Мой отец – мой знаменитый отец – умер в 2023 году, в возрасте девяноста лет. За два года до кончины, он получил электронное письмо от независимой журналистки по имени Рут Кроуфорд, которая просила его об интервью. Я прочитал отцу письмо – читал ему всю его личную и деловую переписку, – потому что к тому времени он отошёл от своих электронных устройств. Сначала забросил компьютер, потом ноутбук, и наконец свой любимый мобильник. Его зрение оставалось хорошим до самого конца, но, по его словам, от одного взгляда на экран «Айфона» у него начинала болеть голова. На поминках после похорон док Гудвин сказал мне, что папа, возможно, перенёс серию микроинсультов, которые в конечном счёте привели к одному обширному.

Примерно в то время, когда папа перестал пользоваться мобильником – за пять или шесть лет до кончины – я досрочно оставил должность директора школы округа Касл и полностью посвятил себя уходу за отцом. Дел было невпроворот. У папы имелась домработница, но по вечерам и выходным все обязанности ложились на меня. Я помогал отцу одеваться по утрам и раздеваться на ночь. Я взял на себя большую часть готовки, и иногда наводил порядок, когда папа не мог добраться до туалета посреди ночи.

У отца также работал мастер на все руки, но к тому времени Джимми Григгсу самому перевалило за восемьдесят, поэтому мне приходилось выполнять работу по дому, с которой не мог справиться Джимми, – от ухаживания за папиными драгоценными клумбами до прочистки канализационных труб, когда те засорялись. О доме престарелых речь никогда не заходила, хотя, видит Бог, папа мог себе это позволить; дюжина мега-бестселлеров более чем за сорок лет принесла ему приличное состояние.

Последний из его «увлекательных кирпичей» (Донна Тартт, «Нью-Йорк Таймс») был издан, когда папе стукнуло восемьдесят два. Он дал обязательное интервью, покрасовался для обязательных снимков, а затем объявил об уходе. Прессе он сообщил новость со всей любезностью и своим «фирменным юмором» (Рон Чарльз, «Вашингтон Пост»). Мне же он сказал: «Слава Богу, я покончил с этим дерьмом». Не считая неформального интервью у забора, данное отцом Рут Кроуфорд, он больше никогда не говорил под запись. Его много раз просили, и он всегда отказывался; утверждал, что сказал всё, что мог сказать, включая некоторые вещи, которые, вероятно, следовало держать при себе.

– Когда даёшь столько интервью, – сказал мне как-то раз отец, – немудрено пару раз брякнуть что-то лишнее. Такое запоминается надолго, и чем старше ты становишься, тем больше вероятность сплоховать.

Тем не менее, его книги продолжали продаваться, а значит продолжалось и его деловое предприятие. Я обсуждал с отцом продление контрактов, концепции обложек, а также возможности сотрудничества с кино и телевидением, и я неизменно читал все предложения об интервью, поскольку сам он не мог прочесть. Отец всегда отвечал «нет», включая предложение Рут Кроуфорд.

– Дай ей стандартный ответ, Марк, – мол, польщён вниманием, но нет, спасибо. – Однако отец колебался, поскольку её предложение немного отличалось от других.

Кроуфорд хотела написать статью о моём отце и его давнем друге Дэвиде «Еже» Лавердьере, который скончался в 2019 году. Мы с папой отправились на его похороны на Западное побережье в арендованном «Гольфстриме». Папа всегда был прижимистым – не скупым, но прижимистым, – и огромные расходы на полёт туда и обратно многое говорили о его чувстве к человеку, которого я в детстве называл дядей Ежом. И это чувство оставалось сильным, хотя они не видели друг друга лет десять, а то и больше.

Папу попросили произнести прощальное слово на похоронах. Я не думал, что он согласится – его нелюбовь быть в центре внимания касалось не только интервью, но и всего остального, – тем не менее он выступил. Он не стал подниматься на помост, оставшись стоять на своём месте и опираясь на трость. Папа всегда был хорошим оратором и с возрастом не утратил этот навык.

– Детьми, ещё до Второй мировой, мы с Ежом ходили в школу, где был лишь один класс. Мы выросли в городке с грунтовыми дорогами без светофоров, латали машины, занимались спортом, а затем и сами тренировали. Повзрослев, мы принимали участие в общественной жизни города и управляли местной свалкой – очень схожая работа, если подумать. Мы охотились, рыбачили, летом тушили травяные пожары, а зимой чистили городские дороги от снега. При этом сшибли немало почтовых ящиков. Я знал Ежа, когда за двадцать миль от нашего городка никто даже не слыхивал о нём или обо мне. Мне следовало навестить его в последние годы, но я был занят своими делами. Я считал, что время ещё есть. Думаю, нам всегда так кажется. А потом время выходит. Ёж был прекрасным художником, но он также был хорошим человеком. Я считаю это гораздо важнее. Возможно, кто-то из присутствующих не согласится, но это нормально, нормально. Скажу лишь, что я всегда прикрывал его спину, а он всегда прикрывал мою.

Отец умолк, опустив голову и размышляя.

– В моём родном маленьком городке в штате Мэн о таких друзьях говорят: «Мы были близки».

И они были близки в том, что касалось их секретов.

Это дурной сон. Они снились Дэнни и раньше, у всех иногда бывают кошмары, но этот – худший из всех. Поначалу ничего плохого не происходит, но от этого легче не становится; ощущение надвигающейся смерти настолько сильно, что его буквально можно почувствовать на вкус, будто сосёшь монетку.

Он идёт по обочине грунтовой дороги, утрамбованной и обработанной пылеподавителем. Стоит ночь. Только что взошёл полумесяц. Дэнни он кажется кривой ухмылкой. Или насмешкой. Дэнни проходит знак «ОКРУЖНАЯ ДОРОГА М», только поверх «ОКР» баллончиком написано «Н», а справа от «М» кто-то втиснул «АНДЫ», так что теперь на знаке написано «НУЖНАЯ ДОРОГА МАНДЫ». Вдобавок в нём пара пулевых пробоин.

По обе стороны дороги растёт кукуруза, слона не скроет, но около четырёх футов в высоту, что говорит о начале лета. Окружная Дорога М поднимается по пологому склону (в Канзасе большинство склонов пологие). Наверху виднеется чёрная громада здания, наполняя Дэнни необъяснимым ужасом. Какая-то жестянка издаёт бряк-бряк-бряк. Дэнни хочет остановиться, у него нет желания пересекаться с этой квадратной чёрной громадой, но ноги сами несут его дальше. Ничто не может им помешать. Дэнни не управляет собой. От дуновения ветра кукуруза издаёт звук, похожий на перебирание костей. По его щекам и лбу пробегает холодок, и Дэнни понимает, что вспотел. Вспотел во сне!

Когда он добирается до вершины холма (назвать это «горой» было бы глупо), ему удаётся разглядеть на здании из шлакобетона вывеску с надписью «ХИЛЛТОП ТЕКСАКО». Перед ним два потрескавшихся бетонных островка, где когда-то стояли бензоколонки. Бряк-бряк-бряк доносится от ржавых табличек на столбе. На одной из них написано: 87 – 1,99$, на другой: 89 – 2,19$, а на нижней: 92 – 2,49$.

«Здесь не о чем беспокоиться, – думает Дэнни. – Нечего бояться». И он не боится. Он в ужасе.

Бряк-бряк-бряк – продолжают рекламные знаки с давно несуществующими ценами на бензин. Большое окно станции разбито, как и стекло в двери, но Дэнни видит сорняки, растущие среди осколков, отражающих лунный свет, и понимает, что стёкла разбиты давно. Вандалы – скорее всего мающиеся бездельем деревенские дети – повеселились и двинулись дальше.

Дэнни идёт дальше. Огибает заброшенную станцию. Не хочет, но вынужден. Он не управляет собой. Теперь он слышит ещё кое-что: царапанье и тяжёлое дыхание.

«Я не хочу этого видеть», – думает Дэнни. Произнеси он эти слова вслух, они бы вылетели со стоном.

Дэнни поворачивает за угол, отпинывая в сторону пару пустых банок из-под моторного масла («Хэволайн» от «Тексако»). Он видит перевёрнутый проржавевший мусорный бак, возле которого валяются ещё банки, пивные бутылки и остатки бумажного мусора, которые не унесло ветром. За станцией облезлая дворняга роется в залитой моторным маслом земле. Она слышит Дэнни и оглядывается, в лунном свете её глаза кажутся двумя серебряными пятнами. Собака скалится и рычит, что может означать только одно: моё, моё.

– Это не для тебя, – говорит Дэнни, желая, чтобы и не для него тоже, но он так не думает.

Собака поджимает задние лапы, будто готовясь к прыжку, но Дэнни не боится (во всяком случае, не дворняги). Сейчас он горожанин, но вырос в сельской местности Колорадо, где повсюду встречались собаки, и понимает, когда видит пустую угрозу. Наклонившись, Дэнни поднимает пустую банку. Сон настолько реальный, настолько детальный, что он чувствует стекающие по краю остатки моторного масла. Дэнни даже не нужно бросать банку, достаточно поднять её. Собака поджимает хвост и, прихрамывая, убегает – видимо, у неё что-то не в порядке с одной из задних лап.

Ноги Дэнни несут его вперёд. Он видит, что собака отрыла руку и часть предплечья. Два пальца ободраны до кости. Мягкая часть ладони тоже исчезла, теперь она в желудке собаки. На запястье – несъедобный и, следовательно, бесполезный для голодной собаки – браслет с подвесками.

Дэнни делает глубокий вдох, открывает рот и…

Дедушкин допотопный универсал «Бьюик» ползёт по грунтовой дороге со скоростью двадцать миль в час. Фрэнк Браун ведёт машину, прищурив глаза и сжав губы в тонкую белую линию. Его супруга, Корин, сидит рядом с айпадом на коленях, и когда Фрэнк спрашивает её правильно ли они едут, она отвечает, что курс верный, так держать: через шесть, максимум восемь миль, они доберутся до главной дороги, а дальше прыг-скок – и они на магистрали. Она не говорит, что мигающая синяя точка, отмечающая их местоположение, пропала с экрана пять минут назад, и карта зависла. Они женаты четырнадцать лет и по лицу мужа Корин видит, в каком он сейчас состоянии. На его лице написано, что он может психануть в любую минуту.

На просторном заднем сиденье разместились Билли Браун и Мэри Браун – бок о бок от дедушки, который расставил свои ноги в больших чёрных ботинках по сторонам от горба карданного вала. Билли – одиннадцать. Мэри – девять. Дедушке – семьдесят пять, и он, насколько мог судить его сын, та ещё заноза в заднице, и слишком стар для таких юных внуков, но так уж случилось. Когда они выехали из Фалмута в Дерри повидать умирающую сестру дедушки, он чесал языком без умолку, в основном о спортивной сумке на заднем сиденье. В ней лежали бейсбольные сувениры Нэн. Она с ума сходила по бейсболу, говорит он им. Там бейсбольные карточки, говорит он, которые стоят целое состояние (в чём Фрэнк Браун охренеть как сомневается), её софтбольная перчатка времён колледжа, подписанная Домом Ди Маджо,[31] и самая главная ценность – бита «Луисвиль-Слаггер», подписанная Тедом Уильямсом. Она выиграла её на благотворительном розыгрыше Фонда Джимми за год до того, как Неповторимый Крушитель объявил об уходе.

– Тедди-чемпион улетел в Корею, знаете ли, – говорит дедушка детям. – Бомбить чёртовых косоглазых.

– Не то слово, которое нужно знать детям, – говорит Корин с переднего сиденья, но без особой надежды. Её тесть вырос в неполиткорректное время и с тех пор не изменился. А ещё она хотела спросить, зачем умирающей, полукоматозной восьмидесятилетней старушке бита и перчатка, но промолчала. Дональд Браун никогда особо не говорил о своей сестре – ни плохого, ни хорошего, – но определённо испытывал к ней какие-то чувства, иначе не настоял бы на поездке. И он настоял на своём старом «Бьюике». Потому что машина эта просторная, и он заявил, что знает короткий путь, который может оказаться немного жестковат. Он оказался прав в обоих случаях.

Дедушка также засунул в сумку стопку старых комиксов. «Добротное чтиво для молодёжи в дороге», – сказал он. Билли было наплевать на старые комиксы – он играл на своём айфоне, – но Мэри поднялась на коленях, залезла в багажный отсек, расстегнула дедушкину сумку и вытащила стопку комиксов. В основном отстойные, но есть и парочка неплохих. В том, который она сейчас читает, Бетти и Вероника ссорятся из-за Арчи, дёргая друг друга за волосы и тому подобное.

– Знаете, что? В былые дни можно было добраться до стадиона Фенуэй, потратив три доллара на бензин, – говорит дедушка. – Можно было пойти на игру, купить хот-дог и пиво…

– И получить сдачу с пятёрки, – бурчит Фрэнк, сидя за баранкой.

– Вот именно! – восклицает дедушка. – Как пить дать! На первой игре, что я посмотрел с сестрой, Эллис Киндер был питчером, а Хут Эверс стоял в центре поля. Ох, как же он бил! Один раз мяч улетел через ограждение и Нэн так радовалась, что растрясла весь попкорн!

Билли Брауну было плевать на бейсбол.

– Дедушка, почему ты так любишь сидеть посередине? Тебе же приходится расставлять ноги.

– Проветриваю шары, – отвечает дедушка.

– Какие шары? – спрашивает Мэри и хмурится, когда Билли смеётся.

Корин оборачивается назад.

– Ну, хватит, дедушка, – говорит она. – Мы везём вас повидать сестру, и мы едем в вашей старой машине, как вы того хотели, так что…

– И она жрёт бензин так, что мама не горюй, – говорит Фрэнк.

Корин пропускает его слова мимо ушей; она пристально смотрит на дедушку.

– Мы оказываем вам услугу. Так что окажите одну мне: никаких неприличных выражений.

Дедушка отвечает, что больше не будет, извините, а потом скалит свои зубные протезы в ухмылке, будто обещающей, что он будет делать всё, что ему, блядь, вздумается.

– Какие шары? – настаивает Мэри.

– Бейсбольные, – отвечает Билли. – Дедушка говорил о бейсболе. Читай свои картинки и не возникай. Не беси меня. Я дошёл до пятого уровня.

– Если бы у Нэн были шары, она бы стала настоящим профи, – говорит дедушка. – Эта стерва была хороша.

– Дональд! – почти выкрикивает Корин Браун. – Хватит!

– Да, была, – угрюмо произносит старик. – Играла в команде Университета Мэна, которая участвовала в женской Мировой серии. Дошла до самого Оклахома-Сити и чуть не угодила в торнадо!

Фрэнк не участвует в разговоре, только смотрит вперёд на дорогу, на которую ему не следовало сворачивать, и благодарит Бога, что не отклонил предложение отца и не взял «Вольво». Дорога становится уже? Ему кажется, что да. Она становится жёстче? Он уверен, что да. Даже её название кажется Фрэнку каким-то жутковатым. Кто назовёт дорогу, пусть и такую дерьмовую, как эта, Слайд-Инн-Роуд? Дедушка сказал, что это кратчайший путь до шоссе 196, с чем согласилась Корин, сверившись с айпадом, и хотя Фрэнк не любитель коротких путей (как банкир он знает, что они всегда ведут к неприятностям), изначально его подкупило ровное чёрное покрытие. Однако вскоре покрытие сменилось грунтом, а через милю-другую грунт превратился в твёрдую ухабистую корку, заросшую по бокам высокой травой, золотарником и подсолнухами. Они проезжают по «стиральной доске», от чего «Бьюик» трясётся, как собака после ванны. Фрэнку плевать, если это древнее детройтское недоразумение, жрущее бензин, развалится на части от тряски, но они заехали куда-то к чёрту на кулички. И теперь, господи-боже, мистеру Брауну приходится объезжать слева засоренную дренажную трубу, которая размыла полдороги; колёса с его стороны едва огибают канаву. Будь здесь место развернуться, он бы послал всё к чёрту и поехал обратно, но развернуться негде.

Им удаётся проехать. Едва.

– Сколько ещё? – спрашивает он Корин.

– Около пяти миль. – «МапКвест» завис, и она понятия не имеет сколько, но в её сердце теплится надежда. Это хорошее качество. Много лет назад она поняла, что быть женой Фрэнка и матерью Билли и Мэри – совсем не то, чего она ожидала, а теперь в виде дерьмового бонуса с ними живёт этот противный старикан, потому что они не могут позволить себе отправить его в дом престарелых. Надежда помогает ей держаться.

Они едут навестить старую даму, умирающую от рака, но Корин Браун надеется, что когда-нибудь она поедет в круиз и будет попивать какой-нибудь напиток, увенчанный бумажным зонтиком. Она надеется, что у неё будет больше денег и более насыщенная жизнь, когда дети наконец вырастут и станут самостоятельными. Она также хотела бы трахнуться с накачанным загорелым спасателем с ослепительной белозубой улыбкой, но понимает разницу между надеждой и фантазией.

– Дедушка, – говорит Мэри, – почему они назвали дорогу Слайд-Ин-Роуд? Кто скользит?

– Это «Инн», с двумя «н»[32], – отвечает дедушка. – Раньше здесь стояла неплохая гостиница, даже с полем для гольфа, но она сгорела дотла. Дорога стала хуже с тех пор, как я последний раз ездил по ней. Раньше была гладкой, как попа младенца.

– Когда это было, пап? – спрашивает Фрэнк. – Когда Тед Уильямс всё ещё играл за «Ред Сокс»? Потому что сейчас она выглядит совершенно убитой. – Они попадают в большую выбоину. «Бьюик» подскакивает. Фрэнк скрежещет зубами.

– Едрить твою налево! – восклицает дедушка, и когда Билли спрашивает его, что это значит, дедушка отвечает: так говорят, когда налетают на такую вот колдобину. – Правда, Фрэнк? Мы частенько это говорили, так ведь?

Мистер Браун не отвечает.

– Так ведь?

Фрэнк не отвечает. Костяшки его пальцев на руле белеют.

– Так ведь?

– Да, папа. Ёб твою налево.

– Фрэнк, – с упрёком произносит Корин.

Мэри хихикает. Билли гогочет. Дедушка обнажает свои зубные протезы в очередной ухмылке.

«Ну и веселуха, – думает Фрэнк. – Господи, вот бы эта поездка длилась подольше. Вот бы она длилась целую вечность».

«Беда с этим старым козлом в том, – думает Корин, – что он до сих пор кайфует от жизни, а люди, которые кайфуют от жизни, не торопятся сыграть в ящик».

Билли возвращается к своей игре. Он достиг шестого уровня. Впереди седьмой.

– Билли, – говорит Фрэнк, – у тебя есть деления на телефоне?

Билли ставит игру на паузу и проверяет.

– Одно, но оно мигает.

– Отлично. Замечательно.

Ещё одна «стиральная доска» сотрясает «Бьюик» и Фрэнк сбавляет скорость до пятнадцати. Он думает, не сменить ли ему имя, бросить семью и устроиться в какой-нибудь маленький банк в Австралии. Научиться называть людей «приятель».

– Гляньте, детки! – гаркает дедушка.

Он подаётся вперёд, оглушая сына на правое ухо, а невестку на левое. Они дёргаются в противоположные стороны не только от громкого звука, но и от его дыхания. Будто у него во рту сдохла какая-то маленькая зверушка и теперь разлагается. Почти каждое утро он начинает, отрыгивая желчь, а потом причмокивает, будто это какая-то вкуснятина. Что бы ни творилось у него внутри, это не может сулить ничего хорошего, и всё же он излучает эту неиссякаемую жизненную энергию. «Иногда, – думает Корин, – я почти готова его убить. Серьёзно. Только кажется, что дети любят его. Бог его знает почему, но любят».

– Гляньте, вон там! – Скрюченный артритом палец тычет между мистером и миссис Браун. Ороговевший ноготь почти впивается в щёку миссис Браун. – Это старая гостиница «Слайд-Инн» – то, что от неё осталось! Вон она! Я бывал там разок. С сестрой Нэн и нашими родителями. Завтракали прямо в номере!

Дети послушно смотрят на то, что осталось от «Слайд-Инн»: несколько обгоревших балок и квадратная яма в земле. Миссис Браун замечает старый автофургон, стоящий среди травы и подсолнухов. Он выглядит даже древнее дедушкиного «Бьюика» – его бока покрыты ржавчиной.

– Круто, дедушка, – произносит Билли и снова возвращается к игре.

– Круто, дедушка, – произносит Мэри и возвращается к своим картинкам.

Руины гостиницы остаются позади. Фрэнк гадает, не специально ли хозяева спалили её, чтобы получить деньги по страховке. Ну кто поедет сюда на уикенд или, не дай Бог, на медовый месяц? В Мэне есть множество прекрасных мест, но это не одно из них. Вы не окажетесь здесь даже проездом, если только у вас нет другого выхода. А он был. Будь оно всё неладно.

– Дедушка, что, если двоюродная бабушка Нэн умрёт до того, как мы доберёмся туда? – спрашивает Мэри. Она дочитала комикс. Следующий про Малышку Лулу, и он ей не интересен. Малышка Лулу похожа на какашку в платье.

– Ну, значит мы развернёмся и поедем назад, – говорит дедушка. – Естественно, после похорон.

Похороны. Господи, похороны. Фрэнк даже не подумал, что она умирает. Может даже преставиться во время их визита и тогда им придётся остаться на похороны этой старой бестии. А у него нет сменной одежды…

– Берегись! – кричит Корин. – Стой!

Фрэнк останавливается и как раз вовремя. Впереди ещё одна забитая труба и вымоина на вершине холма. Только в этот раз она перекрывает всю дорогу. Расщелина кажется не менее трёх футов в ширину. И Бог знает насколько глубока.

– Что случилось, пап? – спрашивает Билли, поставив игру на паузу.

– Что случилось, пап? – спрашивает Мэри, оторвавшись от поиска другого комикса про Арчи.

– Что случилось, Фрэнки? – спрашивает дедушка.

Минуту Фрэнк Браун только сидит, положив руки на большой руль «Бьюика» и смотрит поверх длинного капота. В былые дни они знали толк в машинах, любит иногда приговаривать его отец. Разумеется, в те же самые былые дни, когда ни одна уважающая себя женщина не ходила в магазин, не затянув пояс и не пристегнув чулки к подвязкам; в те дни, когда геи выходили на улицу в страхе за свою жизнь, а в каждом дешёвом магазине продавали конфеты, называемые «детёнышами нигеров»[33]. Дассэр, ничего не сравнится со старыми деньками!

– В жопу твой сраный короткий путь, – говорит Фрэнк. – Смотри, куда он нас завёл.

– Фрэнк, – начинает Корин, но он выходит быстрее, чем она успевает закончить, и встаёт, уставившись на то место, где обрывается дорога.

Билли перегибается через колено дедушки и шепчет сестре на ухо: «В жопу твой сраный короткий путь». Мэри закрывает рот руками и хихикает. Неплохо. Дедушка гогочет, что ещё лучше. Вот почему они так его любят.

Корин выходит наружу и встаёт рядом с мужем перед будто бы насмехающейся решёткой радиатора «Бьюика». Она заглядывает в расщелину и не видит ничего хорошего.

– Что будем делать?

К ним присоединяются дети: Мэри встаёт рядом с матерью, а Билли с отцом. Затем, с весёлым видом, к ним подходит дедушка, шаркая своими большими чёрными ботинками.

– Не знаю, – отвечает Фрэнк, – но мы точно тут не проедем.

– Придётся сдать назад, – говорит дедушка. – Назад до самой «Слайд-Инн». Сможешь развернуться на подъездной дороге.

– Господи, – произносит Фрэнк и проводит пальцами по редеющим волосам. – Ладно. Когда доедем до главной дороги, там и решим, ехать ли в Дерри или вернуться домой.

Дедушка выглядит возмущённым при мысли об отступлении, но всмотревшись в лицо сына – особенно в красные пятна на щеках и на лбу – решает держать рот на замке.

– Все в машину, – говорит Фрэнк, – но в этот раз, пап, ты сидишь либо с одной стороны, либо с другой. Чтобы твоя голова не маячила в зеркале, и я видел, куда ехать.

«Если бы мы взяли «Вольво», – думает он, – я бы воспользовался задней камерой. А вместо этого придётся заниматься этой хернёй».

– Я пройдусь, – говорит дедушка. – Тут не больше двухсот ярдов.

– Я тоже, – говорит Мэри и её поддерживает Билли.

– Ладно, – говорит Фрэнк. – Только постарайся не споткнуться и не сломать себе ногу, пап. Это будет последний штрих к этому совершенно чудесному дню.

Дедушка с детьми начинают спускаться с холма к подъездной дороге сгоревшей гостиницы; Мэри и Билли держат старика за руки. Фрэнк думает: ну прямо картина Нормана Роквелла: «И старый засранец поведёт их».

Он садится за баранку «Бьюика». Корин – на пассажирское место. Корин кладёт ладонь на руку Фрэнка и одаривает его своей ласковой улыбкой как бы говоря: я люблю тебя, большой сильный мужчина. Фрэнк не большой и не такой уж сильный, и на розе их брака осталось не так уж много цветков (и те полуувядшие), но ей нужно вывести его из «красной зоны»; долгий опыт научил её, как это сделать.

Фрэнк вздыхает и включает заднюю передачу.

– Постарайся не переехать их, – говорит она, глядя назад через плечо.

– Не искушай меня, – говорит Фрэнк и начинает вести «Бьюик» задним ходом. Канавы по обе стороны этой узкой дороги очень глубоки и, если он заедет в одну из них – тушите свет.

Дедушка с детьми спускаются к подъездной дороге быстрее, чем Фрэнк преодолевает даже половину пути. Старик замечает в траве следы от колёс. Хотя автофургон выглядит так, будто простоял там долгие годы, дедушка сомневается в этом. Может, кто-то решил выбраться на природу на пару дней. Это единственное, что приходит ему в голову. Тут определённо не осталось ничего, чем можно поживиться – это ясно любому дураку.

Дональд Браун любит своего сына, и во многих вещах Фрэнк хорош (хотя сейчас дедушке ничего не приходит на ум), но когда дело доходит до вождения универсала «Бьюик» задним ходом – это жалкое зрелище. Задняя часть виляет из стороны в сторону, как хвост старой собаки. «Бьюик» почти ныряет в левую канаву, выравнивается, почти ныряет в правую и снова выравнивается.

– Блин, у него не очень-то получается, – говорит Билли.

– Тихо ты, – говорит дедушка. – Всё у него нормально.

– Можно мы с Мэри пойдём посмотрим на старую «Слип Инн»?

– «Слайд Инн», – поправляет дедушка. – Конечно, сбегайте на минутку. Но только туда и обратно. Ваш папа сейчас не в очень хорошем настроении.

Дети бегут по заросшей дороге.

– Не свалитесь в яму! – кричит им вслед дедушка и хочет добавить, чтобы они оставались на виду, но тут раздаётся треск, короткий гудок клаксона и голос его сына, сыплющего проклятья. Последнее – это как раз то, в чём Фрэнк хорош.

Дедушка отворачивается от убегающих детей и видит, что, умудрившись не съехать с дороги по пути с холма, Фрэнк угодил в канаву, выполняя трёхпозиционный разворот.

– Заткнись, Фрэнки! – кричит дедушка. – Перестань ругаться и выключи мотор, пока он не заглох! – Скорее всего, у «Бьюика» уже отвалилась половина выхлопной трубы, но нет смысла говорить Фрэнку об этом.

Фрэнк глушит мотор и вылезает из машины. За ним выбирается Корин, но с трудом. Ей приходится продраться сквозь траву перед дверью, но она справляется. Задний бампер машины завален вправо, а передний торчит вверх слева.

Фрэнк подходит к отцу.

– Земля просела, когда я разворачивался!

– Ты срезал слишком круто, – говорит старик. – Вот почему соскочило только заднее правое.

– Земля просела, говорю тебе!

– Срезал слишком круто.

– Земля просела, чёрт возьми!

Пока они стоят рядом, Корин замечает, насколько они похожи, и хотя она уже много раз видела сходство, этим поганым летним утром оно становится для неё откровением. Она понимает, что её муж – яблочко от яблони и, прежде чем укатиться на кладбище, он превратится в своего собственного отца, только без его едкого, но порой обаятельного чувства юмора. Иногда ей так тяжко. От Фрэнка, да, но и от себя тоже. Разве она чем-то лучше? Конечно, нет.

Она смотрит в сторону, где должны были находиться Билли и Мэри и обращается к дедушке:

– Дональд? Где дети?

Крейг Диксон сидел в гостиной полулюкса «Четыре сезона», ел дорогую еду, доставляемую прямо в номер, и смотрел платный фильм, когда зазвонил телефон. Его до этого спокойное сердцебиение вдруг ускорилось. Диксон был одинок, идеально подходил под определение «перекати-поле», и только один человек знал, что он здесь, в этом шикарном отеле напротив парка Бостон-Коммон. Он хотел было не отвечать, но этот человек – Диксон называл его куратором – будет названивать, пока ему не ответят. И если этого не сделать, то жди неприятных последствий.

Это не ад, подумал Диксон, апартаменты слишком хороши, но это чистилище. И никаких перспектив для выхода в отставку в ближайшее время.

Он выключил телевизор и поднял трубку. Без всякого приветствия он сказал:

– Это несправедливо. Я только два дня назад прилетел из Сиэтла. И ещё не пришёл в себя.

– Я понимаю и ужасно сожалею, но дело срочное, и вы единственный, к кому можно обратиться. – Вместо «сожалею» он сказал «сошалею».

У куратора был успокаивающий, почти усыпляющий голос, как у ведущего на радио, подпорченный лишь изредка пробивающейся шепелявостью. Диксон никогда его не видел, но представлял высоким и стройным, с голубыми глазами и нестареющим лицом без морщин. В реальности он наверняка толстый, лысый и смуглый, но Диксон был уверен, что его представление о нём никогда не изменится, потому что он не ожидал, что когда-либо встретится с куратором лицом к лицу. За годы работы в фирме – если это была фирма – Диксон познакомился со многими экспертами по турбулентности, и никто из них никогда не видел этого человека. Естественно ни один из экспертов, работавших на него, не был «бессмертным» – даже двадцатилетние и тридцатилетние выглядели людьми среднего возраста. Дело не в работе, где иногда случалось задерживаться допоздна, хотя никаких тяжестей таскать не приходилось. Дело в том, почему именно они были пригодны к этой работе.

– Говорите, – сказал Диксон.

– «Аллаид Эйрлайнс», рейс № 19. Бостон – Сарасота, без пересадок. Вылет сегодня вечером в 8:10. Вы как раз успеваете.

– И больше никто не может? – Диксон вдруг понял, что стонет, как маленький мальчик. – Блин, я устал. Устал. Этот перелёт из Сиэтла выдался жёстким.

– Займёте ваше обычное место, – сказал куратор, произнеся последнее слово как «мешто». Затем он повесил трубку.

Диксон посмотрел на недоеденную рыбу-меч, но у него пропал аппетит. Он взглянул на экран телевизора, где шёл фильм с Кейт Уинслет, который он всё никак не мог досмотреть, по крайней мере в Бостоне. Затем подумал – и не в первый раз! – о том, чтобы просто собрать вещи, взять напрокат машину и поехать на север, сначала в Нью-Гэмпшир, затем в Мэн и через границу в Канаду. Но они его поймают. Он это знал. И до него долетали слухи о сбежавших экспертах, которых потом били электрическим током, потрошили и даже варили заживо. Диксон не верил этим слухам… но сомнения закрадывались.

Он начал собирать вещи. Скудные. Эксперты по турбулентности путешествовали налегке.

Через полгода после смерти жены Ллойда Сандерленда, с которой он прожил сорок лет, к нему в Каймен-Ки из Бока-Ратона приехала в гости сестра. Она привезла с собой щенка – помесь бордер-колли и муди. Ллойд никогда не слышал о муди, и ему было всё равно.

– Бет, мне не нужна собака. Это последнее, чего я хочу на этом свете. Я едва могу позаботиться о себе.

– Это заметно, – сказала она, отцепляя почти игрушечный поводок. – Насколько ты похудел?

– Я не знаю.

Бет обвела его оценивающим взглядом.

– Я бы сказала, фунтов на пятнадцать. Что вполне допустимо, но дальше худеть не советую. Я собираюсь приготовить яичницу с сосисками. И тостами. У тебя есть яйца?

– Я не хочу яичницу с сосисками, – сказал Ллойд, разглядывая собаку. Она сидела на белом ворсистом коврике, и Ллойд гадал, сколько времени пройдёт, прежде чем она оставит на ковре свою визитную карточку. Да, ковёр не помешало бы пропылесосить и, может быть, даже простирнуть, но, по крайней мере, на него ещё никто не мочился. Собака смотрела на Ллойда своими янтарными глазами. Казалось, будто она изучает его.

– У тебя есть яйца или нет?

– Да, но…

– А сосиски? Нет, разумеется, нет. Наверное, всё это время ты питался замороженными вафлями и супом «Кэмпбэлл». Я схожу в «Пабликс». Но сначала разберу твой холодильник – вдруг тебе ещё что-то нужно.

Бет была на пять лет старше Ллойда, и в основном воспитывала его после смерти их матери. В детстве он никогда не мог противостоять ей. Теперь они стали старыми, а он по-прежнему не мог противостоять ей, особенно после смерти Мэриан. Вместо внутреннего стержня у Ллойда образовалась пустота. Всё могло бы поменяться, или не могло. Шестьдесят пять – многовато для протестов. Но собака – против этого он мог устоять. Чем вообще думала Бети?

– Я не оставлю её себе, – сказал Ллойд, обращаясь к её спине, когда она прошествовала на своих страусиных ногах в кухню. – Ты купила, ты и забирай.

– Я не покупала. Её матерью была чистокровная бордер-колли, которая убежала и понесла от соседской собаки. Муди. Хозяину матери удалось пристроить трёх других щенков, но эта недорослик и никому не нужна. Хозяин – владелец небольшого фермерского участка – собирался отвезти её в приют, когда я проходила мимо и увидела объявление на телефонном столбе: «КОМУ НУЖНА СОБАКА?»

 – И ты подумала обо мне. – Ллойд не сводил глаз с щенка, смотрящего на него в ответ. Уши торчком казались самой большой частью тела.

– Да.

– Я в трауре, Бет. – Сестра Ллойда была единственным человеком, с которым он мог говорить откровенно, что давало ему облегчение.

– Я знаю. – В открытом холодильнике зазвенели бутылки. Ллойд видел тень сестры на стене, пока она проводила ревизию, перебирая продукты. Она и правда похожа на страуса, подумал он, человек-страус и, вероятно, будет жить вечно. – Людям в трауре бывает нужно чем-то отвлечься. Например, о ком-нибудь позаботиться. Об этом я и подумала, когда увидела объявление. Дело не в том, кто хочет собаку, а в том, кому нужна собака. И она нужна тебе. Господи боже, этот холодильник – рассадник плесени. Какая гадость.

Щенок поднялся на ноги, сделал неуверенный шаг в сторону Ллойда, затем передумал (если они вообще умеют думать) и снова сел.

– Оставь её себе.

– Ни в коем случае. У Джима аллергия.

– Бети, у тебя две кошки. На них у него нет аллергии?

– Есть. Но с него достаточно кошек. Если ты так хочешь, я просто отнесу щенка в приют для животных в Помпано-Бич. Там им дают три недели перед усыплением. Это очень миленький комочек дымчатой шерсти. Возможно, кто-нибудь заберёт её до истечения срока.

Ллойд закатил глаза, хотя Бет этого не видела. Он часто так делал, когда ему бы восемь, и Бет велела ему прибраться в комнате, иначе он получит своей ракеткой для бадминтона по заднице. Некоторые привычки никогда не меняются.

– Рассаживайтесь поудобнее, – продекламировал Ллойд. – Начинается очередной концерт Бет Янг под названием «Чувство вины».

Бет закрыла холодильник и вернулась в гостиную. Щенок взглянул на неё, затем продолжил изучать Ллойда.

– Я собираюсь в «Пабликс», где придётся потратить значительно больше сотни долларов. Принесу тебе чек – потом всё вернёшь.

– И чем мне в это время заняться?

– Почему бы не познакомиться поближе с беззащитным созданием, которое ты собираешься отправить в газовую камеру? – Бет наклонилась погладить щенка по макушке. – Взгляни на эти полные надежды глаза.

То, что Ллойд увидел в этих янтарных глазах, было всего лишь настороженностью. Оценкой.

– Что мне делать, если она напрудит на ковёр? Его купила Мэриан, как раз перед болезнью.

Бет указала на «игрушечный» поводок, лежащий на пуфике.

– Выведи её на прогулку. Познакомь с заросшими клумбами Мэриан. И, кстати, моча не сильно навредит этому ковру. Он и так грязный.

Бет схватила свою сумочку и направилась к двери, как обычно вышагивая на своих тонких ногах с чувством собственной важности.

– Домашнее животное – худший подарок, – сказал Ллойд. – Я прочитал об этом в Интернете.

– Где, как я полагаю, пишут только правду.

Бет остановилась и оглянулась. Резкое осеннее солнце западного побережья Флориды высветило на её лице вымазанные помадой морщинки в уголках губ, провисшие нижние веки и пружинку из вен на виске. Скоро ей исполнится семьдесят. Энергичная, самоуверенная и неуступчивая сестра Ллойда постарела. Как и он сам.

Они были живым свидетельством того, что жизнь – ни что иное, как короткий сон летним днём. Только у Бети всё ещё был муж, двое взрослых детей и четверо внуков – прекрасное пополнение семейства. У Ллойда была Мэриан, но она умерла, а детей так и не случилось. Стоит ли ему променять жену на беспородного щенка? Мысль такая же унылая и идиотская, как открытки «Холлмарк», и такая же нежизненная.

– Я не оставлю её.

Бети одарила его тем же взглядом, каким одаривала, будучи тринадцатилетней девочкой, как бы говоря: скоро в ход пойдёт ракетка, если ты не приберёшься.

– По крайней мере, подожди пока я не вернусь из «Пабликса». Мне ещё нужно будет заскочить в пару других мест, а душный салон машины не лучшее место для собаки. Особенно маленькой.

И она вышла за дверь. Ллойд Сандерленд, пенсионер, шесть месяцев как вдовец, в эти дни не очень интересующийся едой (и любыми другими радостями жизни), сидел, уставившись на незваного гостя, расположившегося на его ковре. Собака глазела на него.

– Что ты смотришь, глупышка? – спросил Ллойд.

Щенок встал и направился к нему вперевалочку, будто продирался через высокую траву. Затем снова уселся у левой ноги Ллойда, глядя вверх. Ллойд осторожно опустил руку, ожидая укуса. Но вместо этого собака лизнула его. Ллойд взял поводок и прикрепил к маленькому розовому ошейнику щенка.

– Пойдём. Нужно увести тебя с ковра, пока не поздно.

Ллойд потянул за поводок. Щенок не подумал двигаться, просто сидел и смотрел на него. Ллойд вздохнул и взял собачку на руки. Она снова лизнула его. Он вынес её на улицу и поставил в некошеную траву, в которой она почти утонула. И Бет права насчёт цветов. Они выглядели ужасно, половина – столь же мёртвыми, как Мэриан. От этой мысли Ллойд улыбнулся, хотя после такого сравнения почувствовал себя неуютно.

В траве походка собаки вперевалочку стала ещё более заметна. Она сделала около дюжины шагов, затем опустила «корму» и помочилась.

– Неплохо, но я всё равно не оставлю тебя.

Он уже склоняется к тому, что обратно в Бока Бет вернётся без собаки. Нет, этот непрошенный гость не останется с ним, в его доме в полумиле от подъёмного моста, соединяющего Каймен-Ки с материком. Так дело не пойдёт; у Ллойда никогда в жизни не было собаки, но пока он не найдёт ей хозяина, она могла бы немного занять его, помимо просмотра телевизора или сидения перед компьютером, где Ллойд раскладывает пасьянс или ползает в Интернете. Первое время на пенсии эти занятия казались интересными, но теперь до смерти ему наскучили.

Когда через два часа вернулась Бет, Ллойд снова сидел в своём мягком кресле, а щенок снова расположился на ковре. Его сестра, которую он любил, и которая всю жизнь бередила его, сегодня разбередила его ещё сильнее, купив гораздо больше, чем он ожидал. Она принесла большой пакет корма для щенков (разумеется, натурального) и большой стакан йогурта без добавок (который вперемешку с кормом должен был укрепить хрящи в «локаторах» щенка). Бет также принесла пелёнки, собачью подстилку, три жевательные игрушки (две из них с раздражающим писком) и детский манеж. Сказала, что он удержит щенка от ночных вылазок.

– Господи, Бети, сколько это стоило?

– Всё это продавалось в «Таргете» со скидкой, – сказала она, уклоняясь от ответа. Что было так знакомо Ллойду. – Для тебя – бесплатно. Подарок от меня. Так, теперь, когда я всё это купила, ты по-прежнему хочешь, чтобы я забрала её? Если да, то сам пойдёшь в магазин делать возврат.

Ллойд привык к тому, что сестра переигрывала его.

– Ладно, я попробую, но мне не нравится, когда на меня взваливают ответственность. Ты всегда была бесцеремонной.

– Да, – согласилась Бети. – Когда не стало мамы, а отец был беспросветным пьяницей, мне пришлось стать такой. А теперь: как насчёт яичницы?

– Согласен.

– Она уже помочилась на ковёр?

– Нет.

– Ещё успеет. – Судя по интонации, Бет ничего не имела против. – Невелика потеря. Как собираешься назвать её?

Если я дам ей имя, она станет моей, подумал Ллойд. Только вот он подозревал, что она уже стала его, сразу после того, как лизнула его руку в первый раз. Так же как Мэриан стала его после первого поцелуя. Ещё одно глупое сравнение, но разве можно контролировать свои мысли? Не больше, чем ночные сны.

– Лори.

– Почему Лори?

– Я не знаю. Просто это имя пришло мне в голову.

– Что ж, – произнесла Бет, – вполне подходящее.

Лори последовала за ними на кухню. Вперевалочку.

Я не удивился, увидев пожилую женщину, толкающую пустую двухместную детскую коляску, меня ведь предупреждали. Дело было на Раттлснейк-Роуд, что тянется четыре мили вдоль острова Раттлснейк-Ки[40] в заливе неподалеку от побережья Флориды. На юге высились дома и кондоминиумы, на севере – несколько новомодных особняков.[41]

На дороге, ведущей к особняку Грега Акермана, где я поселился этим летом, болтаясь по огромному дому, словно последняя горошина в банке, имеется слепой поворот. Спутанные заросли подлеска выше моей головы (а рост у меня шесть футов четыре дюйма)[42] окаймляли и без того узкую дорогу. По обе стороны поворота установили флуоресцентно-зелёные пластиковые фигуры детей, каждая из которых предупреждала: «ВНИМАНИЕ! ТУТ ИГРАЮТ ДЕТИ!». Я шёл пешком и, учитывая жаркое июльское утро и свои семьдесят два года, шёл довольно медленно. Планировал доковылять до распашных ворот, отделяющих частную дорогу от той, что в ведении округа, затем вернуться к дому Грега. Я уже подумывал: не откусил ли я больше, чем смогу прожевать.

Я сомневался, не шутил ли Грег насчёт миссис Белл, но вот и она, толкает в мою сторону свою здоровенную коляску. Одно колесо поскрипывало, ему не помешала бы капелька масла. На женщине были свободные шорты, сандалии поверх носков до колен и большая синяя шляпа от солнца. Она остановилась, и я вспомнил вопрос Грега, не создаст ли её проблема – так он выразился – проблем для меня? Я сказал, что нет, но теперь колебался.

– Здравствуйте. Вы, надо полагать, миссис Белл. А моё имя Вик Трентон. Я некоторое время поживу у Грега.

– Вы друг Грега? Очень приятно. Старый друг?

– Мы работали в Бостоне в рекламном агентстве. Я копирайтером, а он…

– Занимался фотографиями и макетами, я знаю. До того, как сорвал куш. – Она подкатила коляску ближе, но не вплотную. – Друг Грега – мой друг и всё такое. Приятно с вами познакомиться. Раз уж мы станем соседями на время вашего пребывания здесь, зовите меня Алитой. Или Алли, если угодно. Вы здоровы? Нет симптомов этого нового гриппа?

– Я в порядке. Ни кашля, ни жара. Полагаю, у вас тоже.

– Верно. Спасибо и на том, я ведь уже не молода, и накопились обычные для стариков проблемы со здоровьем. Одна из немногих вещей, благодаря которым здесь приятно проводить лето – многие люди уезжают. Утром я смотрела новости, так доктор Фаучи[43] сказал, что каждый день заболевает по сто тысяч человек. Вы можете такое представить?

Я сказал, что тоже видел эти новости.

– Вы приехали сюда, чтобы укрыться?

– Нет. Мне хотелось отдохнуть, подвернулось это место, и я согласился. – Я не спешил выкладывать всю историю.

– Мне кажется, вы немного с приветом, если выбрали эту часть мира для летнего отдыха, мистер Трентон.

«А Грег говорил, что это вы с приветом», подумал я. «Судя по вашей коляске, он не ошибся».

– Зовите меня Вик, пожалуйста, – сказал я. – Раз уж мы соседи.

– Не хотите ли познакомиться с близнецами? – Миссис Белл указала на коляску. Пара голубых шортиков лежала на одном сиденье, пара зелёных – на другом. На спинки сидений накинуты футболки с шуточными надписями.«ПЛОХИШ» гласила одна, «ЕЩЁ ХУЖЕ» предупреждала другая.

– Это Джейкоб, – поименовала женщина голубые шорты. – А это Джозеф, – прикоснулась она к футболке с надписью «ЕЩЁ ХУЖЕ». Мимолётное прикосновение, но нежное и любящее. Взгляд Алиты оставался спокойным, но настороженным; она ждала, как я отреагирую.

Чокнутая? Да, наверняка, но я не был совершенно обескуражен. По двум причинам. Первая – Грег просветил меня заранее, заверив, что в целом миссис Белл вменяема и не теряет связь с реальностью. Вторая – занимаясь всю жизнь рекламой, я повидал уйму неадеквашек. Даже если поначалу они кажутся нормальными, со временем слетают с катушек.

«Просто веди себя вежливо», сказал мне Грег. «Она безобидная и делает лучшее овсяное печенье с изюмом, что я когда-либо пробовал». Я не очень-то поверил ему насчёт печенья – рекламщики, даже ушедшие на покой, любят преувеличения – но я был не против проявить вежливость.

– Привет, ребята, – сказал я. – Очень рад познакомиться.

Несуществующие Джейкоб и Джозеф ничего не ответили. И раз их не было, им не приходилось терпеть жару и беспокоиться из-за ковида или рака кожи.

– Им недавно исполнилось по четыре года, – сказала Алли Белл. По мне, женщина под шестьдесят с четырехлетними мальчиками-близнецами – та ещё диковинка. – На самом деле, они уже достаточно взрослые и могут ходить сами, но этим лентяям нравится кататься. Я одеваю их в шорты разного цвета, потому что иногда сама путаюсь: кто есть кто. – Она рассмеялась. – Не буду отвлекать вас от прогулки, мистер Трентон…

– Вик, пожалуйста.

– Ладно, Вик. Часам к десяти в тени станет девяносто,[44] не говоря уж о влажности. Мальчики, скажите «до свидания».

Надо полагать, они так и поступили. Я пожелал им хорошего дня и сказал Алли Белл, что рад знакомству.

– Я тоже, – сказала она. – А близняшки считают вас хорошим человеком. Правда, мальчики?

– Вы правы, я такой и есть, – заверил я пустые сиденья двухместной коляски.

Лицо Алли Белл озарилось улыбкой. Похоже, я прошёл тест, если это был он.

– Любите печенье, Вик?

– Люблю. Грег сказал, вы мастерица печь овсяное с изюмом.

– Spécialitie de la maison, oui, oui,[45] – сказала она и звонко рассмеялась. Было в этом нечто слегка настораживающее. Наверное, из-за ситуации; не каждый день вас знакомят с давно умершими близнецами. – Я угощу вас в ближайшее время, если вы не будете против.

– Ничуть не против.

– Только вечером, когда воздух немного остынет. В разгар дня меня обычно мучает одышка, хотя Джейка и Джо жара не беспокоит. И я всегда ношу с собой палку.

– Палку?

– От змей, – ответила она. – Та-дам, приятно познакомиться. – Алли прокатила коляску мимо меня, но обернулась. – А всё-таки сейчас не лучшее время наслаждаться побережьем залива. Октябрь и ноябрь – самое то.

– Приму к сведению, – сказал я.

Филу Паркеру посчастливилось – или не посчастливилось – трижды за свою жизнь встретить Ответчика. Первая встреча состоялась в 1937 году, когда Паркеру было 25, он собирался жениться, и был обладателем диплома юриста с ещё не высохшими чернилами. Кроме того, он оказался перед дилеммой, такой острой, что при одной мысли о ней слезились глаза.

Тем не менее, следовало поразмыслить и сделать тот или иной выбор. С этой целью, Паркер покинул свою бостонскую квартиру и приехал в маленький городок в Нью-Гэмпшире под названием Карри, где у его родителей был летний дом. Он планировал провести здесь выходные и прийти к какому-нибудь решению. Вечером в пятницу, запасшись упаковкой пива, Паркер сидел на террасе с видом на озеро. Он обдумал свою дилемму, поспал, проснулся в субботу утром с похмельем, но решение так и не пришло.

Субботний вечер Паркер провёл на той же террасе с видом на озеро, с литровой бутылкой имбирного пива «Олд Тайм». В воскресенье он встал без принятого решения, но и без похмелья – нет худа без добра, но этого недостаточно. Вечером ему предстояло вернуться в Бостон, где Салли Энн будет ожидать его решения.

После завтрака Паркер забрался в свой старый «Шевроле» и отправился покататься по дорогам Нью-Гэмпшира. Стоял чудный солнечный октябрьский день. Деревья окутались осенним пламенем, и Фил несколько раз останавливался полюбоваться расстилающимся вокруг пейзажем. Как он считал, нет ничего прекрасней Новой Англии в конце осени.

Ближе к полудню, он стал корить себя за бессмысленную трату времени. Он не решил свою проблему, под завязку накачавшись пивом, не решил её, неспешно потягивая имбирный эль, и созерцание осенней листвы тоже вряд ли поможет. И всё же Паркер подозревал, что его любование видами – нечто большее, чем просто общение с природой. То ли это часть решения, то ли попытка разума уклониться от выбора, который – так или иначе – определит дальнейшую судьбу и Паркера и его невесты.

«Такова доля взросления», подумал Фил.

Да, но сама идея выбора вызывала у него отторжение. Он осознавал, что иначе нельзя, но это не значит, что ему должно нравиться. Не похоже ли это на выбор тюремной камеры, в которой предстоит провести срок? Пожизненный срок. Преувеличение и звучит глупо… но всё-таки не совсем.

Дилемма Паркера, как и большинство подобных загвоздок, была проста и незамысловата: в каком месте заняться юридической практикой? Каждый выбор вел к дальнейшим разветвлениям.

Отец Фила являлся старшим партнёром в старой юридической фирме в Бостоне – «Уорвик, Лодж, Нестор, Паркер, Оллбертон и Фрай». Отец Салли Энн занимал такой же пост в той же фирме. Джон Паркер и Тед Оллбертон крепко дружили ещё со времен учёбы в колледже. Они женились с разницей меньше, чем в год, и были шаферами на свадьбах друг друга. Фил Паркер появился на свет в 1912, Салли Энн – в 1914. Они росли и играли вместе, сохраняя взаимную симпатию даже в тот сложный период ранней юности, когда мальчики и девочки зачастую публично выражают пренебрежение к противоположному полу, независимо от того, какие чувства испытывают в глубине души.

Их родители, вероятно, не слишком-то удивились, когда Фил и Салли Энн начали, как принято было говорить в те времена, водить компанию. Но никто из них и помыслить не мог, что чувства их детей выдержат испытание четырьмя годами разлуки, пока Салли Энн училась в Вассаре, а Фил – в Гарварде. Но так и случилось, к радости родителей и Фила с Салли Энн (ну ещё бы). Любовь не стала проблемой. Во всяком случае, в прямом смысле, хотя, как обычно бывает, сыграла свою роль.

Проблема была в Карри – этом маленьком городке вблизи от границы Мэна и Нью-Гэмпшира, где у Паркеров и Оллбертонов имелись летние дома у озера, по соседству.

Фил обожал Карри почти так же сильно, как он любил Салли Энн, но теперь, похоже, ему придётся делать выбор между ними. Он хотел обосноваться и вести дела в Карри, хотя круглый год там проживали лишь две тысячи жителей. В центре города, где сходились шоссе 23 и 111, имелись ресторан, пара заправочных станций, хозяйственный магазин, супермаркет «А&P» и мэрия. Ни бара, ни кинотеатра. Ради этих развлечений приходилось ехать в Норт-Конвей, находящийся довольно далеко. В Карри работала начальная школа (в те времена их называли «грамматическими»), но не средняя. Подростки из Карри с угрюмым видом тряслись в автобусе до средней школы Паттен-Хай, что в десяти милях.

А ещё в городе не хватало юриста. Фил мог бы стать первым и единственным. Но Паркеры и Оллбертоны полагали, что он спятил, если даже задумывается о практике в Карри. Джон Паркер разозлился не на шутку, узнав, что его сын не собирается присоединиться к фирме, в которой его дед в стародавние времена был старшим партнёром. У него в голове не вмещалось, как молодой человек, окончивший юридический факультет Гарварда с отличием, даже допускает возможность открыть практику в глухом захолустье Нью-Гэмпшира (иногда, после пары бокалов – омерзительном захолустье).

– Твоими клиентами будут фермеры, что судятся из-за заборов, поломанных коровами, – заявил Джон Паркер. – Твои главные дела будут связаны с браконьерством или ерундовыми авариями на 23-м шоссе. Ты ведь не всерьёз.

Но выражение его лица говорило, что он понимает – его сын способен такое выкинуть.

Тед Оллбертон разозлился ещё сильнее своего старого друга. Он имел для этого особую причину, помимо тех, что Джон уже высказал своему сыну. Ведь Фил мог необдуманно разрушить своё будущее не в одиночку, он собирался взять в заложницы дочь Оллбертона.

Фил продолжал упорствовать, и Оллбертон провел черту, глубокую и непререкаемую:

– Я запрещаю вам вступать в брак.

– Сэр, – сказал Фил, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и (как он надеялся) вежливо, – я люблю Салли Энн, а она говорит, что любит меня. И она совершеннолетняя.

– Ты хочешь сказать, что она может выйти замуж без моего согласия. – Крупный широкоплечий Тед был приверженцем подтяжек (он называл их помочами). Его голубые глаза, обычно добрые, в этот день походили на кремни. – Это так, она может. И ты мне по душе, Фил. Всегда нравился. Но если ты поступишь по-своему, моего благословения этому браку не видать. А это, полагаю, очень расстроит Салли Энн. Честно говоря, я сомневаюсь, что она вообще согласится.

Глядя в эти кремневые глаза, Фил понял, что Тед Оллбертон по сути преуменьшает. Салли Энн определённо не согласится, у него не было в этом сомнений.

Сам Фил не был уверен, согласится Салли Энн или нет, особенно если отец откажется выделить ей приданое. Фил знал, что Салли понимает и разделяет его желания лучше, чем их старики, которые не хотели или не могли его понять. В какой-то мере, она хотела того же, что и он. Ведь она выросла в Карри, проводя тут всё лето, а иногда и снежное волшебное Рождество.

Она с охотой слушала заверения Фила, что Карри, да и всю южную часть Нью-Гэмпшира, ждёт подъём.

– Он уже постепенно начинается, – говорил Фил тем летом, когда ещё надеялся уговорить если не Оллбертонов, то хотя бы своих родителей. – Депрессия не закончится ещё лет семь… если только не разразится война. Мой отец уверен, что война грядёт, но я так не думаю. Рост начнётся и распространится из района Норт-Конвея. К 1950 построят больше дорог, а больше дорог означает больше туристов. Наплыв туристов хорош для бизнеса. Приезжие валом повалят из Массачусетса и Нью-Йорка, Салли, их будут тысячи. Десятки тысяч! Люди приедут купаться в чистых озёрах летом, любоваться листопадом осенью, кататься на лыжах зимой. Твой отец считает, что я буду прозябать и умру бедняком. А я думаю – он ошибается.

К сожалению, до 1950 было ещё далеко, даже до 1945. Шёл 1937, и Паркеру не удавалось переубедить родителей. Он не осмелился – пока – попросить Салли принять решение, которое могло привести к её разрыву с семьей. Всё это было ужасно несправедливо, но и ставить её в тупик перед своей дилеммой тоже казалось Филу несправедливым. Так что он сказал, что поедет в Карри на выходные и вернется с решением. Либо он сделает выбор в пользу фирмы на Коммонуэлс-Авеню, либо его удел – скромный офис в деревянном доме позади мэрии Карри и по соседству с заправочной станцией «Суноко». Принцесса или тигр. И пока он решил…

– Абсолютно ничего, – пробормотал Паркер себе под нос. – Боже ж ты мой!

Он направлялся по шоссе 111 обратно к озеру. Его желудок требовал перекусить, но делал это сдержанно и с уважением, будто тоже смущенный неспособностью сделать выбор.

Величайшим желанием Паркера было, чтобы его родители поняли – фирма просто не подходит ему, он будет там белой вороной. То, что фирма подходила его отцу и деду (не говоря уж о почтенном Теодоре Оллбертоне, эсквайре, и его отце) не делало её подходящей для Фила. Он всеми путями пытался донести до родителей, что престижная и доходная работа в двухэтажном каменном особняке на Коммонуэлс-Авеню не сделает его счастливым, скорее, наоборот. Повлияет ли его несчастье на личную жизнь? Более чем возможно.

– Чушь, – ответил ему отец. – Когда ты впряжешься, тебе понравится. Мне же понравилось – и тебе понравится. Новые интересные дела каждый день! Никаких мелких разборок из-за сломанных плугов и украденных фермерских телег!

Впряжешься. Ну и словечко! Оно преследовало Фила всю весну и лето. Словно речь о лошади. Впрягаешь её, заставляешь вкалывать, пока она не превратится в дряхлую клячу, после чего ей прямой путь на фабрику клея. По его мнению, метафора хотя и отдавала мелодрамой, была вполне правдоподобной.

Мама Фила, которая хотя бы чувствовала, что сын и правда несчастен, старалась быть добрее.

– Ты не можешь знать – подходит тебе фирма или нет, если не попробуешь. – Эти слова были для него самым разумным и привлекательным доводом в пользу фирмы. Потому что он знал сам себя.

Он очень старательно учился на юриста. Может, он не считался блестящим студентом, но нет ничего постыдного в том, чтобы быть просто хорошим. Вместе с тем, он не был бунтарём, как и Салли Энн. Будь иначе – они бы не расстраивались так от одной мысли поступить вопреки воле родителей; они же не подростки, чёрт возьми!

Если он согласится пойти в отцовскую фирму, подозревал Фил, ему придётся столкнуться с массой сложных задач, после чего, как он подозревал ещё сильнее, он впряжётся. Его идея стать главным юристом в сонном маленьком городке, который когда-нибудь станет процветающим, а то и превратится в настоящий город, будет увядать. Сперва медленно, затем, с появлением седины на висках, всё быстрее. Спустя пять лет, это будет скорее грёза, чем желание. Появятся дети и дом – заложники судьбы, требующие забот; с каждым годом, проклятье, с каждым месяцем, неделей, каждым чёртовым днём будет всё труднее повернуть назад.

Пожизненный срок.

Паркер представил, как признается Салли Энн, что выбрал Карри. Его родители наверняка помогут им поначалу (возможно), даже если Оллбертоны не станут. У него накопились кое-какие сбережения, у Салли тоже (немного). Будет трудно, но не невозможно (наверное). Скорее всего, Тед Оллбертон ошибался в том, что его дочь откажется выходить замуж без отцовского благословения; Фил надеялся, что в этом отношении он знает Салли лучше, чем её отец. Но что это будет за брак без благословения? Будет ли справедливо для них обоих, если всё начнется с неприязни вместо поддержки?

Мысли метались из стороны в сторону – глухомань или город, принцесса или тигр, когда Паркер перевалил через один из протяжённых холмов на шоссе 111. Ему бросился в глаза ярко-жёлтый знак с надписью от руки. «2 МИЛИ ДО ОТВЕТЧИКА» говорилось в ней. Фил улыбнулся, затем расхохотался в голос. «Вот бы такой человек и правда существовал», подумал он. «Я мог бы получить от него пару ответов».

Он поехал дальше и вскоре миновал ещё один знак. Этот был ярко-синим. «ОТВЕТЧИК ЧЕРЕЗ 1 МИЛЮ».

Преодолев очередной долгий подъем, Фил увидел в низине на обочине красное пятно. Вблизи стало ясно, что это большой пляжный зонт со свисающими по краям фестонами. Под ним стоял стол. За столом, в тени зонта, сидел человек. Филу эта сцена напомнила киоски с лимонадом, которые часто можно увидеть летом возле дорог. Но теми заправляли жизнерадостные детишки, часто забывающие добавить сахар в свой кислый до оскомины напиток, и сейчас была уже середина осени, а не лето.

Ещё более заинтригованный, чем прежде, Фил остановился и покинул свой драндулет.

– Привет!

– И вам привет! – довольно сдержанно отозвался Ответчик.

Он выглядел лет на 50. Редеющие волосы с сединой. Лицо покрывали морщины, но яркие глаза, не нуждающиеся в очках, смотрели с интересом. Одет Ответчик был в белую рубашку и простые серые брюки, на ногах черные ботинки. Руки с длинными пальцами он аккуратно сложил на столешнице. Возле ноги стояла сумка, напоминающая докторский саквояж. Он выглядел интеллигентным человеком, и Фил не заметил в нём никакой эксцентричности. Он больше напоминал Филу любого из дюжины юристов среднего звена в отцовской фирме: солидные респектабельные мужчины, которым не хватало лишь последней капли способностей, чтобы продвинуться до положения партнёра. Именно это ощущение уютной корпоративной нормальности делало столь любопытным появление здесь, в этом ничем не примечательном месте, человека под ярко-красным зонтом.

По другую сторону стола стоял складной деревянный стул. По-видимому, ожидающий посетителя. На столе стояли в ряд три маленькие таблички, обращённые к потенциальным клиентам.

«ОТВЕТЧИК», гласила табличка в центре.

«25 ДОЛЛАРОВ ЗА 5 МИНУТ», говорилось на табличке слева.

«ВАШИ ПЕРВЫЕ ДВА ОТВЕТА – БЕСПЛАТНО», обещала надпись на табличке справа.

– Это ещё что такое? – удивился Фил.

Ответчик взглянул на него с иронией, но без неприязни.

– Вы выглядите смышлёным юношей, – сказал он. – В колледже учились, судя по вымпелу на антенне вашего автомобиля. Гарвард, не иначе! Десять тысяч гарвардцев сегодня требуют победы!

– Верно, – улыбнулся Фил. – Ведь они знают, что честный Гарвард властвует над Йелем.[92]

Ответчик улыбнулся в ответ.

– Молодые люди, вроде вас – и девушки, они тоже – так привыкли задавать вопросы, что даже не задумываются над тем, что спрашивают. И поскольку этим утром дела у меня идут туго, я буду столь любезен, что не стану отвечать на ваш первый вопрос. А значит, для вас по-прежнему есть два бесплатных ответа, если вы захотите их получить.

Фил подумал, что даже если этот парень слетел с катушек, его слова вполне логичны. Он задал вопрос, ответ на который очевиден. За двадцать пять долларов этот человек готов в течение пяти минут отвечать на вопросы – вот что тут такое. И не поспоришь.

– Что ж… А не кажется ли вам, что двадцать пять «зелёных» за пять минут ответов – малость дороговато? Неудивительно, что ваш бизнес буксует.

– А что значит «дороговато»? Нет, не торопитесь с ответом, Ответчик тут я. Мои расценки зависят от места и потенциальных клиентов. Были случаи, я брал сотню долларов за пять минут, а в одном известном деле я заломил тысячу. Тысячу железных человечков! Да! Но, бывало, я брал всего десять центов. Можно сказать, я торгую по рыночным ценам. Ответы не всегда причиняют боль, юноша, но правильные ответы никогда не стоят дешево.

Фил открыл рот, собираясь спросить: «Вы что, серьёзно?», но тут же передумал. Он представил, как Ответчик говорит: «Конечно, серьёзно. И это был ваш второй бесплатный вопрос».

– Как мне узнать, что ответы, полученные от вас, будут правдивыми и верными?

– Сейчас – никак, но со временем вы поймёте, – сказал Ответчик. – И это…

– …был мой второй бесплатный вопрос, – закончил Фил. Он наслаждался игрой, улыбаясь во весь рот. – «Со временем» – о каком времени вы говорите? – Фил прикусил язык, но было уже поздно, вопрос задан.

– Сегодня, как вы выразились, бизнес буксует, поэтому я подарю вам ещё один, третий вопрос, – сказал человек за столом. – Ответ: как повезёт. Поможет ли это понять вам суть моей профессии – если такова была цель вопроса? Отнюдь. Видите, что я имел в виду, говоря о том, как легко задаются вопросы, не способствующие пониманию? Это обесценивает сам процесс задавания вопросов, согласны? Процесс вникания в суть дела.

Ответчик откинулся на спинку стула, сцепив пальцы позади шеи и разглядывая Фила.

– Я так давно в этом бизнесе, что меня, казалось бы, не должно удивлять, какие бесполезные вопросы задают умные люди. Но я всё равно удивляюсь. Такие несерьёзные. Такие ленивые. Я часто спрашиваю себя: понимают ли эти умные люди, какие ответы они ищут? Возможно, они просто безмятежно парят на волшебном ковре эго, строя предположения, часто оказывающиеся ошибочными. Это единственная причина, которая приходит мне в голову, чтобы оправдать их бесплодные вопросы.

– Бесплодные! Правда!

Ответчик продолжал, будто не слыша:

– Вас интересовало, как вам узнать – правильны ли мои ответы. Вы сказали, «правдивые и верные», как мило с вашей стороны. Поэтому я и подарил вам один ответ. Будь сейчас суета в канун Рождества, я бы ещё две минуты назад увидел, как вы садитесь в автомобиль и отправляетесь дальше.

Порывы ветра трепали фестоны по краям красного зонта и ерошили седеющие волосы Ответчика. На его лице, пока он смотрел на дорогу, застыло выражение глубокой меланхолии.

– Осенью дела идут неважно, а октябрь – самый застойный месяц. Сдаётся мне, осенью многие люди сами находят ответы на свои вопросы.

Он продолжал смотреть на черную ленту шоссе, вьющуюся среди пылающих от осенней листвы деревьев. Затем взгляд человека прояснился, и он вновь обратил его на Фила.

– Почему бы вам не спросить меня о чём-то конкретном?

Это предложение застигло Фила врасплох.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– То, что вы и правда хотите знать – не обманщик ли я, – сказал Ответчик. – И если вы спросите меня про девичью фамилию вашей матери, или как звали вашу учительницу в пятом классе, в общем, что-то такое, чего я никак не могу знать, если только я не тот, за кого себя выдаю, то вы получите ответ. – Ответчик качнул головой. – Люди, не обладающие вашими умственными способностями, обычно задают такие вопросы. Люди поумнее – например, выпускники Гарварда – так не поступают. Возвращаясь к сказанному мной раньше: смышлёные люди оказываются в двойном затруднении – они не знают ответов, что им нужны, и не знают вопросов, которые следует задавать. Образование не прививает умственную дисциплину. Казалось бы – должно, но чаще бывает наоборот.

– Ну ладно, – произнес Фил язвительно. – Какая девичья фамилия у моей матери?

– Извините, – сказал Ответчик и постучал по табличке с надписью «25 ДОЛЛАРОВ ЗА 5 МИНУТ». – За этот ответ придётся заплатить.

– Вы водите меня за нос! – воскликнул Фил, больше в шутку. Но ему не было смешно, он чувствовал нарастающее раздражение. А может и то и другое.

– И в мыслях не было, – спокойно сказал Ответчик. – Вы сами себя водите за нос.

Фил хотел было вступить в спор, но передумал. Он понял, куда клонит собеседник. Похоже, это некий интеллектуальный вариант уличного развода с угадыванием карт.

– Интересно, сэр, но двадцать пять долларов – немалые деньги для парня, только-только закончившего колледж и подумывающего открыть своё дело. Так что я, пожалуй, поеду своей дорогой. Было приятно с вами пообщаться.

Направляясь к машине, Фил подумал – нет, он был уверен – что человек под красным зонтом остановит его, сказав: «Дела идут так себе, поэтому я могу уделить вам пять минут за двадцать долларов. А, к чёрту, пусть будет пятнадцать. Пятнадцать «зелёных» и по рукам». И, услышав это, Фил вернётся, сядет и заплатит, как миленький. Этот человек, вероятно, шарлатан и бессовестный торгаш, но будь что будет. В кошельке у Фила завалялись двадцатка, десятка и две бумажки по пять долларов. Даже если выкинуть часть денег на ветер, оставшихся хватит на приличный обед в придорожном ресторане и на полный бак бензина для его развалюхи. Фил счёл, что озвученные вслух вопросы – вместо крутящихся в голове – могут помочь решить его проблему.

«В одном самозваный Ответчик точно прав», подумал Фил. «Если хочешь получить верные ответы, надо задавать правильные вопросы».

Но всё, что он услышал от Ответчика:

– Будьте повнимательней на дороге.

Фил вернулся к автомобилю, обошёл слегка помятое переднее крыло и оглянулся. Он всё ещё надеялся на скидку, но Ответчик, казалось, перестал замечать Фила. Он смотрел в сторону Вермонта, напевал что-то себе под нос и чистил ногти щепочкой.

«Он и правда не собирается меня задерживать, – подумал Фил, ощутив новый приступ раздражения, – Ну и чёрт с ним, я уезжаю!»

Он открыл водительскую дверь «Шеви», помедлил, снова закрыл. Вынул бумажник, достал оттуда двадцатку и одну из пятёрок.

«Просто произнесу вслух свои вопросы, – думал он. – И я не собираюсь трепаться всем подряд, что я опустился до того, что пользуюсь услугами предсказателей во время Депрессии».

Кроме того, не жалко отдать двадцать пять долларов, чтобы посмотреть, как этот самодовольный сукин сын будет оправдываться, когда Фил таки спросит у него девичью фамилию своей матери.

– Передумали? – Ответчик засунул щепку, которой чистил ногти, в карман рубашки и потянулся к своему саквояжу.

Фил улыбнулся, протягивая деньги.

– Следующие пять минут тут я буду задавать вопросы.

Ответчик рассмеялся, тыча пальцем в Фила.

– Прекрасно, друг мой. Вы мне нравитесь. Но прежде чем взять ваши деньги, мы должны обговорить одно правило.

«Ну, вот и началось», подумал Фил. «Нора, через которую он собирается улизнуть».

Ответчик достал из сумки предмет, похожий на старомодный будильник «Биг-Бен». Когда будильник очутился на столе, Фил увидел, что на самом деле это огромный секундомер, с делениями от 5 до 0.

– Я не психиатр и не консультант. И, тем более, не предсказатель судьбы, хотя, уверен, таковым вы меня считаете. Правило такое: не пытайтесь задавать мне вопросы, содержащие «должен ли я..?» Никаких «должен ли я то» или «должен ли я это». Я отвечаю на вопросы, но не собираюсь решать ваши проблемы.

Фил, у которого уже вертелся на языке вопрос, должен ли он устроиться на работу в отцовскую фирму или открыть собственный офис в Карри, отдёрнул руку, протягивающую деньги. Затем, ему пришла в голову мысль: «Если я не могу построить свои вопросы так, чтобы обойти запрет на “должен ли я…?”, то что же я буду за адвокат в зале суда?»

– Я в деле, – заявил Фил, протягивая купюры, которые отправились в сумку Ответчика.

– Мне бы не хотелось называть вас «сынок». Может, представитесь?

– Фил.

– Фил…?

Фил ухмыльнулся.

– Просто Фил. Имени вполне достаточно, учитывая, что наше знакомство не продлится долго.

– Хорошо, Просто Фил. Дайте мне пару секунд, завести эту штуковину. Вижу, вы носите собственные часы; похоже, весьма качественные «Булова». Можете сверить их с моими, если желаете.

– О, я так и сделаю, – согласился Фил. – Я собираюсь потратить свои деньги с шиком.

– Так и будет. – Ответчик завел свой огромный секундомер, издающий клацающие звуки, напомнившие Филу часы, что стояли у него рядом с кроватью в студенческие годы. – Вы готовы?

– Да. – Фил присел на стул для клиентов. – Но, если вы не справитесь с моим первым вопросом, я тут же потребую вернуть деньги. Либо отдадите мне их добровольно, либо я заберу их силой.

– Звучит довольно круто! – признал Ответчик, но, вместе с тем, рассмеялся. – Спрошу ещё раз – вы готовы?

– Да.

– Итак, мы начинаем. – Ответчик щелкнул рычажком на задней крышке своих часов, и те начали тикать.

– Как вы сами предлагали: какова девичья фамилия моей матери?

Ответчик ни на секунду не смутился.

– Споран.

У Фила отвисла челюсть.

– Как, чёрт вас дери, вы это узнали?

– Не хочу тратить уже оплаченное вами время, Фил, но, должен заметить, что ответ на этот вопрос вам уже известен. Я знаю, потому что я – та-дам – Ответчик.

Филу показалось, словно он пропустил удар правой в челюсть. Он даже потряс головой, стараясь прийти в себя. Огромный секундомер Ответчика тикал под стать своим размерам. Стрелка приблизилась к цифре 4.

– Как зовут мою девушку?

– Салли Энн Оллбертон. – Никаких колебаний.

Фил начал побаиваться. Он убеждал себя, что для страха нет причин, стоит прекрасный октябрьский день, он моложе и, без сомнения, сильнее человека по другую сторону стола. Должно быть, всё это какой-то фокус, иначе и быть не может. Но жуткое ощущение не уходило.

– Времус летитус,[93] Фил.

Фил снова потряс головой.

– Ладно. Я пытаюсь решить, должен ли я...?

Ответчик погрозил ему пальцем.

– Разве я не говорил вам про эти слова?

Фил отчаянно пытался собрать мысли в кучку.

«Это некая пародия на суд», думал он. «Представь, что ты в зале суда. Он – судья. Твоя цепь вопросов пресеклась возражением. Как его обойти?»

– Можете ли вы ответить на вопросы о грядущих событиях?

Ответчик поднял глаза к небу.

– Мы уже выяснили это, не так ли? Я сказал, что со временем вы узнаете, были ли мои ответы правдивыми и верными. Такая формулировка предполагает знание будущего. Для меня нет ни будущего, ни прошлого. Всё происходит в настоящем.

«Что за хрень, годная для старушечьих гаданий», подумал Фил. Чёрная стрелка на огромном секундомере тем временем приближалась к 3.

– Если я сделаю предложение Салли Энн – согласится ли она выйти за меня?

– Да.

– Будем ли мы жить в Карри? В городке, куда ведет эта дорога.

– Да.

Чёрная стрелка достигла цифры 3 и миновала её.

– Будем ли мы счастливы?

– Это сложный вопрос, но ответ на него должен быть вам известен даже в столь юном возрасте. Будут взлёты и падения. Будут соглашения и разногласия. Но в какой-то мере, да – вы будете счастливы.

«Он каким-то образом узнал девичью фамилию моей матери», подумал Фил, «и имя Салли. Всё остальное – просто домыслы карнавального предсказателя. Но в чём смысл? Всё ради жалких двадцати пяти долларов?»

– Tempus по-прежнему fugit, – прервал раздумья Фила Ответчик.

Тиканье громадного секундомера, казалось, становится громче. Стрелка перевалила за цифру 3 и приближалась к 2. У Фила не было никаких разумных причин радоваться тому, что он услышал от Ответчика, поскольку это было именно то, что онхотел услышать, ведь так? И разве не он сам принял решение поселиться в Карри? Что, если вся эта история с перепутьем перед дилеммой была надуманной? А Салли? Разве Фил не знал, что она согласится выйти за него замуж, даже если условием будет переезд в захолустье Нью-Гэмпшира? Может, не был уверен на все сто, но на девяносто-то процентов точно.

Внезапно, Фил сменил направление.

– Скажите мне, где родился мой отец. Если сможете.

И опять Ответчик не колебался.

– Он родился в море, на корабле под названием «Мэрибелль».

Фил снова почувствовал себя так, словно получил удар по челюсти. Речь шла о старом семейном предании, его ценили и часто пересказывали. Дедушка с бабушкой возвращались в Америку из поездки в Лондон, где родились и провели юность их родители. Бабушка настояла на путешествии, хотя в тот момент была уже на восьмом месяце. Разразилась буря. Бабушка так страдала от морской болезни, что у неё начались схватки. На борту оказался врач и он принял роды. Никто не верил, что новорожденный Джон выживет, но его как следует укутали, кормили из пипетки – и он выжил. Благодаря этому, позже на свет появился и Филип Йегер Паркер, выпускник гарвардского юридического факультета.

Фила снова потянуло спросить человека по другую сторону стола – его руки аккуратно лежали на столешнице – как он узнал все эти вещи, но он сдержался. Вновь последует ответ: «Потому что я Ответчик».

Вопросы теснились у Паркера в голове, словно паникующие люди, пытающиеся выбраться из горящего дома. Стрелка секундомера прошла цифру 2. Тиканье становилось всё громче.

Ответчик ждал, сложив перед собой руки.

– Станет ли Карри процветающим городом, как я ожидаю? – выпалил Фил.

– Да.

«Что ещё? Что же ещё?»

– Отец Салли… и ее мать, надеюсь… они примирятся с нами?

– Да. В своё время.

– Сколько ждать?

Ответчик, казалось, что-то быстренько подсчитал, пока стрелка его часов приближалась к цифре 1. Он сказал:

– Семь лет.

У Фила упало сердце. Семь лет – это ж целая жизнь. Он мог убеждать себя, что Ответчик назвал число наугад, но больше не верил в это.

– Ваше время подходит к концу, Просто Фил.

Он и сам это понимал, но в голову не приходило ничего, кроме «Как долго я проживу?», а такой вопрос неизбежно тянул за собой «Как долго проживёт Салли Энн?». Хотел ли Фил это знать? Нет, он не хотел.

Но, вместе с тем, ему не хотелось терять оставшиеся сорок или пятьдесят секунд, поэтому Фил задал первый пришедший в голову вопрос:

– Мой отец уверен, что приближается война. А я считаю, что это не так. Кто их нас прав?

– Он.

– Америка будет участвовать?

– Да.

– Через какое время мы втянемся?

– Через четыре года и два месяца.

Оставалось около двадцати секунд, может, чуть больше.

– А я попаду на войну?

– Да.

 – Меня ранят?

– Нет.

Неправильный вопрос. Он оставлял лазейку.

– Меня убьют?

Огромный секундомер добрался до нуля и сработал с громким звуком БРРРРРАНГ. Ответчик заставил его замолчать.

– Вы задали последний вопрос до сигнала, так что отвечу. Нет, Просто Фил, вас не убьют.

Фил откинулся на спинку стула и облегчённо вздохнул.

– Не знаю, как вы это проделываете, сэр, но было впечатляюще. Хотелось бы верить, что это розыгрыш, но вы ведь знали, что я появлюсь здесь и раскопали что-то обо мне, так что определенно заслуживаете свои двадцать пять «зелёных».

Ответчик лишь улыбнулся.

– Но я не знал куда именно направляюсь и по какой дороге… Как же вы узнали?

Нет ответа. Конечно, нет. Пять минут истекли.

– Знаете что? У меня странное чувство… Всё расплывается…

Филу казалось, что земля уходит из-под ног. Ответчик продолжал сидеть за своим столом, но словно отъезжал вдаль. Как на рельсах. Перед глазами Фила возникла серая пелена. Он поднёс руки к глазам, чтобы протереть их, и серость сгустилась в черноту.

PS. Первая строчка «Призрака дома на холме» гласит: «Ни один живой организм не может долго существовать в условиях абсолютной реальности и не сойти с ума; говорят, сны снятся даже кузнечикам и жаворонкам».