Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Эта история вдохновлена неадаптированными страшными сказками братьев Гримм и сказкой «Щелкунчик и Мышиный король» Э. Т. А. Гофмана. Действие разворачивается в альтернативном мире, лишь похожем на Германскую империю конца XIX века, и потому «Смерть под ореховым деревом» не претендует на историческую и культурную достоверность. Многое в книге подверглось художественному переосмыслению, в том числе литературные первоисточники сюжета.

Я хотела сохранить мрачную, порой гнетущую атмосферу, которой так славятся сказки братьев Гримм, и при этом рассказать вам новую историю, в которой есть место любви и волшебству.

Отриньте все предрассудки и погрузитесь в необычный мир, полный городских легенд и сказок, которые оживают на страницах, представая в самых причудливых своих проявлениях.

Сказка про Герберта Маркса и Иви Браун ждет вас.

Приятного чтения!

Ночь не имеет смысла.

Не имеет смысла без рассказанной перед сном страшной сказки. Без легкого одеяла, защищающего от монстров, которые наблюдают, стоя за окном. Без твердой подушки, впитывающей каждую соленую слезу, и без цепей, крепко сковывающих кисти и тонкие лодыжки.

Ночь не имеет смысла без… страха. Вместо сладкой пилюли и сонной микстуры, обещающих грезы. Страх утаскивает во тьму, заставляет скорее сомкнуть глаза, провалиться в сон. Страх вынуждает ждать утра, когда с первыми лучами рассвета дымка кошмаров рассеивается и они, словно голодные волки, убегают обратно в чащу. Но стоит наконец вдохнуть пыльный воздух, подставить лицо солнцу и сбросить цепи, приковывающие к кровати, как день, словно такой же напуганный ребенок, быстро прячется за матерью Ночью. И тогда страшная сказка вновь разливается по комнате песней.

Эта песня была местной страшилкой. Легендой, которой пугали непослушных детей. Но Иви была не глупа. Она знала, что даже единожды рассказанная и услышанная сказка оживляет мрачные образы. Всех историй надо бояться. Во все верить.

Отец стоял у окна и смотрел на круглую белую луну. Он нервно стучал ногой, чесал затылок, крутил в пальцах серебряный ключ, которым минуту назад закрыл замки на прикроватных цепях. Отец давно обезумел. И сейчас сводил с ума своих детей, каждый раз перед сном напевая им одни те же строчки.

Он медленно расхаживал по комнате, прислушиваясь к скрипу половиц. Прерывисто дышал, словно задыхался. То и дело проверял замок на двери, решетку на окне и цепи на руках своей маленькой дочери.

– Он придет за тобой, Иви, – отец гладил ее каштановые косы, – и заберет тебя у меня. Никто тебя не спасет. Никто…

Прежде чем уйти, отец давал Иви воды, укрывал одеялом и, задувая свечу на прикроватном столике, оглядывал комнату, будто за то мгновение, на которое он отвернулся, кто-то мог пробраться внутрь.

– Молись, Иви, – говорил он напоследок, – молись всю эту чертову ночь.

И тогда ночь обретала смысл.

Потому что обретала и страх.

Иви затаила дыхание и, сняв испачканные черным маслом перчатки, закрыла ладонями уши.

– Десять, девять, восемь… – начала она отсчет, – семь, шесть…

– Четыре, три… – из-за угла вынырнул Отто, – два…

– Один! – хором произнесли они.

И дом задрожал от перезвона часов, сообщающего жильцам, а то и всей улице, что пробило ровно двенадцать. Каждый день на протяжении вот уже десятка лет дом Дросса Майера оглушал округу надоедливой песней. Кукушки, выпрыгивающие из циферблатов, пытались перекричать трубачей, играющих гимн минутной стрелке. Деревянные совы охали, проглатывая остатки тишины. Колокольчики пискляво звенели, сливаясь с медным гулом ржавых часов, которые подарил мастерской заезжий француз. Иви так и не привыкла к этому звону. От него гудела голова, сама превращаясь в ненавистный часовой механизм. Кукушка долбила клювом череп изнутри, рвалась наружу, чтобы громогласно пропеть свою мелодию.

– Как всегда, точно! – воскликнул Отто. – Кукушке, зовущей на обед, можно простить даже такой надоедливый мотив!

Он взмахивал пальцами, как дирижер, и крутился на пятках, танцуя под затихающую мелодию. Механизмы часов один за другим заскрипели, завращались, зашуршали. Все шестеренки пришли в движение, и кукушки и совы спрятались в своих деревянных домиках, чтобы выждать следующие двенадцать часов.

– Ты только проснулся, – Иви с облегчением выдохнула, прислушиваясь к тиканью, – а уже грезишь об обеде. – Она бросила презрительный взгляд на брата.

Сгорбившись над крохотным столом, словно крючок для вязания, Иви копалась в настенных часах, которые остановились после смерти жильца дома напротив. Его старшая дочь принесла семейную реликвию в мастерскую и заплатила вдвое больше пфеннигов. Дросс приказал Иви отложить другие заказы и взяться за этот, дабы оказать должное почтение умершему, а также опустевшему кошельку скорбящей дочери.

С раннего утра Иви вычищала шестеренки от скопившейся пыли. Смазывала детали, раскручивала винтики, сидя в очках с пятью увеличительными стеклами, и искала подходящие шайбы для устаревшего циферблата. Часовым делам ее обучил Дросс Майер – владелец мастерской и ее крестный отец. Жаль только, что обучил он этому лишь ее.

– Милая моя сестра, – Отто вскинул руки к потолку, – природа сотворила меня не для того, чтобы тело мое чахло в темном углу этой комнаты.

– А для чего? – улыбнулась Иви.

– Для дел великих! – Отто облокотился о деревянную стойку, у которой посетители забирали свои отремонтированные часы.

– Каких же?

– Мои длинные пальцы создают музыку, Иви. – Он постучал по столу, словно по клавишам пианино. – Вдохновляют. Веселят богачей.

Отто был хорошим пианистом. Тут он не врал.

– И если я, как ты, сяду ремонтировать часы, то, во-первых, – он выставил ладонь и загнул большой палец, – отберу у тебя хлеб. Во-вторых, – загнул указательный, – ни на пфенниг не озолочу нашу семью. А планы у меня большие! Показать вам с крестным другие страны. Угостить зане-ромом[1]. Сводить во дворец на бал. А в-третьих… мир потеряет восходящего композитора.

– Разве во дворец пускают воришек, Отто? – Одернув на груди фартук, Иви вновь склонилась над часами. – Твои пальцы не только красиво стучат по клавишам, но и ловко шарят по чужим карманам.

– Золотой нам лишним не будет, а богач и не заметит пропажи, сестра, – обиженно отозвался Отто. – Тем более что я давно этим не промышляю. И вообще-то, – он сделал акцент на этих словах, – в гаштетах[2] платят так мало, что еле-еле хватает на жизнь.

– Так ты не проигрывай в азартных играх все сразу, проказник! – По лестнице, стуча палкой, медленно спускался крестный. – Помоги мне лучше, болтун. Будь полезен.

Отто рванул к нему и, подхватив под локоть, подставил плечо. Под ними заскрипела старая лестница, а доски завыли от тяжести, навалившейся на них. Дом Дросса Майера был старым. Крестный говорил, что эта мастерская – единственное наследство его семьи. Отец, дед и даже прадед Дросса были часовщиками, и каждый был обязан передать ремесло сыну, тот – своему сыну, а тот – своему. Дроссу не повезло: сыновей у него не было, зато были крестники. Но Отто не хотел такого наследства. А значит, у Иви и не было выбора. Рано или поздно эта мастерская станет и ее ношей тоже.

– Опять сказки о богатой жизни тебе рассказывает, Иви? – усмехнулся Дросс.

– Десертом накормить обещает, – улыбаясь, ответила она.

– В каждой семье должен быть мечтатель, – кряхтя от боли, произнес крестный. – Но просто мечтать недостаточно. Все сказки рано или поздно оживают, Отто. Надо быть упорным и терпеливым. Иначе добрая сказка может обернуться худшим кошмаром.

– Умеешь ты испортить настроение, крестный, – буркнул Отто. – Еще и пугаешь… Как мне теперь собраться с мыслями? А?

Отто был похож на Иви. Вьющиеся каштановые волосы. Веснушки на румяных щеках. Глаза цвета горького шоколада. Вздернутый нос и улыбка, не исчезающая с лица даже в самые тяжелые времена. Они оба были изящны, статны и красивы. Если бы не хлопковые, выцветшие из-за сотни стирок кофты и рваные кафтаны, их приняли бы за аристократов. И за близнецов, ведь даже голоса у них были немного похожи. А отличала друг от друга их не только разница в возрасте. Их отличал… страх. Иви давно перестала бояться. Будь то ожившие сказки, несбывшиеся мечты или нищета. Она уже давно выросла и перестала верить в страшные истории, которыми пугали непослушных детей.

– Воруя золото, богатым не станешь, Отто, – сказала Иви.

– Знаю, сестра, знаю, – подтвердил он. – Но в золоте ли богатство?

– В золоте, Отто, – кивнула она.

– Богатство в любви, милая Иви, – замечтался Отто. – Все богатство кроется в любви! Вот возьму в жены графиню… или саму принцессу! И станем мы богаче всех богачей!

– А говоришь, не в золоте дело. – Иви бросила на брата короткий взгляд.

– Мечтаешь о принцессе, глупый мальчишка? – Добродушный голос Дросса разлился по мастерской. – Где же ты ее возьмешь? Род королевский проклят. Нет у короля дочерей. И не будет никогда.

– Это тебя беспокоит, крестный? – Иви смазала последний шарнир в циферблате и, сняв очки, встала из-за стола. – А вовсе не то, что Отто слишком ленив и никчемен для персоны голубых кровей? – Она подошла к брату и, перегнувшись через стойку, потрепала его по волосам. – Кому нужен такой безголовый красавчик?

– Спасибо, Иви, на добром слове. – Отто натянул улыбку. – Только ты могла меня и похвалить, и с грязью смешать.

– Не обижайся, – погладила она его по плечу, – но, правда… Хватит мечтать. Нам нужна твоя помощь. Концы с концами еле сводим.

– Иви верно говорит, – отозвался Дросс.

Ковыляя, он подошел к стойке. От него пахло черным чаем и лимоном. А еще – дикой усталостью и болью, что мучила его долгие годы. Дросс отставил трость, на которую опирался во время ходьбы, и, открыв ящик, порылся в бумажках.

– Счета за дом сами себя не оплатят, а клиентов в мастерской все меньше и меньше, – огорченно выдохнул крестный.

Отто почесал затылок и виновато опустил глаза. Оправил зеленый камзол, пригладил ладонями ворот посеревшей рубашки.

– Обещаю, – тихо сказал он, – сегодня я принесу много золотых.

– Отто… – начала Иви.

– Я не стану воровать, – перебил он. – Не для этого меня природа такими красивыми пальцами одарила. – Он подмигнул.

– Вот негодник! – Дросс помахал стопкой бумаг перед его лицом. – Иди уже работай, Отто. Скоро в таверны набьются толстосумы, пришедшие на обед. Как им наслаждаться рулькой без твоей музыки?

– После работы хочу забежать кое-куда, – сказал Отто и направился к двери. – Возможно, задержусь и вернусь домой чуть позже обычного.

– Не опаздывай на ужин! – на прощание кинул ему Дросс.

Не ответив, тот открыл скрипучую дверь, и колокольчик зазвенел. Холодный декабрьский ветер ворвался в мастерскую, взметнул с пола пыль, взъерошил притоптанный ворс на ковре и бахрому на шторах. Зима только-только сменила осень, но уже властно охватила улицы утренней изморозью, окна – ледяными узорами, а лица прохожих – алым румянцем. Она сметала остатки пожухлых листьев с каменных дорожек, давая понять, кто здесь настоящая хозяйка.

– Будь осторожен, Отто! – крикнула Иви.

Брат ее уже не слышал. Да если бы и услышал, то вряд ли бы послушался.

– Безнадежный мечтатель, – покачал головой крестный, – на которого просто невозможно злиться. Любовь – это прощение. И я его прощаю. – Дросс взял трость и, опираясь на нее, подошел к столу, заваленному часовыми механизмами. – Но как же иногда хочется отвесить подзатыльник этому паршивцу!

– Ты сам научил его мечтать. – Иви вернулась за стол и натянула на руки грязные перчатки.

– Жаль, что я так и не смог научить мечтать тебя, милая Иви.

Зажмурившись от боли, Дросс опустился на стул. Старая травма не давала покоя, а все микстуры, что выписывал лекарь, не помогали. Крестный лишился ступни тогда же, когда Иви с Отто потеряли отца. Неясно, какая утрата кому далась тяжелее. Но если Иви с братом позабыли о тех страшных днях в темных комнатах и холодных подвалах, то Дросс помнил боль до сих пор. В зашнурованном ботинке вместо ступни лежала деревянная болванка.

– Ты многое сделал для нас, крестный, – произнесла Иви, – и я хочу отплатить тебе за это. Времени нет на мечты. Да и все это детские шалости. Оставлю их Отто.

– Мы семья, Иви. Мне не нужна плата за любовь.

Она улыбнулась. Посмотрела на его сгорбленную спину, пробежала взглядом по вздымающимся плечам, седеющим волосам и трясущимся пальцам, которые крутили на свету очередную шестеренку. Как быстро шло время… Иви могла остановить десятки часов, отмотать назад сотни стрелок на циферблатах, но время все равно было ей неподвластно. Дросс старел. И это не могло не расстраивать. Он взял их под опеку пятнадцать лет назад, когда отец сошел с ума и решил свести счеты с жизнью. Дросс нашел Отто громко плачущим у комнаты Иви. Он колотил в дверь и сбил в кровь кулаки и колени. Вместе с Дроссом они навалились на нее и наконец проникли внутрь. Иви лежала, прикованная цепями к кровати, и, глядя в потолок, молча проливала слезы. Прежде чем покинуть этот мир, отец позаботился о том, чтобы Щелкунчик не забрал его милую дочь.

Дросс был лучшим другом отца и единственным спасением для его до смерти перепуганных детей. Каждый божий день Иви была благодарна ему. И с каждым божьим днем любила все сильнее и сильнее. Крестный стал ее семьей, а ради семьи она была готова на все – хоть починить тысячи часов или подчинить себе само время.

– Сегодня фрау Шафер зайдет за своими часами, – сказал крестный. – Ты смогла починить механизм?

– Смогла, – выдохнула Иви. – И уже упаковала в коробку. Лежит под столом. Вон та, с красным бантом.

– Тогда закончи заказ фройляйн Фишер. – Дросс перекрестился. – Да будет мир прахом ее отцу. Такой человек хороший был… Такой хороший.

Фарфоровая кружка громко звякнула, когда Герберт задел прикроватный столик ногой. Он накинул на голые плечи одеяло и сел на угол кровати. В комнате было холодно, но Герберт лишь сейчас ощутил, как ветер кусал его щеки и пальцы. Такая жаркая была ночь, что даже волосы от корней до кончиков пропитались по́том. Герберт поежился. Вставать было лень, хотя сил, чтобы выпить горячего чаю и согреться, у него было предостаточно. Он взял пузатый, исписанный розами чайник и налил заварки в кружку, такую же цветастую, как и ее напарник по сервизу. Там, где пальцы касались ручки, а губы – каемки, цветы начали стираться, будто их там никогда и не было. Удивительно, что они вообще сохранились даже после восьмидесяти лет использования. Герберт придвинул к себе сахарницу и, зачерпнув, поднес ложку ко рту. Он давно перестал сластить чай. Такая нудная обыденность. Такая надоедливая привычка, что от простоты ее Герберт готов был захлебнуться в Рейне. Поэтому он высыпал в рот всю ложку сахара, немного пожевал и наконец сделал глоток чая.

– Черт. – Герберт швырнул кружку на стол – та чудом не разбилась. – Остыл!

Песок хрустел на зубах, скулы сводило от сладости. Напрасно было думать, будто чай, заваренный с ночи, дождется, когда же хозяин соизволит его испить. Наверняка чай очень хотел бы обжечь Герберта. Ошпарить кипятком от злости. Но Герберт вспомнил о нем спустя долгих шесть часов.

– Поганое утро, – грустно пробубнил Герберт.

Сквозняк сбил створку окна, и та, болтаясь на петлях, заскулила, словно побитый пес. От холода запершило в горле, и Герберт потянул на себя одеяло, чтобы накрыться с головой, но оно не поддавалось.

– Ну же, Мэриэл! – взвыл Герберт и рывком выдернул одеяло из-под обнаженного тела.

Одеяло было влажным и не давало ни капли тепла. Бесполезный кусок ткани!

Это утро не могло стать еще хуже. И не только потому, что чай остыл, а чертово окно было распахнуто настежь. И не потому, что Мэриэл испачкала одеяло, да и вообще всю ночь барахталась в простынях, словно пойманная на крючок рыба. А потому, что вся жизнь Герберта была испорчена. Каждый новый день был похож на предыдущий. Они все были одинаковыми. Словно Тауб и Штиль – братья-близнецы, работающие на Герберта долгие годы и, кажется, доживающие свои последние часы из-за не вовремя заваренного чая. Дни были тоскливыми, как тучи, нависшие над Майнштадтом. Унылыми, словно лица прохожих, снующих по серым улочкам города. И длинными… Дни эти тянулись, превращая каждую секунду в меланхоличную, удушливую вечность. Казалось, что солнце больше никогда не взойдет, а луна никогда не появится на черном небе. Все часы в доме издевательски останавливались каждую ночь в ожидании, когда же их вновь заведут. И этому не было конца. Да. Время шло невыносимо медленно. И Герберт томился, надеясь, что однажды тот, кто властен над каждой минутой этого поганого бесконечного, надоедливого времени, возьмет и разобьет эти чертовы циферблаты.

– Как сильно ты любила меня, Мэриэл? – вдруг спросил Герберт. – Как долго мечтала о ночи со мной? О чем фантазировала, глядя на меня?

Он провел ладонью по смятой простыне, нащупал кинжал и вытащил его, держа за острый кончик. Лезвие было испачкано в крови и из-за того было не пригодно для сливочного масла, которое Герберт хотел намазать на хлеб. Масло лежало на блюдце на прикроватном столике и раздражало своей пожелтевшей от холода коркой.

– Я слышал сплетни про тебя, Мэриэл, – продолжил Герберт. – Люди судачат о твоем развратном поведении и об отце-пьянчуге, который продает тебя морякам на пристани.

Герберт вытер нож о край одеяла и, отрезав кусок масла, размазал его по высохшему куску хлеба.

– Ты влюбилась в меня сразу, как увидела, Мэриэл? Или же в тот день, когда я подарил тебе марципановые конфеты? – Герберт поднес бутерброд ко рту. – А может… может, тогда, когда в первый раз поцеловал?

Он откусил край, больше похожий на сухарь, что подают к луковому супу. Пришлось запить застрявший в горле кусок холодным чаем и заесть сахаром, который придал испорченному маслу хоть какой-то вкус.

– Я не был похож на тех грязных работяг, не так ли? – Герберт допил остатки горькой заварки. – Я был нежен с тобой и добр. До сих пор помню, как ты удивилась, когда я принес твоему отцу мешок золотых, чтобы он перестал торговать твоим телом. И помню, как страстно ты меня тогда целовала, благодаря за спасение.

Герберт вновь вытер нож, уже от масла, и покрепче обхватил рукоять.

– Ты плакала в тот день и плакала вчера, когда я сказал, что люблю тебя. Но… – Герберт занес руку, – любила ли ты меня, Мэриэл?

Секунда – и лезвие вошло ему в бедро. Рука Герберта затряслась от силы, с которой он давил на кинжал, желая загнать его внутрь вместе с серебряной, инкрустированной рубинами рукоятью.

– Я так хотел верить тебе, Мэриэл, – выдохнул Герберт, – но ты мне все-таки соврала… Лгунья… Грязная лгунья.

Боли не было. Как и чувств к той, чье холодное тело лежало в ногах Герберта, обернутое в кровавые простыни. Под ней разлилась алая лужа, испачкав не только белье, но и матрас, который близнецам придется отстирывать несколько дней, если не недель. Рыжие волосы налипли на лицо и на губы, растянутые в блаженной улыбке. Из раны в груди до сих пор сочилась густая потемневшая кровь. Сколько ее было в этом хрупком мертвом теле?

– Хозяин! – в дверь постучали. – Хозяин!

Герберт встал с кровати, скинул с себя одеяло.

– Заходите уже, идиоты! – крикнул он.

Дверь открылась, и в комнату ворвался сквозняк. Тауб подбежал к окну и наконец затворил его. Штиль кинул взгляд на кровать, но, увидев обнаженную девушку, зарделся и отвернулся. Сколько таких он уже повидал – не счесть, но каждый раз, словно незрелый юнец, стыдливо прятал глаза. Сегодня эти болваны надели свои праздничные костюмы. Черные фраки, белые рубашки и ботинки из натуральной кожи, которые Герберт подарил им на прошлое Рождество.

– Уберите здесь, – приказал Герберт.

Глухой Тауб и немой Штиль переглянулись. Второй ткнул пальцем на кровать, точнее, на мертвую лгунью Мэриэл и жестами показал невидимую лопату, которой копал невидимую землю. Затем обвел руками всю комнату и изобразил, будто подметает пол. Тауб кивнул и подлетел к прикроватному столику. Виновато опустил голову, увидев надкушенный кусок хлеба, и зажмурился, потрогав холодный чайник.

– Не страшно. Позавтракаю в городе. – Герберт натянул на себя чистую рубаху.

Штиль сразу дал понять брату, что не стоит переживать о смертельной каре, которого та могла постигнуть прямо сейчас.

– Простите, хозяин, – облегченно выдохнул Тауб, с трудом выговаривая согласные. – Я исправлюсь!

Близнецы были худощавыми коротышками, больше похожими на постельных клопов, чем на прислугу. Их черные волосы всегда были идеально зализаны назад, а одежда – выглажена и вычищена. Они не болтали попусту (и дело не только в немоте и глухоте). Выполняли все приказы и, несмотря на свои… недостатки… понимали хозяина, работой у которого, несомненно, дорожили. За десятки лет службы они ни разу не дали повода в себе усомниться. Герберт доверял им. Кажется, только им. Знал, что они никогда его не обманут и не подведут.

– Хозяин! – вдруг пробасил Тауб.

Герберт повернулся к нему всем телом, и Тауб трясущейся рукой указал на его ногу.

– У вас тут… ну… ну… у вас как бы…

Штиль, заворачивающий Мэриэл в одеяло, испуганно посмотрел на Герберта и, схватившись за сердце, помотал головой.

– Нож. – Герберт опустил взгляд на свое бедро. – Да, спасибо. – И рывком вытащил его. – Я и забыл про него.

Из бедра хлынула кровь, но Герберт не дал Таубу остановить ее. Теперь она стекала по ноге и заливала скрипучий пол, который один из братьев вскоре будет отмывать.

– Вам приготовить в-в-ванну, хозяин? – Тауб споткнулся о ковер и чуть не упал.

– Схожу в городскую баню. – Герберт вытащил из комода подштанники и наконец вышел в коридор.

Ему хотелось поскорее покинуть этот безжизненный особняк, эту комнату с очередным мертвым телом.

– Кажется, у него и в этот раз ничего не получилось, – услышал он грустный вздох Тауба.

– Мгм… – И такое же грустное неуклюжее мычание Штиля.

Парк Майнштадта, граничивший с Гезельским лесом, был излюбленным местом горожан. Особенно в обеденное время, когда взрослые отдыхали от работы, а юноши и фройляйн, прогуливавшие уроки, прятались среди кустов и высоких деревьев. Герберт знал место, куда чаще всего сбегали от нерасторопных родителей малыши. Влекомые бархатным голосом, они шли слушать сказку, которая день ото дня разливалась по узким тропинкам.

– Так давно это было, – на лавочке у фонаря, скрытой в тени дуба, сидел старик, – что меня и в помине тогда не было. Легенда стара, как мой почивший дед. И страшна, как фрау Бюргер из булочной.

Дети, окружившие старика, громко засмеялись. Девочки в длинных шерстяных кафтанах и мальчишки в расшитых серебром камзолах жались друг к другу, пытаясь за желанием согреться скрыть свои истинные чувства. При свете дня страшные сказки были вовсе не страшными. Чудища оживают лишь ночью, но черт его знает… Может, в мире были и монстры, которые не боятся показаться на свету.

– Правил тогда в Майнштадте Вильгельм Первый. Великий король. Суровый. И была у него дочь – принцесса Луиза. Красива, словно бутон магнолии, чиста, словно первый снег, и нежна, как лоснящийся шелк… – Старик, замечтавшись, вскинул голову и посмотрел на серое небо. – И принцессу эту в жены взял один аристократ. Лощеный богач из семьи, приближенной к королю. Лучше партии для Луизы было и не сыскать. Но день их свадьбы омрачился страшной бедой.

Герберт оперся на мокрый после ночного дождя ствол дуба. Он слышал эту историю так часто, что успел выучить даже интонацию, с которой говорил старик.

– Явилась на празднество ведьма и наслала проклятие на всех женщин в роду короля. – Герберт шептал себе под нос, вторя каждому слову старика.

– За что? – выкрикнула самая смелая девочка. – За что ведьма так поступила с принцессой?

– Сыновья и муж ведьмы были убиты на войне. Ведьма винила во всем короля и оттого хотела, чтобы он мучился так же, как мучилась от потери она.

– Ох… – Девочка прикрыла рот рукой в шерстяной перчатке.

– Ведьма лишила Луизу ее красоты. Принцесса стала такой уродливой, что над ней смеялся весь двор, а сам Вильгельм отослал ее подальше от дворца. До сих пор никто не знает, где и как умерла Луиза, но известно, что все дочери в королевской семье отныне – изгои, обделенные красотой и любовью.

– А жених? – не унималась девочка. – Жених Луизы? Что стало с ним?

– Он пытался спасти свою возлюбленную, снять с нее чары. Но вот только ведьма была неглупа… – Старик наклонился к детям поближе. – Она сказала, что проклятие разрушится тогда, когда губ принцессы коснется поцелуй истинной любви.

– Но Луиза так и осталась страшилищем… – Девочка грустно опустила голову. – Значит, жених не любил ее вовсе?

– Не любил, дитя. Не любил… Оттого и чар снять не смог. И рассердил этим не только короля, но и ведьму, не терпящую лжи. Она наслала проклятие и на жениха.

– Так ему! – хлопнула в ладоши девочка.

Герберт прыснул и закатил глаза, увидев искреннюю радость на лице ребенка.

– Ведьма обрекла его сто лет искать истинную любовь, – продолжил старик. – А если не найдет, то превратится в деревянную игрушку без души и сердца.

– А к чему вы, дедушка, рассказываете нам это? – Мальчик в длинных бордовых чулках вышел вперед. – Мы не боимся ведьминых проклятий!

– А я и не ведьмой вас пугаю… – криво улыбнулся старик, – а…

– Щелкунчиком! – прошептал Герберт вместе с ним.

Он наблюдал за тем, как дети заохали от страха. Как заулыбался старик, видя их испуганные глаза. Он сунул руку в карман, достал леденцы и раздал их мальчишкам и девчонкам. Те с жадностью схватили угощение и, вновь доверившись незнакомцу, принялись дальше слушать страшную сказку.

– «Спасет тебя лишь смерть той, что заставит биться твое жалкое сердце. Спасет ее кровь, что потечет по твоим рукам. Спасет ее последний вздох. И последние слова о любви, которые сорвутся с ее губ», – сказала тогда ведьма жениху, – будто читая молитву, повторил ее слова старик.

– Получается, его спасет истинная любовь? – захлопала глазками одна из девочек.

– Не истинная любовь, а смерть той, кто ему ее подарит, – кивнул старик. – И вот с тех пор ходит жених по улицам города и ищет ту самую девушку.

Дети снова заохали, а Герберт безнадежно покачал головой. Какое представление! Какое шоу! Скукота… Как и все прошлые разы, когда надоедливый старик решил напугать детей старой легендой.

– Щелкает он наших фройляйн, как орехи. – Старик поочередно ткнул узловатым пальцем в каждую из девочек, и те тут же попрятались за спинами мальчишек. – Убивая их, он всякий раз ждет, что проклятие спадет. Стоит девке отвернуться, как он подкрадывается сзади и похищает ее. Стоит ей зевнуть, как в спину вонзается нож. За много лет он стал беспощаден и губит всех без разбора.

– Этой сказкой пугают распутных девиц, – Герберт оттолкнулся от дуба и, сделав пару шагов, оказался рядом со скамейкой, – но никак не детей. Да и позабыли о ней уже, а ты все болтаешь и болтаешь.

Мальчишки посмотрели на высокого статного блондина с нескрываемым восхищением, а девчонки и вовсе раскраснелись от его красоты. Они отступили от старика и теперь облепили Герберта.

– Опять ты! – грубо кинул ему старик.

– Сам зовешь меня, вот я и прихожу. – Герберт сел на скамейку рядом с ним и, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку.

– Никого я не звал. – Старик покосился на него. – Дети сами ко мне приходят. Больно складно говорю. Да же? – Он посмотрел на своих слушателей, но те молчали.

– Родители не учили вас не разговаривать с незнакомцами?

Дети стыдливо опустили глаза и зашушукались между собой.

– А вы верите в Щелкунчика? – спросила девочка в длинном черном кафтане.

– Я и есть тот самый Щелкунчик, – произнес Герберт с ухмылкой, и дети громко рассмеялись.

– А я тогда Вильгельм Второй, – подхватил их смех старик.

Герберт тоже улыбнулся. Ему нравилось, что люди принимали правду за ложь, а ложь – за правду. От этого жить становилось хоть капельку, но веселее.

– Вот почему в вас влюбилась Луиза, – ковыряя носком сапога землю, пробубнила одна из девочек. – Потому что вы принц из сказок!

– Принц из меня никудышный, а вот чудовище – отменное. – Герберт наклонился к ней и поправил съехавшую набок шапку. – А теперь бегите к родителям. И забудьте все, о чем вам сегодня рассказал этот старый пройдоха.

Дети кивнули и разбежались в разные стороны. Сразу стало тихо. И скучно.

– Это не я складно болтаю, а ты, аристократишка, – кинул ему старик.

Он поднялся со скамьи. Согнулся, словно скрюченная ветка дуба. Отряхнул помятый кафтан и обрызганные сточной водой из-под колес брюки. Собирался было уже уйти, как вдруг развернулся и, окинув Герберта взглядом, спросил:

– А я раньше тебя нигде не встречал? Твой красный камзол кажется мне знакомым.

– Не встречал, – соврал ему Герберт.

– Ну и катись тогда к чертовой матери. – Старик махнул рукой и, ковыляя, вышел на тропинку.

Старику этому было так много лет, что он сам уже и забыл, сколько именно. Он забывал и свое имя. И дорогу домой. А еще забывал Герберта, которого видел чуть ли не каждый день. Удивительно, что помнил он лишь сказку о Щелкунчике, которую из раза в раз рассказывал детям. И он не врал. Все, что он говорил, было правдой. До безумия красивый Щелкунчик все эти годы искал ту, которая сняла бы с него проклятие. И да. Ему было столько же лет, сколько этой легенде. И да… он был бессмертным. Что из этого было хуже всего, Герберт не знал. Хотя…

– Придумай новую сказку с новым кошмаром! – кинул вслед старику Герберт. – А то у меня полно дел! Нет времени бегать к тебе на обед!

Хуже всего в этой вечной жизни была память… Стоило людям вспомнить эту легенду, произнести имя Щелкунчика, как тот сразу появлялся рядом с ними. Это был удел всех, кто жил в мире кошмаров. Чудовищ из страшных сказок, которыми пугали детей перед сном. Серый волчок завывал в лесу за деревней. Портной с ножницами прятался в шкафу и ждал, когда же отрежет непослушным детям пальцы. Зерновой человек точил серп, наблюдая через окно за мальчишкой, который днем рвал на чужом поле колосья. И поверьте… злыми они были не потому, что детки плохо вели себя, а потому, что их родители не придумали ничего лучше, чем каждую ночь призывать того, кто исправил бы их огрехи в воспитании. Побегай так каждую ночь от дома до дома – и пальцы отрезать захочется уже самому себе, что уж говорить о желании заколоть целый город. Щелкунчику повезло. О нем многие забыли. Вспоминали только пару раз в год лишь у публичных домов, где легкомысленные дамы вешались на шею каждому встречному.

– Какие сказки? – бросил Герберту старик. – Я сказок никаких не знаю… – И, почесав затылок, наконец скрылся за высокими лысыми кустами.

Герберт улыбнулся. Хотел бы он забывать обо всем так же быстро, как этот сказочник. Жизнь бы явно стала веселее. Да и… легче. Она точно бы стала легче.

Рут Робер был плохим человеком, оттого и обокрасть его было сплошным удовольствием. Отто давно планировал это, давно хотел сунуть руку в его толстенный кошелек и выудить из него пару-тройку золотых. Мешали Отто лишь бандиты, преданно охраняющие своего хозяина. Ну, и совесть, ведь он пообещал Иви и Дроссу больше не воровать. Но в чем Отто был виноват? Воровал он у богачей, которые всякий раз, заходя в таверну, окидывали его презрительным взглядом. Наверняка все их деньги были заработаны нечестным трудом. Отто лишь помогал толстосумам сбросить с плеч такую тяжелую ношу и избавиться от греха.

– Эй! Вашему пианисту пальцы сломать надо! Играет как на поминках! – крикнул как-то Рут Робер.

Он обедал в гаштете, где работал Отто. Зашел, словно король, и уселся за стол в самом центре зала. Его бандиты выгнали других посетителей и запугали кухарок, которые, по мнению Рута, слишком медленно готовили его любимый десерт. Владелец гаштета был уважаемым господином, но даже он в тот день побоялся спуститься в обеденный зал, что уж говорить о том, чтобы вступиться за музыканта.

– Играй веселее! – Рут ударил кулаком по столу. – И пой!

У Отто не было выбора. Он пел и стучал по клавишам, лишь бы развеселить эту свинью.

– Громче! Громче горлань!

Отто готов был даже сплясать, лишь бы Рут поскорее ушел. Но тот смаковал молочный пудинг и, топая ногой, мычал в такт музыке.

– Другое дело, никчемный калека! – Он достал кошелек и кинул Отто монету. – Если в следующий раз я приду, а ты так и будешь сидеть и мучить клавиши, то отрежу тебе уши. С такой ужасной игрой они все равно тебе не нужны.

Отто вежливо поклонился ему и мысленно взмолился, чтобы господь отвадил от него Рута куда подальше.

Но Рут опять заявился в гаштет. И в этот раз Отто и впрямь танцевал перед ним под мелодию, которую сам же и напевал.

О Крысином короле в Майнштадте слагали легенды. Опасный бандит, который держит в страхе весь город, убивает и сбрасывает в Рейн своих должников, не забыв перед этим набить им рты крысиными хвостами, а жандармерии затыкает рот золотыми.

Отто соврал бы, если бы сказал, что не боялся Рута Робера. А еще соврал бы, если бы заявил, что никогда не хотел поживиться из его кармана.

– Сегодня в «Пустой голове» дерется какой-то бешеный француз. – На улице курил один из его бандитов.

Отто не выносил едкого дыма табака, от которого хотелось кашлять, но охотно выходил из таверны при любом удобном случае, лишь бы не плясать перед Рутом.

– И что? И что? – Второй бандит, похожий на рыболовный крючок, что-то жевал.

– Крысиный король хочет поставить против него кого-то из наших.

– Наших? – испугался Крючок.

– Наших, наших… Так что лучше не попадаться ему на глаза. – Бандит сплюнул на мостовую.

– Хозяин сегодня крайне растерян. – Крючок почесал щетинистый подбородок. – И зол. Наверняка после обеда поедет отсыпаться в «Пустую голову», но, чую… толпа болванов, которые придут поглазеть на француза, не даст ему и век сомкнуть.

– Да, – тяжело выдохнул первый бандит. – Посмотреть на мордобой соберется чуть ли не весь Майнштадт.

Кажется, вечер будет отличным! Отто услышал все, что хотел. Узнал все, что нужно было узнать для воплощения плана, который родился в его голове пару дней назад. Толпа, ставки и рассеянность Крысиного короля. Все это должно сыграть на руку юному воришке. И пусть Отто опоздает на ужин и выслушает тираду от Иви, зато… Зато он принесет сестре и крестному горсть золотых. И тогда он докажет, что на него можно положиться.

Отто был старше Иви на год, но всегда чувствовал себя младшим. Особенно в детстве, когда она была выше и крепче. Иви росла быстрее Отто, чего он сильно стыдился. Впрочем, над ним редко смеялись: видимо, боялись гнева грозной сестры. Иви умела постоять за себя и за брата. Она и сама могла обидеть кого угодно, но иногда… иногда Отто мечтал, чтобы сестра повстречала забияку сильнее и старше, чем она. И тогда брат пришел бы ей на помощь, защитил. Тогда Отто и представить не мог, что «забияка» окажется ему не по зубам, что он сам будет бояться его, как огня, чумы и самой смерти.

И он представить не мог, что имя ему будет Щелкунчик.

От этой напасти Иви не мог защитить даже отец. Он всегда дрожал, когда вспоминал о нем, и заикался, когда пытался рассказать все своим детям. Тогда-то Отто и поклялся, что станет оберегать свою сестру от чудовища, но чудовище не приходило. Щелкунчик существовал лишь в памяти отца и детей, смирившихся с тем, что их родитель обезумел. Иви громко плакала, когда отец привязывал ее к кровати, и плакала еще громче, когда он запирал ее на ночь в комнате. Отто тоже заливался слезами. Крик сестры разрывал ему сердце, которое от каждого ее всхлипа за стеной билось все быстрее. Отто боялся, что возненавидит родного отца. И боялся, что, если Щелкунчик все-таки придет, ему не хватит ни сил, ни смелости, чтобы защитить сестру.

Года шли. Отто так и не привык к плачу Иви и, просыпаясь утром, первым делом бежал к ее двери, чтобы скорее обнять и успокоить. Он весь день ходил за ней по пятам, умоляя подождать еще немного. Чего подождать? Он и сам не знал. Эти слова заставляли его верить, что рано или поздно безумие закончится.

Но оно не заканчивалось.

Чем старше Иви становилась, тем сильнее отец сходил с ума. Он менялся на глазах: худел, обрастал бородой и превращался из человека в какое-то дикое животное. Иви прощала ему его сказки, которые с каждой ночью становились безумнее и безумнее, но Отто не мог. Он не мог простить ему ни единой пролитой Иви слезы. Ее уставший взгляд. Мозоли и синяки от цепей. Отто боялся, что безумие отца достигнет пика. Крайней точки, выдуманной им же вершины. Боялся, что однажды, вернувшись из воскресной школы, не застанет сестру дома. А может, найдет… ее исхудавшее бездыханное тело. Отец часто говорил о смерти, но Отто не знал, что однажды, придя домой, найдет его висящим под потолком. Сломанная шея, склоненная набок голова и остекленевшие глаза, полные страха, до сих пор являлись ему в кошмарах.

Тогда их крестный, часовщик Дросс Майер, взял их под опеку. Семьи Браун и Майер дружили с незапамятных времен, и потому Дросс считал своим долгом оберегать Отто и Иви. Он заменил им отца, стал той самой опорой, в которой так нуждались дети.

Со смертью отца все изменилось. Слишком резко и как нельзя вовремя. Отто стер из головы кучу воспоминаний, которые болью отзывались где-то в затылке, и помог стереть их Иви. Похороны, переезд, новый дом, новый статус. Все это прошло почти незаметно для брата и сестры, мечтающих лишь о тишине и спокойствии. Дросс об этом позаботился. Он сделал все, чтобы крестники с легкостью пережили сложные времена, за что Отто до сих пор был ему благодарен. Встань вопрос: «Отдашь ли ты жизнь за сестру?» – Отто ответил бы: «Да!» Встань вопрос: «А за крестного?» – Отто четко сказал бы: «Конечно!» Ведь они были его семьей. Ведь они и были его жизнью.

Дросс подарил им беззаботное детство, отдал их в хорошую школу. Отто брал уроки пианино, а Иви по субботам ходила в женский клуб, где дамы обсуждали прочитанные книги. Дросс дал им крышу над головой, обеспечил будущее. Привыкнуть к этому стоило немалого труда, особенно после всего, что детям пришлось пережить. Первые годы после переезда Иви спала вместе с Отто. Крепко обнимала его всю ночь, а просыпаясь от страха, будила и плакала у него на груди. Ей понадобилось много времени, чтобы научиться вновь засыпать одной. Иногда Отто по-прежнему приходил к ней по ночам и тихо, чтобы не разбудить, ложился рядом. Смотрел на ее спокойное лицо, на котором не осталось и следа былых тревог. Но иногда отец являлся Иви во снах, и та вскакивала с кровати в холодном поту. Она не кричала. Не плакала. Иви дрожала и молча смотрела в окно, на котором больше не было решетки. Она терла руки, не скованные цепями, и шевелила ступнями, которые не сводило от холодного металла. Отто был с ней в эти непростые минуты. Разгонял ночные кошмары и рассказывал добрые сказки о русалках в океанах, об эльфах в цветочных полях и о принцессах в роскошных дворцах. Если сказки и были правдивы, а легенды были вовсе не легендами, то ради сестры Отто готов был оживить любую историю.

И после стольких лет мирной жизни у Дросса Отто наконец понял… Оказывается, все это время Иви боялась не Щелкунчика. Она боялась родного отца.

Отто позабыл о страхе, что заставлял каждый волосок на его теле вставать дыбом, но за один вечер его жизнь снова круто изменилась. За один вечер дом Дросса сменился логовом Рута, а сестра, которая ждала его к ужину, теперь вынуждена была расплачиваться за ошибки брата.

Повозка Рута долгие часы ехала то по каменной дороге, то по рыхлой земле. Внутри пахло кислым потом, перегаром и тухлятиной. И все эти запахи источал Крысиный король. Рут заснул сразу, как сел в карету. Один из его помощников, долговязый и сутулый, сидел рядом и следил за пленником. Отто связали руки за спиной и заткнули рот грязной тряпкой. Пару раз его чуть не вырвало, но он старательно проглатывал остатки своего, кажется, последнего в жизни вкусного и сытного обеда. Весь путь их сопровождали бандиты. Они скакали верхом по обе стороны повозки и громко хохотали и бранились. Обсуждали женщин, подорожавший за последнее время эль и хозяина, который подарил им новую жизнь.

Когда экипаж наконец остановился, от резкого толчка Отто налетел на Рута Робера, и тот, проснувшись, с перепугу ударил его по лицу.

– Сиди смирно, воришка! – Долговязый бандит схватил Отто за грудки и ударил уже по другой щеке.

Отто не сопротивлялся. Не в его положении было пытаться доказывать, что любой человек достоин подобающего обращения. К тому же опасение за жизнь, которая могла оборваться в любую секунду, отрезвляло. Приводило в чувства, не давая совершить глупость.

Отто вывалился из кареты и, потеряв равновесие, упал прямо в грязь. Бандиты, окружившие своего хозяина, громко засмеялись. Один из них и плюнул пленнику в лицо, что было встречено остальными с одобрительным гоготом. Отто еле сдержал слезы и, кашляя, проглотил горький ком, застрявший в горле. Внутри разгоралась паника. От мыслей о том, что с ним будут делать все эти дни, начинала болеть голова.

– К Масу его! – отдал приказ Рут.

Крысиный король бросил на Отто презрительный взгляд и, перешагнув его, вошел в старый ангар. Бандиты, повинуясь хозяину, схватили пленника за руки и поволокли по земле.

Логово Рута Робера, как и подобает жилищу крысы, находилось под землей. Горы гниющего мусора, что возвышались вокруг ангара, и запах сожженных помоев, что клубился черным дымом, сменились сточными канавами и каменными лабиринтами, пропахшими мочой и дерьмом. Бандиты тащили Отто вниз по лестнице, и тот, разбив колени, стонал сквозь кляп и молил о передышке. Но они не слышали его – продолжая гоготать, тащили в самый конец темного коридора, туда, где горел ярко-зеленый, почти ослепляющий свет.

– Не повезло тебе, – сказал один из бандитов. – Госпожа жестока… Не хотел бы я попасть к ней в плен.

– Нечего было обворовывать хозяина, – отозвался второй.

– Верно! Крысиное золото принадлежит крысам! – разозлился третий.

Он пнул Отто в бедро, и тот взвыл от боли, за что получил коленом еще и под дых. Он перестал сдерживаться, и слезы хлынули по щекам, обжигая раны, очищая лицо от грязи, а душу – от сожалений. Но легче все равно не стало. Отто не верил в Бога, но сейчас, обмякший в руках бандитов, он молился ему и просил о милости.

– Лучше сгореть в горе мусора или погрузиться на дно Рейна, чем попасть к хозяйке в услужение.

Бандиты специально говорили это. Специально запугивали.

– Слуги у нее не задерживаются, это верно.

– Раз в неделю выносим останки на помойку. То руки, то ноги отдельно, то голову.

– А как же эта девка… страшная, как сама чума? – Бандит остановился, и третий, который шел позади, налетел на Отто и наступил ему на ногу. – Она вон сколько служит. Не помрет никак.

– Так, может, потому и страшная, что хозяйка издевается над ней? – Бандиты подтянули еле живого Отто и зашагали быстрее.

– Ходят слухи, что чума эта тут и родилась…

– А я слышал, что ее похитили у лорда, который задолжал Руту кругленькую сумму.

– Не, она была торговкой телом и соблазнила Крысиного короля. Тот забрал ее в логово, чтобы она его ублажала, а хозяйка ее изуродовала, так что мужу даже смотреть на нее противно стало.

Отто слушал. Из последних сил напрягал разболевшуюся голову. Дросс учил его подмечать детали, говорил, что на поле битвы выживет лишь тот, кто знает своего противника, как мать – сына.

– Ну что, – бандит ударил Отто в ребра, когда они приблизились к яркому свету в конце коридора, – прощайся с жизнью.

Отто и рад бы был, чтобы его мучения прекратились, но… он должен был бороться ради сестры. Должен был сбежать и заплатить Руту Роберу в три раза больше, чем пообещала Иви.

– Кто там? – раздался робкий девический голос.

От яркого света резало в глазах и пульсировало в висках. К горлу подкатила тошнота. Отто била крупная дрожь. Когда бандиты швырнули его внутрь, тело обволок зеленый туман, стелющийся по полу, а в легкие забился сладкий запах табака.

– Очередное тело, которое мы скинем в мертвецкую яму через пару недель.

Хохот бандитов эхом отдавался в голове. Отто сжался и закрыл глаза, стараясь защититься от ослепляющего света. Еще одно чужое слово, еще один звук, еще один вздох, и его вывернет наизнанку.

– Это должник на службу к хозяйке, – донесся откуда-то издалека голос бандита.

Прежде чем глаза Отто сомкнулись, а уши заложило от свиста, его разгоряченных щек коснулись чьи-то нежные холодные ладони.

До слуха донесся шепот:

– Не бойтесь… не бойтесь меня.

И Отто, больше не в силах терпеть эту пытку, потерял сознание.

Иви стояла у входа в мастерскую. Экипаж высадил ее у соседнего сквера, но ей хотелось пройтись, подышать свежим воздухом. Прийти в себя. Собраться с мыслями. В конце концов… поверить в то, что все происходящее, – не страшная сказка. Однако ей не хватило этих несчастных минут. Не хватило часа. И даже второго.

На верхнем этаже мастерской в крохотном окне тускло горел свет. За шторами виднелся силуэт крестного. Он расхаживал туда-сюда, совсем не жалея больную ногу, и ждал, когда же его дети вернутся домой. Под ребра Иви больно кольнула совесть и, словно горькая микстура, разлилась по желудку. Она поежилась и сглотнула кислую слюну. Горло саднило, а покрасневший нос забился соплями. Ночь сегодня была невыносимо холодной: мороз обжигал румяные щеки и тонкие пальцы.

Дождавшись, когда свет на втором этаже потухнет, Иви наконец открыла дверь мастерской. Она придержала колокольчик рукой, так и не дав ему зазвенеть. Не хотела будить крестного. Не хотела рассказывать ему о том, что сегодня произошло. Огорчить его было все равно что вырезать самой себе сердце. Иви надеялась, что справится со всем сама. Она хотела соврать – не во зло, а во благо. Сказать, что Отто напился в той таверне и они вернулись с ним почти под утро. Поспав пару часов, брат успел протрезветь и ушел на работу. Звучало как полнейший бред, но Иви умела фантазировать и не сомневалась, что сможет выдумать что-то еще на ходу. Когда крестный примет ее ложь, Иви сходит к Руту и вновь предложит выкуп. Шутка про волшебный орех больше не казалась ей смешной, да и Крысиному королю наверняка тоже. Он любил деньги, как и его бандиты. Он ведь… просто повышает ставки, рассчитывая на более заманчивое предложение, так? Он знает, что ради брата Иви готова на все, и искусно этим пользуется.

Замерев у входной двери, Иви стянула с себя кафтан. В мастерской громко тикали часы, каждый удар отдавался в голове. Время здесь становилось почти ощутимо. Оно давило и приближало неизбежное. Каждый нерв в теле натягивался, а дыхание учащалось в такт стрелкам, скачущим по циферблатам. Иви тут же пожалела, что не осталась до рассвета на улице: обратного пути не было.

Скрип лестницы выдал крестного раньше, чем он огорченно произнес ее имя.

– Иви?

Она громко сглотнула. Глупо было надеяться, что он все-таки лег спать. Глупо было думать, что он не отправится искать их с Отто по всему Майнштадту.

– Крестный… – дрожащими губами произнесла Иви и, повесив кафтан на крючок, все-таки повернулась к нему.

В темноте сложно было разглядеть лицо Дросса. Лишь далекий уличный фонарь бросал слабые лучи света в зашторенные окна часовой. Тяжело дыша и задерживаясь на каждой ступеньке, часовщик медленно спускался.

– Милая? Где Отто? – Дросс на мгновение замер, поняв все без слов. – Что случилось? – Голос задрожал, когда он спустился ниже. – Иви… почему ты… в крови…

Она не могла найти нужных слов. Слов, которые оправдали бы ее, а крестного успокоили.

– Ты пугаешь меня. – Дросс засуетился и, споткнувшись, схватился за поручень.

Иви бросилась к нему, но часовщик справился без ее помощи. Она попятилась, пытаясь вновь скрыться в тени, однако крестный поймал ее за руку и потянул на себя.

– Иви… – Его широкие седые брови опустились на глаза, сделав взгляд грозным.

Черт… Все пошло не по плану. Хотя, кажется, плана и вовсе не было.

– Милая моя. – Трясущимися пальцами Дросс нежно коснулся кудрявых волос Иви и убрал их за ухо. Провел шершавыми пальцами по ссадине на скуле. Поджал губы и громко сглотнул, увидев краснеющий синяк на шее и засохшую кровь на рубахе. – Расскажи мне, что произошло. – Его дрожащая рука легла на плечо Иви.

– Отто… – Иви запнулась и сглотнула ком в горле, сдерживая слезы.

Она должна была соврать. Должна была придумать историю, которая успокоила бы Дросса, уверила в том, что все под контролем. Но его взгляд… Боже! Зачем он так смотрел на нее? Так… обеспокоенно и по-отечески.

– Не лги мне. – Он будто прочитал ее мысли.

Его голос дрогнул. Дросс почти умолял ее. И Иви, поддавшись, решила ему признаться.

– Я оплошала, крестный, – выпалила она и, больше не сдерживая эмоций, разъедающих изнутри, разрыдалась.

Она повисла на шее Дросса. Тот обнял ее одной рукой и притянул к себе. Крестный что-то тихо шептал ей, но она не слышала его из-за своего громкого плача. Щеки полыхали от стыда, а горячие слезы обжигали глаза. Иви задыхалась. Ее тело била дрожь. Чувства волнами накатывали на нее, и каждый новый прибой приносил шторм, которому не было конца. Лишь черные тучи, застилающие солнце.

– Прости меня, прости, – плакала она, – я все исправлю, обещаю.

Тут ладонь, помеченная клеймом Рута Робера, загорелась. Минутная стрелка, закончив круг, коснулась числа двенадцать – и часы в мастерской зазвенели так же громко, как в полдень. Но песнь их не была веселой. Они плакали вместе с Иви, завывая свою самую печальную мелодию. Дросс просидел с Иви на кухне до самого рассвета. Встречая первые лучи, пробивающиеся сквозь морозный туман, они пили горячий чай, в который часовщик незаметно для Иви подсыпал успокаивающие травы. Она никак не могла прийти в себя: плакала, извинялась и обещала все исправить. Снедаемая чувством вины, она медленно теряла силы.

– Это все выдумки? – Иви отпила чай из кружки, которая дрожала в ее руках. – Не бывает же такого? Да, крестный?

– Если ты спрашиваешь меня про злых людей и глупых юнцов, то такое встречается повсеместно, милая Иви, и в сказках больше всего. Не было бы тех и других, и слагать истории было бы не о чем.

Дросс сидел напротив Иви. С каждым глотком подливал ей чай, с каждой новой слезой протягивал все новые и новые отложенные на праздничный день сладости.

– Я про хранителей каких-то странных ключей и про…

– Орех Кракатук? – закончил за нее крестный.

Иви посмотрела на часовщика и не увидела на его лице и тени удивления.

– Не существует никаких орехов, которые исполняют желания, – продолжила Иви. – Бессмыслица.

Дросс молчал.

– Да же, крестный? Это глупая легенда, которой Рут пугает своих должников? Какая-то метафора о последнем шансе? Но никак не…

Дросс громко сглотнул.

– …не правда. – Иви тоже сглотнула. – Существуй Кракатук на самом деле, его давно бы присвоили себе короли и королевы. Ну, или искали бы его до сих пор.

Иви не заметила, как полное отрицание превратилось в торг.

– Столько людей хотели бы заполучить его. Обогатиться. Вылечить неизлечимую болезнь.

Дросс молчал.

– Да и у Рута столько влияния, столько… бандитов, которые могли бы отправиться за Кракатуком вместо него. – Иви посмотрела в окно. – Как вообще орех может исполнять желания? Орех? Серьезно? Не фея? Не ведьма? Не колдун? Орех?

– Как ты думаешь, милая Иви, откуда рождаются сказки? – Часовщик протянул ей свою руку, и она вложила в нее ладонь.

– Их выдумывают, чтобы пугать непослушных детей, пьянствующих мужей и распутных жен. Кто-то выдумал портного, что отрезает непослушным детям пальцы, кто-то выдумал чучело в поле. Кто-то пугает Безручкой развратных мужчин, а Ру Штильцем – должников. Сказки – это внушение, которое позволяет овладеть человеком. Тот, кто в них верит, исправляется. Ребенок перестает проказничать, муж – пить, жена – гулять по ночам.

– Пришло время понять, Иви, – крестный сжал ее пальцы, – что сказки – это не просто…

– Нет, – перебила его Иви и убрала руку. – Нет. Сказки – это сказки. Чудовищ не существует. И все, что наговорил мне Рут, – такой же вымысел, как и…

В дверь мастерской громко постучали. Иви замолчала и посмотрела на крестного. Тот, насторожившись, тоже замер.

– Открывайте! – раздался крик снаружи. – Живее!

– Бандиты Рута, – догадалась Иви.

Она встала из-за стола так быстро, что опрокинула чашку с чаем. Часовщик успел схватить Иви за руку и потянуть на место.

– Сиди, я сам разберусь. – Он встал, опираясь на трость.

– Рут сказал, что до тех пор, пока я не найду Кракатук, бандиты будут жить в мастерской, – кинула Иви, вытирая рукавом пролитый чай.

Старик Дросс ничего не ответил, лишь поковылял ко входу под стоны двери, которая еле сдерживала натиск.

– Давай, старик, шевели ногами! – крикнул бандит, наблюдающий за ним в окно. – Или хочешь, чтобы мы тут от холода подохли?

Крестный открыл дверь, и под звон колокольчика, сбив часовщика с ног, в мастерскую ввалились трое бандитов. Иви рванула к крестному, но мужчина с длинной бородой схватил ее и втолкнул обратно в кухню.

– О! Сестрица того воришки? – криво улыбнулся он.

– Отойди от него! – не слушая бородатого бандита, Иви крикнула тому, кто сел на корточки рядом с крестным.

Кажется, вчера он охранял Рута в таверне.

– Все в порядке, Иви, – прокряхтел Дросс.

– Это тебе за мои отмороженные пальцы! – Толстый бандит, первым вломившийся в мастерскую, пнул трость ровно тогда, когда часовщик потянулся к ней.

– Если хоть пальцем его тронешь… – Иви вновь ринулась к нему, но бородач поймал ее в свои объятия.

– То что? – засмеялся он.

– То лучше тебе не знать, что я сделаю с твоей пустой черепной коробкой!

– Отстань от старика, Рихард!

– Закрой рот, Пауль! – кинул ему толстяк. – Это наше новое логово. – Он вальяжно расхаживал взад-вперед, осматривая свои новые владения.

– Если с головы крестного упадет хоть один седой волос, – Иви впилась пальцами в плечи бородача, пока тот гоготал ей на ухо, – я вырву вам печень и скормлю лисицам в Гезельском лесу!

– Как же эта девка любит болтать, – махнул рукой Рихард.

– Да я шею тебе сверну на раз-два, – шепнул ей на ухо бородач.

Иви оттолкнула его, и бандит, громко засмеявшись, оглянулся на Рихарда. Тот запрыгнул на стойку и уселся на нее, будто в мастерской не было ни единого стула. Пауль помог часовщику подняться и протянул ему трость. Иви облегченно выдохнула, когда убедилась, что крестный в порядке.

– Вы пришли в наш дом, – подал голос Дросс, – а значит, ведите себя как гости, а не как хозяева! – И стукнул тростью по полу.

Пауль промолчал, а Рихард с интересом посмотрел на часовщика. Он будто ждал продолжения, пренебрегая даже малейшим уважением. Это выводило Иви из себя еще сильнее.

– В моем доме не терпят бездарей и лентяев. – Крестный шагнул к стойке, оставив за спиной Пауля. – И если вам приказано тут жить…

– Нам приказано следить за тобой, часовщик, – перебил его бородач.

– …то значит, заслужите место в моей мастерской. – Дросс сделал вид, что не услышал его.

– Смешно, старик, – засмеялся Рихард. – Очень смешно. А теперь сбегай нам за настойкой. В кладовой наверняка припрятана бутылка-другая.

Иви стиснула зубы, пальцы невольно сжались в кулак. Но не успела она кинуть в бандита оскорбление, как крестный поднял трость и, скинув с нее колпак, приставил к глазу Рихарда длинное тонкое острие. Оно было похоже на спицу, которая, шелохнись бандит, стала бы шпажкой с насаженным на нее глазом.

– В этом доме хозяин я, – грозно заговорил Дросс. – И я не потерплю неуважения ко мне и моим детям. – Он кинул взгляд на бородача, намекая, чтобы тот отошел от Иви. – Думаете, раз я калека, то не смогу проткнуть вам череп?

Бандит поднял ладони, сдаваясь, и отступил к стене. Иви видела, что бородача это развеселило. И заметила, как он медленно тянется рукой к ножнам на бедре.

– Успокойся, старый. – Рихард тоже вскинул руки.

В его глазах страха было побольше. Оно и верно, ведь лучше смотреть смерти в лицо, чем не видеть ничего вовсе.

– Я дам вам кров, напою и чаем, и настойкой, и даже прощу вам вашу невоспитанность, – с каждым словом трость Дросса приближалась к глазу Рихарда, и тот, отклоняясь назад, почти потерял равновесие, – если вы вспомните, что все еще являетесь людьми. Разбойники и бандиты вы за этими стенами. Здесь же вы господа, которые уважают себя и других. Ясно?

Бородач схватился за рукоять ножа, но Дросс, наведя трость на него, помешал ему достать оружие. Как крестный заметил эту опасность, Иви не знала. Может, ему помогали часы? В том углу они стучали особенно звонко, будто предупреждая об опасности.

– А настойка у вас ягодная? – вдруг раздался голос Пауля. – Сладенькая? Цыпленка бы к ней жареного да суп луковый! Угостите нас?

Он погладил свой урчащий живот. Рихард и бородач посмотрели на него как на безумца. Дросс кивнул и опустил трость.

– Хозяин приказал нам следить за герром Майером, а не калечить его. – Пауль встал посередине комнаты, прикрыв собой Дросса. – Да и фройляйн Браун лучше не трогать. Помните, что сказал Крысиный король про эту семейку?

Рихард с бородачом переглянулись и поежились. По всей видимости, отзыв Рута был далеко не лестным, а может, даже содержал угрозу.

– Мастерская вот-вот откроется. – Дросс посмотрел на одни из десятка часов, что висели на стене. – Я найду работу каждому из вас, и если выполните ее, то заплачу. Без дела никто не останется. А пока, так и быть, проходите. – Он поднял трость, указывая на кухню. Рихард, увидев наконечник, инстинктивно дернулся.

Бородач толкнул Иви плечом и, пройдя к столу, сел на ее любимый стул с хлопковой желтой подушкой. Рихард зашел следом, а Пауль, подпрыгивая от радости, помог дойти до кухни и крестному.

– Только, это… – Пауль вдруг остановился рядом с Иви, и его радость мгновенно потухла. – Хозяин сказал…

Дросс наклонился к нему. Тот шептал и мямлил. Слов не могла разобрать даже Иви, у которой, в отличие от старого Дросса, не было проблем со слухом.

– Ну… нельзя вам тут быть, фройляйн.

Иви вскинула брови.

– Крысиный король приказал доложить ему, если вы будете здесь… Мол, не заботитесь о времени, не торопитесь выручать братца…

– И что? – Иви уперлась руками в бока. – Что он сделает?

– Если мы доложим, он заберет у вас десять дней.

Иви поубавила пыл и, уставившись в пол, опустила руки вдоль тела.

– Но вы не бойтесь, фройляйн, – заверил ее Пауль. – Ваш друг вчера мне очень помог, и я в долгу не останусь. – О каком друге речь, Иви не поняла. – Так и быть, дам вам шанс убежать, а хозяину ничего не скажу.

Дросс окинул взглядом Рихарда и бородача, которые без стеснения набросились на праздничные сладости.

– О них не беспокойтесь, – горделиво вскинул голову Пауль. – Я тут главный. Они слушаются меня.

Иви усмехнулась, но, заметив серьезное выражение Пауля, быстро стерла с лица ухмылку.

– Спасибо, Пауль. – Дросс похлопал бандита по спине и аккуратно подтолкнул его на кухню.

Тот понимающе кивнул и присоединился к своим друзьям.

– Мало того что Рут Робер мне голову морочит сказками, так еще из родного дома выгоняет, – цокнула Иви.

– Милая, – Дросс взял ее под локоть и отвел подальше от кухни, – пришло время рассказать тебе правду.

Его дыхание участилось, он занервничал.

– О чем ты? – Иви смотрела на него в недоумении.

Мастерская ожила вместе с часами, циферблаты которых сверкали в солнечных лучах. Громкое тиканье словно учащало удары сердца самой Иви.

– Твой отец… – Крестный сглотнул. – Он не сошел с ума.

– При чем здесь мой отец?

– Берн знал, что пророчество свершится, но не знал, что ребенком из пророчества будешь ты, милая Иви. Я не верил. Думал, что спустя столько лет все это потеряло смысл. Но Берн оказался прав. Святые часовщики! – выругался он.

– Пророчество? О чем ты вообще? – Иви сыпала вопросами, но крестный на них не отвечал.

– Кракатук существует, – шепнул он ей на ухо. – И мир кошмаров тоже.

Иви отстранилась, не желая больше слушать эту бессмыслицу, но Дросс притянул ее к себе. Она не могла подобрать нужных слов, чтобы ответить ему. Да и не хотела отвечать. Крестный всегда был тем, кому она беспрекословно верила. И раз он утверждает, что это не вымысел, то… то ей придется вновь окунуться в мир страшных сказок.

– Прости, что я не спас тебя, Иви. – Дросс взял ее за руки и поднес их к своему лицу. – Прости, что не сберег. – Он целовал ее ладони, вымаливая прощение.

– Крестный… – Иви так быстро дышала, что от каждого вздоха в этой пыльной, пропахшей маслом мастерской у нее кружилась голова.

– Я обещал твоему отцу защитить тебя, защитить Отто, но не всё в моих силах, милая Иви.

– Это я вас должна спасти. Я должна отдать долг Руту Роберу. – Иви заглянула в намокшие от слез глаза Дросса.

– Ты спасешь нас, только если сможешь спасти себя. – Его голос дрожал. – Поэтому запомни, запомни, милая Иви, что чудовища из сказок навсегда останутся чудовищами. У них нет сердца. Им неведомо сострадание. Сказки сочинили люди. Они вложили в них всю свою злость и ненависть. – Крестный вздрогнул, когда кто-то из бандитов уронил на кухне кружку. – Твой путь будет труден. Не забывай, что мир кошмаров не похож на наш. Время там застыло. Не ведись на его уловки. И не верь тем, кто попытается залезть тебе в душу.

– Я ни черта не понимаю… – Иви, словно ваза, наполнилась диким страхом, и страх этот лился теперь через край. – Как я найду мир кошмаров? Как найду Кракатук?

– Я не знаю, где этот мир, и не знаю, как туда попасть. Но, Иви… – Дросс был серьезен и непреклонен, чем пугал до мурашек, бегущих по рукам. – Легенды оживают лишь тогда, когда о них говорят. Подумай об орехе – и, может… может, разгадка явится к тебе сама?

Тут дверь скрипнула, и колокольчик второй раз за это раннее утро оглушил своим звоном мастерскую. Бандиты на кухне замолчали. Дросс и Иви уставились на нового гостя.

– У вас тут чинят часы? Мои сломались. Слышал, что в Майнштадте лучше мастерской и не сыскать. Так ли это… – голубые глаза, прищурившись, уставились на Иви, – фройляйн Браун?

В центре комнаты, словно кровавое пятно, в вычурном камзоле с золотыми пуговицами стоял Герберт Маркс. Он улыбался и крутил в руках часы на золотой цепочке. От него разило сладким медом и шорле, которые так и не выветрились за прошедшую ночь.

– Щелкунчик? – отшатнулся Дросс.

– Щелкунчик… – вспомнив разговор у Рейна, отшатнулась и Иви.

– Всегда к вашим услугам, – поклонился Герберт, еще раз одарив их самодовольной ухмылкой.

За любой дамой, особенно за дамой в беде, нужно побегать. В мире за сто лет изменилось все, кроме этого. Трепетные чувства, о которых мечтали милые фройляйн, остались неизменными. Поколения женщин сменялись одно за другим. Дамы приобретали новые черты внешности, обрастали характером, учились выживать в новом обществе, обзаводились голосом, что кричал о равноправии, но из года в год Герберт видел в их глазах одно и то же желание. У богатых фройляйн это, несомненно, была любовь. Мечта встретить принца на белом коне и стать той, кому под окнами будут петь серенады. А вот у дам в беде… в их глазах Герберт видел мечты о свободе. Они, как загнанные в клетку птицы, грезили распахнуть крылья и улететь подальше от предрассудков, которые укоренились в их и без того нелегких судьбах. Но за желанием все изменить, за отчаянием, что разрасталось внутри их хрупких тел, скрывались и мольбы о помощи. Они были тихими, почти неслышными для посторонних, но не для Герберта. Слыша их тихий плач, видя их красные глаза, полные безнадежности, Герберт запасался всем своим обаянием, ловил их и сажал в новую клетку. Это и было их спасением, шансом, глотком свежего воздуха. Мечтой, потаенным желанием и свободой.

Но что было в глазах Иви, Герберт не знал.

Она была другой. Не ждала любви. Не ждала освобождения от сдерживающих ее оков. Ее слова туманили разум, а действия путали еще сильнее. Герберт точно знал, что она была в беде. Всегда была… Но почему она сопротивлялась, не позволяя себе помочь, оставалось загадкой. Герберт не любил тайн, но выбора не было. Нужно было разгадать Иви Браун как можно скорее.

– Иви, встань за мной. – Майер схватил ее за локоть и спрятал за своей спиной.

– Я не причиню ей вреда, герр Майер. – Герберт поднял руки.

Он соврал. Ох, как вкусна была ложь. Как ярок был ее вкус на языке. Кислый, жгучий, как красный перец, что возили контрабандой с дальних островов.

– Я все про тебя знаю. Аристократ в красном камзоле. Лощеный блондин с голубыми глазами. Бессердечный похититель юных фройляйн. Убивец их чести. Развратитель душ.

– Репутация бежит впереди меня, что уж поделать, – пожал плечами Герберт. – Думаете, я пришел, чтобы развратить и вашу фройляйн? – И ехидно улыбнулся.

– Если тебе не нужна Иви, тогда зачем ты сюда явился?

Вообще-то, за ней Герберт и пришел, а еще за орехом Кракатуком, который исполняет любое желание. Но старика пугать не стоило – не сейчас, стоя на пороге его мастерской.

– Пришел предложить помощь, – подмигнул Герберт, – в которой, как я знаю, милая фройляйн весьма нуждается. – Он облокотился на стойку и посмотрел на Иви.

Та вышла из-за спины старика. Не было похоже, что она напугана. Не было похоже, что ее новый отец смог бы защитить. Все это выглядело… добродушно. Наверное, в этом и заключалась истинная любовь. Герберту это чувство не было знакомо. Точнее, было, но не в таком его проявлении.

– Как ты нашел меня? Следил? – Иви нахмурилась, будто предупреждая, что от ответа может зависеть его жизнь.

– Да, следил. – Но Герберта вопросы жизни и смерти не волновали. – Пришлось поморозиться ночью в экипаже. Поэтому было бы кстати выпить горячего чаю. С сахаром. Принесешь?

– Ты мастерскую с таверной перепутал, болван?

Иви Браун была той еще грубиянкой.

– Тебе повезло, что у меня нет времени доносить на тебя в жандармерию. – Иви не торопилась согревать Герберта. – Поэтому окажи услугу, – она ткнула пальцем в сторону двери, – уйди.

– Так ты поступаешь со своим спасителем? – Герберт же, в свою очередь, не торопился уходить. – Не слушаешь меня, так послушай своего крестного. Он явно меня знает.

Часовщик стоял у стены, схватившись за сердце, и, не сводя глаз с Герберта, быстро моргал.

– Кстати, хорошо выглядите, герр Майер. Лучше своего деда! Пусть земля ему будет пухом, а небо прахом.

Этот старик был похож на того, с кем Герберт успел познакомиться при дворе сто лет назад. Приятно было видеть, что Майер продолжил свой род и его потомки остались верны семейному делу.

– Ты и правда живой… – протянул Майер.

– Сложно сказать наверняка. – Герберт ухмыльнулся.

– Крестный, – Иви перевела взгляд на старика, – ты веришь в то, что он говорит?

Иви, очевидно, не верила. Ну почему она все так усложняла?

– Но сейчас день… – Часовщик попятился. – Почему ты ожил сейчас, а не ночью?

– Прекрати. – Иви встала перед крестным и заслонила его от Герберта. – Он лжец. Обычный богач, который думает, будто ему все позволено. Он приставал ко мне еще вчера на питейной улице.

– Приставал? – негодующе вскинул бровь Герберт.

Но Иви его не услышала.

– Нес какую-то чушь. Думал, я поведусь на его милое личико.

– Так, все-таки личико мое ты запомнила.

– Не верь ни единому его слову, крестный. Он хочет либо денег, либо веселья. Но ни того ни другого, – Иви повернулась и бросила на него осуждающий взгляд, – не получит.

– Поверить мне все-таки придется, милая фрой…

– Дросс! Когда настойку на стол поставишь? – крикнул с кухни бандит Рута.

Стоило Герберту уснуть на часок в экипаже, как эти крысеныши просочились и сюда. Крысиный король уже успел захватить мастерскую. Это хорошо… Это было Герберту на руку. Безысходность, поджимающая Иви Браун со всех сторон.

– Вас зовут Дросс? Как трогательно… – Герберта удивил и этот факт. – И безвкусно. – Последнее он прошептал себе под нос.

– В честь деда, – отозвался тот.

– Я так и понял. Мы были знакомы.

– Вы знали его?

– Конечно! Кто ж его не знал? Лучший мастер при дворе самого Вильгельма Первого. Он и подарил мне эти часы. – Герберт поднял руку.

Его пальцы опутала золотая цепочка, на конце которой висел раскрывшийся циферблат. Длинные стрелки замерли, почти касаясь искусной резьбы – окантовки, похожей на венецианские вензеля.

– Святые часовщики! – Дросс прикрыл рот рукой. – Позволите взглянуть?

Герберт протянул ладонь, но Иви перехватила ее.

– Не слушай его! Говорю же, он лжет. Хочет подставить. Сейчас возьмешь – и останешься должен. Черт знает, как нынче развлекаются аристократы.

Герберт сделал шаг и, выставив часы вперед, покачал ими прямо перед глазами Дросса. Иви цокнула и попыталась его оттолкнуть.

– Невообразимо… – вдохновленно протянул Дросс. – Эти стрелки! А цифры… А вырубка на окантовке! Такое мог сделать только…

– Дросс Майер, – подтвердил Герберт, – ваш дед.

– Могу ли я их вскрыть? – в глазах Дросса вспыхнул огонек. – Мне нужно убедиться…

Иви наконец сдалась и позволила Герберту подать старику часы. Тот длинными, сухими и грязными, будто каждый день копался в раскаленном угле, пальцами погладил заднюю крышку. Подцепил ногтем замочек, щелкнул им и вскрыл механизм.

– О… – Лицо часовщика расплылось в улыбке. – Смотри, Иви, смотри!

Она нехотя наклонилась и заглянула внутрь.

– Видишь?

– Я вижу только то, что, если ты не вернешь герру Марксу его дорогущее украшение, мы обзаведемся ворохом новых проблем.

– Инициалы. – Дросс не слушал ее. – Д. М. Видишь?

Иви прищурилась и кивнула.

– Эти часы действительно принадлежали моему деду, и, раз он подарил их вам, значит, он вас выбрал… Отец рассказывал мне об этом. Говорил, что сказка оживет. Говорил, что тот, кто владеет этими часами, может повелевать самим временем! – воскликнул Дросс.

– Ваш дед подарил мне лишь головную боль, – возразил Герберт. – Эти часы давно сломались. Да и, если признаться, они и не работали вовсе.

– Откуда ты знаешь этого глупого аристократа? – Иви повернулась к крестному.

– Твой отец рассказывал мне о Щелкунчике, а ему – его отец, а тому – твой прадед, – быстро ответил Дросс. – Но как? Почему ты все еще жив? Разве твое время не пришло? – Теперь он обращался к Герберту.

– Ваш дружок-звездочет, – Герберт покосился на Иви, намекая на ее отца, – не давал мне покоя долгие годы. Ни отдыха, ни сна. О смерти я вообще молчу.

– Стойте. – Иви встала между Дроссом и Гербертом. – Можете мне все объяснить? Какой Щелкунчик? Его не существует! Это просто старая сказка.

– Майер! – С кухни вновь донесся недовольный голос бандитов. – Не испытывайте наше терпение! Где настойка? Где курятина?

– Да помолчи! Занят человек! С дочерью прощается! – Этот голос был знаком Герберту. За стеной ножками по полу скрипнул стул, дверь в главный зал открылась, и из нее вынырнул…

– Пауль? – удивился Герберт.

– О! Дружище! – Бандит широко улыбнулся. – Ты тут какими… – Он перевел взгляд на Иви. – А! Тебя тоже подослал хозяин?

– Крысиный король мне не хозяин, – поморщился Щелкунчик. – Я пришел за фройляйн Браун. Но она уж слишком рьяно противится мне.

– Понимаю, моя дама сердца тоже любит повредничать.

– Я не… – хотела было возразить Иви.

– Дама сердца? – Герберт перебил ее. – Ты о вчерашней фройляйн с подносом? Что ждала мен… тебя в одной из спален?

– Она самая, друг! – Пауль горделиво вздернул подбородок. – Спасибо, кстати, что помог! Как свадьбу играть будем, так позову тебя! Отблагодарю как следует!

– Свадьбу? Вы знакомы пару часов. – Герберт вскинул брови.

– Вот она, друг, настоящая любовь какая. Голову вскружит – и потеряешь себя.

– Настоящая любовь? – усмехнулся Герберт.

Он жил уже сто лет и за все эти годы ни разу не встретил настоящей любви. Почему так везло крысиному прихвостню и не везло Герберту Марксу, у которого были и красота, и золотые монеты, и свежее дыхание изо рта? Как вообще можно было влюбиться в такого, как Пауль… Святой Купидон, почему ты так несправедлив?!

– Герр Майер, – Пауль отвлекся на Дросса, – я это, ну, пришел вас поторопить. Время идет.

– Это ты верно подметил. – Дросс растерянно посмотрел на часы. – Время неумолимо.

– И чем быстрее Иви согласится на мою помощь, тем быстрее мы отправимся в мир кошмаров.

– Лжец, – кинула Иви.

– Спаситель, – парировал Герберт.

– Ты знаешь, как попасть в мир кошмаров? – вдруг спросил Дросс, и все посмотрели на него. – Ты сможешь ее туда провести?

Иви закатила глаза. Она устала доказывать крестному свою правоту. Все равно он верил Герберту. Верил потому, что знал правду, которую передал ему его дед. Сказки оживают, пророчества сбываются, а проклятия убивают.

– Мир кошмаров – мой второй дом, – хитро улыбнулся Герберт.

Он был чудовищем из страшной сказки, тем, кем пугают девиц по ночам.

– Так что ж ты оттуда вылез тогда? – Иви недовольно цокнула.

– Значит, помоги ей. – Дросс вдруг толкнул Иви в объятия Герберта. – Проведи ее через испытания, что подготовил Рут Робер, и не дай ей, – он громко сглотнул, – умереть.

Иви на вид была хрупкой. Такой хрупкой, что казалось, чуть надави на нее, и она сломается. Но удар у нее был сильным. Она толкнула Герберта в грудь, пытаясь увернуться от его объятий.

– Крестный! – воскликнула она.

– Знаю, милая, – возразил часовщик, – ты не веришь Щелкунчику, но поверь мне. Он избранный. Как, видимо, и ты.

Иви сразу замолчала. Стала послушной.

– Скоро ты все поймешь. Скоро все узнаешь. Правда будет жестокой, но попытайся принять ее. – Дросс прикусил губу. – Ты умная, Иви. Бесстрашная. Но ты не справишься в мире кошмаров в одиночку.

– Кажется, приближается экипаж хозяина, – бросил Пауль, глазевший в окно.

– Этого юношу выбрал мой дед. Его выбрали магия, звезды и время. Его выбрали два наших мира. И его должна выбрать ты.

– Я ничего не понимаю, – беспомощно произнесла Иви.

Герберт тоже выглянул в окно. Черная повозка и правда приближалась к мастерской.

– Пора идти, – поторопил он Иви.

Та подошла к крестному и, шмыгнув носом, повисла у него на шее.

– Время поможет тебе, милая. – Он погладил ее по голове. – Помни это и все то, что я тебе сказал про мир кошмаров. Слушайся Герберта Маркса. Лишь он сможет спасти тебя.

– Это безумие, – шепотом сказала она.

– Это сказка, милая Иви. И теперь ты в ней – главная героиня.

– Хозяин уже близко! – протараторил Пауль. – Уходите! Живее!

– Я скоро вернусь, крестный. – Иви поцеловала часовщика в щеку. – Вместе с Отто. Подожди нас немного.

– Будь осторожна, дитя. Будь осторожна… – Дросс выпустил ее из объятий, и Иви не мешкая ринулась к двери в другом углу мастерской.

– Выйдем через задний ход, – будто Герберт был ее прислужником, скомандовала она.

Герберт склонил голову перед Дроссом – то ли в знак благодарности за то, что часовщик выполнил всю работу за него и уговорил Иви довериться незнакомцу, то ли просто прощаясь с ним, но Майер остановил его, ударив тростью по бедру.

– Верни мне ее. – Дросс притянул Герберта к себе так, чтобы его слышал только он. – Верни мне Иви, Щелкунчик! – В его голосе было столько отчаяния, столько страха. – Я отдаю тебе самое сокровенное, что у меня есть. Поэтому пообещай мне, что она вернется домой. Вернется ко мне.

Герберт отстранился, поправил отглаженный лацкан. Посмотрел в глаза часовщика, наполнившиеся слезами, и, оставив того без ответа, вышел из мастерской.

Герберт давно взял за привычку не давать обещаний. Особенно когда знал, что обещания эти никогда не выполнит. Экипаж ждал за углом. Иви ввалилась в него, будто он принадлежал ей, и разлеглась на бархатном кресле, словно перед этим пробежала сотни километров. Она мельком глянула на улицу и, заметив остановившуюся неподалеку карету Рута Робера, задернула занавески.

– Ты всегда такая нервная? – выдохнул Герберт, демонстрируя ей все свое спокойствие.

Он вальяжно закрыл за собой дверцу и, сев напротив, расстегнул верхние пуговицы камзола.

– А ты всегда такой безответственный? – едко кинула Иви. – Или просто прикидываешься болваном?

Герберт очень хотел закатить глаза, но вместо этого лишь натянул улыбку и кивнул. Иви прыснула.

– А ты грубиянка, Иви Браун.

Он придвинулся к ней, положил одну ладонь рядом с ее бедром, не давая шанса сдвинуться с места, а другой уперся в стену позади. Иви вздрогнула и вскинула руки перед собой, защищая то ли грудную клетку, то ли свою честь. От нее пахло засохшей кровью, машинным маслом и солью.

– Не смей прикасаться ко мне.

Улыбнувшись еще шире, Герберт наклонился ниже, и Иви вжалась в бархатную обивку сиденья, бордовый цвет которой теперь сливался с ее румяными щеками. Герберт томно выдохнул прямо в ухо Иви. Та поежилась и надула щеки от злости. Кудри упали ей на лоб, закрывая глаза; Герберт потянулся длинными пальцами к ее лицу. Иви громко сглотнула и затаила дыхание.

– Трогай, Штиль! – Герберт, заведя руку ей за голову, постучал по стенке. Через мгновение раздались свист кнута, ржание лошади и топот копыт. Экипаж помчался вдоль мостовой. Герберт, выпрямившись, сел на свое место.

Ему нравилось кружить голову милым фройляйн. Проникать в мысли, путать их. Смущать.

– Болван! – Иви тоже выпрямилась, наконец почувствовав себя в безопасности.

Герберт посмотрел в окно, отодвинув штору.

Он сделал, что хотел. Первый пункт его плана был выполнен. Иви Браун сидела в его экипаже, полная надежды на то, что Герберт Маркс сможет ей помочь.

– Куда ты меня везешь? – Иви тоже выглянула на улицу.

Майнштадт еще спал. Лишь проезжая по Арбайтштрассе, улице, где жили рабочие, можно было увидеть свет, загорающийся в окошках серых домов. Из одноэтажных, больше похожих на конуру зданий выползали сонные люди. Иви наблюдала за ними и хмурилась, будто сожалея об их судьбе. Герберт же смотрел на них, как на тех, кто сам выбрал свой путь и теперь мучается, доживая никчемную жизнь.

– В мир кошмаров, – ответил Герберт.

– Хм. – Иви нахмурилась. – Туда так просто попасть? Зачем тогда ты мне нужен? Просто скажи, где он, и я сама доберусь.

– В том-то и дело, Иви Браун, что просто так туда попасть невозможно. Но я помогу тебе в этом.

– Хватит говорить загадками. Это выматывает. – Иви кинула на него презрительный взгляд.

– Я везу тебя к себе домой.

Иви выпучила глаза и открыла рот, чтобы в очередной раз огрызнуться, как Герберт произнес:

– Я человек, и в Майнштадте у меня есть дом. Но также я чудовище, и живу в мире, где правят ночные кошмары. Хочешь попасть туда, куда живым душам вход закрыт, – тогда следуй правилам. Моим правилам, Иви Браун.

– Твоя песня о том, что ты Щелкунчик, хоть когда-нибудь закончится? – скучающе поинтересовалась Иви.

– Не веришь мне?

– Щелкунчик – бессердечная деревяшка. С острыми зубами, которые впиваются в глотку, и с длинной шпагой, которая пронзает сердца юных фройляйн. Отец часто пугал меня им.

– Знаю.

Иви сделала вид, будто не расслышала.

– Ты видела его? Того самого Щелкунчика? – Герберт закинул ногу на ногу и, склонив голову, посмотрел на Иви.

Она посмотрела на него в ответ.

– Нет. Думаю, если бы видела, то сейчас перед тобой не сидела бы.

– Думаешь, он бы и твое сердце насадил на шпагу? – Герберт невольно усмехнулся.

– Смешно? Считаешь, что я недостаточно хороша для него? – Его усмешка явно задела Иви.

– Сомневаюсь, что он обошел бы стороной такую неблагодарную грубиянку, как ты.

Иви тяжело вздохнула. Она всю ночь плакалась крестному, а до этого пыталась выжить в схватке с Мясником. Наверняка ее клонило в сон, и сейчас она боролась с желанием закрыть глаза.

– Тебе придется поверить. – Герберт заговорил тише. – И в сказки. И в кошмары. И в меня.

– Я поверю во что угодно, но только не в то, что ты Щелкунчик. – Иви зевнула, потерла слипающиеся глаза пальцами и немного сползла с сиденья, устраиваясь поудобнее. Прислонилась лбом к стеклу и впилась взглядом в ускользающую дорогу.

– Ты боишься его. – Герберт хотел задать вопрос, но получилось утверждение.

– Раньше боялась, – честно ответила Иви. – Сейчас нет.

– В мире кошмаров обитают чудовища из сказок. – Герберт сам зевнул, глядя на ее усталое лицо. – Что будешь делать, если мы встретим там твоего Щелкунчика?

– Задушу его, – вдруг сказала она.

– За что? – ухмыльнулся Герберт.

– За отца. Он сошел с ума из-за него.

Герберт не стал продолжать этот разговор. Она была к нему не готова. Да и он тоже.

Экипаж монотонно покачивался из стороны в сторону. Стук копыт убаюкивал. Иви невольно закрыла глаза и, в последний раз зевнув, провалилась в сон.

Густой мятный туман коснулся носков ботинок. Он стелился по земле и медленно поднимался по ступенькам. Собаки попятились, когда туман подобрался к их лапам. Тауб зарычал и клацнул зубами. Штиль жалобно заскулил, потеряв хозяина из виду.

– Ну же, грубиянка! – раздался приглушенный голос Герберта. – Не бойся. Все самое страшное ждет нас впереди.

Ночь была яркой. Иви и не думала, что туман может освещать своим зеленым светом все вокруг. Он словно касался самого небосвода, на котором мерцали звезды. В Майнштадте их не было так хорошо видно из-за фабрик и заводов, газа и света фонарей. Но тут, в мире сказок, они сверкали, падали, играли в догонялки друг с другом или мирно висели, окружая луну. Иви видела такое чистое ночное небо лишь раз, когда отец отвез их с Отто в деревню неподалеку от города. Они были совсем маленькими. Иви не могла четко вспомнить тот день, но она не забыла, как отец учил ее читать небосвод и как после долгих часов в темноте они встречали розовый рассвет.

Иви неуверенно сделала шаг, и туман поглотил ее. Она облизнула губы, и во рту разлился вкус зубного порошка. Мел, смешанный с перетертой мятой и кислым лимоном. Стоило махнуть рукой, чтобы развеять перед глазами дымку, как ладонь обожгло. Метка Рута на доли секунды проявилась и засияла, словно угли в пышном костре. Что это значило?

Из тумана появилась рука и, схватив Иви за локоть, потянула вперед.

Казалось, туман никогда не рассеется. Наоборот, он все густел, как прокисшее молоко. Его касания стали ощутимы. Они были тяжелыми и липкими.

– Поверь в сказку, Иви, – раздался голос Герберта, – иначе мир кошмаров не примет тебя.

– Я задыхаюсь, – пытаясь отдышаться, сказала она.

Иви не врала. Туман оседал на легких, а едкий запах мяты разъедал нос с каждым новым вдохом.

– Ты в Мёрхенштадте. – Герберт продолжал тянуть ее за собой. – Мы ищем волшебный орех. А я Щелкунчик из страшной сказки. Не забывай об этом.

– Ты не помогаешь, болван!

Иви попятилась, желая набрать в легкие побольше воздуха, но Герберт тащил ее вперед. Туман облепил Иви, и она перестала видеть свои ноги и руки. Она испугалась. Запаниковала. Попыталась вырваться из хватки Герберта, чтобы вернуться в дом, в подвал, обратно в Майнштадт. Но Герберт не дал ей выскользнуть, не дал потеряться в этом густом, пожирающем все вокруг тумане.

– Я не отпущу тебя, – сказал он. – Ты должна поверить в этот мир.

Иви вцепилась рукой в горло. Что-то разъедало его изнутри, не давая вздохнуть.

– Я… – Она не знала, что сказать. Не знала, как спастись.

– Ты в сказке. – Голос Герберта стал тише. – Ты в мире кошмаров.

Его липкие от тумана пальцы схватили Иви за плечи и встряхнули, приводя в чувство.

– Я в сказке, – повторила Иви, закрыв глаза. – Я должна найти орех и спасти семью. Я в сказке. Я должна найти орех и спасти семью.

В памяти всплыло лицо крестного. Его мягкая улыбка, седые, аккуратно убранные назад волосы и благородные морщины. Он гладил Иви по голове и кивал, веря, что она со всем справится. Позади него появился Отто. Кудрявые волосы взъерошены, на веснушчатых щеках – глубокие ямочки. Он улыбнулся, подмигнул сестре и прошептал:

– Крестный всегда говорил нам, что сказки оживают, сестрица. Поверь ему и в этот раз.

Их лица таяли вместе с туманом. Воздух стал холоднее. Крестный напоследок что-то шепнул Иви, а Отто громко засмеялся. И стоило смеху его прекратиться, как Иви открыла глаза и произнесла:

– Я в сказке.

Туман, словно по волшебству, вновь опустился на землю и укрыл ее. Он все так же пах мятой, но дышать стало легче. Рядом с Иви стоял Герберт. Он держал ее за руку и смотрел прямо в глаза, дожидаясь, пока она придет в себя.

– Поверила. – Это должен был быть вопрос, но прозвучал он как утверждение.

– Пока сомневаюсь, – ответила она, окинув взглядом туман.

Иви высвободилась из хватки Герберта – тот, словно нехотя, отпустил.

– Сомнения – это хорошо. Не забывайся, ведь ты все еще человек, и Мёрхенштадт не твой дом. Ты здесь гостья. А как забудешься, этот мир поглотит тебя с головой.

– Ничего не понимаю.

– Тебе и не надо. Просто следуй за мной. Я познакомлю тебя с миром кошмаров.

Иви посмотрела на длинные пальцы Герберта. Громко цокнув, все-таки подала ему руку, и он повел ее за собой к незапряженному экипажу, который тянула за собой невидимая магия. Магия, которой Иви больше не могла отрицать.

Лес Мёрхенштадта был похож на Гезельский лес, но кое-что их все-таки отличало. Мир, прятавшийся под покровом ночи, будто замер. В нем не было звуков: птицы не пели, насекомые не стрекотали в траве, буйный ветер не завывал в ушах. Оттого и густой туман своевольно застелил все дороги. Иви не видела белок, прыгающих по деревьям, не слышала лая лис и воя волков. Под колесами кареты не трещали сухие ветки, под ногами не шуршал перегной. В Мёрхенштадте было холодно, как и подобало зимними ночами. Иви поежилась и обхватила себя руками. Герберт же натянул белые перчатки, которые показались Иви чертовски знакомыми, но она отогнала любые мысли о том, где могла их видеть до этого. Уставившись в окно, она продолжила вглядываться в яркие звезды и луну, что освещали путь гостям.

Стоило экипажу выехать из пугающего темного леса, как вдали замерцали огни города. Того, в котором Иви знала каждую улочку, каждый дом, каждую потайную тропинку и каждый мост, нависающий над Рейном. И она точно помнила, что в центре города росло ореховое дерево, посаженное еще при Вильгельме Суровом. Оно росло и здесь. Неподалеку от дерева высилась башня с часами. Высокая, с огромным циферблатом, стрелки которого застыли.

– Почему часы не ходят? – спросила Иви, когда они подъехали ближе.

– Потому что все тут мертвы. Нам, кошмарам, в отличие от вас, живых, некуда спешить.

– Тогда зачем они здесь?

– Не знаю, – скучающе ответил Герберт. – Это единственное, что тебя интересует? Не зеленый туман? Не то, почему город так похож на Майнштадт? И даже не то, почему карета едет сама?

– Ты сказал поверить тебе. – Иви посмотрела в окно. – И я принимаю это. Верю в то, что я нахожусь в сказке. А сказка без волшебства – не сказка вовсе.

– Ты не права, – ухмыльнулся Герберт.

– Я всегда права, – пробубнила Иви себе под нос.

– Сказка не сказка без чудовищ, что живут в ней.

Экипаж выехал с рыхлой колеи на каменную дорогу, и их затрясло на камнях. Иви больно ударилась плечом, когда они проскочили глубокую яму. Герберт, сидевший все это время перед ней, вдруг вскочил и сел рядом. Места на кушетке было много, но он оказался так близко, что их ноги и руки соприкасались. Он улыбался, глядя на Иви, и ждал реакции, но у той не было сил злиться. Не сейчас, когда в висках пульсировала боль, а смирение боролось со здравомыслием. Пилюля Герберта все-таки не помогла.

– Я буду рядом, – прошептал он, – обещал же.

– Почему ты называешь Мёрхенштадт миром кошмаров? – Иви, отодвинувшись, сменила тему.

– Потому что тут живут кошмары. Очевидно же?

Иви вскинула бровь: ничего очевидного лично для нее в этом не было.

– Давным-давно этот мир был другим. Я не застал те времена, но другие кошмары рассказывали, что раньше в Мёрхенштадте светило солнце, а по соседству жили добрые сказки. Оттого и появилось название – Мёрхенштадт[15]. Но потом… потом пришла ведьма, и весь мир подчинился ей. Теперь тут правит вечная ночь, а населяют его лишь монстры, которыми пугают вас, обычных смертных.

– А куда делись сказки? Испарились, что ли? – Иви отодвинулась еще дальше и уперлась в дверь.

– Не знаю. – Герберт придвинулся к ней. – Говорят, они погибли.

Иви не слышала таких легенд, хотя и добрых сказок ей давно никто не рассказывал.

– Теперь кошмары охраняют ключи? – Иви смотрела перед собой, ведь, повернись она к Герберту лицом, столкнулась бы не только с его прожигающим взглядом, но еще и с носом, который вот-вот царапнул бы ее по щеке. – Как нам найти их?

– Кошмаров много, а хранителей всего шесть, и найти их будет легче легкого. – Герберт закинул ногу на ногу и вальяжно сложил на коленях руки.

– Откуда ты знаешь?

– Хранителей знает каждый кошмар в Мёрхенштадте. Это монстры, которых породила сама ведьма и которых по сей день боятся смертные души. Истории о них живут так же долго, как и они сами. Черт его знает, когда они помрут.

Иви сглотнула, пытаясь вспомнить все страшилки, которыми ее пугал отец.

– Они сами расскажут тебе свои истории. Хранители очень болтливы и очень тщеславны. Они любят новых слушателей, особенно тех, кто до дрожи их боится. Ведь страх, напитывая кошмары, продлевает им жизнь.

Громко зевнув, Герберт развалился на кушетке и, положив голову Иви на плечо, будто она разрешила ему, закрыл глаза. Она отмахнулась, но он настойчиво лег обратно, при этом еще и шикнул на нее, намекая, что спать он хочет в тишине и спокойствии.

Экипаж ехал по мощеным улочкам, и Иви, выглянув в окно, вздрогнула от неожиданности. Она увидела людей, которые слонялись туда-сюда, словно восставшие из мертвых. Почти прозрачные, они смешивались с мятным туманом. Лица были размыты, кто-то вовсе был без руки или ноги. Все эти… мертвецы выглядели ужасно. От их вида в жилах стыла кровь, и Иви невольно сжала руки. Она хотела ударить себя по щеке, привести себя в сознание, рассеять наваждение, но должна была верить. Иначе туман поглотил бы ее полностью. Тот, словно чувствуя ее сомнения, медленно подбирался к экипажу, который отчего-то остановился.

– Эй! – крикнула Иви невидимому извозчику, но экипаж, конечно же, не сдвинулся с места.

Герберт мирно посапывал у нее на плече. Наверняка он все слышал и просто делал вид, что спит, не желая ей помогать. Иви скинула его с себя, и тот, причмокивая, запрокинул голову. Надо было что-то делать с повозкой. Как-то вновь заставить ее ехать, ведь очевидно, что монстр, который ждал их, жил не на мосту через Рейн. Правда, и Рейном реку болотного цвета с густой тиной назвать было сложно. В этом городе умерла даже вода.

Иви постучала по стенке кареты. Ничего не изменилось. Вновь окликнула извозчика. Произнесла выдуманное на ходу заклинание, но и это не сработало. Иви открыла дверцу и вышла на улицу. Влажный воздух коснулся кожи, у ног заклубилась зеленая дымка. Она стала гуще, когда Иви увидела, как призрачный человек, стоящий на краю моста, повернулся к ней.

– Ты-ы-ы… – протянул он.

Сделал три широких шага и схватил Иви за руку, которой она потянулась к дверце.

– И… в… и… – кряхтя, будто в легких не хватало воздуха, произнес он.

Иви невольно зажмурилась, когда липкие пальцы впились в кожу. Старик, лица которого она не успела разглядеть, звал ее по имени, кашляя при каждом выдохе. Она попыталась вырваться, но туман в ногах стал тяжелым и почти приковал Иви к месту.

– Это все неправда, – вырвался у нее нервный смешок, и туман пополз выше – по щиколоткам и икрам.

– Тик… так… – кашлял призрачный человек.

Иви открыла глаза. Тик-так? Это «тик-так» было знакомо ей. Герр Фишер. Почивший отец фройляйн Фишер, что пару дней назад приносила в мастерскую семейную реликвию. Драгоценные часы, которые отец оставил ей в наследство. Фишер часто заглядывал к Дроссу и, приглашая на обед, вторил: «тик-так», подгоняя старого друга.

– Вы? – Иви заглянула ему в лицо.

В размытых чертах действительно узнавался друг крестного.

– Ох. – Она с облегчением выдохнула. – Ну и напугали вы меня.

Иви улыбнулась и попыталась стряхнуть его руку, но старик лишь сильнее вцепился в нее. Сжал костлявыми пальцами и вонзил в кожу острые ногти. Воздух вокруг него вибрировал, наливаясь ароматом мяты. Герр Фишер злился и явно силился что-то сказать: его нижняя челюсть тряслась, а губы сжались в тонкую полоску.

– Вы делаете мне больно, – предупредила его Иви. – Отпустите.

Он надувался, словно пузырь, впитывая зеленую дымку.

– Герр Фишер!

– Тик! – выкрикнул он. – Так! – Слюна из его рта окропила Иви лицо. – Тик! Так!

Он приблизился к ней и впечатал в стену кареты. Иви сжалась и затаила дыхание. На лбу Фишера вздулись вены. Он тужился и дрожал от напряжения.

– Пустите! – Иви попыталась его оттолкнуть. Вдруг, обогнув экипаж, навстречу ей вышла женщина.

Увидев ее, Иви онемела. Все слова вылетели из головы, силы покинули тело. Руки мертвеца, словно оковы, обхватили ее кисти. Кожу обожгло от неприятных воспоминаний, а сердце больно ударилось о ребра.

– Три… – начала отсчет фройляйн, – два…

Стоило ей сказать «один», и призрачная фигура лопнула как мыльный пузырь. Герр Фишер растворился и тяжелым зеленым дымом осел на землю, смешиваясь с мятным туманом.

Иви разинула рот, пытаясь отдышаться и прийти в себя.

– Эти люди, – сказала фройляйн, – мертвецы. Мы называем их оскверненными[16]. Им здесь не место. Они исчезнут, когда в мире живых о них забудут.

Ее голос напоминал скрип заводной куклы. Да и сама она выглядела как кукла. Только теперь Иви разглядела ее деревянное лицо. Его рассекали длинные швы, стянутые гвоздями и металлическими скрепами. Фарфоровые глаза, светящиеся мятным светом, не двигались и не моргали. Нарисованные тонкие черные брови почти стерлись, а рот безвольно болтался на шарнирах. Белые волосы оказались вовсе не волосами, а опилками, собранными в два круглых пучка на макушке. От нее пахло древесиной и гнилью.

– Кто вы? – Иви нащупала на дверце экипажа ручку и схватилась за нее.

– Хелла Ханд. А вы?

На плечах фройляйн висел тяжелый бархатный плащ. Он скрывал ее тело целиком, но не мог заглушить скрип и скрежет, доносившиеся при каждом движении.

– Я Иви Браун. – Иви уважительно кивнула и, открыв дверцу, попыталась юркнуть обратно в экипаж, но, опешив, замерла.

Внутри было пусто.

– Герберт? – вырвалось у нее.

– Приятно познакомиться, – раздалось у самого уха.

Хелла стояла совсем близко и в упор смотрела на Иви.

– Приглашаю вас. К себе. На чаепитие, – скрипя челюстью, произнесла она и, навалившись на Иви, накрыла ее своим бархатным плащом.

Где-то рядом потрескивали поленья, угли плевались жаром, обжигая щеку. Знакомый звук внушал не спокойствие, а страх. Иви открыла глаза и, чуть не упав со стула от неожиданности, схватилась руками за столешницу.

– Добро пожаловать. Иви Браун. Ко мне в гости.

Напротив сидела Хелла. Она была неподвижна, под стать деревянной кукле, и пристально, не моргая смотрела на гостью. Они находились в небольшой комнатке, напоминающей гостиную, но без роскошных убранств. В камине горел огонь, и от него шел мятный дым. Над камином висели часы, но стрелки на них замерли, как и время, которое в Мёрхенштадте было бесполезно. Пламя освещало стену позади Хеллы. С потолка свисал огромный красный балдахин, явно что-то собой скрывая. Иви заметила, как ткань дернулась, но в комнате не было сквозняка и окон, а единственная дверь была заперта на металлический засов.

– Позвольте. Я сниму. Свой плащ? – спросила Хелла.

Иви кивнула. Разве она могла отказать ей?

Фройляйн, скрипя суставами, поднялась. Пустые чашки на блюдцах задребезжали, когда она задела угол стола. Конфетница и расставленные по столу фарфоровые тарелки затряслись.

– Святые часовщики! – вырвалось у Иви. Она зажала рот ладонью и прикусила палец, когда Хелла сбросила плащ.

Хелла Ханд медленно повернулась, демонстрируя гостье свое пышное розовое платье – местами порванное, местами испачканное, с обрывками белых рюшей, свисающих с груды подъюбников. И все бы ничего, но…

– Как вам мой наряд? А ожерелье? – Хелла склонила голову набок. – Оно новое. Совсем свежее.

По телу Иви побежали мурашки. На шее Хеллы, перевязанные белыми лентами, пропитанными кровью, висели две отрубленные мужские руки. Натянутые сухожилия, смуглая кожа, короткие пальцы, на одном из которых мерцало кольцо, и кости, торчащие прямо из обрубков. Свои же деревянные руки Хелла прятала в рукавах-фонариках – вместо суставов были шарниры.

– Пре… прекрасное. – Иви натянула улыбку.

Иви помнила: она в мире кошмаров, и перечить безумной фройляйн – значит подписать себе приговор. Наверняка та убьет ее за одно неосторожное слово. Иви покосилась на дверь. Сможет ли она сбежать? Успеет ли? А если сбежит, то куда последует? Где найдет пропавшего Герберта? Мерзавец бросил ее, хотя обещал быть рядом. Гнусный лжец!

– Я рада. Что вам оно. Пришлось по душе.

Иви успела разозлиться из-за собственных мыслей, но, увидев спокойствие Хеллы, сразу остыла. Фройляйн наклонилась над столом и взяла чайник. Движения ее были короткими и отрывистыми.

– Пейте, – сказала она, наливая Иви чай.

Та нахмурилась: чайник был пуст, как и чашка.

– И угощайтесь. – Хелла запустила пальцы в пустую конфетницу и, будто что-то из нее вынув, положила на тарелку Иви.

– Благодарю. – Иви обхватила ладонями пустую чашку.

Хелла налила несуществующий чай и себе и, сев на место, вновь уперлась взглядом в Иви.

– Это я вас. Должна. Благодарить.

От ее голоса и стеклянного взгляда кровь стыла в жилах. Но Иви не могла показывать страх. Ее учили иначе: она ничего и никого не боится.

– За что же? – спросила она, хотя меньше всего хотела знать ответ. Нужно было тянуть время, чтобы успеть придумать план побега.

– За Герберта Маркса.

Иви подняла глаза на Хеллу.

– Я давно его искала. Долго ждала. И вот вы. Привели его. Ко мне.

– Он здесь? – Иви поняла, что исчезновение Герберта из экипажа не было случайностью. – Зачем он вам?

– Он мне. Не нужен. Но вот его. Руки. Очень. – Хелла поднесла чашку к деревянному, болтающемуся на шарнирах рту и сделала вид, что отпила из нее. – А вам он. Зачем?

Иви тоже пригубила невидимый чай и украдкой взглянула на обрубки, висящие на шее фройляйн. Эти руки явно принадлежали мужчине. Что она делает с ними?

– Герберт – мой спутник в этом мире. – Иви не видела смысла лгать. – Он помогает мне найти орех Кракатук.

– О! – воскликнула Хелла, но лицо ее не выражало никаких эмоций. – Ха-ха-ха, – засмеялась она с таким же равнодушием. – А я нюхала. И не могла понять. Новый вы кошмар. Или же. Живая душа. От вас. Теплом не пахнет. Почему?

Иви пожала плечами.

– Вы. Меня. Не узнали? – спросила Хелла.

Она поднялась из-за стола, и две руки на лентах, словно тяжелые бусы, качнулись из стороны в сторону. Иви затошнило от вида торчащих из почерневшего мяса костей, на которых все еще висели ошметки плоти.

Хелла, громко стуча каблуками розовых туфель, подошла к стене. Схватившись за ткань, рывком сорвала ее с петель, наконец открыв гостье одну из своих зловещих тайн.

– Герберт… – В глаза бросилась фигура в красном камзоле, подвешенная под потолком.

Он был без сознания. Голова безвольно свесилась; один сапог слетел, а под расстегнутым камзолом виднелась вздымающаяся грудь. За ним громоздилась груда сломанных кукол, такая высокая, что занимала почти всю залу.

– Иди. Сюда. Живая душа. – Хелла поманила Иви.

Та робко поднялась из-за стола и еще раз посмотрела на дверь. Засов был хлипким – при желании его можно было выбить ногой. Но уйти без Герберта она не могла. В мире кошмаров ей одной не выжить. Он сам говорил это, и Иви ему верила. Но сейчас этот болван висел под потолком… И пользы от него было не больше, чем от чайного сервиза деревянной куклы.

Сжав кулаки и вытянув руки вдоль туловища, Иви послушно подошла к Хелле. Шагнула внутрь комнаты, и, увидев то, что до этого скрывала стена, резко отвернулась. Сколько еще кошмарных сюрпризов уготовила ей эта жуткая фройляйн?

– Как невежливо. С твоей стороны, – обиженно заметила Хелла.

Вдруг Иви вспомнила легенду, которую слышала от фрау за обедами в гаштетах.

– Как я сразу тебя не узнала? – Иви уставилась в пол. – Тебя зовут несчастные жены, обиженные фрау и запуганные фройляйн. Ты приходишь и забираешь их распутных мужей, пьянствующих возлюбленных и опасных незнакомцев, что прячутся в ночи. Тобой пугают суженых, и сквозь плач произносят они… – Иви наконец нашла в себе силы повернуться к кукле, которая с восторгом осматривала свои трофеи. – Безручка.

Хелла любовалась отрубленными руками, развешенными вдоль стены. Они в несколько рядов висели вплотную друг к другу: светлые и смуглые, старые и молодые, с длинными и короткими пальцами, пухлые и костлявые, ухоженные и в шрамах, с чернильными метками, что носили моряки, и с метками, что носили военные. Все они были разными. И все когда-то принадлежали мужчинам.

– Мои. Последние. Творения. – Хелла указала на пару рук, отрубленных по плечо. – Вон те. Принадлежали. Адольфу Коху. Он растлил. Юную монашку. – Затем Безручка ткнула в пухлые руки, обрезанные по локоть. – А это Рожер Рихтер. Его жена. Плакалась мне. Он пил и бил ее. И их сына.

– Перестань. – Иви не хотела слушать о ее подвигах.

– А вон там, – Хелла продолжила, будто не слыша, – пустое место. Видишь?

Иви кинула взгляд на свободный крюк.

– Это место. Для рук. Герберта Маркса.

– Ты их не получишь, – твердо сказала Иви. – Я не звала тебя, Безручка. А те, кто плакал о нем раньше, опоздали. Поэтому отпусти его, и мы покинем твой, – Иви оглянулась, все еще не понимая, где именно находится, – дом.

– Женские голоса. Не жаловались. На него. Наоборот – они звали его, вожделея. Но он… – Хелла повернулась, сделала несколько широких шагов, замахнулась и ударила Герберта в живот. Тот резко очнулся и закашлялся. – Сто лет назад. Забрал сердце. Принцессы. И этим породил меня.

Иви нахмурилась. Святые часовщики… Все это было похоже на горячечный бред. Как можно было в это поверить? Как это можно было принять? Бессмыслица. Может, это долгий и мучительный сон?

– Безручка… – прохрипел Герберт, разлепив глаза. – Нашла меня все-таки. О, – он покосился на ее шею, – новое ожерелье? Неплохо! Ты всегда отличалась изысканным вкусом.

Он откинул голову, обнажив острый кадык на длинной шее, и бегло оглядел комнату. Совсем не удивился тому, что висел под потолком, но ухмыльнулся, заметив Иви.

– Я же дал ей пилюлю, – пробормотал он. – Как ты ее учуяла?

Все-таки пилюля была не от головы. Неудивительно, что боль до сих пор не прошла.

– Я не учуяла. – Безручка ходила вокруг него. – Я услышала. Стук сердца. И сердце это было. Не ее.

Иви больше не обращала внимания на Безручку. Она осматривала комнату, ища глазами хоть что-то, чем можно было бы разрезать веревки на руках Герберта. Но, кроме горы кукол и рук на стене, здесь ничего не было.

– Долго ты. Не появлялся. В Мёрхенштадте, – сказала Безручка.

– Да как-то скучно у вас, – натянуто усмехнулся Герберт. – В мире живых повеселее будет. Тут правите вы. Там главный я.

– Не ври. Миром живых правит Масу.

– Миром живых правит Вильгельм Третий Великодушный. И дочери, кстати, у него нет, потому что род королевский проклят. – Иви больше не могла молчать. – Так что все, что ты сказала про Герберта и принцессу, – ложь.

– Расскажи ей. Сказку. Герберт, – потребовала Хелла.

Развернувшись на прямых ногах, она зашагала к столу, за которым недавно устроила чаепитие, и открыла ящик в углу.

– Почему я? – взвыл Герберт. – Ты хранитель, вот и…

– Она хранитель ключа? – удивилась Иви.

Позади раздался металлический лязг. Хелла выудила из ящика два ножа, какими обычно разделывают туши животных. Да и Герберт висел на крюке, предназначенном явно не для человека.

– Я хочу. Услышать сказку, – не унималась Хелла. – Расскажи ей. Как превратил меня. В эту чертову. Куклу.

Безручка замерла в проходе и, вскинув руки, переводила свой стеклянный взгляд то на Иви, то на Герберта. Ее полные безразличия глаза пугали больше, чем острые ножи в руках.

– У Вильгельма Первого была дочь, – начал Герберт. – Луиза.

Иви кивнула и медленно отступила – подальше от Хеллы.

– В день нашей помолвки…

– Пф, – фыркнула Иви.

– …во дворец пришла ведьма, – Герберт проигнорировал ее усмешку, – и прокляла королевский род. И меня заодно, черт возьми.

– Ты не любил. Луизу. Ты лгал ей. Ты предал ее, – холодно отрезала Хелла.

– А ты спала с Вильгельмом, пока его жена умирала от болезни. – Герберт дернулся, и крюк в потолке жалобно заскрипел под его весом.

– Что вы несете? – поморщилась Иви.

Она устала гадать, где в их словах правда, а где ложь.

– Было очевидно, что королева узнает об измене и накажет за это служанку. Вильгельм клялся Ирме в любви и говорил, что Хелла сама его соблазнила. В доказательство своей преданности он отрубил служанке руки и изгнал ее из дворца.

Кажется, Иви слышала, как скрипит от боли сердце Безручки. Та слушала историю, будто впервые, и замерла, ожидая развязки.

– Хеллу спасла Масу. Она превратила ее в куклу без сердца и отправила в мир кошмаров. Так Безручка стала хранителем на службе у ведьмы. А саму легенду ты знаешь, Иви: Безручка является на помощь женщинам и наказывает предавших их мужчин. Мстит за них, за себя и за свое разбитое сердце.

– Мне было. Больно. Очень больно. – Хелла опустила ножи и уставилась в пол. – Король. Клялся мне. В любви. Он сам меня звал. Сам желал. Я не хотела… Но верила ему.

– Это ты убила Вильгельма Сурового? – Иви громко сглотнула. – Его нашли в покоях с отрубленными руками.

– Меня позвала. Королева Ирма. И я пришла. На ее зов.

– Святые часовщики…

Камин пылал жаром, но в комнате стоял леденящий холод. С каждым вдохом по спине Иви бежали мурашки. Теперь она ясно понимала, почему жителей Мёрхенштадта называли кошмарами.

– Но при чем здесь Герберт? – Иви посмотрела на Хеллу.

– Из-за него. Королева узнала. Обо мне. В день помолвки. Он принес королеве. Письма, что писал мне. Мой король.

– Я не знал о вашей связи, Хелла! – Герберт дернулся, пытаясь вырваться из пут. – Эту шкатулку мне дала Луиза. Она хотела, чтобы королева открыла ее до нашего венчания.

– Луиза не могла. Так поступить. Она хорошо. Ко мне относилась. – Хелла злилась, и голос ее становился грубее и требовательнее.

– Зачем принцессе Луизе это делать? – Иви вмешалась, почти поверив услышанному.

– Она не желала нашего брака, как не желал его и я, – отозвался Герберт.

– Она хотела сорвать помолвку? Думала, что королева, узнав об измене, отменит свадьбу?

– Двор судачил бы о грязных делах, а моя семья, желающая получить статус и власть, испугалась бы очернения репутации.

– Хватит лгать! – взвизгнула Хелла и ринулась на Герберта.

Иви сама не заметила, как выскочила перед ней, закрыв его своим телом. Тот громко засмеялся, увидев, что Хелла замерла в полушаге от них обоих.

– Уйди. Живая душа, – прошипела она.

Иви выставила руки, сохраняя дистанцию. Сердце стучало в ушах, голова кружилась от неуемных дум. Во рту пересохло от страха, который Иви все это время перемалывала зубами, каждое слово резало горло. За спиной, болтаясь на крюке, звонко смеялся Герберт. Видимо, он совсем спятил…

– Ты защищаешь. Его. Почему? – Хелла смотрела на Иви своими бездонными светящимися глазами.

– Он мне нужен, – не раздумывая ответила Иви.

Еще сидя за столом, она решила не врать Хелле Ханд. Она не соврала ей и сейчас.

– Что вас. Связывает? Как давно. Ты испытываешь. К нему. Чувства?

– Чувства? – усмехнулась Иви. – Мы знакомы пару дней. Он мой спутник в мире кошмаров…

– Пару. Дней? – перебила ее Хелла. Если бы на ее лице читались эмоции, то это была бы усмешка. – Зачем ты. Врешь? Я не люблю. Когда меня обманывают.

– Не зли ее, грубиянка, – раздался голос Герберта. – Мне все еще нужны мои руки.

– Помолчи, – шикнула на него Иви.

– Как ты могла забыть. Иви Браун. Что он причинил. Тебе боль? Ты разве. Не хочешь ему. Отомстить?

Иви нахмурилась и шагнула назад, когда Хелла наклонилась к ней. Врезалась спиной в ноги Герберта, и тот, как болванка, закачался на веревке.

– Просто назови. Мое имя. Просто скажи. Что он. Обидел тебя. И я. Отрублю ему руки.

– Я хочу, чтобы ты отпустила его и дала мне ключ. – Иви выпрямилась и вздернула подбородок.

Мятный свет из глаз Хеллы почти слепил. Она наклонялась все ближе и ближе и говорила все тише и тише.

– Докажи мне. Что ты простила. Его. Докажи. Что он достоин. Докажи. Что он. Не виноват. И тогда. Его прощу и я.

– Как я должна это сделать?

– Это ты мне. Скажи. Иви Браун. Как ты простишь того. Кто убил. Твоего отца?

* * *

Иви всегда верила отцу. Она была послушной дочерью – такой, какой ее хотела бы видеть ее мать, умершая при тяжелых родах, и такой, в какой дочери нуждался ее бедный отец.

Некогда богатая семья давно обанкротилась. Все началось с деда, который отказался быть звездочетом, продал почти все наследство, бросил сына с матерью в одиночестве, а позже и вовсе уехал в другую страну. Он предал род, что когда-то был озолочен самим королем, оставив после себя лишь горсть золотых монет.

Отец Иви был по уши в долгах. Его пророчества не могли покрыть и половины из них. Звезды будто отвернулись от него, а голодные дети вечно просили есть. Отцу помогал его лучший друг – крестный Иви и Отто. Он баловал малышей подарками и дарил отцу часы, которые тот потом продавал на рынке.

Иви никогда не считала свою жизнь сказкой, да и не хотела даже думать, что все могло быть иначе. Ей было достаточно старшего брата и отца, который трепетно о ней заботился. Для нее было счастьем играть с ним, воображая Щелкунчика, что стоял по ночам под ее окном. Но с каждым годом эта игра становилась страшнее – и в конце концов перестала быть игрой вовсе.

Все началось давно. Так давно, что Иви и не помнила дня, когда впервые услышала эту сказку. Кажется, она служила ей колыбельной еще в младенчестве. Щелкунчик был с Иви всегда – так же, как отец и брат. Но приходил к ней лишь по ночам, тогда, когда его звал отец.

Иви помнила руки в белых хлопковых перчатках, что качали ее кроватку. Помнила запах – теплый, древесный, успокаивающий. И темный силуэт, очерченный круглой луной. Иви любила ночь и ждала ее с нетерпением. Но стоило ей повзрослеть, стоило задуть свечи на праздничном пироге, как отец принес в ее комнату цепи. Тяжелые, гремящие цепи ледяной хваткой стягивали кисти и лодыжки. Тогда Иви впервые испытала настоящий, липкий страх. От него горел желудок и каждый удар сердца отзывался болью. Конечности стыли, а голова наливалась жаром.

Отец бормотал, что Щелкунчик злой, что он хочет забрать ее, и Иви поверила. Поверила, что за дверью притаилось чудовище, что руки в белых перчатках причинят ей боль, а запах его подобен запаху гроба, в крышку которого ее отец с каждым днем вбивал по гвоздю.

Иви не понимала, что произошло. Почему веселая игра вдруг превратилась в мучительную пытку. Она терпела и ждала, когда все закончится, но надежду вытеснял страх. Страх рос вместе с Иви: набухал от соленых слез, раскалялся от удушающего жара в комнате, напитывался пульсирующей в голове болью.

Каждую ночь отец пел ей песню. Каждую ночь сходил с ума. Каждую ночь заставлял ее молиться.

И она молилась. Но после с ее губ слетало запретное имя и просьба забрать ее отсюда поскорее.

* * *

– Эти куклы. Олицетворяют дев. Что нуждались. В моей помощи. Заведи их. Сердца. И тогда. Получишь ключ. – Хелла указала на гору кукол за спиной Герберта. – Я даю тебе. Непозволительно. Много времени. – Она направилась к столу с сервизом, и от каждого ее шага звенели кружки и блюдца. – У тебя есть. Час. Если ты. Не справишься. То я заберу. Руки Щелкунчика себе. А ключ. Так и останется. У меня.

Иви посмотрела на маленьких кукол. Все они были одинаковыми: светлые вьющиеся волосы убраны под кружевной чепчик, голубые глаза с длинными ресницами, алые губки, серые платья с белыми фартуками, носочки с бантиками и черные туфельки. Казалось, будто Хелла жила на фабрике игрушек – так их было много.

– Где мне искать ключи? – Иви растерянно огляделась.

– В той же куче кукол? – подсказал Герберт.

Иви цокнула и бросила на него косой взгляд. Ему лучше было помалкивать. Иви и так была напряжена, как натянутая на скрипке струна, и от одного неверного слова она лопнула бы в руках неумелого скрипача.

Иви подошла к груде кукол. Та была такой огромной, что, казалось, не хватило бы не то что часа – целой жизни, чтобы завести каждую. Иви обошла гору с одной стороны, с другой и наконец заметила на полу серебряный ключ. Осторожно подняв его, она выбрала наугад одну из кукол, вставила ключ в механизм на спине – и та вдруг пронзительно запела. Хелла, стоя у стола, подхватила мелодию.

– Ну, ты, конечно, не торопись, грубиянка, – прохрипел Герберт. – Я не боюсь боли, но боюсь, что конечности мои не отрастут заново, если Хелла их все-таки отрубит.

– Закрой рот, – зло бросила Иви. – Я делаю это не ради тебя. Мне нужен ключ.

Иви сомневалась и потому медлила.

– Я говорил тебе, что я Щелкунчик. Ты сама…

– Ты убил моего отца! – Иви со всей силы швырнула заведенную куклу на пол. Разбившись, та сразу замолкла.

Герберт не лгал. С самого начала, с самой первой встречи он говорил правду. Герберт был Щелкунчиком, и отрицать это она больше не могла.

– Я не трогал его, Иви. В этом можешь не сомневаться.

– Он сошел с ума…

– Он был одержим мной.

– Он хотел меня спасти! – Иви схватила еще один ключ и резко повернула его в спине другой куклы.

Та запела в унисон с Хеллой.

– Ты была ребенком, Иви. И, кроме жалости, я не испытывал к тебе ничего, – Герберт пытался перекричать их.

– Замолчи!

– Но по ночам меня звал не только он… – продолжал Герберт. – Ты тоже ждала меня, Иви Браун. Вместо молитвы с твоих губ слетало мое имя. Я слышал твой зов.

– Закрой рот! – По щекам Иви потекли слезы, обжигая и без того раскрасневшееся лицо.

– Я не желал зла ни тебе, ни твоему отцу.

– Но он… – Иви захлебывалась слезами. – Он говорил, что ты опасен.

– Ты никогда не боялась меня, Иви. Никогда. И ты знаешь, что я не причиню тебе вреда.

– Я не верю тебе!

Трясущимися руками она взяла очередную куклу, вставила ключ, завела ее. Потом еще одну. И еще.

– У тебя нет выбора, – в отчаянии произнес Герберт. – Без меня ты не найдешь хранителей и не покинешь мир кошмаров. Ты должна спасти семью. Найти волшебный орех.

– Ты подлый лгун!

– Я спаситель, – парировал он, как и тогда, в часовой мастерской.

Иви бессильно осела на пол. Вокруг нее лежали поющие куклы. Хелла сидела за столом, прихлебывая свой невидимый чай. Теперь она замерла с кружкой у рта, склонив голову набок. Ей было любопытно наблюдать за ними. Наверняка она не раз видела женские слезы и сейчас, слушая очередной плач, ждала, когда же с губ Иви сорвется ее имя.

– Не останавливайся, Иви, – тихо сказал Герберт. – Прошу тебя.

Иви не хотела продолжать. Из упрямства. Из обиды. Но обижена она была не на него, а, кажется, на саму себя. И все же ее руки потянулись к очередной кукле и ключу, что лежал рядом. Иви беззвучно плакала и, проклиная себя за то, что верила тому, из-за кого погиб ее отец, заводила куклы одну за другой.

– Что ты. Чувствуешь. Иви Браун? – вдруг спросила Хелла.

Иви стало стыдно за то, что она не сдержала слез.

– Мне больно.

– И мне. Было больно. Когда король. Предал меня. – Хелла со звоном опустила кружку на блюдце. – Хочешь. Я сделаю тебе. Такое же ожерелье. Как и у меня?

– Она не хочет! – ответил за нее Герберт. – Не хочет, Хелла! Сиди пей свой чай. И убери ножи, я вижу, как ты к ним тянешься!

– Я не злюсь на Герберта. – Иви швырнула поющую куклу обратно в кучу. – Я злюсь на себя.

Куклы напевали свою мерзкую песню, и чем больше Иви их заводила, тем громче та становилась. Их голоса мешали трезво думать. Зато отлично нагоняли тоску и сожаления о прошлом. О прошлом, где Иви предала отца, который так верил в страшную сказку. А если бы… если бы Иви продолжала верить вместе с ним? Почему же отец так ненавидел Щелкунчика?

– Что ты сделал, Герберт? – хлюпая носом, спросила Иви. – Почему он так боялся тебя?

– Мной пугают фройляйн не просто так, – ответил Герберт.

Иви показалось, что он и сам не знал ответа на ее вопрос. Отец мучил не только ее, но и его, призывая каждую ночь.

– Тогда скажи мне… что случилось перед тем, как отец умер?

Иви без остановки заводила чертовы куклы. Ей по-прежнему нужен был ключ от замков, что охраняют Кракатук, и, лишь дойдя до конца, она могла его получить.

– Ты сама знаешь ответ, – только и сказал Герберт.

Иви посмотрела на него. Камзол был расстегнут, и, скользнув взглядом по коже, она заметила шрамы. Герберт сглотнул, когда увидел, как Иви изучает его и, с трудом вскинув голову, уставился на нее в ответ.

– Ты звала меня, и я пришел, – произнес он. – Той ночью меня звал и Отто.

– Отто? – Иви вытерла рукавом мокрые щеки и, глубоко вздохнув, пообещала себе больше не плакать.

– Он молил меня спасти тебя. Так сильно боялся вашего отца, что, сев у открытого окна, принялся звать Щелкунчика.

– Я не верю тебе.

Иви отвернулась и, набрав в ладонь как можно больше ключей, продолжила заводить кукол.

– «Я, Отто Браун, зову тебя на поединок, грозный Щелкунчик, – Герберт повысил голос, пытаясь перекричать несмолкающую песню. – Я слышал ночью, как отец читал звезды, и звезды сказали ему, что близится смерть. И если этой смертью будешь ты, то я готов сразиться с тобой за жизнь моей младшей сестры. И если я проиграю, забери меня вместо нее».

Иви громко задышала. Это было похоже на Отто. Каждое слово Щелкунчика отдавалось в ушах голосом брата.

– Вот что он сказал мне, Иви. Вот о чем попросил.

– А о чем просила я? – Иви стиснула зубы, тут же пожалев, что задала этот вопрос.

– О спасении.

Иви сглотнула. Хелла, наблюдающая за ними, засмеялась.

– Ты считаешь, что убийство отца было лучшим решением? – Иви сжала куклу.

– Я не…

Кукла полетела прямо ему в лицо. За ней – еще одна. И еще.

– Ты думал, что спасешь меня, сделав сиротой? Может, спятил не мой отец, а ты?!

– Я не трогал его! – закричал Герберт. – Звезды напророчили ему смерть! И смерть пришла!

Иви замерла.

– Я тогда явился к тебе, как являлся каждую ночь. Ты спала и, мирно сопя, видела сны. Потом я заглянул к Отто. Он дремал на стуле с деревянным мечом в руках и запиской, которую оставил для тебя, думая, что в битве со мной он все-таки проиграет. И я пришел к вашему отцу.

Иви молча смотрела на него. Слушала и ждала, когда же он скажет то, что его оправдает. То, благодаря чему она его простит. У нее были причины верить ему, и она хотела убедиться в том, что сделала правильный выбор.

– Эта была наша первая встреча лицом к лицу. – Герберт сжал зубы, и скулы его стали еще острее. – Я задал вопрос, который мечтал задать долгие годы. Я спросил, когда он отпустит меня. И когда перестанет мучить тебя. Он ответил, что все закончится тогда, когда пророчество свершится, а свершится оно в день, когда твое сердце перестанет биться. Но отдавать тебя в объятия смерти он не собирался.

– И утром мы нашли его мертвым. – Иви опустила взгляд.

– Да. – Герберт сглотнул. – Потому что звезды предсказали смерть. И смерть пришла за ним, а не за тобой.

– Он. Пожертвовал собой. Ради дочери? – Хелла поднялась из-за стола. Чашка с грохотом упала на пол и разбилась, осколки разлетелись по каменному полу. – Твой отец. Был хорошим. Мужчиной?

– Был. – Иви отвернулась, пряча так и не показавшиеся слезы.

Она вновь схватила куклу, завела ее и бросила за спину. Куклы заканчивались. Как и отведенное ей время, о котором Иви напрочь забыла.

– А ты. Герберт Маркс. Не убивал ее отца? – Хелла подошла к нему, и тот замахал ногами, не подпуская Безручку ближе к себе.

Иви замерла.

– Ты сегодня крайне проницательна, – выдохнул Герберт.

– А я? – Хелла вскинула руки и повернулась к Иви. – А как же я?

– Я не поступал с тобой плохо, – сказал Герберт. – Куклой ты стала не по моей вине. Мы с Луизой не любили друг друга, я лишь исполнил ее приказ.

Хелла опустила руки, и те заскрипели, как дверь на ржавых петлях.

– И спешу напомнить, – продолжил Герберт, – я проклят, как и ты. Мы оба до сих пор расплачиваемся за свои ошибки. Ты же знаешь… мы делаем то, что нам велено, хотя сами того не желаем, Хелла.

– Ты прав. Но, – Хелла обошла его, – если Иви Браун. Не справится. И. Не найдет ключ. То я. Как и обещала. Отрежу тебе руки.

В ее абсолютно равнодушном голосе вдруг послышалась нотка сожаления.

– Ты бессердечна… – завыл Герберт.

– У меня. И правда. Нет сердца, – ответила она.

– Иви, – теперь Герберт обратился к ней, – если ты меня простила, поторопись… пожалуйста.

– Помолчи, – отрезала она.

– Она мне. Нравится, – сказала Хелла. – Не боится. Мужчин. Не боится. Тебя.

Иви окинула взглядом кукол и тяжело вздохнула.

– Сколько времени осталось, Хелла?

– Тебе лучше. Поторопиться.

Иви села на колени перед куклами и повернулась к Щелкунчику.

– Надеюсь, я не пожалею о своем решении, Герберт Маркс, – сказала она и, взяв очередную куклу, завела ее.

ГербертВ полночь часы застучат невпопад.Ветер снаружи шепчет: «Не спят…»Треск под полом, скрип за спиной,Кто-то чуть слышно идет за тобой.Щелкунчик в тени, в деревянной броне,Улыбка застыла в глухой тишине.Он ищет ту душу, что сможет убить.И хрупкие кости той в пыль превратить.Не спрячешься, милая, ты от него.Как скрип ты заслышишь, знай лишь одно:Корни опутали сердце в груди.Пощады не жди ты. Пощады не жди.

Каждую ночь отец Иви пел ей эту песню, и каждый раз Герберт ждал продолжения. Люди любят приукрасить, превратить и без того страшных монстров в нечто пугающее настолько, что лучше умереть, чем встретиться с ними лицом к лицу. Вот и Герберта со временем превратили в кошмар. Его одели в деревянную броню и отправили на поиски несчастной души, чьи кости он перетер бы в пыль. Но никто не говорил о том, как глубоко несчастен был сам Щелкунчик, как с каждым годом его сердце становилось все более черствым вместе с давно проклятой душой.

Выбрал ли он свою судьбу? Хотел ли стать тем злодеем, которым пугают милых фройляйн? Желал ли он жить так долго? Герберт точно знал ответ на эти вопросы. Будь его воля, он бы повернул время вспять и сделал все, лишь бы не навлечь на себя эту участь. Но звездочет Николас Браун однажды сказал: светила на небосводе рождаются с человеческими душами, и души эти идут по пути, что проложили им созвездия. Так и должно было случиться: Герберт должен был расплатиться за согрешения – свои и своих тщеславных родителей, что так мечтали сблизиться с королевской семьей.

Луиза была красива и, как молвили о ней легенды, нежна и мила. Ее отец был суровым королем и не менее суровым человеком, Герберту оставалось лишь гадать, как он смог вырастить столь трепетный цветок. Хотя строптивый нрав и твердость характера Луизе от него тем не менее передались.

Их брак был предрешен еще тогда, когда Герберт сделал первые шаги, а Луиза проронила первое слово. Когда их люльки, обшитые шелком, покачивали нянечки, а мамы, нависая над младенцами, умилялись их милым лицам. Семья Герберта была влиятельна в городе почти так же, как королевская. Отец был великим изобретателем и послом Австро-Венгрии, а мать – близкой подругой королевы Ирмы и первой в Майнштадте поэтессой и мыслительницей. Брак Герберта и Луизы благословили сами звезды. Но Герберт не любил Луизу, а Луиза никогда не любила его. Они были разными, и как бы родители ни пытались их свести, все усилия были тщетны.

Близился день свадьбы, и Герберт подумывал уехать в Австро-Венгрию к двоюродному дяде. Поступи он так, его семью ждала бы казнь за измену короне. Но Луиза… Ей сбежать из-под венца было в разы проще, тем более что душа ее стремилась в путешествия, не терпела дворцовых интриг, не желала томиться в золотой клетке. Луиза мечтала о свободе. Как бы Луиза ни отговаривала отца, как бы ни умоляла строгую мать, в ответ она слышала лишь отказ. Сколько бы раз Герберт ни приводил в дом другую невесту, сколько бы ни ссылался на искренние чувства, его ждал долг. И тогда он смирился. Но не Луиза, которая долгое время вынашивала свой коварный план.

Герберт ничего не знал о шкатулке, которую Луиза велела передать королеве Ирме. Не знал он и о служанке по имени Хелла, что тайно ублажала короля по ночам. Но он предчувствовал неладное, и чуйка ему подсказывала, что их с принцессой венчание превратится в траур.

Герберт держал Луизу за руки. Белые перчатки натянулись на длинных пальцах – так сильно Луиза сжимала его ладонь. На ней было роскошное платье, скроенное лучшими портными Майнштадта, а лицо скрывала белая фата, которую привезли из самой Италии. Этой свадьбы ждала вся страна – все города и пригороды. Этой свадьбы ждали и звезды, мерцающие на небосводе. Королевский священник возвещал о вечной любви и супружеском долге, за спиной раздавался плач матерей и одобрительные возгласы отцов, заключивших долгожданный союз. Герберт не видел лица Луизы, но слышал, как она хлюпает носом и громко сглатывает горькие слезы. В тот миг они оба мечтали лишь об одном: остановить чертово время и сбежать подальше. Мама неспроста всегда говорила Герберту, что желать надо тихо, – ведь зов их услышала сама ведьма, сидевшая в своем черном плаще на одной из скамеек.

Правда, как оказалось, Масу пришла не только за двумя разбитыми сердцами, но и за местью. Жестокой и кровожадной.

Оба ее сына погибли на войне, и в этом она винила короля. За грехи родителей всегда расплачиваются дети, и Луиза не стала исключением. Масу наслала на нее проклятие, превратив в чудовище: лицо будто изувечили все смертельные хвори, а тело и вовсе перестало походить на человеческое. Пухлые губы, что мечтали поцеловать сотни мужчин, превратились в оскал с кривыми зубами, глаза затуманились, словно у старого слепца, а нежная кожа покрылась язвами и смердящими струпьями. Горб, широкие плечи, кривые пальцы и тонкие ноги теперь обрамляли некогда прекрасную Луизу.

Проклятие пало на весь род короля: дочери, рожденные в этой семье, были обречены на уродство, пока их не расколдует поцелуй истинной любви. Вильгельм с Ирмой молили Герберта спасти их дочь, но… он не смог, потому что не любил. За это ведьма прокляла и его.

Прошло почти сто лет. Герберт успел многое позабыть и многих простить. По крайней мере, он так думал. Хотя… если бы он действительно смог отпустить прошлое, то не возвращался бы к нему вовсе. Но с каждым годом своей никчемной жизни в убийственном одиночестве он все тверже убеждался лишь в одном: он должен спастись. Жизнь превратилась в игру, и он не мог просто перечеркнуть потраченное время. Не мог смириться со своей участью и с пророчеством, о котором возвестили сами звезды. Скучные годы целого столетия были невыносимы, и хотелось скорее покончить с ними. Сначала мысли были лишь о смерти. Но потом… Когда ему стукнул пятый десяток и все, кого Герберт знал, отправились на тот свет, он понял, что не сдастся. Не превратится в деревянную куклу, не останется навечно пленником злой ведьмы.

Герберт не любил загадки. Но любил тайны, которые доверяли ему люди. Ему нравилось узнавать чужие секреты, но своих он никому не раскрывал. Может, Иви должна была стать той, кто изменит это? Той, кто его спасет?

Длинные вьющиеся локоны падали на прямую спину; тонкие пальцы быстро перебирали кукол, что вели свою нудную песню. Хелла ходила вокруг Герберта, лязгая ножами в такт. Отсчитывала минуты и давила на Иви, которая искала ключи, кусая губы. Она торопилась. Делала все молча и сосредоточенно, не отвлекаясь ни на просьбы Герберта, ни на слова Хеллы о том, что ключа ей никогда не видать.

Вскоре с губ Безручки сорвалось предупреждение о последних минутах. Подняв голову, Герберт увидел на полу последнюю куклу и два одинаковых серебряных ключа.

– Ну же! – крикнул Герберт, и Хелла замахнулась на него. – Поторопись, грубиянка!

Иви схватила один из ключей и, вставив его, завела куклу. Та молчала. Чертова кукла молчала!

Иви бросила на Герберта испуганный взгляд. Герберт ответил ей тем же. Он затаил дыхание, сжался всем телом, сощурился, ожидая удара. Но Хелла стояла и ждала.

– Не получилось? – Вопрос Иви больше был похож на мольбу. Стоило ей договорить, как куклы вдруг резко утихли.

Их хор смолк, песня оборвалась на последнем, застывшем на кукольных устах слове. В комнате повисла оглушающая тишина, нарушаемая лишь гулким стуком сердца Иви. Сжимая в руках игрушку, она безотрывно смотрела на Хеллу. Та сделала шаг к Герберту и, почти коснувшись его деревянным плечом, снова замахнулась.

– Нет… – Иви вскочила и ринулась к нему, но остановилась на полпути.

Хелла перерезала веревку, стягивавшую руки Герберта, и он рухнул на пол прямо к ее ногам.

– Святые короли и королевы… – выдохнул Герберт.

– Получилось, – облегченно прошептала Иви.

Куклы молча валялись на полу. В центре зала стояла Иви и улыбалась, радуясь своей победе и, как надеялся Герберт, еще и тому, что она спасла ему… пусть не жизнь, но хотя бы конечности.

– Я прошла твое испытание, – сказала Иви. – Теперь твоя очередь, Хелла. Отдай мне ключ.

– Он. Всегда. Был у тебя. Под носом, – со скрипом повернув голову, произнесла Безручка.

Герберт натянул черные сапоги и, наконец поднявшись, подошел к Иви. Она сразу отвернулась.

– Иногда. Все проще. Чем вы думаете. Но вы. Люди. Так любите. Все усложнять. И винить во всем. Не себя. А время. Что так быстротечно. – Безручка медленно двинулась к столу с сервизом.

Иви присела на корточки перед последним ключом. Вокруг не осталось кукол, а значит…

– Это ключ от Кракатука, – сказала Иви, взяв его. – Я зря тратила время?

– Не слушаешь. Меня. Живая душа, – запричитала Хелла. – Время. Не виновато. Не виновата и ты.

– Но я…

– Ты просто. Выполняла. Мою прихоть. В Мёрхенштадте. Время стоит. На месте.

Герберт шумно вздохнул и, нахмурившись, поднял палец, чтобы выразить недовольство, но Хелла перебила его:

– Мне было интересно. На что способны. Люди. И на что готовы. Ради любви.

– Ты издевалась надо мной? – Иви окинула взглядом усеянный куклами зал.

– Да, – честно ответила Безручка. – Это моя работа. Издеваться над. Живыми душами.

– Плевать. – Иви сунула ключ в карман и, поправив рубашку, направилась к двери.

Герберт нагнал ее, на ходу застегивая камзол, но Безручка вдруг схватила его за руку.

– Ты скоро умрешь? – спросила она.

Герберт промолчал. Он не знал, чем закончится это путешествие и найдут ли они все ключи. Хелле он врать не хотел, потому что чувствовал, что ее вопрос не случаен.

Остановившись у двери, Иви повернулась к Безручке. Свет от камина упал на лицо Иви, играя тенями на вздернутом носу и остром подбородке.

– Она та самая. – Хелла посмотрела на нее.

– О чем ты?

– Ты. Не из тех. Кто приходил. Ко мне прежде. И ты… – Хелла замолчала и, отпустив Герберта, подошла к Иви.

Она положила на ее лицо свою деревянную руку. Потрогала щеку, каштановые локоны, плечи. И, наклонившись, заглянула в карие глаза.

– …ты та. Кто либо погубит. Либо спасет.

– Что? – усмехнулась Иви, небрежно скинув ее руку. – Я делаю это ради брата и крестного.

– Это не так. – Хелла отошла к камину. – Ты здесь. Не для. Этого. Ты здесь. Для того. Чтобы пролить кровь. У орехового дерева.

Языки пламени почти касались платья Безручки. Ажурные рюши на подоле вот-вот вспыхнули бы. Герберт все понял. Увидел в неживом взгляде Хеллы искру. И искра эта была не от камина, а от желания, что скоро исполнится.

– Часы. Скоро пробьют двенадцать. Ты. Найдешь Кракатук. И проклятие. – Хелла повернула голову и посмотрела на огонь. – Развеется.

– Хелла, отойди от огня, – сказала Иви.

Безручка развернулась, скрипя шарнирами, и шагнула в пламя.

– Хелла!

Герберт схватил Иви за ворот рубашки, удерживая ее на месте. Иви застыла, увидев, как огонь пожирает розовое платье, соломенные волосы и хрупкое деревянное тело.

– Я. Стану опять. Человеком. Но… – искаженный голос Хеллы становился все тише. – Смогу ли я. Стать. Той Хеллой. Что была раньше?

Иви наблюдала за происходящим разинув рот. Жар обжигал щеки, искры летели в лицо. Герберт потянул Иви прочь, но та, смахнув его руку, сама отошла от огня.

– Я кошмар. – Тело Хеллы обуглилось, лицо лизали языки пламени. – Кошмаром. И останусь…

– Ты, как обычно, – тихо заметил Герберт, – весьма категорична.

– Найдите. Крысолова. У него. Второй ключ, – произнесла Безручка напоследок и, закрыв глаза, склонила почерневшую голову.

Герберт отвернулся. Каждое ее слово отзывалось внутри, отчего становилось совестно. Чувствуй он боль, было бы еще и больно.

Страшная сказка ушла вместе с Хеллой, ведь на зов страдающих фройляйн больше никто не придет. Никто не отрубит рук неугодным мужчинам и не защитит честь юных дев. Герберт впервые увидел, как умирает кошмар. Как расплачиваются за то, что не сохранили чертов ключ. До этой минуты ему казалось, что такое невозможно. Как невозможна его собственная смерть, которая теперь пугала в разы сильнее.

Герберт отодвинул щеколду и открыл дверь. Взял за руку Иви, которая с трудом оторвала взгляд от камина, и вывел ее на улицу. Свежий воздух и мятный аромат обрушились на их пропахшие дымом тела. Иви вырвала ладонь, отошла от Герберта и, вскинув голову к небу, сделала глубокий вдох.

Кирпичные дома, покрытые черной плесенью, ровными рядами тянулись вдоль улицы. По каменной дороге стелился туман. В окнах горел тусклый свет, а фонари едва расчищали тьму. Крыши домов тянулись к звездам остроконечными пиками; дымоходы плевались зеленым дымом. А вдали, на главной площади, на часовой башне вдруг дернулась минутная стрелка. Герберт протер глаза. Внутри на миг все сжалось, тревога прокатилась по спине волной колючих мурашек. Впервые за сто лет стрелка на часах шевельнулась. Это было не к добру…

– Сколько времени прошло? – вдруг спросила Иви.

Она выпрямилась, расправила плечи и подошла к Герберту.

– Мне откуда знать? – Герберт покосился на часовую башню.

Стрелка застыла на крошечном делении.

– В этом мире время мертво, – сказал Герберт. – Тут вечная ночь. Не забывай, грубиянка, кошмары живут только во тьме.

– Как тогда я пойму, сколько времени у меня осталось? – нахмурилась Иви, скрестив руки на груди.

– Метка. – Герберт взял ее ладонь, раскрыл пальцы и погладил кожу.

На ней в ту же секунду вспыхнул циферблат, стрелки закрутились и вдруг замерли, показывая, что с того момента, как Иви заключила сделку с Рутом Робером, прошло два дня.

– Ай! – Иви потрясла рукой, остужая ожог.

– «Ай» будет, если не успеешь найти Кракатук. Твоя ладонь вспыхнет, как дома во время Великого Гамбургского пожара, и за считаные секунды все твое тело обратится в пепел.

– Невозможно…

– Это магия. Пора уже понять.

Иви обиженно опустила глаза. Видимо, все никак не могла принять свое прошлое и то, что Герберт играл в нем не последнюю роль. Его прикосновение смутило ее – щеки заалели, как раскаленный металл в руках кузнеца. Но главное – она наконец простила его. По крайней мере, Герберт хотел в это верить.

– Хелла умерла? – спросила Иви.

Герберт оглянулся и, заметив неподалеку свой экипаж, направился к нему. Иви молча последовала за ним. Ему это понравилось. Именно этого он и ждал – повиновения.

– Не знаю. Кошмары живут, пока о них говорят.

– Но она…

– Сгорела в пламени, да. Ее смысл был не только в спасении фройляйн, но и в защите ключа. Со вторым она справилась крайне плохо. Может, это ее наказание, не знаю. Я удивлен ничуть не меньше тебя, грубиянка.

– Хелла сказала, что никогда не сможет стать прежней. Почему?

– Она, как и другие кошмары, верит: тот, кто найдет Кракатук, загадает желание о спасении Мёрхенштадта, а значит – и их, – пожал плечами Герберт. – Хелла убила сотни мужчин. Как думаешь, превратись она обратно в человека, смогла бы жить с такой ношей?

Карета, услышав голос хозяина, пришла в движение.

– Не знаю, – ответила Иви, – ты же как-то живешь.

– Я такой же кошмар, как она. И у меня тоже нет сердца, – отрезал Герберт.

Экипаж остановился у обочины. Герберт открыл дверцу, Иви молча забралась внутрь. Она устроилась в углу, и Герберт, чтобы не смущать ее, сел напротив. Хотя желание смутить ее было почти невыносимым. Она таяла, как свеча, и Герберту не терпелось зажечь ее как можно скорее.

– Куда мы едем? – спросила Иви, когда экипаж тронулся. – К Крысолову, о котором говорила Безручка?

– Он неуловим. Я не знаю, где и когда он появится.

– И как, по-твоему, мы его найдем?

– Он сам нас найдет, – ухмыльнулся Герберт.

– Отлично, – бросила Иви. – Хочу поскорее покончить со всем этим. Забыть как страшный сон.

– И меня? – Герберт вскинул бровь.

– Тебя в первую очередь, – сказала Иви и, отвернувшись к окну, едва слышно добавила: – Щелкунчик.

Они ехали по ночному городу. Оскверненные бродили по улицам, выли и плакали о своей судьбе. В домах, где горел свет, жили кошмары – они зашторивали окна, прячась от докучливых мертвецов. Этих монстров выдумывали люди. Герберт не всех знал в лицо, кого-то не удосужился запомнить даже по имени. Да и было их слишком много, чтобы помнить каждого.

– Герберт, – Иви посмотрела на него, и от ее взгляда по спине пробежали мурашки, – Хелла хочет, чтобы орех Кракатук снял с города проклятие.

Герберт пожал плечами и всмотрелся в ее карие глаза. В полутьме экипажа они казались почти черными, как и веснушки на ее румяных щеках.

– Если орех вам так нужен, то почему другие кошмары не собрали ключи? Или ты. Почему орех не нашел ты?

– Думаешь, все так просто? – Герберт закинул ногу на ногу.

– Не думаю. Вот и спрашиваю, – огрызнулась она в ответ.

– Ну, во-первых, – Герберт загнул палец, – никто не знает, где орех Кракатук. Во-вторых, никто ключи просто так не отдаст. Хранители либо испытывают тебя, либо требуют что-то взамен. Ни я, ни любой другой кошмар не справился бы, потому что сердца у нас нет и мы ни черта не чувствуем.

– Совсем ничего? – Иви подняла на него свои оленьи глаза.

– В-третьих, – Герберт проигнорировал вопрос, – существуют не только проклятия, но и пророчества. И одно из них гласит: орех найдет лишь живая душа. А мы тут, как ты заметила, мертвы.

Иви кивнула и вновь уставилась в окно.

– Я не чувствую боли, – все же ответил Герберт. – Но остальное мне не чуждо. А что тебя так интересует?

– Я… просто хочу прояснить… – Иви сгорбилась и сжала рукава блузки. – Когда я была ребенком, то звала тебя, потому что…

– Боялась.

Иви прикусила губу. Эта дурацкая привычка была у нее с детства. Герберт помнил это. Как и то, что однажды она искусала себе щеки до крови. Тогда ее отец был крайне взволнован и, просидев всю ночь у кровати дочери, без устали шептал о том, что смерть скоро заберет ее.

– Я не считаю тебя злодеем, – вдруг сказала Иви. – Точнее… я хотела думать, что во всем виноват ты. Но, проведя с тобой эти два дня, поняла, что ошибалась.

– А зря. – От неожиданности Герберт хихикнул. Иви закатила глаза. – Я называю себя спасителем, но никто не обещал, что спаситель не окажется злодеем.

– Ты помог мне попасть в этот мир. Пообещал дойти со мной до конца, и все это ради Отто и крестного. Может, ты чувствуешь вину за смерть моего отца и поэтому помогаешь? А может, врешь, что сердца у тебя нет и тебе на самом деле не чужда жалость? Но я точно знаю, что злодеи так себя не ведут.

Герберт улыбнулся ей, а она улыбнулась ему. Улыбка ее была мимолетной, но он успел заметить ямочки на щеках. Иви скрыла в этом движении губ благодарность, а Герберт… очередную тайну, которую Иви предстоит разгадать.

В Мёрхенштадте невозможно было понять, сколько времени ушло на очередное бесполезное дело. Но Крысолов не торопился появляться. Иви, зевая, смотрела то в окно, то на свои ботинки. Герберт скучающе пялился на часовую башню, всматриваясь в минутную стрелку, которая больше не двигалась.

– В Мёрхенштадт попадают и животные? – спросила Иви.

– Если ты про Тауба и Штиля, то в собак их превратила ведьма из сказки про волшебную птицу. – Герберт расстегнул верхнюю пуговицу камзола.

В карете было жарко, и даже Иви немного распустила перевязанный шнурком воротник на шее.

– Нет. Я про грызунов и летучих тварей.

– А, летучие мыши? – Герберт посмотрел на ночное небо в надежде увидеть то, что заставило Иви задать этот вопрос. – Они часть тьмы. Наверное. Не знаю.

– Не зря говорят, что во время чумы выживают тараканы, крысы и голуби, – качнула головой Иви.

– Потому что они же чуму и разносят. – Герберт посмотрел на уставшее лицо Иви, на ее длинную тонкую шею, на вздымающуюся от глубокого дыхания грудь. Она была красива. Герберт давно перестал выбирать фройляйн по внешности. Спасал лишь тех, кого надо было спасти. Но Иви сочетала в себе дерзость, что так нравилась Герберту, и красоту, которая из-за недоступности будоражила еще сильнее. – Почему спрашиваешь?

– Там за углом сидит крыса, – Иви поежилась, – и смотрит на экипаж. Хотя, может, мне показалось. Подумала, что она как те оскверненные, но выглядит вполне себе живой.

– Покажи мне ее, когда подъедем к этому месту.

Экипаж зашел на новый круг. Они выехали на каменную дорогу, что тянулась вдоль пустующих домов.

– Вон там, где фонарь. – Иви прилипла к стеклу.

Герберт приподнялся и выглянул в окно.

– О! – воскликнула Иви. – Их уже четыре… Была одна.

– Значит, мы на верном пути, – улыбнулся Герберт.

– Крысолов? – Иви вздернула брови и улыбнулась, когда Герберт кивнул ей.

Еще один круг. Кажется, десятый, а то и пятнадцатый. Герберт сбился со счета после шестого. Поворот за угол – и у фонаря сидело столько крыс, что посчитать их было невозможно.

– Чего мы ждем? – Иви непонимающе посмотрела на Герберта, когда экипаж проехал мимо них.

– Ждем, когда они соизволят показать дорогу, – ответил Герберт и постучал по стенке кареты, требуя невидимого кучера ускориться.

Экипаж послушно рванул вперед. На новом кругу крысы почти перегородили им путь. Их становилось все больше – они громко пищали, взбирались друг на друга, вставали на задние лапы и, помахивая хвостами, ждали новых сородичей. Черные, как сама ночь, грызуны клубились у фонаря, и казалось, что свет на брусчатку не падает вовсе. Они клацали зубами, скребли длинными когтями. Экипаж остановился. Крысы облепили карету, словно репей.

– Смотри! – Иви схватилась за ручку дверцы, чтобы грызуны ненароком ее не открыли, и ткнула пальцем в окно, указывая на белую крысу, выделяющуюся среди остальных.

– Наконец-то. – Герберт закатил глаза. – Соизволил явиться.

Черные крысы расступались, пропуская белую вперед. И стоило ей подойти к карете, как стая выстроилась живой лестницей. Белая крыса поднялась по спинам сородичей и встала на задние лапы.

– Святые часовщики… – Иви отпрянула от окна. – Какая мерзость.

Маленькие красные глазки смотрели прямо в душу. Герберт открыл дверцу и впустил крысу внутрь. Иви затаила дыхание, когда та запрыгнула на сиденье возле нее.

– Боишься? – усмехнулся Герберт. – Бесстрашная Иви оказалась не такой уж бесстрашной?

Иви фыркнула.

Экипаж двинулся с места, и крыса чудесным образом превратилась в мальчишку. Герберта подобное не удивило, в отличие от Иви, которая недоуменно уставилась на зеленую дымку, клубившуюся вокруг ребенка.

– Я билетер бродячего цирка маэстро Крысолова, – заговорил мальчишка.

– Цирка? – переспросила Иви, садясь рядом с Гербертом.

– Прежде чем цирк распахнет перед вами вход в шатер, отгадайте три загадки.

Мальчишка болтал ногами и подпрыгивал на месте от нетерпения. Он был низкого роста и так широко улыбался, что, казалось, скажи он еще хоть слово – и его рот треснет. На нем была белый костюм с красными треугольниками и золотыми бубенцами на рукавах и штанах. Каждое его движение сопровождалось их звоном. Маленькие глазки бегали по лицу Иви. Мальчишка нервно ерошил свои и без того взлохмаченные волосы.

– Что будет, если мы не отгадаем?

– Ничего, – пожал плечами мальчишка. – Но маэстро Крысолов не приглашает в свой цирк дважды.

– Куда мы едем? – У Иви не заканчивались вопросы.

Она выглянула в окно и увидела, как стая крыс бежит за экипажем, сопровождая его.

– Это зависит от ваших ответов.

– Давай уже свои загадки. – Герберт коснулся плеча мальчишки, желая остановить его хоть на минуту, – тот перестал подпрыгивать и сильнее принялся болтать ногами.

– Мой хозяин – маэстро, он правит игрой.Музыка флейты уведет за собой.Я рождаюсь в огнях, но живу лишь во тьме.Смех здесь обманчив, а слезы – в уме.Я зову детей, но не всех отпускаю.В моих шатрах тайны навеки скрываю.Кто я?

Мальчишка не сводил глаз с Иви.

Она тяжело вздохнула. Загадка показалась ей детской.

– Шатры… маэстро… обманчивый смех… – Иви загибала пальцы. – Ты, билетер, сам дал нам подсказку, сказав, откуда ты к нам пожаловал. Это цирк.

Мальчишка захлопал в ладоши и подался вперед.

– Я был, я есть, я буду вновь.Но не вернуть мой прежний зов.Я незаметно заберу и жизнь, и камень, и золу.Меня не тронуть, не разбить.Но я способен все убить.Течет вперед моя река…Скажи скорей мне, кто же я?

– Сам-то знаешь ответ? – цокнул Герберт.

Мальчишка даже не посмотрел на него, будто в карете сидела лишь Иви.

– Легкие у тебя загадки, – улыбнулась она. – То, что всегда было, есть и будет. То, что не идет вспять. Я слишком хорошо знакома с этим и знаю, что оно властно над жизнью и смертью.

– И что же это? – Герберт повернулся к Иви.

– Время.

Мальчишка снова захлопал в ладоши.

– Оно невидимо, но вечно с тобой.Его не изгнать, не смыть водой.Оно в твоих снах, в твоих словах.Оно в каждом шаге, в твоих грехах.Оно не спит, оно все ждет.Твою судьбу во тьму уведет.Его не разбить, не сжечь в огне.Что это, что вечно живет в тебе?

Иви задумалась.

– Может, это страх? – неуверенно предположила она, посмотрев на Герберта.

– Это ваш ответ? – широко улыбнулся мальчишка.

– Нет! – Иви замотала головой. – Это лишь размышления вслух.

– Одна ошибка – и крысы приведут вас к обрыву. Хи-хи!

Иви скорчила гримасу:

– Тебе и правда это кажется смешным? – И, повернувшись всем телом к Герберту, принялась кидать догадки: – Так что думаешь? Страх с нами вечно. Мы боимся даже во сне.

– Слишком многое подходит под это описание. – Герберт недоверчиво цокнул языком.

– О! – Иви щелкнула пальцами. – Порок! Он в наших грехах. Это нечто темное, постыдное, запретное.

– Сомневаюсь, что Крысолов загадал именно это. Он и слов таких не знает.

– Лучше назови свои варианты. – Иви уперлась руками в бока. – Раз отклоняешь, то предлагай. Почему я думаю за нас двоих?

– Потому что разгадка лежит на поверхности, грубиянка. – Герберт щелкнул ей по носу. – Грех – не порок. Грех – это любовь. Она вечно с нами, слетает с уст и не покидает мыслей даже по ночам. Любовь уводит нас во тьму, и из-за нее мы погибаем.

– Это ваш окончательный ответ? – вмешался мальчишка.

– Да.

– Нет! – воскликнула Иви. – Нет, билетер, погоди еще пару минут.

– Минут? В этом мире нет минут.

– Святые часовщики, просто подожди!

Герберт ухмыльнулся. В Иви было столько спеси, что он, пожалуй, нарочно злил бы ее, лишь бы почаще видеть наморщенный нос и прикушенные губы.

– Это не любовь.

– Почему же? – Герберт скрестил руки на груди.

– Потому что любовь не губит, а спасает. – Иви тоже скрестила руки.

– Поживешь с мое, поймешь, что любви нет. Истинные чувства дарованы немногим, и черт его знает, под какой звездой надо родиться, чтобы стать таким счастливчиком.

– Ваш ответ? – торопил их мальчишка.

Иви бросила на него злобный взгляд, и он, ссутулившись, поник.

– Что мог загадать Крысолов? – Иви отвернулась и уставилась в окно.

Экипаж мчался в неизвестность по мертвым улицам, оставляя позади пустые дома.

– Точнее, что мог загадать кошмар…

Герберт и не знал, что ему по нраву умные фройляйн. Иви не походила ни на одну из тех, что ублажали его в шелковой постели. Самым притягательным в ней была не нагота, а смекалка.

– Первый ответ был «цирк». Это относится к Крысолову. Второй ответ – «время». – Иви высунулась в окно и посмотрела на часовую башню. – Это может обозначать Мёрхенштадт. А третья загадка… связана с нами. Что вечно живет в нас?

– Уводит судьбу во тьму и убивает… – Герберт догадался быстрее, и его ухмылка, конечно, не осталась незамеченной для Иви. – Значит, это…

Иви схватила его за рукав камзола.

– Ваш ответ? – Мальчишка заулыбался.

– Проклятие. – Герберт посмотрел на Иви – та отвела взгляд. – Нас объединяет проклятие.

– Верно! – Мальчишка захлопал в ладоши.

Он выудил из кармана красно-белый билет и протянул его Иви. Она приняла его и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть.

– «Приглашаю на шоу кривых зеркал, – прочитала она. – Не забудьте взять с собой хитрость, смелость и сообразительность».

– Давно я не видел в Мёрхенштадте живых, – вдруг произнес мальчик. – Было приятно провести время с тем, у кого бьется сердце. А теперь прощайте!

И, превратившись в белую крысу, он выпрыгнул в открытое окно.

Экипаж выехал на землистую тропу, и карету закачало из стороны в сторону. Колеса то ныряли в ямы, то подпрыгивали на кочках. Карета с трудом заползла в гору и остановилась, намекая, что пассажирам пора выйти.

Иви с Гербертом послушно вылезли и очутились на краю обрыва. Внизу виднелся Мёрхенштадт, за спиной высился непролазный лес, а на самой вершине сверкали яркие огни. Там стоял цирк. Словно незваный гость, нелюдимый и одинокий, он появился из ниоткуда. Из шатра доносилась искусная мелодия флейты. Ноты сбивали с мыслей, и даже у Герберта, хорошо знакомого с ночными кошмарами, по спине пробежали мурашки. Иви, ведомая любопытством, быстрым шагом направилась к цветастому шатру. Бесстрашная грубиянка… Рано или поздно кошмары выпрыгнут на нее из тьмы, и тогда Герберт окажется рядом. Хотя Иви и без того уже была ему благодарна. Но этого было недостаточно. Недостаточно для близости, которая спасла бы Герберту жизнь.

Палатки на вершине горы были сотканы из самой ночи. Острые шпили упирались в небо, будто пытались насадить на себя звезды. Огни, протянутые от шатра к палаткам, мерцали, как глаза голодного зверя, зазывающего в свою пасть. Пахло гнилой сладкой ватой и горелой кукурузой. На шатрах висела оборванная ткань. Она, как кожа на костях, свисала с металлического каркаса, а некогда золотые узоры на ней потускнели.

Ворота цирка, высокие и ржавые, были украшены резными фигурками: клоуны с пустыми глазами, оскалившиеся звери и акробаты, застывшие в неестественных позах. Иви осторожно открыла калитку, и та, покачнувшись на петлях, жалобно застонала.

Чем ближе они подходили к главному шатру, тем громче становился звук флейты. Эта музыка почти лишала рассудка.

На высоком остром куполе болтался рваный флаг с изображением луны, пожирающей солнце.

Иви подошла к деревянной табличке, кособоко торчавшей из земли: «Входите, входите. У нас есть все, что вы ищете, но помните: один неверный шаг, и пути назад не будет».

Иви посмотрела на Герберта:

– Что это значит?

Вдруг из ящика у входа выпрыгнула игрушечная мартышка.

– Ваш билет! Ваш билет! Ваш билет! – скрипучим механическим голосом закричала она.

Иви выудила из кармана смятую бумажку и, распрямив, вложила ее в сомкнутые ладони мартышки. Та дернулась и скрылась в ящике.

– Неудивительно, что в цирке нет зрителей. – Герберт, запрокинув голову, осмотрел свисающие рваные полотна. – Будь я ребенком, ни за что бы сюда не пришел.

– Один билет – один гость! Заходите! Заходите! – Мартышка вновь выпрыгнула наружу. – Один билет – один гость!

– А тебя, Герберт, сюда и не приглашали, – съехидничала Иви.

Она смело шагнула в шатер, ни на миг не задумавшись об опасности, которая ее ждала внутри.

– Грубиянка! – позвал Герберт.

Но шатер уже поглотил ее хрупкое тело. Мелодия флейты стихла, а за спиной раздался писк сотни голодных крыс.

Иви

Зов Герберта поглотила кромешная тьма. Иви остановилась, не видя дороги, и, расставив руки, попыталась ощупать пространство. Она и сама не поняла, откуда в ней столько храбрости, что она шагнула в неизвестность. Может, это Герберт так на нее влиял? Он дарил ей странное ощущение… не безопасности, нет. И не спокойствия. А того, что все это… сказка. Страшная сказка, которой скоро придет конец.

Герберт вел себя так, будто все знал наперед. Как пророк, видел будущее и просто ждал, когда оно свершится. Он не тревожился; замечая это, не тревожилась и Иви. Кошмар, сопровождавший ее в Мёрхенштадте, дарил ей надежду, лишний раз напоминая, что всё вокруг лишь вымысел. Темная магия. Волшебство. Бояться его сейчас не было смысла, ведь даже в детстве Иви не боялась.

Ей стыдно было признаться, что она винила Герберта в смерти отца. Точнее – не его, а Щелкунчика, из-за которого тот сошел с ума. Она столько лет убеждала себя в этом, внушала себе правду, которой следовал отец. Но Щелкунчик, которого она на самом деле не боялась, оберегал ее по ночам, снимал цепи с запястий, пока отец прятался на чердаке. Он не был злодеем – ни тогда, ни сейчас. Испытание Хеллы лишь подтвердило это. Навязанное мнение. Навязанный страх. И тревога, что вместе с отцом заглядывала в комнату маленькой Иви. Будучи ребенком, она придумала себе новую сказку и вместо молитвы читала ее перед сном. В сказке этой была лишь она и ее спаситель. И каждую ночь он являлся по ее зову.

В шатре стоял тяжелый запах плесени. Внутри было тихо, музыка флейты больше не услаждала слух.

– Тут кто-нибудь есть? – спросила Иви у тьмы.

За спиной раздался шорох. Иви резко обернулась, шагнула в сторону и ударилась плечом обо что-то твердое.

– Та-та-тара-тара-та-та-тара, – запел детский голос. – Фройляйн и герры, добро пожаловать на шоу кривых зеркал!

Ребенок громко топнул, и рядом с Иви вспыхнула свеча.

– Ах! – Иви отшатнулась, схватившись за едва не загоревшиеся волосы.

Перед ней оказалось зеркало, из которого на нее смотрело испуганное отражение.

– Сегодня на арене нашего цирка мы поведаем две истории. И только вам, дорогие гости, решать, какая из них достойна продолжения!

Свеча еле освещала лицо Иви.

– Да прольется песня, да выльются слова, да заструится музыка! Трата-тара-тара-та-та-тара! Ха-ха-ха! – Смех унесся вдаль.

Иви поежилась, подошла к свече. На ее лицо падали жесткие тени. Рассмотрев себя в зеркале, Иви поправила волосы, завязала ворот рубашки. Внутри все бурлило, но она не показывала этого. Скрывать чувства, особенно страх, грызущий кости, как злая собака, ей было не в новинку.

Тонкий и пронзительный словно лезвие, звук флейты разрезал тишину. Мелодия зачаровывала, оставляя лишь одно желание – вечно слушать искусного флейтиста. Она то вздымалась, словно крик отчаяния, то падала, как камень, брошенный в бездну. Флейта рассказывала Иви свою историю, полную скорби и печали. Музыка была голосом флейты. Ноты были ее плачем. Звук становился все громче и громче, и вместе с песней Иви услышала еще и шаги.

Во тьме вдруг вспыхнули мятного цвета глаза. Проглотив страх, Иви вздернула подбородок и, не отводя взгляда, посмотрела в ответ. Фигура сделала шаг и встала у нее за спиной. Иви обернулась, но никого не увидела. Музыка не останавливаясь разливалась по шатру. В затылок Иви дышал высокий тощий арлекин. Его пальцы дрожали, как и тело, больше похожее на обтянутый тканью скелет. На голове у него была карнавальная шапка с тремя разноцветными колпаками, на концах которых висели беззвучные бубенцы. Широкий ажурный ворот напоминал балетную пачку. Туловище пряталось в комбинезоне, руки – в перчатках, а ноги – в ботинках с длинными острыми носами.

– Крысолов? – позвала Иви.

За него ответила мелодия, взлетевшая на октаву выше.

– Готовы ли вы услышать историю, дорогие гости? – вновь раздался голос ребенка. – О Крысолове, имя которого стерло само время, и о фройляйн, отчаянно пытающейся спасти семью.

– Откуда… – нахмурилась Иви.

Свеча внезапно погасла и в эту же секунду вспыхнула у другого зеркала. Иви немедля подошла к нему. В отражении она не узнала себя – перед ней стоял пухлый карлик. Крысолов же за ее спиной превратился в ребенка.

– Жила-была семья, бедная, как драная кошка, но добрая, как глупая собака. Не было и гроша у отца, а у матери – тепла, которым согрелся бы плачущий младенец. Гонимый отовсюду, отец продавал зерно да травы. Скот погиб, а накренившийся дом, не пережив зимы, развалился. Отчаялась мать. И пока спало дитя ее, ушла в лес просить милости у злой ведьмы. И забрала ведьма ее душу, ее красоту и тело. Забрала и мужа, и ребенка. Обманула и предала… но спасла.

Крысолов быстро перебирал пальцами по флейте. Закрыв глаза, он словно проваливался в музыку, которую сам же и создавал. В ней было много горя. И сожалений.

– Жил-был звездочет, – продолжил ребенок. Иви посмотрела на свое отражение, поняв, что история будет о ней. – И ночью, когда на небосводе загорелось новое созвездие, в его семье родилось на свет дитя. Это и стало началом конца. Отец двух маленьких детей сошел с ума. Проклятие, наложенное сотню лет назад, должно было свершиться, но, отдав душу смерти, отец спас свою дочь. Но спас ли на самом деле?

Свеча вновь погасла. Спины Иви коснулся сквозняк. Позади вспыхнул огонь, и, развернувшись, она увидела Крысолова, у которого уже она стояла за спиной.

– Вам не показалось, что эти истории похожи, дорогие гости? Сейчас я вам это докажу.

Флейта жалобно застонала. Где-то во тьме послышался писк мышей.

– Одна ведьма. Два проклятия. Но так ли несчастны были те дети?

Иви смотрела на себя в зеркале, которое искажало тела, вытягивая их, словно горный ручей. Она протянула руку, пытаясь коснуться Крысолова, но того… не существовало вовсе.

– Ведьма, потерявшая своих сыновей, не могла смотреть на ребенка чужой крови. Заколдовав юношу, она сослала его в мир кошмаров. С тех пор появилась легенда о бродячем цирке, что похищает непослушных мальчишек, и о Крысолове, что, играя на флейте, превращает детей в крыс.

Свеча вновь погасла, и Иви осталась в темноте.

– А что же стало с юной девой, спросите вы? А дева та угодила в ловушку тайн, оставленных в наследство звездочетом и часовщиком.

Сбоку вспыхнула новая свеча. Песня, словно петля, затягивалась на шее Иви.

– Справедливо ли это, герры и фройляйн? Один жил в изгнании, другая – в любви. Один мечтал о тепле, вторая не мечтала вовсе.

Голос смолк, будто ожидая ответа.

Перед Иви загорелась еще одна свеча. Она отшатнулась от зеркала, стоявшего прямо перед ней. Из тьмы вновь проступила фигура Крысолова. Он был так близко, что их лица почти соприкасались. Затем отстранился и исчез.

Иви осталась одна. В этой тьме. В этом проклятом цирке.

* * *

Иви нравилось сравнивать мечты со звездами. Рождаясь в самых темных глубинах, они, словно искры, высеченные из камня, рассыпались по бесконечному небу. Мечты, как и звезды, были так далеко, что виднелось лишь их тусклое мерцание. Вечно недосягаемое. Непостижимое. Звезды то прятались за небосводом, то стремительно падали и сгорали, растворяясь в кромешной темноте. Наверное, так же сгорали и мечты. Оседая на дне души, они тлели, превращаясь в грусть и сожаление.

Отто всегда говорил, что время дает мечтам шанс, а мечты, в свою очередь, наполняют время смыслом. И тогда время становится не просто чередой мгновений, а историей, над которой властны лишь мы. Мечты перестают быть иллюзиями – они превращаются в путеводные звезды, ведущие сквозь тьму и непроглядный туман. Но лишь от нас зависит, где начинается путь и когда он закончится.

Крестный научил Отто мечтать, но не научил этому Иви. Она была слишком строга к себе, да и, что лукавить, к старшему брату тоже. Устав от грез и пустых слов, Иви хотела получить то, чего заслуживала. Спокойствие. Стабильность. Мечты были детской игрой, в которой Иви пряталась от страшного отца. Она с радостью сбегала в мир, что выдумывала годами, навстречу Щелкунчику, что разбивал ее цепи, и навстречу тьме, в которой утихал пугающий голос. В тишине Иви переставала бояться, но мечты так и оставались мечтами: в них не было ни смысла, ни спасения.

– Я вырасту и возьму в жены самую прекрасную фройляйн Майнштадта! – говорил Отто крестному, когда тот спрашивал, о чем он мечтает. – Я буду таким завидным герром, что породниться со мной захочет сама принцесса!

Отто желал невозможного. Лишь потому, что род короля давным-давно был проклят и принцесс не было и в помине уже как сто лет.

– А я не мечтаю, – отвечала крестному Иви. – Все, что надо, само меня найдет. Будь то жених, будь то счастье.

Она не позволяла себе даже малой шалости, боясь потерять то, что у нее уже было. Всего, что дал им с Отто крестный, казалось достаточно. Иви не смела просить большего, чтобы судьба не сочла ее неблагодарной и не утянула бы остатки счастья в бездну.

Отто мечтал за двоих. Его фантазии будоражили Иви, и каждый раз, заслушиваясь, она пропадала в его выдуманных историях о будущем, в котором у них есть все то, о чем даже стыдно мечтать. Отто родился на год раньше Иви, и звезда, что воссияла в день, когда он появился на свет, явно была счастливой. Посланной самим Богом или иной силой, что одарила мальчика вечным везением. Ему все всегда сходило с рук, от него не требовали большего, не ждали свершений, позволяя быть ребенком. Иви же, напротив, считала себя проклятой и недостойной. Так же, видимо, считал их отец. Она должна была быть послушной и каждый день доказывать ему, да и самой себе, что она настолько бесполезна, что даже кошмар не заинтересуется ею. Она никогда не нужна была Щелкунчику, которым пугал ее отец, но всегда нужна была Отто, который мечтал… Мечтал о дне, когда фройляйн Фортуна поцелует Иви в лоб. По ночам за стеной Иви слышала молитвы и плач. Брат слезно умолял высшие силы забрать его везение и отдать младшей сестре. А по утрам он просил отца заковать его в цепи, чтобы Щелкунчик наконец пришел и забрал предназначенное ему дитя. Отец не слушал. Ни Отто. Ни Иви. Он слушал лишь звезды.

Иви нравилось сравнивать звезды с мечтами. И те и другие имели власть над людьми, но это их не спасало, ведь, падая, они безвозвратно сгорали.

* * *

Свет погас и вспыхнул у нового зеркала. В этот раз искаженное стекло показало злую Иви. Воспоминания о том дне, когда Эрмин позволил себе непозволительно многое, сразу всплыли в голове. Это было не так давно. Хоть три года и прошли незаметно, казалось, что ее шестнадцатилетие тянулось целую вечность. С Эрмином Буфом она познакомилась в книжном клубе для фрау и фройляйн. Он был сыном главы воскресного собрания, дамы почтенных лет Эрии Буф. Эрмин всегда встречал свою мать и провожал ее до дома. Он не был во вкусе Иви: низкорослый брюнет с зелеными глазами и подтяжками, впивавшимися в узкие плечи. От него всегда пахло пылью. Казалось, он со своей матерью жил на книжных полках вместе с червями и клопами, что разъедали не только страницы, но и шали фрау Буф. Иви тоже не была во вкусе Эрмина. Он никогда не здоровался с ней первым и воротил нос, когда она проявляла к нему хоть какое-то уважение. Но однажды поздним вечером он предложил ей прогуляться по парку. Иви отказалась, но он настоял, сославшись на мать, которая уж слишком беспокоилась за свою самую юную подопечную, особенно тогда, когда в Майнштадте стали пропадать одинокие фройляйн.

Иви была уставшей. Весь день она раскладывала по полкам книги и, выписывая на карточки названия, составляла архив. Пока другие фрау пили чай и обсуждали философские трактаты, Иви выполняла работу, что поручила ей фрау Буф. Она и не заметила, как на улице стемнело, а сторож с метлой в руках поторопил ее покинуть книгохранилище. На улице стояла промозглая осень. Ливень, что целый день бил по крыше, наконец стих, оставив огромные лужи и грязь, забившуюся в щели брусчатки. На лестнице стоял Эрмин с зонтом. Он громко цокнул и выругался, когда Иви вышла на улицу. Ей пришлось принять его предложение.

Город медленно готовился ко сну. В окнах гас свет, в печах догорал огонь, дымоходы выплевывали остатки сажи. Иви торопилась в мастерскую. Знала, что крестный и Отто отругают ее за опоздание. Иви надеялась лишь на то, что старший брат и сам задержался в гаштете, развлекая аристократов игрой на пианино.

– У тебя есть жених? – вдруг спросил Эрмин, когда они проходили сквер неподалеку от мастерской.

– Я не обязана отвечать на такие вопросы.

– Значит, нет.

Сын фрау Буф отличался бестактностью и прямолинейностью.

– Многие герры желают тебя в жены. Завидно твое состояние, да и часовая мастерская в наследство. Ну, и ты, – Эрмин скривился, – красива. Красивее многих фройляйн, что я видел.

– Я сомневаюсь, что ты их вообще видел, Эрмин, – холодно отрезала Иви. – Не смей говорить подобное в обществе. И при мне. Я не намерена терпеть такое неуваж…

Внезапно Эрмин схватил Иви за капюшон накидки и, потянув, прижал к стволу дерева. Он выбрал отличное место. Безлюдное и плохо освещенное. Его рука коснулась шеи Иви и, поднявшись выше, обхватил ее челюсть, не давая открыть рот.

– Матушка велела лишить тебя чести, – прошипел он. – Никто не узнает, что это был я. Не поверят. Вас, глупых фройляйн, не станут слушать.

Иви ударила его по колену – он схватил ее за волосы и уронил в лужу. Иви больно ударилась головой и, прикусив язык, поперхнулась слюной.

– От тебя откажутся все герры Майнштадта, и завидная невеста, дочь почившего звездочета и крестница часовых дел мастера, станет моей женой. Потому что я, – Эрмин расстегнул пуговицу на брюках, – сжалюсь над тобой. Мы с матушкой спасем твою оскверненную честь. Ты будешь обязана нам, Иви Браун, а Дросс выплатит нам столько золотых, сколько в жизни в глаза не видел.

– Помо… – закричала Иви, но Эрмин сел на нее сверху и закрыл ей рот.

В тени деревьев трудно было разглядеть его лицо.

– Не сопротивляйся. – Эрмин дернул Иви за рубаху, и пуговицы посыпались на мокрую землю. – Нужно поторопиться. Матушка ждет меня дома.

Вокруг не было ни души. Никого, кто помог бы Иви. Она хотела разорвать Эрмина на куски, вырвать ему волосы и выбить и без того кривые зубы, но кто-то сделал это за нее. Сзади, словно из ниоткуда, возникла фигура и, схватив Эрмина за шкирку, отвесила ему такую звонкую пощечину, что у Иви заложило уши. Эрмин завопил и схватился за голову. Упал на землю и свернулся калачиком. Силуэт ее спасителя исчез так же быстро, как и появился. Скрылся во тьме, а то и вовсе стал ее частью.

Не думая ни секунды, Иви вскочила и побежала домой. Дроссу и Отто она сказала, что споткнулась по дороге, а рубаху порвала, зацепившись за ветки. В книжный клуб она больше не ходила. Крестный не спрашивал почему, а Иви и не торопилась рассказывать.

Она еще долго вспоминала тот силуэт, что спас ее, и запах меда и древесины, что шлейфом стелился за ним. И долго помнила разливающуюся по телу злость из-за беспомощности и несправедливости.

Новая свеча – и новое зеркало, в котором Иви увидела самую безобразную часть себя. Перепуганное лицо с заплаканными глазами смотрело прямо на нее. Она коснулась пальцами щек, но те были сухими. Иви закрыла глаза, понимая, что все это иллюзия. Крысолов играл с ней, как и его крысы, что пищали из углов. Она часто плакала, особенно когда была маленькой и беззащитной. Иви прятала слезы в ночи, и видел их лишь Щелкунчик, скрывавшийся за окном во мраке. Но Иви выросла. Щелкунчика рядом не было, а в ее хрупком теле было столько сил и храбрости, что никто и ничто ее не пугало.

– Дуришь меня, Крысолов? – крикнула Иви. – Обманываешь?

Шоу сотни зеркал должно было продолжаться, и зрители, которых Иви не видела и не слышала, наверняка требовали продолжения.

– Тра-та-тара-тара-та-та-та, – завыл мальчишечий голос. – Это твоя история и твой выход на арену цирка! Ты арлекин, на лице которого сотни масок! Сними их… – Голос затих, и тишина навалилась на плечи на долгие секунды. – Или умри! Трата-тара-тара-та-та-та-та! Ха-ха-ха!

– Святые часовщики, – закатила глаза Иви.

Песня нагоняла жути.

Свеча потухла и вновь загорелась. Теперь кривое зеркало рисовало на лице Иви страх. Ее веки тянулись вниз под невидимой тяжестью, рот был разинут в немом крике, а округлившиеся глаза, казалось, вываливались из орбит.

Иви ужаснулась, увидев себя такой. Внутри зарделась, словно красная тряпка для быка, трусость.

Страх. Иви знала это чувство лучше многих. Ощущала его так часто, что привыкла к нему и перестала бояться чего-либо вовсе. Тяжелая и отравляющая, как ртуть, холодная, как лед, что сковывал Рейн, тень следовала за Иви по пятам. Эта тень жила и внутри, разрасталась, словно плесень, парализовала, словно яд. Она была паразитом, что питался сомнениями и слабостями, и чем больше Иви игнорировала его, тем сильнее он становился. Страх ждал. Ждал, когда ее тело ослабеет, а разум дрогнет. Засомневаешься на секунду – и паразит нападет и утащит в пучину, где нет ни света, ни надежды.

Шепот, что принадлежал страху, вечно напоминал: все вокруг лишь ложь. С каждым днем он становился громче, заполнял собой все пространство и глушил голос, идущий из глубины сознания, – тот самый, что каждый раз пытался спасти Иви, вытащить из темной пучины. Но однажды в пучину ударила молния. Она рассекла тьму, разорвала на части и, схватив за шкирку, вытащила наружу.

Имя ей было Щелкунчик. Но позже… позже Иви назвала ту молнию храбростью.

В одну ночь – самую страшную и самую темную – отец заколотил дверь в комнату Иви, а на окно повесил решетку. Он призвал шамана, колдующего на костях, и выгнал Отто из дома. Кровь мертвых животных лилась по деревянному полу и, затекая в щели, струилась прямо к кровати Иви. Запах горелой плоти, удары в бубен и монотонное причитание шамана за дверью. Иви боялась. Она громко плакала и ерзала на матрасе, пытаясь сорвать с себя цепи. Стирала кожу в кровь, выворачивала голеностоп и звала… Звала отца и Отто на помощь. Но никто из них не приходил. Однако стоило ей произнести: «Щелкунчик», как спустя секунды на тело упало покрывало и, закрывая лицо, спрятало от страшных теней, что плясали в щелях на полу. Теплые руки коснулись ушей, и мир замолчал. Звуки утихли. Голос шамана остался где-то вдали. Запах меда окутал голову. Слезы, стекавшие по щекам, впитались в хлопковую ткань. Иви пыталась разглядеть хоть что-то, моргая… Хотела увидеть лицо того самого Щелкунчика, которым пугал ее отец. Она хотела взглянуть в глаза страху. Но не своему… а чужому и, может… может, победить его? Чтобы отец, как и она, больше не боялся страшной легенды.

Той ночью Щелкунчик подарил Иви храбрость. Страх никуда не ушел. Нет. Он остался, но шепот его стал тише, а тьма почти рассеялась. И отныне Иви была готова встретиться с ним лицом к лицу.

Позже крестный сказал ей, что храбрость – это не отсутствие страха, а умение побеждать его, даже когда кажется, что тьма поглотит целиком.

А Иви решила, что храбрость – это не победа. Это битва. И битве этой никогда не будет конца.

– Маска страха – не маска вовсе, – раздался голос мальчишки. – Смотришь в зеркало и видишь себя настоящую!

– Я не боюсь, – ответила Иви. – Мне не страшно!

– Врушка, врушка! – хохотал мальчишка. – Сними свою маску! Сними ее! И признайся!

Иви, набрав в легкие воздуха, потушила свечу.

Она осталась в темноте. Флейта, пронзающая тишину, влекла за собой. Звук ее то становился громче, то вновь утихал.

– Не хочешь сознаваться?! – вдруг справа у уха раздался истошный крик мальчишки. – Трата-тара-тара-та-та-та-та! Так оставайся навек в зеркалах! Та-та-та-та-та-та!

Темноту рассекла яркая вспышка света. Отразившись в сотне зеркал, она ослепила Иви. Глаза защипало, как и лодыжку, в которую острыми зубами вцепилась крыса. Иви взвизгнула и затрясла ногой, откидывая тварь в сторону. В одном из зеркал мелькнул силуэт Крысолова. Играя на флейте, он прыгнул на соседнее зеркало, а с него на еще одно, и еще. Иви, боясь потерять его из виду, бросилась следом. Он ловко ускользал, а она, спотыкаясь, пыталась его догнать. Зеркальный лабиринт путал. Крысолов появлялся то там, то тут. Иви двоилась, троилась, а то и вовсе отражалась разом в десятках зеркал.

– В цирке новый арлекин! В цирке новый арлекин! Труппа, встречай пополнение!

Звук отражался от стекол, что дрожали то ли от голоса, то ли от музыки. Они трескались и, звеня, осыпались где-то под ногами. Рядом с Иви мелькнул высокий силуэт, и флейта затянула новую песню.

В одном из зеркал Иви увидела крысу. Та неслась прямо на нее, собирая с других зеркал еще больше грызунов. Они, влекомые игрой, громко пищали и гнались за нотами, очаровавшими их. Иви сорвалась с места. Побежала, вступила в гонку и, стремясь сама не зная куда, скрывалась в зеркалах.

– Трата-тара-тара-та-та-та-та! – подгонял ее хохочущий голос.

– Мне надо снять маску… Он сказал снять маску… – шептала себе под нос Иви, стараясь дышать ровно.

Волосы путались и липли к лицу, осколки хрустели под ногами, музыка врезалась в голову и била по ушам.

– Но я не вру! Я не вру! – закричала она, надеясь, что ее услышат.

Флейта стала звонче, а писк крыс – ближе.

– Шоу зеркал никогда не закончится! Ты заложница своих амплуа!

Иви резко остановилась. Голос все-таки оказался прав, иначе почему она, храбрая и бесстрашная, бежала наперегонки с крысами? Почему убегала от ответа, что все это время был перед самым носом? Зеркала. Вокруг были только зеркала. И в них Иви была той, кем на самом деле не являлась.

– Я покончу с этим! – гаркнула она и, замахнувшись, ударила кулаком в свое отражение. Осколки впились в кожу, порезав пальцы. Но этого было мало. Иви ударила еще раз.

И еще. Трещина расползалась, скрипела, как лед на морозе, готовый вот-вот лопнуть. Стоило Иви нанести последний удар, как лабиринт обрушился на крыс, что почти добрались до нее.

Иви сидела на корточках. Съежившись, прятала голову за руками. По запястью вниз к локтю струилась горячая кровь. Она пачкала белую рубашку и пол, на который падали капли с порезанной ладони.

Лабиринта из зеркал больше не было. Лишь пустые скамейки по кругу и рваная красно-белая ткань шатра, уныло свисающая с потолка. В центре, играя на флейте, стоял Крысолов. Статный, юный и… до безумия опечаленный арлекин.

– Спасибо, что посетили шоу кривых зеркал, фройляйн и герры, – завыл голос мальчишки. – С вами был маэстро Крысолов! – Флейта запищала так высоко, что Иви зажала ладонями уши. – Забытый и убитый Губи Робер!

– Робер? Крысолов…

На арену обрушилась тишина. Давящая, как камень, привязанный к тонущему телу, и пугающая, как стая крыс, что исчезла вместе с зеркалами. Крысолов наконец закончил свою мелодию. Он выпрямился, расправил плечи и открыл глаза, светящиеся мятным цветом. Глубоко вдохнул и поклонился так низко, как только мог. Но зрителей не было, как и аплодисментов.

– Губи Робер, – повторила Иви. Она держалась от него на расстоянии. – Твоя история до боли трагична.

– Не трагичнее твоей, – отозвался он. Голос тихий и отчаявшийся, будто вот-вот сорвется на плач.

– Позволь задать вопрос. – Он крутился у Иви на языке с тех пор, как она услышала имя. – Твой отец не Крысиный ли король?

– У меня нет отца, – громко сглотнув ком подступающих слез, ответил он. – Был бы, так спас бы меня давно. Вытащил из Мёрхенштадта. Убил бы злобную ведьму!

– Что за ведьма? Это Масу? Жена Крысиного короля? – Иви поднялась и выпрямилась – под стать Крысолову.

– Тебе ли не знать? Ее проклятие тянется за тобой и за всеми нами, – трагично затянул Губи.

– Я слышала твою историю, Крысолов. – Иви шагнула к нему навстречу. – И теперь, когда я знаю, что твой отец Рут Робер…

– Не называй его имя в моем цирке! Не смей осквернять этот шатер столь неуважаемым господином! – Он топнул ногой и, выставив вперед флейту, приказал Иви оставаться на месте.

– Я заключила с ним сделку. – Иви послушно остановилась. – Поэтому я здесь.

– Врушка! Врушка! – Мальчишечий голос вновь раздался со стороны трибун, и, обернувшись, Иви увидела крысу. – Ты врушка!

Крыса, заметив взгляд Иви, испуганно запрыгнула за скамейку и скрылась в темноте.

– Ты здесь не из-за моего отца, – нахмурившись, сказал Крысолов, и бубенцы на его шляпе беззвучно затряслись. – Тебя привела сюда судьба. И Щелкунчик, что остался снаружи.

– Меня привело сюда желание отыскать орех Кракатук, и я уже заполучила первый ключ от сундука, в котором лежит волшебный орех.

– Зачем тебе Кракатук?

– Он не для меня, – Иви вновь сделала шаг вперед, и навстречу ей выбежала крыса, – а для твоего отца. Я должна принести его в обмен на спасение своей семьи.

– Зачем орех Крысиному королю? – Губи стиснул флейту в руках.

– Не знаю…

– Узнай! – крикнул Губи. – Узнай! И скажи мне!

– Тогда отдай мне ключ. – Иви протянула руку. – И когда я открою все замки и выполню часть сделки, то…

– Ты не прошла мое испытание, – быстро ответил он. – Ты лишь разрушила все мои зеркала и напугала крыс! Я не дам тебе ключ! Ты не заслужила его!

– Ты обманул меня? – наклонила голову Иви.

– Нет. – Губи поднес флейту к губам. – На твоем лице все еще маска, живая душа.

Воздух в шатре налился ароматом мяты, а по полу заструился зеленый туман. Он клубился и окутывал крыс, смотрящих прямо на Иви.

– Эти грызуны, – Иви оглядела стаю, – это заколдованные мальчишки, которых ты похищаешь в Майнштадте?

Крысолов только набрал в легкие воздуха, чтобы вновь затянуть свою мелодию, как, резко выдохнув, остановился.

– Да, – ответил он. – Это дети, от которых отказались родители. Дети, которые умирали в холодных подвалах. Дети, для которых объедки были подарком судьбы. Которых бросили и предали. И я забрал их всех. Теперь они служат мне. Глупые и ведомые музыкой флейты, они подчиняются мне и выполняют все мои приказы.

– Но они не боятся тебя.

– Потому что они одурманены. – Губи сел на пол, и крысы потянулись к нему. – Как только с уст их родителей слетает мое имя, когда они пугают и без того трусливых мальчишек злым Крысоловом, что заберет их с собой, я прихожу и играю им в ночи. Заманиваю в свой цирк, где пахнет карамелью и сияют огни. Они всегда идут. Всегда мне верят. И стоит им зайти в шатер, как я забираю их души. Они все хранятся тут. – Крысолов покрутил в пальцах флейту. – Их голоса и образы. Взрослые слышат лишь музыку, но мальчишки… Мальчишки слышат радостные голоса, которые зовут их поиграть, обещают накормить и согреть.

Крысы сидели на задних лапах, опершись на длинные хвосты, и слушали своего хозяина.

– Ты тоже врешь, – сказала Иви, и к ней обратились сотни красных глаз, а вместе с ними и мятные глаза Крысолова. – Сними маску вместе со мной.

– Я не вру.

– И я, – наперекор ему ответила Иви, – но ты не кошмар, Губи. Ты такой же потерянный мальчишка, желающий любви и заботы родителей. Тебя тоже обманули и предали.

– Замолчи!

– Ты не плохой, наоборот, – Иви медленно двигалась к нему, – ты спасаешь их. Спасаешь детей от нищеты, голода и смерти.

Крысы расступились перед Иви, подпуская ее к своему хозяину.

– Тебя превратили в чудовище, но ты все равно остался человеком. Я слышу. И я вижу.

Иви села рядом с Губи. И только сейчас она увидела, что за слоями белого грима скрывалось лицо мальчика.

– Ты прячешься за маской, но на самом деле твое сердце ранимо. И ты… – Иви положила кровавую руку ему на плечо, и тот, вздрогнув, чуть не упал, – ждешь отца.

– Нет! – В глазах Крысолова появились слезы.

– Ты ждешь, когда он тебя заберет.

– Нет! Я его ненавижу! – Губи, не сдерживаясь, заплакал, и крысы, волнуясь за него, зашуршали у ног. – Он подлый трус! Он бросил меня!

Иви подалась к нему. Он прятал лицо в ладонях и, хлюпая носом, дрожал.

– А если… если твоему отцу нужен Кракатук, чтобы спасти тебя? – Иви погладила его по плечу.

– Я плохой! Я кошмар! Кошмаров нельзя спасти!

Белый грим мешался с черной краской под его глазами. Стекая по щекам, цветные капли падали на пол и на крыс, что тянулись к Губи.

– Сними маску. Позволь себе вновь стать ребенком. И просто подожди. Подожди, пока твой отец не загадает желание. Хорошо?

Губи вдруг поднял на Иви заплаканные глаза.

– И ты сними маску, – сказал он, – ведь ты устала. Устала быть бесстрашной.

Иви нахмурилась.

– Я дам тебе ключ, – сказал Губи, – и скажу, где искать следующий. Но… – Он встал и потянул за собой Иви, – знай, что все, что тебе говорили о кошмарах, – неправда. Мы не выбирали нашу судьбу. И ты не выбирала свою.

Он вложил в ее порезанную осколками руку флейту, и шатер в ту же секунду накрыла тьма. Спустя секунду Иви оказалась на улице. На той же горе, где раскинулся бродячий цирк. Туман струился под ногами, а в руке Иви лежал холодящий кожу ключ.

– Грубиянка! – позвал ее Герберт. – У тебя получилось!

Она обернулась. Расплывшись в блаженной улыбке, Щелкунчик шел ей навстречу в своем красном сияющем камзоле.

– Не знаю, что там у тебя было, но мне пришлось кормить десяток голодных мальчишек. Повезло, что в этом мире в лесу тоже растут ягоды.

Из кустов выпрыгнула белая, уже знакомая им обоим, крыса. Но она не стала превращаться в билетера. Она принесла в зубах записку, положила ее у ног Иви и, нырнув обратно в кусты, скрылась в зеленом тумане.

– «Румпель Штильц, – прочитала Иви. – Лавка сладостей и похищенных желаний».

Перед глазами все поплыло, а туман, окутав тело, сжал ее в своих тисках.

– Иви! – услышала она напоследок, перед тем как закрыть глаза и, потеряв сознание, повалиться на холодную землю.

Отто был отличным пианистом. Так говорили ему учитель в музыкальном классе, Дросс, который и отвел его учиться музыке, и Иви, что приходила в гаштеты послушать его игру. Отто нравилось понимать ноты, бегать пальцами по клавишам и кружить головы фройляйн, которые танцевали, напившись шнапса. Они улыбались ему и хлопали в ладоши, строили глазки и флиртовали. Но стоило Отто поддаться их обаянию, как он тут же получал отказ. Из-за стола вставали то сопровождающие их герры, то озлобленные фрау, недовольные тем, что к их милым дочерям пристают никчемные пианисты. Фройляйн отказывали и сами. Они смеялись Отто в лицо и, шушукаясь между собой, убегали, не закрыв счет.

Отто никогда не везло в любви. Не было еще той, что вскружила бы голову, той, из-за которой захотелось бы пуститься в пляс самому. Может, любви не существовало вовсе, думал он. Может, достоин ее не каждый. Может, он плохо старается. А может, не вышел лицом. Отто вечно пытался отыскать причину, но однажды Иви сказала ему: «Ты родился под особенной звездой, и ты уже не одинок, потому что в созвездии твоем есть еще светила и люди, рожденные под ними. Одна из звезд носит имя твоей будущей жены. Просто жди, когда она подмигнет тебе на небосводе». И тогда Отто стал ждать. Ждать дня, когда его звезда укажет путь. Он лишь надеялся, что у звезды той будет неимоверно много золотых монет, слуг и поместий.

Мечты о любви пришлось приструнить, как непослушную лошадь, но от скуки и душевных терзаний Отто обзавелся новым желанием. Он захотел стать композитором, известным всему Майнштадту, а то и всему миру. Думал, что так звезда его загорится быстрее. Найдет его, а точнее, услышит среди сотни голосов и тысячи сыгранных нот. Отто знал, что она будет красива и мила, словно дева из сказки. И что в Отто она увидит своего суженого.

Но его мучил лишь один вопрос. Вдруг это Отто должен сам стать той звездой, что будет искать свое созвездие? И если это так, то как ярко должно сиять светило его любви? Как громко должно звать? И услышит ли он долгожданный ответ?

– Вставайте, герр Браун! – Прямо над ухом раздался крик Доротеи. – Второй раз будить вас не буду.

Отто подскочил. Он не заметил, как уснул, да и думал, что глаз не сомкнет этой ночью, но усталость дала о себе знать и, обняв, повалила на мягкую кровать. Странно было проснуться не в своей постели. Не в своей комнате. Еще страннее было не слышать голосов Иви и Дросса, что звали бы его на завтрак. Казалось, вот-вот десятки кукушек оглушат его, как оглушали долгие годы, но нет… В закрытой комнате стояла тишина.

– Завтрак подан, – тишину нарушила Доротея.

Она занесла металлический поднос и поставила его на прикроватный столик. Запах свежего хлеба и жареных сарделек разлился по комнате.

Отто наконец разлепил глаза, потянулся и подбежал к Доротее. Схватил ее за руки, не давая вновь оставить его в одиночестве.

– Отпустите меня домой, – в очередной раз взмолился он. – Передайте фрау Масу, что я раскаиваюсь и…

– Еда стынет, герр Браун, – вырвав руку, холодно бросила Доротея и повернулась, чтобы уйти.

Ее ладони были сухими, а от кожи пахло стиркой и лавандой, что отгоняла моль. Сегодня Доротея выглядела в разы лучше, чем при их первой встрече. Будто специально умыла лицо, повязала на шею цветастый платок, собрала волосы в красивую косу и повязала на пояс чистый фартук с вышивкой по краям.

– Сколько вы будете держать меня взаперти? – спросил Отто, провожая ее взглядом.

– Я взаперти сидела семнадцать лет, а вы – всего лишь вторые сутки. У вас своя спальня, вас кормят завтраками, а бандитов Крысиного короля держат на привязи. Так почему вы скулите, будто собака в клетке?

– Вы крайне жестока… – сказал Отто, и дверь за Доротеей захлопнулась.

Много женщин побывало в постели Герберта. И каждая из них после страстной ночи, укутавшись в шелка, крепко засыпала. Смерть настигала их во сне. Сомкнув глаза, они попадали в мир грез и оставались там навсегда. Герберт дарил им быструю гибель. Легкую. Но перед этим он смотрел… Как на лице расплывалась блаженная улыбка, как по лбу стекали капли пота, как вздымалась грудь. Герберт слушал. Как фройляйн тихо сопела, видя добрый сон, как билось живое сердце. Он желал, чтоб его сердце билось так же. И жажда жизни побуждала его убивать. Вонзать лезвие прямо в сердце, в шею или, как его научил почивший сорок лет назад доктор Густав, в надгортанный хрящ. Каждое десятилетие в Майнштадте орудовал маньяк, и Герберт был завсегдатаем городского морга. Он изучал жертв и убивал фройляйн так же, как преступник, которого обязательно находили и сажали в тюрьму. Доктор Густав знал отца Герберта, но помогал не поэтому, а потому, что боялся Рута Робера. Тот заставлял его кремировать трупы и прятать те, что выплывали на берег Рейна.

Герберт научился у доктора Густава не только методам быстрого умерщвления, но и общей анатомии, а с ней и препарации. Поначалу Герберта воротило от вида крови и запаха мертвой плоти, но позже он привык. И смерть стала для него такой же обыденностью, как и кружка чая, выпитая за завтраком.

Все его жертвы спали. Но… по правде сказать, жертвами они и не были. Герберт спасал их. Дарил им лучшую жизнь. Они проживали свои последние месяцы окруженные любовью и лаской. Они ели вкуснейшую еду в лучших гаштетах, одевались в дорогой бархат, что на заказ шили им лучшие швеи, пили дорогие вина, что привозили торговцы с северных материков. Герберт не жалел на них ни единой монеты и тратил сбережения семьи, продавая книжные клубы и библиотеки, что открыла мать, и все изобретения, что создал отец. Так в Майнштадте появились дирижабли, а за ними и первые бензиновые двигатели. За эти открытия Герберт получил столько денег, что можно было возвести еще один Майнштадт, но он… Он тратил их на свою жизнь – точнее, на тех, кто мог ему ее подарить.

Это были его жертвы. Его усилия. Его цена. И юные фройляйн взамен отдавали ему свою душу.

Агна, Астрид, Бинди, Вирена, Габи, Гертруда, Гретель, Зельда, Ингрид, Кирса, Марлен, Мици, Мэйд, Одетта, Петра, Селма, Сюз, Таисия, Ульрика, Хелма, Эмма и многие другие. Каждую из них он помнил до сих пор. Кого-то он вожделел долгие месяцы, кого-то – лишь считаные дни, но была и та, что забрала его сердце на томительно долгие годы.

Он не хотел убивать ни одну из них, особенно когда они расцветали. После всех мучений, что они переживали, после страданий и тягостей, что обрушивались на их хрупкие плечи. Герберт учил их заново дышать – и только они чувствовали свободу, как вновь попадали в клетку. Клеткой этой становился гроб.

Герберт не любил. Герберт влюблялся. Он не хотел отдаваться всецело и без конца. Он думал, что дамы в беде жаждут любви: поцелуев, ласк и заботы. С каждой он обращался так, словно та была богиней, нежным цветком, единственной и неповторимой. Он исполнял их желания, а позже просил, чтобы они исполнили его.

Герберт думал, что они его любили. Но никто так и не спас его. Не выполнил просьбы. Не исполнил желания.

Перед тем как забрать у фройляйн души, Герберт любовался ими спящими. Смотрел и слушал стук сердца. Но никто… ни одна из них… не была так желанна Гербертом, как Иви.

Она лежала в его спальне на мягком матрасе, укрытом чистым хлопком. Ее запутанные кудри рассыпались по подушке, из приоткрытого рта вылетали еле слышные вздохи, словно дышать научилась сама тишина. Иви свернулась калачиком, прижав руки к груди, будто держала в кулаке что-то драгоценное. Много лет назад Герберт наблюдал за ней спящей так же, как и сейчас. Забытая привычка вдруг взыграла в нем, и он, проведя долгие часы у постели, оберегал ее сон. Но отца Иви давно не было ни в мире живых, ни тем более в мире кошмаров. Ей никто и ничто не угрожало. Даже Герберт…

На доли секунды он решил, что ошибся. Что план его скверный и безрассудный. Ведь он хотел обмануть Иви и украсть у нее не только Кракатук, но и… душу. Он хотел забрать у нее последний удар сердца. Все дамы в беде рано или поздно становились его пешками, и Иви была уготована та же участь. Идеальный вариант. Лучше и не найти. Да и что душой кривить – это его последний шанс. Герберта спасет либо орех, либо Иви, которая влюбится в него без остатка. Но если в Кракатуке он не сомневался, то в любви, наученный горьким опытом, не был уверен. У них было крайне мало времени, но Иви не была обычной дамой в беде. Она была маленькой девочкой, которая выросла на его глазах. Той, кто звала его в ночи от страха. Просила спасти ее и перестать мучить отца. Это была Иви Браун. Грубиянка, с которой он был знаком так давно и так близко. Его шанс. Его спасение.

Штиль и Тауб спали у ног Герберта. Они лежали рядом и пускали друг на друга слюни. Штиль вздрогнул, когда услышал скрип кровати, и радостно вскочил, разбудив хозяина. Герберт был бессмертным, но не мог избежать усталости и голода. Он задремал на кресле в углу комнаты и, услышав клацанье когтей по полу, разлепил глаза.

– Проснулась? – спросил он севшую на кровати Иви.

Ее испачканная рубашка помялась, а расстегнутая жилетка повисла на руках. Она осмотрелась и, поняв, что все еще находится в Мёрхенштадте, тяжело выдохнула.

– Что со мной случилось? – Она поежилась.

Видимо, после глубокого сна и удара о землю (да, Герберт – спаситель, но скоростью гепарда не обладал, поэтому поймать ее не успел) все тело ломило.

– Кошмарный туман высасывает силы из нас всех. Но из тебя особенно, ведь ты живая.

Герберт встал и, хрустнув позвонками, подошел к кровати. Сел на край и взял руку Иви. Штиль вилял хвостом, а Тауб все так же мирно спал на полу.

– Что случилось у Крысолова? – Он развязал пропитавшуюся кровью ткань и осмотрел свежие раны.

– Шоу зеркал, – усмехнулась Иви. Она попыталась отнять руку, но Герберт ловко перехватил ее. – И шоу масок. Мы немного поиграли на арене цирка.

– Раз ключ у тебя, то все прошло удачно?

Герберт с силой дернул простыню – та затрещала по швам. Получившимся лоскутом Герберт обвязал ладонь Иви. Сукровица сразу впиталась в чистую ткань.

– Ты знал, что он сын Рута Робера? – спросила Иви, зашипев от боли.

Герберт остановился и нежно погладил ее по коже там, где осколки оставили тонкие царапины. По руке Иви побежали мурашки. Герберт видел каждую из них и, сопроводив их взглядом до локтя, потерял, а потом вновь нашел на шее и вздымающейся груди.

– Не знал, – ответил он.

– Тебя это не удивляет? – Иви задышала быстрее, когда Герберт закатал ей рукав до плеча.

– Рут Робер – плохой человек. В том, что его сын Крысолов – кошмар, а жена – старая ведьма, нет ничего необычного.

Пальцы Герберта, еле касаясь кожи, порхали над рукой Иви. Он чувствовал ее тепло, а она – его холод.

– Что ты делаешь? – наконец спросила она.

– Осматриваю тебя. – Герберт поднял на нее голубые глаза. – Ищу раны, которые надо залечить.

Он придвинулся ближе. Фройляйн таяли от этого, как сорбет на знойной жаре. Должна была растаять и Иви.

– Где болит? – прошептал он.

Она уставилась на него своими карими глазами. Она наблюдала. А значит, давала разрешение. Пальцы Герберта пробежались по рукаву, коснулись атласной жилетки и волос, скрывавших шею, как вдруг Иви перехватила его руку. Она выпрямилась и положила его ладонь себе на сердце.

– Тут болит, – грубо сказала она. – Есть пилюля, что залечит эту рану?

– Если бы и была, то тебе она бы точно не досталась, грубиянка, потому что я сам бы ее принял.

Герберт чувствовал, как ее сердце бьется о ребра. Стучит так, что на шее пульсирует вена. Он смотрел на Иви и сожалел… что все-таки решился на предательство.

– Хватит тайн, Герберт Маркс. – Иви подалась вперед, и ее теплое дыхание коснулось его носа. – Расскажи мне все, что я должна знать.

Герберт улыбнулся и отстранился. Дамам в беде нравились такие игры.

– Спрашивай.

– Губи Робер сказал, что ведьма Масу прокляла все кошмары. И меня.

– Все так, – кивнул Герберт. – Эта старуха породила кошмары и наслала проклятие не только на них, но и на королевскую семью. И на меня. И кажется, на тебя.

– Кажется? – нахмурилась Иви.

– Увы, твоей судьбы мне звезды не поведали.

– И у кого мне узнать о проклятии?

– Не торопись, грубиянка. Мёрхенштадт не любит спешки. Ты все узнаешь, когда придет время. А может, и не узнаешь вовсе. Может, никакого проклятия и нет, а Губи хотел тебя напугать.

Иви громко сглотнула и, устроившись поудобнее, свесила ноги с кровати. Штиль сразу сел и подставил голову, чтобы она погладила его.

– Если ты знаешь хранителей ключей, то знаешь, где хранится и сундук? – Иви смотрела на него с любопытством.

Шелковая рубашка натянулась, очертив мускулы на руках Герберта. Заметив это, Иви покраснела и отвернулась.

– Я не знаю, где сундук. Наверное, скажет последний хранитель. Или будем искать его в туманном городе сами. Да и не у всех хранителей я бывал. Некоторых кошмаров избегают даже сами кошмары.

Иви кивнула. Она устала и не выспалась. Но жажда спасения в ней полыхала так ярко, что кровь закипала в жилах, и Иви, как заведенная кукла, не находила себе места. Она была слишком требовательна к себе. С годами в ней многое изменилось, но не это. Увидев ее впервые, Герберт подумал, что она несчастный ребенок. Во второй – что ей не повезло с отцом. В третий почувствовал к ней жалость. А потом… Потом Герберт понял: жалеть ее не было смысла, ведь внутренней силы в ней было больше, чем в ком-либо другом.

– Это рано или поздно закончится. – Иви успокаивала саму себя. – Верно?

– Мы нашли два ключа. Осталось еще четыре. Мы на верном пути, – подбодрил ее Герберт.

Она должна была верить в себя, и задачей Герберта было развеять ее страхи и сомнения.

– Как думаешь, как там Отто? А Дросс? Как он со всем справляется без меня?

Иви потянулась к Штилю и почесала его за ушами. Тот радостно завилял хвостом и ударил им по морде Тауба. Тауб проснулся, громко гавкнул и, потянувшись, вновь задремал.

– Рут – жестокий человек, – сказал Герберт, – поэтому мой ответ тебе не понравится. Лучше не знать, какие тяготы выпали на долю твоего брата. Поверь мне.

– Я хочу знать, – твердо сказала Иви. Она поднялась с кровати, подошла к зеркалу и принялась застегивать жилет. – Потому что его боль – моя. Я должна помнить о ней, чтобы дойти до самого конца. Иначе могу оступиться. – Иви откинула локоны назад. – Или и вовсе сдаться.

– На тебя это не похоже. – Герберт тоже встал и взялся за опору, на которой держался балдахин.

– Ты плохо меня знаешь.

– Это не так.

Иви увидела в зеркале его улыбку и опустила глаза. Сунула руку в карман брюк и вытянула оттуда билет, что оставила ей крыса из цирка.

– Румпель Штильц, – прочитала она.

– Это будет крайне неприятное знакомство, – усмехнулся Герберт.

Иви

Вдоль торговой улицы Мёрхенштадта, что точь-в-точь повторяла улицу Майнштадта, выстроились чудные лавки. Иви любила гулять тут с Отто и Дроссом, заходить в гости к шляпнику Бергеру и примерять бетцели, трахты и платки ручной работы. Но особенно Иви нравились шаппели. Цветочные венки, что фрау Бергер собирала для майнштадтских невест. Шелковые ленты, зеркальный бисер и нежные распускающиеся бутоны воодушевляли Иви и заставляли любоваться своей красотой, о которой она частенько забывала.

На Зелтнер-Марктплац можно было найти любую редкость. Приезжие часто толпились у лавок с традиционными майнштадтскими котценами[17] и чулками, сшитыми городскими рукодельницами, и железными украшениями, что отливали на главном литейном заводе. Местные жители с любопытством рассматривали товары из Франции, Индии и Британии. Отто часто пропадал в музыкальной комнате, где продавались раритетные музыкальные инструменты, привезенные хозяином из разных уголков земли, и можно было поиграть на столетнем фортепиано. Его подарили Вильгельму Первому послы из Пьемонта, Сардинского королевства, восхищенные театральной постановкой о вечной любви и мире. Фортепиано долгие годы стояло во дворце и радовало слух королевской семьи, но Вильгельм Третий Великодушный отдал инструмент народу, чтобы и тот наслаждался приятной музыкой.

Крестный же пропадал у фрау Эрмтруд. Она нравилась Иви, но, чтобы избежать долгих и нудных речей о рамах, рулях и колесах, она ловко выдумывала причины, почему Дроссу следовало наведаться к ней в одиночку. Фрау Эрмтруд ремонтировала дамские велосипеды и собирала новые велоконструкторы, идеи которых носила то на выставки, то на городские собрания, чтобы получить патент на продажу. Но, кажется, кроме Дросса и пары десятков неравнодушных фройляйн и фрау, никто в этом заинтересован не был. Крестный даже с больной ногой и спиной умудрялся помогать ей украшать то витрину, то стены лавки. Вешал на гвозди использованные колеса, спаивал металлические рамы, чертил схемы тормозов. Фрау Эрмтруд угощала его сырным супом и шорле. Всякий раз Дросс возвращался домой крайне счастливым и, крепко засыпая, бормотал слова любви.

Все лавки на торговой улице пестрели вывесками, а вечером и вовсе переливались огнями. Тут всегда пахло индийскими специями, щекочущими нос, горячим хлебом, парфюмом и цветочным мылом. По улицам разливался звонкий хохот детей. Из музыкальной комнаты струилась музыка, что создавал пианист. Майнштадт оживал. Зелтнер-Марктплац была сердцем города, и оно никогда не переставало громко биться.

Чего нельзя было сказать сейчас. Сердца не было не только у кошмаров, но и у Мёрхенштадта, ведь торговую улицу населяли лишь призраки. Дорогу освещал лишь один фонарь, и тот еле мерцал.

Двери лавок были заколочены. Витрины, где в Майнштадте можно было увидеть платья на вешалках и цветы в горшках, теперь пустовали. Лишь в одном месте в окнах горел свет. В темном переулке, вымощенном кривым булыжником, словно трещина меж двух домов, находилась лавка. В витрине, запыленной и покрытой паутиной, стояли вазы с леденцами, похожими на застывшие слезы, и банки с черным обгоревшим печеньем, а на тарелках лежали покрытые плесенью булочки с изюмом. Правда, в изюме Иви усомнилась, увидев, как что-то шевельнулось и спряталось поглубже в хлебе.

– «Лавка сладостей и похищенных желаний», – прочитала надпись на покосившейся вывеске Иви.

Герберт обогнул ее и, потянув ручку, открыл дверь.

– Надеюсь, желаний у тебя немного, грубиянка. – Он согнулся в поклоне, пропуская ее вперед. – Только после вас.

Иви закатила глаза и, приняв приглашение, зашла в лавку сладостей.

Внутри пахло лакрицей – запах, который Иви не могла терпеть с детства. Ее сразу затошнило от него и воспоминания о том, как она голодала целых два дня в наказание за то, что ночью сняла с себя цепи. Отец был строг. Он лишил еды не только ее, но и Отто, который никак не мог попасть в ее закрытую комнату. Иви нашла под половицей засохшую палочку лакрицы, которая, кажется, пылилась там больше года, и жевала ее в ожидании отцовского прощения.

– Долго же вас не было, фройляйн Браун. – Из-под прилавка высунулась старая, худая как тень женщина. – Вам что, нужно особое приглашение?

На ней висел перепачканный шоколадом фартук, седые волосы были собраны в высокий пучок. Позади нее под тяжестью коробок с конфетами и печеньем прогибались полки. Чуть ниже хранился разбитый сервиз, а на стене сбоку висели картины с тортами. На журнальном столике стоял граммофон, в котором крутилась заедающая пластинка. Детская песенка разносилась по лавке вместе со скрипом иглы, что давным-давно стерлась и заржавела.

– Так вы гостей встречаете? – Герберт скрестил руки на груди.

– Не тебе рот открывать, Щелкунчик, – огрызнулась старуха.

– Нам нужен Румпель Штильц. – Иви подошла к прилавку и, хлопнув по нему ладонью, оставила записку от Крысолова.

– Знаю, дорогуша. Никто, кроме нас, с ним тут не водится. – Она открыла дверцу, что была ей по пояс, и вышла из-за прилавка. – Мы вас долго ждали. Чай уже остыл.

– Мне не привыкать пить остывший чай, – бросил Герберт.

Иви не поняла, что он имел в виду. Видимо, как и старуха.

– Милый, – завыла она, – у нас гости! – Достала из кармана фартука ключ и отперла дверь в углу комнаты.

– Я устал! – раздалось с той стороны. – Почему так долго?!

– Ну же, Ру, прояви гостеприимство.

Старуха толкнула дверь и запустила гостей в чайный зал. В камине горели дрова, источая мятный дым. На стене, как и у Безручки, висели часы. Но длинная стрелка в этот раз не замерла на двенадцати. Она сдвинулась и теперь указывала на минуту. Все стены были уставлены шкафами со сладостями. На полу валялись обертки от конфет. Пахло горьким шоколадом и жженой карамелью. В центре зала за круглым столом сидел мальчик лет четырнадцати и, болтая ногами, скучающе смотрел на огонь.

– Масу прокляла ребенка? – прикрыв рот ладонью, спросила Иви у Герберта.

– Ведьма не щадит никого, – аккуратно отведя пальцами прядь волос, прошептал он ей на ухо. – Румпель – самый юный из всех кошмаров. Но не дай себя обмануть, грубиянка. Он тот еще хитрец.

– Проходите, садитесь. – Старуха подтолкнула Иви в спину. – И угощайтесь.

Иви неуверенно подошла к столу и так же неуверенно села на единственный стул. Герберт встал за ее спиной и, опершись о скрипучую спинку, недовольно выдохнул.

– Румпель Штильц? – позвала Иви, вглядываясь в лицо мальчика.

Его губы были измазаны шоколадом, на лацканах рубашки засох взбитый крем. Румпель медленно повернулся к Иви и взглянул на нее мятными глазами.

– Крысы Губи не соврали, – сказал он. – Ты и вправду живая.

Румпель широко улыбнулся. Иви испуганно дернулась, но Герберт поймал ее за плечо. Его пальцы крепко сжали ее рубашку. Зубы Румпеля не были похожи человеческие. Не были они похожи и на зубы животного. Длинные кривые клыки, как у акулы, росли во рту в два ряда. Щеки его растягивались, показывая Иви не только пасть хищника, но и саму глотку.

– Почему так долго? – Румпель расслабил лицо, и его страшные зубы вновь скрылись за губами. – Ключ не нужен?

– Нужен. – Иви выпрямилась и положила руки на стол.

– А он зачем с тобой пришел? – Румпель кинул взгляд на Герберта.

– Он сопровождает меня в этом мире, – ответила Иви.

Румпель захохотал. Схватился за живот и закачался на стуле. Старуха, покинувшая комнату, выглянула из-за двери и, отругав ребенка за то, что он портит мебель, вернулась за прилавок.

– Он? – Румпель вскочил и, поджав под себя ноги, сел на колени. – Правда, что ли?

Иви повернулась к Герберту, но тот равнодушно смотрел на Румпеля.

– Давно ты не приходил за новыми конфетами. – Румпель посерьезнел. – Что изменилось?

– Замолчи, – кинул Герберт, – и выполняй свое предназначение, маленький обжора.

– Не командуй мной! Иначе я пожалуюсь Ба, и она скормит тебе ириски, что навеки слепят челюсти. Их дают детям, которые не умеют держать язык за зубами. Хочешь так же?

Герберт не ответил.

– У нас нет времени на препирания, – встряла в разговор Иви. – Я пришла к тебе за ключом.

– Сначала легенда! – хлопнул в ладоши Румпель.

– А я говорил, что кошмары любят поболтать о себе, – пробубнил за спиной Герберт.

– Ты знаешь нас, живая душа? – Румпель склонил голову набок. – Или тебя родители не пугали злой Ба?

– Я не была жадной девочкой, – ответила Иви.

– Бе-бе-бе, – передразнил ее Румпель. – Тогда молчи и слушай. Моя Ба приходит к детям, которые не умеют делиться, и кормит их сладостями до отвала. Пока их животы не разорвутся, а щеки не треснут. – Румпель опять загоготал. – Последняя конфета, которую дает им Ба, исполняет одно желание. Как думаешь, что они загадывают?

Иви пожала плечами.

– Чтобы у них перестали болеть животы и зубы. Глупые дети тратят желание на это.

– Если они загадают что-то другое, то лопнут, – возразил Герберт. – Не называй глупыми тех, кто хочет жить.

Румпель закатил глаза и, скрестив руки, откинулся на спинку стула. Обидчиво выпятил нижнюю губу и уставился на камин. Ему явно не были по душе нравоучения.

– А что делаешь ты, Румпель Штильц? – попыталась вернуть его внимание Иви.

– А я заключаю сделки. – Он повернулся к ней и оскалился. – И ворую желания.

Зеленый огонь отбрасывал на лицо Румпеля тени. В его глазах плясали искры.

– Стоит кому-то пожелать сладкой жизни или попросить избавить их от горьких бед и стереть с лица соленые слезы, как тут появляюсь я.

Из соседней комнаты с двумя металлическими подносами с накрытыми клошами в руках вынырнула Ба. Она подошла к Ру и выжидающе уставилась на Иви.

– Ба учила меня делиться. И я делюсь, – Ру облизался, – своими сладостями.

Каждая жилка в теле Иви натянулась. Она не любила сладостей, а еще – детей с чудовищным оскалом.

– Выбирай, – велел Румпель, и Ба протянула подносы. – Шоколадная лягушка, от поцелуя с которой ты покроешься язвами. – Ба приподняла поднос в правой руке. – Или пряник. – Приподняла левую.

– Пряник, от которого – что? – вскинула бровь Иви.

– Пряник, который развяжет язык.

Иви не раздумывая открыла клош, что был у Ба в левой руке.

– Приятного аппетита. – Ру придвинул к ней пустую кружку.

Пряник был черствым и настолько приторным, что в ту же секунду свело зубы. Во рту разлился вкус горького шоколада и яблочного повидла.

– Поиграем в правду? – улыбнулся Румпель.

Ба унесла пустой клош. Герберт подошел к окну и уставился в него, будто пытался что-то высмотреть.

– Я задам тебе три вопроса. Если хоть один из них оставишь без ответа, то я не дам тебе противоядия, и тогда ты навечно забудешь, что такое ложь.

– Начинай, не тяни, – процедила Иви.

– Зачем тебе орех Кракатук?

Иви не собиралась врать Ру. Ей не обязательно было есть пряник, чтобы ответить на его вопросы, но тягучее повидло, стоило Иви лишь помыслить о том, чтобы солгать, затекало в горло, не давая вздохнуть.

– Он нужен не мне, а Руту Роберу. Я заключила с ним сделку. Если я успею к Рождеству и найду орех, то Крысиный король вернет мне брата и отпустит крестного.

Герберт, повернувшись, с удивлением посмотрел на Иви.

– Не украдешь ли ты орех, чтобы загадать желание самой? – задал следующий вопрос Румпель.

– Нет. – Иви нахмурилась. Это и был весь ответ.

Румпель заметно расстроился.

– Почему ты поверила Щелкунчику – тому, кто обманывает фройляйн?

Герберт замер. Вскинул голову, ожидая ответа сильнее, чем Ру.

– Я ему верю. Всегда верила. – Иви посмотрела на Герберта. – Он являлся мне тогда, когда нужен был больше всего. Спасал. Защищал. Был рядом даже тогда, когда я его не звала. – Иви вспомнила ночь с Эрмином Буфом. – А когда я забыла о нем, он не забыл обо мне. Все равно пришел в эту чертову таверну и спас меня и Отто от Мясника. Не знаю, какая судьба уготована мне звездами, – Иви кротко улыбнулась, заметив, что Герберт смутился от ее откровений, – но знаю, что Герберт меня никогда не предаст.

– Интересно… – Румпель прищурился, наблюдая, как Щелкунчик медленным шагом вернулся к Иви и вновь встал у нее за спиной. – Очень интересно!

Ру явно видел то, чего не видела Иви. Может, взаимность? Иви хотела, чтобы Герберт доверял ей так же, как она ему.

– Ты ответила на три вопроса, и пряник правды не дал тебе соврать. – Ру взял в руки чайник и налил в кружку Иви три несчастных капли. – Теперь пей. Это противоядие.

Иви проглотила остывший горький чай. Тем временем в комнату вошла Ба с новыми клошами.

– Он узнал о тебе все, что хотел. Обнаружил твои слабые стороны, грубиянка. – Теплое дыхание Герберта коснулось уха. – Он обманул тебя. Игра начнется лишь сейчас.

Ру порылся в куче фантиков на полу и вытащил оттуда конфету. Сунул себе в рот и, не жуя, проглотил.

– А теперь посмотрим, умеешь ли ты делиться, живая душа, – произнес он, и Ба протянула Иви новые клоши. – Фунт лакрицы тебе или одна карамелька Герберту?

Тут явно был подвох. Все в Мёрхенштадте знали об Иви больше, чем она сама, и Ру наверняка не случайно выбрал конфеты из солодки.

– Ты недоговариваешь. – Иви прищурилась.

Ру лишь выжидающе постучал по столу. Иви учуяла запах лакрицы и погладила себя по животу, когда тот умоляюще заурчал. Сглотнула сладкую после шоколадного пряника слюну и потянулась к клошу, который Ба еле удерживала в руке.

– Фунт мне.

Это была ее игра, а не Герберта. Ее испытание. Румпель был хитрым юношей, а Иви – умной фройляйн, которая не любила, когда ее обманывают. В одной конфете наверняка скрывалось что-то гадкое. Лучше Иви съест ненавистную лакрицу, чем из-за нее будет мучиться ни в чем не повинный Герберт. Был ли Румпель таким сообразительным, как Иви, она не знала, но вопрос о жадности она восприняла не так прямолинейно, как того ожидал маленький обжора. Только она потянула клош за ручку, как рядом скользнула рука Герберта.

– А вот и нет, грубиянка. – Он открыл второй клош и схватил конфету.

Развернул фантик и закинул карамельку в рот. Та звонко ударилась о его идеально ровные зубы. Иви не успела возразить. Ру победно захлопал в ладоши. Хитрец знал, что Герберт сделает это?

– Между вами что-то есть, – сказал он и засучил ногами так, что стул под ним заходил ходуном. – Что же это?

– Игра в правду продолжается? – спросила Иви.

– Я ожидал, что Щелкунчик сделает это, но… Что ты за фройляйн такая, раз оказалась не у Роланда в саду, а тут… У меня?

Еще один незнакомец в истории Герберта. Кажется, страшная сказка о нем будет длинной и крайне интересной. Только вот чтобы услышать ее, надо покинуть лавку сладостей, но Ру, очевидно, не собирался их так легко отпускать.

Герберт вдруг скривился и зажмурился. Рот наполнился слюной, которую он еле успевал сглатывать.

– Что это?! – Стоило ему открыть рот, как слюна закапала на пол.

Ба закатила глаза и ушла то ли за тряпкой, то ли за новыми клошами.

– Ты съел карамельку кислых ожиданий, – пояснил Ру и придвинул пустую чашку уже к Герберту. – Тебе ли не знать, что с ней делать?

– О чем он? – Иви посмотрела на Герберта. Тот, опершись на стол, схватился за чайник, но Румпель ловко увернулся.

– Играй по правилам, Щелкунчик. – Ру погрозил ему указательным пальцем. – Чтобы кислота не разъела тебе рот, расскажи живой душе о своей темной стороне.

Герберт расстегнул верхнюю пуговицу камзола, мешавшую ему дышать.

– Оправдай чужие ожидания или же, – Ру налил себе чай, – наоборот, разрушь их.

– Герберт? – Иви встала, когда тот начал тереть горло.

На его шее вздулись вены, а лицо раскраснелось. Изо рта прямо на стол текли слюни. Он смотрел сквозь Иви и беспомощно хватал ртом воздух.

– Не бойся, – успокоил Румпель, – он не умрет. Он же Щелкунчик. Но без рта остаться вполне себе может. Будет зияющая дыра с трухой вместо щек.

– Герберт, – Иви помогла расстегнуть ему оставшиеся пуговицы, – делай то, что велит Румпель Штильц. Говори.

Тот замотал головой.

– Давай, Герберт!

Он зашипел и, открыв рот, запрокинул голову. К нёбу прилипла конфета. Она выжигала все, будто клеймо.

– Мне плевать, насколько ужасна твоя история. – Иви схватила его за лицо и повернула к себе. – Ты терпел мои изъяны. Я вытерплю и твои. – Она наклонилась к нему и прошептала: – Нам нужен ключ. Прошу тебя…

Герберт, часто дыша, посмотрел на Ру.

– Ну же! Расскажи ей о тех душах, что ты вербовал для Масу.

Герберт вдруг облегченно выдохнул. Обхватил руки Иви, убрал их со своего лица. Проглотил слюну и, набравшись сил, произнес:

– Я служил Руту долгие годы. В мире живых искал несчастные души и призывал этого обжору. Он заключал с ними сделки.

Иви непонимающе посмотрела ему в глаза. Что из сказанного должно было ее оттолкнуть?

– И что? – спросила она, вызвав удивление Румпеля.

– «И что»?! – повторил он. – А то, что он искал новых слуг! Тех, кто отправлялся на поиски ореха. Никто из них не дошел до конца, все сгорели в зеленом огне.

– Эти души скитались по Мёрхенштадту в поисках Кракатука, – скривившись от кислоты, добавил Герберт. – Пытались пройти испытания кошмаров, но никому не удавалось.

– Но кошмары говорили, что давно не видели здесь живой души? – вспомнила Иви.

– Так и есть. – Герберт покачал головой. – Крысиный король давно перестал искать волшебный орех. Счел его выдумкой.

– Ты не расстроилась, живая душа? – спросил Румпель. – Ты же здесь для этого? Чтобы найти Кракатук. Герберт использует тебя, как и других. Ты тоже умрешь, если не справишься с поручением.

– Меня использует Крысиный король. – Иви схватила со стола чашку и протянула ее Ру. – И я, как ты мог заметить, отличаюсь от других. Кажется, Герберт выполнил свое задание. Дай ему противоядие.

Румпель недовольно цокнул и скучающе налил три капли в кружку. Иви сразу поднесла ее к губам Герберта.

– Долго еще ты будешь нас мучить? – Иви бросила на Ру злобный взгляд.

В комнату вошла Ба с новым подносом и, поставив его на стол, объявила, что ей пора уходить, ведь в мире живых ее ждет жадный ребенок, стащивший у друга коробку марципановых конфет.

– Вот и конец игре, – расстроившись уходу Ба, сказал Ру. Постучал длинными, испачканными в шоколаде ногтями по металлической крышке. – Вечно мне пытаются испортить веселье.

Герберт наконец задышал ровно и, вытерев рукавом рот, оперся о стол. Белые пряди прилипли к вспотевшему лбу, а рубашка – к мокрой груди.

– Что, не смешно тебе, Щелкунчик? – посмотрел на него Румпель. – Давно пора побывать и по эту сторону – самому не наскучило наблюдать за бедолагами, что ели печенье сделок, а потом вафли смерти?

Зеленый огонь в камине горел не переставая. Кажется, угли, тлеющие в нем, были заколдованы, как и всё в этом кошмарном городе. Иви снова села за стол и, скрестив руки, уставилась на Ру.

– Что на этот раз? – кивнула она на клоши.

– В этот раз твой самый любимый десерт. – Румпель поднял одну из крышек. – Зане-ром. – Следом поднял и вторую.

Он улыбнулся, уставившись на Иви. Кажется, Румпель знал, что об этом ромовом креме с малиновым соком она мечтала вместе с Отто.

– Последняя сладость, – выпрямился Герберт, – исполняет желания.

– И не только твое, живая душа, – добавил Ру. – А чтобы игра была интереснее, я покажу тебе ключ.

Румпель залез под стол и, вновь порывшись в горе оберток, вытащил небольшую коробку, перевязанную красной лентой. Открыл ее и показал Иви шоколадку в форме ключа.

– Мы с Ба не глупы так, как Безручка и Крысолов, – он широко улыбнулся, демонстрируя пугающий оскал, – и не раздаем ключи налево и направо.

– Ключ и должен быть моим желанием? – догадалась Иви.

– Да.

– Но я могу пожелать иное. Могу пожелать сам Кракатук, а то и вовсе спасение Отто и Дросса.

– Можешь.

– В чем подвох? – Иви недоверчиво прищурилась.

– В цене. – Ру закрыл коробку. – Перед тобой два десерта. Один съешь ты, другой съем я. В одном будет твое желание, в другом – мое. Чем больше пожелаешь ты, тем больше пожелаю я. Все просто.

– Если бы я пожелала спасти одну жизнь…

– То я бы пожелал смерти двоим, – не дал ей договорить Румпель. – А теперь выбирай и загадывай желание.

Герберт заметил на лице Иви испуг и, обойдя ее, встал за спиной. Его рука вновь легла ей на плечо – по ее телу пробежала волна тепла.

– Желай осторожно. – Герберт наклонился к ее уху. От него пахло кисло-сладкой карамелью.

Румпель придвинул Иви клош. На подносе, рядом с пиалой, где плескался малиновый сок со взбитым ромовым кремом, лежала серебряная ложка.

– Как загадаешь желание, зачерпни немного десерта. Как загадаю я – зачерпну и я. А потом, – Ру покрутил ложку и облизнулся, – мы съедим желания друг друга.

Иви замешкалась. Она могла загадать спасение брата, но какой ценой? Ей нельзя было делать большие ставки, нельзя было прыгать выше головы. Пожелать то, что облегчит ей путь и решит проблемы за нее? Хитрый обжора возьмет в сто раз больше, и Иви останется должна уже ему, а не Крысиному королю. Может, крестный не зря не научил ее мечтать? Не разбаловал неоправданными ожиданиями?

Ее желание лежало прямо у нее под носом в коробке с красной лентой. Ей удалось забрать ключ у Хеллы, удалось и у Губи. Все вокруг твердят о пророчестве, что на Иви наслала ведьма. А что, если пророчество это связано с Кракатуком? Что, если она станет той, кто с легкостью добудет орех? Крестный всегда говорил, что время нельзя обмануть. Нельзя обогнать. Нельзя обернуть вспять. Все должно идти своим чередом. И сейчас пришел черед третьего ключа.

Зачерпнув зане-ром, Иви загадала желание. Протянула ложку Румпелю – тот, улыбнувшись, будто прочитал ее мысли, загадал свое.

– Скучные вы.

– Что ты загадала, Иви? – нетерпеливо спросил Герберт.

Ру открыл свой клыкастый рот и слизнул десерт с ложки своим длинным языком. Иви повторила за ним. Десерт, о котором она мечтала, оказался невкусным: горький ром, прокисшие сливки и сгнившая малина. Какое же у Ру было несвежее желание… Премерзкое, как и он и сам.

– Она загадала ключ, – облизываясь, ответил Румпель.

Он подтолкнул к Иви коробочку с лентой, и та сразу спрятала ее под стол.

– А что загадал ты? – с опаской спросила Иви.

Во рту все еще стоял привкус рома. Спирт обжег горло и желудок. И чудесным образом… ладонь, на которой вспыхнула метка Рута.

– Ты так долго думала про время…

На коже загорелся циферблат, и стрелка вдруг пришла в движение. Она бешено вращалась, царапая Иви ладонь.

– Я решил забрать у вас парочку дней, – улыбнулся Ру.

– Парочку? – сквозь зубы процедила Иви.

Она пыталась посчитать оставшиеся часы, но стрелка стала едва различимой. Герберт навис над ней и принялся дышать на ладонь, будто пытался ее охладить.

– Если быть точным, то тринадцать.

– Тринадцать?! – Иви впилась ногтями в кожу, пытаясь то ли содрать с себя метку, то ли задержать бегущие стрелки.

– Я мог оставить тебе пару часов, – обиженно сказал он. – Будь благодарна за то, что я оказался столь щедрым ребенком. Ба учила меня делиться. Вот я и делюсь.

Стрелки остановились, и циферблат потух.

– Вот уж спасибо, – бросила Иви.

– Всегда рад, – отозвался Румпель. – Люблю заключать сделки с живыми душами. Мне скучно жить среди кошмаров: с ними в желания не поиграешь.

Иви ничего не ответила. Встав из-за стола, схватила Герберта за рукав.

– Где следующий хранитель? – спросила она Румпеля.

– Хочешь узнать – загадай еще одно желание, – подмигнул он.

– Иди к черту, – огрызнулась Иви.

И, потянув за собой Герберта, выбежала на улицу.

Герберт

Иви оказалась честной. И умной. Герберт верил – или хотел верить, – что хитрый план вынашивает не он один. Надо признать, честность Иви его немного расстроила и даже пристыдила. Ее чистые помыслы шли вразрез с его грязными мыслями о предательстве и об обмане. Внутри что-то кольнуло, но Герберт списал это на кислую конфету, что чуть не разъела его прекрасное лицо. Боли он не чувствовал сто лет и вряд ли почувствовал бы ее сейчас. Вряд ли он вообще скоро хоть что-то почувствует, если в Рождественскую полночь не загадает свое единственное и самое сокровенное желание, украв орех Кракатук.

– Осталось четыре дня и три ключа, – сказала Иви.

– Звучит удручающе, – отозвался Герберт. Он застегивал камзол и поправлял волосы, глядя в одну из разбитых витрин.

Лишь сейчас Герберт осознал, что время забрали не только у Иви, но и у него. Хорошо это или плохо, он пока не понимал. Ставки в его игре были высоки, и он не спешил с выводами.

– Если Румпель Штильц отнял у нас дни, – Иви в отражении задумчиво почесала голову, – значит ли это, что…

– Что пока мы объедались десертами в лавке сладостей, в Майнштадте прошло тринадцать суток? – Герберт посмотрел на Иви. – Да, все верно.

– Но как?! – Иви непонимающе выпучила глаза.

– Волшебство, оно такое, знаешь ли, – Герберт вскинул руки и развернулся на пятках, – удивительное. В Майнштадте ничего не изменилось. Все идет своим чередом. Наверняка уже выпал снег и все готовятся к Рождеству: наряжают елки, пекут штоллен и варят глинтвейн. Но здесь все иначе. В мире, где время подвластно кошмарам.

– Нам надо торопиться, – вдруг сорвалась с места Иви. – Нельзя больше терять ни минуты!

Она принимала решения мгновенно. Не позволяла себе подумать еще немного. Не позволяла себе тянуть, взвешивать, предугадывать. Но риск был оправдан, и сейчас, огибая оскверненных, она бежала к карете, что стояла за углом.

– Черт знает, где искать следующего хранителя. – Герберт бросился за ней.

Холод, исходящий от оскверненных, царапал кожу.

– Я чувствую, что теряю контроль. – Иви остановилась, и Герберт врезался ей в спину. – Время утекает! И меня не покидает ощущение, – она повернулась, и ее растерянный вид смутил его, – будто все вокруг пытаются меня обмануть. Будто знают обо мне горькую правду. Будто все это не сказка.

Герберт положил ладонь Иви на плечо, и она едва заметно вздрогнула от прикосновения. Посмотрела ему в глаза и, готовая вот-вот заплакать, уперлась лбом в его грудь. Герберт смело пробежался пальцами по ее спине и, откинув локоны, коснулся шеи. Стоило одному из оскверненных пройти мимо, как по затылку Иви пробежали мурашки. Герберт чувствовал каждую из них. Словно салют, они разливались в его ладонях, и искры их перекидывались на Герберта. Он поежился, когда мурашки добрались и до его затылка.

– Я верю только тебе, Герберт. Ты точно меня не предашь, – пробубнила Иви.

– Я кошмар, грубиянка. Не забывай об этом. – Он громко сглотнул.

Зачем? Зачем он это сказал? Отругав себя, Герберт прикусил губу – сам не заметил, как перенял привычку Иви. Хорошо, что она этого не увидела. Хорошо, что Иви вообще ничего не видела прямо перед своим упрямым вздернутым носиком.

– Этот мир и правда хранит множество тайн, и они неподвластны даже мне, – добавил он, пытаясь скрыть свой промах.

– У всех нас есть секреты. Мои ты узнал у Безручки. Я твои узнала у Румпеля Штильца. Ты не давал мне повода усомниться в своей честности ни когда я была ребенком, ни сейчас. – Иви решила продолжить начатый Гербертом разговор. – Знаешь, отец учил меня бояться Щелкунчика. Но он ошибался. Так почему я должна верить в то, что помыслы кошмаров корыстны, а тайны их мрачны?

Иви отстранилась. Ее глаза были сухими. Она не проронила ни единой слезы, вновь запретив себе мимолетную слабость. Взгляд ее скользнул к губам Герберта. Иви ухмыльнулась и отвернулась.

– Чего ты хочешь, Иви? – Герберт скрестил руки за спиной и, легонько толкнув ее плечом, направился к карете. – Спасти семью? Или узнать, что скрывает Мёрхенштадт? – Он обогнул двух оскверненных, что шли, держась за руки, и, свернув за угол, продолжил: – Разве маленький жадина Ру не научил тебя бояться своих желаний? Быть с ними осто…

Позади он не слышал ни стука каблуков, ни недовольных вздохов. Герберт резко обернулся. Сквер был пуст.

– Не играй со мной, грубиянка, – произнес он с улыбкой. – Я всегда побеждаю. – Сделал несколько широких шагов и вернулся на торговую улицу. – Но тебе, так и быть, поддамся.

Герберт осмотрелся.

– Иви?

У ног клубился мятный туман, шлейфом тянувшийся вдоль дороги. Но Иви нигде не было. Как и оскверненных, что исчезли вместе с ней.

Герберту уже приходилось терять женщин. Не раз. Не два. И даже не десять.

Первой его потерей стала мать. Она ушла из жизни на пару дней раньше отца: тот, не справившись с горем, поспешил за ней. По крайней мере, так Герберту сказал домоправитель, что верой и правдой служил семье Маркс. Он с честью сопроводил хозяев в загробный мир и, подготовив дом к приезду их сына, покорно ждал его возвращения. Но так и не дождался.

Герберт уехал, как только Масу наслала на него проклятие. Отец отправил его учиться в Австро-Венгрию – туда, куда сам мечтал сбежать. Доучившись, Герберт направился во Францию. Думал, что найдет там себя, обретет голос, очистит разум. Но понял лишь одно: все это время он… не верил. Не верил в то, что с ним произошло. Никто ему не помог, никто не пытался спасти. Да и сам Герберт стал нелюдим, боялся подпустить к себе тех, к кому мог бы привязаться, тех, кого мог бы полюбить.

Все изменила посылка, что настигла Герберта в одной из деревень Восточной Пиренеи, где он скрывался долгие годы. Ему не пришлось гадать, кто был отправителем, ведь адрес знала лишь семья. Но сколько сил и дней ему понадобилось, чтобы просто открыть чертов сундук, знала лишь старуха, у которой он жил.

Герберт писал письма матери. Писал и отцу, надеясь однажды получить ответ. Но, кажется, ни одно письмо так и не дошло. Он ждал, когда же посыльный доставит ему исписанный чернилами лист с красной восковой печатью. Мечтал развязать золотую нить, вдохнуть мамин парфюм, пахнущий дикими розами, и прочитать слова, что успокоили бы душу. Но за десять лет они ни разу не вспомнили о сыне, хотя Герберт помнил о них каждый день.

Сундук простоял под кроватью месяц. Наконец, собравшись с духом, Герберт открыл его и горько заплакал. На большом свертке, перевязанном золотой нитью, лежало письмо. Герберт схватил его дрожащими руками, поднес к губам, вдохнул аромат, но пахло оно не розами, а лишь чернилами и пылью. Нервно сломав застывший воск и развернув белый лист, он увидел буквы, но они не были выведены рукой его матери. Письмо составил управляющий их фамильного поместья. Он сообщил об ужасной болезни, что накрыла Майнштадт и унесла жизни его родителей, а также половины двора.

Герберт вернулся в Майнштадт спустя пару лет, перед этим приказав распустить всех слуг, что знали его еще в юности. Пришлось уволить и управляющего, попросив самому найти себе замену. В родном доме Герберта ждали совсем не родные люди. Да и за долгие годы он отвык от этих стен, и теперь они казались ему чужими. Сладкий запах, окружавший его в юности, сменился гнилостным зловонием, голоса близких – мертвой тишиной. Сад матери был заброшен, ее любимые розы давным-давно не цвели. Мастерская отца покрылась толстым слоем пыли. Трогать оранжерею и рабочее место отца было запрещено еще при их жизни. Неудивительно, что никто из слуг так и не решился навести тут порядок.

Дом опустел. Служанка, повариха и новый управляющий разместились на первом этаже, в отдаленном крыле прислуги. Некогда шумный коридор, по которому Герберт любил бегать в детстве, стал тихим и безжизненным. Еда – пресной. Жизнь… безвкусной. Просыпаясь, Герберт думал лишь о несправедливости, и мысли эти заполняли каждый угол поместья и, срастаясь с плющом, обвивали окна, что перестали пропускать солнечный свет.

Тех, кто знал о его проклятии, не осталось в живых. Кого-то сгубила болезнь, кого-то – публичная казнь, кого-то – тюрьма, а кого-то – самая обычная скучная старость. Возможно, смертоносная болезнь забрала и принцессу Луизу, которая пропала без вести тогда же, когда исчез Герберт. А может, ей удалось сбежать. Обрести семью и стать счастливой. Герберт не хотел ее искать, да и знать, жива ли она вообще. Ему впору было бы разобраться с самим собой, а уже потом жалеть других.

Герберт много времени провел взаперти. Не выходил из поместья, а то и вовсе из комнаты, где читал собрания сочинений, что успела написать его мать. Он и представить не мог, что первой его любовью станет юная дева, которая покорно служила ему. Петра. Ей было восемнадцать, когда она попала в этот дом вместе с матерью-кухаркой. Всегда тихая и скромная, она пряталась в тени, стараясь не шуметь, а заглядевшись на Герберта, краснела и отводила стыдливый взгляд. Герберт слышал, как звонко она поет на улице, развешивая на веревке белье. Видел, как танцует в гостевом зале, отбивая каблуками лакированный паркет. Ее красота была странной. Она не была во вкусе Герберта, но ночью вдруг явилась ему во сне. Вдруг в ванной он напел ее песню. Вдруг захотел лишний раз услышать голос. Щеки Герберта наливались краской, когда она приносила ему завтрак. Он смущался, когда она спрашивала, хорошо ли спал ее господин. Он не заметил, как, запершись в поместье, влюбился в нее. А Петра влюбилась в него.

Он научил ее читать и сочинять стихи. По вечерам уводил в библиотеку и, садясь на пол между стеллажами, читал вслух. Петра засыпала у него на плече, а он, не двигаясь, любовался ее дрожащими ресницами и вздымающейся грудью. От Петры всегда пахло мылом, которым она стирала вещи, и по́том, который проступал на ее теле после уборки и танцев. Ее русые волосы всегда были собраны в аккуратный пучок, на лице играли морщинки, которые вызывала ее широкая улыбка. Петру легко было удивить. Она была из бедной семьи, и стоило сообщить любой исторический факт, сыграть на пианино, сложить в уме большие числа или заговорить на другом языке, как она впадала в неописуемый детский восторг.

Она была неопытна, но любознательна, и в ночь, когда над Майнштадтом висела полная луна, а в небе пролетела падающая звезда, Герберт поцеловал ее. Неуклюже. Неумело. Ее прикосновения были грубыми, почти отталкивающими: она бестактно изучала его тело своими шершавыми пальцами, кусала ему губы, громко дышала, сгорая от возбуждения. Герберт пообещал научить ее нежности, умолчав о том, что и сам-то не был с ней знаком. Не была ему знакома и страсть. Но он чувствовал, что она рвалась из него наружу.

Герберт влюбился в Петру, позабыв, что та была лишь прислугой. Но об этом помнила ее мать, что неустанно твердила Петре, что та недостойна своего господина. Но дочь плевать хотела на ее болтовню и сбегала ночью в покои Герберта, на ходу раздеваясь и распуская волосы. Петра была податлива, но совершенно необучаема, и каждая близость с ней Герберту казалась пыткой. Сколько бы он ни пытался показать ей настоящие ласки, сколько бы ни читал ей страстных романов, Петра лишь срывала с него ночную рубашку и впивалась в кожу грубыми поцелуями. Ей этого было достаточно. И того, что Герберт отвечал ей взаимностью.

Однажды Петра мечтала вслух и сказала, что хотела бы детей и дом под Майнштадтом. Но мечты оборвались в тот день, когда Петра повзрослела. Ночью умерла ее мать. У бедняжки во сне остановилось сердце, и управляющий в тот же час похоронил ее на кладбище рядом с Марксами среди десятка крестов, что стояли на могилах бывших слуг.

Петра не выдержала потери. Испугавшись одиночества, она пришла к Герберту в спальню. Забралась к нему под одеяло, крепко обняла и заплакала. Она молила о скорой свадьбе, пытаясь раздеть Герберта, молила и о детях. Но тот не откликнулся, лишь отстранился. Петра заявила, что ненавидит его, и убежала. Спустя минуты поместье оглушил истошный крик.

Петра стояла в мастерской отца Герберта и держала в руках старый кинжал, подаренный ему королем Вильгельмом Первым. Она вонзила острие себе в руку и, упав на пол, пригрозила Герберту собственной смертью, если тот не поклянется ей в вечной любви. Герберт молча смотрел на нее. Испуганно. Нерешительно. Он умолял ее остановиться, пытался отговорить. Но Петра хотела услышать лишь одно. То, что заставило бы ее поверить в сказку о лучшей жизни. Герберт бросился к ней, выхватил кинжал, держал его в трясущихся руках. Лезвие царапало ладони, кровь струилась на пол, стекая по кистям, впитывалась в манжеты. Пыльная мастерская наполнилась горьким металлическим запахом, а лунный свет падал на два дрожащих тела.

– Ты никогда меня не любил, – сквозь слезы сказала Петра, – но я тебя любила всегда! – И, обхватив руку Герберта, она вонзила кинжал себе в горло.

И тогда Герберт понял, что она солгала.

Боли не было. Ни в изрезанных руках, ни в сердце, что, кажется, давно уже не стучало. Эта рана вдруг напомнила ему о проклятии и о днях, что неумолимо приближали его к гибели.

Второй его женщиной стала взрослая фрау. Герберт заступился за нее в одном из гаштетов, остановив мужа, который замахнулся, чтобы ударить несчастную прямо по лицу. Фрау расцвела от чувств и начала сама искать встречи с Гербертом. Поджидала на улицах, где тот бывал, садилась к нему за стол на обедах и ужинах. Она обещала подарить ему всю свою любовь, научить страсти и окунуть в самые сокровенные мечты. И тогда Герберт понял, что дамы в беде – лучший для него вариант.

Фрау сдержала слово и передала Герберту опыт, который успела нажить за свои долгие годы. Показала, где целовать, чтобы подкашивались ноги, как касаться, чтобы спирало дыхание, какие слова говорить, чтобы захватывало дух. Каждый день она приезжала к нему в поместье, готовила ужин и согревала в постели. Фрау сбежала от мужа к юному любовнику и, восхищаясь красотой, восхваляла и почти обожествляла его. Но было в ней и то, что отталкивало Герберта. Жажда контроля. Она хотела знать о каждом его шаге, хотела знать все его планы и видеть всех, кого он удостаивал разговором. Особенно если это были фройляйн моложе и краше нее.

Герберт мечтал сбежать, освободиться от оков – от тех, что принадлежали не только ей, но и ведьме Масу. Он не помнил, как занес над спящей фрау кинжал. Не помнил, как убил ее. Но точно знал, что и она его обманула, ведь проклятие продолжало грызть его изнутри.

Герберту приходилось терять женщин. Он отучил себя чувствовать хоть что-то, будь то сожаление или жалость. Но сейчас, стоя на пустой улице, он вдруг понял, что испугался. Первый раз за долгие десятилетия сердце Герберта пропустило удар, и эта боль была подобна колу, пронзившему грудь, рвущему кожу и ломающему ребра.

* * *

Туман в Мёрхенштадте был столько, сколько Герберт помнил себя кошмаром. Говорили, мятный дым появился внезапно в тот день, когда исчез хранитель времени, и с той поры на город свалился не только запах мяты с табаком, но и вечная ночь. Герберт нечасто появлялся в этом мире, стараясь избегать его зова. Мёрхенштадт не настаивал на его присутствии, все еще не понимая, почему душа его словно наполовину жива, а наполовину мертва.

Пустая улица не была такой уж пустой. Герберт считал туман полноправным жителем мира кошмаров, таким же монстром, которого однажды кто-то породил. И сейчас туман говорил с ним, подсказывал, помогал. Вихри тумана, поднявшиеся от топота ног, вели Герберта вниз по улице. Оставив за спиной пустующие лавки, он вышел к Фонштрассе, миновал таверны и гаштеты и, обогнув серые кирпичные дома, оказался у небольшой церквушки с тонкой башней, под остроконечной крышей которой висел колокол.

– Ну конечно, – ухмыльнулся Герберт. – Как я не догадался?

За церквушкой, что покрылась плесенью и поросла сорняками, раскинулось кладбище. Высокий забор с тонкими прутьями и шпилями окружал торчащие из земли могильные плиты. Кругом густел туман, будто оживал, впитывая души мертвых. Тисовые деревья нависали над крестами, а их голые ветки, кривые, как сломанные кости, переплетались, создавая клетку для душ, обреченных никогда не вырваться в небо. Ухо Герберта уловило шипение, но то был не шелест листвы на ветру. То были ползучие гады, что рылись в расщелинах земли, прятались за корягами и висели на изломанных ветвях.

– Терпеть не могу змей, – пробормотал Герберт, подходя к калитке.

Она со скрипом отворилась, запуская нового гостя в опасное логово.

Герберт увидел оскверненных. Они стояли у своих могил, пока еще свежих, наспех вырытых в Майнштадте. Косились на старые захоронения и тяжело вздыхали, выли и плакали, слыша, как их бранят в мире живых. Герберт обогнул их, стараясь не касаться призрачной плоти. Перепрыгнул ямы. Обошел кресты и плиты. Вой оскверненных заставлял кишки затянуться в узел – так истошен и горек он был. Впервые Герберт видел их здесь, на кладбище. Да и сам он тут был редким гостем.

Сквозь шипение Герберт различил знакомый голос, проходя мимо очередной могилы. В ней лежал оскверненный, готовый принять свою смерть. Он бубнил себе под нос знакомую сказку, продолжение которой забыл. Услышав имя короля и его проклятой дочери, Герберт заглянул внутрь и увидел старика, что день ото дня в парке пугал детей легендой о Щелкунчике. Прежде чем продолжить путь, Гербурт улыбнулся ему и вместо горсти земли бросил в могилу пару добрых слов тому единственному, кто помнил о нем долгие годы.

С каждым шагом глубже в чащу шипение становилось все громче. Герберт увернулся от черной как смоль змеи, что упала с одной из веток, и едва не подпрыгнул от неожиданности, когда под ногами проползла еще одна длинная скользкая тварь.

– Иви! – оглядевшись, позвал пропавшую фройляйн Герберт.

Дама в беде, похоже, и правда попала в беду, иначе почему она не отозвалась и не осыпала Герберта ругательствами за то, что он ее бросил?

– Грубиянка, хватит прятаться! – сказал он, и тут одна из змей обвила его ногу.

Герберт попытался смахнуть ее, но та, крепко держась, ловко уворачивалась. Из земли вынырнула еще одна, из ямы выползла третья, с дерева на плечи свалилась четвертая. Их было так много, что места им перестало хватать, и все они поползли на Герберта, который от отвращения еле держался на ногах. От змей пахло гнилью. Их холодная кожа касалась кожи Герберта и будто обжигала.

– Слезьте с меня! – закричал он, пытаясь ухватить их тела руками. Но они выскальзывали и больно били хвостами.

Герберту стало тяжело дышать. Змеи сдавливали грудь, извивались на шее, заползали под камзол, в штаны и в высокие сапоги. Стоило Герберту открыть рот, как они пытались залезть и туда. Больно стягивали волосы на голове, сжимали руки так, что ныли кости. Змеи оставили Герберту только глаза – и глаза эти уставились на смотрителя кладбища, восставшего из могилы.

Высокий, как тис, худощавый, как его тонкие ветки, хранитель медленно, словно не касался земли вовсе, двигался к Герберту. Его глаза светились зеленым, а в лысой голове отражалась луна. Черный фрак сидел на нем безупречно, а бабочка стягивала длинную жилистую шею, на которой держался обтянутый кожей череп. Впалые щеки и острые скулы обрамляли лицо, которое нельзя было даже назвать лицом.

Змеи громким шипением встречали своего хозяина и, вырываясь из расщелин в земле, тянули Герберта вниз. Он больше не мог сопротивляться и, повалившись на колени, осел перед хранителем. Тот подошел к нему и, склонившись так близко, как только мог, прошипел:

– Вот и ты добрался до меня, Щ-щ-щелкунчик.

И в эту секунду Герберт свалился в свежую могильную яму.

Иви

Иви не помнила, как потеряла сознание. Помнила лишь холод, которым обдали неожиданно напавшие на нее оскверненные. Стоило Герберту скрыться за углом, как они все замерли и вдруг накинулись на нее. Излучая невидимую силу, они погрузили Иви в сон – другого объяснения тому, почему она отчетливо ощущала их касания и почему их морозное дыхание выбило теплое дыхание из нее, она не находила.

Глаза Иви открыла уже здесь. На кладбище, что раскинулось на пустыре в пригороде Мёрхенштадта, да и Майнштадта тоже. Иви бывала тут дважды. Когда хоронила мать, о чем уже и вовсе забыла, и отца, мертвое тело которого четко въелось в память.

Оскверненные, что отнесли Иви сюда, разбрелись и растворились среди торчавших из земли крестов. От их жалобного воя у Иви кровь стыла в жилах, а к горлу подступила тошнота, когда в одной из могил она увидела обглоданную червями плоть. Вокруг стояли фонари, но ни один из них не освещал Иви путь.

Иви сразу поняла, что здесь она очутилась не случайно, но, оглянувшись, не нашла Герберта, да и вообще ни одной живой души. Хотя странно было ждать иного от мира кошмаров и кладбища, что за своим забором хранило сотни усопших. Мятный туман тут был гуще и холоднее. Он клубился у могил, и Иви не понимала отчего. То ли вера ее в Мёрхенштадт пошатнулась, то ли город специально внушал ей страх. Иви обогнула пару могил. Решила направиться к склепам, что спрятались за стволами старых тисов. Ноги проваливались в рыхлую землю, и грязь прилипала к каблукам, под подошвой щелкали ветки. Иви не смотрела под ноги, боясь увидеть там нечто… Например, личинок, жуков или вовсе скелеты.

За спиной раздалось шипение, и, обернувшись, Иви увидела змею.

– Святые часовщики! – вырвалось у нее, когда к ней стали сползаться и другие гады.

Иви сглотнула и медленно попятилась. Она старалась не терять их из виду и, успокаивая себя, твердила, что они безобидны. Отто часто ловил маленьких змеек у реки в лесу и, подкидывая их в корзину с цветами, пугал Иви. Они никогда не кусались, лишь сами в страхе сворачивались и прятались. Но эти змеи, казалось, не боялись ничего. Это место было их обителью по праву, но как-то слишком недружелюбно они встречали гостя. Привыкли к мертвым телам и сейчас с шипением надвигались на живую душу, желая забрать ее в свое подземное царство.

– Тише, тише, – говорила Иви то ли им, то ли себе.

Ей казалось, что у нее все под контролем, пока спиной она не врезалась во что-то… живое?

– Герберт! – обрадовалась она, повернувшись, но ком разочарования застрял в глотке. – Не Герберт… – выдохнула Иви.

Перед ней стоял высокий мужчина, такой худой, будто переболел всеми болезнями мира. От него несло смертью. Так же пахло и от отца, когда его тело забрали из морга.

– С-с-слухи, что разнес-с-сли крыс-с-сы, оказались правдивы, – зашипел он. – Живая душ-ш-ша приш-ш-шла в мир кош-ш-маров.

– Вы хранитель ключа? – сразу поняла Иви.

Змеи медленно ползли к ее ногам. Не успели они накинуться на ее лодыжки, как хранитель вдруг взял Иви под локоть и потащил за собой. Он был высоким: казалось, вытяни он руку – и коснется самих звезд.

– Я Змей, – представился он.

«Неудивительно», – подумала Иви, кинув взгляд на ползущих за ними гадов.

– А вы, с-с-стало быть?.. – Он наклонился, чтобы посмотреть на нее, и его длинная шея еле удержала голову.

– Я Иви Браун, – представилась она.

Один его шаг. Четыре шага Иви. Она еле поспевала за ним, а он, огибая могильные плиты, куда-то вел ее.

– Меня ждет испытание? – спросила Иви.

– Нет. Я не ис-с-спытываю людей. Я их х-х-хороню.

Иви перепрыгнула через могилу и коснулась плечом оскверненного, что склонился над своим крестом, – по спине пробежали мурашки. Тропа, на которую ее вывел Змей, казалась до жути знакомой. Дерево с лентой на ветке, заброшенная могила, несколько склепов по правую сторону – и вот они на опушке. Когда Иви поняла, возле каких могил они остановились, дыхание перехватило.

– Нет, – громко сглотнула она, – не надо.

Она попыталась затормозить, впилась в землю каблуками, цеплялась свободной рукой за деревья, но Змей был сильнее и напористее ее.

– Не-е-ет, – замотала головой Иви, когда тот подвел ее ближе, и взору ее открылись вырытые ямы.

Рядом, накренившись, стояли столбы. На них висели мерцающие фонари, и свет их падал на то, что лежало в земле.

– При жизни я работал в морге, – начал свою историю Змей. – Обворовывал трупы. С-с-собирал золотые зубы. Мой брат обчищ-щ-щал могилы, вс-с-скрывая их с-с-сразу пос-с-сле похорон. Одной ночью его укус-с-сила змея, что пряталас-с-сь в гробу. Он умер. Другой ночью, когда я готовил тело брата к погребению, она укус-с-сила меня. Тварь пряталас-с-сь с-с-среди киш-ш-шок. Ползала по ребрам. По его кос-с-стям. И на бальзаматорском с-с-столе оказалс-с-ся и я. Но ведьма дала мне второй ш-ш-шанс. И вот я здес-с-сь. Но ш-ш-шанс тот оказался не наградой, а наказанием.

– Теперь ты хоронишь оскверненных? – спросила Иви. Ее не интересовало это, она лишь тянула время, ожидая, когда же на помощь ей явится Герберт.

Она без устали произносила его имя у себя в голове. Он должен был прийти, как приходил всегда.

– Я с-с-слушаю их. И с-с-лежу, чтобы каждая душ-ш-ша наш-ш-шла с-с-свое мес-с-сто. Вс-с-се они не хотят умирать. Они хотят мс-с-стить.

– Зачем ты привел меня сюда? Что я должна сделать? – Иви не сводила со Змея взгляда. Боялась посмотреть на тварей, что шипели у ног, клубились у вырытых ям и свисали с веток деревьев.

– Перед тобой могилы. – Змей протянул руку, показывая их Иви. – Иди же, пос-с-смотри, что в них-х-х.

– И тогда я получу ключ? После того, как посмотрю?

– Ключ лежит там. В земле. Вот и дос-с-стань его.

Змей убрал руки за спину и, вскинув голову, отошел в тень, что отбрасывало тисовое дерево. Его черный фрак слился с глухой темнотой, и лишь зеленые светящиеся глаза выдавали его. Он наблюдал, как и ползучие твари, лежащие у его ног.

Иви набрала в легкие побольше воздуха, мятного и жгучего, и настороженно подошла к первой могиле. Остановилась рядом, так и не осмелившись заглянуть в нее. Прищурившись, прочитала табличку на могильной плите. Туман застилал буквы, но Иви все равно смогла разглядеть имя.

– Отто Браун?! – ужаснулась она и, пошатнувшись, чуть не упала. – Тут… Тут написана дата смерти! – Иви посмотрела на Змея. – Издеваешься?!

Он не ответил.

– Мой брат еще жив! – злобно кинула она.

И, собрав всю ярость, кипевшую в груди, Иви шагнула к могиле и склонилась над ней. Та и впрямь была пуста, но облегчение так и не настигло Иви. Внутри ямы вились корни деревьев, переплетаясь между собой и сталкиваясь, впивались в землю, прорезая себе путь. На корнях лежали змеи. Иви заметила белую нить – яркую, словно луч солнца. Она тянулась к фонарю, и тот горел ярче остальных.

– Что это? Злая шутка?

– Это нить жизни, – прошипел Змей. – Она питает душ-ш-шу. Твой брат жив, пока горит фонарь. Фонарь потух-х-хнет – с-с-с ним вмес-с-сте потух-х-хнет и Отто.

– Там дата смерти. – Иви все никак не могла повернуться, чтобы вновь прочитать ее. Боялась, что не сдержит слез. – Она правдивая?

– Правдивая. Взгляни на нее. Узнай, с-с-сколько отведено твоему братцу.

– Нет.

– В могилах этих-х-х лежат те, кто с-с-сделал тебя такой, какая ты ес-с-сть, – шипел из тени Змей. – Один из них-х-х прячет ключ. Бездейс-с-ствуя, ты его не найдеш-ш-шь.

– В этом мире все любят говорить загадками. – Иви закатила глаза. – Что мне нужно сделать? Засыпать ямы землей? Переписать даты на табличках? Что?!

– Тебе надо узнать с-с-самой, – ответил ей Змей.

Ничего не оставалось, как вернуть взгляд обратно к могиле. Но посмотрела Иви не на надгробие, а внутрь ямы. Змеи на дне ждали ее.

– Кажется, я поняла. – Иви легла на землю и потянулась к ним рукой. Схватила одну, вытащила и отшвырнула подальше от себя. – Говоришь, ключ на дне? Так давай поищем его.

Они не сопротивлялись. Покорно давались в руки. Яма пустела. А голова Иви наполнялась новыми мыслями.

Когда отец умер, Иви поняла, что все это время завидовала Отто. Тому, что отец не мучил его, как мучил маленькую дочь. Тому, что не пугал его страшным кошмаром. И не грезил о его неминуемой смерти. Иви не хотела ему завидовать. Отто все же был ее родным братом, и так сложилась его жизнь. Жизнь, которая была в тысячу раз легче, чем жизнь Иви. Даже сейчас… Она рылась в яме в каком-то сказочном городе из-за него. Рисковала, заключала сделки, теряла желания. Все было из-за Отто, который, как обычно, полез туда, куда не стоило. Только Иви позволила себе как следует разозлиться на него, как в памяти всплыли его теплые, успокаивающие касания. Утром Отто всегда обнимал Иви, всегда ждал у двери, ходил за ней хвостиком по дому, за завтраком отдавал свой хлеб и, пока отец отчитывал ее, гладил сестру по ладоням. Отто ходил с Иви и на улицу, прогуливал школу, лишь бы провести вместе лишний час, и горько плакал, когда наступала ночь. Иви слышала, как за стенкой он молится и как под потолком, на чердаке, где жил отец, просит отпустить сестру.

Иви вспомнила и воровство Отто. Как в первый раз он принес домой марципановые конфеты и, пока не видел отец, угостил ими Иви. Как в следующий раз принес лакрицу и спрятал ее под полом. И как однажды, украв орехи в индийской лавке, принес их домой и хранил в своей комнате. Отец не баловал детей. Кормил лишь пресной кашей по утрам, бульоном в обед и вареным картофелем на ужин. Он не умел готовить, да и времени учиться этому у него не было. Звездочета волновали звезды, а уж точно не кастрюли со сковородками.

Однажды Отто заявил, что заплатит отцу, если тот отпустит Иви. Сказал, что отдаст все деньги, что накопил. Но, как оказалось позже, не накопил, а украл. По крупице каждый день – то у одного герра, то у другого. У богатой фрау в парке, у фройляйн, что обронила кошелек. Иви тогда испугалась за брата, как и отец, который отлупил Отто кожаным ремнем.

– Щелкунчику не нужно золото, – лязгая металлической пряжкой по коже сына, ругался отец, – ему нужно сердце. Сердце моей маленькой Иви.

Иви давно простила брата. Никогда не держала на него зла и каждый раз все прощала. Он любил ее безусловной любовью, и она любила так же искренне в ответ. Чувствуя это, змеи сами ныряли в руки Иви – так, спустя считаные минуты могила опустела. Ключа на дне не было.

– Ключ будет в последней яме, да, Змей? – отряхнувшись от земли, Иви встала на ноги.

– Что для тебя значит пос-с-следовательнос-с-сть и что в ней пос-с-следнее? – прошипел он.

– Ой, иди к черту. – Иви махнула на него грязной рукой.

Она подошла к соседней могиле – фонарь рядом с ней тускло мерцал. Он то разгорался, то потухал. Внутри не было корней, а нить жизни, вырываясь из земли, обвивала столб с фонарем. Она искрилась и пульсировала, будто вены в теле. Зато в могиле были змеи. Иви скривилась, поняв, что вытаскивать их придется еще и отсюда.

– Герберт? – прочитала она табличку. – Герберт! – воскликнула, когда услышала мычание, что доносилось из ямы.

На могильной плите была дата рождения, но не было даты смерти. Это все потому, что он кошмар? Кошмары живут вечно?

Иви бросилась в яму. Тут змеи уже не давались в руки просто так. Они шипели и кидались на Иви, пытаясь укусить ладони, били хвостами. Стоило выкинуть их из ямы, как они заползали в нее вновь.

– Не получаетс-с-ся? – довольно прошипел Змей.

– Не отвлекай! – бросила ему Иви.

Собравшись, она с новыми силами бросилась расчищать яму. Прыгнула внутрь, и змеи, боясь быть раздавленными, сами расползлись в разные стороны. Оставшиеся обвили ее ноги и руки.

Змей сказал, что это могилы тех, кто сделал Иви такой, какая она есть. И, честно сказать, она даже не удивилась тому, что в одной из ям лежал Щелкунчик. Долгие годы он был рядом с ней. Она считала его своим лучшим другом. А если вдруг позволяла себе фантазировать о нем, то представляла рыцарем, защитником и верным поданным, что являлся по зову юной принцессы.

Иви старалась не вспоминать о нем после смерти отца. Заставляла себя забыть его. Думала, что раз умер папа, то вместе с ним исчез и страшный Щелкунчик. Она училась жить заново и привыкала к тому, что она сама и есть тот самый рыцарь. Иви долго и упорно верила в то, что все было выдумкой, горячкой посреди ночи. Она старалась забыть запах Щелкунчика, но каждый раз оборачивалась на прохожих в толпе, что пахли свежесрубленной древесиной и медом. Она пыталась уснуть после страшного сна и, глядя в окно, искала за стеклом знакомый силуэт. Когда мир становился громким, а мысли сбивали с ног, то, прячась под одеялом, Иви закрывала ладонями уши так, как делал ей это Щелкунчик.

Может, поэтому она не испугалась, услышав, что Герберт – чудовище из сказки? Может, поэтому доверилась ему и, сев в карету, уехала в глухой лес, туда, где их ждало заброшенное поместье. Потому спустилась в подвал. Поэтому пролила свою кровь. Поэтому слепо следует за ним. За тем, кто никогда ее не предавал, и тем, кто был ее рыцарем с самого детства. Но если раньше Иви грезила о его подвигах и бравых путешествиях, если тогда ждала, чтобы наградить королевскими почестями, ведь сама в своих фантазиях была принцессой, то сейчас… сейчас она видела в нем принца. И принц этот не лез на башню с мечом наперевес, чтобы ее спасти, – ведь спасать Иви должна была его. Она видела печаль и усталость в его глазах и точно знала и явственно чувствовала, что она его последняя надежда.

– Совсем не торопишься, грубиянка? – выпалил Герберт, когда Иви убрала с его лица очередную змею.

– Если бы ты мне помогал, то дело бы шло быстрее!

– Твои могилы – твои тягос-с-сти, – отозвался из тьмы Змей.

Иви лишь цокнула и, наконец освободив Герберта, подала ему руку. Увидев ее ладонь, он коварно улыбнулся и встал на ноги. Отряхнулся, сплюнул куски земли, что успели попасть ему в рот, и, помотав головой, скинул с белых локонов налипшую грязь. Иви помогла ему почистить воротник, шею и спину. Коснувшись лица, убрала землю со щеки. Герберт вдруг замер, когда она коснулась его и, закрыв глаза, напрягся так, будто ее касания причиняли ему боль. Но стоило ей убрать руку, как он перехватил ее, будто извиняясь за что-то.

– Ключ у тебя? – отстранилась Иви.

– Если бы все было так просто, – усмехнулся Герберт.

Он вылез из ямы и теперь сам протянул руку Иви. Она приняла ее – ловким движением он вытянул ее наружу.

– Почему твой фонарь мерцает? – спросила Иви.

– Потому что мое время истекает, грубиянка.

Вдруг Иви в его вечно озорном взгляде увидела печаль.

– Но в Мёрхенштадте время вечно. Ты же сам говорил, что кошмары не умирают.

– Я исключение, Иви, – сказал Герберт. Он отряхнул свое надгробие и, словно по струне, провел пальцами по нити жизни. Она зазвучала, завибрировала в такт его движению, но, быстро погаснув, замолчала и спустя секунды загорелась вновь.

Ладонь Иви обожгло. Метка Рута. Часовая стрелка на ней отмотала еще один день.

– Не думала, что соглашусь с тобой, герр Маркс, но нам и правда стоит поторопиться.

Герберт посмотрел на ее ладонь и, увидев печать, прикусил губу. Подошел к Иви, взял за рукав, поднес ее руку к своему лицу. Осмотрел пальцы, погладил запястье, очертил ногтями тонкие вены на белой коже и, положив свою холодную ладонь на ее, остудил зуд.

– Ты горячая, – еле слышно сказал он, глядя Иви в глаза.

– Потому что живая, – ответила она.

– Нет, – Герберт отвел взгляд и, выпустив ее руку, отошел, – потому что ты скоро сгоришь. Как те, с кем Рут заключал сделки.

Змеи, свисающие с веток тиса, с интересом наблюдали за ними и будто осуждали их.

– Время истекает не только у тебя, но и у меня, – сказал Герберт. – Поэтому давай поможем друг другу.

В его голосе не было уверенности, лишь сожаление – горькое, как слезы, что роняли на рыхлую могильную землю все оскверненные.

Иви оглянулась. Змей все так же стоял в тени и, отсвечивая яркими, словно фонари, глазами, наблюдал.

– Осталось две могилы. – Герберт подошел к одной из них.

Иви та была знакома. Она поняла, кто лежит в ней, как только Змей привел ее сюда. Это место под деревом, укромное и тихое, что расположилось на кладбище Майнштадта, принадлежало ее семье. Тут были похоронены Брауны, а чуть дальше и Майеры. Две семьи. Звездочеты и часовых дел мастера. И в могиле, у которой стоял столб с погасшим давным-давно фонарем, лежал не кто иной, как…

– Отец.

Иви нехотя подошла к дереву и, опершись о столб, заглянула в могилу. Она боялась увидеть разлагающийся труп, скелет или что похуже, что в очередной раз выкинул бы мир кошмаров. Но увидела… обычное тело. Папа, тот, которого она успела запомнить, будто просто уснул на дне этой ямы. Он был во фраке и начищенных ботинках, что достались ему еще от его отца. В одной руке у него был странный конверт, а в другой, Иви точно помнила, должен был быть ручной телескоп, который перешел ему в наследство от деда, служившего королевской семье. Но телескопа не было. Как и прытких черных змей.

– Я хочу спуститься к нему, – неожиданно для самой себя сказала Иви.

Герберт, удивившись, протянул ей руку.

– Ты чувствуешь отвращение к нему или ко мне? – спросила Иви, когда тот обхватил ее за талию.

– Я чувствую лишь почтение. К вам двоим, – склонив голову перед мертвецом, произнес он. – Твой отец обезумел из-за меня, как я могу его за это винить?

Он помог Иви спуститься, и та, громко сглотнув, села на колени перед мертвым телом. Ей было тяжело смотреть на отца, такого спокойного и наконец свободного. Свободного от страхов, что жили в нем долгие годы. Они питали его вместо воздуха, струились по венам вместо крови, и лишь о них он думал постоянно. Иви любила отца, и смотреть на него, даже спустя столько лет, было невыносимо, ведь в день похорон она так и не смогла как следует с ним проститься. Не хватило духу взглянуть на него, да и сейчас она еле сдерживала слезы, что комом встали в горле. Иви не понимала, что чувствует. Ворох эмоций давил на нее, захлестывал бурной пучиной, выбивал из легких кислород, лишал сил. Она хотела злиться на отца, хотела корить за те муки, что он ей причинил. Открой он сейчас глаза, поднимись он на ноги, Иви кинулась бы на него с кулаками. Принялась бы бить по спине и бранить. Схватила бы за рубашку и, рыдая, не переставая задавала бы вопросы: «Почему ты сделал это со мной? Почему заставлял бояться? И почему всегда оставлял меня одну?» Вопросы закончились бы лишь тогда, когда в мире кошмаров наступило утро. А именно – никогда. Иви хотела знать ответы, хотела услышать голос отца и боролась сама с собой, чтобы не попытаться его разбудить.

Злость и досада сменились чем-то иным. Чем-то, что любая дочь испытывала к своему отцу. Любовь, долг, благодарность. Открой он сейчас глаза, Иви бросилась бы ему на шею, повисла бы на ней, как маленькая, и заплакала, уткнувшись в плечо. Утонула бы в его грубых объятиях. Впитала бы напоследок всю его любовь без остатка. Отец оберегал по-своему и дорожил ею. Она сказала бы ему: «Спасибо». Поблагодарила за Отто, за себя и за мать, которой отец обещал воспитать достойных детей. Он справлялся как мог. Как умел. Может, поэтому сошел с ума? Теперь Иви хотела перед ним извиниться. Слезно молить о прощении за то, что позволяла справляться со всем в одиночку, и за то, что он так и остался неуслышанным.

Иви прикусила губу. Боль отрезвляла, возвращала из омута воспоминаний сюда, в могильную яму, где лежал отец.

– Ты научил меня бояться, – тихо сказала ему Иви.

Положила свои теплые ладони на его холодные пальцы. Они были каменными. Совсем не живыми.

– Страх родился в тебе тогда, когда тебя предал тот, кто должен был оберегать, – сказал Герберт. – Предал твое доверие. Твою веру. И твои детские мечты. Простишь ли ты его? Или уже простила?

Иви стиснула пальцы отца, и конверт, что был в его руках, скатился по рубашке на землю.

– Я думала, что больше не боюсь людей и кошмаров, которыми ты меня пугал. – Иви взяла конверт. – Но теперь я не боюсь и предательств. У монеты есть две стороны, и благодаря тебе я начну смотреть на каждую из них.

Помолчав с минуту, Иви встала на ноги. Ей было достаточно этого времени, чтобы запомнить лицо отца. Его спокойствие и, как посчитала Иви, вознесение. Сердце ее перестало биться в истерических конвульсиях и, найдя покой, что наконец-то подарил ей отец, успокоилось. Утихло, перестав кричать.

– Ключ, – напомнил Герберт.

– Он не у него, – ответила Иви, выбравшись наружу.

Иви показала конверт.

– У него – ответы.

Герберт взял испачканную, изгрызенную личинками бумагу и прочитал:

– «Тайны звезд умрут вместе со мной. Моя дочь свободна. На мне же теперь, Смерть, твои кандалы».

Герберт поднял на Иви глаза, и по ее спине отчего-то пробежали мурашки. Он хотел знать, что внутри, больше, чем Иви. Будто от написанного зависела вовсе не ее жизнь, а его.

– Откроем, – Иви забрала конверт и, сложив его, спрятала в карман жилета, – но не здесь. Хорошо?

Герберт понимал сакральность ее желания и оттого, подчиняясь, кивнул.

– Пос-с-следняя могила, – прошипел Змей. – Вижу, что тебе подвлас-с-стны и милос-с-сердие, и привязаннос-с-сть, и прощ-щ-щение, но что нас-с-счет принятия? Примеш-ш-шь ли ты неизбежное, живая душ-ш-ша?

Туман стал гуще и холоднее. По рукам пробежали мурашки, когда мятного цвета дымка коснулась кончиков пальцев.

– Иви. – Герберт подошел к последней могиле.

Фонарь над ней мерцал так же, как и фонарь Герберта.

– М? – Она шагнула ближе.

– Тут написано…

– Что?

– Твое имя. Тут написано: «Иви Браун».

Голос Герберта был таким встревоженным, что не поверить ему было невозможно. Это явно не его очередная шутка, скорее шутка Змея, который, стоя в тени, наслаждался зрелищем.

Иви заглянула в могилу так быстро и так опрометчиво, что и сама не успела осознать, что в ней могло лежать. Но внутри было пусто. На дне лишь мерцал ключ, тот самый, что охранял кладбищенский смотритель.

– Я сам его достану, – вызвался Герберт, но змеи посыпались с веток прямо ему на голову и плечи.

Шипя, обвили горло и вцепились в волосы.

– Ее ис-с-спытание – не твое, – злобно бросил Змей. – Хочеш-ш-шь, устрою и тебе вс-с-стречу с мертвыми, Щ-щ-щелкунчик?

– Что ты, – задыхаясь, отозвался Герберт, – не утруждайся.

Он отступил, и змеи послушно сползли на землю, преграждая Герберту путь.

– Почему могила моя? – Иви повернулась к Змею. – Почему мерцает фонарь? Что с моей нитью?

– Много вопрос-с-сов, дитя, – только и ответил он. – Знай лиш-ш-шь то, что неизбежного не избежать. Звезды никогда не лгут. И ты та, кто с-с-сгорит вмес-с-сте с-с-с ними.

– Это пророчество? То, о чем говорят все кошмары?

– Это то, о чем ш-ш-шепчет мне твоя с-с-судьба. О гибели. Неминуемой и с-с-скорой.

– И ты предлагаешь мне лечь в гроб прямо сейчас? – Иви вновь окинула взглядом пустую яму, дно которой уже успел скрыть туман. – Хочешь, чтобы я опередила судьбу?

– Я хочу, чтобы ты взглянула правде в глаза. – Змей указал на карман, в котором Иви спрятала письмо отца.

Она достала конверт, покрутила его в пальцах, погладила выцветшую бумагу. Ей хотелось прочитать послание отца в тишине, при свете единственной свечи, там, где никто ее не потревожит. Оставит с мыслями наедине. Позволит насладиться воспоминаниями и дать волю чувствам. Но Змей торопил Иви. Судьба торопила… И, сломав сургучную печать, Иви вскрыла конверт.

Она пробежалась по письму глазами, цепляясь за главные слова и запятые. Перечитала еще раз и еще. С каждой буквой страх внутри разрастался. С каждой точкой из-под ног уходила земля.

– Что там? – крикнул Герберт.

Туман обступил Иви, как она того и желала, огородил ото всех стеной. Поднялся высоко, скрыв даже от света луны и звездного неба. Облепил ее влажными касаниями, оцарапал кожу холодом и обжег нос ароматом мяты.

– Иви! – Герберт потерял ее из виду. – Отзовись, грубиянка!

Но голос его был так далеко, что слова стали еле различимы. В ушах пульсировало сердце, которое вновь обмануло Иви. Только оно успокоилось, как опять забилось в бешеном ритме. В горле вдруг пересохло, и каждый вдох приносил невероятную боль. Ноги ослабли. Рыхлая земля, словно зыбучий песок, затягивала Иви на дно.

– «Я, Николас Браун, звездочет короля Вильгельма Сурового, торжественно клянусь узнать у светил, как снять с рода королевского проклятие, что наслала на него злая ведьма Масу, – прочитала вслух Иви. – А если узнать не сумею, если светила будут молчать, то клянусь передать это дело моему сыну, а мой сын – его сыну, и так, пока звезды не соткут судьбу нашего спасителя».

Почерк прадеда Иви отличался от иных. Наспех заляпанный кляксами от чернил, с кривыми строчками и незнакомыми буквами.

– «Отец рассказал мне о моем предназначении, но я не ведаю о помыслах звезд. Я желаю лишь свободы. Спасителей не бывает, как и того, о чем говорится в сказках о проклятиях и злых ведьмах. Я не хочу принимать участия в этом абсурде».

Иви перескочила на новый абзац. Лист был чуть свежее первого, а почерк более ровный и понятный. Это было письмо дедушки, который сбежал в другую страну и бросил род Браунов на произвол. Его раскаяние Иви не интересовало. Зато интересовал самый новый лист с самыми родными буквами, которые Иви обводила пером, когда училась писать. Письмо от отца. Самое сокровенное.

– «Нутро мое тянется к звездам, и, лишь глядя на них, я ощущаю себя. И я хочу озолотить семью, исполнив волю деда Николаса и короля Вильгельма Сурового. Я найду того, кто снимет проклятие с высокого рода».

Отец тщательно выводил каждую букву – почерк этот Иви был хорошо знаком, ведь она писала так же, как и он.

Эти записи были вырваны из дневников, перемешаны со страницами из книг, чертежами светил и формулами, что столетиями составлял весь род Браунов.

– «Звезды коварны. Звезды опасны. И непослушны. Они ускользают, и я теряю их из виду. Они скрывают от меня истину, но я до нее доберусь».

Иви не заметила, как оказалась в яме. В собственной могиле.

– «Светила напророчили смерть. Умрет дитя, что рождено под созвездием Орехового Дерева, и убьет его тот, кто был проклят в тот день. День, когда королевская семья забыла о принцессах».

Иви больше не слышала Герберта. В ушах пульсировало сердце. Ее тошнило, тело била дрожь. Она перечитывала эти строки в третий раз, и в третий раз ей было больно. Буквы застревали в горле, резали язык.

– «Я должен умереть. Забрать тайну в могилу, ведь звезды поведали мне о спасителе. Я звездочет, и в роде моем нет продолжателей, а в городе – подражателей. Если тайна умрет вместе со мной, то никто не узнает о бедном ребенке. Щелкунчик, ведь именно он был проклят в тот день, за ним не придет и не убьет во имя спасения. И никто не узнает, что дите то – моя дочь. Я желал богатства, но обрел лишь вечные муки. И за них я поплачусь. Моя дочь не умрет, а род королевский будет проклят навеки».

Письмо выпало из рук и, упав вниз, растворилось в тумане. В голове звучал голос отца. Иви четко видела его лицо, шевелящиеся губы и слезы, стекающие по щекам. Отец говорил, что звезды никогда не врут. Неужто они не могут ошибаться?

– Я должна умереть… – глядя куда-то в пустоту, промолвила Иви. – Во спасение королевской семьи.

Ноги подкосились, и Иви упала на рыхлую землю. Змеи вдруг обвили ее руки, не давая встать. Они шипели и, скручиваясь, сжимали запястья до онемения.

– Я была рождена, чтобы умереть.

Липкий туман окутал ее, как тогда, у дома Герберта. Он душил. Забивался в глотку. Словно горячая лакрица, ложился на кожу и своей тяжестью вжимал Иви в почву. Она задыхалась. Терялась. Не могла собраться ни с силами, ни с мыслями. Не могла понять, что ей делать. Умереть сейчас или, по велению судьбы, чуть позже, когда того пожелают поганые звезды?

– Герберт, – слетело с ее губ.

Он был ее убийцей. Так звезды сказали отцу. Поэтому папа оберегал ее, прятал и приковывал к кровати по ночам. Значит, он боялся Герберта не потому, что тот, если верить легенде, похищал милых фройляйн, а потому, что он должен был убить рожденное под созвездием Орехового Дерева дитя.

Иви теряла сознание. Отдалась змеям, до боли стягивающим запястья. Они, словно знакомые Иви цепи, вновь приковывали ее к ненавистной кровати. А туман, как хитрая ночь, лишал ее смелости и храбрости. Иви привыкла звать Герберта, привыкла, что он защищал ее, разгоняя страхи. Но кого она могла бы позвать сейчас? Кому могла бы довериться?

В давящей тишине вдруг раздалось шипение Змея. Он хохотал и наверняка, стоя в тени тисов, наслаждался очередной смертью, которая вот-вот подарит ему нового оскверненного.

Тут из мятного тумана появилась рука. Схватила Иви за шиворот и рывком вытянула наверх. Мятный запах сменился сладким ароматом меда, и, с легкостью освободившись от оков, Иви встала на ноги. Лицо Щелкунчика было в сантиметре от ее. Герберт был напуган. Его грудь быстро вздымалась, а руки лихорадочно проверяли, все ли с ней в порядке. Его голубые глаза уставились на нее, впились, как холодные иглы. Он крепко держал ее, боясь отпустить и вновь потерять из виду.

– Герберт, – одними губами произнесла Иви, и тот, услышав свое имя, улыбнулся.

– Я же обещал, что спасу тебя, – подмигнул он.

Герберт протянул ей потерянное в тумане письмо и вложил в карман ее жилетки. Он точно слышал пророчество, и у него, как и у Иви, точно было множество вопросов.

Туман рассеивался. Смех Змея утихал.

– Испугалась? – вдруг спросил Герберт, когда под ногами наконец показалась земля, а могилы вокруг стали различимы.

– Я ничего не боюсь, – соврала она.

Иви только сейчас поняла, как крепко сжимала рукав его камзола. Пальцы онемели, и, отпрянув, она разжала кулак.

– Рад это слышать, ведь впереди нас ждут еще испытания. – Герберт кивнул себе под ноги.

На земле лежал ключ. Иви подняла его и, счистив грязь, сунула в карман к другим ключам, что звенели при каждом шаге.

– Пора идти, – сказала Иви, оглянувшись.

Туман осел, и кладбище Мёрхенштадта вновь стало различимо.

– То, что написал твой отец… – начал Герберт.

– Не сейчас, – остановила его Иви. – Сейчас я желаю лишь убраться отсюда поскорее.

Она выбралась из ямы, не дожидаясь Герберта. Тот, откашлявшись, вылез за ней.

– Змей, – обратилась Иви к фигуре, что скрывалась в тени, – я прошла твои испытания? Доказала то, что должна была доказать?

– Ты с-с-свободна, и ключ по праву твой, – ответил он. – Иди, но помни, что с-с-скоро мы увидимс-с-ся вновь. Пус-с-стые могилы недолго ос-с-стаются таковыми. Ос-с-собенно если их вырыли с-с-сами звезды.

Иви сжала зубы и, обдав Змея презрительным взглядом, направилась к воротам. Уходя, она не посмотрела на могилы отца и Отто. Не посмотрела и на Герберта, который молча следовал за ней.

Иви огибала ямы, кресты и плиты, спотыкалась о собственные ноги, что почти не держали ее. Она не заметила, как перешла на бег. Бежала она не только от мыслей, что тянулись за ней, словно змеи, но и от слез, что рвались наружу. Иви должна была оставаться сильной. Помнить о спасении семьи и волшебном орехе. О времени, что так быстро заканчивается, и о проклятии… Теперь и о нем, ведь она – тот самый избранный светилами ребенок. Задыхаясь от чувств, Иви встала у дерева. Обвила его руками, повисла, ослабла. Развязала узел на шее, оголив ее, давая прохладному воздуху коснуться влажной от пота кожи. Иви пыталась отдышаться. Не дать мыслям разбежаться. Они не должны были ее путать, сбивать с пути. Нет. Ни мысли, ни звезды не властны над ней.

Герберт остался позади. Остановился у одной из могил и ждал, позволив Иви побыть в одиночестве. Наблюдал, готовясь сорваться к ней в любой момент.

Иви посмотрела на него. Точеный силуэт, широкие плечи и сложенные за спиной руки. Золотистые волосы, мужественное лицо и мимолетная улыбка, которая возникла, стоило ему увидеть, что ей полегчало. Иви верила ему. Всегда. Так что должно было измениться сейчас? Почему теперь она должна была слушать звезды, а не собственное сердце? Почему должна была верить небу, а не ему? Несчастному, проклятому и брошенному. Пусть он и был кошмаром, но человечности в нем было больше, чем в любой другой живой душе.

– Прости. – Спустя несколько минут Иви вернулась к нему. – Мне нужно было прийти в себя.

– Не извиняйся, – сказал он.

Герберт смотрел на могильную плиту. Красивую, мраморную, отличающуюся от других.

– Гретхен Маркс, – удивилась Иви. – Твоя мать?

Герберт кивнул. Он смотрел на это имя с сожалением и грустью.

– Ты скучаешь по ней?

– Нет. Слишком много воды утекло. Я успел о ней позабыть.

Герберт крутил пальцами золотые пуговицы и очерчивал вышитые золотыми нитями узоры на своем рукаве.

– Неужели твоя мать не оставила тебе ничего, что напоминало бы о ней?

– Камзол, – ответил Герберт. – Она сшила мне его на свадьбу с Луизой.

Иви посмотрела на него, но он даже не повернул головы в ее сторону.

– Перед тем как сбежать в Австро-Венгрию, я порезал его и выкинул. Не желал хранить хоть что-то, что напоминало бы мне о трагедии. Я и не думал, что мама найдет его, перекроит и зашьет.

Герберт врал. Он скучал по матери, и выдавал его голос, что невольно подрагивал. Иви коснулась пальцев Герберта, и тогда он, посмотрев на ее руку, накрыл ее своей ледяной ладонью. Тяжело вдохнул, но облегченно выдохнул.

– После ее смерти я получил письмо. Первое и последнее. И с письмом этим она отправила мне чертов камзол.

– Что было в письме? – не боясь, что лезет не в свое дело, спросила Иви.

– Его отправил домоправитель. Передал мне весть о кончине родителей и последние слова матери. Та сказала, что я не должен бежать от своего прошлого, ведь если нет прошлого, то не будет и будущего. Я должен принять свой жизненный путь и продолжить по нему идти. – Герберт громко сглотнул. – А еще сказала, что рада… что я жив. Она хотела, чтобы я продолжал бороться. И желала мне лишь счастья.

– Твоя мать – хороший человек, – произнесла Иви. – И хорошая швея. Камзол тебе к лицу.

Она успела научиться у Герберта легким шуткам, что разряжали накалившуюся атмосферу. Тот улыбнулся.

– Мне всё к лицу, – ответил он. – Особенно такие красивые фройляйн, как ты.

– Боже… – Иви закатила глаза. – Лучше бы ты молчал, Герберт Маркс. – Вырвала ладонь и развернулась. – Умоляю, давай скорее покинем это место.

Иви отошла достаточно далеко от Герберта, но все-таки смогла услышать его последние слова.

– Прости, я не справился, – горько произнес он. – Подожди меня еще немного. Скоро мы с тобой встретимся, мама, и тогда я все тебе расскажу.

Время шло, а новостей от Иви все не было и не было. Отто сильно переживал за нее, но времени думать о том, где она и что с ней, у него не оставалось. Он не спал ночами, ведь каждую свободную минуту изучал звезды под строгим присмотром Масу. В подвалы логова он спускался с рассветом, так и не успев насладиться его красотой, и, стоило солнцу закатиться за горизонт, а сумеркам окутать землю, как Отто возвращался в обсерваторию. День за днем Масу заставляла его слушать звезды. Но те молчали. Отто не слышал их – лишь шепот смерти, что неотвратимо к нему приближалась.

Одинокое поместье Герберта встретило экипаж тишиной и каким-то давящим трауром. Тауб и Штиль сидели на крыльце и покорно ждали хозяина, а завидев его, выходящего из кареты, радостно завиляли хвостами. Герберт устало погладил их. Иви тоже. Ей хотелось ощутить чужое тепло в этом холодном и пропахшем мятным дымом мире. Тауб облизал ее пальцы и потерся об ноги. Штиль же последовал за хозяином внутрь поместья. Прямо на пороге Иви увидела разодранную крысу и, ужаснувшись, перешагнула ее.

– Собакам тоже нужно есть, – кинул ей Герберт, – и тебе следовало бы подкрепиться.

– Фу!

– Да нет же, глупая, – устало выдохнул он, – я запеку для тебя картофель. Вроде оставалось несколько корнеплодов.

Герберт ушел на кухню. Эхо его шагов разбивалось об обросшие плющом стены. Внутри было темно, и лишь через щели в окнах пробивался лунный свет. Герберт прекрасно знал свой дом – в какую сторону сколько шагов сделать. Но не Иви: она, как слепой котенок, только размахивала руками.

– У нас нет времени на ужин, – сказала Иви, когда Герберт поймал ее за запястье и притянул к себе.

– Ты удивишься, когда узнаешь, что у нас есть время не только на еду, но и на сон.

Герберт с грохотом отодвинул стул и усадил за него Иви. Открыл шкаф, порылся в нем, чиркнул спичкой и зажег свечу. Она осветила его лицо и часть кухни. Герберт запалил еще пару огней и расставил их по углам.

– У нас осталось несколько дней. – Иви потерла ладонь, на которой замерцала метка Рута.

Если раньше метка была невидима, то сейчас контур ее проступал на коже, как шрам. Он, будто совсем свежий, был красновато-коричневым. Кожа вокруг него чесалась и горела, и Иви скребла ее ногтями, пытаясь хоть ненадолго унять надоедливый зуд.

– Знаю, грубиянка. – Герберт достал из корзины несколько картофелин и, помыв их в тазу, кинул на чугунную сковороду. – Но сил на борьбу у нас не осталось. Согласись?

Иви была согласна. Просто хотела получить от него разрешение на отдых. Разрешение замедлиться и перевести дух, особенно после новостей, что поведал ей могильный Змей.

Спичка с огнем улетела в печь, и внутри вспыхнули сухие старые поленья. Не церемонясь, Герберт пихнул туда сковороду и закрыл створки.

– Ты не против, если я приму ванну первым? – Не ожидая ответа, Герберт вышел из кухни. – Хочу смыть с себя грязь от ползучих тварей. Да и мысли… надо привести в порядок.

Иви промолчала, но, вспомнив, что огонь был разведен только что, крикнула:

– А как же кипяток? Ты будешь мыться в холодной воде?

– Сказал же, – крикнул в ответ Герберт, поднимаясь по лестнице на второй этаж, – нужно привести в порядок мысли.

Штиль послушно шел за ним, Тауб остался сидеть у ног Иви.

– И не вздумай сама вытаскивать картошку, – донеслось эхо голоса Герберта, – обожжешься!

Иви громко выдохнула. Каждый звук вдруг стал раздражать: дыхание Тауба, эхо каблуков Герберта, треск углей в печи. Хотелось тишины. Спокойствия. Иви хотела поговорить сама с собой, хотела найти решение, но все вокруг ее отвлекало. А темнота давила.

Из головы не выходили слова Змея, перед глазами стоял вид пустой могилы. Ее могилы. А в легкие въелся запах сырой земли. Иви захотелось смыть его с себя холодной водой, такой, чтобы от боли свело суставы. Теперь она поняла Герберта и позавидовала ему.

– Ваф! – вдруг гавкнул Тауб.

Иви подскочила от неожиданности, но ругать его за это не стала.

Тауб выбежал из кухни. Спустя минуту забежал обратно и зарычал, но не злобно, а предупреждающе.

– Р-р-рав, – тихо рыкнул он.

Холодным носом ткнулся в ногу Иви и, вцепившись в штанину зубами, потянул на себя. Иви сразу поняла его и встала. Тауб завилял хвостом и выбежал в зал.

– Подожди! – крикнула она, будто глухой Тауб услышал бы ее, и, схватив одну из свечек, последовала за ним.

Поместье было большим. Иви заметила это еще в Майнштадте, но сейчас, гуляя по нему в одиночестве, она еще раз ощутила его величие. В лучшие годы в главном зале наверняка проводились балы. Богатые фрау цокали по паркету своими дорогими туфлями и, шелестя подолами пышных платьев, убегали от приставучих, выпивших дорогого вина герров. Стены эти слышали громкую музыку виолончелистов и скрипачей, трубачей и флейтистов. А на кухне повара пекли утку в брусничном соке, вскрывали дорогих моллюсков, привезенных с островов, и разливали по фарфоровым чашам кремовые десерты. Иви шла за Таубом по широкой витой лестнице и представляла, как по ней поднимались мыслители, изобретатели и просто богачи. Она слышала их разговоры, видела улыбки.

– Ваф! – поторопил Иви Тауб, когда она остановилась на втором этаже и окинула взглядом парадную дверь.

Сейчас та была старой и прогнившей и мало чем отличалась от двери в обычную городскую лавку каких-нибудь редкостей. Но много десятилетий назад входную дверь украшали искусная резьба и золотая поталь. Потертых золотых ручек касались слуги, что неустанно впускали и выпускали знатных гостей. Этот дом наверняка коллекционировал их, словно музей, собирая драгоценные экспонаты. Но сейчас… сейчас от поместья осталась лишь память – и даже она медленно умирала вместе с Гербертом, который плескался в воде в одной из комнат.

– Р-р-р, – недовольно затянул Тауб, и Иви, отмахнувшись от фантазии, пошла за ним.

Они прошли мимо нескольких закрытых комнат и той, где ночевала Иви. Краем глаза Иви увидела и старую библиотеку, и кабинет с огромным дубовым столом. Но Тауб все не останавливался и вел ее в глубь коридора.

Наконец он замер у маленькой неприметной двери, что больше походила на часть стены.

– Тайный ход для прислуги, – поняла Иви.

Однажды Отто рассказывал ей о таком. Ему приходилось работать на знатного герра, играть ему на фортепиано за ужином. Жаль только, что герр тот умер от хвори спустя пару месяцев.

Не найдя ручку, Иви надавила на дверь, та поддалась. Тауб сразу проскользнул внутрь, в узкий проход, что вел еще выше.

– Не нравятся мне чердаки, – сказала Иви, но, ведомая любопытством, все равно шагнула дальше.

Место, куда привел ее Тауб, и правда оказалось чердаком. Одно круглое окно бросало свет луны на пыльный пол и вещи, что покрыла паутина. На самом верху, под угловатой крышей спали летучие мыши, и Иви, стараясь их не спугнуть, замерла. Старые кресла, сломанные столы и стулья, разобранные шкафы. Сундуки, стопки книг и детские игрушки. Странные инструменты, набитые чем-то мешки. Тубусы, порванные чертежи и карты. Вот что жило на чердаке семейства Маркс. Тауб принюхался и огляделся. Обойдя пыльное кресло с покосившейся ножкой, он уставился на коробку.

– Ваф, – тихо щелкнул он зубами.

Иви улыбнулась, увидев небольшой клубок.

– Хочешь мячик?

Она подошла к нему и, сев на корточки, взяла клубок в руки. Отряхнула от пыли, частицы которой повисли в воздухе, и протянула Таубу. Тот взял его в зубы и радостно, почти вприпрыжку, убежал по лестнице вниз.

Мыши пискнули под потолком и, почистив свои крылья, уснули, наплевав на незваного гостя. Место, где лежал мячик, очерчивал многолетний слой пыли. Сюда явно давно никто не поднимался, но, присмотревшись, Иви увидела ящик. Он был чище остальных. Новее. На крышке его лежал расшитый красивыми узорами платок. В уголочке красными буквами красовалась надпись: «Г. М.».

– Герберт Маркс? – подумала Иви и, поставив свечу на пол, открыла ящик.

Внутри лежали письма. Их было так много, что ящик почти что выплюнул их из себя. На пол повалились исписанные листы и запечатанные красным сургучом конверты. Запахло чернилами; прикрыв рот, Иви чихнула.

Мыши запищали и, испугавшись, вылетели в открытое окно.

Письма отличались друг от друга цветом бумаги. Одна была дорогой, кремово-белой, на ощупь гладкой, словно шелк. И были серые, грубые и жесткие листы. Взяв в руки одно из таких, Иви прочитала первую строчку:

«Это шестидесятое письмо вам, мама. Когда мне ждать от вас ответ?»

Письма, которые Герберт писал своей семье из Австро-Венгрии. Это были его послания и, как оказалось позже, крик души.

«Мама, почему вы молчите? Может, письма мои вовсе до вас не доходят?»

«У меня все хорошо. Живу в деревушке у доброй старушки. Помогаю ей пасти скот. Как дела у вас? Как отец?»

«Не знаю, получили ли вы прошлое письмо, мама, но я вам соврал. Дела мои далеки от хорошего. Все ужасно, мама. Мир мне отвратителен!»

Иви нервно перебирала вскрытые серые письма, не понимая, почему не может перестать читать их.

«Я не чувствую боли. Я не чувствую ничего… Мне страшно, мама. Как мне жить?»

«Мама, умоляю, отправьте мне хоть одно ответное письмо…»

«Нашел другого почтальона. Теперь письма до вас точно должны дойти. Пишет вам ваш сын Герберт Маркс. Ох, матушка, сколько всего мне надо вам рассказать…»

Последнее письмо из стопки Иви держала в трясущихся руках. Ей было больно читать эти слова. Было больно представлять, как страдал тогда Герберт.

«Я знаю, вы никогда меня не простите, и я знаю, что не имею права делать этого… но, мама… я желаю умереть. Передайте отцу мои извинения. Не такого наследника заслуживает его знатный род. Глядя на звездное небо, знайте, что я смотрю на него вместе с вами. Хотел бы я встретить и последний рассвет, но встретить смерть я желаю сильнее».

Иви аккуратно сложила письмо пополам, прикусила губу и убрала его обратно в ящик.

Рядом лежали сотни запечатанных конвертов. Видимо, неотправленные ответы матери Герберта. Вскрывать их Иви не хотела, уж слишком личные они были, но рука сама потянулась к письму, сама сломала сургуч и вскрыла конверт. Почерк был похожим. Изящные буквы, ровные строчки. Но было и еще кое-что, что объединяло эти письма с весточками от Герберта: боль, с которой письма эти писались.

«Дорогой мой сын, мое сердце болит за тебя, моя душа не спокойна. Я получаю все твои письма. И на все отвечаю. Но… Прости Господа Бога за то, что он дал тебе такую плохую мать. Прости и меня, что не защитила и не уберегла. Что бы ни говорил отец, ты все еще наш сын, знай, я была против Австро-Венгрии. Ты должен быть здесь, в Майнштадте. Подле своих родителей…»

«Дорогой мой сын, отец сегодня вспоминал о тебе. Как бы он ни злился из-за сорванной свадьбы, как бы ни бранил тебя за вранье и как бы ни называл предателем, ты все еще наш ребенок. Наш род. Наш маленький Герби».

«Дорогой мой сын, прошло много лет, а я все никак не могу забыть тот день. Он приносит мне боль, но боль моя не сравнима с твоей. Мне ужасно горестно читать твои письма и невыносимо видеть слова о желаемой смерти. Сын мой. Живи. Умоляю тебя, живи. И борись. Я все еще надеюсь, что увижу тебя до того, как покину этот мир. Иначе жизнь моя будет прожита зря».

«Дорогой мой сын, нас с отцом сразила болезнь. Надеюсь, это кара Господа Бога за то, что мы не уберегли тебя. Надеюсь, мысли о смерти отныне покинут твою голову и эту участь ты оставишь нам. Наши звезды скоро потухнут, но твоя звезда, сын мой, должна загореться еще ярче. Если мне хватит сил и совести, чтобы отправить тебе это письмо, то я хочу извиниться. Извиниться за все, мой родной Герби. Звездочет сказал мне, что звезды, умирая, перерождаются. Я буду молиться за то, чтобы в следующей жизни вновь стать твоей матерью, чтобы защитить тебя и искупить свои грехи. Если вдруг ты вернешься домой, то загляни к нам на могилу. Я буду ждать тебя там, Герби. Столько, сколько потребуется. И может, тогда я услышу все твои истории? Может, тогда я заберу всю твою боль? Может, тогда ты простишь меня? Мой сын. Моя кровь. Моя жизнь. Помни, что истинная любовь – это жертва. Жертва, которую мы приносим самим звездам. Твоя мать, Г. М.».

– Гретхен Маркс. – Иви посмотрела на платок.

Письмо это Гретхен так и не отправила. Ограничилась другим, поистине последним, что Герберт получил вместе с камзолом.

Иви вытерла слезу, скатившуюся по щеке. Семья для нее была жизнью. Ради Отто и Дросса она решилась на сделку и лишь ради них рисковала, балансируя на краю своей могилы. Приятно было осознавать, что и Герберту любовь была не чужда. Что даже в ссылке он помнил о родных и ждал… ждал хоть одно письмо в ответ.

– Иви? – раздался голос Герберта позади.

Он тихо поднялся наверх, видимо увидев открытую дверь. Низ его тела скрывало лишь хлопковое полотенце. Верх же, мокрый и усеянный мурашками, бликовал в свете луны. Подтянутый и статный силуэт очерчивала тьма позади него. Грудь быстро вздымалась от частого дыхания, а с волос на плечи падали капли.

– Я уж подумал, ты сбежала, – сказал Герберт. Его голубые глаза светились изнутри.

Плечи Герберта наконец опустились. Он облегченно выдохнул.

– Тут письма, – сказала Иви, не стыдясь того, что залезла в чужие секреты. – Я думаю, ты обязан их прочитать.

Герберт, осматриваясь, двинулся к ней. Иви только сейчас заметила, что он был еще и босиком.

– Письма?

Он сел на одно колено рядом с Иви. В нос ударил запах лавандового мыла и уже привычного меда с древесиной. Лицо Герберта было близко, и Иви еле сдержалась, чтобы не коснутся его щеки. Чтобы не заправить прядь мокрых волос за ухо и не погладить широкие плечи. От Герберта разило холодом, но он не дрожал. Капли, стекающие по его телу, падали на пыльный пол, на ноги и руки Иви. Кожа его светилась и отражала белую луну.

– Да, письма. – Иви уже и забыла, что хотела сказать.

Она уставилась на его грудь. Окинула взглядом живот и бока. Тело Герберта было покрыто шрамами – длинными и еле заметными, глубокими и темными, светлыми, словно царапины, и совсем свежими, будто они и не успели толком зажить. Один из шрамов был прямо на сердце и, проследив за взглядом Иви, Герберт прикрыл грудь рукой.

– Твоя мама, Герберт, – покраснев от смущения, Иви отвернулась, – она отвечала тебе. Всегда.

– Не смешно, – улыбнулся он. Но, увидев серьезное лицо Иви, выхватил листок из ее рук. Прочитал. Громко сглотнул и прочитал опять. – Нет… – лишь вымолвил он.

Он взял в охапку стопку конвертов и сел в пыльное кресло. Иви поднялась и, отряхнувшись, встала подле него. Она молчала. Лишь осматривала его израненное тело.

– Я бы хотел побыть один, – прошептал Герберт.

Иви хотела положить руку ему на спину. Нежно погладить, успокоить. Показать, что сейчас с ним рядом она. Но почему-то вовремя остановилась и, убрав руку за спину, шагнула к выходу.

– Найди в себе силы на прощение, – сказала она перед тем, как покинуть чердак и оставить Герберта наедине со своей матерью.

Иви давно не видела кошмаров. Они перестали сниться ей после смерти отца. Несколько страшных снов настигли ее в доме Дросса, но Отто всегда оказывался рядом, успокаивал и, убаюкивая, напоминал, что ей нечего теперь бояться. Она выросла и о кошмарах позабыла совсем. Да и об обычных снах тоже. Так сильно она уставала в мастерской, что только и успевала добраться до постели. Спала она крепко и спокойно. А утром, проснувшись, с новыми силами вновь приступала к работе.

Может, так на нее действовал злобный туман Мёрхенштадта, может, мягкая постель в гостевой спальне одинокого поместья, а может, новости о неминуемой гибели. Иви долго не могла уснуть, ворочалась на пыльных простынях и дергалась от шорохов за дверью. Она вскакивала от воя Тауба на улице и цоканья когтей Штиля па старому паркету. Вздрагивала, когда в щелях завывал ветер. Иви боялась, что дверь вот-вот откроется и к ней явится кошмар. Кладбищенский Змей, что утащит ее в могилу. Иви боялась и времени. Что его не хватит на спасения семьи… С мыслями об Отто и Дроссе она наконец уснула.

Но сон был недолгим.

Иви никогда не бывала в логове Крысиного короля, но отчего-то, идя по длинным каменным туннелям, она понимала, что находится в плену у Рута Робера. Она ощущала зловонный запах и слышала крики людей, которых терзали и убивали бандиты. Писки, вопли и истерики. Иви плакала, думая лишь о том, что среди этих голосов есть и голос Отто. Туннель был еле освещен, и свечи в канделябрах дрожали вместе с Иви. Ощупывая скользкие, покрытые плесенью стены, она шла вперед навстречу мятному туману. Он, как верный друг, провожал ее на казнь. Чужую или ее собственную. Иви пока не понимала, по кому будет горько плакать и о ком будет молиться.

Вспышка света сменила картинку, и Иви перенеслась во сне в темницу. Такую же сырую и набитую крысами. Они громко пищали и клацали зубами, пытаясь добраться до тела, что висело под потолком. Иви подошла к нему ближе и, увидев Отто, испуганно отстранилась. Крысы взбирались друг на друга и, достав до его ног, уже грызли кожу. Отто был мертв. Его грудь, исполосованная глубокими кровавыми следами от кнута, не вздымалась. Кожа синего трупного цвета была в ранах. Над Отто издевались. Долго и кровожадно. Желудок у Иви скрутило, а в горле застрял немой крик, и вспышка света вновь ослепила ее.

Открыв глаза, Иви оказалась в мастерской Дросса. Часы, что некогда висели на стенах, разбитые лежали грудой на полу. Все вокруг почернело, как уголь. От обгоревших стен все еще исходил жар. Доски на полу тлели и мерцали потухшим огнем.

– Крестный! – позвала Иви.

Она уже знала, что увидит нечто ужасное, но это ей все равно не помогло. Обойдя полуразвалившуюся стойку, она обнаружила на полу тело. Одежда на нем почти сгорела. Обувь тоже. Ручка от трости лежала на обожженной ладони, а тело покрылось пузырями волдырей. Красно-черное, словно его положили на сковороду и забыли в печи. Иви закричала и ринулась к Дроссу, но, споткнувшись, полетела на пол. И упала в невидимую ранее черную яму. Потерявшись во вздымающемся пепле, она летела в темноту без конца, пока не упала на сырую землю. Больно ударившись подбородком, Иви прикусила язык. Во рту разлился вкус крови. На спину вдруг посыпались мелкие камни и холодный песок. Иви перевернулась и увидела безликие силуэты, что возвышались над ней. Они черпали землю лопатами и засыпали ее могилу.

– Нет… – испугалась Иви.

Она попыталась встать, но руки вдруг опутали змеи. Они, как отцовские оковы, пригвоздили ее ко дну. Земля сверху все сыпалась и сыпалась. Где-то вдали раздался траурный вой плакальщиц и послышалась затяжная молитва усопшему.

– Нет! – крикнула Иви. – Нет!

Камни сыпались ей на живот. Становилось тяжело дышать. По щекам текли слезы, и Иви захлебывалась в них, боясь умереть.

– Помогите… – тихо прошептала она. – Герберт… – Имя это невольно сорвалось с губ, разливаясь в груди надеждой. – Герберт! – закричала Иви. – Спаси меня, Герберт! Спаси меня, Щелкунчик!

Иви закрыла глаза, и чья-то холодная рука вытянула ее из лап смерти. Из сна.

Липкая тревога окутала Иви вместо одеяла и, словно горячий деготь, облепила тело. Иви вскочила с постели. Открыла глаза и громко задышала, пытаясь набрать в легкие как можно больше воздуха. Перед ней на кровати сидел заспанный Герберт. Он держал ее теплую и липкую от пота ладонь в своей, ледяной.

– Ты звала меня, – тихо сказал он, – вот я и пришел.

– Как раньше, – успокоившись, шепнула себе под нос Иви.

– Страшный сон? – спросил Герберт.

– Да. Давно не снились, но вот опять…

Герберт гладил ее пальцы. Он накинул на себя широкую шелковую рубаху, но не успел завязать, и та спадала с одного плеча. Волосы взъерошены. Сонные и, кажется, заплаканные глаза бегали по ее испуганному лицу.

– Идем, – сказал вдруг Герберт и, встав с кровати, протянул ей руку.

– Куда? – Не дождавшись ответа, Иви вложила в его ладонь свою.

Герберт помог ей подняться, повел за собой. Ступая босыми ногами по пыльным доскам, он вел ее вдоль коридора сквозь тьму, которая будто расступалась перед ним. Тауб и Штиль шли позади Иви и, остановившись у комнаты Герберта, легли на пол.

– Твои покои? – удивилась Иви, когда они зашли внутрь.

– В моей спальне не снятся кошмары. Потому что я и есть кошмар, – улыбнулся Герберт.

Иви неуверенно села на кровать. Простыня с одеялом были еще теплыми. В этой комнате было светлее, чем в других, а лоза на окнах красиво обрамляла раму. Пыли тут не было, а от одеяла не пахло прелой старостью. На комоде стояли разные колбы, в приоткрытом шкафу висели рубашки и красный камзол. Иви улыбнулась, когда увидела, что на прикроватной тумбе лежала стопка писем, а воск с догоревшей свечи разлился на пол. Герберт так и не спустился на ужин, и горелую картошку Иви ела в одиночестве. Кажется, он и без того отлично провел время.

– Ложись спать, – кивнул на кровать Герберт.

Он зевнул и закрыл за собой дверь.

– А ты? – удивилась Иви.

– И я ложусь.

Герберт вальяжно обошел кровать и, отряхнув ноги, лег на спину. Растянулся и сладко закряхтел.

– Ну же, – похлопал он рядом с собой, – тебе нечего бояться. Ты же знаешь.

– Но…

– Это моя спальня и мое поместье. Я отсюда не уйду. И спи уже давай. Сама же говоришь, что времени мало. Так не растрачивай его попусту.

Иви недовольно вздохнула и легла на самый край. Герберт обхватил ее за талию и потянул на середину, накрыл одеялом, подоткнул под бок, как заботливый родитель, и сам отодвинулся.

Окно в комнату было открыто, и от холода Иви поежилась. Подтянув ноги к себе, укуталась в одеяло, больше не видя смысла противиться Герберту.

Заснуть сразу не получилось. Расслабиться тоже. В голове Иви без остановки прокручивала сон, оттого она и ворочалась, мучаясь от судорог, что сводили ее ноги. Она развернулась и легла лицом к спящему Герберту. На его грудь падал свет луны. Он медленно дышал и, улыбаясь, кажется, видел добрый сон. Иви смотрела на его изящный профиль. Вздернутый нос с небольшой горбинкой, пухлые губы и острые скулы, что из-за тени становились еще острее. Взгляд скользнул на длинную шею, завис на ключице и спустился еще ниже, на грудь. В глаза вновь бросились шрамы. Иви насчитала больше десяти, на двадцатом шраме и вовсе сбилась. Пальцы вдруг потянулись к его руке. Коснулись длинной царапины чуть выше локтя и прошлись вдоль нее. Остановились у плеча и перескочили на другой шрам, глубокий и короткий. С него – на третий, а с того на четвертый. Иви изучала его шрамы, осторожно касалась, боясь разбудить. Свет луны играл с ней, очерчивал кожу, указывая Иви путь к самому сердцу. Туда, где шрам был виднее всего. Она не успела коснуться его, как рука Герберта вдруг обхватила ее руку.

– Не надо, – шепнул он.

– Откуда они у тебя? – не теряя ни секунды, спросила его Иви.

Герберт открыл глаза и повернул голову в сторону Иви. Она сжала пальцы в кулак и отодвинулась на край кровати.

– Так и скажи, что не можешь уснуть, – он повернулся на бок, – без рассказанной перед сном сказки.

– Нет, – Иви вновь опустила глаза на его грудь, – мне правда интересно. Расскажи, почему твое тело в шрамах? Почему ты причинял себе боль?

Герберт вдруг убрал прядь с ее лба и, подложив руку себе под щеку, заговорил:

– Маленькая грубиянка хочет знать все на свете. – Он будто проговорил свои мысли вслух. – Так хочешь узнать историю моих шрамов, но забываешь, что глубоко ранена сама. Но если мои шрамы на теле и скрывать мне нечего, то твои – внутри. На сердце.

– Раз скрывать нечего, то поведай мне о прошлом.

– Эти раны – подтверждение того, что я все еще кошмар, – ответил Герберт.

Лунный свет падал на его белоснежные волосы, что светились словно нимб. От Герберта пахло чистотой и холодом. Руки Иви покрылись мурашками, когда она вновь потянулась к нему. К шраму на ключице, что виднелся из-под рубахи.

– Вот этот, – ткнула она, – откуда он?

– Да это обычная потасовка с моряками на пристани. Я был чертовски пьян в ту ночь, когда решил, что мне слишком скучно живется.

Иви аккуратно стянула с его плеча рубашку. Кожа Герберта покрылась мурашками, они спрятались на шее и нагнали дернувшийся острый кадык.

– А этот шрам откуда? – Иви провела ногтем по длинному белому жгуту.

– Тебе не понравятся мои истории, грубиянка. Их конец далек от счастливого, а главный герой в них злодей.

– Это связано с твоим проклятием? – не унималась Иви.

Герберт опустил глаза. Иви сочла это ответом.

– Это то, о чем ты писал матери? О желании умереть?

– Нет. Это иное. И совершенно запутанное, – тяжело выдохнул Герберт. – Я смогу тебе объяснить, Иви, но не смогу за тебя понять. Поэтому…

– Поэтому хватит считать меня глупой фройляйн. Расскажи мне о том, что ты пережил.

– Я никогда не считал тебя глупой фройляйн.

Иви улыбнулась.

– Ну, за исключением того, не подлежащего никаким логическим объяснениям решения кинуться на ринг к Мяснику из Парижа.

– Я спасала брата.

– Не сомневаюсь в твоей храбрости, – улыбнулся в ответ Герберт.

Повисла тишина. Та тишина, за которой обычно следовал долгий разговор. Тишина эта была особенной. Громкой. В ней кричали мысли, что вот-вот выплеснутся наружу.

– Мне осталось жить немного, Иви, – вымолвил Щелкунчик. Он перехватил ее руку и крепко сжал. – Совсем скоро я превращусь в деревянную игрушку, что повесит на рождественскую елку Масу.

Иви сжала его руку в ответ. Ей очень хотелось забросать его вопросами, но она молчала. Не перебивала.

– Я не чувствую боли, оттого и бессмертен. Если ты знаешь о проклятии, то должна помнить и о том, что спадет оно тогда, когда влюбится в меня милая фройляйн. Искренне, по-настоящему. И тогда… И тогда я должен буду забрать ее душу. Забрать последний стук сердца, чтобы услышать, как оно стучит у меня в груди.

– Ты убивал… – не смогла сдержаться Иви.

– Да, много, – не медля ответил Герберт. Он посмотрел на Иви своими голубыми глазами, будто боясь увидеть в них осуждение. Но не увидел.

Иви запомнила истину, что поведало ей мертвое тело отца там, на кладбище, что кишело змеями. У всего есть две стороны. Даже у гибели.

– Это было мучительно тяжело, Иви, – начал оправдываться Герберт, – но у меня не было выбора. Я хотел жить.

– А шрамы…

– Я вонзал в себя кинжал каждый раз. И каждый раз желал почувствовать боль. Но…

– Никто тебя не любил так, как ты того желал.

– Как желала того судьба, – поправил ее Герберт. – Но, как видишь, я все еще Щелкунчик. Кошмар, которым пугают распутных девиц.

Иви прикусила губу. Герберт заметил это и мельком улыбнулся, будто подтвердив свои собственные мысли.

– А шрам на сердце? – спросила Иви.

Она думала, что он не ответит, ведь рассказывать о таком было крайне неприятно. Она заметила морщины на его лбу, сжатые губы, частые недовольные вздохи.

– Я был знаком с десятками фройляйн, но ни одну из них не любил. Проклятие того и не требовало, да и я… сам не желал привязываться к тем, чью жизнь в итоге заберу. Но однажды я ослаб. Не смог контролировать чувства, что вспыхнули во мне. Я первый раз потерял голову и отдал сердце фройляйн, что вручила мне свое в ответ. Я долго тянул, долго решался, а в какой-то момент и вовсе отказался от мыслей об убийстве. Мы жили с ней долгие годы, мечтали о будущем, представляли старость. Но я все еще был монстром. Кошмаром. Щелкунчиком. Меня звали по ночам смертные и ждали в гости страшные сказки. Я работал на Рута, заключал сделки с Румпелем, а на руках моих было слишком много крови. Я вдруг понял, что не имею права на счастье. Вдруг вспомнил о том, что злюсь на этот чертов мир.

– И ты убил ее, – стиснула холодные пальцы Герберта Иви.

– Она болела. Сильно и неизлечимо. В последние дни своей жизни в горячке она молила меня о смерти. Горько плакала и просила прекратить ее мучения. Я не мог… не хотел ее убивать. Но… – Герберт громко сглотнул. – Я кошмар, Иви… Стоило мне пронзить ее сердце, как я понял, что не смогу себя простить за то, что отнял у нее жизнь, и тогда я вонзил кинжал в сердце и себе. Думал, она спасет меня. Снимет проклятие. Я хотел умереть вместе с ней, но… Она меня не любила. Рана моя затянулась. Сердце излечилось. А на груди остался шрам, напоминающий о том, что я чудовище, недостойное любви.

– Ты не боялся умереть? – спросила Иви.

– Боялся. – Герберт задумался. – Я и сейчас боюсь.

– А я думала, что я бесстрашна, но… кажется, я ошибалась. Я не хочу умирать, Герберт. – Иви прикусила губу.

Герберт пробежался глазами по ее лицу. Иви пыталась скрыть эмоции, но, видимо, от кошмара, что жил сотню лет, страх скрыть было невозможно. Герберт подвинулся к ней и, нежно обхватив руками за голову, притянул к себе. Иви уткнулась носом ему в грудь. Ей было это нужно.

– Я очень плохой человек, Иви, и такой же безнадежный кошмар. В моих мыслях были ужасные вещи, я забрал кучу чужих жизней и вечно следовал за своим проклятием. – Герберт гладил Иви по кудрявым волосам, и та еле сдерживалась, чтобы не заплакать. – Но я не верю в твое пророчество, Иви. Звезды тебе не указ. Слышишь?

– Мое пророчество и есть мое проклятие, – пробубнила она ему в грудь. – Раз ты следовал за своей смертью, то почему я должна от нее убегать?

– Знаешь, – голос Герберта становился тише и размереннее, но силы и серьезности в нем прибавилось, – все эти десятилетия я был одинок. Мне было тяжело. Я не знал, что мне делать. Как жить. Я терял себя, терял все вокруг. И с каждым годом мое сердце черствело. Я все время искал ту, что смогла бы меня спасти, но, Иви… Сейчас… – Он громко сглотнул. – Иви, просто помни о том, что я тебе сказал. Что пообещал.

Иви вжалась в его грудь, вдохнула запах чистоты и меда. Она хотела остановить время, хотя бы сейчас, хотя бы на пару минут, чтобы просто поверить во все, что он говорит. Послушать его еще раз. И еще, пока сердце не примет это. Пока плохие мысли не покинут голову, пока страх не отступит и пока обещание, что она дала самой себе этой ночью, не растворится, будто его и не было вовсе.

– Я обещал тебя спасти, Иви, – прошептал ей в макушку Герберт. – Пришла моя очередь. Очередь жертвовать. Да и знаешь, я живу уже сто лет, – усмехнулся Герберт, – пора играть по-честному. Поэтому, Иви, доверься мне и помни, что скоро все закончится. Ты найдешь орех Кракатук, вернешься в Майнштадт и спасешь свою семью.

– А ты? – Иви вскинула голову, желая увидеть его глаза.

– А я твой спаситель, маленькая грубиянка, – посмотрел на нее Герберт.

Герберт не соврал. В его спальне и правда не снились кошмары, лишь самые приятные и добрые сны. Во снах этих Герберт долго гладил ее по волосам, шептал на ухо добрую сказку и согревал, укутывая в одеяло. А потом нежно, почти невесомо целуя в плечо, вставал и тихо уходил.

Только вот проснувшись, Иви поняла, что это не было сном.

Герберт

В Мёрхенштадте царила вечная ночь. Темнота, густая и тягучая, нависала над городом, а время замирало в страхе пред тенями, что тянулись к минутной стрелке своими щупальцами. Герберт давно не был в мире кошмаров и, если бы не Иви, не являлся бы еще столько же. Он фантазировал о смерти и предполагал, что конец его будет весьма плачевным. Умереть Герберт хотел в Майнштадте. В спальне своего поместья, глядя на рождественскую елку и радующихся снегу за окном Тауба и Штиля.

С каждым днем проклятие неустанно подталкивало Герберта к обрыву, не давая шанса на спасение, и торопило, зазывало в могилу. Герберт все это время сопротивлялся. Желание жить в нем кричало громче, чем вой тысячи мертвецов, тянущих к нему руки из ада. Но вдруг весь мир замолчал, и где-то вдали застучали часы, что отмерили Герберту последние дни. Сердце его умирало, а каждая секунда заколачивала гвозди в его деревянный гроб. Счет шел не на часы. На минуты. И лишь спустя сто лет Герберт понял, что это и есть его предназначение.

Умереть во спасение.

– По моим меркам, – Герберт достал сломанные часы Дросса из кармана, – ты спала около пяти часов.

Иви спустилась на кухню, видимо учуяв запах поджаренного хлеба. Ее кудри рассыпались по тонким плечам, руки изящно свисали вдоль тела, а вздымающаяся грудь пряталась за новой рубашкой, что была ей не по размеру.

– Взяла в моем шкафу? – улыбнулся Герберт.

Иви кивнула.

Руки ее тонули в пышных рукавах, а шнуровка, что тянулась от шеи к пупку, еле скрывала грудь. Иви была красива. Элегантна, как благородная фройляйн. Утонченна, как фарфоровая кукла. И желанна… Герберт давно не чувствовал, как внутри все ныло от желания касаться ее тела. Ее души. Но он не позволял себе, боясь спугнуть и боясь привязаться.

– Тебе идет, но жилет сверху все-таки накинь, – невзначай кинул Герберт, вновь проследив за шнуровкой на груди Иви.

Иви улыбнулась и опустилась на стул. Брюки на ней сидели идеально. Они очерчивали ее талию и высокие бедра. На Иви они смотрелись лучше, чем на фройляйн, которая стянула их с себя тысячи ночей назад. Имени ее Герберт не помнил. Кажется, сейчас он и вовсе позабыл все имена, что слетали сладкой речью с его губ.

– У нас осталось два дня. – Иви посмотрела на свою ладонь. Мерцание метки Рута Герберт увидел, даже стоя от нее в нескольких шагах.

– Тогда угощайся, – Герберт налил кипятка в фарфоровый чайник, – и двинемся в путь. Нам нужно найти еще два ключа.

Иви кивнула и, схватив хлеб, принялась намазывать на него масло.

Герберт знал, что Иви больно. Что кожа на руке зудит, а метка, обжигая, въедается в кости. Но она стойко справлялась и с этим. Маленькая бесстрашная грубиянка. Она вдохновляла Герберта своим отважным рвением вперед, своей верой в себя, своим доверием другим и своим желанием спасти всех вокруг. Она не опускала рук лишь из-за того, что имела смысл. То, чего Герберту не хватало чертовых сто лет. Ему не хватало смысла. Но он появился сейчас. Благодаря Иви Браун, что, уплетая за обе щеки хлеб, набивала досыта желудок.

Она была собой. Всегда. Не боялась казаться смешной и неуклюжей. Глупой или неуместной. Она лезла не в свое дело, ныряла в опасности с головой. Иви и правда была бесстрашной, но при этом страх всегда жил у нее внутри. Она сдерживала его, как цепного пса, а в итоге и вовсе приручила.

А еще Иви была живой. Таким же живым хотел быть и Герберт, но время было упущено. Как и шанс. Как и возможность.

– Тебе удалось отдохнуть? – спросила Иви.

– Да, – Герберт сел за стол, поставив на него сахарницу и маленький чайник, – я все это время просидел на чердаке. Читал письма матери.

– Но…

– Мое время на исходе, и я больше не намерен попусту тратить хоть одну несчастную секунду.

Герберт налил в чашку травяного чая, наконец-то горячего и согревающего, и открыл сахарницу, чтобы ложкой зачерпнуть песка, но Иви опередила его. Нырнула внутрь ложкой и, набрав сахара аж с горкой, вдруг высыпала его себе в рот.

Герберт удивился.

– Так вкуснее, – хихикнула она.

– И правда… – засыпав в рот сахар, повторил за ней Герберт.

На кухне повисла тишина, но чавкающий Тауб отлично ее разряжал. Штиль спал под ногами и тихо сопел. Иви чавкала, кажется, еще громче собаки. Герберт улыбнулся тому, что сил в ней после сна прибавилось. Это был хороший знак.

– Кстати, – сказала Иви, – спасибо. В твоей спальне и правда не снятся кошмары.

– Что удивляет меня до сих пор. Странное волшебство, под стать Мёрхенштадту. Городу смерти и кошмаров.

Магия эта была темной, ведь комната была не раз осквернена сотнями убийств и шопенами[18] пролитой крови на тот самый матрас, на котором Иви так крепко спала. Но Герберт этого, конечно же, не сказал.

– Насчет кошмаров. – Иви громко отхлебнула чай из кружки. – Ты знаешь, кто следующий хранитель ключа? Как мы к нему попадем?

– Слышала ли ты сказку о Милом Роланде, Иви? – прищурился Герберт.

Иви задумалась, но так и не нашла ответа.

– А слышала ли ты о лабиринте из роз, что скрывается в Гемельском лесу?

Иви снова помотала головой.

– Ну конечно, – отхлебнул из чашки Герберт, – ты слишком невинна и чиста для таких историй. Глупо было спрашивать у тебя о таком, но ты не переживай. Кошмары любят бол…

– Болтать о себе, да, – перебила его Иви. Она вытерла губы салфеткой и, кинув ее на стол, встала. – Я заметила. Жаль только, ты для кошмара слишком молчалив.

Иви потрепала по голове выскочившего вслед за ней Штиля и, скрывшись за дверью, испарилась в главном зале.

– Эй, грубиянка! – крикнул ей вслед Герберт. – Я и так тебе о многом рассказал. Что еще ты хочешь от меня услышать?

В ответ лишь раздалось эхо стука ее каблуков.

– И жилет не забудь! В таких рубахах юные фройляйн в люди не выходят!

– А я и не в люди выхожу! – крикнула Иви. – Тут вокруг одни кошмары, Герберт.

Парадные двери со скрипом открылись, по полу застелился изумрудный туман. Запихнув в рот подгоревший хлеб, Герберт кинул на плечи красный камзол и поторопился за Иви, которая уже ждала его в призрачном экипаже.

Герберт взял с собой керосиновый фонарь, хотя и без него прекрасно знал дорогу. Точнее, то, что дороги нет. Ходи себе, блуждай по ночному лесу, и Милый Роланд сам тебя найдет. Стоит помыслить о грехе, помечтать о разврате, как вдруг в нос ударит запах роз, а вокруг вырастут стены из колючих кустов. И лабиринту тому не будет конца, пока желание твое не поутихнет, а в мыслях не останется ни капли непристойности.

– И долго нам блуждать тут? – спросила Иви, перешагивая поваленное дерево. В ее руках качался фонарь и отбрасывал черные тени на землю и лысые ветки кустов.

Сложно было сказать, сколько времени уже прошло и сколько времени им еще потребуется.

– А ты нетерпелива, грубиянка.

– Расскажи мне его страшную сказку, – попросила Иви.

– Гемельский лес скрывает много секретов, и Милый Роланд один из них. Однажды он был предан и убит в этой чаще, говорят, его скелет до сих пор покоится под корнями деревьев.

– И за что же он был убит? – поежилась Иви. Она быстро оглянулась, будто пытаясь разглядеть кого-то в темноте.

– За то, что был искусным любовником. Все фрау и фройляйн Майнштадта желали его, и он отдавался им за три золотых.

Иви споткнулась, и Герберт, поймав ее за локоть, притянул к себе.

– Милый Роланд. Так называли его девы. Растлитель из роз. Так звали его мужья. – Герберт снял с себя камзол и кинул на плечи Иви. Она сразу утонула в нем, укуталась, как в одеяло.

– Роз?

– Каждой деве он дарил одну красную розу. Оставлял на шелковой простыне рядом с нагим, изможденным после бурной ночи телом, – объяснил Герберт. – Я никогда и подумать не мог, что в чаще Гемельского леса могут расти розы, но однажды я убедился в этом сам.

Под ногами хрустели сухие ветки, ботинки утопали в покрытом инеем мху. Вокруг стояла мертвая тишина и ее подружка тьма. Над головой высилась луна, за спинами вихрился мятный туман.

– Какое же испытание он мне подготовит? – с опаской спросила Иви.

– Не знаю, грубиянка, – с такой же опаской ответил Герберт, – но не бойся. Я буду рядом с тобой и не позволю случиться плохому.

– Мне не впервой сталкиваться с похотливыми геррами, – улыбнулась Иви.

– Ты говоришь про того пухляша, у которого не обсохло молоко на губах? – улыбнулся и Герберт.

– Так все-таки тогда это был ты! – ахнула Иви. – Ты спас меня от Эрмина Буфа. Я сомневалась, потому что не звала тебя тогда. Я не звала Щелкунчика.

– К тебе я являлся не только по зову, Иви.

Иви, до этого смотревшая себе под ноги, остановилась и подняла на Герберта карие глаза. Свет от фонаря упал ей на лицо, и веснушки, рассыпанные по щекам, словно засветились изнутри. Она прикусила губы и так ничего и не ответила.

Герберту вдруг захотелось коснуться ее покрывшейся мурашками шеи, очертить скулы и заправить непослушные локоны за ухо. В темноте, окружающей ее, она казалась беззащитной. С Иви что-то происходило. Внутри нее велась борьба, и Герберт слышал залпы пушек, что раскатистым громом взрывались в ее груди. Он слышал и бурю мыслей, видел утраченную решимость в глазах. Иви ломалась. И Герберт. Герберт тоже ломался.

Он отвернулся, больше не желая ее смущать, и медленно зашагал дальше по тропе, что проложили корни деревьев.

– Кошмары коварны, помни это, Иви. И не верь тому, что будет говорить тебе Милый Роланд. Он отличается от других, потому что стал кошмаром чуть раньше меня. В нем еще осталась толика человечности, а вместе с ней и пороки. Не смотри Роланду в глаза. Не давай шанса тебя коснуться. Самое важное… не дай ему притронуться к тебе без…

Иви так и осталась позади. Она молчала и, кажется, совсем не слушала Герберта.

– …перчаток. – Он обернулся – Иви?

На земле лежал фонарь, а там, где до этого стояла Иви, выросла стена из кустовых роз.

– Иви! – крикнул Герберт, побежав обратно.

– Милое имя для милой фройляйн, – раздался голос позади, – давно ты меня не навещал, Щелкунчик. Еще и с живой девой. Живой… черт возьми! Да ты мастер эффектных появлений.

– Где она, Роланд? – огрызнулся Герберт.

– Даже не спросишь, как я поживаю? – обиделся тот.

Он откинул назад свои длинные, белые, струящиеся, как шелковые нити, волосы. Они упали на его статную спину, спрятали за собой поясницу и бедра. Роланд был в белом кафтане, из кармана у него торчал бутон розы и, словно кровавое пятно, разливался на груди. Зеленые, под стать цвету тумана, глаза светились в темноте, а на лице ширилась кровожадная улыбка.

– Где Иви, Роланд? Говори!

Герберт не заметил, как вокруг него разросся лабиринт. Высокий, пышный и колючий.

– Иви, Иви, Иви… – мечтательно повторил ее имя Роланд. Его руки были скрещены за спиной, но Герберт увидел длинный стебель розы, что тот крутил у себя в пальцах.

– Только попробуй ей навредить, – помня легенду, крикнул он, – только попробуй коснуться!

– А вот и попробую! – ответил Роланд. – Мне до боли интересно, на что ты готов ради нее.

Герберт шагнул вперед, желая схватить Роланда за грудки и как следует встряхнуть, но из стены в ту же секунду выросли колючие стебли и, словно забор, перегородили Герберту дорогу. Цветы не подпускали его к своему хозяину. Оберегали так же, как желал оберегать Герберт Иви.

– Все кошмары судачат о том, что к нам пришел спаситель. Говорят, что скоро Мёрхенштадт оживет. В него вернутся сказки, а с нас спадут проклятия, – не двигался с места Роланд. – Из города исчезли все крысы, а вместе и с ними надоедливая цирковая песнь. Оскверненных не видно. Хелла вдруг пропала. Румпель с Ба тоже давно не заглядывали ко мне за лепестками роз для своих волшебных десертов. Все это так подозрительно… И так странно…

– Ее судьбу предсказали звезды. Иви – ребенок, рожденный под созвездием Орехового Дерева, Роланд, – огрызнулся Герберт. – Но это не значит, что она станет жертвовать собой ради спасения королевской семьи. Ради этого проклятого мира тем более.

– Ты изменился. Я думал, ты бесчувственная деревяшка, но теперь я вижу, что ты ослаб.

– Если бы ты не был бессмертным кошмаром, я бы немедля вонзил кинжал в твое сердце.

– Да-да… – скучающе выдохнул Роланд. – Я не сомневаюсь в этом, Щелкунчик. Мне ли не знать, как ты безжалостен. Мне ли не знать о фройляйн, которые, убитые твоей рукой, бродят по этому лесу. За что, кстати, спасибо! Ведь лишь благодаря тебе мой сад не увядает, а розы растут и растут. Но все-таки… – прищурился Роланд, – я чувствую подвох.

– О чем ты? – процедил сквозь зубы Герберт.

– О том, что ты лжешь, – ехидно улыбнулся Роланд. – Ты не желаешь спасения. Ты желаешь ей гибели. Ты же Щелкунчик! Убивец фройляйн и фрау. Так почему она должна стать исключением?

Герберт не ответил, и Роланд, выставив руки вперед, продемонстрировал ему розу.

– Мне нравится Мёрхенштадт. Нравится мой сад из роз. Нравятся бессмертие и одиночество. Мое тело наконец-то принадлежит мне, и я не боюсь нищеты, хвори или злобных мужей, что мечтают меня избить.

– Замолчи! – Герберт понял, что он хотел сказать. – Не смей и думать об этом!

Он вцепился руками в колючие стебли, что были ему преградой, и сорвал их, освобождая себе путь. Но из стен лабиринта выросли новые розы.

– Я не хочу, чтобы пророчество звезд свершилось. Потому что я не хочу погибать.

– Роланд, нет!

– Иви никогда не покинет мой лабиринт, Герберт. – Роланд облизнул губы. – Уж я об этом позабочусь!

Герберт рвал колючие стебли, что росли и росли перед ним без конца.

– Только тронь ее, Роланд! Только посмей!

И едва Герберту удалось вырваться, как перед ним выросла еще одна высокая стена из роз.

Иви

Иви не любила цветы. Особенно розы. Особенно те, что своими шипами норовили впиться ей в кожу.

Перед тем как потерять из виду Герберта, она услышала его последние слова о касаниях Роланда, которых любым способом ей надо избежать. Была ли это игра слов? Может… ревность или все-таки предупреждение? Иви улыбнулась сама себе, когда подумала о втором варианте, и раскраснелась от стыда за собственную глупость.

– О чем я вообще думаю?! – разозлилась Иви на себя.

И, отмахнув наваждение, она оглянулась. Перед ней выросла стена из колючих роз, но позади так и остался темный лес.

– Герберт? – крикнула Иви.

Ответа не последовало.

Было очевидно, что это происки Роланда, и было очевидно, что сейчас он играл либо с Иви, либо с Гербертом, который остался за стеной.

– Поищем вход в твой лабиринт, милый Роланд, – прошептала Иви.

Она погладила одну из роз, вдохнула ее аромат и всмотрелась в колючий кустарник, пытаясь увидеть за стеной хоть что-то. Но стебли неестественно гнулись и переплетались между собой, не давая шанса даже мелким насекомым попрыгать по их листьям.

Иви вскинула голову – наверх ей тоже никак не забраться. Глянула вниз, пытаясь найти лаз, но корни кустов твердо цеплялись за землю.

– Конца и края твоему творению нет, – сделав пару шагов назад, сказала Иви, когда осмотрела стену, что тянулась и тонула где-то вдали.

За спиной вдруг раздался треск сухих веток. Иви обернулась. Попыталась всмотреться в темноту и, увидев белый силуэт, что мелькнул меж стволов, отшатнулась.

– Герберт? – позвала она.

– Герберт, Герберт, Герберт! – раздался громкий голос из-за спины. – Вот заладила!

Иви в ужасе отпрянула и, запутавшись в корнях деревьев, повалилась на землю. Перед ней возвышался Милый Роланд и, крутя в руках розу, коварно улыбался. На нем была белая рубашка, белые брюки и длинные белые сапоги. На плечи его спадали белые волосы, а трупного цвета кожа блестела в свете луны.

– Прошу вас, – Роланд протянул Иви руку, – поднимайтесь.

На Роланде были белые перчатки. Они напитались каплями крови, что оставляли после себя шипы его алой розы.

Иви не приняла руки и, встав сама, отряхнулась. Она попятилась, когда Роланд шагнул ей навстречу.

– А ты послушная фройляйн, – сказал он. – Герберт велел не касаться меня? Я прав?

– Где он?

– Интересно, – улыбнулся Роланд, – Щелкунчик спросил меня то же. Хм… Значит, между вами все-таки что-то есть?

Иви вскинула подбородок, демонстрируя Роланду всю свою неприязнь. От него пахло розами так сильно и так душно, что от запаха этого кружилась голова.

– Щелкунчик дал тебе свой камзол. Почему? – Еще один неожиданный вопрос.

– Мне стало холодно, – отрезала Иви.

Она поежилась и снова укуталась в шерстяной камзол, вдыхая запах, что оставил на воротнике Герберт.

– Потому что он влюблен, глупая фройляйн. – Роланд наклонился к Иви и тоже вдохнул аромат, что осел на лацканах. – Щелкунчик влюблен. Влюблена ли ты в ответ?

Иви промолчала.

– Влюблена… – ответил за нее Роланд. Он смотрел в ее карие глаза, наклоняя голову то влево, то вправо. – А знаешь, что Щелкунчик делает с фройляйн, которые отдают ему свое сердце? – Роланд поднял розу и ударил ее бутоном Иви по носу. – Он убивает их. И фройляйн эти, кстати, попадают сюда. Мертвые просыпаются в подвале его поместья и от страха сломя голову бегут в лес. И тут появляюсь я. Ловлю их в свои объятия. Успокаиваю. Нежно целую и касаюсь… И превращаю в цветы! Видишь ли, союз наш длится долгие десятилетия. Не думаю, что Щелкунчик изменит этой доброй традиции.

Иви слышала издевку в его голосе. Роланд намекал, что она такая же, как и другие. Но это не так. Иви знала, что это неправда и ни в одном его слове нет искренности. Лишь корысть и запах роз, от которого порядком тошнило.

Роланд медлил и тянул время. Иви надоело это терпеть.

– Хватит! – разозлилась она. – Ключ. Мне нужен чертов ключ, и ты, как хранитель, должен…

– Да, должен. И я скажу тебе, как его достать. Не торопи меня, дай насладиться красотой живой души. – Роланд склонил голову и жадно пробежался взглядом по телу Иви. – Ты будешь самой прекрасной розой в моем саду. Самой прекрасной… – замечтался он.

– Как мне заполучить ключ? – Иви еле сдерживала желание как следует ударить его по лицу. Ее останавливало лишь предостережение Герберта.

Она не хотела трогать того, кто носил перчатки на руках, а снимая их и касаясь бутона, истощал его и убивал.

– Выберись из лабиринта, – сказал Роланд, обойдя Иви по кругу. Он гладил ее бутоном розы. Проводил по плечам, замирал на шее и спускался вниз по спине.

– В чем подвох?

– Ни в чем, – усмехнулся Роланд. – В моем саду тысячи роз, и каждая из них хранит в себе душу убитой фройляйн. Кого-то убивали мужья, кого-то любовники, а кого-то – сифилис. Кто-то сам наложил на себя руки, а кого-то привел ко мне твой милый Щелкунчик. Но все они стали самыми прекрасными алыми бутонами. Их создал я. Спас я. И теперь они растут в моем саду, радуют мне глаз.

– Безумец, – буркнула Иви себе под нос.

– Коллекционер! Что уж поделать, если я люблю красивых дев? И что поделать, если так люблю с ними грешить? – Роланд встал у Иви за спиной и, наклонившись к уху, зашептал: – Подвоха нет, Иви. Но есть опасность. Так уж вышло, что розы в моем саду мертвы. А ты – живая… Моя будущая живая роза.

Он коснулся губами волос Иви, почти поцеловал в ухо, но она отстранилась, не дав себя тронуть. Вокруг разрастались стены, ширились, стремились вверх, создавая новый лабиринт.

– Милый Роланд? – По спине Иви пробежали мурашки, когда она увидела, как на землю рядом с ней упали две белые, испачканные в крови перчатки.

– Беги! – крикнул он.

И Иви побежала.

Иви скользила вдоль извилистых стен лабиринта, перепрыгивала переплетающиеся между собой розы, что преграждали ей путь. Лепестки, алые, как закат, что целое столетие не видел Мёрхенштадт, осыпались под ногами и стелились по земле кровавым ковром. Воздух густел. Аромат, сладкий и удушающий, дурманил. Иви старалась не дышать и, не оглядываясь, бежала вперед.

За спиной раздавался топот. Он то приближался, то специально отдалялся, оставляя за собой шлейф безумного смеха Милого Роланда. Он играл с ней. Со своей будущей розой.

Иви рванула за поворот, шипы впились ей в руку. Багровые нити заструились по пальцам. Останавливаться было нельзя, иначе лабиринт, что срастался позади, поглотил бы ее, она бы утонула в нем, как мошка в меду.

– Беги, беги! – звенели сотни голосов в ушах.

Будто сами розы говорили с Иви. Оживали. Шептали. Дышали.

Стебли смыкались за спиной, сплетались в сети, не давая повернуть обратно. Иви задыхалась от страха, что бурлил внутри, но откуда-то находила в себе силы на бег. Может, пророчество и не свершится вовсе? Может, Роланд убьет ее здесь? Где-то в Гемельском лесу?

Иви бежала и бежала. Слушала голос роз и послушно стремилась вперед, сворачивая там, где они велели. Она не успевала подумать сама, куда ей свернуть. Не успевала запоминать дорогу.

– Герберт! – крикнула она, надеясь, что он окажется рядом с ней.

Воздух в легких закончился, но времени отдышаться не было. За спиной снова раздался голос Роланда и его приближающиеся шаги.

Стены сжимались вокруг и, жаждая свежей крови, с шипами тянулись к Иви. Лабиринт подчинялся Роланду. Стебли пытались остановить ее, поймать в свою ловушку.

Иви на развилке свернула за угол и, наконец остановившись, приникла к стене. Закрыла рот рукой и затаила дыхание. Сердце билось в груди и вот-вот готовилось выпрыгнуть наружу, сломав все ребра. Горло сдавило невидимой хваткой. В висках пульсировало. Перед глазами все плыло.

– Иви… – затянул Роланд. Он стоял на развилке, выбирая, куда же ему свернуть. – Где же ты? Где…

Он был близко. Роланд шел за Иви по пятам. Она дрожала и отсчитывала секунды. Выбирала себе путь побега и ждала… ждала, когда же он свернет не туда.

Наступила тишина. Голос утих. Шагов не было слышно. Тяжелого дыхания Роланда тоже. И Иви наконец выдохнула. Согнулась пополам от боли в ребрах и животе и попыталась отдышаться. Голова кружилась от нехватки воздуха. Ноги подкашивались из-за усталости.

Стены лабиринта переводили дыхание вместе с ней, а поникшие бутоны вдруг затряслись.

– Вот ты где! – Роланд вынырнул из-за угла. – Тебя выдала кровь, мой милый цветок.

Сердце вновь застучало в ушах, когда Роланд потянул к Иви свои пальцы. Только сейчас она заметила, сколько шрамов было на них, сколько ран, заживших и кровавых, и сколько следов на запястье, что остались у него от его прошлой жизни.

– Не трогай меня! – крикнула Иви и, замахнувшись ногой, ударила Роланда каблуком в колено.

Он закричал и согнулся от боли. Повалился на землю, и бутоны роз, что помогали Иви, обвили его руки.

Иви сорвалась с места и, перепрыгнув Роланда, вновь побежала.

Она уже сбилась со счета и забыла, сколько раз куда повернула. Кажется, она бежала в тупик… или назад… или вовсе обратно, к тому, от кого пыталась сбежать. За углом вдруг раздалось дыхание. Тяжелое, загнанное. Иви замерла.

– Тебе не спрятаться, – зашептали розы.

Услышав приближающиеся шаги, Иви рванула в узкий проход. Шипы впивались в камзол, царапали его, почти что распускали на нитки. Внезапно перед Иви выросла стена. Стебли сомкнулись и переплелись друг с другом. Иви отчаянно раздвигала их, шипы впивались в руки, по запястьям, пачкая рукава белой рубахи, стекала горячая кровь.

Роланд был близко. Иви слышала его. Ощущала всем телом. Смерть приближалась к ней, и ей некуда было уйти.

– Поймал! – Голос за спиной прозвучал как приговор.

Иви обернулась и в тот же миг столкнулась с ним. Твердые руки обхватили ее и прижали к вспотевшему телу.

– Я нашел тебя, – выдохнул в макушку ей Герберт, – нашел…

Аромат меда накрыл Иви с головой, и она, наконец выдохнув, тоже обняла его в ответ. Вжалась в грудь, вцепилась кровавыми пальцами в рубаху и стянула ее на спине. Страх отступил, и на смену ему пришло облегчение.

Герберт обнимал Иви за талию. Гладил по спине и беспокойно дышал в кудрявые волосы.

– Ты напугала меня, грубиянка, – шепнул он.

– Все кошмары такие… – Иви отстранилась и посмотрела Герберту в глаза, – кошмарные?

– Все, без исключения, – ответил он, взяв руки Иви в свои.

Герберт и правда был напуган. Его голубые глаза беспорядочно бегали по ее лицу, спускались ниже на шею и руки. Он искал раны. И он их нашел, хотя и сам был исполосован острыми шипами.

– Больно? – спросил он.

Он часто дышал и смотрел то на ее губы, то в глаза. Будто спрашивал разрешения или ждал чего-то от нее.

– Нет, – соврала Иви. Она заглянула Герберту за спину. Роланда там не было. – Нам надо найти выход, – зашептала она, – пока он не нагнал нас…

Но договорить она не успела. Герберт вдруг накрыл губы Иви своими. От неожиданности подкосились ноги, закружилась голова. Он запустил свою руку ей в волосы, а другую положил на скулу. От холода его кожи по шее побежали мурашки.

Поцелуй был мягким и почти невесомым, как падение лепестков роз. А еще он был мимолетным, будто случайным и не совсем желанным.

– Прости, что шел к тебе так долго, грубиянка, – отстранился Герберт.

В любой другой ситуации Иви отвесила бы пощечину герру, что осмелился к ней прикоснуться, но Герберт был исключением. Его касания Иви желала и всегда ждала. О его губах мечтала. Его объятия видела во снах. Поцелуй был неловким, но не оттого, что был первым в ее жизни, и не оттого, что они стояли в лабиринте из роз, а за ними гнался обезумевший Роланд. Он был неловким, потому что Иви желала большего… Желала, как и Герберт, смотрящий на нее с мольбой. Он будто спрашивал разрешения на новый поцелуй или же… извинялся за то, что поцеловал Иви против ее воли. Но разве нужны какие-то разрешения людям, что со дня на день умрут? Разве нужно выбирать время для любви?

Иви прикусила губу. Герберт погладил ее щеку большим пальцем и бесцеремонно коснулся им губ. Провел по ранам, очертил контур.

– Не делай так больше, – тихо сказал он, – не причиняй себе боль.

Иви не успела ответить, как он вновь прильнул к ее губам. Он будто залечивал укусы, медлил, наслаждался. В этот раз нежности не было. Не было и робости. Только желание, которое Герберт так долго сдерживал в себе. Его холодные пальцы впились в ее волосы, коснулись затылка и надавили, приблизив настолько, что дыхание их, горячее и прерывистое, смешалось. Другая рука скользнула по спине. Очертила позвоночник и, вновь поднявшись выше, коснулась острых плеч, а потом и выпирающей ключицы. Рука Герберта остановилась на шее, и ногти царапнули нежную кожу.

Иви ответила ему взаимным желанием. Она больше не хотела мягкости, не хотела мимолетности. Она хотела, чтобы губы его впивались в ее. Жадно, требовательно. Чтобы укусы его оставляли след. Чтобы горячее дыхание коснулось шеи и, стянув с плеч камзол, спустилось ниже.

Герберт оторвался на мгновение, лишь чтобы перевести дыхание, но Иви не дала ему этого сделать. Она вцепилась в ворот рубахи и притянула его к себе. Ее губы нашли его губы снова. Герберт глухо застонал, когда она прикусила ему язык. И, нырнув руками под камзол, обхватил ее талию. Коснулся выпирающих косточек таза и, вытащив из брюк заправленную рубаху, положил холодную ладонь на живот.

У Иви закружилась голова. То ли от запаха роз, то ли от жадных и требовательных касаний Герберта.

Они дышали друг другом, как утопающие, – жадно и отчаянно. Теряли счет времени и забывались в лабиринте, розы которого вновь задрожали.

– Я немного опоздал, – грустно сказал Роланд. – Как жаль! Не люблю я делить фройляйн с другими геррами.

Иви с Гербертом отстранились друг от друга. И тот сразу загородил ее собой, спрятав за спиной.

– Отпусти нас, Роланд! – запыхавшись, прорычал Герберт.

– После того, как ты забрал первый поцелуй моей прекрасной розы?

Иви вцепилась в Герберта и, шагая назад, медленно вела его за собой.

– Понимаю, – Роланд сорвал одну из роз, и она сразу завяла в его руках, – во всем виноват аромат. Он пробуждает желание. Возрождает в вас грех. Я кошмар любви и порочности. От этого мое испытание пройти невозможно.

Герберт с Иви переглянулись. Они оба засомневались в истинном желании и, кажется, сочли поцелуй ошибкой. По крайней мере, Герберт, который нахмурился и тяжело выдохнул. Он был разочарован. Иви хотела возразить его невысказанным мыслям, но не могла, потому что и сама засомневалась в своих.

– Но, Щелкунчик, как ты, такой же кошмар, как и я, поддался моим розам? Как позволил себе коснуться моей прекрасной Иви?

– Она не твоя.

– Все, кто входит в мой лабиринт, становятся моими. Моими милыми цветами.

– Нам надо бежать, – шепнула Иви на ухо Герберту.

– А ты, Иви, – заговорил с ней Роланд, – не разрешила мне коснуться тебя, но позволила ему? Чем я хуже?

Иви кинула на него презрительный взгляд.

– Будешь болтать, ударю тебя уже не по колену, Милый Роланд, – сказала она, выглянув из-за спины Герберта.

– Иви, Иви, Иви… – Роланд сорвал еще одну розу и, когда та завяла в его руках, кинул на землю. – Мой цветок. Ты все равно от меня не спрячешься.

– Беги, Иви! – крикнул Герберт. Он достал из сапога кинжал и, замахнувшись, прыгнул на Роланда.

– Я не уйду без тебя! – растерялась Иви.

– В саду есть роза без души. – Герберт повалил Роланда на землю. – Обычный цветок, – запыхался в драке он. – Найди его и сорви.

– Нет! – закричал Роланд, схватив Герберта за грудки, но тот полоснул кинжалом ему по рукам.

– С этого цветка начался сад! – крикнул Герберт. – Живо, Иви! Найди его!

Роланд брызгал кровью, пачкая свой белый костюм алыми пятнами. Он сопротивлялся, но явно сдавал Герберту, что, сев на него сверху, пытался его задушить. Жаль только, что кошмары бессмертны и этот бой остановит его совсем ненадолго.

Стебли с шипами потянулись к Герберту и, впившись ему в руки, попытались спасти своего хозяина. Бутоны же вновь зашептали:

– Следуй за нами, Иви!

И, увидев, как все они разом склонились к повороту, Иви побежала за ними.

Она словно обрела второе дыхание и, скользя вдоль живого коридора, прыгала в повороты, туда, куда вели ее сотни женских мертвых голосов.

– Левее! – кричали они. – Теперь правее!

Иви рванула в узкий проход между стенами колючих стеблей. Шипы царапали кожу на шее.

– Почти на месте! – извиняясь, шептали бутоны.

За спиной раздался голос Роланда. Он бежал за Иви, а за ним Герберт. Истошный крик и звуки битвы поглощали стены, что вдруг стали менять очертания. Из земли вырывались корни, ночное небо скрывалось под вырастающими над головой листьями. Лабиринт по велению Роланда сжимался, пытаясь остановить Иви, но она, цепляясь за шипастые стволы, стремилась наружу. Иви теряла дорогу, что освещала луна. Она тонула в тенях, как и розы, что велели Иви двигаться вперед.

– Там! – раздался женский крик. – Впереди!

Просвет. Узкий, едва заметный просвет, что бросился Иви в глаза. Шипы впивались в ноги, царапали руки. Розы боролись с ними, защищали Иви, принимая колючие уколы на себя. Они сразу увядали и, осыпаясь, падали вниз. Запах стал гнилым и землистым.

Зацепившись за последнюю возможность, Иви прыгнула в разрыв между кустами. Превозмогая боль, продралась сквозь стебли и листву. Порвала рукав камзола, порезала щеки и руки. Оставила позади крик Роланда и мольбы Герберта поторопиться.

Перед Иви открылся сад. Центр лабиринта. И душа Милого Роланда. Над головой вновь появились звезды и луна. По земле заклубился зеленый туман. Иви оглянулась. Лабиринт остался позади нее. Темный и безмолвный, будто пару секунд назад не хотел ее сожрать вовсе.

– Цветок, с которого начался сад Роланда… – Иви шагнула к белой розе, что одна-единственная росла в самом центре сада. – Это его душа! – поняла она. – Кошмары бессмертны. Их тело. Их плоть. Но вот если сорвать розу, то Роланд завянет, как и она.

Лунный свет струился, просачивался сквозь тени, что отбрасывали высокие стены из листьев. Вокруг белой розы мерцали серебристые частицы, словно звездная пыль клубилась вокруг, как Млечный Путь. Лепестки были похожи на шелк, как и волосы Роланда, что осыпались на его плечи. Лепестки эти мерцали, блестели. Каждый изгиб и каждая прожилка на них были будто вышиты вручную серебряными нитями.

Гордая и одинокая. Совершенная в своей белизне. Желанная и окруженная безмолвной, бесконечной тьмой.

– Душа Роланда, – потянулась к цветку Иви, – вот ты какая на самом деле.

И одним легким движением сорвала ее.

Лепестки поникли и сморщились. Поблекли, потеряв былой яркий свет. Края стали чернеть, будто их обжигал огонь, и таять, как пепел, что от дыхания Иви разлетался в разные стороны. Стебель, некогда гордый и прямой, согнулся. Обмяк в теплых руках, а острые шипы отпали, повалившись у ног.

Сад вокруг и лабиринт позади тлели вместе с белой розой.

– Ты спасла нас, Иви, – донесся до уха последний шепот догорающих бутонов.

Как только стены сада обрушились, а корни вновь зарылись в землю, Иви увидела, что стоит на обрыве. Позади нее остался темный Гемельский лес и Роланд, который растворился в воздухе, так и не успев добежать до нее.

– Герберт! – обрадовалась Иви, увидев его силуэт.

Он медленно и обессиленно шел к ней. Руки его были испачканы в крови, одежда намокла и порвалась. Золотистые волосы растрепались, грудь быстро вздымалась от частого дыхания.

Милый Роланд и сад из его алых роз исчезли, а в руке Иви на месте белой розы остался серебряный ключ.

– Я справилась, Герберт, – радостно сказала ему Иви, когда он подошел ближе.

Внутри разливалась радость оттого, что она все еще жива. И Герберт. Герберт тоже еще жив. Остался один хранитель, один ключ – и орех Кракатук будет у нее. Время еще есть. Иви успевает спасти свою семью.

– Иви… – начал Герберт.

– Подожди! – перебила его она.

Он подошел к ней ближе и заглянул за обрыв. Смахнул со лба пот и вытер кровь на порванной губе.

– То, что было там, в саду, – продолжила Иви, – ну…

– Иви.

– Роланд сказал, что все это дурман роз.

– Иви…

– Но это не правда! – выпалила она. – Я целовала тебя сама! Я хотела этого… сама. Желала сама.

– Иви, – тяжело выдохнул Герберт. Он погладил ее израненную щеку и, обвив за талию, притянул к себе.

– Я влюблена в тебя, Герберт! И розы Роланда здесь ни при чем! И я говорю тебе это смело, потому что знаю, что ты влюблен в меня! Наши судьбы сплетены, и мы спасем друг друга! Мы оба будем жить! Ведь так? – Иви положила ладонь ему на грудь, желая услышать заветный стук сердца.

– Прости меня, грубиянка, – вместо ответного признания сказал Герберт, – прости меня за то, что я кошмар.

И, обхватив Иви руками, нырнул в бездонную пропасть.

Пустота.

В голове Иви была пустота.

Ветер врывался в рот и в легкие. Воровал крик, застрявший в горле. Холодный воздух пронизывал до костей. Свистел в ушах. Своей силой будто ломал Иви пополам. Тело больше не принадлежало ей. Она стремительно летела вниз, а рядом с ней летел Герберт. Он выпустил ее из объятий сразу, как только шагнул в обрыв. Глаза его были закрыты, руки распростерты. Он падал спиной вниз, а золотистые локоны налипали на мокрое от слез лицо.

Иви пыталась ухватиться за воздух руками, найти хоть что-то, что помогло бы ей спастись. Порыв воздуха перевернул ее, и ветер теперь врезался в лицо, распарывая кровавые раны, что нанесли ей шипы. Сердце билось где-то в горле. Оно будто хотело вырваться наружу и улететь, оставив бесполезное смертное тело.

«Я умру», – мысль, словно удар ножом, врезалась в голову.

Под Иви была пустота. Бесконечная и ослепительная.

«Или я уже умерла…»

Сначала Иви казалось, что они летели быстро и спустя секунды их тела разбились бы о скалы, но время будто застыло, и полет их стал мучительно медленным. Иви не видела дна. Не видела земли. Лишь яркий белый свет далеко внизу, что слепил глаза.

Красный камзол еле держался на тонких плечах Иви и норовил улететь. Волосы растрепались. Все тело ломило.

В голове вдруг пронеслась вся жизнь. Красочные картинки замерцали перед глазами, Отто с Дроссом тоже явились ей напоследок. Иви увидела и отца. И отчего-то семью Герберта. Вдруг жизнь ее сплелась с его, и перед глазами возникли принцесса Луиза, король и его жена. Старушка в деревушке Австро-Венгрии и милая служанка. Иви увидела жизнь Герберта, а он, очнувшись, кажется, увидел ее.

«Нет!»

Проморгавшись, Иви заметила очертания земли. Она была застлана снегом, белым и блестящим, или это был…

«Песок?»

Он стелился по земле и казался мягким пухом, которым набивали подушки и одеяла. Но все это было миражом. Опасным и смертоносным.

Земля приближалась стремительно и неумолимо. Иви взмолилась и закрыла глаза, не желая встречаться взглядом со смертью.

Тело врезалось в дюны с глухим хлопком, похожим на удар мешка с мокрым зерном. Белый песок взметнулся фонтаном, обжег кожу, забился в рот, нос и глаза. Грудную клетку сдавило, и Иви громко закашлялась. Неподалеку кашлял и Герберт.

После удара Иви накрыла темнота и жгучая, разлившаяся по всему телу боль. Но сейчас, найдя в себе силы, она шевельнула пальцами и впилась ими в холодный песок. Голова кружилась, в ушах звенело, дыхание, прерывистое и хриплое, разрезало тишину.

– Живая… – шепнула Иви. – Я живая! – закричала она и, согнувшись от боли в ребрах, сразу замолчала.

Песок и правда оказался мягким. Он и правда был периной, что спасла Иви с Гербертом жизнь.

Иви засмеялась. Истерично и обессиленно. Смех рвался сквозь боль, сквозь страх. У смеха был привкус песка, что хрустел на зубах. Но с каждой секундой становилось легче и легче.

Полежав на холодном песке еще несколько минут, Иви попыталась встать. Тело не слушалось ее, но желание ударить как следует Герберта было сильнее. И, поднявшись благодаря злости и ярости, Иви огляделась. Вокруг клубились пышные облака. Они спустились так низко, что их можно было коснуться рукой. Под ногами стелился белый песок, и Иви засомневалась, что до сих пор находится в Мёрхенштадте.

Сбоку закряхтел Герберт. Он сидел и бил себя в грудь, пытаясь то ли отдышаться, то ли выкашлять весь песок, что попал ему в рот.

– Ты! – крикнула Иви, ткнув в него пальцем. – Я убью тебя, чертов подлец!

И, сделав пару шагов, она оказалась рядом с ним.

Герберт

Герберт принимал каждый ее удар. Приходился ли он в плечи или грудь, попадала ли она своей ладонью ему по щеке. Герберт молча сидел и терпел. Смотрел ей в глаза виновато и с сожалением. Он заслуживал каждый синяк, что останется на теле. И если бы он мог чувствовать боль, то эта боль приносила бы лишь удовольствие.

– Ты подлец! – кричала Иви.

Она навалилась на него сверху, села, не давая шанса встать, и без устали била его по плечам своими маленькими кулаками.

– Зачем ты это сделал?! Зачем!

Герберт молчал. Ждал, когда злость в ней поутихнет.

– Я верила тебе!

– Никогда не верь кошмарам, Иви, – шептал Герберт.

– Я и правда была влюблена! А ты… Ты! Предал меня!

В ту самую секунду, как он поцеловал ее в чертовом саду, в ту самую секунду, когда она ответила ему взаимностью, он понял, что совершил ошибку.

– Почему ты так со мной поступил? – ослабла Иви.

– Потому что я кошмар, – повторил Герберт, – я Щелкунчик, которым пугал тебя отец.

– Да что ты заладил: кошмар, кошмар! Хватит! – захныкала она. Иви закрыла намокшие от слез глаза руками и, согнувшись, уткнулась Герберту макушкой в грудь.

Он погладил ее по волосам, но она встрепенулась, как недовольный котенок, и снова захныкала.

– Ты не кошмар, Герберт, – бубнила она себе в ладони, – не для меня.

Внутри вдруг стукнуло давно замершее сердце. И Герберт почувствовал… боль? Он уже успел позабыть, каково это, и мог спутать с абсолютно любым иным чувством, но… этот мимолетный стук был похож на острую иглу, что медленно входит в кожу. На трещину на несваренном яйце, из которого вытекает желток. На раскаленную спицу, что вонзают прямо в грудь.

– Ай! – испугался Герберт.

Он схватился за сердце, и Иви отпрянула.

– Ай? – удивилась она. – Это все, что ты можешь мне сказать? Просто – ай?!

Она вскочила, и ее волосы растрепались еще больше. Красный камзол спадал и висел на одном плече. По исцарапанным щекам текли слезы и, смешиваясь с кровью, струились прямо на шею. Иви пнула песок, и тот полетел в лицо Герберту. Он зажмурился и потер глаза.

– Нет, я точно убью тебя! – замахнулась она, но песок под ними задрожал.

Словно рябь на воде, он расходился волнами. Песчинки прыгали и взлетали вверх. Клубились, сталкивались между собой и разрастались в нечто огромное. Герберт знал имя этого кошмара. Оттого и прыгнул в его объятия вместе с Иви.

– Что это? – хрипло бросила она, осматриваясь по сторонам.

Но Герберт не успел ответить. Из дрожащего марева между небом и землей, из белоснежного песка, что собрался воедино, возник высокий, закутанный в плащ силуэт. Лицо его скрывалось под капюшоном. Плащ колыхался, хотя ветра не было вовсе. Ткань, сотканная из песка и облаков, струилась по его телу. Каждая песчинка светилась тусклым, будто мертвым, сиянием. Впитывала в себя остатки света и чернела, становясь темнее самой ночи. Тонкая костлявая рука, такая длинная, что пальцы почти касались самой земли, поднялась. Облака сразу заклубились у нее, не давая ей упасть. Кошмар махнул пальцами, больше похожими на скрученные корни деревьев, и в воздухе закружились песчинки.

– Вы разбудили песок. – Голос его был похож на шелест сухих листьев на ветру.

Он явно был недоволен. Кажется, даже зол.

– Кто вы? – сжала руки в кулаки Иви.

– Единственная оставшаяся в Мёрхенштадте сказка. Древняя. Оттого и вечная, – сказал Герберт, встав подле нее.

– Я тот, кто стережет сны, – приподнялся капюшон монстра, – тот, кто защищает ночь. И тех, кто падает с обрыва в мой мир грез.

– Последний хранитель, – кажется, Иви вспомнила сказку, которую знали все дети Майнштадта, – Песочный человек.

Облака скинули с него капюшон. Лицо его было похоже на потрескавшуюся глину. Морщины, словно глубокие ущелья, и длинный, свисающий до самой шеи открытый рот. Глаза закрывала старая порванная ткань. Хранитель был слепым, потому что видел чужие сны. Герберт тоже знал эту сказку, ведь когда-то, как и Иви, был ребенком.

Хранитель щелкнул пальцами, и тонкие струйки песка поднялись в воздух. Закрутились в причудливые формы, похожие то на убегающие тени, то на рушащиеся дома, то вовсе на лица незнакомцев, что когда-то мелькали во снах.

– Я сотворяю иной мир и знаю все обо всех и обо всем. Будущее мне является во снах, что видят пророки, – зашептал Песочник, – и я вас ждал. Ведь вы для меня давно стали историей.

Песок под ногами перестал быть твердым. Он поплыл, заколебался, превращаясь в зыбкую топь.

– Если ты всеведущий, то знаешь, где найти орех Кракатук? – спросила Иви.

– Я знаю лишь то, что ты здесь, Иви Браун, для иного. Для спасения.

Герберт с Иви ушли в песок по колено. Он засасывал их, и чем больше они сопротивлялись, тем стремительнее это происходило.

– Ты говоришь о пророчестве? – Иви испуганно отмахивалась от песка, что кружил вокруг нее.

– Спи-и-и… – затянул Песочник и, подхватив свой плащ, накрыл им Герберта и Иви, словно одеялом.

И белый свет ослепил их, утянув в песчаный смерч.

Песок все помнил. Каждое падение, каждый след, каждый вздох, оставленный в его холодных объятиях. Белые дюны были окаменевшей памятью. Каждая песчинка несла свою историю, которую Песочник так долго и так старательно собирал в мире грез. Песок знал историю Иви Браун и Герберта Маркса. Он чувствовал биение их сердец, дрожь мускулов, страх и ярость, смешанные воедино.

– Где мы? – спросила Иви.

Вспышка света не только ослепила, но и оглушила Герберта, и сейчас, протирая глаза, он читал по губам.

– Мы во сне, – ответил он.

Она прищурилась: кажется, тоже плохо его слышала.

Поднявшийся ветер закружил песок. Они стояли в центре бури и, прижимаясь друг к другу, пытались не задохнуться. Казалось, что само время рассыпается на части, возвращая их в прошлое и показывая будущее. Герберт видел маленькую Иви. Ее отца и брата. Он видел и крестного, что приютил двух сирот. А еще он видел себя… Видел Иви, тайно вздыхающую о нем по ночам. Видел надежду в ее глазах, видел любовь. Герберт надеялся лишь на то, что его истории Иви не видела, и помолился Песочнику, прося показать ей нечто иное. Песочные миражи сменялись один другим, открывая Герберту не то воспоминания, не то…

– Пророчество, – сказала Иви, зацепившись за один из миражей.

Герберт прислушался и в шелесте песка услышал тиканье часов. Медленное и что-то отмеряющее. Иви услышала его тоже.

– Смотри, – сказала она, ткнув пальцем в проход.

Буря расступилась перед ними. Помогала, а может, наоборот, заманивала в свою ловушку.

– Идем. – Герберт подтолкнул Иви вперед.

И стоило ей прыгнуть в проход, как тот сомкнулся и песок осыпался на потрескавшуюся сухую землю.

Герберт остался один. В бескрайней пустыне, где белоснежный песок танцевал под шепот ветра. Ветер холодный, как тот, что порождала предстоящая гроза, закручивал столбы песка, рисовал силуэты и дома. Из трещин в земле вырывались шпили и стены. Вырастали башни, словно пальцы исполинов, что дремали в недрах песка. Под ногами Герберта стелилась дорога, больше похожая на кости и хребты тех самых погребенных под песком древних легенд.

Песок рисовал ему Майнштадт. Дом Браунов, что стоял на краю рабочей улицы. В доме том сидела маленькая Иви и, смотря в окно, повторяла:

– Щелкунчик, приди!

Герберт стоял за окном и смотрел на ее облик из белоснежного песка. Песчинки в идеальной точности передали надежду в ее глазах и испуг, что сменился радостью, когда Иви увидела в окне Щелкунчика.

Она спрыгнула с кровати и спустя секунды вновь вернулась на нее. Иви приложила к стеклу желтый лист старой газеты, буквы на которой выцвели от солнца. На газете этой красовался рисунок. Аккуратные чернильные линии, несколько клякс там, где должны быть глаза, широкий рот с огромными зубами, квадратные плечи и совсем маленькое тельце.

– «Щелкунчик, – Герберт прочитал надпись снизу, – совсем не страшный».

Маленькая Иви засмеялась, смотря на Герберта, принялась корчить рожицы и, прыгая на скрипучей кровати, звать его по имени. Дверь позади нее вдруг открылась, и комнату оглушил яростный крик ее отца. Он просил закрыть окна и грозился приковать к кровати, если она еще раз так себя поведет. За отцом забежал и Отто. Он пытался остановить его, но ни сил, ни смелости ему не хватало.

Песок заструился у ног и, поднимаясь вверх, зацарапал кожу. Картинки сменялись одна другой.

Иви росла на глазах. Плакала. Радовалась. Читала книги, сидя взаперти. Слушала сказку отца. Крепко обнимала залезшего к ней в комнату через окно Отто. Иви каждую ночь дрожала от холода, стонала от боли в суставах и спине и пыталась сбросить с себя металлические оковы. И каждый раз с ее губ слетало одно и то же.

– Щелкунчик не страшный, – неумело напевала маленькая Иви, – пугает он лишь тьму по ночам, спасая от тех, кто таится в тенях.

Песок рисовал Герберту страхи Иви. Хоть она и говорила о том, что ничего не боится, но сейчас… стоя перед ним среди пустыни, она шептала о смерти. Она боялась, что старуха с косой заберет Дросса и Отто. Боялась, что заберет и Щелкунчика. И, даже увидев собственную могилу, узнав о неминуемой гибели, Иви испугалась не за себя. А за них.

Герберт слышал мысли Иви. Они были громкими и порой истеричными. Она рыдала и вечно разговаривала сама с собой. Пыталась успокоиться и твердила, что не даст никому умереть. Она не потеряет семью, а если сделает это, то никогда себя не простит.

Иви боялась одиночества. Вот что тревожило ее на самом деле. Страх остаться одной. Было ли это эгоизмом? Нет, если ради собственного блага и спокойствия она была готова бросаться на помощь Отто и Дроссу. И даже Щелкунчику, которого из года в год вспоминала. Он всегда был рядом с ней. Никогда не оставлял одну, и если она боялась, то, бросая все, приходил. Стоило лишь позвать, лишь произнести его имя, и красный камзол укрывал спящую Иви.

Она никогда не была одна.

Герберт был ее спасением. И спасителем.

Внутри что-то кольнуло, но Герберт счел это песком, попавшим в легкие. Он закашлялся, и грудную клетку сдавило… болью… Вдруг теплая ладонь легла на грудь, туда, где бешено билось давно омертвевшее сердце.

– Иви? – поднял взгляд на мираж Герберт.

Воспоминания вновь вернули его в сад, туда, где он страстно целовал желанные губы. Где сходил с ума, терял контроль. Иви сказала ему, что виной тому не были розы Роланда, и она была права. Дрянные цветы здесь были ни при чем. Было бы время подвластно Герберту, он отмотал бы его назад, чтобы вновь и вновь позволять себе касаться нежной кожи, кудрявых волос и искусанных губ. Чтоб залечивать раны Иви и прижимать к себе, забирая всю боль, что она испытывала.

Но Герберт знал Иви слишком хорошо. И, целуя ее в саду Роланда, он горько сожалел и винил себя в том, что оступился. Она не должна была в него влюбляться. Эту шалость мог позволить себе лишь Герберт. Его последняя радость в жизни, что со дня на день подошла бы к концу. Последняя фройляйн, которой он отдал бы свое одеревеневшее сердце.

Иви хотела всех спасти. И из-за ошибки Герберта теперь хотела спасти и его.

Жизнь Герберта была долгой и скучной. Но Иви изменила ее и изменила его. И лишь из-за этого он должен был сдержать данное ей обещание. Свои сто лет он отжил как бессердечный трус и подлец, и было бы честным умереть в ночь Рождества. Превратиться в деревянную куклу, что щелкает орехи, и порадовать ребенка, который, найдя Щелкунчика на улице, заберет его домой и повесит на елку. Герберту было плевать на свою судьбу. Целью его была Иви, и он не мог позволить ей умереть. На пути у него стояло лишь пророчество, и песок, вырисовывающий в воздухе новую картину, напоминал о том, что изменить судьбу невозможно.

Песок стал липнуть к коже, забиваться в уши, нос и глаза, и перед тем, как пропасть в поднявшемся смерче, Герберт увидел дерево. И под деревом этим лежала мертвая Иви.

Иви

Стоило выйти из смерча, что вихрился вокруг Иви с Гербертом, как песок за спиной осыпался на землю и, заструившись по ней, начал выстраивать стены. Появились очертания окон, лестницы и деревьев, что окружали дом. Вид этот был до боли знаком ей, ведь тут она росла и тут же распрощалась с отцом и своим испорченным детством.

– Герберт? – оглянулась Иви. Но его не было.

Поток песка подхватил ее и подтолкнул внутрь дома.

– С днем рождения, сестра! – раздался крик Отто.

Иви увидела его, сидящего у запертой двери. Он держал в руках печенье и золотую монету.

– Скоро я освобожу тебя, – сказал он, – и исполню любое желание! Мне осталось собрать еще немного золотых. Подожди, пожалуйста, еще чуть-чуть.

Он встал, отряхнулся и скрылся за соседней дверью, пробубнил себе под нос что-то о волшебстве, которым он хотел бы обладать. Волшебникам никакие двери нипочем.

Иви помнила тот день, ведь спустя неделю отец свел счеты с жизнью. А еще она помнила письмо, что оставил ей незнакомец на окне. Иви тогда прочитала его и подумала, что это происки Отто, который, притворившись соседским мальчиком, оставил ей теплое пожелание.

«Желаю тебе освобождения, бесстрашная Иви Браун», – было написано на листе красивым почерком.

И сейчас песок показал ей правду и очертил силуэт незваного гостя, что пришел к ней накануне ночью. Он положил письмо и ушел. А следующей ночью по зову Иви явился вновь.

– Герберт, – улыбнулась Иви.

И песочные стены разрушились, перемещая ее в другой дом.

Герберт сидел в своем поместье, в комнате, в которой не снились страшные сны, и смотрел на себя в зеркало. Его глаза были полны ужаса, по щекам текли слезы, из носа струилась кровь. Снизу доносился разъяренный крик недовольного отца. Он бранился и отчитывал Герберта за предательство короны. Мать горько плакала и просила простить непутевого сына. Но Герберт не слышал их. Заткнув уши, он думал лишь о своем проклятии. Семья, в которой он так нуждался, отвернулась от него. И это была первая рана на его сердце. Его первый страх.

Предательство.

Он жил сто лет и сто лет учился заново доверять людям. Он влюблялся, заботился и в конце концов убивал. Его не научили иному, лишний раз доказывали, что он недостоин любви. Оттого он и сам стал предателем.

Стоило смерчу вновь закрутиться, как Иви увидела Герберта на берегу Рейна и услышала его мысли: они летали в воздухе вместе с маленькими песчинками.

– Я обману девчонку и украду орех Кракатук, – говорил Герберт, – сниму с себя проклятие и покину Майнштадт.

Но вслед за этими мыслями песок окутал его и перенес в сад из роз.

– Кажется… я никогда так не ошибался, – сказал он там.

Его второй страх.

Ошибка.

Он слишком много раз ошибался. Выбирая дружбу с принцессой, побег в Австро-Венгрию, убийства фройляйн, вранье и предательство Иви. Герберт хватался за любую возможность. Он хотел жить, хотел спастись от проклятия и, ведомый этим желанием, заключил сделку и с Рутом. Он искал людей, которые, веря в сказку о Кракатуке, шли на сговор с Крысиным королем. И, потерявшись в мире кошмаров, умирали. Книга Герберта, что лежала в подвале его поместья, ширилась от новых имен. Все они желали иной жизни, и Герберт не мог осуждать их за то, что, отчаявшись, они выбирали смерть.

Руку зажгло. Метка Рута напоминала о том, что время на исходе, и песок, будто почувствовав ее боль, закрутился. Перед Иви появился новый мираж.

Герберт не был похож сам на себя. Кажется, Иви попала в его кошмар. Он, изломанный, искаженный, осматривал свои одеревеневшие пальцы. Они скрипели и трескались, как у сломанной куклы.

– Уйди, – сказал он фройляйн, что стояла перед ним. – Уйди, пока не поздно.

– Я не брошу тебя, – раздался голос Иви.

Это была она. Стояла перед ним, боясь подойти.

– Я недостоин тебя, – плакал Герберт, – я недостоин любви.

Герберт за сто лет жизни привык к тому, что его ломали. Все убитые фройляйн, отец, другие кошмары. Никто не желал ему добра. Он стал злым в легендах не потому, что сам того хотел, а потому, что все видели в нем угрозу. И Герберт был не против. Так люди испытывали к нему хоть что-то.

Иви видела, как Герберт хотел обнять ее, как, останавливая себя, сжимал кулак. Он предал ее и, так и не простив себя, запретил себе чувствовать к ней хоть что-то.

Третий и последний страх.

Любовь.

Герберт боялся любить и боялся, что его никто не полюбит в ответ.

Ветер подхватил волосы Иви, и знакомая сказка зазвучала где-то вдали.

В полночь часы застучат невпопад.Ветер снаружи шепчет: «Не спят…»Треск под полом, скрип за спиной,Кто-то чуть слышно идет за тобой.Щелкунчик в тени, в деревянной броне,Улыбка застыла в глухой тишине.Он ищет ту душу, что сможет убить.И хрупкие кости той в пыль превратить.Не спрячешься, милая, ты от него.Как скрип ты заслышишь, знай лишь одно:Корни опутали сердце в груди.Пощады не жди, ты. Пощады не жди.

Песню эту пел сам Герберт. Но голос его был грустным до той поры, пока он не закончил новым четверостишием. Кажется, именно об этом продолжении говорил у Безручки Герберт. Печалился, что никто его не знает и не поет.

Но глянешь под маску – там вовсе не зло,А вечный защитник, забытый давно.Он страж, что пугает лишь тьму по ночам,Спасая от тех, кто таится в тенях.

Но его знала Иви. Последние строки она выдумала сама, пытаясь убедить отца в невиновности Щелкунчика. И так часто напевала их себе перед сном, что вовсе не заметила, как слова эти превратились в правду.

Белая пустыня вздрогнула. Земля затрещала и задрожала под ногами Иви. Песок стягивался с горизонта и стремился в одну точку. Медленно, нехотя и будто против своей воли песчинки эти собрались в одну высокую знакомую Иви фигуру.

– Песочник, – вновь поприветствовала его Иви.

– Сны ваши были недолгими, да и не вашими были вовсе, – зашептал он.

– Для чего это все? В чем суть твоего испытания?

– В страхах. Ночь славится кошмарами, что пугают людей. И, помимо снов, я охраняю и тьму. Тьма, живая душа, расстилается не только в ночном небе, но и в ваших душах. Песок, мой помощник, обжег канву вашего времени, – затянул Песочник, – оголил все ваши страхи друг перед другом. Все ваши тайные помыслы и коварные думы. История была совершенна, а вот будущее зависит от вас самих.

– Наше будущее диктуют нам звезды, – выплюнула Иви.

– Живые души любят мечтать, но не любят мечтаний своих достигать, – зашептал Песочник. – Столетия назад люди желали заполучить Кракатук. Бросались в приключения, отправлялись в дальнее плавание. Искали его везде и нигде не находили. Орех тот мы – сказки и кошмары – решили спрятать в мире грез. Там, где ему и место. И так Кракатук стал сказкой, а не легендой.

– Зачем ты рассказываешь мне это?

– Потому что живые души любят мечтать, Иви Браун. Но не любят мечтаний своих достигать, – повторил Песочник. – Ты нашла Кракатук. Нашла орех, который найти не мог никто. Прошла испытания, что уготовили тебе кошмары. Что это значит, живая душа? Решать лишь тебе… – Стоило Песочнику договорить, как макушка его вдруг задымилась. Он стал терять четкий контур и, смешиваясь с облаками, растворялся в них. Из головы его вылетали звезды, они стремились в темнеющее небо, ближе к луне, что звала их к себе.

Песок под ногами Иви закрутился. Песчинки, сталкиваясь друг с другом, слипались, сотворяли новый образ.

– Ключ, – увидела Иви знакомые очертания.

Мир грез трескался, стонал и рушился. Песчаные столбы рассыпались, превращаясь в прах. И стоило Песочнику махнуть рукой, как Иви упала в одну из расщелин.

Иви не любила сны, в которых вечно куда-то бежала, и сны, в которых кто-то за ней гнался. Она всегда была медленной, и какие-то невидимые силы мешали ей спрятаться. Сны, в которых приходилось еще и падать с обрывов, она не любила тоже. Иви, перед тем как разбиться о дно, просыпалась и вскакивала с кровати. Громко дышала и осматривалась по сторонам. Но, понимая, что все было сном, засыпала опять. Сейчас же она была лишена такой роскоши.

Иви открыла глаза. Вокруг стояли каменные дома. У земли клубился мятный туман. Иви лежала рядом с Гербертом и держала его за руку. Она зевнула и, сев, потянулась.

– Где мы? – спросила она.

Она смотрела на Герберта иначе. Совсем не так, как пару минут назад. Злость ушла, и разочарование тоже.

Герберт встряхнул головой, будто отгоняя мираж, что возник у него перед глазами, и, увидев Иви, облегченно выдохнул.

– У орехового дерева, – ответил он, смотря на толстый ствол и тонкие ветви, что нависали над ними. Над головами шуршали золотые листья, по стволу струилась янтарная смола. Она стекала вниз на землю – туда, где был закопан сундук с Кракатуком.

Метка Рута горела на ладони, отмеряя последние двадцать минут жизни. Вот-вот пробьет полночь: Майнштадт радостно встретит Рождество, а Иви – свою смерть, холодное дыхание, которой она уже ощущала.

Герберт с Иви рыли промерзшую землю руками. Небольшой сундук был закопан совсем не глубоко, но корни дерева обнимали его, как маленького ребенка обнимает мать.

– Ну же! – спешила Иви, отрывая сухие корни от шкатулки. Они трещали и ломались от натиска.

– Оставь это мне. – Герберт оттолкнул ее. – Доставай ключи!

Он выудил из сапога кинжал и начал резать им корни, отбрасывая их куски в разные стороны.

Иви вскочила на ноги и зашарила по карманам. Маленькие ключи зазвенели в одном из них, и, достав их все, она раскрыла ладонь. Серебро блеснуло в свете луны. Кажется, сами звезды наблюдали за ними и отсчитывали время вместе с меткой, что горела на руке. Кожа зудела, но серебро охлаждало, а предвкушение заставляло поверить в то, что они все еще могут успеть.

– Достал! – Весь в земле, Герберт вскочил на ноги. Он держал маленький сундук, старый и поврежденный короедами.

На крышке висело шесть замков. Три с одной стороны и еще три – с другой.

– Открывай, – торопил Герберт.

Трясущимися руками Иви принялась пихать в замочные скважины ключи. Замки открывались один за одним и падали на землю. Иви чувствовала, как из сундука что-то рвалось наружу, будто сам орех сгорал от нетерпения. Открывая замки ключами, Иви отпускала и свой путь, который прошла для того, чтобы ключи эти добыть. Сейчас он казался таким простым и таким несуществующим. Будто все это было долгим сном, наваждением, что наслал на нее Песочный человек.

Последний замок упал прямо на нос сапога, и Иви вцепилась в крышку ногтями. Та не поддавалась. Крышку облепила земля и мелкие камни, петли заржавели. Герберт вновь достал кинжал и, ткнув лезвием в щель, надавил. Шкатулка щелкнула. Крышка откинулась назад, повиснув на одной скрипучей петле. В ней лежал маленький, размером с золотую монету, орех. Золотой, светящийся будто изнутри.

– Кракатук. – Иви взяла его, швырнула шкатулку на землю и поднесла орех к самому носу. – Вот ты какой.

Руку вдруг зажгло сильнее. Острая боль разрядом прошлась по запястью, коснулась локтя и плеча. Иви выронила Кракатук и, шипя, начала тереть ладонь. Времени оставалось совсем чуть-чуть.

– Не теряй то, из-за чего рисковала жизнью. – Герберт поднял орех и протянул его Иви.

– Герберт, – Иви сделала шаг и, обвив талию руками, обняла его, – могу я постоять так немного?

– Нет времени. – Герберт вскинул руки.

– У Песочника я видела сон о тебе. Видела, что ты хотел меня предать, но вдруг передумал.

Герберт вздохнул:

– Иви, я могу объяснить…

– Песочник показал тебе мой сон, ведь так? – торопилась Иви.

– Да… – Герберт ослаб и все-таки обнял ее в ответ.

– Значит, ты должен знать, что я хочу исполнить пророчество, – пробубнила она ему в грудь.

– К черту звезды, что пророчат смерть. К черту вообще все, – сказал он, прижав ее крепче. – Я не дам тебе умереть! Обещал спасти, значит – спасу!

– От меня слишком многое зависит, Герберт, – отстранилась Иви. – Я ребенок, который должен спасти два мира. Я та, кто может снять проклятие, что наслала Масу. Я спасу всех. И тебя. И Отто.

– Спаси себя и свою семью, – замотал головой Герберт, – и перестань нести эту чушь.

Но Иви не слышала его. Она раскрыла его ладонь и вложила в него Кракатук.

– Я верю тебе и верю в тебя, – сказала она.

– Замолчи, – запротестовал Герберт.

– Мы спасем друг друга, – она перебила его, – ведь так?

Она коснулась его локтя и скользнула вниз по руке.

– Иви, прошу, – зажмурился Герберт, – хватит говорить это. Хватит! Тебе пора уходить, пора отнести орех Руту Роберу.

– Ребенок, рожденный под созвездием Орехового Дерева, – Иви обхватила покрепче его кулак, в котором Герберт держал кинжал, – под ним же и умрет. Символично, не так ли?

– Иви… – выдохнул Герберт.

Она не дала ему сделать вдох. Приникнув всем телом, она сладостно поцеловала желанные губы. Иви было больно. Мучительно, невыносимо. Но Герберт вновь забирал ее страх, который Иви беспорядочно роняла в тихих словах любви. Слезы Герберта текли по щекам, и Иви чувствовала каждую из них. Герберт не двигался, боялся спугнуть, упустить момент, потерять время, от которого зависела их жизнь. Кажется, он и вовсе думал, будто находится в чертовом сне. Он задыхался, хмурился. Каждый мускул его тела напрягался. Он тихо стонал, когда Иви из раза в раз пробовала его губы на вкус.

Иви расплылась в улыбке, и Герберт наконец поддался ей, впиваясь в губы в ответ. Поцелуй его был жадным и, кажется, последним. Иви стало трудно дышать, и она, отстранившись, посмотрела в его сверкающие от слез небесно-голубые глаза.

– Нет… – испугался Герберт. Он опустил взгляд и, ужаснувшись, задрожал.

Он смотрел на свою руку, на кинжал и на кровь, что обжигала пальцы. Иви держала его за локоть и обессиленно стояла на подкашивающихся ногах. Поцелуй был спасением. Иви решила это еще в саду Роланда и убедилась в этом во снах, что показывал ей Песочный человек. Герберт не смог бы ее убить… Поэтому… Она сделала это вместо него.

Острое лезвие вонзилось в живот Иви. Боль разлилась по телу, словно электрический разряд, обожгла внутренности и опалила хрупкие кости. Из легких вылетел весь воздух, а по горлу прокатилась тошнотворно едкая желчь. Забулькала, не давая как следует отдышаться. Все тело задрожало от дикого холода, в глазах потемнело.

– Спасет тебя лишь смерть той, что заставит биться твое жалкое сердце, – повторила проклятие Герберта Иви. – Спасет ее кровь, что потечет по твоим рукам. Спасет ее последний вздох. И последние слова любви, что сорвутся с ее губ.

Ноги подкосились, и Иви упала.

– Нет! – поймал ее Герберт. – Нет… нет-нет-нет! – паниковал он.

– Я люблю тебя, Щелкунчик, – сказала Иви, – и теперь ты свободен.

Разинув рот, он лишь смотрел то на торчащий из ее живота кинжал, то на побледневшее лицо Иви.

Ее тошнило. Ужасно сильно. Конечности онемели, тело покинули все силы. Горячая кровь обжигала живот, а по щекам текли слезы.

– Я спасла два мира. Спасла семью, – на последнем выдохе произнесла Иви, – и тебя…

Герберт наконец-то пришел в себя. Иви лежала под ореховым деревом и медленно закрывала глаза. Зеленый туман подбирался к ней все ближе и ближе, окутывал и прятал в мятной густоте.

– Я спасу тебя! – Герберт оторвал край своей рубахи. – Слышишь? Спасу! – Голос его дрожал.

Иви ничего не боялась. И смерти, оказывается, тоже.

Герберт принялся вытирать ее кровь. Огляделся. Позвал на помощь. Но в Мёрхенштадте не было никого, кто бросился бы спасать умирающего. Не было ни крыс Губи, ни оскверненных мертвых душ. Никого, кто услышал бы мольбы Герберта. Никого, кто увидел бы его горькие слезы.

– Иви, пожалуйста, – трясущимися руками он гладил Иви по голове, – не уходи… не покидай меня…

Туман вокруг него заклубился. Он прилипал к коже, как сладкая вата, и душил.

– Спа… си… – из последних сил бормотала Иви.

– Иви… – плакал Герберт. – Иви, я… я…

Хлопок. Белая ослепляющая и оглушающая вспышка – и Герберт вдруг исчез. Как и Иви, утонувшая в густом, поглотившем ее тумане.

– …люблю тебя… – вылетело у Герберта изо рта, когда он гулко упал на каменный пол.

Слова, что должна была услышать Иви… Его Иви. Грубиянка, которая пожертвовала собой ради него.

Мир Герберта перевернулся. Только что она была в его руках, только что он слышал стук ее сердца. Сейчас же на пальцах осталась лишь кровь, напоминающая Герберту о его ошибке.

Он терял женщин. Не раз убивал их. Не раз хоронил. Но Иви… Иви не должна была войти в их число.

Внутри кипела злость. Она варилась в одном котле вместе со страхом и обжигала внутренности. Крик отчаяния застыл в горле, так и не сорвавшись с обкусанных губ. Иви умерла. Пожертвовала собой ради него. Ее тело испарилось в мятном тумане. Так случалось со всеми, кого Герберт приводил в мир кошмаров. Они все исчезали, становились оскверненными и забытыми мертвыми душами. Рут Робер десятилетиями искал орех Кракатук, а Герберт, заключив с ним сделку, помогал ему искать добровольцев. И последней пешкой в его игре стала Иви…

– Щелкунчик? – раздался голос за спиной.

И только сейчас Герберт огляделся. Только сейчас увидел каменные стены. Вдохнул запах плесени и нечистот. Майнштадт. Это был Майнштадт. Смертные пахли все одинаково, особенно если жили они в логове Крысиного короля.

Герберт часто дышал. Злость рвалась из него, сочилась из ран на коже. Он еле сдерживал себя, чтобы не убить того, кто призвал его сейчас. Того, кто не дал ему спасти свою грубиянку.

– Щелкунчик! – Радостный женский голос разлился эхом.

Он сидел в узком коридоре. Вдоль него по обе стороны расположились клетки. Это была чертова темница, и Герберт разозлился от этого еще сильнее. Он развернулся на пятках и столкнулся взглядом с девушкой. Страшной, как сама чума, и испуганной, как те, кто от нее умирал. Она отстранилась и стыдливо спрятала лицо в ладонях, обронив на землю ключи. Не было похоже, что темница эта была переполнена преступниками, но одного из них она, кажется, пыталась спасти.

– Кто меня звал? И зачем… – пробасил Герберт. Рука невольно сжалась в кулак.

– Я, – кто-то разделял его злость, – Щелкунчик. – В имя его он вложил еще и ненависть.

Герберт обернулся. В темноте горела лишь одна свеча, но даже в ее мерцании он смог разглядеть брата Иви. Отто стоял за клеткой и смотрел на Герберта так, будто желал вырвать ему сердце.

– Отто? – нахмурился Герберт.

– Я убью тебя! – гаркнул Отто и, открыв скрипучую дверь, бросился на него.

Отто впечатал Герберта в клетку, что была позади. Прутья впились в спину, царапали ее сквозь рваную рубаху. Отто душил Герберта, но так неумело, что все это было больше похоже на неловкие объятия.

– Ты мучил мою сестру! Мучил отца! Он погиб из-за тебя!

Отто замахнулся и ударил Герберта по щеке. Тот принял удар.

– Ты умрешь в этой темнице! – рычал сквозь сжатые зубы Отто.

В его глазах были и гнев, и страх. Герберту было это знакомо. Он отлично его понимал, потому что Иви была дорога и ему.

– Ты не убьешь его, – раздался старческий голос, – он кошмар. А значит, бессмертен. Боль ему незнакома. Как и жалость. Не зли его лучше, звездочет… Ох, не зли.

– И хватит тратить время попусту, – заговорила и девушка, – скоро Масу поймет, что я ее обманула и спустится сюда.

Отто быстро дышал, глаза его бегали. Осматривали ссадины на лице Герберта и, спустившись ниже, кровь на рубахе.

Он опять замахнулся и, сжав кулак, ударил Герберта прямо в нос.

– Ну, раз боли он не чувствует, – плюнул ему под ноги Отто, – то пусть получит напоследок.

Он тряс рукой и щурился, очевидно из-за растянутой кисти и сбитых костяшек. Кажется, этот удар был первым ударом в его жизни.

Из носа хлынула кровь, а затылок пронзила волна боли. Она растеклась по голове и, сделав круг, вернулась к носу. Застыла где-то во лбу, надавила на заслезившиеся глаза.

– Ай! – воскликнул Герберт, потерев нос.

– Ай? – повторил Отто.

В голосе его Герберт услышал голос Иви. Они были похожи. Брат и сестра, готовые друг ради друга на все.

В руках девушки зазвенела связка ключей. Замок щелкнул, очередная клетка открылась. Из нее вышел старик. Он удивленно посмотрел на Герберта, на то, как тот скорчился от боли.

Это был Нут. Нут Кракатау, о котором рассказывали Герберту ожившие кошмары.

– Часы у тебя? – спросил он.

Вопрос его был странным. Неуместным. Герберта вновь обуял гнев.

– Вы призвали меня из-за каких-то там часов?! Верните меня обратно! Живо!

Герберт замахнулся для удара, но старик остановил его, швырнув в него очередной вопрос:

– Дросс Майер, часовых дел мастер, сказал, что часы у тебя. Это так?

– Я не должен быть здесь, – Герберт схватил его за грудки, – не сейчас! И если вы не скажете, зачем вам сломанные часы, то я убью каждого из вас.

Отто громко сглотнул. Девушка спряталась за его спиной.

– Эти часы не сломаны. – Нут, кажется, совсем не боялся Герберта. – Эти часы заведутся в руках ребенка, что был рожден под созвездием Орехового Дерева. Он спасет наши миры и снимет со всех нас проклятие!

– Что… – Из рук ушла вся сила, а мысли покинули голову. – Но Иви… Я не понимаю…

– Что с ней? Что с моей сестрой? – разозлился Отто, но девушка поймала его за руку, не дав приблизиться к Герберту.

Что он должен был ответить? Что сестра его умерла? А может… может, она все еще жива? И он все еще способен ее спасти? Ее сказка не должна закончиться так…

– Она дитя из пророчества, и она ум… – начал Герберт.

– Я, – перебил его Отто, – я дитя из пророчества! И дай мне уже эти чертовы часы! У моей сестры осталось мало времени! Сделка с Рутом…

– При чем здесь ты? Ее жизнь соткали звезды, – пререкался с ним Герберт. – Ее отец-звездочет предсказал ее судьбу и умер, унеся эту тайну с собой. Так он хотел ее защитить!

Отто помотал головой:

– Мой отец неправильно истолковал послание звезд. Они обманули его. Не договорили. Мы с Иви были рождены в один и тот же день, но с разницей в год. Созвездие появилось на небе, когда родился я. Когда родилась Иви, появилось созвездие Ореха. И так светила нас объединили. Я – Ореховое Дерево, она – Орех. И проклятие с королевской семьи сниму лишь я! Я спаситель двух миров!

– Ты тот ребенок? – испугалась девушка. В голосе ее промелькнула то ли надежда, то ли коварство.

Герберт не отрываясь смотрел на старика. Старик этот был сказкой. И он же был кошмаром. Король Мёрхенштадта и повелитель времени. И он до сих пор стоял здесь. В мире живых… Если бы пророчество сбылось, то старик бы испарился… Исчез раз и навсегда. Значит, Отто был прав.

– Выходит, Иви… – сглотнул Герберт, – умерла зря…

– Что? – Ноги у Отто подкосились, и он чуть не упал. – Ч-ч-что ты сказал?

Герберт знал Отто. Присматривал за ним в детстве, как и за Иви. Узнавал о нем из историй, что его сестрица рассказывала по ночам. Из слухов, что распускали дети. И от отца, что вспоминал о сыне лишь пару раз в год. Кто-то говорил, что Отто был обычным мальчишкой. Глупым и лишенным смелости. Но Герберт знал, что это не так. Он слышал, как маленький мальчик зовет Щелкунчика по ночам на бой. Как собирает золотые для выкупа. Как ругается с отцом и как скучает по сестре, которую он так хотел спасти. Отто был смелым ребенком. И вырос в смелого взрослого. Герберт видел это, глядя в его глаза. Кажется, бесполезный, как он сам думал, Отто, наконец-то нашел себя. Смысл, ради которого все это время жил.

– Ну же! – закричал Нут. – Заводи часы, звездочет!

– Быстрее, вот-вот сюда придет Масу! – заторопила и девушка.

Герберт засуетился, выудил из кармана серебряные часы. Отто сразу схватил их и открыл. Но вдруг замешкался. Засомневался, словно чего-то испугался.

В кармане Герберта был не только старый циферблат, но и…

– Кракатук, – шепнул он себе под нос.

– Кракатук? – удивились все хором, посмотрев на золотой орех в его пальцах.

– Вы все-таки нашли его! – воскликнул Нут. – Я спрятал его у Песочника, и если Песочник отдал его вам, то, значит, вы прошли все шесть испытаний… Святые часовщики! – Нут хлопнул в ладоши. – Воспользуйтесь им правильно. Загадайте желание по уму.

– Щелкунчик, – на лице Отто возникла улыбка, – спаси ее. Спаси Иви.

Тот нахмурился и прикусил губу.

– Одно желание, – произнес с надеждой в голосе Отто, – одна жизнь.

– Но она хотела спасти тебя и Дросса… Я не могу предать ее, ведь она пожер…

– Стоит мне завести часы, и сделке конец! – перебил его Отто. – Понимаешь?! Руту больше не нужен будет Кракатук! Ведь он испарится… Покинет наш мир. Покинет Майнштадт. Поэтому спаси ее. Мою сестру!

Отто был серьезен. Стоящий позади Нут кивнул, подтвердив его слова, а девушка нетерпеливо покосилась на лестницу, боясь увидеть там злую ведьму.

Больше не думая ни секунды, Герберт подцепил трещину на скорлупе Кракатука ногтем и разломил его надвое. Внутри был маленький орешек, больше похожий на грецкий.

– Верни мне Иви, Кракатук, – сказал он и, кинув орех в рот, разгрыз его.

Горький вкус разлился во рту, остатки скорлупы царапали нёбо и щеки. Орех хрустел на зубах, и с каждым укусом Герберт молил его исполнить желание.

Он вдруг понял, что это и было спасением Иви. То, о чем она твердила ему последние дни.

– А теперь часы, – кинула девушка, – заведите их скорее, Отто!

По лестнице, овеянной изумрудным дымом, прокатилось эхо голоса Масу. Она звала Доротею и клялась убить ее за обман.

– Прошу, быстрее! – Девушка вцепилась в рукав Отто.

– Давай же! – торопил его и Нут. – Заведи время, дитя… заведи…

Отто, собравшись с мыслями, выдохнул, будто к чему-то готовился, и, коснувшись пальцами минутной стрелки, провел ее по кругу. Часы в его руках застучали, зазвенели, шестеренки пришли в движение, часовая и минутная стрелки царапали корпус. Они вращались, с каждым кругом набирая обороты.

– Почему ничего не происходит? – непонимающе смотрел на Отто Нут.

Герберт обернулся. Изумрудный туман и правда продолжал клубиться у ног, а голос Масу становился все ближе. Нут нахмурился и поднял взгляд на Отто. За считаные секунды лицо его оттенила жалость. Такая, какая искажает лица тех, кто взглянул в глаза самой смерти.

– Пророчество молвило о жертве. – Девушка часто задышала и неуверенно двинулась вперед. – Ничего не происходит, потому что дитя все еще живо.

Раздался глухой удар. Герберт уже слышал такой же сегодня, уже видел лужу крови, что растекалась на животе живого человека.

– Тея? – Отто испуганно схватился за ее руки, сгорбился от боли и сжался, боясь двинуться с места.

– Прости, что обманула, – наклонилась к его уху девушка, но в голосе ее не было ни капли сожаления, – но звезды предсказали тебе смерть. Ты сделал то, для чего был рожден. Спас сестру. Два мира. И меня.

Изо рта Отто брызнула кровь. Стоило ему услышать эти слова, как из глаз испарился испуг, а губы растянулись в блаженной улыбке.

– Доротея! – ужаснулся Нут. – Что ты наделала! Ох, милая моя Доротея!

Герберт подхватил Отто. Тот обмяк в его руках и, скатившись по прутьям решетки, осел на пол. В ладони его лежали часы. Они медленно тикали, отмеряя первую минуту наступившего Рождества. Нут, стоящий рядом, постепенно растворялся в воздухе и спустя секунды исчез совсем.

Доротея попыталась ускользнуть, но Герберт поймал ее и прижал к стене.

– Куда собралась? – разозлился он.

Новой целью Герберта был Отто. Он был обязан вернуть брата сестре целого и невредимого.

– Пусти! – вырывалась Доротея. – Пусти меня, чертов кошмар!

Отто кашлял кровью и стонал. Стук часов становился все громче и громче.

– Я больше не кошмар, – бросил Герберт, – но вот… кто ты…

Ее лицо стало меняться. Шрамы затягивались, растворялись на нежнейшей, словно изысканный фарфор, коже. Горб на спине пропал, следы проказы тоже. Доротея вдруг стала красивой. По щекам ее разлился румянец, губы, до этого тонкие и кривые, расцвели, словно бутон цветка. Морщинистая шея вытянулась, будто у лебедя, а сухие руки стали нежнее любого шелка. Она была прекрасна… Так же прекрасна была и Луиза. Проклятая принцесса, свергнутая своей же семьей.

– Тебе меня не понять, глупый аристократишка, – кинула она.

– Тея? – кашляя, удивился Отто.

– Не осуждай меня, звездочет! Мечта твоя была жениться на богатой фройляйн, почему же мне нельзя мечтать о лучшей жизни?

– Ты дочь Вильгельма Третьего? – спросил Герберт.

– Да. Я принцесса, которая наконец-то вернется домой. Семнадцать лет меня прятала Масу. Семнадцать лет я служила ей день и ночь. Но теперь, – Доротея заплакала, – теперь я свободна.

– Но отец сам выбросил тебя на улицу… – тихо возразил Отто.

– И сейчас, увидев меня настоящую, примет обратно! А теперь, во имя короны, пусти меня, Герберт Маркс!

– Ну уж нет, – сжал ее запястья Герберт.

– Отпусти ее, – подал голос Отто, – пожалуйста, отпусти.

Доротея, как и Герберт, на мгновение застыла от удивления.

– Но… – хотел возмутиться Герберт.

– Пусть… ухо… дит, – с трудом дышал Отто.

Герберт отпустил Доротею, и та, не оглядываясь, побежала прочь из темницы.

– Не смей умирать! – Герберт сел рядом с Отто. – Вы с сестрой одинаковые! Черт, да вам надо задать хорошую взбучку за это!

– Иви лучше меня. – Изо рта Отто текла кровь.

Кожа его белела. Руки, закрывающие рану, стали ледяными. Он таял на глазах. Исчезал, как исчез до этого Нут.

– Я наконец-то стал полезным, – вымолвил он, – и даже почти исполнил мечту, – на лице его возникла мимолетная улыбка, – влюбился во фройляйн благородных кровей.

– Отто, я отведу тебя к Иви! Она наверняка ждет нас у орехового дерева.

– Нет. – Отто схватил Герберта кровавой рукой за воротник.

– Иви не простит меня, если я брошу тебя умирать!

– Иви поймет, что моя смерть и есть мое спасение. Это и есть моя судьба. Я стану сказкой, Щелкунчик, – Отто закрыл глаз и замерцал, как падающая в небе звезда, – и если ты… причинишь моей сестре вред… то я приду к тебе… в кошмарном сне…

Герберт накрыл его руки своими.

– Иди, – сказал Отто, – иди к ней. И передай, что скоро я навещу ее. В самых… приятных… и добрых… снах.

И, сделав последний вдох, он задул свечу и растворился в темноте.

Логово Крысиного короля кишело бандитами. Герберт, покидая темницу, понимал, что из лабиринтов выбраться ему будет нелегко. Особенно после того, как стадо кровожадных убийц вмиг потеряет своего предводителя.

– Я сорву с тебя шкуру! – раздался голос Масу. – Вновь сделаю безобразной тварью, жалкая ты девка!

Масу стояла за поворотом в главный длинный туннель, который раньше служил стоком для всех нечистот Майнштадта. Пахло здесь соответствующе. А запах мяты, который хоть как-то перебивал гнилостный аромат, почти выветрился.

– Ты умрешь, старая карга, – пыталась вырваться из ее хватки Доротея, – а я буду жить! С отцом и матерью! Во дворце!

– Я заберу тебя с собой! – Масу замахнулась своей трубкой. Кажется, она хотела тонким углом проткнуть Доротее глаза, что отныне принадлежали не служанке, а принцессе.

Но сил Масу не хватило. Остановившись в миллиметре от лица, рука ее испарилась, а трубка упала на пол. Из нее высыпался порошок зеленого цвета, и туман, клубящийся у ног, стал вдруг серым. Запахло обычной гарью и жжеными листьями.

– Прощай, Масу, – криво улыбнувшись, сказала Доротея.

Высвободившись из ее хватки, она отступила. Вздернув голову, с наслаждением наблюдала за тем, как ведьма, превращаясь в пыль, растворяется в темном коридоре. Как роняет последние слова о проклятии, которое никогда не исполнится. И как, падая на пол, судорожно пытается дотянуться до трубки. Масу не хотела умирать. Так быстро и так неожиданно. Но, сделав последний вдох, она исчезла навек.

Доротея взяла ее трубку в руки. Отряхнула и пихнула в карман.

– Только так отец поверит мне, – пробубнила себе под нос она.

Герберт наблюдал за ней из темноты. Не заступался. Не мешал. Не останавливал. И… не осуждал. Лишь потому, что не смел.

– Скорее! Хозяин! Там хозяин! – раздался гул десятка бандитских голосов. За ним последовал и топот ног.

Доротея, оглянувшись, побежала в глубь коридора. И больше Герберт ее не видел. Как и стены этого чертового крысиного логова.

Все бандиты собрались на улице. Обступили Рута Робера и, беспокоясь о его здравии, чуть ли не впивались в глотки друг друга.

– Помоги ему!

– Нет, ты помоги! – кричали они наперебой.

– Что с ним? Что за магия?

– Он сам не свой…

– Это проклятие?

– Это спасение… – шептались они.

Герберт, обогнув толпу, устремился к выходу. Никто его не заметил и не остановил. Всем было не до него.

Но, уходя, Герберт оглянулся, услышав знакомое имя, что слетело с уст дождавшегося своего сына отца.

– Губи? – крикнул Крысиный король.

Он и правда был сам на себя не похож. Ярко-зеленого цвета глаза стали обычными. Человеческими. Лицо подобрело. Руки распахнулись в объятиях.

– Отец? – отозвался арлекин из Мёрхенштадта.

Тонкий и высокий мальчишка вернулся к себе домой. К отцу, который все-таки выполнил свое обещание.

– Это правда ты? – зарыдав, спросил Рут.

– Я сын, я… – ответил ему Губи.

Историю этой семьи Герберт знал с детства. Мужчина, потерявший жену, и сын, потерявший мать, вечно слонялись по помойкам и, найдя пристанище на главной свалке города, пытались выжить, поедая объедки. Люди судачили, что их спасла старая ведьма. Что отец продал ей душу своего сына. Променял его на золото и власть. И что теперь бродяга и бедняк стал самым влиятельным человеком Майнштадта. И самым страшным. На руках его была кровь сотни должников. На устах – сотни приказов об убийстве. Его черствое сердце не жалело никого. Неудивительно: Рут Робер любил только своего сына. Продал ли он его, или Масу сама забрала ребенка в мир кошмаров, теперь это было неважно. Теперь, похоже, история Рута Робера обретет новое начало. Ведь к нему наконец-то вернулся сын.

Герберт бежал по заснеженным улицам Майнштадта. Снег хрустел под его ногами, а лицо царапал холодный ветер. Сердце бешено билось в груди и больно ударялось о ребра. Герберт захлебывался в чувствах, что бурлили в его ожившем теле. Он все еще не верил, что проклятие его отпустило, и все еще не верил, что Иви мертва.

На главной улице Майнштадта, украшенной мерцающими гирляндами и бархатными лентами, что висели на еловых ветках, в самом центре росло ореховое дерево. Высокое и голое, оно прятало свои ветви под толщей снега. Людей вокруг не было, а из домов доносились музыка и смех. Все встречали Новый год и радовались Рождеству.

Герберт завернул за угол и вышел к ореховому дереву. Остановился и прищурился. Сердце пропустило удар, когда он увидел красный камзол и каштановые кудри, рассыпавшиеся по спине.

– Иви… – сорвалось с губ. – Иви! – закричал он громче.

Она повернулась к нему и улыбнулась так широко, что улыбку ее Герберт увидел издалека.

– Герберт! – крикнула она в ответ и, подпрыгнув, замахала рукой. – Я жива!

– Жива, – вторил ей Герберт, – моя маленькая грубиянка жива.

Он подбежал к ней. Остановился, не позволяя себе сделать шага навстречу, обхватить за талию и закружить, а потом коснуться ее искусанных губ и поцелуями залечить каждую рану, что осталась на ее милом лице.

– Я же говорила, что мы спасем друг друга, – улыбнулась она.

– Ты все знала?

– Нет, – помотала головой Иви, – я лишь надеялась на то, что ты разрешишь себе любить в ответ.

– Глупая, – фыркнул Герберт.

– А ты болван! – толкнула его в плечо Иви.

Они посмотрели друг другу в глаза. Щеки у обоих раскраснелись то ли от холода, то ли от страсти, что пылала внутри, и, растеряв все оставшиеся силы, они одновременно шагнули друг к другу. Иви закинула руки Герберту на плечи, а он обнял ее так крепко, будто боялся, что она вновь исчезнет. Герберт целовал Иви беспорядочно и страстно, гладил, касался так, будто делает это впервые. Сердце громко стучало в ушах; положив руки Герберту на грудь, Иви дышала в такт ему.

Ночное небо украшали сотни звезд. Они сгорали, падая вниз, возрождались и сбивались в новые созвездия. Светила плели новые судьбы. Начинали новые истории, придумывали новые сказки. Сказки, в которых любовь всегда побеждает зло.

Ночь не имеет смысла.

Не имеет смысла без рассказанной перед сном сказки.

Сказки о ребенке, что родился под созвездием Орехового Дерева. Ребенке, которому пророчили смерть.

Ночь не имеет смысла без сказки об Отто Брауне – звездочете, следящем за порядком в мире кошмаров и мире, где живут те, кто слагает об этих кошмарах легенды. Говорят, Отто повелевает светилами и знает судьбу каждой рожденной в темном небе звезды. На Земле его зовут, когда теряют покой. Когда покидает вера, а на надежду не остается сил. Люди молятся ему, верят и ждут. И он приходит. В синем бархатном плаще, сверкающем, как тысячи звезд в ночном небе, и в белой рубахе под стать сиянию самой луны. Его окутывает тьма, скрывает в тени и в тишине. И, видя его силуэт за окном, люди замолкают. Прислушиваются и, устремляя взор наверх, ждут, когда же прольется мелодия, что расскажет им о жизни и смерти.

Иви Браун – сестра Отто Брауна

Отто Браун – брат Иви Браун

Дросс Майер – крестный отец Иви и Отто, часовых дел мастер

Доротея – заложница Рута и Масу

Тауб – глухой помощник Герберта, брат-близнец Штиля

Штиль – немой помощник Герберта, брат-близнец Тауба

Берн Браун – отец Отто и Иви

Николас Браун – прадед Отто и Иви, королевский звездочет

Дросс Майер I – дед крестного Отто и Иви, королевский часовщик

Гретхен Маркс – мать Герберта

Вильгельм I Суровый – король Майнштадта; мертв

Луиза – дочь Вильгельма I; мертва

Вильгельм II Безразличный – второй король Майнштадта; мертв

Клара – дочь Вильгельма II и Люсии, сестра Вильгельма III; мертва

Вильгельм III Великодушный – третий король Майнштадта; правит до сих пор

Герберт Маркс – Щелкунчик

Рут Робер – Крысиный король

Масу – ведьма

Безручка

Крысолов

Румпель Штильц

Змей

Милый Роланд

Песочник

Нут Кракатау

Зане-ром – холодный, взбитый практически в пену крем с капелькой рома или белого вина, подаваемый с густым малиновым соком или фруктовым соусом. Здесь и далее прим. авт.

Маленький ресторан (нем.).

«Пустая голова» (нем.).

Эй, монстр из Парижа! (фр.)

Как ты обращаешься с дамами? (фр.)

Ты! (фр.)

Я убью тебя! (фр.)

Скукота! (фр.)

Ударь! (фр.)

Еще! (фр.)

Не останавливайся! (фр.)

Эй, монстр из Парижа! (фр.)

Как ты обращаешься с дамами? (фр.)

Ты! Я убью тебя! (фр.)

Мёрхен – сказка (нем.); штадт – город (нем.).

Люди любят посплетничать о мертвецах. Осудить их жизнь и даже осквернить ее слухами и клеветой. И пока о почивших говорят в Майнштадте, их неупокоенные души бродят по Мёрхенштадту, но стоит о них забыть, как их поглотит туман.

Котцен – плащ, похожий на пончо.

Шопен – старинная мера жидкостей и сыпучих тел, используемая сначала в Южной Германии, затем в ряде других германских, швейцарских и французских регионов.