Над горами вспыхивали желтые дуги. Раскаты громы перекатывались меж вершин, эхом отражаясь от склонов и превращая каждый "БУМ!" в канонаду: "Бум-бум-бум!" Деревню Барренсток, раскинувшуюся в долине, накрыл холодный ливень, но разгар бури был еще впереди. По булыжникам мостовой струились ручейки холодной воды. Порывы ветра хлестали по стенам каменных домов, срывая с карнизов капли и бросая их в окна. Чумазые кошки метались от двери к двери в поисках укрытия. Хозяин местной гостиницы по имени Балюстрада Барли, по совместительству являющийся мэром Барренстока, стоял в дверях своего заведения, прикрыв пузо непромокаемой накидкой. "Нужно быть круглым дураком", – решил он, – чтобы высунуть хоть нос наружу в такую бурю". Тяжко вздохнув, он постарался смириться с мыслью, что ему придется войти в их число.

У Барли мелькнула мысль прежде чем выходить под дождь вернуться на кухню и подкрепиться чашкой горячего бульона. Он оглянулся через плечо на теплую и светлую столовую, встретив строгий взгляд жены. Хозяин гостиницы поморщился, упрятал руки поглубже в карманы и припустил через площадь. На том конце уже собралась немалая толпа жителей деревни, практически все ее население. Многие были вооружены вилами. Некоторые сжимали факелы. Люди, казалось, не обращают внимания на проливной дождь, слишком взбудораженные, чтобы чувствовать холод. Барли протиснулся ближе к центру толпы.

– Ради всего святого, Мартин, – сказал он, – факелы-то зачем? Полдень на часах.

– При штурме замка без факелов никак, – ответил Мартин. Он был высок и худощав, без шляпы, так что мокрые волосы облепили голову, придавая его скуластому лицу сходство с черепом. – Так положено. Кроме того, пока суд да дело – может и стемнеть.

– Ты же в курсе, что есть фонари. А вилы тебе для чего? Ты что, собираешься прибраться в его конюшне?

– Вилы тоже нужны. Для такого дела вилы незаменимы. Всегда берут вилы.

Столпившиеся вокруг жители деревни одобрительно закивали. Штурм замка без факелов и вил – это ж ни в какие ворота.

– Уберите вилы, – велел Барли. – Нам не нужны несчастные случаи. Дорога скользкая и крутая, кто-нибудь может упасть и пораниться. Вы же не хотите, чтоб было, как в прошлый раз?

– Но нам же нужно оружие, – мрачно произнес Мартин.

– Вам не нужно оружие. С кем вы собрались сражаться? Сегодня ночью там только двое: доктор и Энди. Энди – всего лишь подросток.

– Да неужели? – сказал Мартин, понизив голос и пристально глядя на мэра. Окружающие придвинулись ближе. – А как же чудовище?

Барли невольно бросил взгляд на замок. Он не мог отчетливо его видеть, поскольку замок окутывал туман и скрывал моросящий дождь, но можно было разглядеть очертания серых стен и мерцающие огни в некоторых окнах.

– Нет никакого… то есть, вы не можете знать… мы не можем быть уверенными. Ой, да ладно вам! На улице так холодно и сыро, и никому из вас не хочется карабкаться на гору, правда ведь? Прямой угрозы нет. Заходите в гостиницу и выпейте горячего сидра за мой счет. А завтра я поговорю с доктором. Уверен, мы сможем спокойно разобраться с этим делом.

– Завтра будет слишком поздно, – возразил Мартин. Он взмахнул рукой, указывая на замок Лахтенслахтер. – Взгляните туда.

Все повернули головы, и в этот момент длинная зазубренная молния высветила замок. Мрачный и зловещий, он выделялся даже на фоне темных туч. Барли вспомнилось, что Мартин обладал раздражающим свойством удачно выбирать момент.

– Ему нужна молния! – крикнул Мартин. – Чтобы запустить его дьявольские устройства! Смотрите, буря движется вдоль долины. Через час гроза будет прямо над нами. – Его голос поднялся еще на десяток децибел. – Промедление смерти подобно! Разве вы не чувствуете? Разве не ощущаете флюидов зла, струящихся от этого про́клятого места? – Мартин вскинул руку над головой, а затем драматичным жестом указал на замок. – Смотрите, он нависает над нашей деревней, словно огромный демон! Почувствуйте ужас, исходящий от его черных камней!

Его речь была банальна, но действенна. Деревенские жители отреагировали, размахивая вилами и издавая одобрительные крики. Холодный дождь, вместо того, чтобы охладить их пыл, казалось, еще сильнее разжег огонь их гнева. Барли пришлось повысить голос, чтобы его услышали.

– Это тот же замок, что и в любым ясным днем! – крикнул он. – Нет в нем ничего таинственного и, тем более, ужасного. Это просто замок. Все вы побывали внутри. Миссис Барли ходила туда сегодня утром, относила торт.

– Да?! – крикнул кто-то. – Какой торт?

Барли замешкался. Толпа молча ожидала его ответа. За последние минуты людей стало еще больше. И все они старались протолкаться вперед, образуя плотный круг вокруг мэра. Теперь вся деревня, мужчины и те женщины, что смогли найти на сегодня няню, уставились на Барли. Несколько капель воды, проникшие под воротник, стекали по его спине.

– Торт на день рождения, – признался он.

– Вот видите! – вскричал Мартин. – Разве мы не понимаем, что это означает? – Очередная вспышка молнии озарила его лицо. – Неужели прошлый опыт ничему нас не научил? Время пришло. Мы должны поторопиться, пока факелы не догорели. – Раскат грома подчеркнул его слова.

– К замку! К замку! – закричали жители Барренстока.

Они приняли решение. Те люди, что собрались возле дороги, ведущей к замку, устремились по ней. Остальные двинулись следом. Вооруженные вилами в ярости потрясали своим оружием. Жители деревни, не имеющие вил, взяли их взаймы под немалый залог специально для этого случая. Другие вышли из положения, вооружившись лопатами, метлами и швабрами. Пара горничных угрожающе размахивали перьевыми метелками. Мартин, подняв факел повыше, поспешил возглавить процессию.

– Все за мной!

– Ну, здорово, – пробормотал Барли. – Мартин прирожденный командир.

Барли вернулся в гостиницу. Его жена по-прежнему стояла в дверях, наблюдая за происходящим, но посторонилась, пропуская мужа. Проходя мимо, хозяин гостиницы покорно взглянул на жену, а та одарила его ответным сочувствующим взглядом. Затем они оба посмотрели на толпу жителей деревни, беспорядочной массой поднимающихся по крутой дороге. Свет факелов отражался на мокрых и сердитых лицах, позади тянулся шлейф искр. Барли уже собирался отвернуться и уйти, когда заметил еще дюжину или около того мужчин, появившихся из переулка. Они шагали, выстроившись в две колонны, и были моложе, сильнее и выносливее остальных. На веревках, перекинутых через плечи, покачивалось тяжелое грязное бревно. Барли смотрел им вслед, пока обе группы людей не слились воедино. Только тогда до него дошло, что он только что видел.

– О, нет, – вырвалось у Барли. – Только не это… Только не таран!

И он припустил вслед за толпой.

Крошечная страна Травалия в целом была славным местом. Большинство ее граждан, объединенных крепкими семьями, наслаждались долгой и беззаботной жизнью, словно в сказке. Однако в каждой стране существуют свои зловещие истории, и корни историй жителей Травалии таились в горах. Горы Травалии пользовались дурной репутацией. В долинах-то все было прекрасно. Здесь на зеленых лугах, залитых солнцем, паслись овцы, цвели фруктовые сады и журчали чистые горные ручьи. Но эти ручьи стекали по темным склонам, поросшим лесом, а брали начало в еще более темных пещерах, где, по слухам, скрывались всевозможные странные твари.

Люди судачили, что в этих чащах обитают оборотни – люди, обращающиеся в волков во время новолуния.[6] В такие ночи всегда стоит кромешная тьма, так что никто никогда оборотней не видел. Но все были убеждены – они где-то там.

А на самых высоких утесах, рассказывают, когда-то стоял замок злого Влада Подстрекателя.[7] Этот легендарный граф сам никогда и никому не причинял вреда, но всячески поощрял вредные привычки и наклонности своих жертв.

Поэтому не удивительно, что Фил "Финиш" Финстер и Гвендолин "Голди" Тайс, въехав в своей повозке на главную – и единственную – улицу Барренстока, засомневались, прежде чем продолжить путь к замку Лахтенслахтера. Повозку сверху прикрывал брезент, а из-под днища капала вода. Их лошадь взмокла, пока тащила повозку вверх по горной дороге, но на узкой улочке гулял холодный ветерок, так что Финиш слез и накрыл лошадь попоной. Голди куталась в шубку из рыжей лисы, которая неплохо защищала от холода, а Финиш ежился в своем клетчатом пиджаке. Он осмотрел замок, отметив, как тот возвышается над поселением на своем небольшом холме, и немного поразмыслил о его возможной стоимости. Облака, затягивающие небо прошлой ночью, рассеялись, и замок заливал яркий солнечный свет. Зрелище не было ни отталкивающим, ни хоть в какой-то мере зловещим, но в то же время замок, бросающий на тебя тень, никогда не выглядит дружелюбным и привлекательным. Финиш перевел взгляд на гостиницу с вывеской "Барренсток".

– Не знаю, как ты, радость моя, – сказал он, – а я очень проголодался и не прочь перекусить. Не хотелось бы предстать перед доктором с урчащим желудком. Кроме того, наша лошадь испытывает жажду. Прохладная вода из поилки перед той гостиницей без сомнения утолит ее потребности.

– Я бы тоже не отказалась чего-нибудь поесть, Финиш, – призналась Голди. Они выехали еще до рассвета, так как путь в горы предстоял неблизкий, а Голди не привыкла завтракать, отчасти потому, что заботилась о фигуре, но главным образом потому, что обычно вставала ближе к обеду. Она подождала, пока Финиш поставит повозку, распряжет лошадь и подаст ей руку. – Кроме того, было бы недурно задать несколько вопросов, если здесь найдется кому. Мы могли бы разузнать немного больше об этом… естествоиспытателе? Так ты его называл?

– Это современный термин, – сказал Финиш, – для тех, кого раньше называли учеными. Они не волшебники и не занимаются магией, что нам на руку. Если этот тип может творить волшебство, не прибегая к магии – это как раз то, что нам нужно.

В гостиницу вела выкрашенная в синий цвет дверь с латунной ручкой, украшенная белыми, вырезанными из дерева буквами, составляющими слово "Гостиница". Под надписью помещалась небольшая бронзовая табличка, гласящая: "Мэр". Под ней была еще одна бронзовая табличка, извещающая: "Почтмейстер". В самом низу табличка поменьше, на которой значилось: "Нотариус". Финиш открыл дверь и придержал ее, пропуская вперед Голди.

Барли в фуражке почтмейстера, привалившись к стойке, читал письмо. Его доставили из замка этим утром. Письмо было написано детским почерком, крупными печатными буквами. "Дорогой мэр, – говорилось в нем, – и все жители Барренстока. Спасибо за прекрасный таран. Это именно то, о чем я мечтала. Уверена, он мне очень пригодится. Ваша подруга, Диди".

Барли вышел из-за стойки, миновал кухню и высунулся из двери черного входа. За ней трое рабочих перекладывали кирпичи, составляющие фундамент гостиницы.

– Джейсон, – позвал мэр ближайшего из них. – Что вы сделали с тем здоровенным бревном, которое притащили вчера в замок?

– Оставили там, – прозвучал ответ. – Дорога была слишком скользкая, чтобы нести его вниз. Все еще шел дождь. Заберем его попозже.

– Планы изменились, – заметил Барли. – Зайди ко мне, когда закончишь.

Он вернулся в гостиницу и положил письмо на стойку, где Эвелин тоже могла бы его прочитать. Открылась входная дверь. Мэр Барренстока машинально поправил фартук, снял фуражку почтмейстера и напустил на себя вид радушного хозяина.

Вошла пара, не дотягивающая нескольких лет до того, чтобы называться "среднего возраста". На мужчине был костюм из шерсти, на взгляд Барли довольно кричащей расцветки, фетровая шляпа с загнутыми вверх полями и типичные городские туфли. Очевидно, шляпа и туфли когда-то были новыми и дорогими, и столь же очевидно, что те времена давно миновали. Его сопровождала женщина, для которой, вероятно, и придумали термин "ослепительная блондинка". При ходьбе она непроизвольно покачивала бедрами, а когда мужчина помог ей снять шубку, продемонстрировала декольте, заставляющее замужних женщин награждать своих мужей предостерегающими взглядами. Барли представился как хозяин заведения и проводил пару к столику.

– Что вам подать? – спросил Барли, отодвигая стулья. Он подождал, пока гости усядутся, и продолжил, – Но сперва позвольте узнать, не нужен ли вам номер на сегодня? Помочь принести ваш багаж? Вы приехали в Барренсток к кому-то в гости?

– Это, скорее, деловая поездка, – ответила Голди.

– Моя девушка совершенно верно определила цель нашего приезда, – сказал Финиш. – Пока мы наслаждались живописными красотами в окрестностях вашей деревни, мы не могли не заметить возвышающийся на холме замок. И до нас дошли слухи, что обитатель этого замка мастер в обращении со скальпелем и костной пилой. Если это правда, то я не ошибся, полагая, что у нас найдется для него работа.

Реакция хозяина удивила их обоих, поскольку мэр с подозрительным видом тут же взялся пересчитывать вслух видимые части их тел:

– Руки, ноги, кисти, пальцы, уши – все на месте? – Барли заглянул под стол. – Ступни, по одной паре на каждого? – Барли немного расслабился, не заметив очевидного отсутствия конечностей. – Умоляю, простите мою дерзость. У нас были кое-какие разногласия с доктором по этому поводу, и в итоге пришлось издать местное постановление. Каждый посетитель доктора Лахтенслахтера должен уходить с тем же количеством частей тела, с каким пришел.

– А что, правильный закон, – сказала Голди.

– Без колебаний соглашусь с вами, – добавил Финиш. – Я и сам предпочитаю, чтобы все мои органы оставались на своих изначальных местах. Кроме того, я склонен избегать появлений дополнительных отверстий в занимаемом мной теле.

– И, если не возражаете, еще один вопрос, – продолжал Барли. – Вы, случайно, не перевозите в своей повозке человеческие останки?

– Человеческие останки? – быстро переспросил Финиш. – Нет, конечно.

Голди встревожилась.

– Извините, господин мэр. Я правильно поняла: этот доктор отрезает части тел у своих гостей?

– Ну, только после того, как заплатит. Говорят, он дает хорошую цену. Вы удивитесь, узнав, на что только не идут люди, когда отчаянно нуждаются в деньгах.

– Вообще-то, мы, думаю, не удивимся, – сказала Голди, бросив на Финиша смущенный взгляд.

– Вы только не подумайте, что доктор прям кромсает людей, как мясник. Он все проделывает очень аккуратно. Вам, наверное, лучше услышать историю с самого начала.

– Я обожаю интересные истории, – сказал Финиш. – И определенно не против побольше узнать об этом вашем докторе Лахтенслахтере.

– Это долгая история…

– К сожалению, как Голди сообщила мне, у нее вечером назначен визит к парикмахеру. А я хотел бы вернуться в город до вечерних пробок.

– …но я, так уж и быть, поведаю ее вам.

Барли уже пододвинул к столу стул для себя.

– У доктора Лахтенслахтера, – начал он, – всегда была навязчивая идея…

Энди поднялся на крышу замка, где доктор Лахтенслахтер установил дождемер, анемометр для измерения скорости ветра и конус для определения его направления, термометр, барометр и бог знает какие еще приборы. Энди ждало разочарование. Дул слабый ветерок, а атмосферное давление оставалось высоким. Никаких признаков надвигающейся грозы. Энди записал показания приборов в небольшой блокнот и убрал его в карман халата. Затем он спустился по железной лестнице с крыши на балкон третьего этажа, прошел внутрь замка через застекленные балконные двери и направился в лабораторию, где доктор Лахтенслахтер проверял по списку стоящие на полке колбы с глазными яблоками и отмечал, какие нуждаются в пополнении. Доктор кивнул Энди, отложил свой планшет со списком и взял блокнот.

– Как там на горизонте?

– К сожалению, ясно и солнечно.

– Может, оно и к лучшему. Мы еще не готовы к грозе. А когда операция завершится, нам останется только верить, что гроза начнется вовремя. – Лахтенслахтер потрепал Энди по плечу. – Мы должны смириться с тем, что не в силах изменить. На прошлой неделе я прочитал это в записке из печенья с предсказаниями, так что, надо полагать, это правда.

Лахтенслахтер взял в руки бедренную кость и осмотрел ее с нескрываемым отвращением. Он получил ее от поставщика с Южных морей, а тот, вероятно, приобрел у племени людоедов. Доктор швырнул кость Энди.

– Отправь обратно продавцу и потребуй деньги назад. На этом товаре следы зубов.

– Без проблем, – ответил Энди, поймав кость одной рукой. – На прошлой неделе в моем печенье с предсказанием было написано: "Сегодня отличный день, чтобы завести себе новых друзей".

– А я всегда считал, что друзей лучше всего заводить вечером в пятницу. Суббота – день свиданий, так что все уже заняты.

– Буду иметь это в виду, доктор Лахтенслахтер, если встречу кого-нибудь, с кем захочу встречаться.

Доктор задумчиво смерил взглядом своего молодого ассистента.

– Энди, не помню, говорил ли я тебе, что ты очень хороший помощник.

– Вы уже говорили, доктор Лахтенслахтер. Но все равно спасибо.

– В ту ночь, когда мы подадим напряжение и оживим ту скаковую лошадь, хотел бы ты вскричать: "Жизнь! Подари жизнь моему творению!"?

Энди был польщен. Он знал, как Лахтенслахтер обожает каждый раз кричать при разряде молнии: "Подари жизнь моему творению!", так что он оценил щедрое предложение доктора.

– Спасибо, доктор Лахтенслахтер, – сказал Энди. – Это большая честь для меня.

– Не за что. Я купил для лаборатории новые светильники. Такие используют в театрах для освещения сцены. Нам нужно расположить их так, чтобы они отбрасывали жуткие тени по всему помещению.

– Понял.

– И проследи, чтобы на наших лабораторных халатах было как можно больше свежих кровавых пятен.

– Сделаю.

– Важно произвести хорошее впечатление на клиентов. Я знаю, что уже не раз говорил это, Энди, но не помешает повторить.

– Верно.

– Наука не похожа на колдовство. Ее методы не скрываются за загадочными символами и тайными ритуалами. Лучше всего наука чувствует себя в атмосфере открытого исследования. Не требуется никаких особых способностей и таланта. Любой способен научиться делать то, что делаем мы. Все, что для этого нужно – усердие, логический склад мышления и стремление докопаться до истины.

– Понимаю.

– Вот почему недостаточно просто объявить общественности о результатах исследования. Мы должны посвятить людей, если они заинтересованы, в каждый этап процесса. Мы должны зажечь для них свечу и провести по пути познания, чтобы они сами испытали трепет научных открытий.

– Трепет научных открытий. Полностью согласен, доктор Лахтенслахтер.

– Но помни: не стоит загружать их математикой. Цифры вгоняют в сон.

– Ладно, никакой математики.

Клиенты, упомянутые чуть выше, выбрали именно этот момент, чтобы появиться в лаборатории. Вид у них был понурый. Нельзя сказать, что Финиш с Голди выглядели ужасно расстроенными, поскольку старались делать хорошую мину при плохой игре, но Энди уловил витающие над ними флюиды уныния.

– Не повезло? – спросил он.

– Нам не удалось подыскать подходящий мозг.

Лахтенслахтер, похоже, удивился.

– Неужели так трудно достать голову? Наверняка на живодернях и в кожевенных мастерских валяются десятки черепушек.

– Голов-то много, – ответила Голди. – Но в каждой имеется отверстие. Таким образом лошадей избавляют от страданий. Кто-то приставляет железный костыль ко лбу и вбивает его здоровенным молотком. Предполагается, что это должно происходить быстро и безболезненно.

– Вот уж не знаю, как они определяют, что этот способ безболезненный для лошади. Наверное, по тому, что ни одна лошадь еще не предъявила иск за жестокое обращение.

– Что ж, просто попросите живодеров не пробивать голову очередной лошади, – резонно заметил Лахтенслахтер. – Ломовые лошади попадают к ним постоянно. Наверняка они согласятся уступить одну из них вам за символическую цену. Или они могли бы прекратить ее страдания каким-нибудь другим способом.

– Мои родители часто жалуются, что аптекарь на нашей улице делает такие большие пилюли, что ими может подавиться лошадь, – сказал Энди. – Можно взять одну из таких пилюль и засунуть в глотку лошади.

– Все не так просто, как кажется, Энди, – сказал Финиш. Засунув большие пальцы в карманы жилета, он побарабанил остальными по животу. – Док, а вы точно уверены, что нельзя восстановить имеющийся мозг? Может, вы могли бы чем-то заполнить дырку и заштопать ее?

– Как вы сами только что верно подметили: все не так просто, как кажется. Пойдемте, я покажу вам свои заметки о мозге. – Лахтенслахтер провел всю компанию к другому столу. На нем лежала толстая стопка листов, придавленная медным пресс-папье. Каждую страницу покрывал убористый почерк доктора. На краю стола примостились бутылочки с чернилами разных цветов. На столешнице разложены большие листы пергамента с нарисованными от руки и размеченными схемами чего-то, напоминающего кочан цветной капусты, забытый на поле после первых заморозков.

– Мозг, – объяснил Лахтенслахтер. – Я много лет посвятил его изучению. Именно мозг управляет всем телом. Мозг отвечает за мышление и речь. Да, я знаю, много лет считалось, что центром сознания является сердце. И находятся те, кто все еще верит, будто селезенка отвечает за эмоции. Раньше полагали, что мозг – просто бесполезный сгусток жировой ткани. Но в наши просвещенные времена мы знаем, что мозг выполняет самую сложную функцию в организме. – Доктор Лахтенслахтер неосознанно перешел на лекторский тон, словно обращался к аудитории, заполненной студентами-медиками. Финиш и Голди, не отличающиеся хорошей успеваемостью в школе, машинально огляделись в поисках других учащихся, у которых можно было бы позаимствовать конспект.

– Чувствую себя немного разочарованной, – произнесла Голди, снова переключив внимание на доктора. – Мне по-прежнему хотелось бы верить, что чувства и эмоции рождаются в сердце. Это более романтично, не правда ли, Финиш?

– Конечно, – ответил Финиш, разглядывая схемы и рисунки. – Так вы хотите сказать, док, что жеребцу обязательно нужен новый мозг? Без него он не сможет участвовать в скачках?

– Без сомнения. Прежний мозг поврежден безвозвратно, когда коня забивали. Вот, взгляните. – Лахтенслахтер перебирал пергаментные схемы, пока не нашел нужную. Он развернул ее на столе, чтобы клиенты лучше видели. – Возьмем в качестве примера человеческий мозг. На этом рисунке отмечены части мозга, ответственные за соответствующие умения. В мозгу имеются отделы, управляющие речью и слухом, отвечающие за логическое мышление и вербальные навыки, а также за чтение мелкого шрифта на обратной стороне упаковки хлопьев по утрам. Мозг мужчин и женщин немного отличается. – Лахтенслахтер показал другой пергамент. – Например, вот эта часть мозга задействована при выборе туфель. У женщин она, как правило, гораздо больше, чем у мужчин.

Голди смотрела мимо указующего пальца доктора.

– А это что за область?

– Этот отдел мозга женщины используют для размышлений о сексе.

Голди сравнила с другим рисунком.

– А где здесь та часть, которой мужчины думают о сексе?

– У мужчин ее нет. Во всяком случае, никто еще не нашел. Теория современной медицины гласит, что, когда мужчина смотрит на красивую женщину, нервные импульсы от его глаз направляются непосредственно в область паха, а мозг вообще не задействован.

– О. Это многое объясняет.

– Если бы мы могли вернуться к разговору о лошадях… – начал Финиш.

– У вашего жеребца повреждена часть мозга, контролирующая двигательные навыки. Без нового мозга он не сможет ходить.

– В общем-то нам не важно, сможет ли он ходить.

– Он должен научиться ходить, прежде чем сможет бегать.

– Хорошо, доктор, я услышал вас предельно ясно. Я понимаю, что коню необходим новый мозг. – Финиш снял шляпу и сосредоточенно помассировал виски. – Док, мы два дня пытались раздобыть мозг хорошей скаковой лошади. Мы с Голди инстинктивно чувствуем, что для создания лошади, способной победить на скачках, нужны составляющие части от такой же лошади. – Финиш покачал головой. – И то, что вы нам рассказали, доктор, подтверждает наши собственные опасения. Скаковая лошадь – это животное с тягой к соревнованиям. Хороший скакун рождается с волей к победе. Прирожденных победителей взращивают и отбирают из поколения в поколение. Затем с раннего возраста их учат бегать быстрее других лошадей. Каждый раз, выводя их на дорожку, лошадей поощряют, чтобы они обгоняли своих соперников. Итак, если ваша теория верна, и все эти инстинкты и навыки заложены в лошадином мозгу, то нам нужен мозг, полный воли к победе. Если поместить мозг тягловой лошади в череп того скакуна, что лежит на вашем столе, то в итоге мы получим битюга с тонкими ногами.

– Значит, нужен мозг, взятый от другой скаковой лошади, – озвучил очевидное Энди.

– Но мы не можем его достать! Мы не в состоянии купить скаковую лошадь и позаимствовать ее мозг, потому что нам с Голди недостает денег даже на самую дешевую скаковую лошадь, если бы таковые вообще существовали, а их не бывает.

– Будь мы в состоянии купить скаковую лошадь, – добавила Голди, – мы бы просто оставили ее мозг при ней и выпустили на скачки.

– Что ж, мне жаль, что ваш блестящий план потерпел крах, – сказал Лахтенслахтер. Энди видел, что он и правда сожалеет. Доктору понравились его новые клиенты. – Но имеющийся мозг восстановлению не подлежит. Поверьте мне, я повидал множество мозгов. Этот конь не сможет выступать на скачках без нового мозга, и ничего тут не поделать. Я мог бы срастить массу поврежденных нервных волокон. Я мог бы вернуть ему способность дышать и, возможно, он даже встанет на ноги. Но о большем, чем катать детей на окружной ярмарке, остается только мечтать. Все, что я могу вам предложить: вернуться на ипподром и надеяться на еще один несчастный случай в ближайшие дни.

Финиш обреченно переглянулся с Голди.

– Полагаю, история подошла к концу. У нас наблюдается нехватка мозгов. В любом случае, нам позарез нужен не просто мозг обычной скаковой лошади, а лошади, побеждающей на скачках. А это за пределами наших возможностей.

– Нет, это не так, – вдруг сказал Энди. – Я знаю, где мы можем его раздобыть.

– Нет, только не это, – встрепенулся Лахтенслахтер. – Я догадываюсь, что ты задумал, Энди. Об этом не может идти и речи.

– Макгул, – сказал Энди. – У него найдется то, что нам нужно.

Лахтенслахтер сгреб свои пергаменты с рисунками и принялся раскладывать их заново.

– Не имеет значения. Он ни за что не продаст.

– О ком вы говорите? – спросила Голди.

– Речь ведь о докторе Макгуле? – спросил Финиш. – Ветеринарном враче?

– Вы его знаете?

– Он работает ветеринаром на ипподроме "Во весь опор". Это его обязанность – проверять лошадей, не накачаны ли они каким-нибудь снадобьем, заставляющим их бежать быстрее.

– Поэтому не лучшая идея, использовать мозг, полученный от него, – сказала Голди.

– Мозг же будет внутри лошади, – сказал Энди. – Никто не сможет его увидеть. И у доктора Макгула сохранился мозг скакового коня-победителя. Он показывал его мне.

– Зачем доктору Макгулу консервировать лошадиные мозги? – удивился Финиш.

– Он приторговывает запасными частями, – сказал Лахтенслахтер. – Побочные продукты его ветеринарной деятельности. Боюсь, эти части тел невысокого качества, да и цены у него запредельные. Я бы, конечно, не стал полагаться на продаваемые им мозги.

– Макгул, кроме того, коллекционер, – сказал Энди. – У него есть и первоклассный материал. Доктор Лахтенслахтер не любит иметь с ним дело, как с конкурентом.

– В науке он просто дилетант. Заурядный любитель. Вряд ли Макгула можно назвать моим конкурентом. Иногда я давал ему совет-другой, из жалости. Хотя он никогда ими не пользовался.

– Он опубликовал статью в ветеринарном журнале. Заявил, что разработал свою хирургическую технику, хотя на самом деле научился у доктора Лахтенслахтера.

– Пустяки, – пожал плечами Лахтенслахтер. – Пусть получит свою минуту славы.

– Так или иначе, но у доктора Макгула имеется частная коллекция органов, не для продажи. Очень даже крутая. Части тел известных людей и животных. У него есть гортань Жана Шабли, знаменитого оперного певца. И язык Джеймса Антрекота, кулинарного критика. А также хвост Сэсси – прославленной колли, столкнувшей своего хозяина, мальчика по имени Томми, в колодец.[14] И у него есть небольшая подборка лошадиных мозгов. Их немного, но среди них мозг скаковой лошади.

– Какой именно? – сделал стойку Финиш.

– Какой-то по кличке Резинка.

Финиш погрузился в раздумья. Голди поджала свои прекрасные губки и протяжно присвистнула.

– Похоже, вы о ней слышали.

– Резинка, – произнес Финиш. – Ее отец – Маэстро – известен тем, что установил рекорд на ипподроме "Виадук", который держится и по сей день. Мать по кличке Резиновая Уточка быстро стартовала и брала призы на коротких дистанциях. Сама Резинка на пике своей карьеры и правда была быстра, как ветер.

– Для нас все это совершенно не важно, – сказал Лахтенслахтер. – Потому что Макгул ничего нам не продаст. Ты же помнишь, Энди, как я несколько месяцев пытался купить у него поджелудочную железу. Прекрасный экземпляр, – объяснил он, поворачиваясь к Финишу и Голди. – Без шуток, первоклассный товар. Я предложил за него высокую цену, выше, чем он стоил на самом деле, но Макгул не захотел продавать экспонаты из своей коллекции. Смысл коллекционирования в том и заключается, что человек собирает что-либо, а не продает. Он обожает свой маленький музей и показывает его всем гостям.

– Я не предлагаю покупать, доктор Лахтенслахтер, – сказал Энди. – Мы просто… эээ… позаимствуем.

– Ты хочешь сказать – украдем, – уточнила Голди.

– Ну, вроде того. Не похоже, что его музей надежно охраняется.

Энди робко взглянул на доктора Лахтенслахтера. Тот, похоже, был потрясен до глубины души и не скрывал этого.

– Энди, ты меня удивляешь! Как ты мог такое предложить? Я едва избавился от сомнений, стоит ли позволять тебе связываться с азартными играми, и то лишь потому, что в этой стране они не противозаконны. Но то, что ты предлагаешь – это же бесстыдное воровство! Я не могу этого допустить. Подумай, что сказали бы твои родители.

– Доктор Лахтенслахтер, – терпеливо объяснил Энди, – мы же постоянно пользуемся крадеными частями тел. Как по-вашему их добывают грабители могил? Грабят могилы! Мы и сами раскопали несколько могил, помните? Перед тем, как на нас наехали жители деревни.

– Это другое! – голос Лахтенслахтера повысился на пол-октавы. – Расхищение гробниц – древняя и почетная профессия.

– Правда? – спросил Энди.

– Правда? – хором повторили Финиш и Голди.

– Ну, честно говоря, нет, неправда. Верно подмечено. Но люди, у которых мы забирали части тел, были уже мертвы. По сути эти останки больше никому не принадлежали. То есть никому из ныне живущих. А лошадиный мозг, о котором мы говорим, является чьей-то собственностью.

– Собственностью кого-то, купившего его у кого-то другого, кто извлек его из мертвого тела. То же самое можно сказать и о нас.

– Нет, это не так. Человек сам себе хозяин и, когда он умирает, его тело предают земле. Но люди владеют лошадьми, и туша мертвой лошади по-прежнему имеет некую цену. Это все равно, что украсть кусок конины из лавки мясника.

– В лавках мясника не продают лошадиные мозги. Они продают мясо и шкуры. Может, в каких-то странах пользуются спросом телячьи мозги. Но лошадиная голова просто отправляется в помойку. Вы знаете это, доктор Лахтенслахтер. Мертвых лошадей часто бросают прямо на улицах, так что городским службам приходится их вывозить. – Энди дал волю своей смекалке. – Когда тело умирает, оно становится не больше, чем глиной. Пепел к пеплу, прах к праху и все такое. Оно возвращается в землю, верно? Так что все, чем на самом деле владеет Макгул – лишь комок грязи, принадлежавший владельцу свалки – городу, округу, или еще кому-то. Так что формально он завладел чужим имуществом. Только ему не о чем беспокоиться, потому что сейчас это имущество и правда лишь комок грязи.

Лахтенслахтер тяжко вздохнул.

– Когда маленькие дети чего-то хотят, – сказал он, обращаясь к Финишу и Голди, – они хнычут, ноют и топают ногами. Затем, став подростками, они учатся находить для вас резонные доводы. Честно говоря, хрен редьки не слаще.

– А ведь Энди в чем-то прав, – сказал Финиш. – Лично я считаю, что этот мозг в некотором роде общественное достояние.

Энди чувствовал, как доктор уступает позиции, и усилил натиск.

– Послушайте, доктор Лахтенслахтер, я же не собираюсь в прямом смысле красть мозг. Взяв мозг Резинки, взамен я оставлю мозг нашего жеребца.

– И что это изменит?

– Это восстановит статус-кво. Доктор Макгул хочет иметь в своей коллекции мозг скакуна-чемпиона. – Энди положил ладонь на тушу Чалого Бродяги. – Вот мозг скакуна-чемпиона. Немного подлатайте его, и Макгул не заметит разницы.

– Но я буду знать в чем разница. – Лахтенслахтер заметно колебался, прежде чем произнести это.

– А Макгул – нет. Он будет доволен тем, что имеет, и не узнает, что мозг поврежден. Он же не собирается использовать его по прямому назначению.

– Этот мозг намного красивее, – заметила Голди.

– Откуда вы знаете? – вскинул брови Лахтенслахтер. – Вы никогда не видели ни этот мозг, ни какой-либо еще.

– У женщин чутье на такие вещи. Мозг этого коня изящен. В нем чувствуется éclat.[15] – Голди подперла щечку пальчиком и взглянула на Чалого Бродягу таким взглядом, каким женщина обычно одаряет витрину антикварного магазина. – Да, если бы мне довелось выбирать мозг для украшения дома, я определенно выбрала бы этот.

– Подумайте о том, что тот замечательный мозг пропадает впустую, – сказал Финиш. – Его обладатель мог бы скакать галопом по солнечным лугам, пить из прохладных горных ручьев, наслаждаться свежим воздухом, завоевывать победы на скачках и дарить радость детям, а вместо этого он заключен в стеклянную банку и заперт в душном музее.

– Ладно! – сказал Лахтенслахтер. – Все, хватит. Я сдаюсь. Мы подменим мозги. Я извлеку мозг нашего жеребца и постараюсь скрыть его повреждения. – Он взглянул за окно, где солнце еще стояло высоко, но тени уже начали удлиняться. – Нам потребуется еще больше времени перед скачками. Нужно обследовать новый мозг, прежде чем я его вставлю. Лучше провернуть обмен сегодня ночью. Энди, ты готов?

– Всегда готов, – заверил его Энди.

Люк привел Энди в чердачное помещение, не такое темное, как внутренности печки, но не менее темное, чем шоколад от лучших кондитеров. Повиснув на руках, он не спешил спрыгивать вниз вслепую, из опасения опрокинуть какой-нибудь стеллаж с хрупкими стеклянными емкостями. В крыше над чердаком имелись несколько прикрытых ставнями вентиляционных люков. Они, плюс тот люк, что открыл Энди, пропускали лишь немного слабого лунного света, но, в конце концов, глаза Энди приспособились к мраку, и он смог бесшумно спрыгнуть на пол. Оглядев чердак, он прикинул, сможет ли управиться в почти кромешной тьме. Свет могут заметить через один из вентиляционных люков, кроме того, даже восковая свеча оставляет запах, который долго не выветривается и может подсказать Макгулу, что здесь побывал незваный гость. В итоге Энди решил рискнуть и зажечь свет. Осторожно опустив на пол холщовую сумку, он вынул из кармана огарок восковой свечи, а из другого – трутницу.[19] После нескольких щелчков кремнем, ему удалось зажечь свечу. Комнату залило теплое сияние, золотистый мерцающий свет отразился во множестве банок и стеклянных витрин. И при свете Энди понял, что столкнулся с проблемой.

Дело было не в глазных яблоках. Около сотни глаз и правда смотрели на него из своих емкостей с бальзамирующей жидкостью. Как Энди рассказал Финишу, подобное неожиданное зрелище чрезвычайно волнующе действовало на нарушителей. Некоторые из воришек, видимо, суеверные, позже признавались, что кошмары преследовали их во сне на протяжении долгих месяцев. И как минимум один наотрез отказывался есть яичницу-глазунью, как и любую другую еду, которая, якобы, смотрит на него с тарелки. Но Энди уже бывал здесь раньше, и глазные яблоки не вызывали у него страха.

Внутренние органы тоже не представляли проблему. Они мирно плавали в банках с формалином и спиртом. Правда, при взгляде на консервированные почки, желудок того, кто видел их только в виде начинки пирога, мог вывернуться наизнанку. А человеческие легкие особенно отвратительны, если принадлежали курильщику. Но с тех пор, как Энди стал ассистентом доктора Лахтенслахтера, он чего только ни повидал, и внутренности не производили на него впечатления. Кроме того, он уже был знаком с коллекцией Макгула.

Нет, проблема заключалась в этикетках.

Энди дважды бывал в музее доктора Макгула. Оба раза его, конечно же, сопровождал хозяин. Энди тогда не обращал особого внимания на этикетки, но отметил, что ими снабжены все экспонаты. Ему не было нужды читать надписи на этикетках, потому что стоявший рядом Макгул, как это свойственно коллекционеру, увлеченному своим хобби, с исчерпывающими подробностями объяснял: что представляет собой каждый предмет, откуда он взялся и почему этот экземпляр является лучшим в своем роде.

Энди поднес пламя свечи к этикетке на стеклянной банке так близко, что на стекле остался след копоти. Нахмурившись, Энди стер его, затем приблизил свечу к другой этикетке. Как и на первой, на ней имелась аккуратная надпись заморской тушью. Обе надписи не читались, как и большинство надписей в этом музее. Они были на иностранном языке, с которым Энди никогда раньше не сталкивался.

В люк над головой Энди заглянула луна. Он задумался, сколько у него осталось времени.

Вечерние посиделки Лахтенслахтера и Макгула обычно продолжались недолго. Не так уж было важно, чтобы Лахтенслахтер отвлекал Макгула и удерживал на первом этаже, но лишняя минута-другая не помешает. Энди положил ладонь на стенку шкафа и побарабанил пальцами, размышляя. В помещении на чердаке у Макгула хранилось несколько тысяч органов. Но мозги составляли лишь небольшую часть коллекции, и не на всех этикетках были надписи на незнакомом языке. Встречались обозначения на греческом, латинском и травалийском. Если орган принадлежал при жизни известному человеку, на этикетке указывалось его имя и дата смерти. Имена были на травалийском, даты – римскими цифрами. Энди припомнил, что мозги хранились где-то в центре чердачного пространства. Если на этикетке будет стоять имя лошади – Резинка – он найдет нужный мозг довольно быстро. К тому же, эта скаковая лошадь умерла не так уж давно, и тогда же Макгул добавил ее мозг в коллекцию. Дата на этикетке поможет сузить поиск.

Энди опустился на корточки рядом со своей холщовой сумкой и поставил свечу на край стола, чтобы свет падал сверху. Он развязал шнурок и не без труда выпростал из сумки некий предмет. Это была тяжелая стеклянная банка для образцов, похожая на те, что Макгул использовал в своем музее. Вообще-то точно такая же банка, потому что раньше в ней плавала двенадцатиперстная кишка, приобретенная Лахтенслахтером у Макгула, вместе с привратниковым клапаном, за который пришлось доплатить. Лахтенслахтер всегда настаивал на установке новых клапанов, когда заменял органы брюшной полости. "Они совсем немного влияют на общую стоимость, а надежность значительно повышается", – говорил он Энди. Теперь в банке покоился мозг Чалого Бродяги, аккуратно извлеченный доктором накануне.

Энди зажал банку подмышкой, взял свечу, встал и направился в центр помещения, где три стеллажа образовывали подобие буквы U. Стеллажи доходили почти до потолка, сплошь заставленные емкостями с образцами. Тут были выставлены как человеческие мозги, так и мозги животных. Медленно водя свечой вдоль полок, Энди не мог сдержать легкого приступа зависти. У Макгула действительно была превосходная коллекция мозгов. Энди напомнил себе, что мозги, которые использовали в работе они с Лахтенслахтером, всегда находились в рабочем состоянии, а Макгул собирал их в основном как экспонаты. Конечно, выглядели они здорово, но будут ли они работать, когда до этого дойдет?

Внезапный порыв ветра задул свечу. Энди раздраженно цыкнул, опустился на корточки, поставил на пол банку с мозгом Чалого Бродяги и снова полез за трутницей. На этот раз огниво заупрямилось и не захотело высекать искры из кремня. Энди припас на такой случай пару фосфорных спичек, но они выделяли воняющий серой дым, запах которого ощущался несколько часов. Он не хотел использовать спички без крайней необходимости. На то, чтобы вновь зажечь свечу, ушла почти минута, хотя Энди, который с течением времени нервничал все больше, показалось, что он возился битый час. Когда ему наконец удалось затеплить огонек, он оставил принесенную банку на полу и, прикрывая пламя свечи ладонью, поднес свет поближе к полкам. Он почти сразу же заметил нужную банку. Вне всяких сомнений это был лошадиный мозг и, хотя на этикетке смешивались строки на разных языках, Энди успел разобрать аккуратную надпись печатными буквами: РЕЗИН… – а затем свеча снова погасла.

"Ничего страшного", сказал себе Энди. Он видел нужную банку и запомнил, где она стоит. Он решил обойтись без свечи, огонек которой мог его выдать, и закончить дело при лунном свете. Поднеся банку с мозгом Чалого Бродяги к полке, Энди сравнил ее со стоявшей на стеллаже, поворачивая из стороны в сторону, чтобы стекло отражало слабое свечение луны из люка. Никакой разницы между банками или мозгами внутри он не заметил. Поставив мозг Чалого Бродяги на свободное место на полке, Энди вернулся к своей сумке и достал маленький пузырек с эфиром и кисточку. Эфир, будучи нанесен на этикетку, растворял клей, но не размазывал чернила. Отлепив этикетку со стекла, Энди немного помахал ей, чтобы эфир окончательно испарился, затем достал из сумки баночку с клеем и переклеил этикетку на новую банку. Пока он занимался этим, ему пришла в голову мысль, что клей, вероятно, сварен из лошадиных копыт – вот ведь ирония.

Отступив на шаг назад, Энди осмотрел свою работу. В слабом лунном свете ряды банок казались нетронутыми. Довольный, Энди сложил все принесенные с собой вещи в холщовую сумку, закинул на плечо и выбрался через люк на крышу. Он был в восторге от своего ночного приключения, воображая себя одним из благородных грабителей из рассказов в дешевых журнальчиках. Увидев внизу Голди и Финиша, Энди помахал им. Финиш ответил ему угрюмым взглядом и сделал резкий жест рукой.

Энди не мешкая растянулся на крыше. Небо было ясным, и луна светила ярко. Любой, кто хотя бы мельком взглянет вверх, без труда заметит его. Прижимаясь животом к кровле, Энди подполз к краю и осторожно выглянул.

По улице мимо дома Макгула шел констебль, замысловатым образом помахивая своей дубинкой и посматривая на разговаривающих между собой Финиша и Голди. Те прервали разговор и приветливо кивнули стражу порядка. Бросив на них полный подозрений взгляд, констебль продолжил свой обход и, наконец, исчез из виду.

Энди облегченно вздохнул. Он привстал на колени и потянулся к водосточной трубе. Финиш заметил его и снова дернул рукой, мол, пригнись.

На этот раз появилась старушка. В одной руке она несла авоську с картошкой, другой, словно клешней, сжимала раскрытый зонтик. Энди задумался, где она закупилась картошкой в столь поздний час? Старушка шла медленно, словно страдая от артрита, но улыбнулась Голди. Финиш взял авоську и перевел старушку через улицу. Через некоторое время она растворилась в ночи, и Энди вновь приготовился спускаться.

И снова лег, услышав плач ребенка. Мимо дома прошел мужчина в рабочей одежде, с орущим младенцем на руках.

– Зубки режутся, – пояснил он Голди. – Орет весь день напролет. Я решил прогуляться с ним, дать жене возможность хоть немного отдохнуть.

– Эмм, – произнесла Голди с застывшей на лице улыбкой. Она не тронулась с места, хотя мужчина, видимо, ожидал, что она, как и любая встреченная им женщина, захочет взглянуть на ребенка. Не дождавшись, он пожал плечами и продолжил свой путь.

Теперь Энди даже не стал утруждать себя, вставая. Один за другим появились: дворник, разносчик газет, посыльный и еще один констебль. Затем быстро пробежал курьер в обтягивающей униформе и маленькой шапочке, сжимая в руке конверт. За ним следовала компания из полудюжины человек в вечерних нарядах, вероятно, направляющаяся в театр. Мимо промчалась группа музыкантов в черном, с инструментами в футлярах, зажатых подмышками. Двое констеблей протопали обратно, преследуя какого-то негодяя. Потом явилась еще одна группа театралов, дюжина, а то и больше. Они направились в другом направлении, нежели первая группа; вероятно, перекусить в ресторане после завершения представления. За ними прошаркал пожилой мужчина, совершающий вечернюю прогулку. Он двигался медленно, опираясь на трость и часто останавливаясь. Финиш и Голди провожали взглядом каждый его шаг. Финиш приподнял шляпу, когда мужчина поравнялся с ним. Голди стиснула зубы. Энди начал жалеть, что не захватил с собой какую-нибудь книжку почитать.

Он терпеливо ждал. Внизу его подельники присматривали за улицей. Голди оставалась на прежнем месте, а Финиш бродил вокруг, заглядывая в переулки и подворотни. Наконец, Финиш подал Энди знак, что улица пуста. Тот кивнул, перекинул ногу через край крыши и нащупал водосточную трубу.

Едва Энди начал спускаться, как из окрестных домов вдруг повалил народ. Энди застыл. Финиш и Голди в панике озирались по сторонам; сотни мужчин и женщин появились словно из ниоткуда и заполнили тротуары. С дальнего, теряющегося во тьме конца улицы внезапно донеслась угрожающая барабанная дробь. Грохот барабанов становился все ближе. Затем к общему шуму добавились фанфары, толпа разразилась рукоплесканиями, и духовой оркестр из трех десятков человек грянул песню. Они маршировали по улице в парадной форме, с блестящими в свете фонарей пуговицами, возглавляемые тремя мажоретками и сопровождаемые группой поддержки с жезлами. Вся процессия прошагала прямо под повисшим на водосточной трубе Энди под звуки "О, возьми меня с собой на ранчо". К счастью, никто не смотрел вверх.

Несколько детей увязались за процессией, но остальные жители быстро разошлись по домам, когда зрелище закончилось. Руки Энди, вцепившиеся в трубу, дрожали от напряжения. Емкость с мозгом, казалось, становится тяжелее с каждой секундой. Он вопросительно посмотрел на Финиша. Тот, после всего произошедшего окончательно сбитый с толку, лишь пожал плечами.

Энди пулей слетел по трубе на землю. Он потянулся, чтобы размять затекшие мышцы, пока Финиш с Голди пересекали улицу.

– Я начинаю думать, что Фарлонг не такой уж маленький городок, – сказал Финиш.

– Что это еще такое было? – спросила Голди.

– Без понятия, – ответил Энди. – Я редко бываю здесь летом. Я бы приезжал почаще, если б знал, что упускаю такое зрелище. В любом случае, я добыл мозг.

Естественно, всем захотелось на него взглянуть, даром что Финиш и Голди не могли отличить один мозг от другого. Энди тоже хотел рассмотреть добычу при хорошем освещении. Само собой, было не очень хорошей идеей открывать сумку прямо напротив дома Макгула, поэтому они дошли до конца квартала, завернули за угол и встали под уличным фонарем. Энди достал из сумки банку, и каждый из троицы поочередно поднес мозг к свету и полюбовался им. Подобно людям, не способным отличить хорошую скаковую лошадь от плохой, Финиш при этом не удержался от хвалебного комментария:

– Если вы спросите меня, то он выглядит как чертовски быстрый мозг, – сказал он.

Голди и Энди согласились, что это явно мозг победителя.

– Полагаю, – сказал Энди, когда они удовлетворили свое любопытство, – не стоит возвращаться вместе с этим мозгом к дому доктора Макгула. Подержите его, пока я поверю – там ли еще доктор Лахтенслахтер?

Он вернул емкость с мозгом в сумку и передал ее Финишу, осторожно принявшему ношу, как холостяк, которому дали подержать маленького племянника. Энди вернулся к дому Макгула и постучал дверным молотком. Когда привратник впустил его, Энди спросил доктора Лахтенслахтера. К его удивлению, его вышел поприветствовать сам хозяин дома.

– О, рад тебя видеть, Энди. – Макгул был старше Лахтенслахтера. Седины в волосах побольше, а в походке ощущалась некоторая скованность. – К сожалению, доктор Лахтенслахтер уже ушел. Он просил передать, что будет ждать тебя дома.

– Я так и подумал, – сказал Энди. – Я немного припозднился. В любом случае, спасибо, доктор.

Макгул взглянул на улицу за спиной Энди.

– Какой приятный вечер. Вот, что мне нравится в этой части города – по вечерам на улицах так тихо и спокойно. Там никогда ничего не происходит.

– Эээ, да. – Энди постарался сохранить бесстрастное выражение на лице. – Так, значит… доктор Лахтенслахтер сказал, что вернется в Барренсток, не дожидаясь меня, да?

– Ты разминулся с ним, Энди. Он ушел всего несколько минут назад. Но нет, он не собирался сразу возвращаться. Сказал, что должен кое-куда зайти, прежде чем отправляться домой. Возможно, ты еще успеешь его перехватить.

– Здесь, в Фарлонге? Вы знаете, куда он пошел?

– Он не сказал. Но, думаю, мы оба можем догадаться. – Макгул одарил Энди сочувственной улыбкой. – Я почти уверен, что он пошел повидаться с Эдди.

Вернувшись в Барренсток, Энди не стал ни о чем спрашивать Лахтенслахтера. Он догадывался, что доктор думает об Эдди, поскольку в такие минуты Лахтенслахтер обычно погружался в хандру и был молчалив. Однако он заметно оживился, когда Энди предъявил ему новый мозг, и когда ранним утром следующего дня над горами появились грозовые тучи, доктор взялся за дело. Немалую часть вспомогательной работы Лахтенслахтер возложил на Энди, лишь присматривая со стороны, как тот прикрепляет новые ноги и сшивает сухожилия. Они также расширили легкие, использовав устройство, разработанное Лахтенслахтером на основе кузнечных мехов. Финиш еще раз съездил в город, чтобы закупить лошадиную кровь на живодерне; доктор рассудил, что цельная кровь поможет лошади быстрее восстановиться. Насытив кровь бесфлогистонным воздухом, ее заставили циркулировать по артериям, пока серая кожа не приобрела здоровый оттенок.

День клонился к закату, и к тому времени, как очередь дошла до мозга, небо уже полностью скрылось за тучами. Лахтенслахтер заблаговременно снял верхнюю часть черепа, так что эта часть операции не заняла много времени. Он вставил мозг на полагающееся место, срастил нервные окончания и объявил, что мозг сел, как влитой. Верх черепа установили обратно, закрепив серебряными штифтами, затем доктор сшил кожу головы почти незаметными швами. Непосредственно под кожей Лахтенслахтер поместил электроды. Когда жеребец вернется к жизни, Голди собиралась обклеить электроды конским волосом и покрасить в тон остальной шерсти Чалого Бродяги, чтобы они не были видны. Диди тоже помогала, рисуя картинки для украшения стойла новой лошади.

Энди надеялся, что на этот раз оживление пройдет без накладок. Приближающаяся гроза обещала быть не слишком сильной, а они с Лахтенслахтером уже не раз проходили через эту процедуру. Тем не менее, Лахтенслахтер настоял, чтобы они устроили целое представление для клиентов. Энди перед операцией отполировал все хирургические инструменты, они облачились в медицинские халаты и маски, а во время работы так и сыпали медицинским жаргоном. Такие обыденные вещи, как клей и липкую ленту, Энди спрятал с глаз долой. Лахтенслахтер думал, что через некоторое время Финишу и Голди наскучит наблюдать за операцией, и они уйдут, но Энди понимал, насколько сильно будущее этой пары зависит от Чалого Бродяги. Не удивительно, что они торчали в лаборатории на протяжении всей операции.

Лахтенслахтер поставил несколько бутылок игристого вина охлаждаться в ванночку со студеной водой, готовясь отпраздновать после возвращения лошади к жизни.

– Мне бы очень хотелось, чтобы в нужный момент внезапный порыв ветра погасил все лампы, кроме нескольких свечей, в свете которых мы увидим, как существо поднимается. Я видел нечто подобное в театре, это производило весьма впечатляющий эффект. Вот только ума не приложу, где разместить ветродуйную машину.

– Жаль, что мы, наверное, больше не увидим огни святого Эльма, – сказал Энди. – Они выглядели круто.

– Они оказались немного более опасными, чем мне хотелось бы.

Лахтенслахтер с Энди еще немного обсудили возможные способы драматизации будущих опытов, но в итоге согласились, что для этого проекта что-либо предпринимать уже поздно. Так что они подсоединили медные кабели к электродам, установили железные стержни и стали ожидать разряда молнии.

Природа не спешила им посодействовать. Грозе требовалось время, чтобы добраться до замка. Время от времени Энди поднимался на крышу взглянуть на небо, хотя из окон было видно ничуть не хуже. Над горными перевалами сверкали молнии и доносились раскаты грома, но гроза вела себя с подчеркнутой невозмутимостью буддийского монаха. Она словно обдумывала каждое свое перемещение. Оставалось лишь надеяться на то, что ей не придет в голову утихнуть, так и не достигнув замка.

Делать нечего, нужно ждать. Финиш и Голди ужинали молча, погруженные в свои мысли, в основном касающиеся их судьбы если ничего не получится. Финиш жалел, что не начал заранее отращивать бороду на тот случай, если придется скрываться, а Голди размышляла, как бы она смотрелась, будучи брюнеткой. Ей вспомнилось, как кто-то рассказывал ей об отличных возможностях для карьерного роста за границей, и Голди подумала, что им с Финишем стоит их изучить. Энди с Лахтенслахтером обсуждали между собой технические детали процесса воскрешения, а Диди хвасталась своим пони.

После ужина разыграли партию в карты, но Финиш и Голди были слишком рассеяны, чтобы сосредоточиться на игре. Они то и дело вставали с мест и подходили к окнам, глядя, как медленно надвигается темная масса облаков, скрывающих звезды. Доктор Лахтенслахтер посоветовал им немного отдохнуть. Энди вызвался дежурить и разбудить остальных, если начнется гроза.

– В данный момент я не ощущаю себя уставшим, – сказал Финиш, делая какие-то пометки карандашом на листе бумаги с печатным текстом. – Я бы предпочел не ложиться спать, а как следует изучить эту программу скачек. Вижу, открываются неплохие возможности для выгодных инвестиций.

– А я слишком нервничаю, чтобы спать, – сказала Голди. – Пойдем, Диди, я уложу тебя баиньки.

В конце концов, оба задремали в своих креслах – запаса нервной энергии хватает ненадолго, а когда она кончается, ты просто падаешь без сил – и Энди пришлось будить их, когда над замком прогремел гром. Он привел клиентов в лабораторию, где уже ждал Лахтенслахтер в белом хирургическом халате. Энди открыл люк на крыше и установил громоотвод. Гроза разбудила Диди, она спустилась из спальни в волочащейся по полу длинной ночной рубашке. Лахтенслахтер отправил ее вниз, велев отпереть входную дверь.

– Зачем? – спросила Голди. – К чему оставлять дверь открытой?

– На случай, если кто-то из деревенских жителей решит заглянуть к нам на чашку чая.

– Посреди ночи? В разгар грозы?

– Да-да, – поспешно согласился Энди. – В Барренстоке к чаепитию относятся очень серьезно. Никогда не знаешь, когда могут нагрянуть гости.

Голди посмотрела на него с сомнением, но не стала развивать тему. Финиш с задумчивым видом уставился на лежащую на столе тушу лошади.

Воскрешение прошло, как по маслу. Лахтенслахтер опустил массивный рубильник, соединив медные кабели с громоотводом над крышей. Через несколько минут в один из стержней ударила молния. Жеребец судорожно дернулся, когда сократились его мышцы. Стрелки приборов резко скакнули по циферблатам. Лахтенслахтер отключил рубильник. Приборы по-прежнему показывали присутствие электрических флюидов. Лахтенслахтер приложил стетоскоп к груди животного и через мгновение сообщил:

– Сердце бьется.

– Нужен ли дополнительный разряд? – спросил Энди, держа наготове лейденскую банку.

– Нет. Сердцебиение ровное, размеренное.

– Ага, я тоже чувствую, – сказал Энди, проверив пульс.

Грудь Чалого Бродяги начала подниматься и опускаться. Энди дождался кивка Лахтенслахтера и снял с морды коня дыхательную маску. Дыхание оставалось свободным. Лахтенслахтер просиял восторженной улыбкой.

– Он не двигается, – обеспокоенным тоном заметил Финиш, хранящий до этого молчание.

– Не торопите события, – ответил Лахтенслахтер. – Дадим ему несколько минут, чтобы прийти в себя, а затем попытаемся помочь встать на ноги.

– Нам совершенно ни к чему… – Слова Финиша заглушил раскат грома. – …если он останется в коме. – Подойдя к операционному столу, Финиш потыкал бок коня пальцем.

Жеребец внезапно открыл холодные серые глаза. У Финиша перехватило дыхание, и он отступил на шаг назад. Лахтенслахтер склонился над головой коня.

– Зрачки слегка расширены, – тихо сказал он Энди. – Возможно, из-за шока.

Жеребец вздрогнул всем телом и замер. Голди вопросительно посмотрела на Лахтенслахтера.

– Терпение, – сказал тот. – Подождем еще минутку.

Конь снова вздрогнул. Хвост мотнулся из стороны в сторону. Внезапно судорожными движениями жеребец подогнул под себя ноги и встал на колени. Прядая ушами, он издал низкий хриплый кашель.

– Готовься, – шепнул Лахтенслахтер Энди.

Чалый Бродяга поднялся на передние ноги. Они немного дрожали, затем окрепли. Голова коня опустилась.

– Давай! – скомандовал Лахтенслахтер.

– Жизнь! – пронзительно заорал Энди. – Подари жизнь моему творению!

Тяжелые капли усиливающегося дождя стучали по жестяной крышке люка. Лабораторию осветила мощная вспышка молнии. За ней без промедления последовал раскат грома, сокрушительный "БУУУМ!" с легкостью пронизал толстые каменные стены замка, ударив по ушам глубоким басом-профундо, в противовес маниакальному воплю Энди. Это был именно тот драматический эффект, на который надеялся Лахтенслахтер. Испуганный конь рывком поднялся на все четыре ноги. Простыня сползла с темно-коричневой шкуры. Свет ламп с отражателями подчеркивал рельеф тела, выделяя каждый мускул, перекатывающийся под кожей. Конь повертел головой, оглядев все углы помещения, без тени страха и нервозности взглянул на каждого из четырех присутствующих. Губы скривились в презрительной усмешке, обнажив крупные крепкие зубы. Воистину, это был чистокровный породистый жеребец.

Глаза Голди сияли от восторга.

– Он прекрасен! – сказала она, обнимая Финиша. Тот, потеряв от волнения дар речи, мог только кивнуть.

Энди склонил голову поближе к Лахтенслахтеру.

– Как звучал мой голос? – прошептал юный ассистент.

– Хорошо, – ответил Лахтенслахтер, стягивая с рук перчатки. – Хорошо, Энди. Просто отлично.

– Мой голос не дрожал, ведь правда?

– Нет, все было в порядке.

Энди внимательно посмотрел на Финиша. На мгновение ему показалось, что он видит блеск в глазах игрока, словно за его зрачками струится поток золотых монет. Но Энди решил, что это просто отблеск от света ламп. Финиш медленно и осторожно, словно лунатик, приблизился к операционному столу.

– "Классика Дерка", – завороженно пробормотал он. – Призовой фонд пять тысяч крон. "Дерби Белого Гравия".[22] Пятнадцать тысяч крон.

– "Кубок Пластрон",[23] – напомнила, приблизившись, Голди. У нее было такое же мечтательное выражение на лице и завороженный голос.

– Пятьдесят тысяч крон. – Финиш взял ее за руку.

– Мне понадобится новое платье на открытие "Кубка Пластрона".

– И оно у тебя будет, детка. Этот скакун – наш билет в большой мир. – Свободной рукой Финиш полез в карман и достал кусок сахара. Он протянул его жеребцу на раскрытой ладони, словно предлагая ритуальную чашу вина Богу Высоких Шансов. – Держи, – благоговейно произнес он. – Пусть это станет началом лучшей жизни.

Лошадь слетела с катушек. С яростным ржанием животное встало на дыбы, молотя передними копытами воздух. Затем оно обрушило свою ярость на операционный стол, с такой силой, что от него полетели осколки мрамора. Финиш вовремя отдернул руку, пока ее не размозжили хлесткие удары копыт. Глаза коня больше не выглядели спокойными и холодными. Они излучали огонь и гнев. Конь спрыгнул с операционного стола и, высекая подковами искры из плиток пола, врезался в шкаф с химическими препаратам. Шкаф рухнул. Стеклянные емкости разлетелись осколками, в воздух поднялись клубы мелкого белого порошка. Конь снова поднялся на дыбы.

– Готовь успокоительное! – быстро велел Лахтенслахтер, сохраняя видимость хладнокровия. Энди метнулся за шприцем. Лахтенслахтер попытался обойти жеребца и добраться до шкафчика с успокаивающими средствами. Конь развернулся к нему, лязгнув зубами. Лахтенслахтер отпрыгнул, но оставил в зубах жеребца немалый кусок хирургического халата. Доктор нырнул под операционный стол.

Финиш и Голди все еще стояли обнявшись, ошеломленные неожиданным поворотом событий и необъяснимой яростью животного. Когда жеребец опустил голову и уставился на них, потребовалось лишь мгновение, чтобы понять – он готовится к атаке. Финиш оттолкнул Голди с криком:

– Пригнись, милая!

Голди забралась под операционный стол, к Лахтенслахтеру. Финиш побежал, преследуемый конем. У стены он сделал резкий поворот, и жеребец врезался в книжный шкаф. На него посыпались книги. Он стряхнул их и снова бросился в погоню. Финиш укрылся за шкафом. Конь развернулся и лягнул задними ногами, разбив дверцу шкафа вдребезги. Повсюду разлетелись осколки стекла и книги.

– Что с ним такое, черт возьми?! – прокричал игрок.

– Я не знаю! – крикнул в ответ Лахтенслахтер. – Энди?

– Сейчас! – Энди вставил иглу в шприц и потянулся к шкафчику с лекарствами. – Какое?

Конь в бешенстве носился по лаборатории.

– Аква непенте.[24] Нет, держись подальше от лошади. Это слишком опасно. Бросай мне.

Энди катнул флакон с лекарством по полу. Увидев, что доктор протянул руку и схватил флакон, он отправил следом шприц. Лахтенслахтер быстро наполнил его из флакона. Но едва он попытался выползти из-под стола, коняга снова напала. Одно копыто задело рукав, другое превратило выпавший шприц в стеклянное крошево. Голди вскрикнула, стараясь держаться под защитой стола. Жеребец встал на дыбы и саданул передними копытами по столешнице, отчего мрамор не выдержал и раскололся.

– Доктор Лахтенслахтер! – закричал Энди, указывая на лестницу. – Антресоли! Забирайтесь наверх!

Лахтенслахтер понял намек. Он вылез из-под стола подальше от коня, помог Голди подняться и подтолкнул ее к лестнице, придав ускорение шлепком по ее стройной попке, после чего устремился вслед за ней на узкую площадку, опоясывающую лабораторию. Жеребец снова переключил внимание на Финиша. Тот сперва пытался спрятаться в проеме между двумя шкафами, но тут заметил еще одну ведущую наверх лестницу и достиг ее в три прыжка. Вскарабкавшись наверх, Финиш плюхнулся на пол антресолей за мгновение до того, как конь двумя меткими ударами копыт снес лестницу.

Теперь внизу оставался только Энди, но конь преграждал ему путь к последней оставшейся лестнице. Энди недолго колебался. Схватившись за один из медных кабелей, свисавших с громоотвода, он начал взбираться, перебирая руками. Поначалу у него неплохо получалось.

Волоски на руках встали торчком, напомнив Энди, что гроза еще не утихла, воздух полон статического электричества, а кабель по-прежнему подсоединен к громоотводу. Но, поскольку единственной альтернативой было остаться внизу и позволить растоптать себя тысячефунтовой коняге, Энди продолжил лезть по кабелю. Лахтенслахтер с тревогой наблюдал за ним. Поднявшись до высоты антресоли, Энди начал раскачиваться на кабеле.

– Давай руку! – крикнул Лахтенслахтер, протягивая свою.

Энди не раздумывая прыгнул с кабеля на перила антресолей. В полете его настигла четырехфутовая голубая вспышка электрического разряда, повергнув в шок, но Лахтенслахтер и Финиш схватили Энди за руки и перетащили через перила. Энди сел, привалившись спиной к стене, и стал ждать пока рассеются "зайчики", пляшущие перед глазами, и стихнет шум в голове. Через некоторое время он осознал, что кто-то зовет его. Это была Голди.

– Эй, с тобой все в порядке?

– Кажется, теперь я буду светиться в темноте. – Энди взглянул на свои ладони, на которых вспухали волдыри. – Да, я в порядке.

Финиш и Лахтенслахтер помогли ему встать. Энди вместе с тремя взрослыми перегнулся через перила. Конь стоял посреди лаборатории и смотрел на них снизу-вверх. Время от времени он фыркал и бил по полу копытом.

– Не знал, что лошади фыркают и бьют копытом по земле, когда в ярости, – сказал Энди. – Я думал так поступают только быки.

– Судя по всему, нам достался мозг скаковой лошади с очень дурным характером, – сказала Голди. – Такое иногда случается. Скаковые лошади довольно нервные животные.

– А я так не думаю, – возразил Финиш. – Резинка – знаменитая лошадь. Если такие знаменитости брыкаются и кусаются – об этом всем становится известно. Они плохо стартуют и не выигрывают скачки. Лучшие жокеи не захотят на них выступать. Слухи о таком быстро расходятся.

– Может, ему больно, – предположил Лахтенслахтер. – Возможно, мы криво наложили шов, это могло вызвать раздражение. Или он голоден. Сейчас его желудок пуст. Лично я, когда проголодаюсь, становлюсь вспыльчивым.

– Я не вижу там раздраженного коня, – сказал Финиш, указывая вниз. – Я вижу коня, у которого поехала крыша. Я годами наблюдал за лошадьми. Это отнюдь не нервная лошадь. Этого жеребца взяли бы на главную роль в постановку "Коня-демона из преисподней" без прослушивания.

– В любом случае, мне нужно еще раз обследовать его, прежде чем я смогу поставить диагноз. Очевидно, я упустил из вида какой-то важный момент.

– Обследовать его? – переспросила Голди. – Каким образом?

– Мне, конечно, придется вколоть ему успокоительное. Энди, как ты себя чувствуешь?

– Замечательно.

– Смог бы ты накинуть веревочную петлю коню на шею?

– Тут потребуется нечто большее, чем веревка, – сказал Финиш. – Например, смирительная рубашка.

– У нас полно веревок на конюшне, – сказал Энди. – Мне следовало бы приготовить недоуздок, чтобы отвести коня на конюшню. Не знаю, почему я об этом не подумал. Ладно, я залезу на крышу, спущусь по внешней стене и принесу веревку и недоуздок.

Лахтенслахтер посмотрел за окно. Снаружи было хоть глаз выколи и, хотя основной напор грозы миновал, капли дождя все еще барабанили по стеклу.

– Слишком темно и скользко, чтобы лазать по крышам. Дождись, пока прекратится дождь и взойдет солнце. Днем будет безопаснее. Мы вполне можем провести здесь несколько часов.

– Да уж, – сказал Финиш. – А мысли о потерянных деньгах помогут мне не заснуть.

– Может, конь уснет, – предположила Голди, – когда лампы потухнут.

– Я наполнил их маслом сегодня вечером, – сказал Энди. – Они еще долго будут гореть. – Он нахмурился, заметив, что жеребец навострил уши.

Из-за двери лаборатории донесся тихий скрежет. Никто из людей не мог его расслышать со своего убежища на антресолях, но конь внизу уловил и насторожился. Он повернулся, глядя на дверь; враждебность так и сочилась из его пор.

Увидев, что жеребец повернул голову, компания на антресолях тоже сосредоточила внимание на дверной ручке. Отполированная латунь блестела в свете ламп, так что они отчетливо, хотя и с беспокойством, наблюдали, как ручка поворачивается.

– Кого принесло в такой час? – пробормотал Лахтенслахтер, подумав, как кстати сейчас пришлось бы появление жителей деревни с вилами. Интеллект доктора явно дал сбой, потому что правильный ответ долю секунды спустя озвучил Энди:

– Диди! – закричал он. – Не входи!

Дверь отворилась, и девочка с подсвечником в руке проскользнула внутрь. Широкая улыбка озарила ее лицо, когда она увидела жеребца.

– Лошадка! – радостно воскликнула Диди. Она отпустила створку двери, но та, закрываясь, защемила подол длинной ночной рубашки девочки.

Энди бросился бежать по антресолям.

– Нет, Диди! Вернись! – остальные тоже начали кричать ей, из-за чего до Диди долетала какофония голосов и она не могла толком разобрать ни один из них. Подняв свою крохотную ручку, девочка поманила коня.

Энди добежал до ближайшего к двери конца антресолей и глянул вниз. Конь опустил голову. Пристально глядя на Диди, он направился к ней, размеренно и не торопясь переступая копытами. Энди он казался неким лесным зверем, подкрадывающимся к своей добыче. Каждый стук копыт по каменному полу отдавался в ушах похоронным звоном.

– Беги, Диди! Назад в спальню, живо! Диди, выйди и закрой дверь!

Диди не обратила внимания. Ее взгляд был прикован к полутонному животному, что приближалось к ней. Она осторожно поставила подсвечник на пол и помахала обеими руками.

– Иди сюда, лошадка.

Энди перекинул ноги через перила, готовясь спрыгнуть. Внизу, примерно в четырех футах в стороне и в десяти футах ниже, стоял шкаф.

– Энди, остановись! – крикнул Лахтенслахтер, поняв, что задумал его молодой ассистент. – Не вздумай прыгать!

Энди прыгнул. Его ноги ударили по верхней панели шкафа с такой силой, что треснуло стекло в дверцах. Мгновение он раскачивался, молотя руками воздух в попытке сохранить равновесие. Затем шкаф накренился и с грохотом завалился. Энди упал спиной на пол и лежал без движения.

Диди, увидев падение Энди, встревожилась, забыла о лошади и бросилась к нему. Но ночная рубашка, застрявшая между створок двери, дернула ее назад. Диди упала на колени. Подняться ей не удалось, она смогла лишь откинуться назад и сесть. Она видела, что Энди поднимает голову, и только сейчас осознала, что взрослые о чем-то предостерегают ее. Темная тень заслонила свет ламп. Диди медленно подняла взгляд. Жеребец навис над ней. На лице девочки появилась тревога.

Падение оглушило Энди, но он все еще сохранял сознание. Он перекатился на бок, чтобы увидеть, как бешенная коняга придвинулась вплотную к маленькой девочке. Он видел, как сдвигаются назад губы жеребца, обнажая широкие плоские зубы, как конь поднимает копыто и заносит его над головой ребенка. Энди в ужасе не мог оторвать глаз от этой сцены, уверенный, что сейчас станет свидетелем жестокой смерти Диди. На антресолях завопила Голди.

Но жеребец опустил ногу на пол. Он повернул голову то в одну сторону, то в другую, посмотрев на Диди поочередно обеими глазами. Затем опустился на колени. Мягко и бережно конь положил голову на колени девочки.

Энди приподнялся, застонав от боли, пронзившей каждую косточку и связку в его теле. Тем не менее, он встал на ноги и, пошатываясь, подошел к Диди. Конь теперь вел себя совершенно спокойно. Не обращая внимания на Энди, жеребец увлеченно терся своим носом об ребенка. Диди гладила его гриву.

– Хорошая лошадка. – Она улыбнулась, глядя на Энди.

– Ну, здорово, – произнес Энди. Стены лаборатории, казалось кружатся вокруг него. Он почувствовал чью-то руку на плече. Рядом оказался Лахтенслахтер.

– Энди, – сказал доктор, – расскажи-ка мне, каким образом ты раздобыл этот мозг?

– Носорог? – переспросил Энди. – Не может такого быть.

– Степной носорог.

– Я не идиот, доктор Лахтенслахтер. Я способен отличить мозг носорога от мозга лошади. Это и был мозг лошади. Вы сами его видели. Вы его вживляли. Мозг, который мы поместили в череп жеребца, выглядел точно так же, как тот, что мы извлекли оттуда. И я оставил его на полке рядом с мозгами других лошадей. Макгул никогда не упоминал даже, что у него есть мозг носорога. Будь у него такая редкость, он бы мне обязательно показал.

Вся компания собралась в столовой за кофе и кексами. Ночь обещала быть длинной.

Диди удалось привязать коня на веревку. От ее прикосновений он чудесным образом успокаивался. Она отвела жеребца на конюшню, где Энди напоил его, накормил сеном и овсом, после чего оставил, не забыв запереть дверь. Когда они с Диди вернулись в замок, уже начало светать. Гроза утихла, но небо оставалось пасмурным, а дождь сменился монотонной моросью. Энди вытер Диди насухо полотенцем, затем разыскал Лахтенслахтера. Тот был в лаборатории, собирал книги среди осколков стекла и упавших полок шкафов. Вручив Энди стопку книг, он велел отнести их в столовую. Сам он последовал за ним, держа подмышкой свиток с какой-то древней рукописью.

– Ассирийцы называли его риму, – сказал доктор после предположения, что Энди, вероятно, перепутал мозг. – Это животное славилось своей дикостью, неукротимостью, огромной силой и ловкостью. У китайцев похожий зверь назывался чжи. Но самое раннее описание – ага, вот оно – дано Ктесием в "Индике".[25] – Лахтенслахтер поднял книгу, продемонстрировав ее остальным. Кожаный переплет был испещрен трещинками, пожелтевшая от времени бумага слегка надорвалась, когда доктор открыл книгу в нужном месте. –  ”Дикая белая лошадь, – огласил он, – имеющая во лбу рог в полтора локтя длиной, окрашенный в белый, красный и черный цвета. И весьма быстроногая“.

Лахтенслахтер отложил книгу и взял из стопки другую. На ее обложке виднелась надпись на латыни, но книгу переплели незадолго до того, как доктор купил ее, поэтому кожа переплета выглядела новой.

– Это "Естественная история" Плиния. Он рассказывает о том же животном. ”Очень свирепый зверь, в остальном схожий с лошадью, с единственным черным рогом длиной два локтя, растущим на лбу. Ноги подобны лошадиным и предназначены для быстрого бега“.

Наконец, Лахтенслахтер показал копию "De Natura Animalium".[26]

– Элиан пишет, что персы рассказывали о похожем животном. Они называли его "карадан", что на латыни звучит, как monoceros.[27]

– Ну так не носорог же. – сказал Энди. – Я допускаю, что мог взять по ошибке мозг какого-то дикого животного, похожего на лошадь. Но, думаю, это маловероятно. Возможно, Финиш прав, и конь просто чокнулся. С лошадьми такое бывает. Иногда один лишь взгляд на змею заставляет их психовать неделями. Или, может, причиной стал послеоперационный шок. Доктор Лахтенслахтер, ну с чего вы взяли, что мозг, пересаженный Чалому Бродяге, был от чжи, риму или карадана?

– На эту мысль меня навело описание в "Физиологии", – ответил доктор. Он потянулся через стол за очередным талмудом, где он заложил нужное место гусиным пером. – “Святой Амвросий, святой Иероним и особенно святой Василий – все согласны с тем, что…” – Доктор провел пальцем по странице, прежде чем продолжить, – “его может изловить девственница, потому что при виде нее он подходит и кладет голову ей на колени.”

– Гм, допустим, – сказал Энди. – Но это может быть просто совпадением.

– Притормозите на минуточку, – попросил Финиш. – Если я слышу именно то, что вы говорите, то мое доверие к вам подвергается нешуточному испытанию. Уж не хотите ли вы сказать, что пересадили нашему призовому скакуну мозг единорога?

Лахтенслахтер поморщился.

– Единорог – не научный термин.

– А я и не ученый, доктор. Свирепая лошадь с торчащим из головы рогом, которую способна приручить только девственница – на мой взгляд, это единорог. – Он замолчал и посмотрел на Энди, вопрос читался во взгляде. Голди не постеснялась его озвучить:

– Энди, может, ты все-таки перепутал мозг?

– Энди, что было написано на этикетке? – добавил доктор.

– Не "единорог", доктор Лахтенслахтер, и не "носорог". Все надписи были на разных языках. Некоторые на чем-то похожем на иврит, только это был не иврит.

– Халдейский. Предшественник арамейского.

– Но та надпись была сделана на латыни, и я успел прочитать начало первого слова – "Резин…".

– Или что-то похожее. Животное, о котором мы ведем речь, на латыни называется Rhesynocerotidae Elasmotherium sibiricum[28] – степной носорог.

Энди помолчал, переваривая услышанное. Затем он произнес:

– Оу.

Голди встала и потянулась. Наклонившись над столом, она взяла одну из книг. Это были путевые заметки Ибн Фадлана, книга, с которой Лахтенслахтер ознакомился, но отложил в сторону. Между страниц торчала закладка из зеленой ленты. Она прочитала отрывок вслух:

– “Неподалеку есть широкая степь, и обитает там животное меньше верблюда, но выше быка. У него посередине головы один толстый круглый рог; по мере того, как он приближается к кончику, он становится все тоньше, пока не сделается подобным наконечнику копья. На вид эти животные уродливы, но не таковы, как наши представления о них, когда рассказывают, что они позволяют пленить себя девственницам. Вопреки нашим понятиям, они чисты.”[29]

– Спасибо, Голди, – сказал Финиш. – Что ж, думаю, теперь мы все понимаем, в чем затруднение. Вопрос в том, как мы собираемся его решать.

– Попробую еще раз достать нужный мозг, – сказал Энди. – Макгул, скорее всего, еще не заметил подмену. Так что я смогу вернуться к нему этой ночью и поменять этот мозг на тот, что нам нужен.

– Очень любезно с твоей стороны, Энди, – сказал, подумав, Финиш, – Но возможно и то, что доктор Макгул заметил подмену и будет поджидать тебя с парой констеблей. Никогда не возвращайся на место преступления.

– Все это бессмысленно, – сказал Лахтенслахтер. – Поменять мозг – это не то же самое, что поменять мнение. Помните, потребовалось несколько дней предварительной подготовки, прежде чем я приступил к вживлению мозга. Животное должно сперва восстановиться после этой операции, затем придется его усыпить, удалить имеющийся мозг, в общем, все заново. Лошадь не успеет оправиться к началу "Классики Дерка".

– Значит, придется играть теми картами, что на руках, – сказал Финиш. – Можно подумать, у нас есть выбор? Как я понимаю, наша единственная возможность – посадить на коня девственницу.

Он посмотрел на Диди, которая заснула в кресле, свернувшись калачиком. Крошки кекса прилипли к ее ночнушке.

– Не выйдет, – сказал Энди. – Она слишком маленькая.

– Нет, я вовсе не хотел сказать, что из этой маленькой девочки получится хороший жокей, – пояснил Финиш. – Я смотрел на нее лишь потому, что она прямо у меня перед глазами.

Он с задумчивым видом перевел взгляд за окно. Лахтенслахтер и Энди, не сговариваясь, посмотрели на Голди. Никто из мужчин всерьез не считал, что она соответствует требованиям, но оба рассудили, что будет не по-джентльменски вовсе не обратить на нее внимания. Но, поскольку справляться насчет предмета обсуждения было бы совсем уж не по-джентльменски, они промолчали. Мысли Финиша растекались совсем в ином направлении. Он помешал ложечкой кофе, сделал глоток и, наконец, произнес:

– С другой стороны, есть Вельвет Браун.

– Девушка-жокей? – переспросила Голди. – Нэшнл Корди?

– Кто-кто? – заинтересовался Лахтенслахтер.

– Эта молодая, но уже известная и уважаемая в определенных кругах девушка, в прошлом году в возрасте пятнадцати лет выиграла национальный турнир "Панжадрум",[30] – пояснил Финиш. Он откинулся на спинку кресла, погружаясь в воспоминания. – Участвовала в скачках на собственной лошади. Переоделась и поменялась местами с жокеем, которого наняли ее родители. В одночасье стала знаменитостью, первой девушкой-жокеем в Травалии. Странно, что вы о ней ничего не слышали.

– Обычно я не читаю страницу со спортивными новостями.

– Жокейский клуб вскипел от возмущения, но, увидев, какую огласку получила эта история, решил пустить все на самотек и сделать вид, что им с самого начала было известно о замене, и Корди была зарегистрирована, как жокей.

– Нет никаких правил, запрещающих девушкам становиться жокеями, – вставила Голди.

– Верно. Потому что раньше ни одна конюшня не пыталась их нанять. Ходят слухи, что в следующем сезоне на скачках могут появиться еще несколько девиц. Но пока Нэшнл Корди – единственная девушка-жокей.

– Но она не участвует в скачках, Финиш. Это был лишь рекламный трюк, использованный ей ради карьеры модели. Конечно, она разъезжает по всей стране и ее часто можно увидеть на ипподромах, но только потому, что она рекламирует пиво "Дерк" или что-нибудь еще. Вряд ли ты увидишь ее, скачущей на лошади.[31]

– Время от времени она участвует в скачках, Голди. Собственно, завтра она примет участие в "Велдонском Дерби".[32]

– Хм, ты прав. Похоже, она выступит на "Велдонском Дерби", потому что эти скачки тоже спонсируются "Пивоварней Дерка". Но если она участвует в скачках за "Дерк", мы не сможем нанять ее для участия в "Классике Дерка" – она будет занята.

– Придется договориться с конюшней об одолжении. Это нам дорого обойдется, она же знаменитый жокей.

– Но подходит ли она? – вмешался Лахтенслахтер. – Я имею в виду: подходит ли она для решения нашей проблемы?

– То есть, годится ли она в качестве приманки для единорогов? – деликатно уточнил Энди.

– Ну, ей было пятнадцать, когда она выиграла "Панжадрум". Значит, сейчас ей всего шестнадцать.

– Хорошо, – одобрил Лахтенслахтер. – В таком юном возрасте девушки, вероятно, не искушены в плотских утехах.

Финиш глянул на Голди. Та откашлялась.

– Хм, да, – выдавила она. – Конечно. Может быть.

– Ничего нельзя утверждать наверняка, но я бы поставил семь к трем, что она сможет оседлать нашего скакуна. В любом случае, вопрос быстро разрешится, стоит подвести ее к коню. Если он позволит Корди сесть на себя – одной проблемой меньше. Если вместо этого конь отгрызет ей уши, то мы сможем разжечь гриль и устроить барбекю со стейками из конины, потому что это все, на что сгодится этот жеребец.

– Но сможем ли мы уговорить Корди? И, что более важно, сможем ли мы себе это позволить?

– Я возьму на себя расходы по найму этой девушки в качестве жокея, – сказал Лахтенслахтер, – поскольку виной произошедшего стала наша халатность.

– Сомневаюсь, что мы можем просто подойти к ней на улице и нанять, – сказала Голди. – Крупная конюшня прислала бы своего главного тренера для собеседования, но если на пороге появится пара инвесторов, вроде нас, она, скорее всего, укажет нам на дверь.

– Думаю, ты права, Голди. В бизнесе, связанном со скачками, вертится множество сомнительных личностей...

– Да неужели, – заметил Лахтенслахтер.

– …и, вполне вероятно, она примет нас за пару проходимцев. Нам нужны связи, рекомендации, кто-то, способный убедить ее, что мы деловые люди.

– Эээ, – произнес Энди.

Финиш, Голди и Лахтенслахтер повернулись к нему. У Энди мелькнула мысль, что он еще пожалеет о сказанном, но вместе с тем он понимал, что должен как-то загладить свою ошибку. Все ждали, когда он продолжит. Энди пожал плечами и сказал:

– Я ходил вместе с ней в школу. Это считается?

Вернер Ваксрот был внушительным мужчиной. Не высоким и в общем-то нельзя сказать, что толстым. Он был мясистым, мускулистым. Маленькие поросячьи глазки смотрели с квадратной физиономии, а ниже тонкие губы сжимались в прямую линию. Голова сидела на крепкой шее, переходящей в мощные плечи, от которых ответвлялись ручищи с толстыми запястьями. Такое телосложение подчеркивала дорогая, сшитая на заказ рубашка, и именно такая рубашка красовалась сейчас на Ваксроте. Он походил на типа, с которым не стоит связываться, и дела обстояли так, что с Вернером Ваксротом уже давно никто не связывался.

И все же, когда он хотел, то мог выглядеть довольно миролюбиво. Сегодня был как раз такой день, потому что Ваксрот обедал с ветеринаром ипподрома, человеком по фамилии Макгул. В обязанности ветеринара входила проверка лошадей и контроль за тем, что скачки проходят честно. Макгул в этом смысле являлся противником Ваксрота. Но время от времени они обедали вместе, потому что Ваксроту нравилось присматривать за своими противниками. Макгул был не из тех, кого можно угрозами заставить изменить свое мнение. Или даже побоями. Ваксрот считал это прискорбной ошибкой во взглядах. Иногда он подумывал уволить Макгула, в надежде, что на место поставят более сговорчивого человека, но потом отвергал эту идею. В конце концов, Макгул был врачом, а врачи, как правило, поддерживают друг друга. Ваксрот не хотел злить врачей. Люди его рода занятий частенько обращались к ним за медицинской помощью.

Макгул же обедал с Ваксротом по той причине, что ветеринарное дело – тоже дело, а расчетливые деловые люди стараются укреплять связи с другими людьми. Обстоятельства склонны меняться, и Макгул, возможно, не всегда будет профессиональным ветеринаром.

Сегодня настроение у Макгула оставляло желать лучшего. Они с Ваксротом сидели за столиком в ресторане “Sotto Voce”,[37] лучшем заведении Фарлонга. Тонкий фарфор, хрустальные бокалы для вина, а столовое серебро и правда было из серебра. Перед каждым из них стояла тарелка с превосходной отбивной с гарниром из свежего весеннего горошка, а также ранняя летняя клубника, но ничего из перечисленного не развеивало печаль Макгула. Даже спутница Ваксрота, очаровательная куколка с сочными розовыми губами и копной волнистых рыжих волос, не могла отвлечь его от горьких мыслей.

– Они проникли через вентиляционный люк на крыше, – сказал он Ваксроту, – и прямиком направились к мозгу единорога.

– Я думал, единороги вымерли.

– Почти. Вот почему этот мозг представлял такую ценность. Нелегко будет раздобыть другой. А возможно, это и был последний единорог. И главное – зачем? Зачем кому-то понадобился мозг единорога?

– Вам же понадобился.

– Я коллекционер. Если бы в округе был еще кто-то, коллекционирующий мозги – я бы о нем знал.

– Рог единорога вроде бы считается афродизиаком?

– Невежественное суеверие.

– Может, похитители были суеверны.

– Они украли мозг, Вернер, а не голову. В банке не было никакого рога.

– Люди иногда хотят странного. Помните ту овцу…

– Забудьте об овцах! – отрезал Макгул. – Слышать не хочу ни о каких овцах. – Он воткнул нож в свою отбивную. – Меня уже тошнит от шуток про овец. В общем, я именно поэтому настоял на встрече.

– Не припомню, чтобы кто-то из моих ребят рассказывал шутки про овец, – нахмурился Ваксрот. – Но если такое имело место, я, конечно, положу этому конец.

– Вернер, думаю, он имел в виду, что хотел поговорить с тобой насчет пропавшего мозга, – пояснила очаровательная спутница Ваксрота.

– Заткнись, Диана. – Ваксрот бросил на нее такой взгляд, что Макгул содрогнулся. – Я понял, что он имел в виду.

– Это было тщательно спланированное похищение, – продолжил Макгул. – Они не просто забрали одну из банок с полки. Они переклеили этикетки. Более того, подложили мозг на замену. Да, они явно охотились за новой жемчужиной моей коллекции. Должно быть, они знали, насколько ценен этот экспонат.

– Вы минуту назад сказали, что не понимаете, кому мог понадобиться мозг.

– Кроме другого коллекционера, – уточнил Макгул. – А другого коллекционера в этом городе нет. Значит, мы имеем дело с международной бандой, вроде похитителей драгоценностей. Вы понимаете о ком я. Они собираются на чердаках, хлещут дешевый джин и планируют хитроумные преступления. Затем напяливают балаклавы и черные свитера с высоким воротом и проворачивают поразительные кражи, вроде этой.

– Доктор, когда вы рассказали мне, что кто-то вломился к вам на чердак, "поразительная кража" – первая мысль, что пришла мне в голову.

– Я бы выпила еще вина, – сказала Диана официанту.

– Нет, она не хочет вина, – сказал Ваксрот. – Диана, сходи попудри носик.

Диана обиженно стрельнула на него глазами, затем встала и направилась к стойке бара, где попросила бокал вина. Но ей учтиво напомнили, что “Sotto Voce” – солидный ресторан, и дамы в бар не допускаются. Диана вышла. Ваксрот не обратил внимания на ее уход, поглощенный разговором с Макгулом.

– Я всегда рад оказать помощь в достойном деле, но я пока не понимаю, доктор, чего вы от меня хотите?

– У вас есть связи среди людей определенного сорта. Среди скользких типов из преступного мира. Вы могли бы навести справки: не пытался ли кто-нибудь продать украденный мозг.

– Я? Я уважаемый деловой человек.

– Вы букмекер.

– Любитель скачек.

– И ростовщик.

– Делец.

– И громила.

– К чему вы клоните, доктор? Вы просите меня прижать к ногтю этих воров?

– Да. Нет. Я хочу сказать – не совсем. Нет, не надо их калечить. Сперва я злился, но я это пережил. Просто, понимаете, договоритесь с ними, чтобы они вернули мозг за небольшое вознаграждение.

– Можно попытаться, – задумчиво произнес Ваксрот. – Но при ведении переговоров может возникнуть нужда надавить на них. Иногда пара сломанных пальцев побуждает человека договориться по-хорошему.

– Я бы предпочел не знать подробностей того, как вы ведете дела, Вернер. Просто сделайте одолжение и поищите принадлежавший мне мозг. – Макгул встал и полез за кошельком.

Ваксрот протестующе поднял руку.

– Я плачу́, доктор.

– Нет уж, Вернер. Вы каждый раз так говорите. Знаете же, что я не принимаю подобных подарков.

– Это всего лишь небольшой обед.

– Дело не в обеде. – Макгул бросил на стол несколько серебряных монет. – Соблюдая приличия, мне вообще не следовало бы встречаться с вами на людях. Правда, будет еще хуже, если люди подумают, будто я избегаю общения с вами.

– Как скажете, доктор. Я поспрошаю нужных людей насчет вашего мозга. И если мне потребуется ответная услуга…

– В разумных пределах, – вставил Макгул.

– Конечно. Собственно, речь о…

– О чем-то не связанном с допингом и подстроенными скачками.

– Безусловно, – кивнул Ваксрот. – Мне такое и в голову не приходило.

– Что это значит, черт побери? – спросил Ваксрот.

Он находился в своем шикарном кабинете, со стенами, обшитыми панелями из розового дерева, мебелью ручной работы и картинами маслом с пейзажами и маяками. Искусно вытканный ковер был привезен из Персии. На серванте стояла ваза с восковыми фруктами.

Кабинет располагался над кондитерской. Большинство кондитерских магазинов привлекают детей, но в этот дети никогда не заходили за покупками, поскольку цены были впятеро выше обычных. Стеклянные банки с драже, ирисками, лакрицей и мятными леденцами покрывал толстый слой пыли. Банку с карамельками не открывали лет десять. Кондитерскую посещали исключительно взрослые мужчины, проходящие через нее по пути в заднюю комнату, или чтобы подняться по боковой лестнице в кабинет Ваксрота.

Летом в кабинете без окон было очень душно. Ваксрот не хотел, чтобы кто-то подглядывал в окно во время его деловых встреч. Кабинет отделяла от лестничной площадки толстая тяжелая звуконепроницаемая дверь. Замок на двери отсутствовал. Ваксрот не хотел, чтобы кто-то подслушивал у замочной скважины. Когда Ваксроту хотелось уединения, один или двое из его приближенных стояли у двери и никого не пускали, а когда громилы Ваксрота вас не пускают – вы, как правило, остаетесь снаружи.

Кабинет был довольно большим, как и положено кабинету солидных дельцов, но при этом не казался просторным, потому что Ваксрот, будучи крупным мужчиной, занимал все пространство за столом, а Гроган, будучи поистине очень крупным мужчиной, занимал бо́льшую часть пространства перед столом. Диане повезло, что она была девушкой довольно стройного телосложения, так что ей едва хватило места втиснуться за спиной Ваксрота, чтобы помассировать ему шею и плечи. Однако это проявление заботы лишь рассердило Ваксрота, и он отмахнулся.

– Лучше принеси мне выпить.

Диана молча подчинилась. Подойдя к буфету, она откупорила хрустальный графин и разлила виски в три бокала. Один она поставила перед Ваксротом, второй протянула Грогану, третий оставила себе. Ваксрот, которому не нравилось, что Диана любезничает с Гроганом, сердито взглянул на нее, но девушка тряхнула своими длинными рыжими волосами и сделала вид, что ничего не заметила.

– Что стряслось, босс? – спросил Гроган.

На столе Ваксрота лежала раскрытая газета. Он постучал по ней пальцем.

– Здесь говорится, что Чалый Бродяга участвует в "Классике Дерка". Это какая-то ошибка. Чалый Бродяга мертв. Не может быть другой лошади с такой же кличкой. Это создало бы путаницу в записях о родословных. Следует вычеркнуть эту кличку из списка участников.

– Нет, босс. Это тот же самый жеребец. Видимо, его не забили.

– Его не могли не забить. У него была сломана нога. Я видел собственными глазами.

– Наверное, ему решили вылечить перелом.

– Переломы у скаковых лошадей не лечатся.

– Думаю, поэтому-то соотношение ставок и выплат такое высокое. Я сходил посмотреть на коня. Нога выглядит, как новая.

– Нога может выглядеть как угодно, но кости не срослись. На это уходят месяцы. Владельцы, должно быть, спятили. Кто, черт возьми, мог… – Ваксрот на мгновение замолчал, уставаясь на газетную страницу. – Финстер и Тайс?

– Да, босс. Финиш и Голди.

– Эта пара неудачников купила скаковую лошадь?

– Вот, что я скажу, босс. – Гроган откинулся на спинку кресла, насколько это было возможно при его-то габаритах. – Думаю, они поняли, что никогда не смогут вернуть вам долг, и они в отчаянии. Настолько в отчаянии, что решили рискнуть и выпустить на скачки скаковую лошадь с едва-едва залеченной травмой. Не уверен, может ли их жеребец бегать. Ему, наверное, очень больно.

– Почему ты так считаешь?

– Конь стал с норовом. А конюхи говорят, раньше он был спокойный. Теперь они его тронуть боятся. Финиш и Голди наняли какого-то подростка для ухода. По неизвестной причине, коню нравятся дети. Еще они наняли Нэшнл Корди жокеем. Никто из других жокеев даже подойти близко не может.

Выражение лица Ваксрота постепенно изменилось. Гроган уже видел подобное раньше, когда Ваксрот играл в карты или наблюдал, как какой-нибудь простофиля берет кредит под грабительские проценты. Хороший игрок знает, как хранить бесстрастное выражение на лице и не выдавать своих эмоций. Но поистине хороший игрок знает, как выразить те эмоции, которые он хочет показать. Сейчас Гроган видел, как Ваксрот придал лицу равнодушное незаинтересованное выражение.

– Да неужели?

– Так и есть, босс, – сказал Гроган.

– Диана, иди приведи себя в порядок, – сказал Ваксрот, не поворачивая головы.

Диана бросила на него злобный взгляд, пропавший впустую, поскольку Ваксрот не смотрел на нее. Она осушила бокал и ушла. Ваксрот дождался, пока закроется дверь.

– Мне кажется подозрительным, что лошадь, сломавшая ногу, снова готова к скачкам, – сказал он. – Узнай, к какому ветеринару они обращались.

– Ни к одному из здешних, босс. Я слышал, они возили коня в какую-то горную деревушку.

– Узнай ее название.

– Барренсток, босс.

Ваксрот выглядел удивленным.

– Ты уже знал.

– Вы же велели мне следить за Финстером и Тайс, босс, – напомнил Гроган. – На тот случай, если понадобится пригласить их сюда для небольшой беседы.

– Да, было дело. Молодец, Гроган. Барренсток, говоришь? Хм, наверное, в этом Барренстоке живет хороший ветеринар? – спросил Ваксрот, хотя догадывался, что это не так. Ему хотелось услышать ответ Грогана.

– Нет, босс, – покачал головой Гроган. – Всего несколько ветеринаров во всей стране способны прооперировать скаковую лошадь, и все они сотрудничают с конюшнями. В горах нет конюшен для скаковых лошадей.

– Верно. – Ваксрот побарабанил пальцами по столу. – Но, может, там живет какой-то хирург, ушедший на пенсию несколько лет назад.

– Не могу знать, босс.

– Они держат коня на обезболивающем?

– Нет, босс. – Гроган был уверен на все сто. – Макгул осматривал жеребца, когда он вновь появился в конюшне. Он бы распознал допинг.

Ваксрот рассмеялся. Смех звучал неприятно. Гроган как-то встречал выражение "сардонический смех", и догадался, что его-то сейчас и слышит.

– Что смешного, босс?

– Макгул. Иногда то, что мы ищем, лежит прямо у нас под носом, а мы этого не замечаем.

– Чего?

– Не бери в голову, Гроган. Я не желаю, чтобы этот конь участвовал в скачках. Я вложил в них уйму денег, и не хочу, чтобы появилась какая-то "темная лошадка" и спутала все карты. Неважно, со сломанной ногой или нет.

– Вы хотите, чтобы я занялся Финишем, босс? – просиял Гроган. – Я мог бы этим заняться, без проблем.

– Нет, я не хочу, чтобы ты ломал Финстеру руки.

– Вы уверены? Мне кажется, он заслужил. Знаете, он считает себя умником, а таких типов надо ставить на место. И он не сможет расплатиться по долгам. Голди тоже. Я мог бы переломать руки им обоим.

– Сломав им руки, ты не снимешь лошадь с соревнований. Я хочу, чтобы ты…

– Я мог бы переломать им ноги. Давненько не занимался ногами. По крайней мере месяца два. Это было бы так романтично: лошадь и ее владельцы, все со сломанными ногами.

– Да угомонись ты с этими сломанными ногами. Найди того новенького парня, Ланцета. Скажи, что у меня есть для него работа. А ты пойдешь с ним, прикроешь.

– Куда пойду, босс?

– К Корди. Он помешает ей выступить на этой лошади.

– Вот это другое дело, босс, – обрадовался Гроган, опрокидывая в себя остатки виски. – Вы хотите, чтобы я показал новенькому, как ломать девушке руку? Я справлюсь. Хорошо, когда молодое поколение перенимает опыт. А то многие молокососы вообще ничего не умеют. Им дают нож для колки льда или кусок свинцовой трубы, отправляют на улицу и ожидают профессионально выполненной работы. Это стыд и позор. Впрочем, – добавил он, – Финиш с Голди просто найдут другого жокея.

– Нет, – отрезал Ваксрот. – Я так не думаю. В любом случае, никто из вас не станет ломать Корди руку. В последнее время мы ломаем слишком много рук. Как и любой другой способ убеждения, он теряет свою эффективность, если повторять его раз за разом. Нет, на этот раз мы применим другой метод. Пусть Ланцет совратит ее.

– Чего?

– Обесчестит.

– Это помешает ей участвовать в скачках?

– Еще как.

– Сомневаюсь, босс. Некоторые девушки после такого совсем падают духом. Но другие быстро приходят в норму. Мне кажется, Корди как раз из таких.

– Это особый случай.

Гроган знал кто из них двоих босс. Ваксрот прокручивал несколько довольно сложных схем, приносящих ему немалый доход, но не горел желанием объяснять, как они работают, во всяком случае Грогану. Ваксрот всегда давал ему понять, что Гроган – подчиненный, от которого ожидают беспрекословного выполнения приказов. Ему не полагалось задавать вопросы, если только этого не требовалось для четкого понимания приказов. Гроган лишний раз убедился в этом.

– Вы хотите, чтобы Ланцет завел шуры-муры с этой девушкой?

– Мы говорим не о соблазнении, Гроган. Она не должна наслаждаться романом. Я хочу, чтобы Ланцет провернул все более грубо. Вельвет Браун доставила мне проблемы. Пора ей уяснить, что, если она хочет преуспеть в своем деле, придется идти на уступки.

– Босс, чего ж вы сразу не сказали? Для этого дела вам не нужен Ланцет. Я и сам могу справиться. – Гроган ухмыльнулся, показав полный рот щербатых зубов. – Никаких проблем.

Мысли Ваксрота уже переключились на другие заботы. Он раскрыл перед собой бухгалтерскую книгу и, не поднимая от нее глаз, сказал:

– Ты слишком уродлив.

– Это потому что вы смотрите на меня спереди. А профиль у меня классический.

На этот раз Ваксрот все-таки оторвался от книги и поднял взгляд. Гроган услужливо повернул голову набок.

– Твой профиль выглядит так, – сказал Ваксрот, – словно по нему прошлось стадо верблюдов.

– Эх.

– Гроган, ты выглядишь, как здоровенный, подлый, крутой громила. Ты и должен так выглядеть, за это я тебе и плачу. Когда я посылаю тебя сотворить что-то подлое и жестокое, ты выглядишь, как подобает. Но если такая милая девушка, как Нэшнл Корди, заявит, что ты ее изнасиловал – все ей безоговорочно поверят. Никто не усомнится в ее словах, даже если я найду пятерых парней, готовых поклясться, что в этот день ты играл с ними в карты на другом конце города. Но все будет иначе, если она обвинит молодого, красивого и стильно одетого паренька, такого, как Ланцет. Когда он с невинным видом признается, что все было по обоюдному согласию, найдется немало людей, кто ему поверит. Дело развалится. А в качестве вишенки на торте, это пятно на репутации Корди поставит крест на ее контракте с "Пивоварней Дерка". Так она станет более сговорчива, когда я в следующий раз сделаю ей предложение.

На лице Грогана появилось сомнение, но он не стал спорить.

– Хорошо, босс. Я разыщу Ланцета и скажу ему, что делать.

Ваксрот перелистнул страницу бухгалтерской книги и обмакнул перо в красные чернила.

– Займись этим. И пришли Диану обратно.

Когда Диана вернулась, Ваксрот погрузился в подсчеты. Тихо закрыв дверь, она пересекла кабинет и коснулась его плеча. Ваксрот не обратил внимания. Не отрываясь от своих дел, он буркнул:

– Будь готова к ужину в семь. Надень вечернее платье, это званый ужин. Я хочу, чтобы ты выглядела превосходно. Сделай прическу, если считаешь, что так будет лучше.

– Хорошо, Вернер.

– И я хочу, чтобы сегодня ты больше не пила.

– Да, Вернер. После ужина мы куда-нибудь пойдем?

– Нет. Я останусь поиграть в карты. А ты отправишься домой.

– Я подумала, почему бы нам не провести немного времени вместе? – Диана старалась говорить убедительно, и у нее получилось очень убедительно. Она переступила с ноги на ногу, и вдруг изгибы ее тела показались более соблазнительными, губы – еще более сочными, а волосы – еще более пышными. Немыслимо, чтобы мужчина мог игнорировать призыв, звучащий в ее голосе. – Мы могли бы разжечь камин, поставить свечи и открыть бутылочку…

– Я буду играть в карты допоздна, – прервал ее Ваксрот. – Не жди меня.

Настроение Дианы сменилось с тропической жары на зимнюю стужу. Она бросила на Ваксрота взгляд, который мог бы заморозить арктического гуся в полете. Все было напрасно; в ответ на нее смотрел его затылок. В конце концов, Диана произнесла:

– Да, Вернер.

  В гостинице средней руки, расположенной недалеко от ипподрома и потому популярной у жокеев, в последние дни перед "Классикой Дерка" неожиданно случился наплыв гостей из Барренстока.

Корди хотела проживать рядом с ипподромом, чтобы тренировать Чалого Бродягу. Она и раньше останавливалась в этой гостинице, потому что ее облюбовали жокеи, и она могла поболтать с ними о лошадях и скачках.

Финиш и Голди хотели быть поближе к Корди, чтобы присматривать за тренировкой. Они выбрали гостиницу благодаря низким ценам и тому, что владелец был их другом. Он даже согласился предоставить им номер в кредит, на что бы пошли немногие из знакомых Финиша и Голди. Но отсрочка была всего на несколько дней; владелец гостиницы все же не был идиотом и понимал, с кем имеет дело. Но и нескольких дней хватало, чтобы побывать на скачках.

Лахтенслахтер мог позволить себе жилье получше, и даже забронировал номер в отеле "Регентство" в центре города, но Энди хотел оставаться в центре событий, опасаясь, что без него примут какие-нибудь важные решения, так что Лахтенслахтер по его просьбе снял Энди номер рядом с остальными. Теперь, после завершения операции, роль Лахтенслахтера была исчерпана, но, как добросовестный хирург, он ежедневно навещал коня для проведения плановых осмотров.

Энди вообще не обязательно было торчать на ипподроме, но он не собирался пропускать столь волнующие скачки. И его присутствие снимало часть хлопот с Корди. Группе пришелся кстати запасной девственник, помогающий в уходе за конем.

Гостиница носила название "Подкова". Не слишком оригинально, существовало немало гостиниц с подобными названиями, и в каждой над входной дверью красовалась прибитая подкова. Но владельцы этой "Подковы" взяли идею и выжали ее до последней капли. У них над каждой дверью, окном и каминной полкой было прибито по подкове – талисману, приносящему удачу. Подковы использовались в качестве дверных ручек и подсвечников. На скатертях и обоях орнамент в виде подков. На стенах висели подковы знаменитых скаковых лошадей, в некоторых случаях – с автографами знаменитых жокеев. В баре подавали особо крепкий коктейль – "Подкова". По описаниям это был алкогольный эквивалент удара копытом по голове.

Также гостиница "Подкова" могла похвастать потертыми коврами, исцарапанной мебелью, скрипучими полами и покосившимися дверями, но в баре было уютно, светло и тепло. Тут можно было выпить пинту недорогого пива и даже заказать миску еще более недорогой похлебки. К ней прилагался ломоть ржаного хлеба. Финиш и Голди столовались в "Подкове" несколько раз в день. Собственно, переехав сюда, они только в гостинице и питались, из-за низких цен и возможности заказывать еду в номер. Тут они обедали и накануне выходных, когда должны были состояться скачки "Классика Дерка".

– Нам нужно присматривать за ними, – сказал Финиш, обращаясь к Голди. – До скачек два дня. После этого пусть она делает, что хочет.

– Они всего лишь дети, Финиш.

В каждом уважающем себя баре над стойкой висит зеркало, в котором люди могут наблюдать за другими посетителями в зале, не оглядываясь и не выдавая своего интереса. Бар в "Подкове" не был исключением, хотя и назвать его "уважающим себя" язык не поворачивался. Голди следила за отражением в зеркале Корди и Энди, вместе сидящих за другим столом.

– Мы даже не знаем, нравятся ли они друг другу.

– Мне не известно, что мисс Браун думает об Энди, но с уверенностью могу сказать тебе, что Энди думает о мисс Браун.

– Правда? – Голди не могла устоять перед таким соблазном приобщиться к свежим сплетням. – Он тебе что-то рассказывал, Финиш?

– Ему и не требуется ничего мне рассказывать, дорогуша. Он – парень, а она – красивая цыпочка. Когда парень в возрасте нашего Энди встречает такую красотку, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы прочитать его мысли и предсказать результат. И Корди не просто какая-то там краля. Она краля, расхаживающая в обтягивающих бриджах и сапогах для верховой езды – наряде, не слишком привычном для травалийского парня. Если только он не любитель определенного рода театральных постановок, осуждаемых приличными гражданами.

– Она надевает жокейский наряд только на время тренировок нашего коня, Финиш. Бо́льшую часть времени она носит раздельное платье. Думаю, Энди всего-то пару раз видел ее в бриджах.

– Голди, милая, в этом вопросе можешь всецело положиться на меня. Даже если бы Энди лишь однажды видел Корди в одежде жокея – этого достаточно. С тех пор, каждый раз, как он смотрит на нее, его глаза видят раздельное платье, а разум – сапоги, шелковую блузку и бриджи в обтяжку.

– Они ответственные молодые люди, Финиш. Они понимают, что поставлено на карту.

– Я не знаю, что творится в голове у девушек, Голди. Но я хорошо представляю, каким образом мыслят парни. Это заставляет вспомнить то, что нам рассказывал про мозги доктор Лахтенслахтер. Когда парень сталкивается с писаной красавицей – его мозг берет выходной и улетает на другую планету.

– К тебе это тоже относится, Финиш?

– Я мало чем отличаюсь от других парней, радость моя. Ты этого не знаешь, но среди завсегдатаев ипподрома я считаюсь довольно-таки здравомыслящей личностью. Однако, когда я рядом со своей нареченной возлюбленной, я тупею прямо на глазах. Вот почему, если ты спросишь какую-нибудь девушку про ее парня, то услышишь в ответ, мол, его голова ничем не лучше вешалки для шляп, и то в ней не хватает нескольких крючков. В то время, как ее парень может быть вполне успешным и пронырливым дельцом. Она не может этого оценить, потому что всякий раз, когда он рядом, его мозг перегревается от этой близости к объекту обожания.

– Хмм, – сказала Голди. Она отломила кусок ржаного хлеба от каравая и протянула его Финишу, любителю обмакивать хлеб в похлебку. – Полагаю, у нас, девушек, тоже есть слабые места. Особенно если мы в подпитии. Ладно, хватит болтать. Я присмотрю за Корди, а ты следи за Энди.

Две мишени, на которых сосредоточились взгляды Финиша и Годи, сидели в кабинке у окна, даже не подозревая, что за ними ведется слежка. Энди рассказывал Корди о кое-каких научных опытах, что они с Лахтенслахтером проводили для пополнения фонда знаний, продвигая таким образом достижения современной хирургии в массы.

– Не нужно раскапывать всю могилу целиком, – объяснял он. – Это займет слишком много времени. Следует просто вырыть яму рядом с надгробием. – Для иллюстрации этого процесса Энди использовал солонку, обозначающую надгробие, и сложенную салфетку, играющую роль могилы. – Когда добираешься до гроба, вскрываешь его штыком лопаты. – Энди постучал по салфетке ложкой. – Затем опускаешь в дыру петлю и надеваешь жмуру на шею. Тянешь изо всех сил, и тело выползает из гроба через дыру. Осталось засыпать яму, разровнять землю – и готово. Еще одно тело можно разобрать на части, и никто ничего не узнает. – Энди отхлебнул пива. – Но лучше всего забирать тело до того, как оно сильно разложится. Иначе ты рискуешь оторвать ему голову.

Корди потребовалось несколько минут на осмысление этой нетривиальной истории, прежде чем она смогла ответить.

– Знаешь, Энди, большинству девушек было бы неприятно узнать, что они сидят за столом напротив парня, у которого хобби – разграбление могил. Но, поскольку бо́льшую часть молодости я провела, разгребая навоз, то я не в том положении, чтобы воротить нос от увлечений других людей.

– Разве твои родители не могли нанять кого-нибудь для уборки конюшни?

– О, конечно, могли бы. Но это было как в то время, когда я начала увлекаться верховой ездой. Мне предстояло доказать, что я способна нести груз ответственности, прежде чем мне доверят собственную лошадь. По крайней мере, так мне объяснили. Теперь-то я думаю, родители надеялись, что грязная работа в конюшне склонит меня к более простым и дешевым увлечениям, типа книжек-раскрасок или вышивания крестиком.

– Они, наверное, изменили мнение, после того, как ты выиграла национальный турнир "Панжадрум".

Корди заливисто засмеялась.

– Ну, еще бы! Знаешь, что самое прикольное? Это была затея моего отца, рекламный трюк. Он ни на секунду не верил, что я и правда выиграю. В конце забега я должна была снять шляпку, распустить длинные волосы, и тогда все на трибунах вскричали бы: "О, да это девушка-жокей!" Моя мама даже не пошла смотреть скачки. Видел бы ты выражение ее лица, когда я принесла домой кубок.

– Давно хотел спросить: а почему теперь ты с короткой стрижкой? – Энди никогда раньше не видел девушек с такими короткими волосами.

– Так легче поддерживать чистоту. Катаясь верхом, можно здорово изгваздаться.  

Хотя в Травалии подростки могли покупать алкоголь, если хотели, они заказали по бокалу легкого пива, почти не содержащего спирта.

– Я по-прежнему пью "Дерк", – объяснила Корди, – хоть и злюсь на них за то, что меня сняли с соревнований. У меня все еще контракт с пивоварней, и таковы его условия.

– Ага, точно, – сказал Энди, которому пиво казалось больше похожим на газированную воду. – Кто этот парень?

– Какой?

– Парень в баре, на которого ты смотрела.

Корди сделала вид, словно изучает публику в зале. Тут находилось около полудюжины мужчин, в основном жокеи и тренеры. Один из жокеев опирался на костыли, но это не мешало ему, перегнувшись через барную стойку, флиртовать с барменшей. Немного в стороне от них стоял молодой человек, одетый дорого и со вкусом.

Это был прихвостень Ваксрота по кличке Ланцет. Высокого роста, стройный, с пронзительными голубыми глазами и блестящими, слегка вьющимися темными волосами. Каждая складка его шелковой рубашки была безупречно отглажена. Каждая пуговица его идеально скроенного пиджака сияла серебром, как и пряжки начищенных до блеска ботинок. Он стоял, непринужденно облокотившись локтем на обшарпанную барную стойку и поставив одну ногу на латунный поручень, и наблюдал за отражением Корди в зеркале.

– Я с ним не знакома, – сказала Корди. – Просто обратила на него внимание.

– Ага, – сказал Энди. – Шикарные шмотки. – Он внезапно ощутил тягучую пустоту внутри. Энди был достаточно умен, чтобы распознать в этом чувстве ревность, и достаточно умен, чтобы ее не показывать. Он выскользнул их кабинки. – Полагаю, увидимся утром.

– В чем дело? Ты куда?

– Мы с Финишем решили по очереди дежурить возле Чалого Бродяги. Слишком большие надежды связаны с этим конем, чтобы оставлять его без присмотра. Поэтому я тоже вызвался подежурить.

– Как мило с твоей стороны. Я тоже могу присмотреть.

– Мы предполагали, что ты так скажешь, – покачал головой Энди. – Но тебе нужно как следует выспаться. Ты у нас и жокей и тренер, поэтому должна быть свежей, бодрой, веселой, в общем, на пике своей формы.

– Наверное, ты прав. Когда я не высыпаюсь, то моя форма оставляет желать лучшего.

– А мы не можем этого допустить. Так что увидимся позже.

Корди наблюдала, как Энди подошел к другому столику и кратко поговорил с Финишем. После этого мужчины покинули зал, а Голди, прихватив свой бокал, подсела к Корди.

– Вижу, у тебя появился поклонник, – заметила она.

Корди снова взглянула на красивого, хорошо одетого юношу. Он подарил ей лучезарную улыбку. Корди отвела взгляд, немного смутившись. У нее появилось немало поклонников после победы на "Панжадруме", но она так и не привыкла к их вниманию. Тем не менее, она была не прочь слегка пофлиртовать с тем парнем у стойки, если б напротив, якобы случайно, не села Голди. Корди мысленно пожала плечами. Парень все равно на нее не смотрел. Они с Голди некоторое время поболтали, и когда Корди в следующий раз взглянула в сторону бара – красавчика там уже не было.

Она увидела его снова, направляясь в свою комнату. Гостиница "Подкова" имела три этажа, с дюжиной номеров на втором. Первый этаж предназначался для хозяйственных помещений, а третий занимали персонал и слуги. Корди оставила Голди в баре и поднялась по лестнице, держа в одной руке большой медный ключ, а в другой кованый железный подсвечник. Она много раз останавливалась в этой гостинице и помнила, что на маленьком столике в конце коридора обычно оставляют горящую лампу. Сегодня лампа не горела, и коридор тонул во тьме. В полумраке Корди разглядела фигуру, скорчившуюся на полу возле двери ее номера. Она осторожно приблизилась, выставив подсвечник перед собой, а другой рукой сжимая тяжелый медный ключ, которым при необходимости, можно было воспользоваться, как кастетом.

Но, подойдя вплотную, Корди узнала красивого молодого человека, виденного перед этим в баре. Он поднял на нее глаза, мальчишеское лицо озарилось улыбкой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила Корди.

Парень, похоже, был обрадован ее появлением.

– Нельзя ли попросить у тебя огонька? Моя свеча погасла, и я не могу найти дверь своего номера.

Корди в свете своей свечи разглядела, что на полу у ног юноши стоит такой же железный подсвечник, как у нее, но с потухшей свечой. Рядом валялись кусочки трута, но, по-видимому, его огниво дало сбой и высечь искру не получилось. Корди наклонилась и зажгла его свечу от своей.

– Без проблем.

– Спасибо.

Юноша выпрямился вместе с Корди и оказался на полголовы выше ее; теперь Корди приходилось поднимать глаза, глядя на него. На серебряных пуговицах его пиджака и в глазах плясали отблески свечей. У него были самые красивые глаза, что видела Корди.

– Ты кажешься мне знакомой, – сказал он. – Мы раньше не встречались?

– Внизу, в баре.

– Да, я заметил тебя там. Но уже тогда мне показалось, что это не первая наша встреча. Ты же Вельвет Браун, знаменитая девушка-жокей?

Корди машинально подняла руку, приглаживая волосы. Она не так давно стала знаменитостью, чтобы устать от узнавания. Особенно, когда дело касалось внимания со стороны симпатичных парней.

– Да. Приятно, что узнал меня.

– Я видел, как ты участвовала в скачках. Ты была великолепна. Знаешь, вся моя семья теперь пьет пиво "Дерк" из-за тебя.

"Сочувствую", – чуть не вырвалось у Корди. Вслух она сказала:

– Очень признательна. Возможно, в это воскресенье снова увидишь меня на скачках.

Его рот растянулся в улыбке, обнажая чуть больше зубов, чем необходимо, что придало лицу хищное выражение.

– Скорее всего, нет. Могу я проводить тебя до номера?

– Вот моя дверь. – Корди повернула ручку. – Ну, доброй ночи.

Парень положил свою руку поверх ее, отчего по телу девушки пробежала легкая дрожь.

– Я так рад, что мы встретились. Я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Не возражаешь, если я на минутку зайду?

Корди потребовалось несколько мгновений, чтобы справиться с изумлением. Она взглянула на невинное улыбающееся лицо юноши и чуть было не согласилась. Но здравый смысл возобладал.

– Ко мне в комнату? Ночью? Конечно, нет. Ты совсем обнаглел. – Корди перешагнула порог и начала закрывать дверь. Но все-таки обернулась и сказала, не желая обижать красавчика, – Если хочешь увидеться со мной снова, я буду…

Она проглотила конец фразы, когда парень сильным пинком распахнул дверь. Корди получила дверью по плечу, так, что не удержалась на ногах и уронила подсвечник на пол. В мгновение ока красавчик ворвался в ее темную комнату, схватил Корди за руку и притворил дверь. Каждое его движение было плавным, грациозным и очень быстрым.

Как ни была Корди ошеломлена неожиданным нападением, она все же сумела вырваться и отступить назад. Парень догнал ее, встряхнул, держа за плечи, и толкнул на кровать. Корди набрала в грудь воздуха, чтобы заорать. Он словно предвидел это, схватил ее за горло и сжал.

– Теперь, – произнес он, – мы можем пойти трудным путем или легким. Ты можешь быть со мной полюбезнее и тогда не испытаешь боли. К сожалению для тебя, я уже выбрал – путь будет трудным.

Корди вцепилась в его плечи, но ее короткие ногти были бессильны против рукавов пиджака из плотной ткани. Она потянулась к его лицу, но он отбросил ее руки. Продолжая удерживать за горло, парень прижал Корди к постели. Ее легкие отчаянно требовали хоть глотка воздуха. Схватив блузку за ворот, парень разорвал ее до пояса.

– Здо́рово! – раздался голос позади него.

Лахтенслахтер имел многолетний опыт медицинской практики, прежде чем уйти на пенсию и заняться исследованиями, а от старых привычек нелегко избавиться. Ему все еще тяжело было смотреть на пострадавшего, не испытывая при этом непреодолимого желания заставить его несколько часов заполнять бланки в приемной. Хорошей стороной этих старых привычек, по крайней мере для Корди, было то, что в дальние поездки Лахтенслахтер никогда не отправлялся без небольшой сумки с основным набором врачебных инструментов, бинтами и мазями. Гипсовых повязок в ней не нашлось, но доктор послал за ними Энди к ближайшему аптекарю, пусть даже придется вытащить его из постели. А пиявки, решил Лахтенслахтер, могут подождать до утра.

К тому времени, как Энди вернулся со всем недостающим, Лахтенслахтер оделся и приготовился к выходу. Энди как мог торопил его по пути темными улицами к гостинице "Подкова". Лахтенслахтер больше беспокоился об Энди.

– Со мной все хорошо, – заверил его Энди. – Со спиной все в порядке. Нам нужно помочь Корди.

– А выглядишь ты так себе.

– Это просто синяки. – Лицо Энди распухло еще до того, как он примчался в отель "Регентство", и теперь синяки стремительно темнели. – Меня всего лишь ударили по лицу. Давайте же, доктор Лахтенслахтер. Не будем терять время.

– Энди, ты понимаешь, как это было глупо с твоей стороны?

– Да понимаю я.

– Но канду – отличная система упражнений и, возможно, превосходное боевое искусство. Но оно бесполезно против человека, вдвое крупнее тебя.

– Я знаю.

– Ты не можешь справиться с кем угодно. Ни одно боевое искусство не действенно против того, кто тяжелее тебя более, чем на треть. Тут в дело вступает физика.[45] Вот почему на соревнованиях по боевым искусствам введены весовые категории.

– Да знаю я, знаю, знаю! Мой сенсей повторял это снова и снова. Но тот бугай сломал Корди руку. Мне что, надо было просто стоять в сторонке и смотреть?

– Разумнее всего было убежать и позвать на помощь. Уверен, твой сенсей обучил тебя этому. – Лахтенслахтер вздохнул. – Но, полагаю, ожидать, что настоящий мужчина оставит девушку в беде – это уже перебор. Я бы в твоем возрасте и на твоем месте тоже так не поступил.

Они оказались перед дверями гостиницы "Подкова". Энди потащил Лахтенслахтера наверх, в комнату Корди. Она лежала на кровати, бледная как полотно, а вокруг с обеспокоенным видом столпились Финиш, Голди и хозяин гостиницы. На тумбочке стоял тазик с горячей водой. Голди протирала губкой пострадавшую руку Корди.

При виде Корди глаза Лахтенслахтера загорелись.

– Правая рука! – возбужденно выкрикнул он. – Сегодня ваш счастливый день, мисс Браун. У меня есть отличная замена. Все, что нам нужно – доставить вас в мою лабораторию. Путешествие обещает быть утомительным, но у меня есть обезболивающие, которые…

– Что? – переспросил Энди. – У нее сломана рука, а не оторвана. Просто наложите гипс, доктор Лахтенслахтер.

Лахтенслахтер небрежно отмахнулся.

– Нет смысла чинить то, что можно заменить за совсем незначительную доплату. У меня есть рука в отличном состоянии, просто конфетка. Я приберегал ее как раз для такого случая.

– Не думаю, что Корди согласится…

– Подождите с ответом, пока сами не увидите, мисс Браун. Идеальная кожа, длинные пальцы, приятный загар. Она очень красивая. Вам понравится.

– Ей не нужна новая рука, доктор Лахтенслахтер. Просто вправьте эту.

– Хоть одним глазком взгляните. Вы же себе потом не простите…

– Доктор Лахтенслахтер!

– Думаю, я предпочту сохранить эту руку, доктор Лахтенслахтер, – слабым голосом произнесла Корди.

– Ну, если вы настаиваете, я могу наложить гипс, – сказал Лахтенслахтер, отработанными движениями ощупывая сломанную руку Корди. – Хмм, множественный перелом. Боюсь, травма довольно серьезная. Вы уверены, что не хотите… ладно, не будем об этом. Просто вдохните из этого флакона, пожалуйста. Это притупит боль – теперь вы чувствуете себя лучше, не так ли? Чудненько. Теперь прикусите этот комочек ткани. Очень хорошо. Сейчас я вправлю на место кости, и это может быть немного больно… – Раздался противный скрежет, заставивший вздрогнуть всех в комнате, кроме Корди и доктора. – Вот так. Не так уж было и больно, верно? Теперь бинты, Энди.

Энди передал ему полоски льняной ткани, пропитанные гипсом. За удивительно короткий срок доктор наложил на руку шину, забинтовал и поместил в перевязь, сделанную из наволочки, великодушно пожертвованной хозяином гостиницы. Через полчаса Корди уже сидела на кровати, а спустя час спустилась в бар и поела похлебку, держа ложку в левой руке. Возвращаться в постель и досыпать уже никому не хотелось.

– Хорошая работа, доктор Лахтенслахтер, – сказал Энди своему наставнику. – Спасибо.

– Да ерунда это, Энди. Вот будь у нас хорошая гроза и пара громоотводов, я мог бы…

– Да-да, – прервал его Энди. – Но, я уверен, Корди ценит вашу помощь и в таком виде.

Финиш отвел Энди и Лахтенслахтера в сторонку.

– Знаете, док, я как-то слышал истории про жокеев, которые участвовали в скачках даже с переломами… – Оба собеседника сурово посмотрели на него, и Финиш вынужден был закончить. – …хотя, я думаю, в данной ситуации это неразумно.

– Ее рука не успеет срастись до начала "Классики Дерка", не говоря уж о полном исцелении, – сказал Лахтенслахтер. – Если она упадет и концы сломанных костей разойдутся…

– Ой. – Финиш поморщился. – Хорошо, доктор, я понял к чему вы клоните. Мне больно даже представить такое.

В другом конце комнаты Корди говорила с Голди.

– Думаю, я справлюсь, – сказала она. – У нас есть еще один день, чтобы кости срослись. Жокеи постоянно что-нибудь ломают. Перевязываются и снова скачут.

– Знаю. Это их работа, за которую они получают немалые деньги. Но они не выигрывают.

– Еще как выигрывают! Многие из них.

– Да? Назови пару имен.

Корди надолго замолкла. Она поскребла ложкой по тарелке, потом потеряла к еде интерес. В конце концов, она призналась:

– Мне надо было соблюдать осторожность.

– Не вини себя, Корди. Мы обе знаем, кто за этим стоит.

– Я должна была насторожиться. Мне ведь всю жизнь не везло с парнями. Предыдущий оказался оборотнем.

В любой другой стране, кроме Травалии, такое заявление вызвало бы скептическую ухмылку. Голди же просто сочувственно кивнула.

– М-да, не повезло.

– Он говорил, что любит меня. Обещал, что никогда не причинит мне боль. Я доверяла ему. А потом наступило полнолуние.

– И что случилось?

– Его арестовали в зоопарке при попытке переспать с львицей. Лицемерный ублюдок.

– Расслабься, Корди. – Голди потрепала девушку по плечу. – У тебя была тяжелая ночь. Тебе бы поспать. Хочешь, попрошу у доктора что-нибудь от боли?

– Не надо. Пока не двигаю рукой – она не болит. А ты что будешь делать, Голди? Что будете делать вы с Финишем?

– Что-нибудь придумаем. Может, удача повернется к нам лицом. Она все время вертится, то туда, то сюда. Завтра мы снимем Чалого Бродягу с соревнований. Вернем часть регистрационного взноса. Не весь взнос, но хоть что-то, что можно будет поставить. Если повезет, мы рано или поздно встанем на ноги.

Это была самая неубедительная речь, что Корди доводилось слышать. Должно быть, ее мысли читались на лице, потому что Голди грустно улыбнулась и сменила тему.

– Знаешь, чего не хватает твоему гипсу? Немного украшений. Пойдем со мной. Посмотрим, сможем ли мы добавить какую-нибудь изюминку.

Корди последовала за Голди в ее комнату. На вешалке висела поношенная одежда Финиша. Она, казалось, хорошо вписывается в убогую обстановку. Голди открыла потрепанный чемодан и достала столь же потрепанную шкатулку для драгоценностей. Она явно дорого стоила, будучи новой, но теперь замочек погнулся, а перламутровая инкрустация облупилась. Голди порылась в шкатулке, достала браслеты и отложила в сторону.

– Они не подойдут к гипсу. – Вместо этого она выбрала нитку искусственного жемчуга. – Что, если обернуть это вокруг запястья, вот так? – Голди отступила на шаг, оглядывая дело своих рук.

– Смотрится симпатично, – согласилась Корди.

У нее имелось не так-то много собственных украшений, поскольку она была еще молода и к тому же больше интересовалась лошадьми, чем шмотками. Когда ей хотелось надеть какое-нибудь украшение, она одалживала его у матери.

– Нет, – сказала Голди. – Белое на белом фоне выглядит недостаточно броско. – Она убрала жемчуг и заменила его серебряной цепочкой. – О, да. Так гораздо лучше.

Корди вытянула руку, посмотрела на нее, затем подошла к зеркалу. Нельзя было не признать, что сияющий серебристый металл и правда придавал очарования ее облику. Она не удержалась и заглянула в шкатулку Голди; интересно же, что еще там есть.

– Голди, что это за бумажки?

Голди взяла шкатулку.

– Это? Это самые дорогие мои украшения. – Она вытащила один из листков. – У девушки должны быть хорошие украшения, знаешь ли. Ничто так не подчеркивает ее уровень, как прекрасный бриллиант чистой воды. Корди, я советую тебе на выигрыш от следующих скачек купить пару сережек. Ничего кричащего, ты же понимаешь. Что-то солидное и со кусом подобранное. Смысл украшений в том, чтобы оттенить свою красоту, а не привлекать внимание к самим побрякушкам.

Корди пригляделась к листку бумаги.

– Это же квитанция из ломбарда?

– Ну, когда-нибудь я собираюсь их выкупить. Серьги с бриллиантами, что подарил мне мой первый муж. Всего четверть карата в оправе из четырнадцатикаратного золота.[46] Не покупай серьги с крупными первоклассными бриллиантами, они не оправдывают свою цену. Но присмотрись к серьгам с оправой из золота; больше разнообразие и проще выбрать что-то по вкусу. В общем, мы с Финишем поставили полученные за серьги деньги на лошадь по кличке Лунный Свет. Оказалось, она не так быстра, как мы надеялись. Но я планирую выкупить заклад в ближайшее время.

Голди достала из шкатулки для украшений еще одну квитанцию из ломбарда.

– Кулон с изумрудом. Вот для чего ты подбираешь лучшие камни. Особенно если у тебя есть между чего их поместить. – Голди приложила квитанцию к груди.

– Хм, верно, – сказала Корди. В обычных условиях ей хватило бы сообразительности понять, что разговор свернул не в то русло, и надо бы сменить тему, но ее сознание было слегка затуманено обезболивающими средствами. Она достала из шкатулки еще один листок бумаги. – А это что?

– Мой лучший жемчуг, – ответила Голди, взяв квитанцию. – Каждой девушке нужна нитка жемчуга. Самый простой, но не выходящий из моды наряд – маленькое черное платье и нитка жемчуга. Это подарок от одного пожилого джентльмена, из тех времен, когда я еще… эээ… танцевала. Я могла бы продать жемчуг за круглую сумму, но рука не поднялась расстаться с ним навсегда. Поэтому сдала его в ломбард. Очаровательный магазинчик возле ипподрома в Памелло. Очень удобно.

– Я думаю… – смущенно сказала Корди, ища выход как из комнаты, так и из разговора, – думаю, мне пора прилечь.

– Конечно, милая. Прости, что не дала тебе поспать. О, позволь мне сперва показать тебе это.

Голди протянула очередную квитанцию. Корди успела рассмотреть дату – квитанции было шесть лет.

– Это на кольцо?

– Бриллиантовое кольцо. О, Корди, если б ты только его видела. Оно такое красивое. Подарок от Финиша. Мы сорвали крупный куш на скачках в Сарагассо, и в тот же вечер он преподнес мне кольцо за ужином. Это мое обручальное кольцо. – Голди с закрытыми глазами и восторженным выражением на лице накрутила бумажку на безымянный палец, будто заново переживая то событие. – Я была так счастлива, что расплакалась. Он даже преклонил колено, когда протянул мне кольцо. Я поклялась Финишу, что буду носить его, не снимая. И я держала слово целых три недели, пока нам не понадобились деньги для ставки на четырехлетнюю кобылу на ипподроме "Виадук". Мы дали друг другу обещание, что это будет первый заклад, который мы выкупим, когда отыграемся.

Иногда истории звучат еще печальнее, подумала Корди, если рассказчица не осознает, как же грустно то, что она говорит. Она оставила Голди собирать квитанции из ломбарда обратно в шкатулку и поспешила в комнату Энди. Его не было ни в номере, ни в баре на первом этаже. Корди пробежалась по всем открытым помещениям, но нигде его не нашла. Значит, заключила она после недолгого размышления, либо Энди провожает доктора Лахтенслахтера до его отеля, либо отправился присматривать за Чалым Бродягой. Корди уже думала дойти до ипподрома, когда увидела возвращающегося Энди.

– Финиш посоветовал мне немного поспать, – сказал Энди, подойдя к ней поближе. – Он сказал, что нет никакого смысла охранять коня, раз у нас нет никого, кто мог бы выступить на нем на скачках. Хотя я сомневаюсь, что сам Финиш хоть глаз сомкнет.

Корди своей здоровой рукой схватила руку Энди.

– Энди, – на грани отчаяния воскликнула она, – ты должен оседлать этого жеребца.

– Что? Мне скакать на Чалом Бродяге?

– Да, на Чалом Бродяге. Или есть еще какая-то лошадь, о которой я не знаю?

– Нет, полагаю, это был риторический вопрос. Ты меня удивила. Мне нужно было время собраться с мыслями.

Корди подождала пару секунд.

– Ну, как? Собрался?

– Минуточку. Ты хочешь, чтобы мы с Чалым Бродягой выступали на "Классике Дерка"? Хорошо, вот теперь я собрался с мыслями.

– Энди, Чалый Бродяга должен участвовать в этих скачках. И ты единственный, кто может его оседлать.

– Нет, я не могу. Честно.

– Конечно, можешь, – настаивала Корди. – Ты отличный наездник. На "Классику Дерка" допускаются начинающие жокеи. И, главное, Чалый Бродяга доверяет тебе.

– Корди, – вздохнул Энди, – я могу проскакать на лошади круг-другой по ипподрому. Это не значит, что я готов соревноваться на скачках.

– Ты в хорошей физической форме, не хуже, чем я. Я видела, какие упражнения ты проделывал – это было круто.

– Корди, упражнения для тренировки – совсем не то же самое, что скачки. Там предстоит соревноваться с матерыми жокеями. Шансы на победу ничтожные.

– Шансы на победу нулевые, если конь вообще не выйдет на дорожку. Я знаю, Энди, это рискованно, но Финишу и Голди позарез нужно, чтобы Чалый Бродяга принял участие в этих скачках.

– Ну не могу я, Корди. Уверен, найдутся и другие жокеи, способные оседлать Чалого Бродягу.

– Ты прав, мир большой. И где-то наверняка есть немало других жокеев, что могут совладать с Чалым Бродягой. Но мы не знаем кто они и где живут, а у нас остался всего один день.

Энди в отчаянии всплеснул бы руками, если бы Корди не сжимала его ладонь.

– Будут и другие скачки, Корди. Конь никуда не денется. Твоя рука заживет еще до конца сезона. И даже если нет – ты можешь выступить в следующем году.

– Не думаю, что у них будет еще один сезон. Ты же понимаешь, что Финиш с Голди не смогут позволить себе целый год кормить и содержать лошадь в конюшне. Они приперты к стенке, Энди, я знаю. Думаю, они влипли в серьезные неприятности.

Энди припомнил, как в первый день знакомства Финиш сказал о склонности Ваксрота сочетать деловую хватку с нанесением тяжких телесных повреждений. Он неохотно поведал б этом Корди.

– Да, это Вернер Ваксрот, – кивнула она. – Все верно.

– Черт возьми, Корди, мне не по душе, когда на меня перекладывают ответственность. Тем более девушки. Это несправедливо. Ты так говоришь, словно их жизни в моих руках.

– Если это так звучит, то, может быть, потому, что так оно и есть. Энди, ты сам-то как думаешь, что с ними будет дальше?

– Если они в беде, то лишь потому, что сами навлекли ее на себя. – Энди тут же пожалел о вырвавшихся словах. Это было жестоко, как ни крути. Конечно, он не хотел, чтобы его друзья пострадали.

– Неужели? – Корди смерила его пытливым взглядом. – Я хочу сказать, неужели они все провернули сами? Без чьего-либо участия? Никто не убеждал доктора Лахтенслахтера?

– Ой, ладно. Я пытался им помочь.

– Так помоги им еще немного. Мы должны хотя бы попытаться. Даже если ты займешь третье место – это принесет хоть какие-то деньги.

– Да чтоб тебя! – Энди стряхнул руку Корди и обеими руками вцепился себе в волосы. – Ладно, хорошо. Я в деле. Я готов. Я сделаю это. Не надо мне больше капать на мозги.

Корди взялась за пуговицу его воротника и притянула лицо Энди поближе к своему.

– Спасибо.

– Но если ты собираешься поцеловать меня, то продолжай в том же духе.

– Оставлю на потом.

– И еще кое-что, – сказал Энди. – Не говори доктору Лахтенслахтеру, что я участвую в скачках. Не хочу, чтобы он беспокоился обо мне. Хорошо?

– Я пригласил на ужин доктора Макгула, – сказал Лахтенслахтер. – Собираюсь признаться ему в краже мозга.

– Что?

Энди в комнате Лахтенслахтера помогал доктору одеваться к ужину.

– Так будет правильно, Энди. Это тяжким грузом лежит на моей совести и, честно говоря, теперь уже нет смысла хранить тайну.

– Нет, есть! Финиш и Голди должны выставить коня на скачки. Иначе у них будут большие неприятности. Вы же знаете.

– Конь не может участвовать в скачках без мисс Браун.

– Конечно, может. Я хочу сказать, еще не поздно нанять другого жокея.

– Думаю, это крайне маловероятно, Энди. Я и сам не люблю сдаваться, поэтому сходил в Жокейский клуб и поспрашивал там. Никогда в жизни не видел компании столь распутных молодых людей. Увы, Энди. Это был, если можно так выразиться, благородный эксперимент, но теперь мы вынуждены поставить на нем крест.

– Нет, не надо. – Энди пытался скрыть панику в голосе. Он не ожидал, что так все закончится. До "Классики Дерка" оставалось меньше суток, и доктор Лахтенслахтер решил возложить всю вину на себя. – Возможно, Корди и не сможет участвовать в этих скачках, но будет же следующий сезон. Жеребец Финиша и Голди может участвовать в скачках с трех до пяти лет. Гм, конечно, им придется некоторое время скрываться, или… постойте… может, они могли бы продать коня.

– Энди, это слишком норовистый конь. Никто его не купит. Как его можно продать, если большинство наездников не сможет сесть на него верхом? Они не найдут покупателя, которому жеребец позволит хотя бы прикоснуться к себе. – Лахтенслахтер задумался. – Конечно, если они выставят коня на продажу, то у Макгула должно быть преимущественное право покупки.

– Это выглядит немного нечестным. Получится, доктор Макгул выкупит принадлежащий ему мозг.

– Хм, верно. Тогда надо бы сделать ему скидку, учитывая стоимость мозга. Возможно, мне самому следует купить жеребца, вынуть мозг и вернуть его Макгулу. Хмм, надо будет предложить это Финишу, прежде чем он покинет город. – Лахтенслахтер расправил воротник рубашки и застегнулся на все пуговицы. – Видишь ли, Энди, принадлежащий человеку мозг – очень личная вещь. Особенно для ученого. Мы очень привязаны к своему мозгу. Страшно подумать, сколько экспериментов провалилось из-за того, что у ученого не было мозга, подходящего для решения задачи.

– Да, я понимаю, – ответил Энди. Он решил испробовать другую тактику. – Доктор Лахтенслахтер, теперь я вижу, что вы правы. Но ведь это я украл мозг, не так ли? Я совершил кражу. Мой поступок был постыдным и бесчестным, и именно я должен загладить вину. Собственно, идея тоже была моя, и я уговорил остальных присоединиться. Так что будет справедливо, если я признаюсь во всем доктору Макгулу. К сожалению, у меня на завтра планы. Я… эээ… обещал провести день с Корди. Так что, если вы подождете денек-другой…

– Нет. Это неприемлемо, Энди. Я не могу позволить тебе взять вину на себя. Это будет выглядеть так, словно я пытаюсь выйти сухим их воды, свалив все на своего ассистента. Ты украл мозг с моего одобрения, так что, в конечном счете, ответственность за это должен нести я.

Энди едва сдержался, чтобы не состроить недовольную гримасу. С этими Безумными Учеными столько проблем. Они не похожи на Злых Гениев, которые просто маниакально хохочут, когда им напоминаешь об их злодеяниях. С Безумными Учеными гораздо приятнее работать, но у них есть привычка читать тебе мораль в самый неподходящий момент. Приходится уводить разговор в сторону, чтобы добиться нужного результата.

– Речь не только об ответственности, доктор Лахтенслахтер. А также о правде. Вы сказали, что хотите раскрыть доктору Макгулу правду, а правда в том, что я украл его мозг.

Лахтенслахтер кротко улыбнулся.

– Это очень благородно с твоей стороны, Энди. Я ценю то, как ты стараешься меня выгородить. Но ты ошибаешься. В конечном счете все упирается в ответственность.

– Ладно, – сказал Энди, изо всех сил стараясь родить какую-нибудь идею. – Хорошо, вы правы. Но, постойте, мы же не хотим, чтобы Финиш и Голди остались без своего скакуна и Ваксрот переломал им руки или что похуже, не так ли? Тогда ответственность за это ляжет на нас. Нам нужно просто подождать, пока еще одна скаковая лошадь получит травму. Тогда мы купим ее до того, как ее отправят на убой, поменяем мозгами с Чалым Бродягой, вернем мозг степного носорога[47] Макгулу, и все будут счастливы. У Финиша и Голди будет лошадь для скачек, а Макгул получит назад свой драгоценный мозг.

Лахтенслахтер обдумал сказанное, пока завязывал галстук.

– Полагаю, – произнес он, наконец, – ты прав. Это будет лучшим выходом из положения. Но проблема в том, что мы не знаем, когда сможем раздобыть мозг другой скаковой лошади. Ты же помнишь, нам пришлось позаимствовать этот мозг, потому что мы никак не могли достать мозг скакуна-чемпиона.

– Да, но тогда мы спешили, – возразил Энди. – Если же мы немного подождем, наверняка что-нибудь подвернется. Вы не поверите, сколько скаковых лошадей получают травмы каждый год. Мне рассказывала Корди. Скачки – жестокий и опасный вид спорта, особенно если ты лошадь. Им даже не обязательно падать или сталкиваться друг с другом, иногда лошади начинают хромать после скачек ни с того ни с сего. Держу пари, долго ждать не придется. Но на этот раз нам следует быть наготове и перехватить лошадь до того, как ей пробьют голову.

– Хмм. Да, из этого может что-то получиться. Мне нужно обговорить все с Финишем, раз уж это его конь. Что ж, хорошо. Присматривай подходящую захромавшую лошадь.

– Начну немедленно. Кстати, завтра я иду на скачки.

– Похвально, Энди. – Лахтенслахтера прервал стук в дверь. Это оказался посыльный, доставивший письмо. Доктор вертел конверт в руках, пока говорил. – И все же я поужинаю с Макгулом и оплачу счет. Не стану ни в чем признаваться до тех пор, пока не буду готов вернуть ему мозг, но не повредит поддерживать с ним хорошие отношения. Вряд ли он будет в восторге, узнав правду, и лучше задобрить его заранее.

Решив этот вопрос, Лахтенслахтер уделил внимание полученному письму. Из ящика письменного стола он достал перочинный нож и подсунул лезвие под сургучную печать. Из раскрытого конверта выпал картонный прямоугольник. Энди поднял его. Это оказался билет в "Мотив Блюза".

– Это от Эдди, – пояснил Лахтенслахтер, пробежав глазами письмо. – Он приглашает меня на свое сегодняшнее выступление. – Доктор даже не пытался скрыть свою радость. – Он прислал мне бесплатное приглашение.

– Вы пойдете?

– Да-да, конечно. – Лахтенслахтер заметил, как изменилось выражение на лице Энди. – Нет, я не стану на него кричать. Не скажу ни слова, клянусь. Просто послушаю музыку и похвалю в конце.

– Хорошо. – Энди протянул билет. Лахтенслахтер взглянул на него и нахмурился – Что-то не так?

– Это раннее выступление. – Лахтенслахтер подошел к окну, откуда были видны часы на городской площади. – Проклятье.

– Вам придется отменить ужин, – заметил Энди. – Хотите, я сообщу об этом доктору Макгулу?

– Слишком поздно отменять нашу встречу. Если Макгул еще не вышел за дверь, то вот-вот выйдет. И сейчас совсем неподходящее время, чтобы вызывать его недовольство.

Энди понимал, что это правда, но в то же время он догадывался, что на уме у Эдди и почему ему так важно, чтобы Лахтенслахтер не отказался прийти на выступление. Ему казалось неправильным подталкивать доктора к принятию решения. Взрослые должны сами разбираться с такими проблемами. Поэтому Энди пожал плечами и не стал ничего говорить.

Лахтенслахтер в нерешительности прошелся по комнате, затем сунул Энди билет в клуб.

– Возьми, Энди. Сходи к началу и передай Эдди, что я очень хотел послушать его выступление и обязательно приду ко второму отделению.

– Прекрасно! – воскликнул Энди, подумав, что вечер все-таки удался несмотря ни на что.

Вернувшись в гостиницу "Подкова", Энди переоделся, провел пару раз мокрой расческой по непослушным волосам, пересчитал имеющиеся у него капиталы и решил спросить Корди, не хочет ли она пойти с ним в клуб. Он подошел к двери ее номера, поднял руку, чтобы постучать, стушевался, метнулся обратно к себе – посмотреться в зеркало и еще раз причесаться. Вторая попытка тоже была не слишком удачной, Энди опять не решился постучать – прошагал мимо до конца коридора, развернулся, прошел в другую сторону. Вернувшись в свой номер, Энди закрыл дверь, сел на кровать и провел следующие несколько минут, убеждая сам себя, что у него вовсе не сдали нервы.

"Не стоит оно того, – подумал он. – Завтра у меня скачки, и если она увидит меня, то велит лечь пораньше. А я не могу, потому что нужно еще передать Эдди сообщение от доктора Лахтенслахтера. Конечно, я мог бы передать сообщение и уйти, но я никогда не слышал, как Эдди играет на сцене. К тому же я понятия не имею, какая музыка нравится Корди".

В итоге, Энди решил дождаться конца скачек. Если все пройдет неплохо, он сможет пригласить Корди отпраздновать и заодно на свидание. Если что-то пойдет не так – а Энди отдавал себе отчет, что, скорее всего, так и будет – все согласятся, что ни к чему было таскаться по клубам в ночь перед важными соревнованиями.

"Приглашу ее на свидание после скачек, – решил Энди. – А сегодня послушаю первое отделение, передам Эдди слова доктора, потом вернусь и лягу спать".

Он еще раз посмотрелся в зеркало, похлопал себя по карманам, проверяя, все ли на месте, затем вышел из гостиницы и, лавируя между экипажами и повозками, направился в "Мотив Блюза". В субботний вечер на примыкающих к городской площади улицах было оживленно. Мужчины и женщины в вечерних нарядах собирались у дверей танцевальных залов. Из окон таверн лились музыка и свет. Студенты Травалийского университета кучковались ватагами, чтобы вскладчину купить бочонок пива. В нескольких кварталах от площади улицы были тише и темнее, ряды уличных фонарей сюда не дотягивались. Но света из окон и от луны хватало, чтобы Энди не заблудился. Он остановился на перекрестке, пропуская повозку. В конце следующего квартала виднелся синий огонек, обозначающий вход в "Мотив Блюза". Энди собирался сойти с тротуара, когда ощутил чье-то быстрое движение рядом.

– Ой, – раздался голос девушки. Она споткнулась и почти налетела на Энди. Он непроизвольно вытянул руку, чтобы не дать ей упасть, и она схватилась за его рукав изящными пальчиками. – Спасибо. – Ее теплое сочное контральто мягко отдавалось в ушах. – На улицах сегодня немного грязно. Вот почему я надела туфли на каблуках. Как они тебе?

Энди неосознанно опустил взгляд. Из разреза юбки показалась длинная стройная нога, оканчивающаяся стильной черной туфелькой на высоком каблуке, с ремешком, обхватывающим лодыжку. Потом взгляд Энди проскользнул вдоль нежных изгибов бедер, миновал удивительно тонкую талию, задержался на выпуклостях груди под облегающей блузкой и декольте. Его сердце пустилось вскачь, а каждая железа в его теле посчитала своим долгом выпустить в кровь лошадиную порцию гормонов. Энди потребовалось немалое усилие, чтобы заставить себя поднять взгляд выше и посмотреть в лицо девушки, хотя он сразу же заверил себя, что эти жертвы были не напрасны. На мягких полных губах блестела ярко-красная помада. Пышные ресницы оттеняли холодные зеленые глаза. Пара золотых сережек в ушах подчеркивала высокие скулы, а безупречное, хотя и бледноватое лицо обрамляли струящиеся волны прекрасных рыжих волос. Девушка была потрясающе красива. Энди многое знал о женской анатомии из учебников в библиотеке доктора Лахтенслахтера. Теперь он понял, что авторы тех книг упустили самое главное.

– Очень симпатичные, – проговорил Энди, понимая, что это не лучший ответ, но лучше уж выглядеть немногословным, чем болтливым, как идиот.

Видя, что девушка уже твердо стоит на ногах, он посторонился, уступая ей дорогу. К удивлению Энди, она продолжала держать его за руку и улыбаться.

– Ты идешь в "Мотив Блюза"? – спросила она. – Вон туда?

– В общем-то да.

Энди был удивлен. В первую очередь тем, что такая привлекательная девушка первая завела с ним разговор. По школьному опыту Энди знал, что у многих красоток "стеклянные глаза". У них отбоя нет от парней, пытающихся познакомиться или поболтать, так что они смотрят как бы сквозь тебя, делая вид, что не замечают. А во-вторых, удивление Энди вызвал возраст незнакомки. По его прикидке, ей было никак не меньше восемнадцати. Девчонки в школе, как правило, игнорировали парней младше себя, даже если те были хорошо сложены.

Но если эта красотка хотела сходить вместе с Энди в клуб – кто он такой, чтобы с ней спорить?

– Это самый крутой клуб в городе, – сказала девушка по пути. – Выглядит так себе, но музыка там просто улет.

Благодаря высоким каблукам, ее глаза были на одном уровне с глазами Энди.

– Я слышал о нем, – ответил Энди. – Хотя никогда раньше там не бывал.

Прежде чем он осознал, что происходит, девушка на ходу переплела свою руку с его и придвинулась вплотную. Энди почувствовал запах ее духов. Это не был аромат жасмина, розового масла или цветков яблони, которыми благоухали некоторые из его знакомых девушек. Это был запах, наводящий на мысли о нежной коже и влажных губах.

– Тебе понравится "Мотив Блюза". По-моему, ты клевый парень.

– Ммм, спасибо. – Ни одна девушка еще не говорила Энди, что он клевый.

– Там выступает один очень хороший гитарист, – сказала она. – Его зовут Эдди Лок. Он сам пишет свои песни.

– Знаю. Он мой двоюродный брат.

Девушка недоверчиво взглянула на Энди.

– Да ладно? Правда?

Энди показалось, что ему удалось произвести на нее впечатление.

– О, да. Его полное имя Эдди Лахтенслахтер. Эдди Лок – сценический псевдоним. Я часто слышал, как он играет в замке его отца. Но на сцене не видел его ни разу.

– У его отца есть замок? – Девушка задумалась.

– Да, он поселился там из-за молний.

Девушка посмотрела на Энди так, словно он сказал что-то странное.

– В той местности бывают очень хорошие молнии, – пояснил он. – Я приезжаю туда почти каждое лето. Ну, знаешь, полазать по горам, побродить по долам, порыбачить, малость пограбить могилы.

Энди хотел спросить имя девушки, но подумал, что это прозвучит, пожалуй, слишком навязчиво. Вместо этого он представился первым:

– Меня зовут Эн… Эндрю.

– Диана, – ответила девушка. – Вот мы и пришли.

Они спустились по ступенькам между двумя фонарями с голубыми стеклами, отмечающими вход в "Мотив Блюза". Энди предъявил свой билет, а затем, после секундного колебания, полез за кошельком, чтобы заплатить за Диану. Но привратник взглянул на билет и жестом пригласил обоих внутрь.

Когда они оказались в клубе, Энди замешкался, думая, что Диана оставит его и присоединится к своим знакомым. Вместо этого она потянула Энди к маленькому столику в глубине зала. "Что ни делается – все к лучшему", – подумал Энди. Другие парни делились с ним рассказами о походах в клубы и знакомствах там с девушками. Энди и не думал, что это так просто. Он огляделся, ожидая, пока глаза привыкнут к дыму и тусклому освещению. Группа из четырех музыкантов уже заняла места на сцене. Эдди запел "Глаза б мои тебя не видели" – одну из своих старых песен. Из полумрака вынырнула прислужница и вопросительно уставилась на Энди. Он не был уверен, как следует поступить. Очевидно, он должен заплатить за Диану, но нужно ли спросить ее, что она хочет выпить, или просто подождать, пока она сама сделает заказ?

– Эээ, могу я тебя угостить? – выдавил Энди.

– Вот что я скажу, – ответила Диана. – Почему бы мне не угостить тебя? Бутылку домашнего красного, – обратилась она к прислужнице, которая исчезла раньше, чем Энди успел запротестовать.

Диана наклонилась к Энди. Он заметил, что две верхние пуговки ее блузки расстегнулись, открывая глубокое V декольте. Неужели это произошло только сейчас? Не мог же он не заметить раньше.

Саксофонист исполнял соло, медляк под названием "Скорбное утро". Эдди заметил их и помахал рукой со сцены. Энди махнул в ответ.

Вместо девушки, принявшей заказ, бутылку и два бокала принес на подносе кельнер. Он ловко откупорил бутылку и начал разливать вино по бокалам, но Диана выхватила свой бокал из его рук.

– Я сама. Спасибо.

Кельнер удалился.

– Постойте, – окликнул его Энди, но кельнер уже скрылся за барной стойкой. – Я обычно выпиваю лишь немного пива, – сказал Энди Диане.

– Ну уж нет. Ты должен помочь мне осушить эту бутылку. – Диана наполнила бокал Энди почти до краев. – Не могу же я выпить ее в одиночку.

Это было правдой только в тех случаях, когда Ваксрот отбирал у нее бокал. Диана поставила бутылку на стол, ухитрившись при этом пожать плечами так, что ее грудь всколыхнулась. Энди засомневался, стоит ли ему уходить после первого отделения. В конце концов, сколько требуется сна, чтобы потом проскакать разок на лошади? От дыма, заволакивающего клуб, у Энди пересохло в горле. Он поднял бокал и ополовинил.

Энди обычно не испытывал трудностей в общении с людьми. Но сейчас он поймал себя на том, что никак не может заговорить, потому что любая возможная реплика заставит его почувствовать себя идиотом.

– Ты отсюда родом? – наконец, спросил он, довольный тем, что подобрал незаезженный вопрос.

– О, нет, – ответила Диана. – Я переехала сюда из маленького городка на юге. Там у моей семьи был вишневый сад. Когда я была маленькой, то помогала собирать вишни. Конечно, я не могла удержаться от соблазна съесть немного, но родные всегда узнавали, потому что у меня были красные губы. – Она придвинула стул ближе к Энди и снова наполнила его бокал. – Наверное, я выглядела потрясно, Эндрю. Можешь представить меня с мокрыми и липкими от вишен губами?

Энди представил без особого труда. Схватив стакан, он отпил из него. "Скачки начнутся после обеда, – напомнил он себе. – Я могу лечь попозже, если что".

– Иногда вишневый сок стекал по моей коже, и мне приходилось слизывать его, – продолжала Диана. – Мой отец очень сердился, если я съедала слишком много вишен. Он клал меня к себе на колени и шлепал. Конечно, я понимала, что заслужила это, я ведь была плохой девочкой. Но я все еще не уверена, поступал ли он правильно. – Она положила руку на плечо Энди и с тревогой взглянула ему в глаза. – Как ты думаешь, Эндрю? – серьезным тоном спросила она, – Если девушка ведет себя очень плохо, правильно ли будет отшлепать ее по гладкой голой попке?

– Ммм, честно говоря, никогда об этом не задумывался, – ответил Энди, который сейчас не мог думать ни о чем другом.

Губы Дианы слегка раскрылись, ее лицо было всего в нескольких дюймах от лица Энди, отражаясь в его глазах, в то время как остальная часть помещения и собравшиеся в клубе люди словно растворились во тьме. Музыка теперь тоже доносилась откуда-то издалека, заглушаемая водопадом тестостерона. Энди накрыл руку Дианы своей. "У меня все равно никаких шансов на победу. Не будет иметь никакого значения, если я завтра не явлюсь на скачки".

На сцене Эдди играл классический блюз "Мелани в лунном свете". Диана что-то произнесла, но Энди не расслышал. Не потому, что музыка была громкой, а потому, что бедро сидящей рядом девушки прижималось к его бедру, и Энди не мог сосредоточиться на ее словах. Он пытался напомнить себе, что пришел сюда по какому-то делу, должен что-то передать Эдди. Нет, все бесполезно. Энди опустил голову, а Диана склонилась еще ближе к нему, так, что коснулась губами уха. В то же время ее нога обвилась вокруг его ноги. Энди чувствовал, как ее теплое дыхание ласкает мочку его уха, когда Диана что-то говорила, но самих слов не мог ни расслышать, ни осознать. Видимо, она задала вопрос, потому что слегка отстранилась, вопросительно глядя на Энди. Энди кивнул. Видимо, это был правильный ответ, потому что от улыбки Дианы температура тела Энди подскочила на три градуса по Цельсию. Она обняла его за талию. Энди выкинул из головы все мысли о Чалом Бродяге, скачках и обо всем остальном, кроме прекрасной девушки рядом.

Внезапно наступила тишина. Нет, со слухом Энди все было в порядке, просто музыка прекратилась. Он поднял глаза и увидел, как Эдди и остальные музыканты откладывают свои инструменты. Закончилось первое отделение.

Диана положила голову ему на плечо.

– Выкатили трамбовки, – довольным тоном произнесла Корди. – Значит, ожидают дождя.

– Это хорошо?

– Хорошо, если дождя не будет. Служители на всякий случай уплотняют грунт, чтобы дождь его не размыл. На ровной дорожке скорость выше. И с ним, – она указала в сторону конюшен, где стоял Чалый Бродяга, – будет проще управиться.

– Угу.

– Он отлично бежит по ровной дорожке.

– Угу…

– Грунт будет гладким и плотным.

– Плотный грунт… О, здорово.

Они разговаривали в раздевалке. Остальные жокеи уже переоделись и прошли взвешивание. Энди закрепил защитный нагрудник и натянул поверх него шелковую футболку с крупным узором из зеленых и золотистых квадратов – цвета конюшни, у которой Финиш брал напрокат снаряжение для тренировок.

– Ты немного тяжеловат, – заметила Корди, окинув Энди критическим взглядом.

– Не может такого быть! О чем ты? Я подтянутый и крепкий. Идеальное соотношение роста и веса.

– Тяжеловат для жокея, я хотела сказать. Слишком много мышц – почти то же самое, что лишний жир. – Корди развернула сверток, что принесла с собой. – Вот, одолжила их для тебя. Это облегченные сапоги для верховой езды. Мы носим такие, чтобы не превышать лимит веса.

Энди взял протянутую ему Корди пару коричневых сапог. Обычные жокейские сапоги и без того казались легкими и тонкими, словно на ногах кожаные перчатки. А эти были облегчены до предела, напоминая Энди пергамент, покрытый кремом для обуви. Тем не менее, он надел сапоги и собирался описать свои ощущения, когда заметил седло.

– Это что – седло?

– Седло для скачек. Очень легкое.

– Еще бы. Его почти что нет. Совсем не похоже на то, с которым мы тренировались.

– Не переживай, садишься на него тем же местом. Раньше ты использовал тренировочное седло, лучше поддерживающее седока, потому что на тренировке конь мог попытаться сбросить наездника.

– А во время скачек он не попытается меня сбросить?

– Конечно, нет. Он будет слишком занят.

– А, ну да. Само собой.

– Если только он не сбросит тебя до начала забега. Но как только загонишь его в стартовые ворота – все будет в порядке.

– Угу…

Дальше Корди достала узду с трензелем.[49] Даже Энди знал, что такие предназначены для самых строптивых лошадей. Корди перехватила его взгляд на узду.

– Не стоит беспокоиться.

– Я и не беспокоюсь.

Энди принял у Корди узду и направился в комнату для взвешивания. Он сел на весы, держа все снаряжение на коленях. На другую чашу весов церемонно добавляли грузила, пока чаши не выровнялись. Служащий при весах ничего не сказал про добавление веса, так что Корди, видимо, была права.

Энди вышел из комнаты взвешивания через другую дверь, держа снаряжение, перекинутым через руку, и отпер дверцу стойла, где стоял Чалый Бродяга. Обычно на четыре лошади приходился один конюх, но Энди и Корди сами ухаживали за Чалым Бродягой, поскольку конь огрызался на любого, кто не соответствовал его высоким стандартам целомудрия. Энди напомнил себе: ни в коем случае не заезжать на Чалом Бродяге в травалийский район красных фонарей.

Через мгновение он уже не был уверен, что вообще сможет оседлать этого коня. По двери стойла пришелся злобный удар подкованного сталью копыта. Энди отпрянул.

– Эй! – воскликнул он. – Это же я!

В ответ послышалось громкое фырканье. Энди заглянул в стойло. Чалый Бродяга стоял в дальнем углу, глядя на него с неподдельной враждебностью. Конь яростно рыл копытом землю, готовясь к схватке.

– Эй, да что с тобой такое?

Жеребец одарил его взглядом, говорящим: "Кого ты тут пытаешься обмануть?"

– Что? Та девушка в клубе прошлым вечером? Рыжая? Клянусь, мы с ней даже не целовались!

Конь ответил недоверчивым фырканьем.

– Это правда. Между нами ничего не было. Просто случайное знакомство. Она для меня ничего не значит.

Чалый Бродяга, похоже, смягчился, но все еще выглядел настороженным.

– Ладно, – признался Энди. – Я пялился на нее. Но может же парень посмотреть на девушку, разве нет? Но не более того. Может, я и ощутил соблазн, но это была лишь минутная слабость.

Чалый Бродяга подобрал клок сена и принялся задумчиво его жевать. Энди приблизился.

– Просто дай мне еще один шанс. Вспомни через что мы прошли вместе. Неужели ты хочешь все это втоптать в грязь? Я могу измениться, обещаю.

В стойло протиснулась Корди.

– Энди, что ты делаешь?

– Ничего. Просто проверка.

Надевая на голову Чалого Бродяги уздечку, Энди прошептал ему на ухо:

– Значит, мы с тобой по-прежнему в одной команде, верно? Пойдем, нас ждут скачки.

Жеребец скосил на него один глаз.

– Не смотри на меня так. Посмотрим, что будет, когда какая-нибудь красотка-единорог предложит тебе пучок люцерны. Небось, сразу пересмотришь свои взгляды.

– Пора, – напомнила Корди.

– Да, идем. – Энди, ведя за повод коня, последовал за Корди к паддоку, где другие жокеи и тренеры уже седлали лошадей.

На ипподроме "Во весь опор" было принято седлать лошадей на открытом воздухе, чтобы публика своими глазами могла убедиться – все по-честному. Обычно зрителей возле паддока собиралось немного, но сегодня проводилась "Классика Дерка", и толпа стояла в три ряда вдоль ограждения, рассматривая лошадей и жокеев, прежде чем делать ставки. Большинство интересовались только фаворитами: Хеком-Попрыгунчиком и Броненосцем. Чалый Бродяга фыркал и сверкал глазами на зевак, но не позволял себе лишнего. Корди, насколько ей позволяла гипсовая повязка на руке, помогла Энди закрепить седло и пристегнуть к узде шоры.

– Нам нужно пройтись по паддоку, чтобы зрители убедились – конь оседлан правильно. Потом я подсажу тебя в седло.

– Спасибо, Корди, но я и сам могу взобраться на коня, – сказал Энди, с укором посмотрев на нее.

– Знаю, знаю, но такова традиция. С этого момента ты не должен разговаривать ни с кем из толпы зрителей, не прикасаться к кому-либо, если только случайно, и ничего не брать ни у кого, кроме меня или владельца жеребца. Да, вот что еще важно: после победы в забеге ты должен оставаться в седле. Если ты спешишься до того, как сделаешь круг почета, тебя снимут с соревнований.

– Вот так номер. Я не знал. Сделать круг почета, ясненько. – Энди похлопал Чалого Бродягу по шее. – Не вздумай сбросить меня, пока мы не сделаем круг почета, ладно?

Энди вставил ногу в стремя и запрыгнул в седло Чалого Бродяги. Корди, чисто для соблюдения традиции, сделала вид, что подталкивает его здоровой рукой. Конь воспринял седока довольно спокойно, но Корди продолжала удерживать узду, пока Энди не уселся поудобнее, и они оба не убедились, что ему не грозит опасность быть сброшенным вставшим на дыбы жеребцом. Энди уже понял, что несмотря на присущую единорогам привязанность к девственницам, у коня имелся и свой собственный характер. Чтобы держать его в узде, нужна твердая рука, сжимающая поводья.

Финиш и Голди ждали у выезда из паддока. Они держались на почтительном расстоянии, чтобы конь не вспылил, но он все равно занервничал, проходя мимо. Энди направил жеребца по утоптанной тропинке на беговую дорожку. Финиш обратился к Корди:

– Каков наш план?

– Наш план – вырваться вперед и оставаться лидером. Это его первый забег, так что не будем пробовать никакие уловки. У Энди и так могут возникнуть сложности, если он попытается пробиться через скопище других участников.

– А Энди об этом знает? – встревожился Финиш.

– Конечно, – невозмутимо ответила Корди. – Мы все обсудили. Увидимся на круге почета.

– Хорошо.

Голди помахала Энди, он заметил и ответил тем же.

– Корди, передай Энди от нас пожелание удачи.

– Конечно, передам.

Корди побежала вдогонку за Энди, который занял место в процессии лошадей и жокеев, готовящихся к выходу на беговую дорожку. Финиш и Голди прошли мимо трибун, заполненных сегодня под завязку. "Классика Дерка" была главным событием сезона, привлекшим как любителей скачек и игроков, так и серьезных конезаводчиков со всего континента. В толпе мелькали привлекательные девушки-модели, нанятые "Пивоварней Дерка" для рекламы пива. Позади трибун находилось здание Жокейского клуба, а верхнюю часть трибун занимали частные ложи с самыми дорогими местами и лучшим обзором. Финиш и Голди поравнялись с ложей Ваксрота как раз в тот момент, когда он вошел туда. Букмекер глянул вниз, но не заметил их.

– Торчит там, как стерлядь на утесе, – проворчала Голди. – Всматривается вниз, в ожидании слабой добычи, которой сможет поживиться. Хотя сам-то он не особо похож на стерлядь.

– Стерлядь – это рыба, дорогуша, – поправил Финиш.[50]

– А как правильно? Стервозина? Стревозище?

– Как-то так.

Жокеи друг за другом выводили своих скакунов из паддока с травяным покрытием по короткой тропинке, усыпанной опилками, и затем через белые деревянные ворота на беговую дорожку. По пути к стартовым воротам они проезжали мимо трибун. Сбоку, неподалеку от трибун, находилось табло, под которым ипподромные букмекеры принимали ставки и высчитывали соотношение ставок и выплат.

Корди слегка поморщилась, бросив взгляд на табло. Изначально соотношение ставки и выплаты в случае победы Чалого Бродяги было высоким, ведь всем известно, что он получил травму на предыдущих скачках. Потом, когда публика прознала, что жокеем для этого жеребца наняли Нэшнл Корди, соотношение снизилось. Теперь же, когда букмекеры выяснили, что место Корди займет никому не известный начинающий жокей, шансы против Энди и Чалого Бродяги взлетели до небес.

Энди остановил Чалого Бродягу, пропуская три повозки, пересекающие беговую дорожку. Первой шла, влекомая белой тягловой лошадью, белая карета скорой помощи. В ней сидели двое мужчин, тоже с ног до головы в белом. Следом – большой черный фургон ветеринарной службы, который тащили две сильные ломовые лошади. Замыкала вереницу повозка живодера, задрапированная черной тканью, скрывающей надпись на борту: "Шкуры и Собачий Корм в Фарлонге". Энди отвернулся от этого малоприятного зрелища и поискал глазами Корди. Она стояла у ограждения и махала ему здоровой рукой. Он помахал в ответ.

Чалому Бродяге досталась третья ячейка стартовых ворот. Жеребец беспрекословно занял свое место. Энди подумал, что конь, должно быть, так рвется в бой, что это перевешивает его неприязнь к другим участникам. Корди считала, что третья ячейка в воротах – удачное место. Она не хотела, чтобы конь стартовал слишком близко к ограждению, к которому его могли притереть.

Пожилая пара узнала Корди и попросила у нее автограф. Она с улыбкой быстро расписалась в их программках. Затем нашла Финиша и Голди, стоящих возле табло для ставок.

– Забег с подвохом? – спросила она. – В чью пользу?

– Я не уверен, что смогу распознать, – ответил Финиш. – Мы отслеживаем резкое изменение соотношений ставок и выплат, говорящее о том, что кто-то делает крупные ставки в последнюю минуту. Однако я не вижу таких изменений. Букмекеры говорят, что большинство по-прежнему ставят на фаворитов.

– Ваксрот слишком хитер, – сказала Голди. – Уверена, он велел своим людям сделать множество мелких ставок, и не подряд, а с промежутками.

– Но ему же нужен конь с высоким соотношение ставок и выплат, – сказала Корди. – Если он подстраивает результаты этих скачек, то для того, чтобы поставить на выбранную им лошадь и загрести кучу денег.

Она посмотрела на ложу Ваксрота. К тому подошел один из его прихвостней, они о чем-то переговорили.

– Не обязательно, – возразил Финиш. – Напомню, Ваксрот не только делает ставки, но и принимает их. Он может предложить выгодное соотношение для лошади, считающейся фаворитом, тогда многие будут делать ставки на нее. Затем он подстроит забег так, чтобы эта лошадь проиграла. Броненосец, я думаю. Он хорош на грунтовой дорожке. В трех предыдущих забегах он занял два первых и одно второе место.

– Но на этот раз ему добавили вес, – заметила Голди. – Мне кажется, это будет Зубная Феня.[51] У нее отличная родословная, она от Фени Гранит и Зуба Мудрости. И она хорошо показывала себя на финишной прямой.

– А я бы выбрала Воттакфакт,[52] – сказала Корди. – Я дважды на ней выступала. Это отличная лошадь, быстрая и хорошо стартует. Но Чалый Бродяга лучше. – Она повернулась к ограждению.

– На "Классике Дерка" все лошади как на подбор, – мрачно произнес Финиш. – И жокеи тоже.

– У вас быстрая лошадь! – крикнула Корди через плечо. – Не переживайте.

Она протиснулась обратно к ограждению. На другой стороне беговой дорожки комментатор поднялся на свою платформу. Он обтер ту часть рупора, что подносят ко рту, и прокричал в него:

– Прекрасный день для скачек! Итак, состав участников! Номер один – Броненосец, номер два – Хек-Попрыгунчик, номер три – Чалый Бродяга, номер четыре – Стежок Вовремя,[53] номер пять – Зубная Феня, номер шесть – Саванна, Битый Рекорд снят с соревнований, и номер восемь – Воттакфакт.

В начале перечисления участников ему пришлось перекрикивать аплодисменты в адрес Броненосца, в конце, когда комментатор сделал паузу, чтобы перевести дух, аплодисментами наградили Воттакфакт.

Корди ощутила, что Финиш и Голди приблизились к ней, и обернулась взглянуть на них. Они были серьезны и молчаливы, слишком нервничая даже для того, чтобы поприветствовать аплодисментами своего коня. Букмекеры возле табло прекратили принимать ставки. Корди вновь повернулась к беговой дорожке. Отсюда она видела лишь спину Энди, склонившегося над шеей Чалого Бродяги. Комментатор снова поднял рупор:

– Лошади заняли свои места в стартовых воротах.

Служащий на старте поднял молоточек, готовясь ударить по гонгу.

Позади Корди началась какая-то заваруха.

Лахтенслахтер не слишком разбирался в процедуре подготовки к скачкам, но, обнаружив паддок для седлания лошадей пустым и покинутым зрителями, быстро сообразил, что Энди уже прошел через него. Доктор побежал к дорожке, но был вынужден остановиться, когда путь ему преградила толпа зрителей. Он привстал на цыпочки, вглядываясь поверх голов, и заметил пышную копну золотистых волос.

– Миссис Тайс! – окликнул Лахтенслахтер.

Голди обернулась на крик, подпрыгнула несколько раз, пока не увидела Лахтенслахтера, и помахала ему рукой.

– Где Энди? – прокричал Лахтенслахтер.

– Сюда! – донесся ответ Голди.

Прилив облегчения накрыл доктора. Энди не участвовал в скачках, он просто наблюдал за ними вместе с друзьями. Лахтенслахтер пробирался через толпу, улыбаясь, кивая и извиняясь, когда приходилось кого-нибудь оттолкнуть. Большинство посетителей были в хорошем настроении и пропускали его. Подойдя ближе, Лахтенслахтер увидел Финиша в его потертой шляпе и Корди. Профессиональное чутье заставило доктора первым делом убедиться, что сломанная рука Корди правильно закреплена на перевязи. Голди что-то сказала Финишу. Тот повернулся, заметил Лахтенслахтера и протянул ему руку.

– Здравствуйте, доктор. Рад, что вы смогли к нам присоединиться. Как вы, несомненно, догадываетесь, мы все испытываем сейчас легкое волнение.

– Вполне естественно. Желаю удачи, – ответил Лахтенслахтер, оглядываясь по сторонам. – А где Энди?

– Вон там, – указала Корди на поле ипподрома. – Ворота номер три. Цвета – зеленый с золотистым.

Лахтенслахтер ощутил спазм в желудке. Он видел спины жокеев, сгорбившихся в седлах, их лица приникли к гривам скакунов.

– Энди! – закричал Лахтенслахтер, но его слова потонули во внезапно раздавшемся звоне гонга и возбужденном реве толпы вокруг.

– Они стартовали! – прогремело из рупора комментатора.

– Вот ведь двуличная животина! – воскликнул Энди. – И это после всего, что произошло между нами! Как он мог так поступить? Ведь я хранил верность этому коню. А он променял меня на другого. Я отдал ему лучшие годы моей жизни. Или, по меньшей мере, лучшие дни моего лета. Не считая, конечно, тех летних дней, что еще впереди.

– Я все еще никак не могу понять, что в голове у парней, – сказала Корди. – Почему вы так стесняетесь признать, что никогда этого не делали?

– Наверное, у парней такая фишка, – ответил Энди. – Для нас это вроде как один из… как их там называют… обрядов посвящения? Обрядов взросления?

– Обрядов совершеннолетия?

– Да, вроде того. То, что отличает мужчин от мальчиков.

Они вновь вернулись в Барренсток и стояли на валу у подножия замка Лахтенслахтера. Сочетание яркого жаркого солнца и прохладного горного воздуха создавало идеальную для лета погоду. В кронах деревьев сонно щебетали птицы, а шмель, случайно отважившийся подняться на такую высоту, с любопытством прожужжал вокруг них, прежде чем потерять интерес и спуститься пониже. Отсюда Энди с Корди могли видеть покрытые дикими цветами склоны вплоть до самой деревни. По дороге приближался мальчик-разносчик, таща корзину с сегодняшним заказом из бакалейной лавки.

– Ну, вряд ли кто-то усомнится, что Ваксрот – взрослый мужчина, – сказала Корди, продолжая тему. – Но он все равно стесняется.

– Может, он сомневается в себе.

– Да, у него есть повод для беспокойства, учитывая, сколько денег он потерял.

Финиш с Голди обладали как минимум одной общей чертой (помимо пристрастия к азартным играм и скачкам) – они умели воспользоваться удачной возможностью. Пока Корди и Энди усмиряли на ипподроме Чалого Бродягу, Финиш и Голди помогли Ваксроту выбраться из разгромленной ложи, а затем проводили до его кабинета. Два часа спустя они вышли оттуда свободные от долгов и с внушительной сумкой, полной денег, в руках. Право собственности на Чалого Бродягу перешло к букмекеру. Позже Ваксрот появился перед публикой и объявил, что всегда пользовался любовью лошадей. "И собак тоже. Я из тех людей, что умеют находить общий язык с животными". Энди был поражен до глубины души, что люди охотно этому поверили. Но вместе с тем он понимал, что настоящая история была куда невероятнее.

Энди и Корди, прогуливаясь, повернули за угол замка. Там Лахтенслахтер вел оживленную беседу с доктором Макгулом:

– Все кругом озабочены созданием совершенной мышеловки. Но мы должны смотреть на вещи шире. Истинная суть в том, чтобы создать совершенную мышь. Теперь, с помощью современных методов микрохирургии…

– Похоже, они разрешили свои разногласия, – заметила Корди.

– Да, Макгул вполне доволен. Ваксрот предложил ему внушительные отступные, чтобы тот смолчал про мозг единорога. Правда Макгул отказался.

– Неужели?

– Он заявил, что ипподромный ветеринар не должен нарушать профессиональную этику и брать деньги у игроков. Но он настоял на том, что после смерти Чалого Бродяги его мозг вернется в коллекцию Макгула. – Энди, помрачнев, покачал головой. – Думаю, это не заставит себя ждать. Бедняга.

Корди взглянула на него с любопытством.

– Почему ты так говоришь?

– А ты разве не согласна, что Ваксрот хочет прикончить Чалого Бродягу? Я имею в виду – он же люто ненавидит этого жеребца. Мы оба это знаем.

– Ты прав. Он собирался отправить коня на бойню, – сказала Корди, улыбаясь, – но жадность взяла верх. Бродяга слишком ценен, как скаковая лошадь. Я убедила Ваксрота, что он даже сможет вернуть часть потраченных денег.

– Что? – Энди даже отступил на шаг. – Ты так просто пошла и поговорила с ним?

– Мне нравится Чалый Бродяга. У него скверный характер, и с ним нелегко управиться, но он никогда не пытался меня сбросить. В целом это неплохой конь. Мне бы не хотелось, чтоб его забили. И, кроме того, – Корди сделала паузу, – Ваксрот собирается нанять меня жокеем.

– Ушам своим не верю. Ты будешь выступать за Ваксрота?

– Он все равно не найдет никого другого. Конечно, некоторые молодые жокеи подходят под требования, но если Ваксрот начнет расспросы, то выдаст свой секрет. У него нет выбора. Если он хочет сохранить свой облик крутого парня – ему придется иметь дело со мной. Так что я, конечно, запросила втрое больше прежнего.

– Но он сломал тебе руку!

– Да, но что я могу с этим поделать? Не могу же я сломать ему руку в ответ. Я бы попробовала, но у него есть телохранители.

– К тому же ты немного меньше его.

– Пожалуй, да, это тоже немаловажно. Хорошее замечание. Так что выжать из Ваксрота побольше денег – единственная месть, что мне доступна. А Чалому Бродяге нужно участвовать в скачках, иначе он захиреет. Единственная причина для любого владельца содержать живую лошадь – это надежда, что она выиграет скачки. Иначе содержание обходится слишком дорого.

Это был вполне обоснованный и логичный ответ и, как большинство обоснованных и логичных решений, он не принес особого удовлетворения. Энди минуту осмысливал услышанное и, в конце концов, пожал плечами.

– Полагаю, тебе видней, как строить свою карьеру.

Они вернулись к валу перед замком. Внизу Финиш и Голди переносили свои пожитки в повозку.

– А Макгул разрешит Чалому Бродяге участвовать в скачках? – спросил Энди.

– О, конечно. Он сказал, что никакого допинга или мошенничества не выявлено, так что нет оснований снимать лошадь с соревнований.

– Хм. Мне приходит в голову еще одна причина: рано или поздно он заполучит в свою коллекцию мозг единорога, который одновременно является мозгом знаменитого скакуна. Этот экспонат станет особенно уникальным.

Финиш и Голди заметили Энди с Корди и помахали им.

– Давай спросим, не нужна ли им помощь? – предложил Энди.

Но к тому времени, как они спустились по склону, Финиш уже погрузил чемоданы. Энди помог ему запрячь лошадь в повозку. Все обнялись на прощанье и пожали друг другу руки. Финиш протянул Энди кошель с монетами.

– Что это?

– Твоя плата за скачки на Чалом Бродяге, конечно. Ты же не думал, что я собираюсь тебя кинуть?

– Нет, но… Я же проиграл гонку. Я потерял коня. Я все испортил.

– Не в нашем случае, – сказала Голди. Она взяла у Финиша кошель и вложила в руку Энди. – Жокей получает плату независимо от результата забега. Даже если конь его сбросил.

– Извини, Энди. – Корди забрала у него кошель с монетами и вернула его Голди. – Энди участвовал в скачках, как жокей-любитель. Плата ему не положена.

– Меня устраивает, – добавил Энди. – Доктор Лахтенслахтер покрыл мои расходы. Никаких проблем.

– А это, – сказал Финиш, доставая еще один звякающий монетами мешочек, – твое вознаграждение за тренировку коня.

– Спасибо, – ответила Корди, без колебаний принимая деньги.

– Куда вы теперь направитесь? – спросил Энди у Финиша.

– О, для нашей первой поездки мы наметили нечто особенное. – Финиш обнял Голди за талию и притянул поближе. – Мы помолвлены уже много лет, и есть кое-что, давным-давно обещанное мной моей возлюбленной.

Голди удивленно приоткрыла рот.

– Ах, Финиш! – Она обняла его.

– Ты это заслужила, дорогуша. – Финиш расцеловал Голди поочередно в обе щеки. – Знаю, то, что я собираюсь сейчас сказать, ты ждала от меня очень долго. И я признаю, с моей стороны было непростительной ошибкой не довести это дело до конца раньше. Но теперь мы разбогатели, и сегодня просто прекрасный день, и сейчас ты выглядишь особенно очаровательно, поэтому, думаю, нельзя упускать возможность поехать в Фарлонг и сделать то, о чем ты мечтаешь.

– О, Финиш! Ты не шутишь?

– Нет, милая. Мы едем по ломбардам, выкупать твои драгоценности.

Глаза Голди засияли.

– Ты такой романтичный, Финиш.

Энди и Корди проводили взглядами повозку, спускающуюся по склону.

– Настоящая любовь, – вздохнула Корди. – Это как-то… знаешь… слащаво.

– Почему-то у меня есть предчувствие, что месяцев через шесть они опять окажутся на мели.

– Шесть месяцев? Ха! Даю им шесть недель.

Доктор Лахтенслахтер приблизился к ним сзади с корзиной в руках.

– Энди, только что приходил разносчик. Не знаешь – кто заказывал эти вишни?

– Эээ, думаю, это для Эдди. – Энди принял корзину у доктора. – Я отнесу ему, доктор Лахтенслахтер.

– Я и не подозревал, что он так любит вишни.

– Эээ, вкусы, наверное, меняются со временем.

Оставив доктора Лахтенслахтера, Энди с Корди направились в розарий. Там они нашли Эдди и Диану, сидящих на каменной скамье в центре сада.

– Я была поражена до глубины души, – говорила Диана Эдди. – Все это время я считала тебя чувствительным музыкантом.

– И чем же поражена? Я и есть чувствительный музыкант. Чувствительность – мое второе имя. И это не для красного словца. У меня есть официальное судебное постановление о смене имени на Чувствительность. До этого оно было Арнольд.

– Но ты еще и боец. – Диана была в розово-белом летнем хлопчатобумажном платье, развевающемся на ветру и заманчиво приоткрывающем ноги. Она обхватила изящной рукой бицепс Эдди. – Я подумать не могла, что ты такой крутой парень.

– Ты имеешь в виду прием, что я проделал с рукой того громилы? Тогда, на ипподроме? – Эдди усмехнулся. – Стыдно признаться, Диана, но это единственный прием боевых искусств, что я знаю. И то я научился ему у Энди.

Эдди нежно поцеловал Диану в кончик носа. Нос опух на следующий день после того, как Ваксрот ударил ее, но сейчас выглядел почти нормально, разве что тоже был немного чувствительным.

Корди прижалась к спине Энди.

– Подойдем поближе. Я не слышу, о чем они говорят.

– Они разговаривают, – прошептал в ответ Энди. – Почему бы не дать им побыть наедине?

– Да ради бога! Просто подойди поближе, чтобы мне было слышно.

Энди посмотрел на сидящую на скамье пару. Диана запустила руку под рубашку Эдди и рисовала пальцами узоры на его коже. Корди неодобрительно поцокала языком.

– Что эти двое себе позволяют? Ты можешь понять, что он в ней нашел?

– Что? – переспросил Энди. – Ты и правда не знаешь?

– Да знаю я. Просто надеялась, что ты со мной согласишься.

Энди взял Корди за руку и повел к выходу из розария.

– Пойдем. Пусть они побудут вдвоем.

– Что она там делает? – спросила Корди, оглядываясь через плечо.

– Просто гладит его шрамы. Вот что не дает мне покоя, – сказал Энди, стараясь сменить тему разговора, – мы так и не узнали, как именно Ваксрот подстроил скачки. Какая лошадь была его секретным фаворитом? Зубная Феня?

Корди задумалась.

– Возможно. Он мог подкупить остальных жокеев, чтобы они придержали лошадей и пропустили Зубную Феню вперед. Но она всегда была сильна на финишной прямой. Нам придется смириться с тем, что правду мы никогда не узнаем.[55]

– Ладно. Думаю, у нас и без того выдалось отличное лето. – Энди принялся загибать пальцы. – Эксперимент доктора Лахтенслахтера удался. Мы спасли жизнь скакуну, которому была уготована дорога на фабрику клея. Доктор Макгул через какое-то время обретет шикарный экспонат для своей коллекции. Финиш и Голди избавились от долгов. Ваксрот вынужден раскошелиться. Два головореза, что рискнули связаться с нами, получили на орехи. Эдди и Диана… ммм…

– Сошлись, – подсказала Корди.

– Верно. А ты получила контракт на участие в скачках верхом на самом быстром коне в Травалии. Так что это победа по всем пунктам и на всем пути. Правильно? У меня хватает побед?

– Постой-ка! А ты-то что получил?

– Вот что. – Энди поднял руки над головой и выгнул спину назад, чувствуя, как растягиваются мышцы. Он улыбнулся Корди. – Если бы Чалый Бродяга не сбросил меня, то я, вероятно, следующие лет десять беспокоился о своей спине, избегал бы ездить верхом и вообще заниматься чем-то рискованным. Теперь я знаю, что могу делать то же, что любой другой. Так что эти скачки стали для меня поворотным моментом.

– Это здорово.

– Плюс еще кое-что.

– Что?

– Я целовался с красивой девушкой.

– О, правда? – Корди опять оглянулась через плечо, глядя, как Эдди и Диана обнимаются в розарии. – Только с одной?

– Только с той, что важна для меня.

– Неужели? И кто же это, могу я спросить?

– Дай-ка подумать. – Энди повернулся к Корди лицом и обхватил ее за талию. Она придвинулась ближе к нему. – Кажется, у нее короткая стрижка.

– Ммм, – произнесла Корди, кладя голову Энди на плечо.

Они посмотрели в сторону конюшни, где Диди играла с Заплаткой.

– Знаешь, нам надо будет вернуть его.

– Ага.

– Я имею в виду Чалого Бродягу.

– Ага.

– У меня хороший контракт, Энди, но Чалый Бродяга заслуживает лучшего владельца, чем Вернер Ваксрот.

– Знаю. Я подумаю над этим. – Энди чмокнул ее. – Не беспокойся, Корди. Впереди еще немалая часть лета.