальше, к горному хребту, за которым скрывались долина речки Вучай, гостеприимные горы и… ровное Приедорско поле. Да, мы сами лезли в ловушку, но почти все оккупанты либо сидели по городам в гарнизонах, либо стерегли несколько дорог, либо бились сейчас с гайдуками. Мелькнула и пропала мысль вернуть всех боеспособных и попытаться опрокинуть тирольцев. Были бы со мной русские чудо-богатыри, так бы и сделал — они и не из таких переделок выходили с победой, на штыках выносили любое дело. Но вчерашние пастухи и рудокопы, сельчане и жители городков, влившиеся в мой отряд, и даже неполные две сотни герцеговинцев, пришедшие со мной из Черногории, — все эти мужественные воины не знали, что такое штыковой натиск. Только он мог нас спасти…

Гайдуки гибли, но не как мальчики для битья. С изумительной быстротой они перемещались по лесу, умудрялись по незаметным канавам просочиться в тыл егерям и задать им жару. Лесная горная схватка была их стихией, ее правила они впитывали с молоком матери. Тирольцы тоже крепкие ребята и опытные бойцы, но герцеговинцы их превосходили. Только численное преимущество и спасало врага, а штрайфкор, похоже, вырезали до последнего человека. Хорошо, если Узатиса тоже на тот свет отправили.

— Йуриш! — не смолкал в чащобе боевой клич гайдуков.

На гору вернулись единицы. Телохранители Ковачевича принесли на носилках из жердей и егерской шинели изрубленного воеводу — без сознания, но живого. Я склонился над ним, поцеловал в лоб.

— Спасибо тебе, старый юнак!

Гайдуки торжественно отсалютовали. Мы разобрали лошадей и помчались догонять главную колонну. Осиротевших, лишившихся хозяев коней было слишком много. Они скакали рядом с верховыми и иногда издавали тоскливое ржание — словно плач и укор нам, выжившим.

— А это еще что за черт побери?

Удивление мистера Икса завладело и мной — откуда посреди дикой Боснии железнодорожные пути? Причем с нормальной, а не узкой колеей, как в Далмации. Наткнулись мы на чугунку случайно, обходя Приедор с востока. Расспросили местных. Нам поведали невероятную историю — еще до восстания австрийцы начали строить в Боснии железную дорогу, чтобы связать Загреб с Константинополем. Но в 1875-м строительство заглохло из-за вспыхнувших боевых действий. На тот момент был сооружен лишь короткий участок от хорватской границы до Баня-Луки. По нему даже регулярно ходил поезд, причем его ждали на полустанке возле деревни через какие-то два часа.

Состав, на котором наверняка возили снабжение в Баня-Луку! Но на севере, всего в пяти верстах, виднелись отроги Козары, наше спасение.

— Даже не думай. Уничтожение коммуникаций — первейшая задача. Если мы захватим поезд, никто даже спохватиться не успеет, а до гор добежим, лошадей у нас хватает.

Я прикинул — последний бой в горах крепко подпортил настроение нашим преследователям, а часть гайдуков сумела уйти в сторону Саны, утянув австрийцев за собой. То есть дали нам минимум семь-восемь часов форы.

На пути затащили и поставили поперек, будто застряла, повозку с впряженным осликом, а ее хозяин побежал навстречу паровозу, размахивая белой тряпкой. Поезд с шипением окутался паром и встал, пыхнув в небо черным дымом, из последнего вагона посыпалась охрана в осточертевших австрийских мундирах. Под командой офицера, изрыгавшего немецкие проклятия в адрес свинских собак, задниц, ленивых слонов и прочего зоопарка, солдаты добежали до повозки и всем скопом принялись спихивать ее с путей.

— Непуганые… — только и успел высказаться мистер Икс, как залп снес половину австрийцев.

За следующую минуту наши меткие выстрелы добили растерянных немцев, гайдуки запрыгнули в вагоны и выбросили наружу еще пару человек, рискнувших сопротивляться.

А затем пригнали два десятка австрийских инженеров и чиновников, ехавших инспектировать состояние путей и вокзальных строений. Ну и парочку интендантских офицеров, которых при одном взгляде на разбойные рожи герцеговинцев колотило от страха. Среди штафирок героев тоже не сыскалось, и допрос пленных тут же принес две новости, хорошую и плохую.

Плохая состояла в том, что Куропаткину не удалось удержаться на пограничной реке Зрмане и он почел за лучшее отступить. Причем австрийцы были уверены, что этим не ограничится — из Хорватии и Триеста нагнали частей, командовать поставили Георга фон Кеса, и тот обещал взять Сплит не позднее, чем к осени.

Хорошая же… Поезд шел из Баня-Луки, где размещался штаб 3-го корпуса и тыловые части, охранявшие огромные склады. Причем половину их строевого состава не столь давно отрядили в погоню за неким Weißer-General и город до прибытия через два дня подкреплений из Венгрии почти беззащитен.

Не знаю как, но у меня сложилось твердое ощущение, что мы с мистером Иксом понимающе переглянулись.

— Ты думаешь о том же, о чем и я?

Можно было и не спрашивать. Садимся на поезд, на ближайшем разъезде переставляем паровоз и с полным комфортом въезжаем в Баня-Луку! И от егерей оторвемся, и шороху знатного наведем!

— А если еще штаб накроем… — в голосе моей чертовщины послышались мечтательные нотки.

Может, и выгорит. Во всяком случае, кроме полудиких американцев с их «Паровозной гонкой» никто ничего похожего не делал. Нас в Баня-Луке точно не ждут, а внезапность — мать победы! Но все-таки, соваться в город без разведки…

— Почему без? Встанем не доезжая до города, вышлем дозоры. А потом ночью, как снег на голову… Или можем переодеться в австрийское.

Что-о-о? Это вообще против всех правил и обычаев войны! Пойманного в чужой форме безо всяких разговоров вешают, как шпиона!

— Ладно-ладно, не кипятись. Можем и без переодеваний.

Обдумав, я понемногу загорелся. Идея была столь же авантюрной, сколь и все наши предыдущие проделки, и вполне могла удаться. По болгарской привычке перерезали телеграфные провода, отряд разделили на две части — сколько влезет загрузится в вагоны, остальные погонят следом всех наших лошадей.

Паровозная команда, с которой обходились весьма вежливо, без понуканий, дала пары, и мы тронулись. Первая часть пути заставила понервничать — поезд шел по прямой, как стрела, колее и по почти безлесной равнине. Останови нас кто-нибудь, как мы остановили австрийцев — и неизвестно, как дело обернется. Потому на разъезде выгнал почти половину отряда в охранение, пока паровоз перегоняли в голову состава.

Полустанки проходили не останавливаясь, но когда впереди замаячило большое село Омарска, я напрягся. Но нет — путеец степенно помахал нам флажками, даже не поинтересовавшись, чего это поезд возвращается раньше времени.

— Тут ходит всего один поезд, столкновение невозможно, — меланхолично объяснил такое благодушие австрийский инженер.

Его, самого говорливого, мы расспрашивали по дороге — первая остановка до Баня-Луки в Рамичах, оттуда до Баня-Луки примерно десять их богопротивных километров, а всего надо проехать полсотни. Как раз встанем в Рамичах, к утру дойдет конная часть отряда, если, конечно, по дороге не ввяжется в бой. На такой случай им приказано уходить на Козару.

Рассказали пленные и о ситуации в целом — по всей стране множились отряды партизан, участились нападения на обозы и фуражиров. Снабжение войск в центре Боснии осуществлялось только в составе больших транспортов под многочисленной охраной. Ну, это мы и сами видели. Австрийские полки теснились в лагерях при городах, контролировали крупные дороги, но в примыкавшие к ним горы старались не соваться. Единственный крупный успех, которым мог похвастать Филиппович, — это разгром отряда Хаджи Лойа и его пленение. Но партизан эта неудача не обескуражила, они продолжили нападения. Больше всего потерь несла гонведская кавалерия, на которую была возложена задача патрулирования дорог и мелкие вылазки, которые редко обходились без большой крови. В ответ австрийцы усилили зверства. Население поселков, около которых нападения случались чаще, частью изгонялось, частью уничтожалось. Так сожгли знакомое нам Донье-Крчевине, и счет таких селений рос с каждым днем. А лишившиеся имущества и крова уходили в горы, пополняя число повстанцев.

Когда поезд свернул в сторону Козары, я совсем успокоился — даже если не доедем, успеем уйти в горы.

Но мы доехали прямо до Рамичей, откуда сразу же отправили разведку. Дукмасова, двух гайдуков и Стану. Девушка настояла на своем участии, объяснив, что в городе проживает очень много герцеговинцев, занятых торговлей, и что она подозрений не вызовет. Казака, благо он черной масти, переодели в боснийское, гайдуки с ворчанием оставили свои пояса-арсеналы и от мирных обывателей отличались разве что револьверами Гассера, спрятанными в складках одежды.

Из городка к нам сразу набежало под сотню местных, выразивших желание примкнуть — их сильно озлобила австрийская фуражировка, сопряженная с грабительством. Оружия у нас пока хватало, а лишняя полурота в деле не помешает. Что не обучены — невелика беда, поставим в заслон. Зато Баня-Луку знают и все окрестности.

Уже ополночь добрались конные, а разведка все еще не вернулась. Я ложился, ворочался, вставал, ходил по комнате хана, снова ложился и все больше приходил к мысли, что их схватили. Черт его знает, как у австрийцев с умельцами по допросной части, но в Стане и Дукмасове я уверен — на крайний случай мы договорились, что они объявят себя гайдуками из-под Кнежева. А дальше… могут и к стенке поставить сгоряча. А могут и чего похуже, от немцев хорошего не жди. Издал же Филиппович приказ расстреливать на месте повстанцев, захваченных с оружием в руках.

В конце концов я бросил попытки заснуть и молился до рассвета под ироничное молчание мистера Икса. Уж не знаю, помогло мое бдение или нет, но Дукмасов вернулся — один.

— Раньше выскочить не мог, разъезды мешали. Стана и гайдуки остались у банялукских герцеговинцев. Если мы начнем, они поддержат.

— Дай Бог. Рассказывай, что там да как.

— Город вытянут вдоль дороги и Врбаса, местами шириной в одну улицу, — начал рисовать Дукмасов. — Войск немного, большая часть на караулах у складов, в двух казармах постоянно человек по сто-двести, не больше. В стари граде крепость с каменными бастионами…

Не удержавшись, чертыхнулся — вот штурмовать стены нам никак невозможно.

— Штаб корпуса в крепости?

— Нет, она полузаброшена, штаб в северной, христианской части города, в двухэтажном хане. Крепость двести на сто саженей, в ней одна казарма и дом каймакама. Если быстро наскочим, то сотни солдат на все стены никак не хватит.

— Да как же мы быстро наскочим, если до крепости нам весь город насквозь пройти надо?

— А сбоку, — хитро улыбнулся хорунжий, — в паре мест поля прямо до главной улицы доходят.

Через два часа в Баня-Луку со стороны Рамичей неторопливые волы потянули обоз из шести скрипучих телег с сеном, которые вели «новобранцы» из Рамичей. Дукмасов с конными ушел в обход, а я с остальными с шиком доехал прямо до станции Баня-Лука.

И все бы хорошо, да нет — один из наших пленных, которых я не рискнул бросить в Рамичах, заголосил «Алярм! Алярм!» Его тут же заколол кинжалом гайдук, отбив у остальных охоту издавать любые звуки, но от караула при железнодорожных складах уже бежал к нам патруль.

— Огонь, ребята!

Стрельба началась прямо из вагонов. Повстанцы выпрыгивали на обе стороны и разом атаковали саму станцию и пакгаузы. И патруль, и караулы мы снесли одним ударом. Всех, кого нашли вокруг, не разбираясь, затолкали в подвал здания вокзала, чтобы не мешались.

С юга, от крепости, донеслась едва слышная заполошная стрельба, впрочем, вскоре стихшая. Ну вот и славно, осталось добраться до штаба корпуса и взять его.

— Вперед! — взмахнул я саблей. — Быстрее, быстрее! Бегом!

И повел отряд бегом по главной улице. Мимо проносились халупы и мазанки, кукурузные поля, мечети с минаретами. Шедшие на базар босняки шарахались к стенам домов, едва заслышав дробный топот сотни ног.

Минут через пять мы добрались до нашей цели, двухэтажного дома в окружении персикового сада. Разумеется, нас уже ждали — нелепо считать противника глупее себя, но, согласно докладу Дукмасова, при штабе нес караул всего один взвод.

Немедля разгорелась перестрелка, но в хане засели еще человек тридцать офицеров с револьверами — не будь их, я бы не колеблясь приказал штурм, а так больших потерь не избежать.

— Прекратить огонь! Прекратить!

Пока доорался до старших, прошло время. В хане тоже, видимо, просчитали варианты и зазря не палили. Ну что же, надо рисковать.

— Дайте-ка мне белую тряпку!

Водрузив ее на первую попавшуюся палку, я помахал ей над каменным забором, служившим нам укрытием, а затем медленно поднялся и пошел к хану. Мне навстречу с такой же белой тряпицей двинулся офицер.

— Добрый день, я генерал-лейтенант Скобелев. В отставке.

И без того длинное лицо австрийского полковника вытянулось еще больше:

— Оберст фрайхер фон Клюгендорф…

— Господин полковник, вы окружены. Станция захвачена, крепость тоже. С минуты на минуту я ожидаю подкреплений из Кнежево и Приедора. Предлагаю сдаться во избежание излишнего кровопролития.

— Я не могу принять такое решение, но доложу командованию.

Он откозырял, исполнил поворот кругом и, позвякивая шпорами, удалился. Ну и зачем тебя присылали? Я чуть не плюнул и тоже пошел обратно. Когда до забора оставалось один или два шага, выскочил Николенька и страшно закричал:

— Ложись! Ложись!

Следом со стороны хана бахнул выстрел, и гимназист, взвизгнув, скрылся из виду. Я демонстративно прошествовал спокойным шагом к калитке, выпрямив спину, — пулям никогда не кланялся, и они всегда меня обходили. Так вышло и сейчас: стрельба из «отеля» усилилась, свинцовые послания от швабской сволочи засвистели над головой, наши ответили, и я нырнул в белый пороховой дым, как в утренний туман над лугом, целым и невредимым.

— Позер! — отругал меня мистер Икс.

Николенька сидел с бледным лицом, прижимая руку к уху, сквозь пальцы сочилась кровь… То есть австрийцы стреляли в парламентера?

— Никогда не доверял немцам.

Да, я, пожалуй, тоже не буду доверять:

— А ну, ребята, перебьем эту сволочь!

Винтовки загрохотали с удвоенной силой, а потом пролезшие через сад гайдуки ворвались в хан.

Пяток офицеров и дюжина военных чиновников и писарей — вот и все, кто уцелел. И еще десятка полтора обер-офицеров пригнали «новобранцы», наловившие их у импровизированной заставы из телег, заткнувшей выезд из города. Командующий корпуса отсутствовал, где его искать?

Следом прискакал посыльный от Дукмасова — крепость взята, караульные сдались.

— На склады!

Стоило произнести заветное слово, как во множестве появились местные герцеговинцы, многие с повозками или ручными тележками. Вот так всегда — когда нужны герои, они по домам прячутся, а когда склады грабить — все тут как тут!

— Стана с вами?

— Не, нема.

Я завертел головой. Рассветная Баня-Лука светилась от множества огней, девушке давно пора бы появиться. И беспокоило отсутствие среди пленных генеральских чинов.

— Где ваши командиры⁈ — рявкнул на дрожащего, связанного фон Клюгендорфа.

— В офицерском собрании. Рядом с вокзалом, — ответил он заикаясь.

Недолгие расспросы прояснили картину. Оказалось, мы в запарке проскочили мимо самого важного объекта в доме бывшего австрийского консула. Нужда в его работе исчезла, и его хоромы превратили в офицерский клуб. Туда мы и отправились.

— Николенька! Разыщи Стану, — попросил на ходу я парнишку, ускоряясь.

Не то чтобы мне очень сильно хотелось сцапать очередного звездного пришельца из-за Савы — возись с ним потом! — нет, меня влекло иное: я предчувствовал встречу с шампанским. Не бывает офицерского собрания без шипучки.

Предчувствие меня не обмануло — шампанское в офицерском клубе нашлось. Вместе с генералом — воротник его мундира украшала серебряная звезда, вышитая поверх золотого галуна.

Сопротивления не было. Пьяные офицеры, заслышав стрельбу у вокзала, а потом в городе, забились в углы, как мышки, и понадеялись, что все рассосется само собой и о них забудут. Даже огни погасили в доме. А тут явление ангела мщения в моем лице. Когда зажгли свечи, моим глазам предстало знакомое зрелище — на столе карты, ассигнации, канделябры, полупустые бокалы, запах одеколона и сгоревшего воска. И толпа офицеров в расстегнутых мундирах, а то и без оных, в одних белых рубашках — с такими лицами, будто только что просадили в безик всю корпусную казну. Лишь один генерал-майор выглядел прилично — застегнутый на все пуговицы, при оружии, вытянувшийся как на императорском смотре, он терпеливо ждал, когда я обращу на него внимание.

— Мое почтение, господа! Генерал Скобелев! Кто старший по званию? Доставит ли мне приятность знакомство с командиром корпуса? Прошу прощения за мой внешний вид, — извинился я, чувствуя неловкость от того, что не в форме, одет как зажиточный боснийский торговец.

— Фельдмаршал-лейтенант осуществляет общее командование из Граца, — охотно доложил тот самый застегнутый старший офицер.

— А вы?

— Генерал-майор Курт фон Краутвальт, заместитель командующего корпуса, к вашим услугам!

В зал ворвался запыхавшийся Дукмасов. Быстро оценил обстановку, бесцеремонно отодвинул «фона», чтобы осмотреть стол с разбросанными по нему картами, и не отказал себе в удовольствии схохмить:

— Генерал, ваша карта бита!

Я весело рассмеялся:

— Вашу саблю! И револьвер, генерал.

Австрияк принялся дрожащими руками разоружаться, бормоча себе под нос, что владеет он не саблей, а шпагой, хоть и с клинком эспадронного типа, что это видно невооруженным взглядом, и прочую чушь.

— Петя, прими, — окликнул я Дукмасова. — И налей же нам, наконец, шампанского!

Хорунжий по-гусарски снес горлышко бутылке полученной от генерала шпагой с широким, прямым лезвием, пена ударила вверх, потекла на рукав его черкески. Он растерянно искал взглядом чистые бокалы. К нему бросился на помощь местный половой — весь в белом, как его московские коллеги, и с подносом фужеров.

— Спасибо, голубчик, выручил! — похвалил его Дукмасов, разлил остатки шампанского, отбросил в сторону бутылку и, покопавшись в карманах, уронил на поднос золотой дукат.

Ну донилыч! И тут успел поживиться!

Я принял поданный бокал, поднял его вверх.

— За победу, господа!

— За победу! — поддержали сопровождавшие меня харамбаши, расхватав бокалы.

— Куда следуем дальше, ваше превосходительство?

— Мы? Наступаем на Яйце!

Мистер Икс неприлично заржал.

Я сконфузился и сделал вид, что поперхнулся шампанским. Меня выручил влетевший в комнату Николенька с перевязанной головой.

— Там!.. Там такое!

— Что там? Говори спокойно, — приказал я, сделав очередной глоток.

— Стана! Стана!

— Что Стана, Николенька?

— Повесилась!

Бокал выпал из моих рук, ударился об пол и разлетелся на мелкие осколки.

Штрайфкор в Боснии

Вена, дворец Шёнбрунн, 20 августа 1878 года.

Вопреки только-только завершившимся торжествам по случаю дня рождения и горам верноподданических адресов и подарков со всех концов необъятной империи, Франц-Иосиф был сильно не в духе. В кои-то веки он позволил себе не вставать спозаранку и не топать в кабинет к пяти утра, как делал ежедневно, и вот на тебе здравствуйте — рано утром его разбудили истошные вопли из соседних покоев. Женушка Сисси изволила проснуться, встать на весы и обнаружить, что прибавила полкилограмма. Для нее, трясущейся над каждой унцией своего веса, над осиной талией, предметом гордости всех подданных Австро-Венгрии, случившаяся неприятность выглядела покушением на святая святых. Император имел неосторожность — честно назовем ее беспросветной глупостью — выразить недовольство таким способом побудки. В ответ на него обрушился град упреков, основной смысл которых сводился к сетованиям на продолжительность и многочисленность званых обедов и парадных банкетов, а если переводить на человеческий — ты, Франс, виноват в том, что посмел появиться на свет и отмечать такую нелепость, как день рождения.

Спорить, указывать на отсутствие логики? Боже сохрани! Он развернулся, подхватил руками волочащуюся по паркету ночную рубашку и отправился досыпать на свою узкую койку. С женой он постель давно не делил, ее грела, фигурально выражаясь, иная особа, молоденькая Анна Наговски. Конечно же, не в Шёнбрунне — император навещал свою протеже тайно, а с супругой его связывали исключительно дружеские отношения и… семейные скандалы, куда же деваться.

Снова заснуть так и не удалось — навалились мысли о грядущих бедах. В который раз император принялся ворочать в голове наиболее тревожные сведения, поступавшие из разных королевств, герцогств и маркграфств*. При всей ловкости Вены, столь удачно выпутавшейся из поражения от Пруссии с помощью Компромисса**, в империи было неспокойно — чехи бузили, требуя равных с немцами прав, хорваты на своем саборе замахнулись на передачу им Военной границы, Далмации и еще не захваченной Боснии, бывшие граничары-сербы вконец распоясались и, если верить докладам осведомительной службы, готовили чуть ли ни вооруженное восстание, как уже случилось в 1871 году. Даже венгры — венгры! — выражали недовольство, возмущались вторжением в Боснию, стонали из-за высоких потерь гонведа, ненужных, как они считали, военных расходов и вообще вели себя неприлично. И все поголовно вопили о потере Далмации. Империя неожиданно заскрипела и застонала, как плохо смазанная машина, и Франц-Иосиф не знал, где найти «масло», чтобы все механизмы заработали в прежнем режиме. Пока тянется столь неудачная оккупация, Империя будет испытывать предельные нагрузки, и кто знает, когда закончится терпение народа. Либерализм, на котором зиждилась государственная политика, имел явные изъяны — австрийский монарх подчас завидовал царю, в первую очередь его независимости от общественного мнения.

* * *

Королевства, герцогства и маркграфства — статус различных частей Австро-Венгрии. Например, Венгрия была королевством, Штирия герцогством, а Моравия маркграфством.

Компромисс — соглашение 1866 г. между Веной и Будапештом о создании двуединой монархии, Австро-Венгрии, с общими и раздельными институтами власти. Австрийцы взяли на себя 70% всех общеимперских расходов.

«Андраши втянул меня в авантюру», — не совсем справедливо подумал император, припомнив, как министр убеждал его пойти на захват Боснии и Герцеговины: «Провиденциальная полезность Турции, препятствующей националистическим стремлениям мелких балканских государств, исчерпала себя. Если Босния и Герцеговина отойдет к Сербии и к Черногории или если там будет образовано новое государство, то роль „больного человека Европы“ перейдет к нам, империи будет грозит гибель».

«Нет, Андраши винить нельзя, он все верно тогда сказал и мастерски действовал в Берлине, выбив мандат на оккупацию. Это генералы виноваты, Филиппович. Как он бахвалился! „Меня ждет прогулка с духовой капеллой“. Ну и где его оркестр? В плену у Скобелева? Вот же заноза в заднице!»

Да, этот русский генерал попил у всей Вены немало кровушки. Следует признать, этот бравый вояка, несмотря на молодые годы, творит непостижимое. Разгром дивизии Йовановича, захват Далмации с помощью простых селян, вооруженных фитильными ружьями — уму непостижимо! А Баня-Лука⁈ Спасибо лени фельдмаршала-лейтенанта фон Маттановича, задержавшегося в Граце. Терять верховных командующих — это же позор на весь мир! Каждый раз при встречах с русским послом, Францу-Иосифу чудилась насмешка в его глазах.

Часы прозвонили половину девятого, император заторопился. На девять была назначена встреча с Андраши, а заставлять ждать министра иностранных дел не в правилах монарха.

Успел тютелька в тютельку. Только уселся за узкий стол, торец которого опирался на подоконник, посмотрел по привычке на портрет Сисси на коричневой стене, как секретарь доложил о прибытии графа Дьюлы Андраши.

Министр, наряженный в красную венгерку с золотыми шнурами, выглядел неважно и устало. Морщины как будто сильнее избороздили его лицо, пышно-кудрявая челка свисала на сторону поникшим флагом. Он с трудом устроился на стуле, втиснутым между столом и этажеркой, повернулся к императору.

— Какие новости из Берлина, дорогой граф?

Дьюла вздернул квадратную бороду.

— Бисмарк себе не изменяет. Конечно, войск нам не дадут, но политическая поддержка будет оказана полная. Его курс на создание с нами антирусского союза изменений не претерпел, несмотря на наши неудачи.

Франц-Иосиф знал, что граф считал венцом своей карьеры этот союз, шел к нему целенаправленно, сметая все на своем пути. Что им двигало? Неужели обида на Россию? Он участвовал в восстании в 1848 году и, когда оно потерпело поражение, предложил свою шпагу царю, а Николай I от него отмахнулся. Андраши пришлось бежать за границу, но вот ведь судьба — приговоренный Веной к смертной казни, он в итоге превратился в самую влиятельную здесь фигуру.

— Союзы заключают с равными, мой друг, — вздохнул император, — а наши неудачи, неустойчивое положение в ряде провинций способны выставить нас в ложном свете. Как слабых партнеров, с которыми не сотрудничают, а которым приказывают.

Морщины на лице Андраши будто разгладились. Странно, должно было быть все наоборот — он начал рассказывать о новых проблемах.

— Русские настоятельно требуют созыва нового конгресса или, по крайней мере, конференции послов в Стамбуле. Бисмарк уклоняется, но просит поскорее решить вопрос с Далмацией. Проблема еще в том, что в Косово создана Призренская лига — албанские сепаратисты склонны добиться автономии для всей Албании и собирают ополчение. Если взорвется еще и этот край, мы не сможем остаться в стороне. Обсуждения на высоком уровне никак не избежать.

— Где это Косово? — скривился император.

— Граничит с Сербским княжеством на юге. Проблема не в косоварах, а в их соотечественниках, проживающих на побережье Адриатики. Порты!

— Боже мой! Мы и так фактически пока заперты на самом севере Адриатического моря и полностью погрузились в отвоевание далматинского побережья.

— Да, ваше величество, Албания это еще не так плохо. Далмация! — с экспрессией выдохнул граф. — Идея Боснийского королевства — это страшная угроза для всей нашей империи. Я предупреждал заранее о том, что новое независимое государство сербов всколыхнет всех славян, наших подданных. Если будет достигнут компромисс между христианами и мусульманами, можно смело ожидать череды бунтов и конфликтов. Больше всего я волнуюсь за Хорватию и Краину. Оккупация санджаков должна была предотвратить эту опасность, но вместо этого мы получили то, чего я так боялся. Все силы империи требуется бросить на уничтожение богомерзкого гнезда на Балканах. Выжечь каленым железом!

Франц-Иосиф всхлипнул, схватился руками за бакенбарды.

— Мы не можем бросить все войска на юг, граф! Генеральный штаб категорически настаивает на том, чтобы в Галиции находилось достаточно корпусов на случай русского вторжения. Положение очень тревожно. Очень! Русские выводят армию из Болгарии в Одессу и не спешат отправлять на север. Как вы знаете, наш план обороны построен на нападении — на одновременной атаке на Варшаву и на Киев. О какой атаке и даже о пассивной обороне может идти речь, если мы оголим границу?

— Далмация, государь, Далмация! — повторял как заведенный Андраши. — Империя лишится внешнего блеска и престижа, если позволит отколоть от себя хотя бы частичку своей территории. А потом… Страшно представить.

* * *

Каждый раз, когда я оглядывался на трепещущий в воздухе за спиной стяг с архангелом Михаилом, я с болью в сердце вспоминал о Стане. Не о великой княжне Анастасии, вышившей знамя, а о безжалостно растоптанном герцеговинском цветке, о простой девочке Стане Бачович, первом кавалере ордена Святого Георгия Боснийского королевства и женщине, делившей со мной постель.

Ее не казнили, нет. Она сама покончила с жизнью. Зачем-то вышла ночью в город — наверняка, разведать новые подробности, — столкнулась с патрулем, ее схватили и поволокли в казармы, где квартировали немцы, хозяйственная часть 47-го Императорского и королевского Штирмеркского пехотного полка графа Фридриха фон Бек-Ржиховского. Ее насиловали всей ротой, чуть ли не все двести человек, и никто не заступился, не спас — ни один старший унтер-офицер или ефрейтор. Накинули на лицо сорванную с плеч красивую куртку-либаду и один за другим залезали на беззащитное тело. На сильное, молодое, стройное и прекрасное тело валькирии, таявшее в моих объятьях, когда выпадала такая возможность. Стана не выдержала издевательств — когда ее выбросили из казармы, она порвала свою опоганенную юбку на полосы, скрутила из них жгуты, связала и повесилась на первом попавшемся дереве, забредя в какой-то закоулок. Оттого ее сразу и не нашли.

Когда узнал подробности, во мне что-то взорвалось, сломалось, я спрятался, уступив место мистеру Икс — по его безоговорочному требованию. То, что он сотворил, я бы сделать не смог. Воспитание не позволило бы.

Он согнал в большой сливовый сад, которыми славилась Баня-Лука, всех солдат и унтер-офицеров успевшей сдаться к тому моменту роты. Приказал каждому прикрепить на грудь табличку «Я насильник и убийца», на трех языках — немецком, сербском и турецком.

И повесил всех до единого.

Теперь в Баня-Луке наверняка появится Швабский или Штирмеркский сад. Пройдут годы, и люди примутся гадать, откуда взялось такое название.

Следом мистер Икс приказал доставить в сад всех найденных офицеров полка, их расстреляли между висельников. И потребовал объявить по всей Боснии и Герцеговине, что любой солдат или офицер из Штримеркского полка подлежит обязательному уничтожению. Отныне знак на полевой форме «k. u. k. Steiermärkisches Infanterie Regiment № 47» стала эмблемой смертников. Бек-Ржиховскому, хоть он уже и не командовал полком и являлся адъютантом австрийского императора, по телеграфу был отправлен в Вену официальный вызов на дуэль с объяснением причин. Позже мы узнали, что имперские власти наложили строжайший запрет на любые публикации в прессе по поводу инцидента и сумели даже каким-то образом подкупить иностранные газеты. И поспешили убрать Штримеркский полк обратно в Австрию. Большого скандала не получилось.

Но Босния и Герцеговина загудели. Страшный случай со Станой стал той соломинкой, которая ломит спину верблюду. Оба транспортных коридора от австрийской границы были практически парализованы, боснийцы подчас вручную курочали мосты, с вилами бросались на обозы, топили лодки, перевозившие провиант по Босне, счет убитым из засад австрийским солдатам перевалил за тысячи, они боялись на два шага удалиться за пределы военного лагеря. Из десяти транспортов до Сараево добирался от силы один-два.

И в австрийские полки пришел голод! Ничто не спасало — ни виселицы, ни сожженные деревни, ни заложники. Корпус Филипповича был вынужден сперва отказаться от полных рационов, следом — от походных, от экстренных, от половинных. От пива, вина, картошки, макарон, свинины, консервированных сосисок и супа-гуляша, кофе, овощей, фруктов. Солдаты питались исключительно за счет грабежей, однако каждый выезд фуражиров из Сараево, Фочи или Вышеграда превращался в крупную войсковую операцию с неизбежными потерями. В штабе корпуса царило уныние, и пошли разговоры о необходимости убраться из Боснии до наступления зимы, когда ко всем проблемам добавится заготовка дров. Как выжить в холода, если уже дошло до ночных поджогов в охраняемых лагерях⁈

Мне бы радоваться, крепить связи с отрядами, как-то налаживать взаимодействие мелких групп… Я крепил и налаживал, но действовал как из-под палки, под понуканиями моей чертовщины.

Однажды ночью я сидел у костра рядом с журчащим водопадом и предавался черной меланхолии. В ближайшей округе неприятель давно отсутствовал, причин прятаться и соблюдать маскировку не осталось, но все равно перекликались дозоры, которые ставили в любом случае, как и выдвинутые вперед секреты. Брошенные в огонь, высохшие за жаркое лето дубовые сучья ярко вспыхивали, искры от сгоревших листьев стреляли в звездное боснийское небо, и каждая такая искра казалась мне душой Станы, навсегда отлетевшей от меня.

— Соберись, Миша!

Эх, мистер Икс, мистер Икс! Где же найти щипцы, чтобы вырвать занозу из сердца? Спасибо вам, что все это время меня терпели, воздерживались от свойственных вам ехидных замечаний. Не знаю, как справиться с бедой. Умом все понимаю — нет у меня права на душевные страдания. Но сердцу не прикажешь.

— Мы солдаты, нам нельзя так распускаться!

Что бы вы понимали, мистер Икс…

И тут мое второе Я взвилось так, как никогда ранее!

— Что бы я понимал? Что бы я понимал? Ах тыж барчук, сволочь золотопогонная! Смотри!!!

Я не знаю как, но до сего момента моя чертовщина все больше беседовала, но тут в мою бедную голову ворвался целый ураган картин: гремят картечницы, косят серые цепи в стальных касках; русские солдаты с привычными мешками-сидорами ползут в болотах под разрывами гранат и шрапнелей; ревут чудовищные стальные машины, настоящие сухопутные броненосцы, перемалывающие своими колесами все и вся; смертный бой в степи, когда с неба валятся железные птицы, сеющие вокруг смерть и гибель; переправа через широкую реку под огнем, от которого горит берег, горит вода и даже сам воздух; лыжники в белом с ног до головы поливают врага из маленьких ручных картечниц; траншеи и окопы от моря и до моря, тысячи и десятки тысяч орудий, война по всему миру…

И трупы, трупы, трупы… Убитые, замерзшие, повешенные, умершие с голода в кошмарных тюрьмах за проволокой, расстрелянные, взорвавшие последний снаряд вместе с собой и врагом — миллионы и миллионы!

Нет, человек такого не может… это дьявольщина… как можно видеть такое и сохранить разум?

— Можно, Миша. Человек все может, а мы и не такое видали, но все равно победили.

И показал мне нескончаемые толпы пленных, в обносках, рванине и по бокам русские кавалеристы в неприметной зеленой форме. Люди с цветами бежали навстречу вагонам и железным машинам, кто-то кричал «Живела Русия!» И выжженные дотла города и деревни, от которых остались только печные трубы. Разоренные нивы, взорванные мануфактуры и перекореженные железные дороги. И как Россия поднимается из пепла.

Господи, как же мистер Икс сумел все это пережить…

— Хватит звать меня мистером. Надоело.

Ну как-то звать надо…

— Зови, например, дядей Васей.

Дядей?

* * *

«Гордая Босния» и «Храбрая Герцеговина»*, несмотря на войну и оккупацию, проводили первую скупщину Боснийского королевства. Мне и делать ничего не пришлось — оставшиеся в Мостаре политические руководители в какой-то момент перестали стреляться и лаяться друг с другом и объявили о созыве Учредительного Собрания. Делегатов выбирали по всей стране, даже в захваченных австрийцами городах. Я был приглашен как почетный гость, но не только — мне предлагался ни много ни мало пост диктатора. На переходный период, пока не закончится период государственного строительства. Кое-кого лихорадка иллюзий, свойственная победителям, даже сподвигла на мысль сделать из меня балканского царя. Наивные, дети от политики, они забыли, как устроен наш мир, как жестко высшая аристократия оберегает свои угодья. Диктатор еще куда не шло, но от этой должности я собирался откреститься любыми путями и предложить вместо себя кандидатуру генерала Кундухова. Человеком он стал авторитетным в пределах Боснии, особенно на северо-востоке, куда устремился поток мусульман-добровольцев со всех концов Османской империи и четники из соседней Сербии. Очень удачная, на мой взгляд, компромиссная фигура — сербы-христиане боготворили Мусу Алхасовича как бывшего генерала русской службы, бошняки — как своего единоверца, латиняне, а вместе с ними и герцеговинские харамбаши с воеводами — как удачливого полководца, сумевшего полностью перекрыть восточный коридор и нанести австрийцами несколько крайне болезненных поражений. В нем не было османской спеси, он был образованным реформатором по своим убеждениям — по-моему, отличный выбор.

* * *

Поносна Босна и Юначка Херцеговина — принятые в провинциях термины национальной персонификации, однотипно с «матушкой Россией».

Окольными путями я отправился в Мостар. За безопасность пути отвечал наш вездесущий Алексеев, который за проведенные в Боснии месяцы не только возобновил контакты с сербами-четниками, но и наладил вполне себе устойчиво работающую осведомительную сеть. Сколько подсылов он обезвредил, сколько раз уводил наш отряд от засады — бесценный человек! От него я получил информацию, что предатель Узатис не только выжил после разгрома штрайфкора, но и пропал из Боснии. Куда он направился, неизвестно, но понятно одно: этот негодяй еще не раз встанет на пути, во мне он видит чуть ли ни личного врага. Поразительно, какие демоны порой скрываются в душе у некоторых, какие у них возникают выверты сознания. Проглядел я Узатиса, каюсь. Посчитал храбрецом и не заметил мерзавца, все на свете измеряющего деньгами.

Мостар жил обычной мирной жизнью. Краткий период пребывания в нем австрийцев быстро забылся, на душных улицах толпились франтоватые продавцы и покупатели в красных фесках и фесичах. Мимо важно шествовали увешанные оружием горцы-усачи, торопились по своим делам простые кметы-селяне с торбами, загребая пыль опанками с загнутыми носами. Торговки овощами, стоя за длинными столами в тени чинара, громко расхваливали свой товар. Пахло солнцем, пылью, кофе, который «пекли» в кофейнях, фруктами и… навозом, коим Мостар награждали многочисленные ослики.

Я остановился в митрополичьем доме, малом и некрасивом, но зато рядом с православной, еле заметной из-за ограды, утопленной в землю церковью, которую обязательно хотел навестить и не раз. Располагались они в квартале, населенным преимущественно христианами. Поблизости наличествовало вместительное здание училища, в котором было решено проводить заседания скупщины. Если оно могло выдержать двести учеников, то полсотни депутатов уж как-нибудь уместятся.

С первого же дня пребывания в Мостаре ко мне потянулись ходоки — депутаты, воеводы, землевладельцы, торговцы. С кем бы я ни говорил, каждому втолковывал одно — нужно единство. Постепенно пришла идея о необходимости придумать Наказ Учредительному собранию, в котором изложить главные мысли о будущем страны. Дядя Вася подсказал несколько идей. Рука сама собой потянулась к листу бумаги и начала выводить первые строчки моего Наказа мостарской скупщине и Учредительному Собранию:

«В Боснийском королевстве живут православные, латиняне и мусульмане, наши враги только и жаждут, как бы нас рассорить, разделить и уничтожить поодиночке. Любой религиозный конфликт отныне необходимо считать государственным преступлением и жестко преследовать по закону. Любой! Даже на бытовом уровне. Все граждане королевства обязаны уважать обычаи друг друга, строительству мечетей, церквей и школ не препятствовать, равно как и праздникам».

— Добавь обязательно, — подсказал дядя Вася, — что в новом королевстве не будет ни бошняков, ни хорватов, ни сербов, все будут босняками-герцеговинцами и только. Национальная рознь будет признана таким же государственным преступлением, как и религиозная. Хорватия из кожи вон полезет, чтобы загрести под себя всех католиков. Допустить этого нельзя ни в коем случае.

Я записал.

И завис, не зная, как решить главный вопрос — вопрос о власти. Имеем королевство, но от прежних его владык остались лишь многочисленные руины замков на вершинах гор. Кто будет его главой? Приглашенный король? Выбранный Господарь? Или под вывеской «королевство» будет скрываться республика по французскому образцу?

А зачем мне решать или что-то советовать? Есть скупщина, голов много, вот пусть и думают депутаты.

* * *

Заседание скупщины или Учредительного Собрания началось тревожно — в самом большом классе училища, в клубах табачного дыма и в жарких спорах по углам. Я заметил, что, несмотря на все мои предупреждения и разговоры с депутатами, собравшиеся поделились на конфессии. Зачитал свой Наказ, закончив выступление такими словами:

— В Боснийском королевстве проживают сербы, исповедующие три разные религии. Славяне! Моя мечта — чтобы все вы жили в мире в рамках одного государства. Первый шаг уже сделан: вы научились вместе сражаться. Осталось научиться вместе строить мирную жизнь. Чтобы этого достичь, вам нужен лидер. Вы почему-то захотели на его место выбрать меня. Но я русский генерал, моя судьба — это Россия. Между тем, среди вас есть человек, желающий связать свою жизнь, свое будущее с Боснией и Герцеговиной. Это всем известный паша и генерал Кундухов…

Зал наполнился криками. Нигилист Иван Дреч со своими сторонниками-карбонариями несли с мест какую-то чушь о революции. Возражавшие им воеводы и харамбаши хватались за ятаганы. Больше всех бесчинствовал полковник Милета Деспотович. Он прорвался к школьной кафедре, с которой я выступал, и, не обращая на меня внимание, принялся всех убеждать, что прислушиваться к моим советам не стоит, что черкесы здесь чужаки и веры им нет.

— Родину сою су издали и продаче нашу! — неистовствовал полковник, и я увидел, как побелело лицо Кундухова.

Милета вел к одному — нужно создавать Великую Сербию, ложиться под руку князя Обреновича. Меня его выступление, спонтанное или запланированное, не удивило. Алексеев мне докладывал, что не будь Кундухова, Деспотович мог попытаться создать на востоке Боснии нечто вроде протектората Сербского княжества. И генерал, и полковник были на войне союзниками, но врагами в деле создания государства. Однако до прямых оскорблений еще не доходило. Как бы слова Милеты ни спровоцировали беды. Так ведь и до дуэли может дойти!

Я не угадал.

Когда страсти немного улеглись и депутаты пообсуждали всласть мой наказ, был объявлен перерыв. Все двинулись на выход, на небольшую лужайку перед входом в училище. Продолжили споры и на улице, разбившись на группы. Деспотович стоял в окружении своих сторонников и продолжал агитировать за сербского князя. К нему протолкался Кундухов. В охряной черкеске, с кинжалом на поясе и шашкой на боку, он спокойно встал напротив полковника в сербском мундире, твердо глядя ему в глаза. Я поспешил к осетину, предчувствуя недоброе.

— Вы назвали меня предателем и продажным типом, — громко, но без надрыва, словно констатируя, сказал генерал. — На Кавказе, откуда я родом, такие обиды не прощают.

С этими словами он выхватил кинжал и ударил им прямо в сердце Деспотовичу.

— Началось в колхозе утро! — крякнул дядя Вася.

Старый Мостар

Ох и непростое это дело — на Балканах государство создавать. Без резни, кровной мести и прочих горских штучек — никак.

Кундухов сразил Деспотовича наповал. Как он мне потом признался, у него это был не первый случай так завершать споры с обидчиком, первого своего врага он застрелил в русской крепости лет сорок назад на глазах у изумленного гарнизона. Сторонники полковника потянули из-за поясов пистолеты. Кунаки Мусы Алхасовича выхватили шашки и грозно надвинулись на желающих поквитаться с генералом. Герцеговинцы неожиданно разразились радостными воплями, разве что не захлопали — для них в порядке вещей кровавое сведение счетов. Всеобщий тарарам, и я внутри него весь в белом (любимый мой китель дождался-таки хозяина в Мостаре).

— Стоять! — заорал я, вклиниваясь в толпу и пытаясь прикрыть Кундухова своим телом.

Кто знает, чем бы все закончилось, напряжение было такое, что вот-вот могли полететь пули.

Положение спасло прибытие гонца из Далмации. Он, загнав коня, привез тревожные новости — австрийцы прорвали оборонительные линии Куропаткина и скоро могли выйти к Задару. За этим важным городом простиралась довольно широкая равнина вплоть до Сплита, а за ним река Цетина. Пробивая себе путь через Динару к Ядранскому морю, она образовала большую излучину. Если наших в нее загонят, то «сливай воду», как выразился дядя Вася, — повстанцы окажутся в природной ловушке без возможности укрыться в небольшом и невысоком горном массиве.

Куропаткин, я знал это за верное, будет драться до последней крайности с изумительным хладнокровием, и вся разница между нами — помимо противоположности характеров — в том, что эту самую крайность мы понимали по-разному. Да, бывали случаи, когда подполковник со своей обыкновенной улыбкой в глазах стоял на своем и останавливал меня от необдуманных действий. Но не было в Алексее той военной жилки, которая отличает настоящего военачальника, он храбр, но одновременно слишком осторожен — боится ответственности за принятие непростого решения, за инициативу. Все просчитает, пользуясь своей знаменитой рассудительностью, до малейшего пунктика и… не увидит главного — возможности. Нужно его срочно выручать.

Решение созрело мгновенно, придется собрать всех, кто был в Мостаре, даже депутатов, оставив столицу Герцеговины под защитой слабого заслона на перевале Иван-Седло, и срочно выдвигаться в Далмацию. И не просто выдвигаться, но совершить такой бросок, чтобы выйти через горы в тыл наступающим австрийцам. Мы уже проделали один раз такой трюк, только на этот раз пройдем вдоль Динарских гор через Каменешко и Синь, а при удаче проскочим и дальше, до Шибеника, где захватим переправы. Когда австрияки обнаружат, что отрезаны от Хорватии, от снабжения, от связи с Загребом и Триестом, им резко станет не до атак. Лишь бы Куропаткин продержался до нашего прихода. Он часто мне говорил: «умереть не трудно, надобно знать, стоит ли умирать». Ну что ж, я дам ему то, за что действительно можно биться насмерть.

На экстренном военном совете, едва разведя руками все заросли ятаганов и дедушкиных пистолетов, я изложил свое видение марша и обратился к Кундухову:

— Муса Алхасович! Хочу, чтобы вы присоединились к нам. Я поведу герцеговинцев с далматинцами, а вам хочу доверить всех босняков — православных и мусульман. Пойдем двумя колоннами самым быстрым шагом.

Генерал с легкой усмешкой посмотрел мне прямо в глаза:

— Хотите бросить меня в воду как не умеющего плавать, чтобы выгреб назло всему? Я согласен, это правильный ход. Чувствую, что подвел вас, что нужно переломить настроения сербов в нашу пользу. Я готов принять их под свое командование.

— Не боитесь выстрела в спину?

— В свое время, в Терском округе, я смог обуздать чеченцев, на их фоне сербы ласковые котята.

Я кивнул, принимая его выбор.

— Побольше нужно взять запасных белых коней — чувствую я, много их поляжет на склонах Динарских Альп.

Сентябрьская Адриатика прекрасна. Тишайший голубой простор, зеленые острова, многочисленные, словно рассыпанное на голубом сукне изумрудное ожерелье, воздух напоен здоровым сосновым духом, навевающим мысли о родине. Я сидел на раскладном стуле на плоской вершине седого кряжа, за почти вертикальные стены которого чудом зацепились деревья, и внимательно наблюдал за игрой двух черных белок, будто ничего важнее в этом мире для меня не существовало. Они носились друг за другом, огибая по спирали смолистые стволы, горевшие под лучами солнца янтарными красками. А внизу, если сильно уронить голову, его голожопие, Николенька, изволили принимать морскую ванну в настолько прозрачной воде, что сверху можно различить камушки на дне.

«Белки-то не рыжие, а черные — ты не родном лесу в Спасском*, Миша», — с легкой тоской думал я.

Спасское — родовое имение Скобелевых в Рязанской губернии, ныне село Заборово

На моих коленях лежало очередное письмо от АМ. Помимо восторженных слов в нем был задан вопрос: когда же домой?

«Россия ждет вас, мой витязь, — писала мне великая княжна. — Вы не представляете, какой прием вам устроят, какой восторг у простого народа вызывает одно ваше имя. Не бойтесь Петербурга, ваших преданных почитателей в нем найдется с избытком. И первый средь них — мой papa. Он уже хлопочет в вашу пользу, соединив усилия с вашим дядей, графом Адлербергом».

Наверное, приступ ностальгии возник у меня как раз из-за этих строк.

За спиной раздался слабый скрип сосновых иголок под мягкими подошвами сапог. Я ждал Кундухова, и он наконец появился.

— Присаживайтесь, Муса Алхасович, — кивнул я на соседний стул. — Вид здесь превосходный, можно хоть на мгновение отвлечься от потоков крови.

Да, сбросить напряжение нам бы не помешало. Десять дней гонки и яростных схваток на горных склонах — такое любого измотает. А мы с генералом, словно соревнуясь, лезли в самую гущу, в самую опасность. Сперва, чтобы не бросаться очертя голову в бой, вместе с Алексеевым тщательно разведали расположение неприятеля, нанесли кроки местности, согласовали направления атаки. Потом наступ.

Застать врасплох австрийцев не вышло, Георг фон Кес, наученный горьким опытом Йовановича, свои тылы прикрыл надежно. Вернее, он так считал. Но я-то видел сколько было самоуверенности в лицах гайдуков, сколько энергии, твердости и энтузиазма! Мне это выражение хорошо знакомо — это залог полной победы над врагом! Их теперь ничто не остановит!

Но пришлось покрутиться, воодушевлять своим примером повстанцев, вести их за собой. Когда подо мной убили третьего коня, харамбаши примчались и стащили меня с четвертого, несмотря на мои вопли. Чуть не скрутили, черти!

То же вышло и с Кундуховым. Теперь сербы про него говорят «наш генерал». О Деспотовиче позабыли, как только австрийцы фон Кеса, уже не мечтая о штурме позиций Куропаткина, принялись спешно грузиться на все плавающее на воде и выгребать к островам и военным кораблям австрийского флота. Сплит был спасен, Далмация чествовала своих героев, Мусу восторженные жители Шибеника пронесли через город на руках, а четники-христиане составили его личный эскорт.

— Осень, а тепло, — подставляя лицо ласковому солнцу сказал генерал-паша. — Холодно в горах, хоть тут немного отогреюсь. Как представлю грядущие зимовки в горных кошарах, мурашки по телу.

— Сербы говорят не кошары, а катуны, но они вам не грозят. В Сараево будете зимовать, — уверенно ответил я.

— Вы так думаете?

— А тут нечего думать. Если Филиппович не выведет свой корпус из Боснии, ему придется к рождеству капитулировать.

— Русские знают толк в зимней войне, — с одобрением отозвался Кундухов.

— Возможно, это случится еще раньше, — продолжил я радовать собеседника новостями. — Открою вам секрет: со дня на день на Военной границе вспыхнет восстание граничаров и сербов-босницев, которые сбежали туда за последние три года. Сил они с нашей помощью накопили изрядно. Как и оружия.

— Это значит?.. — неуверенно произнес Кундухов.

— Это значит, что Австро-Венгрия затрещит по швам. Им станет не до Боснии с Герцеговиной. Даже Далмация на время обретет спокойствие.

Кундухов восторженно воскликнул:

— Вижу, что природа щедро наградила вас лучшими качествами человека, выше обыкновенного. Отвага и великодушие ваше завоевало все сердца, я не смогу заменить вас ни при каких обстоятельствах, но постараюсь. Мне нужно раскрыть вам один секрет, не могу больше его скрывать.

— О чем вы, Муса Алхасович?

— В Боснию я попал не только благодаря просьбам турецких генералов. Меня об этом попросили англичане.

Я удивленно посмотрел на него. Такое признание дорогого стоило, оно выводило наши отношения на новый уровень доверия. Все ж таки Кундухов — плоть от плоти кавказец, у него столь остро развито чувство чести, что предательство — не его стезя.

— Возможно, я тоже смогу вас удивить, Муса Алхасович, — сказал я после секундной заминки. — В бумагах покойного Деспотовича Алексеев нашел странное. Полковник вел обширную переписку с Белградом, но ему никто не поручал агитировать за сербский протекторат над Боснией. Князь Обренович считает, что время еще не пришло, что у него недостаточно сил конфликтовать с Австрией. Напротив, он хотел вставлять нам палки в колеса и ругал Деспотовича за излишнее рвение. И тем не менее Милета поступал по-своему, будто чья-то рука его подталкивал к этому.

Дядя Вася не смог смолчать:

— Говорил же, из Балкан хотят сделать пороховую бочку Европы. Англичане, это их почерк. Вдолгую играют. Закладки на будущее создают. Стихийный национализм балканцев, превращенный в национальную политику, — этого нужно бояться и ни в коем случае не допустить хотя бы здесь, в Боснии.

Кундухов, будто услышав мой внутренний голос, решился на признание:

— Есть такой английский шпион и дипломат, Джемс Лонгворт. Дословно он сказал мне так: «Постоянное бурление — вот, что нам нужно на Балканах!»

— И что же вы?

— Я? Меня просили помешать вам в случае успеха повстанцев. Но я сделал свой выбор. У черкесов появится новый дом, и я буду защищать в нем мир всеми возможными способами. А Лонгворт пусть катиться к шайтану на свидание!

Мы рассмеялись.

Игруньи-белки ускорили свой ход, их безмолвная спираль понеслась, замелькала пред глазами.

— Михаил Дмитриевич! — продолжил Кундухов. — Ведь у меня есть и другие обязательства. Мои друзья в Константинополе, они не понимают идеи Боснийского королевства. Да, можно считать, что султан предал боснийцев, но все же концепция независимого государства, созданного из самых западных санджаков, — это не то, что готов принять мусульманский мир. Да и весь мир в целом.

Я улыбнулся:

— Не нужно видеть во мне неразумного политического безумца, этакого Савонаролу, готового ради своих идей уничтожить Флоренцию. Конечно, я понимаю, что великие державы костьми лягут, но постараются нам помешать. Но как сказал мне один умный человек, проси больше, больше получишь!

Муса восторженно сверкнул глазами:

— Неужели вы просто играете с большим концертом? * А, я понял: у вас есть план, как победить не только на поле боя, но и за столом переговоров!

Большой концерт, европейский концерт — великие д ержавы и система международных отношений, сложившаяся в Европе после Венского конгресса 1814—1815 годов.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Белый генерал. Частная война