Телекамера была установлена на стене узилища, каменного мешка, сработанного грубо, прочно, основательно. До глазка телекамеры невозможно было дотянуться, поскольку она размещалась над дверью на высоте два с половиной метра от пола, к тому же надежно защищалась сеткой из толстой проволоки с крупными ячейками.

Поэтому человек с очень короткой стрижкой, одетый в робу грязно-синего цвета, сидевший в противоположном углу помещения, выглядел находящимся на дне каменного колодца или ямы с гладкими крутыми стенами.

Вообще-то подобные вещи — установка устройств для видеонаблюдения в камерах содержания заключенных — не практикуется, так как якобы нарушают права последних. То есть, зека можно по любому, часто надуманному поводу бросить в сырой, холодный и темный штрафной изолятор, забывая при этом кормить. Его можно бить резиновой дубинкой по печени, почкам и другим жизненно важным органам. Его можно часами держать раздетым на морозе, лишить положенного по закону личного свидания и определенных режимом заключения передач. А вот устанавливать для наблюдения за зеком телекамеру в помещении, где он содержится, администрации тюрем почему-то не решаются. Даже если речь идет об особо опасных рецидивистах, представляющих несомненную угрозу не только для мирного обывателя в случае побега, но и для надзирателей колонии или тюрьмы.

В данном же случае имело место отступление от общепринятой практики и даже некоторая щедрость — в камере, в каменном мешке, где содержался приговоренный к смертной казни преступник, была установлена не только телекамера, но и еще некоторое устройство, видом напоминающее антенну-”тарелку” для приема сигнала со спутника. Это устройство тоже было защищено колпаком из толстой проволоки. Впрочем, предосторожности по защите дорогостоящих приборов являлись излишними — заключенный мог разве что запустить в эти приборы подушкой, набитой ватой.

Сейчас за узником внимательно наблюдали. Несколько человек сидели перед экраном небольшого телевизора в помещении, отстоящем от камеры “смертника” на несколько десятков метров. Только один из наблюдателей был одет в форму милицейскую. И погоны он носил приличные — генерал-майора. Здесь же находился и другой генерал-майор по фамилии Егоров, но он был из другого ведомства и гораздо чаще носил гражданскую одежду. Двое его подчиненных, тоже в гражданском, находились здесь же. Присутствие людей из другой службы было санкционировано министром внутренних дел Ериным. Правда, санкция не была письменной, просто имелось устное разрешение милицейскому генерал- майору провести в “крытку” еще нескольких человек из другого ведомства. Вообще-то все они могли находиться здесь и без ведома и разрешения министра, однако в данном случае миссия носила несколько деликатный характер.

Еще один человек присутствовал здесь. Он, собственно, не просто присутствовал, а работал, сидя за пультом и манипулируя какими-то рычажками, ручками, кнопками. Вот он медленно передвинул один из рычажков и сказал:

— Сейчас мы уходим из диапазона альфа-ритма излучений. То есть, равновесное состояние объекта сейчас должно нарушиться. Вот мы проходим сигма-ритм и не наблюдаем ничего нового в поведении объекта. Но, когда частота излучения соответствует бета-ритму, он начинает реагировать.

Зек на экране телевизора и в самом деле как-то вдруг зябко поежился, охватил плечи длинными худыми руками. Потом он поднялся с койки и стал ходить по камере. Поскольку камера была очень узкой — едва ли два метра в ширину — то перемещался он только взад-вперед, то есть, удаляясь по прямой от камеры и приближаясь к ней. Когда он двигался на камеру, можно было заметить озабоченно-растерянное выражение на его лице — таким оно бывает у человека, неожиданно обнаружившего, что он заблудился, и что в случае, если он не найдет выход, последствия будут самыми ужасными.

— Реакция налицо, — бесстрастно произнес человек за пультом. А теперь мы пойдем еще дальше, то есть, в диапазон частот, соответствующих гамма-ритму. Вообще-то верхний предел того диапазона еще не установлен. Так что сейчас мы присутствуем при достаточно уникальном, можно сказать, пионерском эксперименте.

Человек, одетый в тюремную робу, охватил голову руками и стал раскачиваться из стороны в сторону.

Рычажок продвинулся еще чуть-чуть, и зек, бросившись к стене, стал изо всех сил бить в нее кулаками. Казалось, он будет делать это бесконечно.

— Но это колебания еще вполне упорядоченные, равномерные. Можно и десинхронизировать.

Оператор покрутил две каких-то ручки. Теперь зек уже колотился о стену всем телом, был в нее локтями, коленями, пинал ногами, даже головой несколько раз боднул.

— Эй, — окликнул экспериментатора милицейский генерал-майор. — Его все-таки расстрелять должны. Непорядок получается, если он раньше времени башку себе вдребезги разнесет. Надо бы как-то успокоить его.

— Нет проблем, — пожал плечами человек за пультом. — Можно и успокоить.

Он повернул ручки, потом резко двинул рычажок в направлении, обратном прежнему.

Узник продолжал яростно атаковать стену.

— Не действует, — прокомментировал генерал-майор Егоров — тот, что был одет в гражданскую одежду. В его тоне не чувствовалось озабоченности, только холодный интерес.

— Некоторая инерция в смене состояния существует. От этого никуда не денешься, — объяснил оператор. — Соединения, которые образовались в его организме — в данном случае в виду имеется конкретно головной мозг — должны разложиться. На это уйдет максимум двадцать секунд.

И в самом деле, едва он закончил говорить, как узник уже сидел на полу, обессиленно оперевшись спиной о стену. Глаза его были полуприкрыты, на лбу ясно просматривалась кровоточащая рана.

— Сейчас мы уходим в дельта-ритм с самыми большими амплитудами колебаний и…

Через несколько секунд несчастный зек уже погрузился в глубочайший сон. Голова его упала на плечо, руки бессильно повисли вдоль туловища. Если бы не стена, он опрокинулся бы навзничь.

— Во, словно алкаш под забором задрых, — успокоенно и удовлетворенно прокомментировал ситуацию милицейский генерал-майор.

— Послушайте, а то… в самом деле? — поинтересовался Егоров.

— То есть, вы хотите спросить, не ломал ли он комедию, послушно изображая все состояния — от крайнего возбуждения до глубочайшего сна? — по лицу человека, сидевшего за пультом, пробежала тень иронической улыбки. — Леонид Ильич, — он назвал Егорова по имени-отчеству, — вы можете самостоятельно поработать с этим прибором, произвольно меняя частоту колебаний, чтобы убедиться в эффекте.

— Нет-нет, — поспешно сказал Егоров, — меня немного удивила… простота. Выходит, можно просто облучить организм электромагнитными колебаниями определенной частоты, и мы можем заставить этот организм вести себя так, как нам заблагорассудится?

— Хороший вопрос, — удовлетворенно кивнул экспериментатор. — Вся заковыка в том, что в данном случае мы имеем дело не просто с колебаниями определенной частоты, а с неритмичными, нерегулярными, период которых прихотливо меняется. И частоту их нельзя никак измерять в герцах, поскольку мы имеем дело как бы с усредненной величиной колебаний в единицу времени. Вот почему о подобных колебаниях говорят: “такое-то число колебаний в секунду”, но никогда не “столько-то герц”. Мы долго бились над тем, чтобы "попасть в яблочко” — вызвать именно такой, естественный ритм, отвечающий ритму магнитной и электрической энцефалограммы. Но теперь задача уже решена, и результат перед вами.

— А на какое число… объектов можно воздействовать этой установкой? — осторожно спросил один из подчиненных генерал-майора Егорова.

— С этим проблем еще меньше. Мощность излучения можно повышать практически неограниченно, но этого вообще-то и не требуется — достаточно, чтобы она достигала определенной величины, в зависимости от расстояния, на котором мы хотим воздействовать на объект. В качестве аналога можно провести пример радио- и телестанций и, соответственно, приемников и сигналов, хотя вообще-то аналогия здесь не совсем полная.

— И много вы пациентов заморили, пока этого результата достигли? — ироническим тоном спросил Егоров.

— Вообще-то в подавляющем большинстве случаев мы экспериментировали на себе. Только человек, знающий, какие именно ощущения надо вызвать, может вести сознательный поиск, — очень спокойно ответил оператор.

Женщина выглядела несколько несовременно. Она была одета не по-европейски, наряд ее являл нечто характерное для Северного Китая или Монголии: высокий ворот платья, закрывающий шею, длинный подол, вышивка на темно-фиолетовом фоне: то ли иероглифы, то ли еще какие-то непонятные письмена, то ли сложный орнамент.

Лицом женщина скорее походила на европейку, нежели на представительницу Центральной Азии. Но все же какая- то часть азиатской крови в ней ощущалась.

Мужчина, сидящий напротив хозяйки дома, напротив, выглядел, что называется, типичным русаком: светлые волосы, серые глаза, густая растительность на лице, которая, даже будучи побежденной безопасной бритвой “Жиллетт” с двойным лезвием, заявляла о себе интенсивным темно-голубым оттенком.

Их разделял столик из черного дерева, сервированный по правилам того Востока, где пресловутая тонкость переходит в исчезающую тонкость, в то, что на Западе характеризуют как улыбку чеширского кота — при отсутствии этого самого кота как физического объекта.

И чай они пили, заваренный по методу, характерному только для определенного региона Азии. На вкус по-европейски воспитанного гостя, то есть, мужчины с типично славянской внешностью, это вообще была какая-то затирушка, пойло для скота: жареная мука, сливочное масло, соль. Ни о сахаре, ни о лимоне, ни, тем более, о капельке ликера, рома, коньяка не было и упоминания. Но мужчина решительно опровергал тезис воспевателя колониализма Редьярда Киплинга, утверждавшего некогда, что Запад есть Запад, Восток есть Восток, и им не сойтись никогда. Он мужественно отхлебывал из большой пиалы буроватую смесь и вел светский разговор.

— Госпожа Оскал-оол, мне кажется, что если возможно управлять сном, то есть, сновидениями, то исчезает одна из самых больших тайн, а сама жизнь достаточно много теряет в смысле привлекательности.

— Для некоторых, — спокойно ответила хозяйка, — возможно, и теряет, а для истинных буддистов — это возможность познания еще одной черты Будды. Западному сознанию трудно свыкнуться с мыслью, что именно жизнь является исключением из сна, а не наоборот. Но, насколько я понимаю, вас интересует чисто практическая сторона этого явления.

Тут она улыбнулась понимающей улыбкой, и ее облик словно бы преобразился — и восточный наряд вдруг стал выглядеть чем-то средним между одеянием участницы фольклорного ансамбля и рабочей одеждой, и во внешности больше выступили европейские черты, а азиатские, наоборот, как-то затушевались. Но во взгляде ее светилась такая неестественная проницательность, что гость даже поежился. Ему в какое-то мгновение вдруг почудилось, что собеседница читает его мысли. И это предположение основывалось вовсе не на том, что после упоминания о Будде он мысленно произнес: “Ой, сейчас начнется тягомотина”, а после тезиса о жизни, являющейся исключением из сна, с невольным раздражением подумал о том, какие высокопарные произносятся слова при почти абсолютном отсутствии смысла. Именно так и подумал: маги, чародеи, волшебники — чушь собачья. Обладают они хорошо подвешенным языком, да еще необходимой наглостью — вот и весь секрет их успеха. И тут произошло нечто необычное — это ощущение можно было сравнить разве с тем чувством, которое испытывает человек, моющийся в ванной под душем и вдруг обнаруживающий, что за ним кто- то наблюдает, отодвинув занавеску. Вторжение — вот как одним словом можно описать оценку мужчины относительно того, что с ним произошло.

— Д-да, — произнес он, стряхивая с себя, словно клочья липкой паутины, остатки этого странного, навязчивого ощущения. — Меня, точнее, нас интересует, где же можно использовать этот так называемый управляемый сон на практике.

— Диапазон довольно широкий, — спокойно сказала хозяйка и мужчина вдруг словно бы спохватившись, вспомнил, что и образование-то у нее высшее, и в Москве она живет уже очень давно. — Вы можете, например, во много раз быстрее и, самое главное, качественнее, основательнее обучиться чему-нибудь именно во сне.

— Позвольте, но такие вещи пытались делать лет тридцать назад. Тогда оставляли включенным магнитофон, а спящий человек должен был усваивать иностранный язык или что-то еще.

— Правильно, только подобные опыты, ввиду их очевидной бесперспективности, закончились, пожалуй, еще раньше — лет тридцать пять назад. Это было глупостью — ведь уши спящего человека закрыты точно так же, как и его глаза, данный факт давно доказан. Нет, флаконы с тонкими духами, поставленные у изголовья, далеко не всегда навевают сны с участием соблазнительных красоток. Потому что магнитофон, духи и даже подающий сигнал о своем неблагополучии внутренний орган — суть воздействия и з в н е. А надо быть там. Это сложно, почти невозможно передать с помощью разных символов, в том числе и таких, как слова. Этому надо постепенно учиться, ведь мысли не облекаются в слова — за исключением разве что случаев, когда человек думает, как в конкретном случае пишется слово: кОмпания или кАмпания? И иностранному языку можно учиться во сне, но только вынимая из глубины памяти то, что туда уже заложено, и многократно повторяя. Любые навыки можно практически до бесконечности совершенствовать во сне.

— Имеются в виду, естественно, тс навыки, которые приобретены в состоянии бодрствования, — мужчина был очень доволен тем, что ему сразу удалось понять достаточно сложную мысль собеседницы.

Та кивнула.

— А нельзя ли, чтобы поступила еще и дополнительная информация — как бы тоже изнутри. То есть, вроде как компьютер с меньшим объектом памяти подключается к компьютеру с большей памятью.

— Можно, — сейчас женщина улыбнулась уже поощрительно: вот, вот, мол, вы делаете успехи, вы наверняка способны и на большее. — Только подобное искусство под силу далеко не каждому.

— Как-то доводилось мне слышать такую историю… Дескать, где-то в Гималаях жил старец, говорящий только на санскрите. И вот случилось так, что к нему попал человек, как назло, говоривший только на английском. А переводчика рядом не оказалось. Англоязычному гостю очень уж нужна была помощь того старца. И вот якобы отшельник, выслушав несколько фраз на английском, уже через минуту-другую тоже заговорил по-английски.

— Чувствуется, что вы не очень-то верите в правдивость этой истории, — сочувственно покачала головой женщины.

— Не очень, — признался мужчина.

— Но такое вполне возможно.

— Это под силу любому человеку?

— А разве каждый человек способен даже после длительных и целенаправленных тренировок прыгнуть в высоту на два метра сорок сантиметров или поднять штангу весом в двести пятьдесят килограммов?

Эти килограммы и сантиметры окончательно его добили. Нет, уж слишком она всесторонне эрудирована. Может быть, разговоры о некоей информационной сфере вовсе не пустая болтовня?

— Нет, не каждый, — согласился он. — Однако хороший тренер может сразу сказать, кто на что способен.

— Только очень приблизительно и то при условии, что тренер уж очень хороший.

— Но ведь вы — хороший тренер? — напрямик спросил он.

— Не мне об этом судить, — женщина пожала плечами, и в этом движении напрочь отсутствовали и жеманство, и кокетство.

— Я это чувствую. Не хочу особенно хвалиться, но я на протяжении вот уже двадцати лет занимаюсь тем, что разгадываю людей — их намерения и помыслы. Я же говорил вам с самого начала нашего знакомства, какую службу я представляю. Ваш талант попал в сферу нашего внимания.

— Я стала представлять угрозу безопасности России? — она словно бы просто поинтересовалась, только очень чуткое ухо смогло бы уловить оттенок иронии в ее вопросе.

— Нет, зачем же вы так. Вы сможете помочь нам.

— Чем?

— Тем, что передадите ту часть опыта и умения, которую сами сочтете нужной. Люди нашей профессии должны очень много уметь, иначе они могли бы заняться чем-нибудь другим, например, продажей газет или акций какого-нибудь новоявленного акционерного общества.

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я помогла вам формировать сверхлюдей.

— В этом есть нечто предосудительное?

— В этом нет ничего предосудительного, Николай Степанович, — полковник Абрамов еще раз отметил великолепную память хозяйки: она мельком взглянула на его удостоверение, когда знакомилась с ним, и ни разу не переспросила его во время разговора, уточняя имя-отчество. — Все дело лишь в том, как распорядиться обретенными способностями.

— Я хочу быть с вами откровенным — разумеется, настолько, насколько вам это интересно, потому что, как мне кажется, скрыть от вас что-либо невозможно, — тут полковник Абрамов улыбнулся. — Так вот, если вас это интересует — у нас создается отдел, который будет заниматься вещами, которые современная… официальная, что ли, наука объяснить не в состоянии. Ваши способности как раз и входят в число таких проблем, насколько мне известно.

— Что же, мне понятен ваш интерес — или интерес вашей службы, — кивнула Оскал-оол, — но все дело в том, что у меня вряд ли останется свободное время для вас.

Изо всех сил стараясь не думать о ней плохо и не раздражаться, полковник Абрамов сказал:

— Мне кажется, что родившееся на Западе выражение: “Время — деньги” универсально. То есть, оно подходит к любой ситуации в любой части света.

— Наверное, это вам так кажется. Это выражение подходит не ко всякой ситуации, — взгляд женщины сделался отрешенным. — У человека, если он осознает, что будет жить еще несколько жизней — каждый раз в ином воплощении, в зависимости от того, насколько правильно он поступил в предыдущей жизни — должна быть, выражаясь современным языком, определенная программа, которую он должен в течение жизни постараться выполнить. И время, отпущенное ему на выполнение задуманной программы, увы, не смогут заменить никакие деньги.

— Я вас прекрасно понимаю, Агния Борисовна. Но всегда можно выбрать оптимальный вариант, при котором расходование времени будет самым рациональным. Мы сделаем все для того, чтобы у вас совсем не было непроизводительных затрат времени, чтобы оно не тратилось попусту на разного рода неурядицы и неудобства. Поверьте, у нас имеются все возможности для этого.

— Значит, ничего не изменилось, — произнесла женщина все с тем же отрешенным выражением лица.

— Что вы имеете виду?

— Что ваше ведомство по-прежнему всемогуще. Два моих деда — и по отцу, и по матери — были ламами и оба расстреляны НКВД.

— Я, конечно, очень сочувствую вам, но и среди моих родственников имеются пострадавшие от рук чекистов. И относительно того, что ничего не изменилось, вы не совсем правы. У нас ведь сейчас демократическое или, во всяком случае, почти демократическое государство.

Сказав последние слова, Абрамов вдруг подумал, что он и сам не отдает отчета в том, насколько он верит в сказанное. Но, похоже, верил он не совсем…

6 декабря 1993 года.

Мужчина лет тридцати пяти, сложения, которое принято называть спортивным, захлопнул дверцу новой “Лады” и направился к небольшому двухэтажному особняку. На здании, в которое он вошел, справа и сверху от двери висела табличка — шляпки бронзовых заклепок, надпись золотистым по черному: “НИИ социологических исследований”.

То, чем занимались сотрудники учреждения, расположенного на первом этаже особняка на тихой Пятницкой улице, к социологии имело достаточно малое отношение. Наверное, поэтому рядом с неизвестной во всех “казенных” конторах и современных офисах коммерческих фирм девушкой, восседающей за пишущей машинкой в приемной, неотлучно находился и атлетически сложенный молодой человек в свободном пуловере, в рубашке с галстуком, черных свободных брюках и ботинках на модной толстой рубчатой подошве.

Этот молодой человек был серьезен, сосредоточен и совсем не походил на охранников офисов “новых русских” — кикбоксеров или “качков” со слегка помутневшими от чрезмерного употребления анаболиков взглядом. И поведение его тоже отличалось сдержанностью, совсем не характерной для предельно раскрепощенных, развинченных даже людей его возраста — он не пытался обнять девушку, не ходил, поводя плечами, по небольшой комнатке, куда и был вместе с девушкой помещен, не размахивал ногами, имитируя удары на уровне верхней полки книжного шкафа.

Мужчина, только что приехавший на “Ладе” обил с подошв несуществующий снег — расстояние от машины до входа в дверь НИИ не превышало пятнадцати метров, а асфальт был чистым — и взялся за круглую бронзовую ручку входной двери.

— Ага, — прокомментировал происходящее мужчина, сидевший в темно-синем “Рено”, — теперь все в сборе. И нам пора.

С этими словами он натянул светло-коричневые лайковые перчатки и несколько раз сжал и разжал кулаки, проверяя не стесняют ли перчатки подвижность пальцев в кисти. Затем он быстро выбрался из автомобиля и трусцой направился через дорогу к НИИ социологических исследований. Его спутник, сидевший рядом с ним, почти в точности повторил все его движения и теперь двигался следом, отставая на полшага и держась чуть слева.

Первый мужчина уверенно распахнул дверь, только что закрытую человеком из “Лады”, быстро перешагнул порог, сунул правую руку в карман куртки и выхватил оттуда пистолет — слегка видоизмененную модель германского ФП-70. Здесь был смонтирован глушитель, а вместо приклада, обеспечивающего стрельбу очередями, имелась простой конструкции защелка.

Молодой человек в свободном пуловере и черных брюках, находившийся в небольшой комнате от входа, отреагировал на появление гостей вполне профессионально — он успел выхватить из кобуры, располагавшейся у него на правом бедре сзади, пистолет Стечкина и даже снять его с предохранителя. Большего он сделать не успел — три пули калибра девять миллиметров “парабеллум” попали ему в лицо.

Следующая очередь из трех пуль досталась девушке, успевшей только привстать из-за стола. Кремовая блузка на се груди мгновенно окрасилась в темно-красный цвет, и девушка упала, только слегка повернув вертящееся кресло, на котором сидела.

Таким образом, никаких звуков, кроме негромкого скрипа открываемой двери да приглушенного стука от падения тел — в приемной на полу лежал очень толстый синтетический ковер — не возникло. Поэтому люди, находившиеся в двух комнатах, расположенных по обе стороны небольшого коридорчика, если и услышали что, то не придали этому особого значения.

Спутник человека, только что застрелившего секретаршу и охранника, быстро прошел по коридору, распахнул дверь и мгновенно выпустил из “Беретты-М393Р” короткую очередь в человека, сидевшего за столом. Следующая очередь из трех пуль досталась другому мужчине, попытавшемуся броситься к окну.

Затем оба служителя смерти бросились в комнату слева, дверь которой оставил чуть приоткрытой только что вошедший с улицы мужчина. Здесь они открыли огонь из двух стволов. Двенадцать пуль, оставшихся в магазине пистолета первого стрелка и четырнадцать — у второго, решили судьбу троих человек, находившихся в комнате, в течение максимум десяти секунд.

Единственным кто успел хоть как-то отреагировать на неожиданное вторжение, был мужчина, только что вошедший с улицы, хотя он и стоял спиной к убийцам. Он выхватил пистолет и даже успел нажать на спуск. Но в тот момент, когда он производил выстрел, он уже был почти мертвым, пуля, выпущенная из его пистолета, прошила стенку стола, а потом застряла в плинтусе в углу комнаты.

Один из убийц, тот, что шел везде первым, быстро распорядился:

— В клозетах проверь на всякий случай.

Он читал роман Джеймса Грейди “Шесть дней Кондора” и помнил, что спрятавшийся в туалете сотрудник секретного отдела ЦРУ все же был убит, хотя и остался в живых другой, который пошел за завтраком для всех.

Сейчас за завтраком никто не ходил, потому что время было предвечернее. Пятеро сотрудников учреждения плюс охранник и секретарша находились на месте.

Жуткие посетители, наспех заглянув в туалеты и крохотную подсобку, покинули помещение, успев еще перезарядить свое оружие.

Выйдя из здания, они быстро оглянулись, фиксируя, нет ли поблизости праздношатающихся или, того хуже, сидящих на скамейках. Но морозец до минус десяти да еще с ветерком не располагал к сидению на скамейках. К тому же перед входом в здание непрошенные гости успели провериться, убедившись, что никто не торчит поблизости. Но в здании они пробыли две-три минуты, а за это время кто-то мог появиться на улице, сесть передохнуть или выйти из автомобиля, чтобы поправить “дворники”. Нет ничего хуже случайных свидетелей — они почти всегда запоминают все достаточно подробно.

Но никто не стоял, не сидел, не шел и даже не проезжал в этот момент поблизости. Несколько редких прохожих, отворачивая лица от студеного ветра, спешили по своим делам где-то метрах в семидесяти-восьмидесяти. Уж их-то точно не интересовал НИИ социологических исследований и все, что с ним было связано.

Люди, только что посетившие этот НИИ, выглядели как преуспевающие бизнесмены — черные, “обливные” кожаные куртки на натуральном меху, черные брюки из дорогой шерсти, на ногах модные кожаные полуботинки. Головных уборов они не носили, демонстрируя аккуратнейшие, короткие по моде прически с идеальнейшими проборами.

Носители черных кожаных курток и безукоризненных причесок сели в свой “Рено” и быстро укатили.

Но за несколько минут до того в помещении института социологических исследований зазвонил телефон. Дело в том, что при открывании входной двери НИИ срабатывало специальное устройство, которое в течение примерно тридцати секунд формировало сигнал для передачи его по обычному телефонному кабелю в место, расположенное достаточно далеко от НИИ. Охранник, опознав вошедшего или убедившись в том, что тот не представляет никакой угрозы для охраняемого объекта, нажимал кнопку, и сигнал не передавался. В данном же случае он нажал на ту кнопку секунд через пять после того, как порог переступил мужчина, приехавший в “Ладе”. Поэтому он и не успел, как надо, отреагировать на появление незнакомцев.

Сигнал сформировался, устройство передало его, в другом месте на сигнал отреагировал — достаточно быстро — дежурный. Он терпеливо выслушал девять длинных гудков, пожал плечами, покачал головой и быстро набрал другой номер. Теперь телефон зазвонил уже не в приемной НИИ, а в другой комнате.

— Да что они там, перемерли все? — уже несколько раздраженно сказал дежурный, не подозревая еще, насколько верно его предположение.

Он набрал еще и третий, аварийный номер, но по-прежнему никто не снимал трубку.

Тогда он нажал несколько кнопок на селекторном устройстве у себя на столе.

— Тревога, — сказал дежурный. — Аварийная ситуация на объекте “Охотник”.

Когда в кабинете подполковника Липницкого появилось пятеро серьезных мужчин в штатском, он повторил слова дежурного:

— Аварийная ситуация на объекте “Охотник”. Выезжаем на автобусе, выезд через пять минут. Возможна эвакуация.

Он-то понимал, что, несмотря на вывеску, сотрудники НИИ не ведут себя как обычные сотрудники подобных учреждений, то есть, не уходят всем скопом за дефицитом и не отключают телефоны, устраивая междусобойчик. Телефонный кабель тоже не мог быть причиной молчания — в случае его порыва мгновенно происходило переключение на другой, резервный. Поэтому подполковник Липницкий был исполнен самых мрачных предчувствий.

7 декабря 1993 года, вторник.

— Итак, что же мы имеем? — генерал-майор Колесников, в форме, в мундире, брюках с красными лампасами и коричневых, форменных же, начищенных до блеска ботинках прохаживался по толстому ковру, заложив руки за спину.

— А имеем мы, — продолжил он после некоторой паузы, семерых ментов да еще троих… медбратьев со “Скорой помощи” в состоянии глубочайшего похмелья, напоминающего наркотическое. — Колесников многозначительно поднял вверх указательный палец. — И все десять, похоже, забыли даже, как их зовут. Они абсолютно ни-че-го не помнят. Так ведь?

Вопрос этот относился к подполковнику Пивоварову, стоявшему у стола и слегка вращающему головой вследствие наблюдения за перемещавшимся начальником.

— Так, — виновато выдохнул Пивоваров, словно это он довел всех десятерых до такого состояния. — Никто из них не помнит, что с ним происходило в последние месяц-полтора.

— А что говорят медики?

— У всех в организме выявлено наличие какого-то сложного химического соединения.

— Что за соединение, Олег Дмитриевич? Ети вашу мать, вы же не политики, и не писаки. Это они могут звездануть что-нибудь такое-этакое-растуманное, чтобы мозги остальным задурить. Вы же занимаетесь серьезным делом — или только имитируете? Медикам удалось установить хотя бы к какой группе или как там у них подобные вещи называются — относится дрянь, которой кто-то напичкал всех десятерых?

— Нет, — замотал головой Пивоваров. — Они утверждают, что впервые сталкиваются с применением подобного препарата. Соединение успело частично разложиться в организме. Это наши медики так утверждают, — поспешил уточнить Пивоваров… — А я не медик, в конце концов, чтобы разделять с ними ответственность…

— Ладно, — энергично разрубив воздух рукой, перебил его Колесников. — Все вы ответственность разделять не желаете. Один я за вас перед шефом отдуваться должен. Этак всех ментов в столице в одночасье перетравят… Не в Клину ведь такое случилось, не в Дмитрове — в часе ходьбы от Кремля. Или уж, во всяком случае, бега трусцой. — Размышления о расстоянии, похоже, несколько успокоили генерал-майора. — Ты же понимаешь, в чем суть вопроса — зная, чем их напичкали, наверное, можно определить и соответствующее противоядие.

Он прошелся по кабинету в последний раз, сел за стол, жестом велел садиться и Пивоварову. Наклонив голову поближе к подполковнику, он вполголоса произнес:

— Твои люди проморгали тех, кто вывез трупы. А вынесли и вывезли их очень ловко — ни малейшего следа нигде.

— Петр Васильевич, — у Пивоварова на белом лбу выступила испарина, — ведь такая задача не ставилась — следить за кем-то посторонним, кто появится на месте ликвидации.

— Да что же вы, услышав “А”, не догадываетесь о “Б”? Они же не в безвоздушном пространстве болтались, эти псевдонаучные сотрудники? Чьи это люди? Из МВД? Из МБ? А вдруг как увезшие их проведут самостоятельное расследование? Ведь они их не для того похитили, чтобы захоронить тайно. Кстати, надо бы в ближайшие день-два провести наблюдения за всеми кладбищами— фотографии всех семерых ведь имеются.

— У нас людей не хватает, Петр Васильевич, — покачал головой Пивоваров. — А насчет расследования — я не думаю, что его результаты будут хоть чуть отличаться от тех результатов, что имели бы милиция и прокуратура.

— Мне бы твою уверенность, Олег Дмитриевич, — ядовито заметил генерал-майор.

— Пули все калибра девять миллиметров “парабеллум”, но выпущены из нескольких стволов. Самая вероятная версия — что из двух. Стреляли очередями по три выстрела. Но таким образом устроены сейчас довольно много пистолетов-пулеметов и автоматических пистолетов. Можно, конечно, попытаться идентифицировать “стволы”, но особо это картины не прояснит. Пока же с уверенностью можно утверждать только одно — исполнители этими “стволами” обучены пользоваться в совершенстве.

Липницкий замолчал.

— На случайный налет это не похоже, — задумчиво констатировал его собеседник, полковник Абрамов. — Неужели “Зверь” обнаружил слежку за собой?

— Обнаружить-то он, конечно, мог, — хмуро согласился Липницкий, но ведь мы достаточно хорошо его контролировали. Никаких приказов, никаких распоряжений относительно группы “Охотник” нам зафиксировать не удалось.

— То-то и оно, что не удалось. Там ведь не мальчики наивные собрались. Может быть, они и обнаружили, что “Охотник” сел им на хвост, да виду не подали. И “жучков” обнаружили, да самые серьезные разговоры в других местах вели.

— Нет, до самого последнего времени они вели себя так, как будто и не подозревали о существовании “Охотника” и вообще о том, что к ним кто-либо проявляет интерес, — покачал головой Липницкий. — Хотя что я теперь задним числом утешаюсь тем, что покойник перед смертью потел. Прокол, конечно, случился, что там говорить. Может быть, это за несколько дней до шестого декабря произошло, может быть, даже за несколько часов. Но у меня вчера предчувствие нехорошее было, интуиция подсказывала. Честное слово — где-то за полчаса до случившегося хотел туда поехать, проверить. Да менты опередили.

— А кто да кто из них был на месте?

— Трое из МУРа, считая начальника отдела полковника Федяева, один, майор, из управления по борьбе с организованной преступностью, трое из Мосгорпрокуратуры и еще трое из “Скорой помощи”. Как последние там оказались — понять сложновато. Как и определить, кто же именно сообщил о случившемся.

— Эти десятеро, — они в порядке, надеюсь?

— В полном порядке. Ведь человеку случается напиться до чертиков, когда он абсолютно не помнит, где был, что делал, с кем встречался, что ему обещали. Здесь эффект приблизительно такой же, только это состояние, напоминающее состояние сильного опьянения, как бы “отодвигается” еще на несколько дней назад, из памяти навсегда выпадают события, которые произошли на протяжении примерно недели. Судя по сделанным записям, они еще не успели понять, чем же занимались “социологи” на самом деле. Так что зафиксированное нападение на институт, который на самом деле еще и коммерческой фирмой оказывается, ничего из ряда вон выпадающего не представляет. Сейчас что ни день, то ЧП. Вон сегодня Лихачева хоронят.

— Это который?..

— … был председателем правления Россельхозбанка. Он вышел из машины, а убийца спокойно приблизился к нему и дважды выстрелил в затылок. И дело это, как выражаются сыскари, “глушак”. Даже таких вот громких дел у них без нашего хватает. Так что дело “социологов” — рутина.

— Но уж коллективное выпадание памяти сразу у стольких сотрудников столь серьезных ведомств нельзя отнести к рутинным делам, — покачал головой Абрамов.

— К рутинным нельзя, а к категории “глушака” можно. Для них это дело вообще из области фантастики наверняка. Догадаться-то они, конечно, догадаются, но восстановить в памяти пострадавших — ноль шансов. Противоядия, насколько мне известно, нет. Так ведь, вы же лучше моего знаете?

— Будем надеяться, что так, — кивнул Абрамов.

Однако в поле зрения ведомства, к которому относились Абрамов и Липницкий, не попала одна из ключевых фигур: следователь Мосгорпрокуратуры Серегин. Тот самый, что обнаружил семь трупов в помещении НИИ социологических исследований. За несколько минут до прибытия автобуса с людьми подполковника Липницкого он вышел из здания.

А вышел Серегин по очень прозаической причине — у него схватило живот. Нет, это не была та болезнь, которая нападает на плохого бойца перед боем. И следствием созерцания такого количества людей, умерших насильственной смертью, состояние Серегина тоже не являлось. Просто произошло то, что называется совпадением.

И вот у Серегина два выбора: запереться в туалете в конце коридора, чтобы греметь и грохотать там — глухо урчащий живот указывал на такой исход, по-тихому опростаться Серегин наверняка не смог бы — или же попытаться добежать до ближайшего туалета. Платный туалет рядом со станцией метро был Серегину знаком. Да и потом — туалеты в помещении НИИ являлись полем деятельности криминалистов, уж ему это было известно.

Сначала Серегин решил как-то переждать — может быть, пройдет. Но состояние его ухудшилось настолько, что он даже побледнел слегка, а на лбу выступила испарина. Скрестив ноги и изо всех сил сжав мышцы промежности ("Вот блин — так и в штаны наложить можно"), он мужественно переждал очередной приступ и сказал старшему следователю Карпушину:

— Хреновато мне что-то. Отойду. Вернусь сейчас.

Серегину было абсолютно наплевать на то, что подумает Карпушин — пускай даже решит, что его сломало зрелище бойни.

Объяснив причину своего ухода, Серегин на ватных ногах вышел на улицу и, ощущая постоянное ноющее коловращение в низу живота, поспешил — насколько мог спешить, разумеется — к желанному заведению.

Он отошел от двухэтажного особняка, в котором и размещался злополучный НИИ, метров на пятьдесят, когда практически одновременно к особняку подъехал полковник Федяев и автобус с людьми Липницкого. Так что Липницким он с полным основанием был принят за случайного прохожего.

А вернулся он не очень скоро — в любом случае не раньше, чем через десять минут. Наверное, он все-таки, чем-то отравился, потому что и позывы на рвоту у него были, правда, не очень сильные. Сидение на унитазе было для Серегина чем-то вроде утоления жажды путником, протопавшим по раскаленной от жары местности километров пятнадцать после того, как из фляги скатилась в воспаленное горло последняя капля воды. То есть, он вроде бы уже чувствовал, что наступило полное облегчение, и что можно покидать “кабинет задумчивости”, как вдруг вновь накатывал сильнейший позыв, живот схватывали невидимые обручи из тонкой стальной проволоки, и Серегин в очередной раз дергал за ручку смывного бачка.

Когда же он, чувствуя блаженную пустоту в животе и мелкую, противную дрожь в коленях, вернулся по темной уже улице к зданию НИИ, то обнаружил свет в окнах — свет, впрочем, горел и тогда, когда Серегин уходил, просто на улице не было так темно — и странную тишину за дверью внутри помещения.

А открыв дверь, он обнаружил тела сотрудников милиции и прокуратуры, а также двух врачей со “скорой” вместо того, что здесь было совсем недавно.

Это уже смахивало на эпизод сюрреалистического фильма. Серегин почувствовал, что у него опять схватило живот. Теперь стесняться было некого, он поковылял в конец коридора, плюхнулся на унитаз в тесноватой клетушке и с тихим стоном облегчился в очередной раз.

Натянув брюки, вытерев платком взмокревший лоб, Серегин вышел в коридор, заглянул в комнаты. Здесь только что лежали трупы и были лужицы крови на линолеуме. Полосы какие-то влажные еще оставались, значит, кто-то кровь вытирал.

Но раньше на столах приборы стояли, довольно много разных приборов. Сейчас они отсутствовали. Ящики из столов и металлических шкафчиков были выдвинуты. Пустые ящики.

Отсутствие приборов и бумаг, которые на столах раньше лежали, внушило Серегину, что вовсе не эпизод из сюрреалистического фильма он наблюдает сейчас, а сам является участником эпизода из фильма ужасов, из триллера. И мысль оказалась настолько навязчивой, что Серегин даже стал лихорадочно оглядываться по сторонам, ожидая, что откуда-то с потолка на него сейчас стремительно бросится нечто и превратит его в бездыханное тело, лежащее на полу.

Все так же пугливо озираясь, Серегин проковылял в приемную, туда, где раньше лежали тела молодого парня и девушки в кровавой блузке и темно-синем жилете. Ага, на их столе вроде бы все оставалось, как было. Да там, собственно, и были-то пишущая машинка и перекидной календарь, журнал регистрации шариковых ручек.

Стараясь даже дышать потише, Серегин поднял трубку телефона и, радуясь в душе тому, что здесь кнопочки, и не надо греметь диском, набрал номер.

И еще один человек наблюдал за событиями, происходящими около тихого особняка на Пятницкой улице. Человек тот был несколько странным, то есть, его поведение, интересы и ценности несколько отличались от тех же свойств и приоритетов других людей.

В тот день, то есть, шестого декабря, он наблюдал за жизнью, протекающей в квартире, располагающейся в доме через улицу во втором ряду. Для наблюдения он использовал обычно десятикратно увеличивающий бинокль, а еще прибор ночного видения.

Наискосок от того дома, где размещалась квартира, за которой странный человек наблюдал, и немного впереди его расположился старинный двухэтажный особняк.

Машина, стоявшая напротив особняка по другую от него сторону улицы, почему-то привлекла внимание странного человека, и он перестал наблюдать за вожделенной квартирой, в которой жили молодая женщина, молодой мужчина и девочка лет десяти, судя по всему, их дочь.

И двое мужчин в кожаных куртках на меху, вышедшие из машины и очень поспешно направившиеся к особняку, тоже очень занимали странного человека. Эти двое пробыли в здании совсем недолго, к тому же оглядывались по сторонам. Сев в автомобиль, они сразу же укатили.

“О, — решил странный человек, — там наверняка произошло что-то интересное”.

Он стал опять наблюдать за квартирой, но теперь периодически отрывался для обозрения особняка. Вот, туда вошел человек и не вышел сразу, в отличие от предыдущих двоих визитеров. Минут через десять к особняку подкатил микроавтобус “Скорой помощи”, из которого быстро выбежали двое людей в белых халатах. Один нес светлый чемоданчик. Еще минут через пять подкатила милицейская машина с “мигалкой” на крыше, а еще черная “Волга”, и “Рафик”, и даже автобус. А чуть раньше тот человек, который, кажется, заходил вслед за мужчинами в черных кожаных куртках, вышел и побрел куда-то по улице.

Да, тут какие-то необычные события разворачивались. Странный человек взял прибор ночного видения, потому что за окном уже стремительно сгущались ранние декабрьские сумерки.

Двое мужчин вошли последними, потом очень скоро один из них вышел, пошел к автобусу. Сейчас, кажется, события станут развиваться еще более интересные.

Точно — пять человек быстро выбежали из автобуса, поспешили за позвавшим их человеком. Потом вернулись, взяли из автобуса какие-то свертки. И очень скоро вынесли из здания какие-то тюки, погрузили их в автобус. Всего странный человек насчитал семь таких тюков. Затем последовала очередь каких-то коробок, свертков, ящиков, ящичков, то ли компьютеров, то ли телевизоров. И все это проделывалось очень быстро, бегом. Грабят, что ли?

Автобус укатил. Некоторое время вообще ничего не происходило. В окнах особняка горел свет, но никого внутри не было видно. Потом вернулся тот мужчина, что выходил из особняка минут пятнадцать-двадцать назад — странный человек не мог точно поручиться, что это именно тот самый, но все-таки, кажется он.

Минут через десять после этого к особняку подкатил микроавтобус, из которого выбежали несколько вооруженных автоматами мужчин. Значит, там было ограбление?

8 декабря, среда.

Старший следователь Мосгорпрокуратуры советник юстиции Ожогин слушал доклад своего молодого коллеги юриста 2-го класса Синюкова:

— В общем-то НИИ социологических исследований существовало только на табличке у входа. Официально там квартировала коммерческая фирма “Альтаир”. Договор на аренду был подписан директором методического кабинета при Министерстве среднего образования Российской Федерации, которому, то есть, методическому кабинету, и принадлежит особняк. Фирма “Альтаир” официально зарегистрирована в марте этого года. Похоже, с договором об аренде тут не все чисто — директор наверняка получил “на лапу”, так как площадь, отданная “Альтаиру” не была лишней для методического кабинета. Это во-первых. А во-вторых, плата за аренду, перечислявшаяся со счета “Альтаира”, выглядит по нынешним временам просто символической. Значит, опять наверняка имеет место какая-то “химия”. Но и это не самое главное — сейчас, наверное, нельзя найти в России ни одного высокопоставленного или даже не слишком высокопоставленного начальника, который не “химичил” бы. Все дело в том, что на расчетном счете этой самой коммерческой фирмы почти что ничего не было, и это “почти что” целиком уходило на оплату аренды. А между тем там числилось семь сотрудников, которые на что-то должны были существовать. Зарплата им, судя по отчетности, не начислялась ни разу с марта этого года. Дальше — больше. Выяснилось, что в списке фирмы значились вообще “мертвые души”. То есть, люди эти реально существуют, но к фирме они никакого отношения не имеют и никогда о ней не слышали.

Серегин утверждает, что там было семь трупов. То есть, количество соответствует списочному составу фирмы. Серегину, конечно же, все это не привиделось — найдены многочисленные следы крови, которую попытались наспех вытереть. Уже удалось идентифицировать не менее пяти разных составов крови. То есть, пять трупов, как минимум точно было. Может быть, Серегин ошибся, что маловероятно — скорее всего, кому-то удалось достаточно тщательно убрать два следа. И приборы какие-то там Серегин видел. А потом они исчезли. Странное дело. Что же там производилось? Деньги они, что ли печатали? Что за люди там работали? Полный мрак. Во всяком случае, мраку побольше, чем в обычном законном убийстве.

Пессимизм Ожогина можно было понять. Прокурор Москвы Геннадий Пономарев взял расследование этого странного случая под свой личный контроль, что означало одно — следственную бригаду, в которую входил еще майор Карпов из МУРа и майор Рублев, следователь из МБ, задергают, требуя чуть ли не ежедневного отчета о результатах. Вообще-то вроде бы и ни к чему Пономареву особенно к этому совсем не громкому делу привязываться — не председателя правления банка ведь убили и не депутата — но прокурора Москвы можно понять. В его работу в последнее время самым грубейшим образом стал вмешиваться всесильнейший ныне генерал-майор Коржаков, руководитель Главного управления охраны, требуя отчета о многих делах, вплоть до мелочей. Неужели безопасность Президента напрямую зависит от любого происшествия в столице? И кто донес Коржакову об этом деле конкретно? Ведь он позвонил Пономареву уже на следующий день, седьмого декабря, и потребовал, чтобы в состав следственной бригады был введен представитель министерства безопасности.

Да, с Коржаковым сейчас не поспоришь. И раньше он с пристрастием относился к Пономареву, а теперь — тем паче. “Обдирает”, словно старшина новобранца. Защиты искать не у кого. Казанник — человек совсем новый и к тому же ставленник Президента, вытащившего его из Сибири. Станет ли он с самого начала портить отношения с человеком, который стоит к Президенту ближе всех? Не станет.

А дело это интересное, чудеса просто какие-то — семь трупов, которые за несколько минут исчезают неизвестно куда, и десятеро усыпленных на месте, которые, проснувшись, абсолютно ничего не помнят.

Зазвонил телефон. Ожогин снял трубку.

— Пал Ваныч, — послышался голос Карпова, муровского майора, — а у меня для тебя сюрприз. Буду с этим сюрпризом минут через десять, так что ты никуда не отлучайся, а то пожалеешь.

Карпов был толковым сыскарем. Тот факт, что он в тридцать лет носил майорские погоны вроде бы не находил обычного объяснения. “Мохнатая лапа” отсутствовала, на дочери хотя бы полковника, не говоря уже о генеральской, женат не был, особой благосклонностью начальства не был отмечен из-за слишком уж большой самостоятельности в поступках и суждениях.

Еще майор Карпов имел коричневый пояс по каратэ киокушинкай, причем, получил он его по заслугам, по делу, что называется. Его учитель, обладатель третьего дана, которому черный пояс навесил сам великий мэтр Масутатсу Ояма, просто так, за красивые глаза, даже зеленый пояс никому не вручил, включая и лучших друзей, занимающихся в его группе. Но этого уровня в освоении каратэ Карпов достиг еще тогда, когда только примеривал лейтенантские погоны. С тех пор он успел несколько изменить спортивные да и мировоззренческие ориентиры, переключившись с супержестокого и довольно прямолинейного стиля каратэ на супермягкого айкидо с его философией чуть ли не непротивления злу насилием.

Разумеется, у сыщика, если он не сачкун, просто не должно оставаться сил, да и времени тоже на всякого рода самоусовершенствования. Зарядка по утрам плюс один-два вечера в неделю — вот тот максимум, который может позволить себе человек, работающий в уголовном розыске.

Карпов позволил себе чуть больше. Он даже читал некоторые вещи из восточной философии, серьезно интересовался йогой, тайчичуанем, цигуном. В общем, с него можно было бы лепить образ идеального советского мента, сродни вполне законченному по идиотизму образу майора Пронина, если бы сам Карпов не относился к очень многим вещам, в том числе и к собственным увлечениям, с изрядной долей иронии. Рассказывая о какой-нибудь осенившей его идее, он всегда говорил нечто вроде: “Ну, блин, только с бодуна такая фигня в башку может втемяшиться. Прямо-таки бред навязчивый, е-мое.”

И сейчас Ожогин мог не сомневаться: раз Карпов объявил о сюрпризе, значит, выдаст какую-нибудь версию типа странного влияния на того же Серегина геопатогенных зон. “Ну, постоял или посидел мужик в местах излома, где радон вовсю выделяется. Под Москвой радона океан. Очень, между прочим, пакостный газ. Вот у него, у Серегина, крыша и поехала”.

Старший следователь горпрокуратуры не ошибся. Румяный и подтянутый Карпов, одетый в цивильное — как выражаются в подобных случаях, скромно, но со вкусом — появился на пороге кабинета Ожогина только после девахи лет двадцати пяти, одетой явно побогаче майора и сразу наполнившей затхлую, прокуренную атмосферу помещения запахом экзотических, тончайших и, надо полагать, весьма дорогих духов.

— Вот, — майор Карпов был официально вежлив, словно находился на правительственном приеме, — познакомьтесь, пожалуйста. Татьяна Алексеевна будет нам помогать.

Наверное, на лице Ожогина слишком ясно читался иронический вопрос: “Это в чем же она будет нам помогать?” Посему Карпов еще более строго и официально произнес:

— Татьяна Алексеевна — экстрасенс.

Старший следователь Мосгорпрокуратуры сразу же ощутил разочарование. Хохмач все же этот Карпов. Мастер тонкого психологического розыгрыша, в стиле называемых абстрактных анекдотов, бывших в моде во времена отрочества и юности Ожогина. Пользование услугами экстрасенсов — дань моде. В этом Ожогин был полностью убежден. Ему приходилось встречаться с парой-тройкой таких вот прорицателей-исцелителей, правда, то были люди пожилые и какие-то даже тусклые во всех отношениях. Несли экстрасенсы какую-то чушь, могущую быть истолкованной, как угодно. А эта яркая, элегантная девица тем паче лапшу на уши вешать будет, потому как у нее и энергии побольше и хватка, свойственная их поколению, покрепче. Ей бы, с ее внешностью, с эстрады выступать или даже по телевидению — камера делает наезд, и вещунья выдает, полуприкрыв эффектно глаза длинными мохнатыми ресницами: “Вас охватывает чувство дивного покоя” и т. д. и т. п.

Татьяна Алексеевна в упор взглянула на Ожогина своими глубокими синими глазами, и он ощутил в этом взгляде столь сильный укор, что даже смутился. А вслед за этим старший следователь подумал в точности как гоголевский философ Хома Брут: “Зге, да это ведьма.”

— Итак, Татьяна Алексеевна, разрешите вам представить руководителя следственной бригады — Павел Иванович Ожогин. Сразу предупреждаю: не вздумайте называть его Пашей. Хотя он и очень сохранился для своего возраста, но мужчина он уже достаточно пожилой. К тому же Пал Ваныч очень любит субординацию и не терпит панибратства.

У Ожогина от такого карповского амикошонства даже челюсть отвисла. Но одернуть его в присутствии незнакомой дамы он как-то не решился.

— А вот это юрист 2-го класса следователь Александр Синюков. Его-то как раз ни в коем случае не стоит называть по имени-отчеству, для вас он просто Саша. Не перепутаете?

Девушка рассмеялась и помотала головой.

— А теперь, леди и джентльмены, желательно сразу же приступить к делу. Это не цирковой фокус, разумеется, но я тебя сразу же должен предупредить, Пал Ваныч — Таня еще ничего не знает о происшествии со странной фирмой “Альтаир” и прочими сопутствующими субъектами. Ни в общих чертах не ознакомлена, ни в деталях. Так что ты сейчас сам сможешь убедиться — есть основания для твоего скепсиса или нет. Метни-ка для начала несколько фотографий на стол. Давай, давай, не стесняйся. Ну вот, хотя бы эту возьмем. Итак, Таня, приступаем.

Он положил перед девушкой на стол снимок, на котором запечатлелись фасады нескольких домов. Особняк, в котором размещался НИИ социологических исследований, был вторым слева в ряду, а дальше, вправо, на снимке хватило места еще для четырех, точнее, трех с половиной зданий.

— Итак, есть, ли полная гарантия того, — Карпов сделался предельно серьезным, — что снимок сделан после события?

— Естественно, — пожал плечами Ожогин. — Раньше-то кто бы догадался?

— Хорошо, потом я объясню, почему задал такой вопрос. Вот, Таня, — он провел пальцем по столу, как бы подчеркивая что-то, — прошу. А мы пока сосредоточенно помолчим.

Девушка сняла тонкие перчатки, поднесла к фото правую руку — пальцы длинные, гибкие, какие-то необычайно выразительные — едва-едва касаясь ею глянцевой поверхности. Глаза она полуприкрыла.

— О! — вдруг негромко воскликнула Татьяна. — Что-то случилось вот здесь — второй дом в ряду слева. Да, именно здесь. Смерть, не одна, много смертей. Два человека, я вижу их. Да двое вошли в дом совсем недавно. И с ними вошла смерть. А эти двое — они не уходили очень далеко, нет…

Она продолжала бормотать, как в трансе, все так же полуопустив веки с длинными ресницами.

— А убитых — их увезли. Тоже не очень далеко. Там вода, вода рядом. А они под землей у воды.

Конечно, говорила она почти те же слова, что и экстрасенсы, некогда наблюдаемые Ожогиным, но теперь Ожогин вдруг почувствовал озноб, пробежавший вдоль позвоночника, и то, что кожа на голове под волосами как сморщивается, стягивается, отчего волосы шевелятся. Он и сам сейчас вроде бы видел то, о чем рассказывала девушка.

— Еще кто-то видел этих двоих, — вдруг произнесла она, и голос ее прозвучал вроде бы даже удивленно. — И он как бы догадывается, он подозревает, что они совершили зло. И вещи, предметы, которых касались те, что были убиты, многократно касались — эти вещи были увезены с ними. И они находятся сейчас там же, где и убитые. Вода рядом.

Она открыла глаза, быстро подтянула руки к груди и судорожно сжала их в кулаки.

— Вот, — как-то виновато улыбнулась Татьяна. — Больше ничего не вырисовывается пока.

— Таня, — Ожогин напрочь позабыл о том, что всего несколько минут назад он думал об этой девушке как о шарлатанке, а те двое… Которое совершили, — вы говорите, что они недалеко уехали. Что означает — недалеко? Это, может быть, и в Москве?

Подумав самую малость, словно бы прислушиваясь при этом к чему-то, девушка ответила:

— Нет, это не в Москве. Скорее всего — в непосредственной близости.

— Таня, а если мы сейчас разложим, допустим, карту или схему — по ней вы сможете определить, где они сейчас находятся? — теперь уже Ожогин задал вопрос, будучи исполненный абсолютного доверия к Татьяне.

— С весьма малой вероятностью.

— А почему?

— Я не могу этого до конца объяснить, — бесхитростно ответила девушка. — Просто я уже сталкивалась с этим и знаю. Наверное, потому, что в схемах, планах и даже картах много неточностей и условностей, вносимых людьми, которые их создают.

— Вот как… — Ожогин задумался на несколько секунд. — А вот если использовать аэрофотосъемку. Уж она-то — тот же снимок.

— Да, это — совсем другое дело, — серьезно ответила девушка. Вообще она все больше нравилась Ожогину.

— Извините, Татьяна Алексеевна, а у вас вообще образование какое? — не удержался он от вопроса, который сам собой напрашивался.

— Я закончила мехмат МГУ, а по специальности я — программист, — девушка, очевидно, сочла вопрос Ожогина вполне естественным.

— Это называется, Пал Ваныч, игра без дураков или фирма веников не вяжет, — подытожил результаты знакомства Карпов.

Ожогин отреагировал на реплику майора вежливой улыбкой и задал девушке следующий вопрос:

— А если мы вообще максимально приблизимся к реальности? То есть, в данном случае съездим на место событий? Тогда мы получим максимально эффективное использование ваших способностей, не так ли?

— Пожалуй, что так, — согласилась она.

— А сейчас мы можем съездить?

— Почему же не съездить? — улыбнулась девушка.

Не позже, чем через полчаса они были на Пятницкой, у особняка с табличкой "НИИ социологических исследований”.

Татьяна долго ходила по этой стороне улицы, полуприкрыв глаза. Потом она, словно бы нащупав брод на дне невидимой реки, направилась к особняку. Ожогин, Карпов и Синюков сбились в небольшую стайку и последовали за ней, ступая медленно и осторожно, словно бы опасаясь что-то спугнуть.

У самого входа Ожогин обогнал девушку и отомкнул входную дверь. Татьяна кивком поблагодарила его и, продолжая находиться словно бы в состоянии транса, вошла в небольшой холл. Тут она почти сразу свернула направо, в небольшую комнату, которая могла играть роль приемной. Татьяна словно бы прислушивалась к чему-то.

— Здесь, — сказала она. — Это произошло здесь. — Открыв дверь комнаты справа, она опять прикрыла ее, словно улавливая звуки, которые слышала только она одна.

— И здесь.

А в комнате напротив девушка, как показалось сопровождающим ее, даже содрогнулась.

— О, — только и произнесла она и покачала головой.

Пройдя по коридору обратно к выходу, девушка приоткрыла входную дверь. Складывалось впечатление, что она ощущает чье-то присутствие там, снаружи. Осторожно притворив дверь, она произнесла фразу, вызвавшую у всех ощущение какой-то жутковатой нереальности всего происходящего:

— Сейчас за нами наблюдает свидетель.

— Какой свидетель?! — все трое выдохнули примерно одно и то же и практически одновременно.

— Он видел… Он наблюдал снаружи и видел, как убийцы входили в дом.

Он не был странным на протяжении всей своей жизни. Детство и юность его вполне подходили под определение: “безоблачный”. Безоблачное детство, безоблачная юность. Все дается легко, все получается. Отец и мать — известные артисты. Не народные, конечно, но их знает театральная Москва. Мать снялась в нескольких фильмах. И у него, единственного их сына, несомненно, есть талант. Он снимается в двух эпизодических киноролях, еще будучи школьником, Он играет своего сверстника в спектакле — не имея еще никакого образования, пятнадцатилетний мальчишка, очень естественный, органичный, не чета мужчинам под тридцать, использующим для исполнения роли подростка весь арсенал омоложения: от услуг гримера до неестественной резвости — ни дать, ни взять престарелый мерин, которому в пищу добавляют немного стрихнины, дабы мерин выглядел поживее, потому как надо его продать.

Что дальше? Щукинское, естественно. Хотя с его внешностью — это от матери, ее гены — он мог бы пройти и во ВГИК. Но родители его убедили, что ВГИК — это несерьезно. Там можно выучиться на кинооператора или киносценариста, но актеры выращиваются в театральных институтах и театральных труппах, причем в течение не одного года или двух — процесс достаточно длительный и желательно его не прерывать, не вырывать новичка из питательной актерской среды.

И он терпеливо просуществовал в этой среде несколько лет. Непомерное честолюбие, зависть, интриги, сплетни — всего этого с избытком хватало в пространстве, ограниченном и рампой, и еще гостиными, установленными и обвешанными раритетами и реликвиями. И он вырвался из этой среды. Вернее, его вырвал из нее кинематограф. Рослый, удивительно пластичный, ослепительно красивый, этот актер просто не должен был оставаться объектом любования только для достаточно узкого круга театралов, на нем можно и должно было делать кассовые фильмы. Парень с внешностью Алена Делона или Мэла Гибсона, даже не обладая особым актерским мастерством в современном кино, может и должен служить приманкой для широких зрительских масс.

И фильмы с его участием пошли уж было потоком, его самого стали узнавать на улице, как вдруг…

Именно его узнаваемость и сослужила плохую службу. Его легко выделили из толпы и убили. Убили как киноактера, как актера вообще, обезобразив его лицо флаконом концентрированной серной кислоты. Он захлопнул дверцу автомобиля, повернулся и успел сделать только одну, самую необходимую вещь — плотно зажмуриться.

Психопат — да, это сделал мужчина, не женщина — был сразу же задержан, осужден, однако ни его задержание, ни его осуждение уже не имели никакого значения.

Потому что бывшего красавца и бывшего актера, как он сам считал, бывшего человека могло ждать только заточение — в монастыре, могильном склепе или четырех стенах. Пока что он избрал последнее.

Он отключил телефон и по возможности старался не реагировать на звонки в дверь. Он купил на все, что у него оставалось — точнее, попросил мать с отцом сделать это — видеомагнитофон, бинокль, телескоп, прибор ночного видения. Сидел, наблюдал, размышлял… Впрочем, о чем может размышлять человек, которому еще нет тридцати и жизнь которого, не успев начаться уже кончилась — в чем он сам был твердо убежден.

Мало что занимало его в той жизни, которую он наблюдал из окна вот уже почти год. И вот случилось нечто, сильно взволновавшее его. Он только наблюдал за событиями, отделенный от них двойными рамами и толстыми кирпичными стенами старого дома, в котором жил, и той невидимой перегородкой, которая была, пожалуй, еще более непроницаемой, чем стены. Но он с какого-то момента вдруг почувствовал и уяснил для себя, что события эти и для него не пройдут бесследно, что он сам станет играть какую-то роль в их продолжении.

Поэтому он не особенно удивился, когда на третий день после тех событий в его дверь позвонили. В панорамный дверной глазок он рассмотрел троих мужчин и женщину, стройную, яркой и привлекательной внешности. Всех четвертых он только что наблюдал на улице, когда они входили в двухэтажный особняк и выходили из него.

— Кто такие? — скорее по инерции спросил он. Понятно с первого взгляда, кто они такие. Уж он-то, бывший лицедей, безошибочно отличал растяпу от авантюриста, мелкого мошенника от масштабного злодея. У троих мужчин лица были очень серьезные, служебные.

— Мы из милиции, — сказал один мужчина.

— Поднесите, пожалуйста, свое удостоверение к глазку, — попросил он.

Визави, отделенный дверью, поднял раскрытые “корочки" и держал их перед глазком достаточно долго для того, чтобы успеть прочесть “…уголовный розыск, заместитель начальника отдела, майор.”

— Входите, — сказал он, сняв массивную цепочку и отперев дверь.

Он надел большие темные очки перед тем, как отрывать дверь. Очки немного снижали тот ужасающий эффект, который производило его лицо на человека, видевшего его в первый раз.

В полутьме прихожей они наверняка успели мельком рассмотреть его. Такое постепенное привыкание избавляло его от созерцания выражения неизбежного шока на лицах незнакомцев.

Жестом он пригласил визитеров в комнату, которая выполняла функции гостиной и кабинета.

— Извините, — сказал гость, показывающий недавно свое удостоверение. — Мы видите ли, просто обходим квартиры, а фамилий жильцов не знаем. Вас как зовут?

— Зовут меня Евгением Кряжевым, — глухо ответил хозяин, усаживаясь в кресло, где лицо его оказывалось затененным полузадернутыми драпри на окне.

— Вы… актер? — майор старался спрашивать как можно более нейтральным тоном, но сильная заинтересованность все равно проскальзывала.

— Бывший актер, — сухо произнес Кряков.

— Извините, — поспешно сказал майор.

— Не за что. Итак, чем могу быть вам полезен?

— Евгений… э-э… простите, как ваше отчество? — заговорил другой мужчина, выглядевший чуть постарше.

— Борисович.

— Евгений Борисович, я являюсь старшим следователем городской прокуратуры. Фамилия моя — Ожогин. Евгений Борисович, вы могли явиться свидетелем событий, произошедших шестого декабря в интервале примерно с четырнадцати сорока до пятнадцати двадцати.

— Каких событий?

— Мы еще не располагаем полными данными обо всем, что там произошло, — Ожогин скрылся за частоколом слов, — но подозреваем, что на учреждение, расположенное напротив ваших окон, было совершено нападение.

Внезапно Кряжев испытал странное ощущение — будто бы он с гостями уже договорился о том, что все расскажет им, и теперь они все вместе только произносят добросовестно заученные реплики, чтобы когда-то сказать ключевое, решающее слово.

— Вы были в это время дома, Евгений Борисович? — задал вопрос Ожогин.

— Был.

— И вы что-нибудь видели?

— Что именно?

— Нечто такое, что могло бы привлечь ваше внимание своей необычностью.

— Разумеется, — вздохнул Кряжев, почему-то вдруг уверовавший в то, что гостям известен его распорядок дня шестого декабря чуть ли не с точностью до минуты.

— Расскажите, пожалуйста, поподробнее. Просьба не упускать даже самые мелкие детали, какими бы незначительными они вам не казались, — сказал Ожогин.

Кряжев начал рассказывать. Ровным, хорошо поставленным, красивым голосом — ведь он еще и пел, подумывая в серьез об амплуа поющего актера.

Когда он закончил рассказ, впервые подала голос девушка.

— Скажите, Евгений Борисович, а у вас нет ощущения, что вы видели тех двоих людей когда-то раньше? Или, во всяком случае, ощущали их присутствие, словно бы они находились где-то рядом?

— Татьяна Алексеевна, — наш сотрудник, психолог, — поспешил объяснить Карпов.

— Да-да, я понимаю, —Кряжев вроде бы даже немного оживился. — Знаете, вы очень интересный вопрос задали. Я этих типов раньше, может быть, и не видел. То есть, я хочу сказать, что если и видел, то не запомнил, так как не обращал на них особого внимания. Зато когда увидел их вечером шестого декабря, в понедельник, то есть, то у меня возникло ощущение, что они в самом деле когда-то уже встречались мне.

— Вы хорошо рисуете? — задала девушка другой не очень традиционный вопрос.

— Хм, — покачал головой Кряжев. — Если говорить вообще, то средне, а если речь идет о чем-то специальном — а вы это наверняка подразумеваете — то весьма и весьма посредственно.

— Ну не скромничайте, — очень просто сказала Татьяна. — Вы сможете сейчас нарисовать вполне приличные портреты.

— Но… я никогда этого не делал. У меня наверняка ничего не получится.

— Это лишено логики — вы никогда не пытались что-то сделать и в то же время утверждаете, что это дело вам не под силу.

— Конечно, — Кряжев почти развеселился, если принять во внимание его теперешнее состояние всеохватывающей, постоянной, непрекращающейся подавленности. — “Вы играете на рояле? — Никогда не пробовал, но думаю, что смогу”. Ваша логика — именно такая.

— А я могу доказать вам, что нет, — мягко, но уверенно возразила девушка. — Сейчас вы возьмете чистый лист бумаги, карандаш и нарисуете портреты тех двоих незнакомцев.

— Что же, попытка — не пытка, — неожиданно легко согласился Кряжев.

Он поднялся из кресла, достал из стола большой блокнот, взял из пластмассового стаканчика остро заточенный карандаш и вернулся на свое место.

— Итак, — сказал он, улыбаясь только внутренне — его губы очень пострадали от ожога, особенно верхняя губа, по которой, извиваясь, словно отвратительный беловатый червь, полз коллоидный рубец, — приступим. Ведь вы мне будете помогать, не так ли? Я слышал о подобных вещах.

— Тем лучше, — кивнула девушка, — значит, мы оба будем уверены в успехе. Приступаем. Сядьте. Блокнот и карандаш положите себе на колени. Плечи расслабьте. Глаза полузакройте. Еще больше расслабьтесь. Хорошенько припомните все обстоятельства, все детали, сопутствующие вашему наблюдению за теми двумя мужчинами. Вот, вы все очень, очень хорошо вспомнили. Вы словно бы видите их сейчас, так?

Кряжев слегка кивнул в ответ.

— Теперь начинайте рисовать. Постарайтесь все время держать их перед мысленным взором. Как только “картинка” станет исчезать, снова прикройте глаза, вызовите ее в памяти и опять рисуйте.

Ожогин, Синюков и даже Карпов, которого подобной экзотикой трудно было удивить, во все глаза наблюдал за совершающимся на их глазах чудом.

Человек с обезображенным лицом, значительную часть которого скрывали огромные, не очень темные, но сильно “отзеркаливающие” очки, быстро водил карандашом по блокноту, останавливался, замирал, потом снова возвращался к прерванному занятию.

Он посмотрел на листок, покачал головой, видимо, оставшись недовольным рисунком, вырвал листок, начал лихорадочно рисовать на следующем. Здесь, очевидно, дела пошли лучше. Минут через десять он откинулся на спинку кресла и сказал:

— Уф! Вот теперь, кажется, получилось то, что надо. Не фотография, конечно, но за то, что лучше фотороботов, могу поручиться.

Он протянул листок Татьяне. Та, мельком взглянула на него, передала Ожогину.

— Ого! — изумился старший следователь прокуратуры. — Да у вас несомненный талант! И ведь как удачно оба изображены — в три четверти. Тут тебе и фас, тут тебе и немного профиля. Да, это явно получше фоторобота. Но так быстро нарисовать… — он покачал головой. — А они и в самом деле здорово похожи?

— В самом деле, — уверенно ответила за Кряжева Татьяна. — В этом можно быть уверенным. Спасибо, Евгений Борисович, — это уже относилось к Кряжеву.

Беклемишев и Липницкий сидели на кухне в квартире подполковника и пили водку, зажевывая ее черным хлебом с солью. Они приехали сюда, в шестнадцатиэтажный дом по Погонному проезду, где на предпоследнем, пятнадцатом этаже Липницкий и жил, с поминок по Малыхову, их общему другу.

А до поминок они хоронили Малыхова. Когда-то все трое служили вместе. Но Беклемишев два с лишним года назад ушел в отставку в звании майора. Точнее говоря, тогда это называлось “в запас”, но поскольку государства тогда уже не существовало, Беклемишев считал все связи с бывшей “конторой” разорванными. А Липницкий и Малыхов примерно тогда же перешли в военную контрразведку. Потом после всех трансформаций и реорганизаций они стали работать в отделе, который вроде бы выполнял функции бывшего Пятого управления КГБ СССР, которое, как известно, занималось идеологией. Беклемишев при встрече с Малыховым или Липницким обычно трунил:

— Не пыльное это дело — диссидентов пасти, а?

— Кирюха, — вполне серьезно и почти одинаково реагировали один и другой, — какие сейчас могут быть диссиденты? Сейчас двое из трех уж точно диссиденты.

— Вот-вот, — подхватывал Беклемишев, — значит, и работы у вас прибавилось, даром что Россия меньше бывшего Союза. А заниматься диссидентами куда проще и легче, чем, допустим, террористами.

Но как выяснилось в этот понедельник, служба Малыхова и Липницкого была не менее опасна, чем та, которой они занимались некогда втроем.

Окно комнаты, в которой сейчас сидели подполковник министерства безопасности России и бывший майор КГБ СССР, выходило на лес. Вообще дом, в котором десять лет назад получил квартиру Липницкий, был окружен лесом с трех сторон. Дом назывался экспериментальным, он вырос на несколько лет раньше вселения в него Липницкого, тогда еще старшего лейтенанта. Липницкому очень нравился вид, открывавшийся из окон гостиной и кухни — синевато-зеленый лес, очень далеко, едва различимые трубы, мачты.

Этот лес тянулся до самых Мытищ с правой стороны от Ярославского шоссе. Пейзаж вроде бы должен был напоминать фотообои, которые, как известно, приедаются раньше даже самого незамысловатого рисунка-орнамента. Ан нет — пейзаж всегда бывал разным: в зависимости от времени года, времени суток, погоды, настроения человека, пейзаж наблюдающего, и еще невесть от чего.

— Вообще-то отдел наш техническим назвать можно, — Липницкий прикинул, сколько в бутылке еще остается водки, поднялся, раскрыл холодильник, достал из него еще одну бутылку, осторожно прикрыл дверцу и ступая на цыпочках — там, в квартире, уже легли спать дочь, которой надо было с утра в школу, и жена, которая вообще ни свет, ни заря уезжает на работу, — вернулся на прежнее место. — Но Венька функции оперативника выполнял. Хотя погибли все — и оперативники, и аналитики.

— Хороша аналитическая работка, — мрачно произнес Беклемишев, — сразу семерых перемолотили. Когда с террористами возились, и то таких потерь не было.

— Да, не было. И проблем, наверное, меньше было. Дилемма только существовала — либо мы их, либо они нас. А тут, видишь, все засекречено, и менты вдруг на месте происшествия неизвестно почему — да вообще-то известно уже — появились очень быстро. С ментами проблемы решились. — Липницкий потер ладонью подбородок и щеку, предполагая не уточнять, каким же образом эти проблемы решились. — Однако, беспредел повсюду и во всем царит…

— Так кто же их? Кому они на хвост наступили?

— Да как тебе сказать, Кирюха… Существует еще определенный… контингент… определенные контры, — вразбивку произнес Липницкий, разливая остатки из первой бутылки по стаканам поровну, откупоривая следующую бутылку и доливая до установленного уровня.

— Слушай, Джорджио, не темни, ну тебя на фиг. — Липницкого звали Георгием, и он предпочитал, чтобы его звали уменьшительным именем Юра, но не Жора. Беклемишев избрал обращение нейтральное, “импортное”, как он сам иногда его определял. — Все эти ваши тайны мадридского двора вылезают наружу, извини за выражение, как геморрой из задницы, вылезают достаточно регулярно. Все секреты нынче — до первого шустряка-журналиста, который Уотергейт закатывает в объеме недельного телесериала и десятка газетных номеров с продолжением.

— Но чаще всего это бывает дымовая завеса, за которой достаточно трудно рассмотреть настоящий огонь.

— Однако тебя, Джорджио, в новой твоей службе научили красиво выражаться. Давай-ка, отец договоримся: ты перестанешь мне пудрить мозги, или же начинаем говорить о чем угодно, не касаясь нынешней ситуации. О погоде, например, можно поговорить.

Он кивнул на окно. Шторы на окне были развернуты полностью. Здесь не надо было опасаться ничьих взглядов. На такой высоте над лесом разве только вороны и галки могли сейчас подсматривать, что делается внутри. А снаружи сейчас падал снег. Мелкий, но достаточно густой для того, чтобы превратить пространство в сероватое марево. И все же сквозь эту синевато-серую пелену пробивался откуда-то огонек. Скорее всего это был прожектор на железной дороге, обращенный в эту сторону. Но прозаический его свет сейчас превратился в сияние далекой путеводной звезды.

— Зачем же о погоде, — пожал плечами Липницкий, разлил еще жидкость по стаканам и откромсал большущим ножом с широким лезвием несколько ломтей черняшки. — Эй, я сейчас чесночный соус сделаю, — добавил он.

— Это что за фигня такая? — Беклемишев, набычившись, повернул голову от окна к хозяину.

— Да ничего особенного, давай-ка, хряпнем еще, а соус нас подождет. Земля Веньке пухом, — сказал Липницкий и опрокинул стакан.

Потом он поднялся из-за стола, щелкнул электрической зажигалкой и поставил чайник на огонь.

— Зачем же о погоде, Кирюша, — еде раз повторил Липницкий. — Погода нынче везде и во всем такая, как за окном — ни верха, ни низа. Все мрак и вихорь, как сказал классик. Так вот, подразделение, в котором Венька работал, можно было бы назвать группой слежения. У них и кодовое название было — “Охотник”. Следили за зверем, а он на поверку оказался домашним. Или, если точнее выражаться, в зверинце выращенным.

— Джорджио, мы с тобой разве нажрались уже?

— Нет, а что?

— А чего тебя в поэзию заносит?

— Прости, Кирюша, не буду больше. Буду разглашать тебе государственную тайну. Примерно с полгода назад их группа установила, что готовится своего рода взрыв бомбы, сходной с нейтронной. Только при взрыве нейтронной бомбы погибает все живое вообще, а здесь должно будет покинуть сознание, прежнее сознание, а другое на его месте возникнуть.

— И опять я вынужден спросить тебя, — необъятные плечи Беклемишева, казавшиеся еще более необъятными из-за обтягивающего их черного свитера крупной вязки, вышедшего из моды по меньшей мере лет десять назад, эти плечи поднялись и опустились, — мы с тобой уже нажрались до такой степени, что ты начинаешь мне фантастику какую-то выдавать?

— Это не фантастика, Кирюш. Может быть, у них ничего не получится к этому сроку, но не в сроках дело…

— К какому сроку?

— Что у нас в воскресенье, двенадцатого?

— А-а… Выборы.

— Правильно, в Государственную Думу. В нижнюю палату Конгресса, как это называлось бы в Соединенных Штатах. Выбирать будет народ, так ведь?

— Вроде бы, — Беклемишева до чертиков раздражала манера Липницкого вести разговор. Звание, что ли на него так воздействовало, погоны подполковничьи он на своих плечах ощущал постоянно? Отощали плечи заметно, неизвестно, чем он там, в своем хитром отделе сейчас занимается.

— Вот, а если этот народ соответствующим образом обработать? — Липницкий заговорил понятнее, вроде бы уловив раздражение друга.

— То есть, как это обработать? — спросил Беклемишев, но ответа не дождался, так как на плите как раз засвистел чайник.

— Извини, — сказал Липницкий, — я сейчас.

Он быстро поднялся, подхватил с деревянной плошки несколько очищенных чесночных зубков, швырнул их в деревянную же ступку, несколько раз ударил по ним керамическим пестиком, швырнул в чеснок щепотку соли, плеснул туда кипятка из чайника, быстро перемешал содержимое и вывалил его в плошку.

— Вот тебе и чесночный соус, — сказал хозяин. — Ты спрашиваешь, как обработать? Я тебе отвечу в таком ключе — как его собираются обработать согласно имеющимся у нас данным. А ты сам делай выводы. Путей несколько, я назову три наиболее вероятных. Путь первый: внедрение в сознание людей определенной программы в результате общения с разного рода экстрасенсами, магами, целителями. Особенно здесь преуспевают чужеземцы. Чужеземцы, я бы сказал, секты, в которых практикуется отнюдь не самая безобидная медитация.

— Бред какой-то, — помотал головой Беклемишев. — Вот теперь-то я точно протрезвел, не на Венькиных, конечно, поминках будь сказано. Они, секты эти, по-моему, одним заняты: как побольше бабок содрать, да в туман свалить. Одно Белое Братство чего стоит. Вот уж там размах так размах: на Украине это вроде бы базируется, а в Москве все вагоны их листовками оклеены. Вот они к концу света всех своих верующих точно голыми оставят — зачем, в самом деле, какое- то имущество, включая штаны и сорочку, если всему амбец настанет?

— Возражение резонное, — спокойно сказал Липницкий. — На этом рынке, естественно, конкуренция существует. Но кто-то восходит, кто-то уходит в закат, а некоторые пребывают вечно.

— Ладно, я в этом не особенно разбираюсь, — сбавил тон Беклемишев. — Их всех и не упомнишь уже. Но я понимаю так: ты хочешь сказать, что секты или вероучения несут нам тлетворное влияние — с Запада или с Востока, внедряют в состояние масс чуждую нам идеологию. А вы, значит, с ними боретесь? Так ведь это уже было, было…

— Если бы сейчас все так просто обстояло, как было, — покачал головой Липницкий. — Вся пикантность нынешней ситуации состоит в том, что некоторые секты или духовные центры вошли в контакт со спецслужбами России. Сейчас я не буду уточнять, какие именно религиозные течения и с какими службами, а также кто был инициатором сближения. Чуть позже с этим разберемся, ладно?

— Угу, — кивнул Беклемишев.

— А теперь добавь к этому целую роту — по одной столице только политически ангажированных вещунов, магов, прорицателей и колдуний и ты получишь то, что называется солидной группой поддержки. В детали мы опять же вникать не станем пока. Хотя вот тут-то и существует переход ко второму методу воздействия. Про разного рода заговоры ты, конечно, знаешь?

— Смотря что заговаривают.

— Все, что угодно. Допустим, разного рода напитки, находящиеся в широкой продаже — от оранжада до водки “Кристалл”.

— Извини, но я вынужден произнести еще раз слово “бред”.

— Некоторые генерал-майоры не думают в унисон с тобой.

— Какие еще генерал-майоры? — Беклемишев сдвинул густые черные брови.

— Из спецслужб, Кирюша, из спецслужб. Так вот, воздействие такого рода и есть путь второй.

— Хорошо, а третий?

— Третий? — Липницкий почесал в затылке. — Ты про психотронный генератор слышал?

— Слышать-то слышал, но ведь во всех материалах, которые мне встречались, гораздо больше домыслов и туманных намеков. Скорее всего психотронный генератор, если он в принципе может быть создан — дело будущего.

— И опять-таки, должен я заметить, Кирилл, что это — твое субъективное мнение. Ты уж извини, старик, но оно отличается от действительного состояния дел.

— Ладно, признаю, что я здорово отстал от новинок передовой науки, не очень слежу. Но так уж я устроен, что верю только вещам, которые, так сказать, пощупать можно.

— Хм, пощупать, говоришь? — покачал головой Липницкий… — Ладно, получишь ты такую возможность. Да-да, не удивляйся. Скоро ты убедишься в том, что людям — всем и тебе в том числе мутили мозги не только вот этим зельем. А сейчас давай-ка мы выпьем его за упокой души раба Божьего Вениамина.

Он налил в стаканы водки чуть больше половины объема, хлопнул очередную порцию, даже не поморщившись, окунул кусок черного хлеба в чеснок с солью и стал жевать, сосредоточенно о чем-то размышляя.

— Гамарджоба, Тенгиз.

— Здравствуй, это кто говорит?

— Либо богатым буду, либо ты стал уж очень важным человеком, что старых друзей не узнаешь.

— Кирилл, ты?!

— Я, Тенгизик, я, — шумно выдохнул Беклемишев. — Про дела твои не спрашиваю, но не переживай, у меня они примерно в таком же состоянии. Просьба у меня к тебе Тенгиз.

— Всегда готов помочь, Кирюша. Для тебя — все, что угодно.

— Все, что угодно, это вряд ли. Хотя мое дело, пожалуй, не очень много до этой категории не дотягивает. Короче, Тенгизик, профигурировали здесь недавно два типа. Сотворили они, скажем так, очень крупную “мокруху”. Но их видели, удалось создать нечто вроде фоторобота. И очень эти двое на грузин похожи.

— Грузин из Грузии или грузин из Москвы?

— Существенное, конечно, замечание, Тенгиз. Скорее всего, что из Грузии, по Москве уже искали. Будет очень неплохо, если ты там у себя “прокачаешь” эти физиономии по всем возможным каналам. Факс мы тебе готовы передать, по своей линии. Существует, конечно, вероятность, что где-то там у вас передачу могут “слизать”, но да это не очень страшно.

— Об этом не беспокойся, — заверил его Гвирия.

Он продиктовал номер факса, и минут через десять — как раз столько понадобилось Беклемишеву, чтобы перейти Липницкому в другую комнату, и сообщить, что связь с полковником информационно-разведывательной службы Грузии Тенгизом Гвирия налажена — изображения двоих киллеров, преобразившись в электрические сигналы, полетели по кабелям на расстояние в несколько тысяч километров.

Еще через несколько минут Беклемишев еще раз позвонил Гвирии.

— Все в порядке, — услышал он в трубке голос Тенгиза. — Они и в самом деле похожи на грузин. Можно сказать, наш стол получил подарок от вашего стола, ждите теперь ответный.

Ответ от Тенгиза пришел невероятно быстро — часа через три после того, как ему был послан факс.

— Мы здесь тоже кое-что можем, — сказал он, позвонив по номеру телефона, который ему оставили, и утрируя грузинский акцент. — Готовьтесь принять факс. Текст там набирала одна очень симпатичная девушка, и она, возможно, не очень хорошо разбирается в русской грамматике. Так что заранее должен извиниться за ошибки.

Пошел факс: фотографии, как положено — фас и профиль.

Просто удивительно, до чего тот фоторобот, или рисунки, сделанные по памяти неизвестным художником, оказались похожими на оригиналы. Наверняка там. в Грузии, коллегам полковника Гвирии не пришлось вести поиск слишком уж долго, хотя и неизвестно, какой метод они избрали.

В тексте практически не было ошибок, так что Тенгиз явно оказался преувеличенно строгим к той неизвестной симпатичной девушке.

Итак, Дурмешхан Толаберидзе, 1956 года рождения, уроженец города Кутаиси, неоднократно судимый. Статьи — по нарастающей: хулиганство, вооруженное ограбление, бандитизм. За последнее преступление отбыл всего год срока, бежал из мест заключения. Побег случился в конце девяносто второго. Толаберидзе, во всей видимости, не прятался в горных ущельях, а благополучно нашел приют в грузинской общине в Москве или другом российском городе.

Второй, Зураб Кокачишвили, 1956 года рождения, тбилисец, судим всего один раз, да и статья для Грузии просто смешная: за угон автомобиля. Нет, это парень явно поумнее своего напарника. Вот, умница Тенгиз, не даром в его досье сведения о том, что Кокачишвили один раз был под следствием — дело об убийстве, а в другой раз проходил свидетелем по делу о похищении с требованием выкупа. Проворный, ловкий молодой человек, и лицо у него интеллигентное, с тонкими, выразительными чертами — с первого взгляда трудно зачислить его в преступники.

— Хм, — Липницкий повертел в руках карточки. — Господа киллера, кем вы были вчера? Что они делают здесь, в Москве? И почему пошли на убийство сотрудников министерства безопасности? Да еще тех, которые никакой стороной к ним касаться не могли?

— Они могли просто и не знать, что идут убивать сотрудников министерства безопасности, — резонно предположил Беклемишев. — Они ведь шли расстреливать фирму, спрятавшуюся под вывеской НИИ. Им могли сказать, что фирма эта здорово “вставила” своих деловых партнеров, что будущие жертвы никак не отреагировали на десятое самое серьезное предупреждение и зажилили должок. Да и вообще — зачем киллеру знать, кого он будет “мочить”? Несколько тысяч долларов на рыло, и вперед. Они все очень неплохо просчитали, выбрали удачное время и скорее всего остались бы незамеченными, если бы не одно обстоятельство, которого они в принципе и не могли учесть. Ну, да профессия киллера как раз и предполагает такого рода неприятные неожиданности — посему надо искать очень далеко, возможно, за океаном.

— Но все же мы бросим кость ментам, — сказал Липницкий. — Дадим им досье. А вдруг они случайно набредут на их следы.

— Ого! — покачал головой Ожогин, увидев фото Толаберидзе и Кокачишвили с кратким описанием их “подвигов”. — Оперативность господ чекистов — на грани фантастики, как выражались в годы моего счастливого детства. Надо будет еще раз навестить Кряжева и показать ему снимки.

Кряжев сразу опознал мужчин, которые входили в НИИ социологических исследований вечером шестого декабря.

Что же, это была неожиданная удача, просто фантастическая удача.

— Тепереча ваш выход, милорд, — Ожогин, находясь в своем кабинете с майором Карповым, сделал реверанс, изгибая и выворачивая в разные стороны свое длинное худое тело.

— Да уж известное дело, — как дерьмо разгребать, так оперативники, а так премии да привилеи отрывать, так господа мыслители и аналитики, — бодрый и в то же время ернический тон Карпова не соответствовал словам, которые он произносил. Майор тоже был несколько рад такому повороту событий.

— Ах, ах, — запел-заголосил Ожогин. — Привилеи! Квартира у меня, что ли, сто квадратных метров, не считая холла? Дача у меня служебная? Путевки у меня каждое лето на Бермуды? Иди и работай, оглоед! Вот такие как ты, завистники, сначала царя-батюшку расстреляли, а теперь, семьдесят лет спустя, хотят Ильича из Мавзолея вытащить.

Василий Шевляков досиживал срок. Влетел-то он по собственной глупости — он так считал. Хотя вообще-то несчастье, в результате которого и было заведено уголовное дело, следовало бы отнести на совесть и ответственность других, оставшихся на свободе.

Шевляков служил в войсках связи, водителем. До армии успел три года покрутить баранку, имел первый класс. Служить пошел немного поздновато, в двадцать один год — надоели отсрочки, хотя можно было и перекантоваться еще несколько лет, до достижения непризывного возраста.

Служба-то у него получилась — не бей лежачего, если с другими сравнивать. Взяли Шевлякова в армию в восемьдесят восьмом году, когда можно было в Афган загреметь за милую душу — уж там-то водители требовались. Можно было и в автобат какой-нибудь попасть, расквартированный в солнечном далеком Казахстане. А Шевляков попал в тыловую роту связи, где и дежурств боевых не было, и нарядов не очень густо — все сплошь водители, писаря, кладовщики, музыканты.

Он как со второго месяца службы сел за руль автобуса, перевозившего детей в школу, так и возил их потихоньку почти до самого дембеля. Ему оставалось служить всего три месяца, когда случилось то, что называлось на официальном языке дорожно-транспортным происшествием, повлекшим за собой человеческие жертвы.

Он отвез школьников и возвращался назад. Естественно, не один возвращался — солдату такая роскошь не позволена — с ним старший машины был, лейтенант. Вот на обратном пути Шевляков и подобрал группу селян, привычно “голосующих”. Рейсовые автобусы там ходили почти что никак, и Шевлякову не впервой это было — подбирать “гражданских” пассажиров. Школьники-то гражданскими не считались — дети военнослужащих.

Разумеется, Шевляков брал пассажиров, которых по инструкции брать не полагалось, с ведома и молчаливого согласия старшего машины, а в тот, последний, оказавшийся для Шевлякова роковым — даже и по инициативе лейтенанта.

А кончилась последняя поездка тем, что Шевляков на скользкой трассе — гололед случился как раз — не справился с управлением и врезался в дерево, росшее у обочины. Несколько пассажиров отделались ушибами средней тяжести, лейтенант сломал ключицу и получил сотрясение мозга, а одной старушке повезло меньше всех — она скончалась от сердечного приступа, вызванного, как гласило медицинское заключение, болевым шоком. Старушке было сильно за семьдесят, она, разумеется, хуже всех остальных среагировала на внезапное торможение, да и сердчишко имела уже весьма и весьма изношенное.

Понятное дело, Шевлякова с машины сразу же сняли, даже помогать в ее ремонте не позволили, он стал на какое-то время затычкой во все дырки — в перерывах между продолжительными беседами с военным прокурором. Парень неглупый, да еще основательно проинструктированный своим начальником, подполковником-автомобилистом, Шевляков смог какое-то время выигрывать партии у машины с изображением щита и мечей в петлицах и с погонами полковника.

Но это Шевлякова и сгубило — то, что он прокурора воспринимал, как машину, в чью программу были заложены только статьи кодексов и наставлений по автомобильной службе. Когда вся игра, как казалось Шевлякову и его шефу-автомобилисту, была сделана, прокурор вдруг перестал напоминать машину, снял очки, потер переносицу и сказал совершенно изменившимся, домашним каким-то голосом:

— Ладно, что же с тобой делать… Молодец, подкован ты в уставах. Будем дело закрывать. Но теперь-то ты мне можешь рассказать — не для протокола, как говорится, — что же в действительности произошло?

Напряжение, в котором больше месяца находился Шевляков, враз отпустило его, и без пяти минут “дембель” рассказал… Конечно, весь его рассказ был записан на магнитофон и занесен в протокол. Отказаться на суде от якобы своих показаний — которые таковыми и не являлись — Шевляков не смог. Надо знать армейские суды или суды над военнослужащими, до которых еще очень долго никакая “Эмнести интернейшнл” не доберется, чтобы понять, насколько бесправен человек, с которого недавно сорвали армейскую форму и заменили ее — еще до суда! — на арестантскую робу.

Получил рядовой Шевляков четыре года лишения свободы — в начале мая, когда должен был демобилизоваться. Хорошо еще, что суд определил общий режим. А вообще-то, как выяснил потом Шевляков в беседах с опытными зеками, он мог отделаться таким же сроком или чуть поменьше “химии”, то есть, работать на предприятии почти как “вольняшка” и только вечером являться к определенному времени в общежитие — так называемую спецкомендатуру.

Администрация ИТУ, в котором отбывал срок Шевляков, очевидно, придерживалась того же мнения. В последний год его вообще расконвоировали и сделали водителем хлебного фургона, а вообще-то обещали выпустить еще до конца этого, 93-го года.

И вот одиннадцатого декабря, когда Шевляков ехал привычной дорогой на хлебозавод, его “тормознул” по пути какой-то мужик. По одежде вроде как местный — то есть, не шибко богато и модно одетый — а разговор у незнакомца оказался московский, правильный.

— Во, начальник, дай тебе Бог здоровья — сказал этот крупный, бородатый мужик, садясь в кабину, — а то я мал-мал не закоченел. Ты сам небось, из Карабаново будешь?

— Нет, я туда за хлебом еду.

— Ну да, для детсадика, небось.

Шевляков зыркнул на мужика — подначивает, что ли? Ведь все в округе знают, какой “детский сад” располагается здесь в округе. Но мужик на шутника не был похож, вообще мрачновато выглядел.

— Да уж, такого счастливого детства век бы не видать, — хмыкнул Шевляков. — Для “зоны” хлеб.

— А-а, — как ни в чем ни бывало отреагировал мужик. — Слыхал, как же. Кстати, бывают же такие совпадения — там, кажется, двое моих знакомых кантуются, из Питера они, как и я. Но грузины. Недавно заторчали. Одного Димой зовут, другого Зурабом. Ты их не встречал?

— Нет, я на общей “зоне” даже не ночую сейчас. Расконвоированный я.

— Но вообще-то ты там бываешь? — попутчик, конечно, понятия не имел о порядках на “зоне”. — Рядом хотя бы, а?

— Рядом, конечно, бываю, — пожал плечами Шевляков.

— Тогда я тебя об одной вещи хочу попросить. Дело бутылочное, как говорится. Авансом даже бутылку ставлю. То есть, я фигурально выражаюсь насчет бутылки. Может быть, тебе нельзя или ты вообще непьющий. Тебя зовут-то как?

— Василием, — Шевляков решил, что нет никакого особого секрета в его имени.

— Так вот, Василий, — попутчик расстегнул несколько кнопок на своей куртке, сунул за пазуху и извлек небольшую пачку зеленоватых бумажек. Отсчитав десять штук, он показал их Шевлякову, поднеся к ветровому стеклу вперед, чтобы не отвлекать водителя от дороги. — Вот аванс. Здесь пять “штук”. Разузнай об этих ребятах, ладно? Если у тебя получится, то я дам тебе еще столько же. Договоримся?

Шевляков, не говоря в ответ ни слова, стал размышлять. Смотря для чего грузины этому громиле нужны. Очень даже может быть, что он для них побег готовит. А если их сразу же “заметут”? Ведь все они — и грузины, и этот мужик, и еще кто-то с ними, в подготовке побега участвовавший — запросто могут “расколоться”: “Вот, дескать, расконвоированный водила с воли передал привет.” Ну ладно, приветов, допустим, никаких и не будет. Он просто сообщит, есть ли такие люди в этом лагере, или нет. Может быть, этот мужик “свиданку” с ними получить хочет. И объект не секретный — колония общего режима. Десять тысяч уж никак не помешают — старт хоть какой-то на воле нужен. Сейчас на воле жизнь такая пошла, что еще подумаешь, стоит ли из “зоны” выходить.

— Договоримся, — коротко сказал Шевляков не раньше, чем через полминуты после того, как попутчик задал вопрос. Все это время последний терпеливо ждал. Это Шевлякову понравилось — не суетится, не сепетит, вообще очень степенный и уравновешенный мужик.

— Вот и ладушки, — сказал попутчик и сунул руку в карман бушлата водителя. — Завтра ты в Карабаново снова приедешь? Воскресенье ведь.

— А куда же деваться? Жрать-то все одно надо, — Шевляков немного расслабился, повеселел.

— Давай тогда договоримся, где мы с тобой встретимся…

13 декабря, понедельник.

Вне колонии зеки бывали на местном химкомбинате. До сих пор этот комбинат почему-то не закрыли, хотя был он предприятием убыточным. Народ на нем работать не очень рвался, за исключением разве что женщин, желающих уйти на пенсию в сорок пять лет. Вот последние и создавали основной контингент работающих — точнее, его “вольную” половину, а вторую половину составляли зеки.

В тот день все было, как обычно. Крытый брезентом “ЗиЛ” подкатил к воротам, из кабины выбежал лейтенантик с красными погонами. Все текло, все менялось, а “вечно зеленые” или “велосипедные войска”, как расшифровывали шутники аббревиатуру внутренних войск, продолжали выполнять свою нудную и неблагодарную работу.

Но именно в тот день и случилось нечто, нарушившее ламинарное, как выразился бы технарь, течение, внеся в него турбулентность.

Этим элементом, этим камнем, упавшим в спокойный поток, явились два “Джина-чероки”, невесть откуда взявшиеся. Пятеро крепких, просто железных с виду — возможно, этому способствовали выпиравшие из-под одежды бронежилеты — парней с короткими автоматами и в масках в мановении ока выбрались из мощных автомобилей наружу.

Самое интересное, что и строй зеков, и охрана отреагировали на появление черномасочников одинаково — окаменев и остолбенев на несколько секунд.

Конечно, у охраны были “калашниковы” с полными рожками, к тому же снятые с предохранителя. Но никто из служащих “велосипедных войск” почему-то и не подумал воспользоваться оружием. Все восприняли появление незнакомцев, как появление инопланетян или фрагмент боевика из видео, развивающегося по своим законам, на которые нельзя оказать никакого влияния извне. Возможно, всех сбила с панталыку форма внезапно появившихся незнакомцев — не мафия какая-то все же, а свой брат военный вроде бы, только посерьезнее.

Итак, никто из зеков не сделал попытки воспользоваться, как ни крути, нападением на конвой, потому что на колонну глядели два ствола, готовые в любой момент изрыгнуть огонь.

Еще два автомата контролировали конвой, а один из нападающих уверенно рассек строй, сшибая зазевавшихся зеков ударами локтей и коленей, безошибочно выбрал двоих, схватив их по очереди за шиворот и дав тому из них, что замешкался, такого пенделя, что тот вылетел из строя, как пробка из бутылки с шампанским.

Этих двоих, отсеченных от остальной массы зеков, затолкали в один из джипов, после чего все налетчики, пятясь, быстро исчезли в автомобилях.

Никто из конвоиров и не подумал продырявить очередью покрышки джипов, такие же уязвимые, как и покрышки обычных, не призрачных автомобилей.

И после того, как джипы тронулись с места, опять-таки никто из зеков не попытался воспользоваться сумятицей — похоже, и конвоиры и подконвойные ощутили на какое-то время находящимися по одну сторону баррикад.

Замешательство продлилось до того момента, когда “Джипы-чероки” совсем скрылись из вида. После этого все словно бы стряхнули с себя оцепенение и занялись привычным делом: конвой заорал и заматерился, а зеки, втянув головы в плечи, заспешили, ускорили шаг и привычно просочились в открытые ворота завода.

Неделя у них началась с приключения.

Толаберидзе и Кокачишвили ехали недолго — минут через сорок их обмякшие после уколов в руку из одноразовых шприцев тела были внесены в полуподвальное помещение, где-то на северо-востоке Москвы, сразу за кольцевой автодорогой.

В помещении эти тела, словно мешки с чем-то не очень ценным были брошены в угол, после чего люди в масках удалились, как сделали бы это сантехники, наскоро поставившие пластырь на дырявую водопроводную трубу.

Теперь за зеков взялись те, чья профессия требовала немного большей квалификации. Укол препарата, снимающего действие другого химического соединения, погрузившего похищенных в состояние сонной одури — и зеки обрели бодрость и способность нормально ориентироваться в окружающей обстановке.

А обстановка могла кому угодно показаться мрачноватой — бетонные стены какого-то бункера, скорее забрызганные, чем покрытые голубоватой краской, лампы дневного цвета, делающие лица живых людей похожими на лица мертвецов, и, наконец, стол с какими-то ампулами, инструментами и приборами — то ли это были орудия пыток, то ли имели отношения к какой-то странной, извращенной медицине.

— Ну, биджо, очухался, — почти участливым тоном спросил Зураба Кокачишвили мужчина в полувоенном одеянии — армейские ботинки, армейские брюки, свитер и куртка. — Сейчас ты нам спокойненько расскажешь, где вы с приятелем были шестого декабря, то есть, неделю назад, во второй половине дня и что вы там делали.

“Нам” — это значило мрачному бородатому великану и еще одному мужчине с клешнястыми большими руками, обнаженными по локоть.

— Язык проглотил, да? — поинтересовался мужчина в полувоенной одежде. — Тебе задали вопрос, ты должен на него отвечать. Ты ведь очень хорошо говоришь по-русски, без акцента почти что. Ну, я жду?

— А где мы должны были быть? Там, где торчим уже три месяца — на “зоне”, — пожал плечами Кокачишвили.

— Послушай, приятель, — внушительным тоном произнес мужчина в полувоенной одежде, — если ты будешь продолжать вешать нам лапшу на уши, то останешься здесь навсегда. Понимаешь — на-всег-да. Ты со своим приятелем не был в бараке во второй половине дня шестого декабря, как не был там и в первой половине. Вы вернулись в лагерь только седьмого, во вторник, между часом и двумя часами ночи. Ты же должен помнить то, о чем даже мы знаем. Я тебе напоминаю и другое — вас забрали на сутки якобы для проведения какого-то следственного эксперимента.

— Правильно, забрали, — согласился Кокачишвили, сохранивший если не присутствие духа, то хотя бы видимость сохранения оного.

— Очень интересно. И куда же вас возили?

Кокачишвили на секунду задумался, очевидно, прикидывая, как много известно незнакомцу, потом ответил:

— В Москву.

— Понятно. За песнями?

До Кокачишвили юмор не дошел, потому он переспросил удивленно:

— За чем?

— За песнями, говорю. А что же так — вас ведь в Питере замели, вы там жили, там со своими земляками “разборки” устраивали, за что и “заторчали”, а тут вдруг кто-то решил в Москве проводить следственные эксперименты?

— Не знаю, — почти простодушно ответил Кокачишвили. — Решили, наверное, на нас еще и московские дела какие-то навесить. Ну, “нахалку” же шили, в натуре, — Кокачишвили заметно оживился. — Говорили, мы кого-то в Москве шантажировали, кому-то угрожали. Потом будто бы даже убили кого-то. Словно кроме нас в Москве больше грузин нету.

— Отлично, — констатировал незнакомец в полувоенной одежде. — А куда же вас возили? — этот вопрос он задал Толаберидзе, неожиданно повернувшись к нему.

Толаберидзе опешил, растерянно замигал, а секунд через десять после того, как вопрос прозвучал, его массивная челюсть все же сдвинулась с места, и он стал издавать гортанные звуки,

— Ну да… Это… Возили, да.

Говорил он с заметным акцентом, явно большим, чем обычно.

— Слушай, Дур… мешхан, не надо под идиота косить, да, — утрируя “грузинские” интонации попросил допрашивающий. — Куда возили? Отвечай, быстро!

— А, я Москву не очень хорошо знаю. В какой-то дом…

— … на какой-то улице. На Пятницкой?! — он в упор взглянул на Толаберидзе, и тот стушевался, опустил глаза.

— Ладно…. я ваших, мудаков, мам — так у вас в Картвели говорят, а, пидоры? Мам, да? Не матерей? Хватит из нас клоунов делать.

Он кивнул бородатому великану. Тот в секунду оказался рядом с Толаберидзе, поднял его с цементного пола, на котором тот сидел — легко поднял, словно надувную резиновую куклу — дернул, с треском отрывая от робы пуговицы, за воротник, стащил робу через голову и прижал пленника к себе могучей ручищей, надавив ему предплечьем на горло.

Другой мужчина, с обнаженными по локоть руками, быстро взял со стола шприц, подошел к Толаберидзе, задрал рукав нижней рубахи, профессионально резким движением воткнул иглу в его руку повыше локтя, выдавил все содержимое шприца. Великан перехватил Толаберидзе половчее, возложив мощную длань на его затылок и, словно разгоняя диск или толкая ядро, отправил свою жертву под стену. Посыл оказался настолько мощным, что только выставленные вперед руки Толаберидзе спасли его от слишком жесткого соприкосновения со стеной — соприкоснуться ему все же пришлось, после чего он сполз на пол.

Затем точно такая же последовательность операций была повторена в отношении Кокачишвили, которого великан чуть было не удавил, так как ему показалось, будто “подопытный кролик” проявляет строптивость совсем не приличествующую его положению.

“Сыворотка правды” начала действовать через несколько минут. Сначала был допрошен Кокачишвили. Первыми прозвучали вопросы, ответы на которые не представляли никакой опасности для допрашиваемого, то есть: имя, место рождения, возраст, как звали мать, отца… Но потом прозвучал вопрос, который совсем не относился к категории тривиальных:

— Кто приказал вам идти на улицу Пятницкого?

— Я его не знаю, — ответил вяло, но достаточно внятно Кокачишвили.

— Кто вас с ним свел?

— Начальник оперчасти колонии.

— Начальник оперчасти вызвал вас к себе? Обоих?

— Да, обоих.

— Когда это было?

— Дней десять назад. Точно не помню. На позапрошлой неделе.

— Что пообещали вам за убийство семерых человек на Пятницкой?

— Скостить срок здесь до полутора лет, не выдавать в Грузию и помочь разобраться с Паата.

— Кто такой Паата?

— Авторитет.

— Вы в Грузии тоже многих убили?

— Ну, не очень… многих.

— Но убивали?

— Да.

— И грузинам, живущим в России стало обо всем известно?

— Да.

— Вы боитесь грузинского суда?

— Не очень…

— Значит, вы больше боитесь Паата и родных и друзей тех, кого вы убили?

— Да.

— Как выглядел тот человек, что приказал вам идти на Пятницкую? Он был высоким?

— Не очень.

— Сколько ему лет на вид?

— Лет сорок пять.

— Он седой?

— Почти что нет, он такой светловолосый…

— Он толстый, худой?

— Лицо у него такое полное, белое.

— Из колонии он вас увозил?

— Нет, начальник оперчасти и еще трое ментов.

— Они вас отвезли к нему?

— Да.

— Улицу помнишь?

— Улица Теплый Стан. Это в Теплом Стане…

***

Майор Боханов, начальник оперчасти колонии, пребывал в состоянии, которое представляло из себя смесь растерянности, ярости и разных смутных, но явно нехороших предчувствий.

— Как же так? — уже в который раз спрашивал он четверых солдатиков из конвоя, стоявших перед ним по стойке “смирно” и смотревших испуганно и в то же время как-то отрешенно. — Как вы позволили бежать таким опасным преступникам?

Вообще-то эти преступники опасными не считались. Поговаривали, что грузин скоро вообще “отмажут”. И тем не менее, никто из солдатиков, даже старший сержант, начальник конвойного наряда, не мог толком объяснить, как преступники — нет, даже не бежали — были похищены.

— Испугались, да? — Боханов ощерил желтые зубы под редковатыми усами. — Но под трибунал пойти разве не страшно? Что это хоть за звери были, которых вы испугались? С рогами, с клыками? А, Имаев? — это уже относилось к старшему сержанту, скуластому, черноволосому, немного раскосому парнишке.

Имаев, изгнанный за неуспеваемость с третьего курса Московского института стали и сплавов и имевший несчастье попасть в “веселые” войска, а теперь дослуживающий — как он сам еще вчера считал — последние, “стариковские” полгода, ответил потерянным тоном:

— Никак нет, но они в черных масках были. И вроде бы даже в бронежилетах. Здоровые такие, на спецназовцев похожи. Если бы мы затеяли стрельбу, могло бы еще хуже получиться.

— Да что же хуже может быть? — вопрос Боханова прозвучал почти что патетически, хотя в глубине души он прекрасно понимал, что эти неизвестные в черных масках могли запросто, как цыплят, перестрелять салаг-конвойных, да и часть зеков перемолотить заодно. Зек, он, конечно, зеком и остается, но все равно лишние хлопоты с разными комиссиями да проверками вовсе ни к чему. Вон всего два месяца назад даже международную комиссию допустили в колонию, голландцев и англичан. Уж как готовились, а все равно условия содержания были названы крайне неудовлетворительными.

— Ладно, — строго сказал майор, — идите. Будем разбираться.

Солдатики крутнулись по-уставному через левое плечо и покинули кабинет начальника оперчасти. А Боханов принялся усиленно размышлять.

Кто же захватил этих грузин? Может быть, та же самая “контора”, что брала их для какого-то дела? Для какого именно дела, Боханов мог только догадываться. Он, Боханов, только исполнитель. У него приказ — правда, не письменный — самого замминистра Куликова. Боханова в Москву специально вызывали, к замминистра внутренних дел. Оказали, можно сказать, особое доверие. Там же, в кабинете у Куликова был и этот человек из министерства безопасности. Он, конечно, представился, “ксиву” показал.

Так что все на законных основаниях. Ведь он, Боханов, не с кидалами связался, даже не с новоявленными бизнесменами, а со своим высоким начальником, генерал-лейтенантом. Да и тот, что из Главного управления охраны — птица важная. Подполковник. А вообще-то чувствовалось, что звание для него — пустой звук. Он с Куликовым на равных держался. Замминистра даже как-то слишком уж предупредительно по отношению к этому Пивоварову — фамилию его Боханов четко запомнил — вел себя.

Кому же теперь в первую очередь рапорт писать, кого первым ставить в известность? Непосредственное начальство в ГУПТУ или генерал-лейтенанта Куликова? Тех-то, ныне пропавших, тогда чин по чину вернули, суток не прошло, под расписку передали, а свою расписку, которую они оставляли Боханову, изъяли.

— Да-да, очень может быть, что они же и похитили своих бывших подопечных. Напортачили грузины чего им, или того хуже — двойную игру вели. Вот их и вытащили — за ушко да на солнышко. Нет, так не делается… “Контора” себе подобных вольностей сейчас позволить не может, времена не те. Пивоваров-то из Главного управления охраны — серьезнее сейчас никакой службы не существует. Они бы опять по документу забрали, как положено.

— Нет, не они. Тогда кто? Кому зеки-грузины нужны? А землякам-мафиози. Нет, опять же непохоже, те бы действовали еще до суда, всех бы на корню купили. А если грузинские спецслужбы? Одеты ведь, как спецназовцы были. Хотя сейчас много бывших да отставных в разных частных охранных лавочках ошивается, и форму тоже носят — от военной не отличишь. А уж оружие — так это для “крутых” вообще пара пустяков. Оружия сейчас по матушке-России видимо-невидимо гуляет, все, что угодно, купить можно, были бы деньги…

— По всему выходит, что мафия грузин выкрала, но не грузинская, а какая-то другая.

— Давай-ка, Юра, — полковник Абрамов относился к числу тех, кто называл Липницкого Юрой, — давай-ка восстановим получившуюся у нас пока что о-очень невысокую стеночку с самого начала.

— Давай, Николай Степанович, — кивнул Липницкий. — Начать, я думаю, следует с марта этого года, когда мы “Охотника” в самостоятельную команду выделили.

…А начать, наверное, следовало с февраля — если расследовать только обстоятельства вокруг гибели “Охотника”. В феврале в управлении министерства безопасности по Москве и Московской области появился “двойной доктор” Чурилин. То есть, у Петра Фадеевича Чурилина была степень доктора медицины — он занимался физиологией — и физики. Когда он, представляясь, мимоходом отметил это и услышал в ответ восхищенные комментарии, Чурилин скромно напомнил:

— Достаточно много народу успешно занималось сразу несколькими научными дисциплинами и достигло куда более значительных высот. Самый известный пример — физик Роберт Оппенгеймер, который после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки отошел от физики и очень успешно занялся биологией. Я же просто вынужден был заняться физикой, потому что она была той самой второй наукой в стыке — ну, вы же слыхали избитый трюизм относительно того, что в последнее время все великие открытия совершаются именно на стыке наук. У меня с физикой стыковалась физиология, точнее, нейрофизиология, которой я занимался с самого начала.

Чурилину по виду было лет сорок, не больше. Как оказалось впоследствии, ему вообще недавно только тридцать восемь исполнилось — мальчишка. И за прожитые неполных четыре десятка лет он успел сделать очень многое.

Возраст Чурилина, а точнее, его моложавая внешность, с самого начала сыграла положительную роль. Ему поверили в министерстве безопасности. Как знать, был бы он воспринят всерьез, несмотря даже на две его докторские степени (существует же расхожая прибаутка относительно людей с двумя высшими образованиями — будто бы они настолько глупы, что в одном вузе так и не смогли выучиться), если бы он имел внешность этакого безнадежного оторванного от реальной жизни старца, окончательно выбравшего местом обитания научные эпиреи.

А не поверить Чурилину было нетрудно. Хотя бывший КГБ и использовал в своей практике последние достижения науки — одни яды и психотропные препараты чего стоили — все же сообщение Чурилина было на грани ложной сенсации, газетной “утки”.

Он сообщил о том, что ощущает на себе влияние магнитных полей. Не природных, разумеется, не геомагнитных, а искусственных, созданных человеком. Более того, поля эти не являлись следствием работы поблизости какого-нибудь электротехнического устройства — таких поблизости от места жительства Чурилина не было. Известно, например, что даже высоковольтные линии электропередачи создают вокруг себя электромагнитные поля, влияние которых на человека еще не до конца изучено, но существует мнение, что они таят в себе угрозу злокачественных новообразований.

— Понимаете, в чем дело, — рассказывал Чурилин, который несмотря на свою ученость, выглядел мужиком простецким, а тон, которым он излагал свои наблюдения, был бы уместен скорее где-нибудь в застолье, причем, даже и в чисто мужской компании, где не надо стесняться в выражениях, — понимаете, в чем дело: для меня все эти ощущения — родные и знакомые. Ну, все равно, что пьющему человеку дать стакан водки и стакан сухого белого вина и попросить определить, что в какой стакан налито. Короче, с некоторых пор начал я ощущать, наряду с другими странноватыми вещами еще не совсем естественные звуки. Неоткуда этим звукам взяться, а они есть. Какие звуки? Жужжание, щелканье, свист. То есть, имел место эффект так называемого радиозвука, когда человек вдруг начинает воспринимать электромагнитные колебания сверхвысокой частоты. Это происходит в том случае, если высокочастотные колебания модулируются другими, частота которых значительно ниже. Я занимался как раз этой проблемой, эффект мне знаком в разных вариациях и нюансах.

Вы спросите: ну и что? Ежели этим занимался я, то почему этим же не может заниматься кто-то другой? Очень резонный вопрос. Если не учитывать одного обстоятельства — в Москве мне буквально наперечет известны люди, работающие над сходными проблемами, и еще — наперечет — известны места, где они над вышеупомянутыми проблемами работают. В том районе, где я живу, а также в непосредственной близости от тех мест не может быть потенциальных источников таких излучений.

— Хм, — а что же сие значит? — спросил полковник Абрамов, с которым Чурилину посчастливилось беседовать. Впрочем, как выяснилось чуть позже, повезло обоим. Абрамов, во-первых, заканчивал технический вуз, во-вторых, даже защитил в свое время кандидатскую диссертацию, а в- третьих, отличался склонностью к принятию нетривиальных решений, из чего следовало и “в-четвертых”…

— А сие значит, — в тон ему ответил Чурилин, — что кто-то пытается экспериментировать. Подобные эксперименты часто ставятся на людях. Если они, эти люди, соглашаются участвовать в них — все в порядке. Но если их насильно делают объектами экспериментов, оставляя в неведении относительно того, что над ними совершаются какие-то манипуляции, то этому есть простое название — преступление. Достаточно с несчастных людей и разного рода выбросов да препаратов, попадающих в пищу вместе с мясом животных или с растительными продуктами — непроверенных препаратов. В цивилизованном мире по каждому подобному случаю бьют тревогу, — Чурилин, очевидно, подумал, что обращение его к этому мрачноватому, немного “казенного вида” человеку в штатском будет подобно гласу вопиющего в пустыне.

Но он ошибся.

Абрамов, конечно же, уловил суть проблемы сразу, и тут сыграл свою роль фактор “в-четвертых”. Полковник возрадовался в душе и употребил банальное выражение: “На ловца и зверь бежит”.

Дело в том, что он достаточно долго носился с идеей создания отдела, который смог бы заниматься проблемами воздействия на человеческое сознание — в широком смысле этого понятия, начиная от “промывания мозгов” средствами массовой информации и заканчивая воздействием на человеческую психику разного рода химических препаратов.

Основным препятствием для воплощения в жизнь идеи Абрамова являлись всякого рода реорганизации и перестановки в бывшем КГБ. Начальство (скорее всего, что и не безосновательно) побаивалось, что вновь созданная структура “съест” жизненное пространство, необходимое как для некоторого маневра, так и для уверенности в завтрашнем дне. Допусти такого умника до самостоятельного дела, а он завтра докажет высшему руководству, что в настоящее время направление, которым он занимается, является самым перспективным, посему средства и люди в первую очередь нужны ему.

Разумеется, имейся в Абрамова “рука” в высших эшелонах власти, он добился бы осуществления своих прожектов. Но поддержки ему ждать не приходилось, потому как особой контактностью, а тем паче умением угодить начальству Абрамов не отличался.

Однако в данном случае поддержка пришла с самого верха — от Виктора Баранникова, главы министерства безопасности. То ли Абрамов смог убедить Баранникова, использовав на сей раз самые выигрышные аргументы, то ли открытие дважды доктора Чурилина явилось тем самым перышком, которое ломает спину верблюда, только Баранников дал добро на создание не очень большого отдела со штатом не свыше ста пятидесяти человек. Полномочия начальника отдела получались неожиданно высокими — он подчинялся только министру и его замам, тем самым уравниваясь автоматически в правах с начальниками управлений. Отдел получил отдельное финансирование, не очень, правда, щедрое, но это уже было что-то.

Самое же интересное и самое ценное для Абрамова заключалось в том, что отдел стал называться отделом анализа общественного мнения. Так решил сам Баранников, у которого, очевидно, имелись какие-то соображения для принятия подобного решения. В общем, отдел по своим официальным функциям подозрительно смахивал на бывшее Пятое управление КГБ СССР, на подразделение, занимающееся политическим сыском.

Но об истинном направлении деятельности образуемого отдела знали только Баранников и Абрамов.

Полковник Абрамов начал формировать отдел. Он взялся за его организацию резво, круто, подобно тому, как сразу рвет со старта застоявшаяся лошадь. И он почти не наделал ошибок. Абрамов понимал, что кроме аналитиков и узких специалистов типа Чурилина ему обязательно потребуются люди, не только умеющие хорошо водить автомобиль, но и при необходимости способные-вываливаться из него на полном ходу, да еще не очень при этом ушибившись. А еще эти люди обязательно должны уметь вести слежку, а также обнаруживать слежку за собой и избавляться от последней.

Конечно же, Чурилина он взял в отдел сразу, прельстив его возможностью вести исследования на любую свободную тему, хотя практически и не представлял себе, где же он добудет средства на оплату наверняка дорогостоящего оборудования, приборов, не говоря уже о более или менее приличном окладе для самого Чурилина — хотя и бедновато сейчас стала жить наука, но память о высоких заработках у “дабл-доктора” еще, наверное, была жива.

Первое, с чего начал Чурилин в отделе — это оперативная работа. И, самое странное, он оказался на удивление толковым оперативником. Абрамов, конечно, встречал одаренных людей, но тут он убедился в расхожем выражении относительно того, что настоящий талант универсален. То есть, если человек проявил себя в качестве блестящего математика, то он просто обречен уметь великолепно делать по крайней мере еще два-три дела. Например, писать хорошие стихи. Или играть в карты. Чурилин же, обладая воистину уникальными аналитическими способностями, сразу же “вычислил” круг людей, способных работать над созданием генератора так называемых пси-волн — сокращенно от психотронных волн, или волн, оказывающих воздействие на психику. Он знал тех, кто занимался этой проблемой, кто бросил подобные занятия вследствие некоторой переориентации и кто способен был занятия возобновить — что зависело и от таких научно не определяемых вещей, как честь, совесть, благородство, порядочность. Он достаточно коротко был знаком с людьми, способными служить за удовлетворяющую их плату хотя бы и самому сатане.

И Чурилин встретил одного из этих людей — не просто встретил, а и понял при этом, что тот не очень жаждет встречаться с кем-либо из своих старых знакомых и наверняка занят чем-то не просто серьезным, но должным быть спрятанным от дневного света. Чурилин выследил своего знакомого и при этом постарался, чтобы никто не смог выследить его.

Чурилин повел себя, как заправский оперативник: он не только определил место, где его знакомый экспериментировал с пси-волнами, но также и определил круг людей, в котором его знакомый общался.

В короткий срок по разработкам Чурилина и при его непосредственном участии были изготовлены пеленгаторы, способные засечь работу пси-генератора на расстоянии даже в несколько сотен метров. То есть, эти пеленгаторы могли считать электрическую и магнитную энцефалограмму с головы человека, находящегося на расстоянии до полуметра, в то время как самые совершенные приборы, работающие на принципе сверхпроводимых квантомеханических датчиков, делали это на расстоянии максимум (!) в два сантиметра.

Именно для наблюдения за таинственной лабораторией и была создана группа под названием “Охотник” — главным образом по причине близкого расположения от лаборатории. Эту группу замаскировали под филиал НИИ социологических исследований, а потом НИИ — вторично — замаскировали под коммерческое предприятие. “Чтобы сбить с толку своих и запутать остальных”, — так прокомментировал свою идею Абрамов, цитируя Жванецкого. При этом он и не подозревал, насколько неудачной окажется такая маскировка.

Вскоре после организации группы “Охотник” неожиданно погиб Чурилин. Вроде бы просто несчастный случай — ехал на автомобиле поздно вечером по обледеневшей дороге, машина пошла юзом, вылетела на встречную полосу, а там как раз случился тяжелый грузовик.

Кого надо было подозревать в случившемся? “Зверя”, как условно назвали тайную лабораторию? Вряд ли, те наверняка еще не почувствовали слежки за собой — опытный оперативник Абрамов в помощь “Охотнику” бросил еще одну группу, которая, не входя в контакт с “Охотником” (сотрудники последнего и не догадывались о подстраховке), следила, не возникнет ли у кого слишком пристальный интерес к “НИИ социологических исследований” при исполнении им своих функций.

Как ни странно, примерно до половины апреля Абрамов не смог определить, какие же силы за “Зверем”. В той лаборатории, где проводились эксперименты с пси-волнами, не удалось установить какие-либо приборы для визуального или звукового наблюдения, но зато “Охотник” смог прослушивать телефонные разговоры, а также использовать чувствительные направленные микрофоны. И после обработки, а также анализа прослушанных разговоров Абрамов ждал сюрприз.

Работу лаборатории курировал генерал-майор Егоров. Почему именно он? Ведь Егоров входил в Главное управление охраны, являлся заместителем Коржакова. Какое отношение служба, занимающаяся вопросами безопасности Президента, могла иметь к засекреченным научным разработкам? И почем именно к такой отрасли науки?

Абрамов потерял несколько дней, терзаясь из-за неспособности понять замыслы Егорова — ас ним наверняка и самого Коржакова. Вообще-то Коржаков самолично не смог бы когда-либо дойти до идеи пси-генератора, тут нужна была чья-то компетентная подсказка. Сам Егоров тоже раньше звезд с неба не хватал, работал во Втором главном управлении КГБ СССР. Контрразведчик из него, можно сказать, был никакой. Но инициативностью и искательностью — особенно в строительстве собственной карьеры — Егоров отличался, об этом Абрамов знал.

Но Абрамов не просто размышлял над тем, что бы означал интерес Главного управления охраны к столь экзотической отрасли науки, пребывая при этом в бездействии. Баранникову Абрамов о зафиксированном факте докладывать не стал, поскольку у главы министерства безопасности других забот хватало. Полковник “навесил” на Егорова лучшего своего оперативного работника подполковника Липницкого.

Последний же являл собой пример того, как бывший спецназовец, чьим основным занятием раньше являлся только постоянный риск и поддержание физической формы, в рекордно короткие сроки может превратиться в отличного сыщика. Абрамов и раньше “пересекался” с Липницким, он уговорил бравого подполковника перейти к нему во вновь создаваемый отдел.

— Скучать не будешь, это я тебе могу гарантировать, — таким был основной аргумент, с помощью которого Абрамов, как он сам выражался, “победил” Липницкого, который, наверное, и так не очень скучал, занимаясь вот уже больше года борьбой с организованной преступностью.

В конце апреля в лаборатории “Зверя” было отмечено оживление активности.

— Все установки необходимо вывезти на объект и опробовать, — фраза, произнесенная в телефонном разговоре генерал-майором Егоровым — голос, несомненно, принадлежал ему — заставила строить предположения, что же подразумевалось под объектом.

Тридцатого апреля во второй половине дня во дворе, примыкающем к дому, где размещалась лаборатория, появились две неприметные серо-синие машины со скучной надписью на бортах: “Аварийная Мосгаза”. В “аварийки” переносилось из лаборатории оборудование.

— Вот уж, честное слово, чудеса, — прокомментировал событие Липницкий. — Прямо как хлебные фургоны у “Черной кошки” в незабвенном месте встречи, которое, как известно, изменить нельзя. К какому же месту эти колымаги поедут?

Автомобили “Мосгаза” пробыли во дворе лаборатории до глубокого вечера и ночью они оставались там же. А в шесть утра они деловито выкатились на Пятницкую и направились к центру.

А вслед за ними поехали два видавших виды “жигуленка”, в одном из которых находился подполковник Липницкий. Собственное его вчерашнее упоминание о хлебном фургоне почему-то натолкнуло Липницкого взять с собой пеленгатор, разработанный покойным Чурилиным.

При выезде на Москворецкую набережную машины разделились — одна свернула влево, в сторону Кропоткинской набережной, — другая поехала прямо.

— Давай, Веня, следуй за первой, — велел Липницкий по рации Малыхову. — А я за теми “газовиками” покачусь.

Вскоре Малыхов передал: “Прибыли на место”. И Липницкому далеко ехать не пришлось.

— Места знакомые, что и говорить, — пробормотал Липницкий. — Именно здесь оппозиция, “красно-коричневые” получили разрешение на свои митинги. Интересно…

Интересное, как известно случилось после — с выворачиванием булыжников, с использованием древков флагов в качестве пик и боевых палиц. Конечно, ни о каких заготовленных заранее заточках и обрезках арматуры, демонстрируемых потом по телевидению чуть ли не лично Ериным, не могло быть и речи. Липницкий сам видел, откуда у демонстрантов взялись вышеупомянутые металлические предметы, но он видел и другое — стрелку на шкале пеленгатора. С той стороны, где стоял на обочине скромный фургон “аварийки”, шло сильнейшее излучение — чувствительность приемника, установленного в машине Липницкого, была велика, она превышала даже чувствительность магнитометров, применяющихся в геофизических или космических исследованиях, поэтому прибор зашкаливало, хотя до машины “Мосгаза” было не менее двухсот метров.

— Да ведь это же провокация! — внезапно Липницкому стало все ясно. Тот “зверь”, на которого их с самого начала вывел Чурилин и за которым они следили вот уже больше двух месяцев, оказался очень опасным хищником.

Впоследствии, наблюдая на экране телевизора то, что сумели схватить бесстрастные телекамеры в разных местах манифестаций, Липницкий думал — а ведь среднему человеку в голову не придет, что ярость, с которой омоновцы набросились на демонстрантов, была вызвана искусственно. Людьми манипулировали, словно радиоуправляемыми моделями автомобилей, игрушками. А в другом месте уже демонстранты сокрушили строй омоновцев — в этом случае генератор излучения находился гораздо ближе к демонстрантам. Конечно, генератор был слаб для того, чтобы действовать на расстоянии, большем полутора сотен метров. Потому что он был передвижным. Для его работы использовалась энергия, вырабатываемая генератором электрическим.

В отделе Абрамова не было теперь специалиста такого уровня, как Чурилин. Что и говорить, со смертью Петра Фаддеевича они потеряли очень много. Ведь область науки, которой занимались в лаборатории “Зверя”, была узкой: к тому же относительно новой. Ясно было одно — там явно готовили серьезное оружие, держа его разработку в строжайшем секрете от всех, в том числе и от высшего руководства министерства безопасности.

Полковник Абрамов доложил Баранникову о наблюдениях своего отдела, проведенных на первомайской демонстрации. Но, похоже, министр не принял доклад Абрамова всерьез. Более того, он прозрачно намекнул, что и отдел занимается не очень серьезным делом, вспомнив мультсериал об охотниках за приведениями. Конечно, Баранникова можно было понять, его по рукам и ногам опутала сеть политических интриг, его могущественные противники наносили удары на стратегически важных направлениях, а тут вдруг преподносят проблемку на уровне “Очевидного-невероятного”. Газеты, помещавшие материалы о пси-оружии, о психотронном генераторе, кажется, сделали все возможное для того, чтобы провести это направление в тот разряд, где уже находились летающие тарелки, полтергейст и воскрешение умерших магом Лонго.

В середине июля Баранников вызвал Абрамова к себе, но разговор в кабинете вести не стал, а предложил проехаться с ним на дачу.

Прохаживаясь по просторному участку и стараясь держаться подальше от строений ("никому нельзя доверять, наверняка здесь “жучков” электронных больше, чем жучков-древоточцев"), Баранников предупредил Абрамова:

— Николай Степанович, я партию проиграл. Со дня на день “кинут” меня с этой высокой должности, будь она неладна. Тебе я ничем уже не могу помочь. Зарывайся поглубже, создавай для отдела надежную “крышу”, пиши фиктивные отчеты о проделанной работе. Ты что-нибудь придумаешь, мужик ты башковитый. Авось и не удастся им тебя из раковины выковырнуть.

И в самом деле, прошло всего дней десять, как Баранников был смещен с поста министра. Теперь многим в МБ приходилось думать о том, как бы и их не “выковырнули из раковины”. Очень скоро спсцподразделения министерства безопасности, группы “Вымпел” и “Альфа” были переподчинены Главному управлению охраны.

Абрамов же зарылся поглубже, его отдел тоже вроде бы решили переподчинить, правда, не решили — кому.

Противник Абрамова, генерал-майор Егоров активизировал свою деятельность в другом направлении — в религии. Благодаря его стараниям, в Москве очень комфортно обосновалась секта, верование которой представляло из себя причудливую смесь буддизма, индуизма и синтоизма. На первый взгляд казалось, что у этой религии в России не может быть особенной перспективы развития, как не сумели расцвести пышным цветом школы сознания Кришны. Едва только с кришнаитами перестали бороться власти, как к ним сразу заметно упал и общественный интерес.

Что же тогда привлекало Егорова в идеях японской секты? В том, что учению ее адепта Шодзо Сасахары явно отдавалось предпочтение перед другими религиозными учениями, проникшими в Россию извне, сомневаться не приходилось — чего стоил хотя бы тот факт, что “Шин аум” было предоставлено время для вещания (целый час в сутки, ежедневно!) на радио. Евангелисты, адвентисты и даже мусульмане, которых в самой России насчитывалось несколько миллионов, не могли похвалиться подобным вниманием властей.

И Абрамов обратился за консультацией к своей знакомой Оскал-оол.

— С истинной верой, истинным сознанием Будды это вероучение имеет весьма мало общего, — заявила Агния Борисовна. — Если выражаться научным языком, то это и не религия даже, а идеология. Но вас интересует, насколько я понимаю, степень воздействия “Шин аум” на массу верующих. Воздействие очень мощное, психологическая обработка на всех уровнях продумана очень хорошо и максимально эффективна. Это организация — да, я не оговорилась, именно организация — с очень жесткой, очень строгой дисциплиной. В самой Японии власти относятся к “Шин аум” весьма неодобрительно, но, поскольку она не предпринимает никаких действий, грозящих нарушением общественного спокойствия и безопасности, запретить секту власти просто не имеют права. Там демократия.

— И здесь ее тоже пока никто не запрещает, — заметил Абрамов.

— Но ведь вы же знаете, почему так происходит, — устало улыбнулась Оскал-оол. — Потому, что “Шин аум” устраивает власти. В том и состоит разница между Россией и той же Японией — там “Шин аум” могут запретить только в том случае, если будет доказана ее противоправная деятельность, а здесь — если этого захочет кто-то из высокого начальства. Опять-таки я говорю о вещах, которые вам прекрасно известны. Что вы хотели еще спросить?

— Я хотел спросить вот о чем, — Абрамов просто душевный комфорт ощутил, беседуя с этой женщиной, словно бы излучающей душевный покой, — может ли возрастать степень психологического воздействия на человека, если он слушает проповедь по радио, не видя проповедника, не находясь с ним в непосредственном контакте? Или наоборот, воздействие в таком случае ослабляется?

— Мне понятен ваш интерес к этой проблеме. Иными словами, вы хотите спросить меня, не присутствует ли здесь какая-то техническая хитрость, типа записанных на высокой скорости на магнитофонную ленту внушений или того, что сейчас называют модным словом “подзарядка?” Вроде той, которую обещает по телевидению один весьма оборотистый и достаточно молодой человек. Отвечу однозначно: нет. Возможно, мне следовало бы ответить таким образом: пока нет. Во всяком случае, я ничего не обнаружила, хотя несколько передач слышала. 1ожет быть, впоследствии “Шин аум” и станет использовать какие-то технические изобретения, но я в этом не очень разбираюсь.

— А за счет чего достигается, как вы сказали, максимальная эффективность психологического воздействия?

— За счет вибраций. Но это не тот термин, который можно толковать однозначно, поэтому можно сказать так: за счет хорошо продуманной системы медитаций. Когда человек впадает в транс, его состояние становится очень податливым к воздействиям извне. Человеку можно внушить любую схему поведения, можно как бы стереть все знания, навыки, все установки, которые именно и создают человеческую личность, а вместо этого вписать иную информацию, что будет означать создание абсолютно другого человека, с иными склонностями, понятиями и устремлениями. Эффективность медитации трудно переоценить.

— Именно за счет внушения снимается как бы само понятие боли, например, — когда ходят по раскаленным углям или льют на кожу кислоту без видимых последствий? — спросил Абрамов.

— Ну, это не самая сложная вещь. Да, человек может проткнуть себя насквозь стальным прутом и при этом не только не разрушить своего здоровья, но, действительно, и не иметь следов воздействия. Это, кстати, проделывают не только индийские йоги, Но и шаманы Сибири. Только шаманы никогда не занимались тем, — тут Агния Борисовна лукаво улыбнулась, — тем, что на современном языке называется саморекламой. Они лечили людей, иногда даже вытаскивали их буквально с того света. То есть, имела место не просто клиническая смерть, проходило несколько часов и даже суток после того, как человек переставал дышать. Я сама была свидетельницей нескольких таких случаев.

— И как вы объясняете подобные воскрешения?

— Вас мое объяснение не устроит, просто разочарует. Шаманы просто заставляли душу умершего вернуться в его тело.

— Почему же не устраивает? — пожал плечами Абрамов. — Если почти что научно доказано существование души, если ее даже взвесить удалось…

— А вам не кажется, что ваша вера в науку сродни религии — потому что она безоговорочна, слепа. Подставьте вместо слов “научно объяснимо” слова “разрешено законом” и вы получите новую религию — государственную. Разумеется, человек обязан чтить законы, но он должен в первую очередь обращаться к Высшему Разуму, с ним соотносить свои мысли, поступки, действия. Однако мы отвлекались от темы. Итак, что общего в камланиях шаманов, мантрах буддистов и индуистов и заговорах целительниц?

— Что же?

— Все те же вибрации. А если пользоваться общеупотребительными терминами — ритм. Возможно, когда-нибудь так называемой официальной, светской науке и удастся разложить мантры на тоны, обертоны, построить… как это называется… гармонический ряд, но все равно будет существовать нечто, неуловимое поверхностным сознанием. Так вот, в “Шин аум” достигли высокой степени искусства введения в транс именно с помощью мантр.

— Агния Борисовна, если я правильно понял вас, то “Шит аум”, владея совершенным умением вводить человека в транс, может, как вы говорили, целиком “переписывать” программу в его сознании? То есть, просто штамповать роботов, нацеленных на выполнение определенных задач?

— Да, это вполне возможно.

— Но вы же понимаете, что это может быть использовано в целях, которые большинством людей могут быть названы неправедными.

— Ну и что? Вам, наверное, известно, что буддизму нельзя защищать несправедливо обиженного, вступаться за слабого и отстаивать несправедливо осужденного. Я понимаю, вам хотелось бы, чтобы я помогла вам, используя свои способности. Но это уже будет отдавать в лучшем случае цирком. В цирке выступают акробаты тувинцы, у них такая же фамилия, как и у меня, но я с ними даже не знакома лично.

Тон ее не был ни жестоким, ни раздражительным, ни поучающим.

— Эх, — обескураженно произнес Абрамов, — как же мне не везет. Почему люди, творящие зло, легче объединяются, а мне вот никак не удается…

Тут он замолчал.

— Никак не удается уговорить меня сотрудничать с вами, — закончила за него фразу Оскал-оол.

— Я нахожу в ваших высказываниях некоторую нелогичность. В одну из первых встреч вы говорили о том, что не можете обменивать отведенное вам для этой жизни время ни на какие ценности, потому что у вас существует некая сверхзадача. Я полагаю, что эта сверхзадача включает в себя и сотворение добра — в том смысле, в каком понимают добро большинство людей. И вы в самом деле так поступаете — ведь излечиваете же вы безнадежных раковых больных именно с помощью вашего направленного сна. У нас задачи, возможно, поскромнее, но они в чем-то да пересекаются с вашей задачей.

— А вы твердо убеждены в том, что действуете во благо всеобщей гармонии и согласия?

— Я твердо убежден только в том, что борюсь с теми, кто постоянно пытается разрушить эти вещи.

И Абрамов вкратце рассказал ей о наблюдении за “Зверем”, о двух машинах с пси-генераторами, замаскированных под “аварийки”, о том, что именно воздействие психотронных генераторов на толпу послужило искрой или детонатором.

— А теперь еще и сотрудничество с “Шин аум”. Я абсолютно убежден в том, что это не обычное любопытство за государственный счет. Они обязательно обратят во зло все, чем обладает “Шин аум”.

Оскал-оол очень внимательно выслушала его.

— Я не знаю, — сказал в завершение Абрамов, — может быть, у вас иное, недоступное мне понимание мира. Но, повторяю, мне кажется, что в чем-то наше восприятие добра и зла должно совпадать. И что будет, если все, кто способен противостоять силам зла устранятся и займутся только размышлениями? Ведь зло всегда деятельно, активно.

— Хорошо, можете считать, что вам удалось уговорить меня, — она взглянула на Абрамова, как смотрит взрослый на ребенка: куда же деваться, ничего с тобой не поделаешь, получишь ты эту игрушку.

На первом же сеансе Агния Борисовна продемонстрировала поистине фантастические вещи. Добровольцем в качестве объекта, на который должна была воздействовать магия Оскал-оол, вызвался сам Абрамов. Весь сеанс был записан на две — для подстраховки — видеопленки.

Обнаженный по пояс полковник возлег на топчан, а Оскал-оол, стоя над ним, принялись напевно произносить какие-то слова на незнакомом языке. Возможно, это и не слова даже были, а просто звуки, имеющие иной, даже более высокий смысл, нежели символы, употребляемые в человеческой речи?

Агния Борисовна звучала, как целый оркестр — от низких басовых нот до звенящего, как струна, горлового пения. Она производила мало телодвижений, только не очень широкие пассы руками. Но всякий раз, когда она совершала

очередной плавный взмах, все присутствующие чувствовали, что на них словно бы накатывает мощная волна, из-за чего они теряют ощущение силы земного тяготения, понятие низа и верха, вообще как бы теряют свое тело в пространстве. Недаром Оскал-оол посоветовала закрепить видеомагнитофоны, установив их стационарно — нельзя поручиться, что в таком состоянии можно было бы пользоваться ими, как надо.

Но самому сильному воздействию, подвергался, конечно, Абрамов. Он лежал, полуприкрыв глаза веками, и лицо его странно менялось — бесстрастная видеокамера зафиксировала и это. Похожий на Абрамова человек лежал на топчане, с жесткими, заострившимися, какими-то окаменевшими чертами лица. И в то же время он выглядел бесконечно спокойным, умиротворенным — так величаво и спокойно выглядят горы.

Продолжая негромко напевать, Оскал-оол вынула откуда-то из складок своего странноватого платья-халата стальную блестящую спицу, согнутую в виде буквы “Г”. Длинная часть спицы была сантиметров в тридцать, та, что покороче — сантиметров пятнадцать-двадцать. Зажав в руке короткий отросток, Оскал-оол несколько раз довольно сильно ударила спицей по правому плечу Абрамова. Ни никто из наблюдавших при этом воздействии не вздрогнул интуитивно, как делает даже человек, наблюдающий на экране телевизора крупным планом скальпель, делающий разрез в живой, обильно кровоточащей плоти.

Потом женщина положила спицу на грудь Абрамова, достала из кармана зажигалку, подняла безвольную руку полковника, щелкнула зажигалкой и поднесла язычок пламени под кончики пальцев руки Абрамова. Тот не выдернул руку, даже не вздрогнул, продолжая лежать все так же безвольно и расслабленно.

И вот наступил черед того, что Липницкий впоследствии назвал “Ультра-си”.

Оскал-оол опустила руку Абрамова, взяла спицу и стала медленно водить под нею язычком пламени. Обработав таким образом всю длинную часть спицы, женщина потушила пламя зажигалки, спрятала зажигалку обратно в карман и поставила спицу вертикально над животом Абрамова — на уровне пупка или чуть выше и сантиметров на десять вправо от линии позвоночника. Ритм ее пения изменился, сейчас звуки уже шли словно бы не из женской гортани, а из морского ревуна. Вибрации в комнате были настолько сильными, что присутствующие ощущали их как прикосновение волн плотной среды — гораздо более плотной, чем воздух.

Руки Оскал-оол легли сверху на короткий крюк спицы, надавили на спицу, и… та стала медленно погружаться в тело Абрамова. Ни малейшей капельки крови не выступило на коже вокруг спицы. Толстая стальная игла входила все глубже и глубже. Впоследствии, при тщательнейшем рассматривании видеозаписи, точнее, даже двух записей, можно было увидеть и кончик спицы, прошедший сквозь тело и касающийся топчана. Хотя спица явно не задела жизненно важные органы хоты бы ту же правую почку — нельзя было не отметить очевидного факта: спица все же пронзила тело насквозь. В том месте толщина составляла сантиметров пятнадцать.

14 декабря, вторник.

Двое мужчин со следами вчерашней получки, или аванса, или просто удачной “подхалтурки” на лицах, в ватниках с нашивками какого-то строительного треста на рукаве, один в утепленном подшлемнике, другой в донельзя замызганной кроличьей шапке вышли из лифта. Громко переговариваясь — оперировали они, в основном, двумя выражениями: “бля” и “в натуре” — мужики с усталыми лицами подошли к двери квартиры номер двадцать девять.

Тот, что был в подшлемнике, держал в руке небольшой фибровый чемоданчик с обшарпанными боками. У напарника на левом плече висел свернутый в кольцо резиновый шланг.

Мужчина со шлангом выглядел поживее, поразвязнее и даже вроде потрезвее своего коллеги — очень крупного, унылого и сонноватого верзилы.

Посему именно шлангоносец нажал на кнопку звонка квартиры двадцать девять. Палец от кнопки он отнял секунд через десять, только после того, как за дверью прозвучало несколько трелей подряд.

Дверь приоткрылась, в створе показалось мужское лицо — вполне интеллигентное, но с выражением недовольства: что, дескать, за дикари так трезвонят?

— Хозяин, я, конечно, дико извиняюсь, — обдавая интеллигентного мужчину запахом сивухи, лука и еще какой-то трудно идентифицируемой мерзости, сказал человек со шлангом, — но у вас бачок в клозете течет.

— Не может быть, — не очень уверенно возразил мужчина интеллигентного вида.

— Нет, ну, блин, ввашше, — очень живо и энергично возмутился работяга. — Это я сам придумал, да? Оно мне надо, что ли, вашим бачком заниматься? Соседи же жалуются, е-мое. И на нижних течет и по стыку течет, а он, е-мое, “не может быть”! Может быть, у тебя, хозяин, бачка-то нету?

— Есть, — хмуро ответил хозяин.

— Вот он и течет, — сантехник произнес это с явной угрозой в голосе: погоди, дескать, козлина, я сейчас соседей снизу приведу, они тебе башку на фиг вообще отвертят.

— Ладно, посмотрите, — видом и тоном голоса хозяин давал понять, насколько неуважительно относится он к сантехнике.

Он убрал цепочку, и труженики, внося с собой ауру расхристанности, неприкаянности и дискомфорта, вступили в квартиру.

Тот, что повертлявее, сразу направился в туалет. Уверенно распахнув дверь, он нажал на поршень смывного бачка и через несколько секунд победно констатировал:

— Ну конечно, блин! А то: не может быть… Вить, разводной ключ метни мне!

Витя, заполняя собой весь просвет прихожей, нагнулся к чемоданчику, открыл один замочек, запыхтел, забормотал что-то, справился со вторым замочком…

И в следующий момент мужчина интеллигентного вида почувствовал, что его будто бы спеленали — настолько мощно и в то же время мягко, даже нежно охватили его огромные руки от бедер до шеи. А нос и рот ему закрыла мягкая на ощупь, со сладостным запахом маска. И он сполз по мощному, словно утес в ватнике, телу сантехника, поддерживаемый все теми же заботливыми руками.

— Второй должен быть, — шепотом, который принято называть свистящим, сказал огромный сантехник в подшлемнике. Был он небрит. Такая, быстро растущая щетина, украшает лицо мужчины, вошедшего в запой совсем недавно, дня два или три назад. — А ведь я его, мать-перемать, кажись, внизу забыл, — уже очень громко пробасил он.

— Ну, с тобой, блин, до Нового года проколупаешься! — возмутился напарник. — Дуй живо за ключом.

И крупный сантехник дунул, но не за ключом. Скользящим шагом проникнув в комнату, которая могла бы претендовать на право называться гостиной; если бы не тот факт, что дом строился в стране, где гостиные были как-то не приняты или даже не положены, он обнаружил там человека, тоже перемещающегося неслышным шагом, прижавшись к стенке.

Уж очень осторожным был второй обитатель квартиры, а все же и его не миновала участь первого — ив худшем даже варианте: попробовав активно возмутиться вторжением небритого сантехника в гостиную, он было сунул руку во внутренний карман пиджака, но был, как выражаются в просторечии, размазан по стенке длинной и сильной рукой труженика.

Грузный и полусонный гигант в мановение ока сделался очень подвижным и резким, отчего челюсть второго обитателя квартиры номер двадцать девять то ли громко хрустнула, то ли слабо скрипнула, и он, прилипнув к стене от сильного удара, сполз по стене, чтобы успокоиться на вытертом синтетическом паласе гэдээровского производства десятилетней давности.

— Сразу смотри, где тут передатчики могут быть, — выдохнул его товарищ, исследователь унитазов, ворвавшись в комнату.

Он не стал дожидаться, когда его товарищ, вняв его пожеланию, предостережению или приказу, обыщет комнату, сделал это сам. И, похоже, сантехник преуспел в несвойственном сантехникам занятии — то тут, то там коснувшись невидимых кнопок, он стал выглядеть явно более довольным, чем в тот момент, когда вступил в комнату.

— Вот так-то лучше, — констатировал он.

Наклонившись над только что поверженным обитателем двадцать девятой квартиры, сантехник-здоровяк извлек из его внутреннего кармана пистолет с глушителем, а из бокового кармана — плоскую коробку радиотелефона. Одна из кнопок на нем показалась здоровяку явно лишней.

— Хм, похоже на аварийный вызов, — проворчал он.

Его действия все меньше соответствовали внешности тугодума.

— Интересно, если дать сейчас сигнал, как скоро они сюда нагрянут? Но я бы предпочел немного подождать.

Внезапно он приложил палец к губам и стукнул себя кулаком по темени. Потом указал пальцем на стены, потолок и даже на пол помещения. На цыпочках выйдя в прихожую, он раскрыл оставленный фибровый чемоданчик, немного порылся в нем и извлек штуковину, похожую на карманный фонарик и явно не соответствующую содержимому сумки сантехника.

Все так же на цыпочках громила вернулся в гостиную, нажал на кругляшке кнопку и стал обходить комнату, водя “фонариком” вокруг. Когда он водил прибором около люстры, на боковой поверхности прибора загорелась красная лампочка. Протянув длинную руку и порывшись в плафоне люстры, он извлек вещицу, размером примерно в треть спичечного коробка.

Следующий “улов” ожидал его в другой комнате. Больше, как ни тщательно он искал, найти ничего не удалось.

— Жаль, — сказал огромный сантехник, — а обычно почему-то по три штуки на квартиру ставят. Русский счет, что ли? Вот теперь мы будем чувствовать себя поспокойнее. А то пошумишь чуть больше нормы, и глядишь, через пару минут появляются строгие ребята — поглядеть, что за незваный гость здесь разоряется.

Он почесал в затылке и обратился к напарнику:

— Что-то хозяева совсем скучные, не оказывают нам никакого внимания.

Сходив в прихожую, громила приволок оттуда мужчину интеллигентной внешности, которая, надо сказать, слегка побледнела сейчас, порылся у него в карманах и вынул пистолет — тоже с глушителем, как и у нокаутированного.

— И у этого ПБ, — прокомментировал он. — Профессионалы хреновы! И ни один дернуться не успел.

Из фибрового чемоданчика были извлечены две пары наручников и надеты на запястья хозяев квартиры. Сделано это было достаточно хитрым способом и в то же время вполне по-изуверски: руки нокаутированного оказались скованными спереди его туловища. Руки же усыпленного хлороформом великан завел за спину последнего, защелкнул “браслет” на одном запястье, цепочку пропустил за цепочкой наручников нокаутированного, а потом сковал и второе запястье усыпленного.

Теперь они, словно два висячих замка с пропущенными одна в другую дужками, не могли разъединиться до тех пор, пока не будут разомкнуты наручники на руках одного из них. Если обитатели квартиры двадцать девять и умели классно драться ногами, будучи скованными по рукам, сейчас у них появилось серьезное препятствие для демонстрации такого экзотического искусства.

— Вот, — удовлетворенно произнес великан, — будете теперь танцевать “летку-енку”. Ага, мы уже открываем глазки?

Глазки отрыл нокаутированный.

14 декабря, вторник.

Старший следователь Мосгорпрокуратуры советник юстиции Ожогин приехал в колонию, где отбывал срок Кокачишвили и Толаберидзе, уже после обеда, поскольку добирался он на электричке и на рейсовом автобусе.

Но когда Ожогин обратился к начальнику колонии, то получил ответ, попросту шокировавший его:

— Нет заключенных Кокачишвили и Толаберидзе.

— Как это так нет?! Ведь я вам звонил, они же отбывали срок в вашем учреждении.

— Правильно, — кивнул хмурый лысоватый мужчина с погонами полковника внутренних войск. — Отбывали. До вчерашнего дня.

— Не понял. Их освободили?

— Освободили, но не мы, — похоже, полковник считал себя остряком. — Выкрали их. Вооруженное нападение на конвой. Разбираемся сейчас.

“Похоже, что это разбирательство будет иметь нулевой результат”, — подумал Ожогин.

— Все понятно, — сказал старший следователь. — Освободители, конечно, были хорошо вооружены и одеты в военную форму?

— Да, — в голосе полковника слышалось нескрываемое удивление. — А откуда?…

— Оттуда же все, профессия у меня такая. Послушайте, у вас не найдется какого-нибудь транспорта? Я на электричку в Москву должен успеть.

14 декабря, вторник.

Да, нокаутированный отрывал глазки, и взгляд их был жутковатым. Мужчина рефлекторно дернул руки к себе, видимо, то ли желая полезть за пазуху, то ли пощупать сильно ушибленную челюсть. Но вместо того или другого он дернул за наручники лежащего перед ним на полу товарища.

— Ку-ку, мой мальчик, — сказал тот “сантехник”, что был поменьше. Он присел на корточки напротив очнувшегося от забытья и наставил на него его же тупорылый пистолет.

— Кто вы такие? — челюсть плохо подчинялась очнувшемуся, но, похоже, сломана все-таки не была.

— Только проклюнулся, а уже вопросы задаешь. Сантехники мы, разве не видно? А вот кто вы такие, ребятки? Оружие у вас откуда? Да ведь не простое оружие, а специальное. А радиотелефончик у вас откуда?

Громила в это время продолжавший поиски чего-то, известного только ему, зашел в другую комнату, раскрыл платяной шкаф. Две черные кожаные куртки на меху сразу бросились ему в глаза, он сгреб их с вешалки и вышел к напарнику.

— Вот, тут у них, значит, еще и костюмерный цех, — сказал громила швырнув куртки на пол.

— Да уж, — сказал в ответ напарник. — Чьи это куртки? — вопрос уже относился к человеку с сильно ушибленной челюстью.

Тот промолчал.

— Я задал три вопроса и не получил ни единого ответа. Хреновато ты себя ведешь, приятель. Давай договоримся по- джентльменски: после каждого оставленного без ответа моего вопроса я стреляю. Выстрелов будет пять: руки, ноги и голова. Как ты догадываешься, голова будет последней. Так что диалог наш уподобится счету до пяти. Это в том случае, если ты будешь упорствовать. Итак, вопрос первый, наводящий: вы оба из Главного управления охраны?

Пистолет в его руке был нацелен в правую руку пленника, чуть повыше локтевого сгиба.

— Да, — ответил пленный. — Но с кем я имею дело?

— Ты поступил благоразумно, ответив на мой вопрос. Но с твоей стороны вопросы совсем нежелательны. Подобная вольность была бы объяснима в том случае, если бы я сидел скованный, а ты держал в руке “пушку”.

Радиотелефон загудел.

Человек с пистолетом кивнул напарнику-громиле, и тот метнулся в прихожую.

— Будем говорить, — почти ласково сказал человек с пистолетом и, сняв трубку левой рукой, поднес ее к уху и рту пленника.

— Как дела, “Маяк”? — послышался в трубке мужской голос. — У тебя “аварийка” почему-то включилась. Что-нибудь случилось?

— Ничего, все в порядке, — порядком ушибленная челюсть мешала ему говорить нормально.

— Ты там что-то жуешь?

— Нет.

— Почему не дал сообщения о том, что “аварийку включил случайно?

— Не успел. Здесь сантехники были.

Мужчина с пистолетом удовлетворенно кивнул.

— Какие сантехники, ети твою мать?! — заревела трубка.

— Обыкновенные. Там где-то сверху в туалете трубу прорвало, протекало через наш этаж и полилось на нижние. Они искали течь.

Да, голова у этого парня работала, как бортовой компьютер у суперсовременного гоночного автомобиля.

— Но ведь можно было не открывать им, — сказала трубка, но теперь уже без особой уверенности в голосе.

— Да фиг их знает, они бы, пожалуй, дверь ломать стали. То ли пьяные были, то ли бешеные.

— Слушай, ты чего это шепелявишь?

— Не знаю, тебе показалось, наверное.

— Ни фига мне не показалось. Так сантехники, значит, ушли?

— Ушли.

— Ну вот, мать твою — “уфли”. Малафья у тебя во рту, что ли? Давно они ушли?

— Уж час минул.

— Что-о? А, ну бывай здоров. Не спи больше на ходу, смотри за сигнализацией.

В трубке послышались частые гудки.

Человек с пистолетом нажал на кнопку на трубке.

— Ловко ты меня провел, приятель, — покачал он головой. — “Час минул”. Знакомые штучки. Но ты не радуйся особо, я с тобой не расстанусь. Засек? — это уже относилось к здоровяку-напарнику.

— Да, — ответил тот, — их телефон, судя по номеру, установлен в Москворецком районе.

— Значит, наши приедут раньше. Ты их вызвал?

— Конечно. Я сообразил.

— Правильно сообразил. Ты вообще на удивление толковый мужик. Будем этих хмырей эвакуировать. Он на связи сумел условную фразу воткнуть.

14 декабря, вторник.

Ожогин позвонил в управление МБ по Москве и области из телефона-автомата у трех вокзалов и разыскал Рублева.

— Послушайте, Андрей Андреевич, вас не затруднит появиться у меня через полчаса. Что значит “по какому делу?”. Вы входите в следственную бригаду, старшим которой являюсь я. Ваше начальство объяснило это вам? Ах, вы и без начальства все знаете? В таком случае я настоятельно прошу вас быть у меня как можно скорее. Да, есть очень важная информация.

Майор Рублев, тезка и однофамилец знаменитого иконописца появился в кабинете Ожогина минут через десять после того, как туда прибыл хозяин.

— Андрей Андреевич, — внешне Ожогин выглядел очень спокойным, даже скучноватым каким-то, хотя очень досадовал на потраченный уже, считай, день: вхолостую потраченный, — совместное расследование проводится с целью лучшей координации работы различных ведомств, а не для того, чтобы каждый тянул одеяло на себя, используя информацию, добытую партнером.

— Я вас не понимаю, Павел Иванович, — Рублев поднял на старшего следователя голубые глаза, наверное, похожие на глаза его однофамильца или даже — а вдруг! — далекого предка.

— Ладно, значит, вам угодно выиграть время, а заодно и выяснить, что известно по этому делу мне. Я в прокуратуре больше пятнадцати лет, и поверьте, успел поднабраться кое- какого опыта да и на интуицию занятия следственной практикой благотворно влияют. Кого вы хотите провести?

Он в упор взглянул на майора, и тот слегка стушевался.

— Слушайте мою версию, — продолжил Ожогин. — НИИ социологических исследований на Пятницкой вовсе таковым не являлся. То есть, какой-то исследовательский институт там наверняка был, иначе зачем же такое обилие весьма специфических приборов, охрана, оружие у нескольких сотрудников? Что же это были за сотрудники вообще? Уж не спецслужбы ли какой? И вот на них совершают нападение киллеры, которых кто-то — последнее нам предстоит еще выяснить — забирает из колонии, где они недавно начали отбывать срок, забирает именно с той целью, чтобы направить по точному адресу с совершенно определенным заданием. И вот когда мы — я подчеркиваю: мы, то есть, МУР и прокуратура, в рекордно короткий срок находим убийц, их вдруг кто-то похищает из колонии. Здесь может быть две версии. Первая: преступникам стало известно, что мы каким-то образом установили личность киллеров, и они срочно вывели убийц из-под удара, похитив их из колонии. Зная нынешнее состояние системы правоохранительных органов, я с полным основанием мог бы предположить, что похищение было инсценировано, дабы сбить с толку следствие — преступников просто могли бы выкупить у администрации ИТУ. Сейчас, когда в “общаках” собираются шестизначные суммы в долларах, можно даже все ГУИТУ на корню скупить, наверное. Но данная версия не кажется мне правомочной. Почему? Да по одной простой причине — преступники не смогли бы так быстро получить информацию. Они вообще не смогли бы ее получить — ведь вероятность того, что им передали информацию, очень мала, хотя конечно, ее не следует исключать: запрос-то мы давали на двух, как выяснилось, зеков. Но это все косвенные сведения, надо еще додумывать, догадываться. А вот об истинном положении дел знали только трое. Один из них — вы. Именно вы поставили в известность людей из вашего ведомства, а они очень оперативно осуществили похищение киллеров. Все сходится, Андрей Андреевич. Дня через два, от силы через три я получу информацию о том, участвовали в похищении киллеров преступники или нет. Я сейчас процентов на девяносто уверен в том, что ответ будет отрицательным, но всякая версия должна быть проверена до конца.

Поверьте, это не очень сложное дело, вовсе не “глушак”. И у меня, может статься, не меньше шансов распутать все до конца, чем у вас, хотя у вас уже есть очень ценные сведения. Но смею вас заверить — зря вы надеетесь на следственный опыт своей “конторы”, честное слово, зря!

Рублев продолжал молчать. Но сейчас его молчание нельзя было расценивать как свидетельство силы его позиции. Совсем даже наоборот — судя по всему, Ожогину удалось загнать его в глухой угол.

— Андрей Андреевич, — сказал Ожогин, словно бы выпуская при этом Рублева из глухого угла, — я, честное слово, не знаю сейчас, получили вы заранее задание от своего начальства играть в подобные игры с партнерами по расследованию, или же вы понятия не имеете об иных играх — тех, которые ведутся в ваших верхах. Но я хочу вам посоветовать одно: хотите кушать — делитесь. Я ненамного старше вас, но, что называется, на собственной шкуре прочувствовал справедливость этого лозунга. Так что сокрытие информации, известной вам, ни к чему хорошему не приведет.

После окончания столь откровенного монолога Рублев раскрыл свой атташе-кейс, вынул из него небольшую коробку, напоминающую настольный калькулятор, и сказал:

— Хорошо, Павел Иванович, я слегка приоткрою карты. Но записать, равно как и подслушать наш разговор будет абсолютно невозможно.

— Итак, вы убеждены в том, что кто-то вы даже наверняка заявляете, что это МБ — проводит, как вы выразились свою игру, сначала создавая секретное подразделение, а потом расправляясь с теми, кто это подразделение уничтожил. Допустим, что все это действительно так. Какими будут ваши первые шаги после того, как вы убедитесь в прямой причастности МБ ко всем вышеупомянутым событиям? Вы возбудите уголовное дело по факту похищения уголовников из места их заключения? Но, как человек, который по своему положению обязан служить закону, закону и еще раз закону, вы неминуемо должны будете заняться и фактом изъятия уголовников из той же колонии для совершения преступления — чтобы, так сказать, раздать всем сестрам по серьгам. Ладно, с нами вы справитесь — наследники Берии и Ежова, этим все сказано. Но как быть с другими? Ведь изъятие из колонии кто- то санкционировал, вы это лучше меня знаете. Кто же? Прокуратура России? Министерство внутренних дел? Администрация ИТУ, во всяком случае, на такой шаг самолично вряд ли решилась бы. И вот, двигаясь в этом направлении, вы неминуемо выйдете на высокопоставленных особ — думаю, что не ошибусь, определив минимальный уровень должностью замминистра. Это вроде бы ниоткуда не следует, но мне интуиция подсказывает, я, знаете ли, тоже не новичок в подобных вещах. Все это уже было. Ваш предыдущий верховный шеф не смог даже справиться с махровым махинатором и коррупционером — первым вице-премьером. Что же смог сделать новый? Вопрос и для меня, и для вас — риторический. Позиция нового Генпрокурора послабее, чем у Степанкова, а противостоять ему в данном случае будут уже руководители силовых ведомств — лично я в этом убежден — доказавшие два месяца назад полнейшую преданность Президенту. Вот так-то, Павел Иванович.

— Что же, — очень обычно отреагировал Ожогин, — примерно это я и ожидал от вас услышать — в жанре, что называется, откровения. А общая картина по данному делу мне известна не хуже вас — я имею в виду не только вас лично, но и ваше ведомство. Но вы зря полагаете что я, как и вся моя служба, в целом, только и способны на то, чтобы выносить постановления и давать запросы по официальным каналам. Нет, Андрей Андреевич, с волками жить, знаете ли… Не надо нас сбрасывать со счета, мы еще можем оказаться весьма полезными.

15 декабря, среда.

— А ударник гремит басами, а трубач тра-та-та медь… — полковник Абрамов кратко надавил на темя широкой мускулистой кистью руки, словно желал, используя идею барона Мюнхгаузена, только со знаком минус, вогнать себе в землю. Но как выяснилось несколькими секундами позже, Абрамов просто хотел таким образом стимулировать работу собственного головного мозга.

— Думайте сами, решайте сами, — прорычал он, безбожно фальшивя, — иметь или не иметь. Что же мы имеем, Вадим Сергеевич?

— Имеем мы систему уравнений, — испуганно блеснул очками майор Каплин, — причем число неизвестных, как минимум, на два меньше числа уравнений. Самое главное, что нам пока неизвестно — это время. То есть день “икс" время “ч” или как там еще называют. А второе неизвестное — исполнитель.

— Н-да, как говорится, осталось всего-то две вещи — начать и закончить, — прокомментировал Абрамов.

— Но это же не совсем так, — с трудом скрывая готовое прорваться возмущение, сказал Каплин. — Мы все-таки определили массив поиска исполнителя. Никакая, даже самая совершенная программа не в силах помочь в том случае, когда недостает данных, информации. Мы использовали несколько программ, оставленных на основании данных группы “Охотник” и пришли вот только к этому. Компьютер, в конце концов, только тем и отличается от человека, что быстрее прокручивает варианты.

— Хорошо, хорошо, Вадим Сергеевич. Спасибо, вы свободны, — Абрамов изобразил на своем лице полнейшую умиротворенность.

Обождав, пока за Каплиным закроется дверь, он спросил у Липницкого, безмолвно наблюдавшего за этой сценой:

— И что ты обо всем этом думаешь?

— Я думаю, что Козьма Прутков был прав, заметив однажды, что специалист подобен флюсу, ибо полнота его односторонняя.

— Так ведь Каплина рекомендовали мне как очень сообразительного, нетрадиционно мыслящего, с развитой интуицией.

— Правильно, — согласился Липницкий. — Он и сообразителен и интуиция у него развита, и мыслит он нетрадиционно — но в узкой полосе спектра, в своей специальности. Он ведь достаточно много сделал: возьми хотя бы диапазон времени “ч”. Абсолютно нигде в материалах “Охотника” нет более или менее конкретных указаний, а Каплин обработал косвенные данные и сузил диапазон до пределов одной недели — с тринадцатого декабря по двадцатое.

— Как же не было конкретных указаний, Юра? В блокноте у погибшего Тищенко стоят эти два числа — 13.12 и 20.12 а между ними проведена длинная черта…

— Правильно, и все обведено овалом, а справа от овальной замкнутой линии стоит знак вопроса, — живо подхватил Липницкий. — Так что данная запись еще ни о чем не говорит. И ты, и я написал бы то же самое. Хотя про себя могу сказать вот что: я бы написал только 13.12, от этих цифр провел бы длинную стрелку, в конце которой и поставил знак вопроса. Это же вполне логично — начинать отсчет со следующего дня после выборов в Государственную Думу. Замечу в скобках, что Каплин пришел к такому выводу совершенно иным путем. Так это же и хорошо — достаточно вспомнить правило сопромата: “С чем пришел, с тем и ушел”, то есть, с какой стороны ни подходи, результат должен получиться один и тот же. Что означает неделя или три, или десять дней, начиная с тринадцатого числа? Ситуация может меняться, как в калейдоскопе. Ждали одного, а получилось совершенно третье. Вон как Чубайс верещал той ночью: “Тихо вползает фашизм!!!” Да никто и ничто никуда не вползало. Фашизм уже давно здесь. А насчет выборов — так народу давным давно все уже до фени, все абсолютно индифферентно. За Вольфовича-полудурка голосовали просто назло всем остальным партиям. Это же резолюция принципа: “Не доставайся ты лучше никому” — под “ты” здесь понимается власть. У “Зверя”, несомненно, была разработана программа, предусматривающая разные варианты развития событий, но основная идея, по-моему, такая: “Посижу, погожу, на спуск нажать всегда успею, ведь все в моих руках”.

— Стоп! Что значит “все”? И исполнитель тоже?

— Разумеется, — кивнул Липницкий.

— Ты того… Тоже оригинально мыслишь, как и Каплин. Ведь такое может быть только в одном случае — когда исполнитель все время удерживается при “Звере”. Либо он держится взаперти, вроде тех зеков, либо находится внутри структуры “Зверя”.

— Последняя мысль не блещет новизной, извините, господин полковник — ни у тебя, ни у “Зверя”, если он все решил так. Ведь это уже было — вариант Индиры Ганди.

— А я как раз и думаю за “Зверя”, а у него с фантазией вообще-то не очень, как ты знаешь. Потом — зачем выдумывать велосипед, когда можно взять апробированную вещь. Я тебе могу напомнить еще один вариант для данного случая — с младшим лейтенантом Ильиным.

— Сложновато — тогда надо будет искать родственничка, которого можно будет позаимствовать милицейскую форму, — пожал плечами Липницкий.

— Да, ты уже начинаешь демонстрировать оригинальность мышления и здоровый скептицизм. Но ведь не на пустом же месте эта мысль появилась — про исполнителя. И не мне она в голову пришла…

Необходимая ретроспектива.

30 октября, суббота.

Полковник Олимпиев не спеша брел в раздевалку. Здесь, в спорткомплексе ЦСКА, он с удовольствием играл в теннис. Правда, удовольствие это случалось нечасто — служба, семья и прочая, прочая. Зато сегодня удовольствие получилось двойным — они с незнакомым партнером переиграли пару, игроки в которой выглядели и помоложе и явно поспортивнее.

Правда, вначале Олимпиев и его партнер проиграли два гейма, но потом, что называется, поймали игру, взяли сет, а второй сет выиграли вообще с разгромным счетом 6:2.

Надо сказать, что партнер Олимпиева двигался заметно поживее да и энергии за игру он отдал раза в два больше, чем Олимпиев. Но все равно у полковника осталось глубокое и приятное чувство удовлетворения,

— А ведь мы так и не познакомились, — Олимпиев оглянулся на голос Партнер. Высокий, широкоплечий, но поджарый с длинными, "теннисными” ногами, догонял его.

Николай Евгеньевич. — Олимпиев первым подал руку.

Станислав Николаевич, — ладонь у недавнего партнера была жесткой, сухой — Очень приятно было познакомиться. Давно играете в теннис?

Ох играю-то давно, лет уже двадцать, наверное. Только вот в последнее время все как-то недосуг спортом заниматься.

Про вас этого не скажешь. Тренаж все-таки чувствуется.

Какой там тренаж… Остатки былого могущества.

Вот это уже не годится, Николай Евгеньевич, — энергично покачал головой новый знакомый. Остатки… Вам ведь едва ли не сорок лет, так?'

— Сорок один.

— Вот а мне сорок четыре.

— Не может быть!

— Может еще и как может. Я вам как-нибудь покажу документы. Должен вам признаться, года два назад я был в гораздо более плохой форме, чем сейчас. А болячки. — Станислав Николаевич страдальчески скривился. — И во т— чудесное исцеление, возрождение, можно сказать.

— Слушайте, вы меня просто интригуете…

— Ничего я не интригую, а агитирую за здоровый образ жизни. Но, как ни парадоксально, здоровье физическое может быть только при здоровом образе мыслей. При здоровом духе возможно здоровое тело, если угодно. Я вам сейчас дам один телефончик, а вы, если захотите последовать моему примеру и возродиться, позвоните, справитесь о месте и времени встречи…

Олимпиев прошел вслед за ним в то отделение раздевалки, где висела одежда Станислава Николаевича. Тот уверенно подошел к кителю, на котором красовались погоны с тремя звездами на двух просветах и петлицы с общевойсковыми эмблемами, вынул из внутреннего кармана записную книжку, листанул ее, нашел нужную страницу и спросил:

— У вас есть, на чем записать? Ах, да…

Словно только что вспомнив о том, что у неодетого человека не может быть с собой листка бумаги и ручки, он быстро вырвал чистый листок из записной книжки, принялся энергично черкать на нем. Потом протянул листок Олимпиеву.

— Имя и отчество у него несколько экзотическое — Цырен Бадмаевич. Неизвестно, сколько старичку лет. Говорят, он наставлял, будучи монахом в тибетском монастыре, Шодзо Сасахару, когда тот совершенствовался там. Вы не знаете Сасахару? То есть, не слышали даже о нем? Но про “Шим аум” вы слышали? Так вот, этот Цырен Дамшаев, получается, по табелю о рангах стоит еще повыше, чем Сасахара. Впрочем, кто их там разберет, с их степенями… Так вот, о Дамшаеве — выглядит он вообще человеком без возраста, существует как бы вне времени. Но манеры у него достаточно светские, хотя и со странностями. Скажите ему, что рекомендовал вас Пучков, — я, то есть. Обязательно обратитесь к старику.

И Олимпиев позвонил Дамшаеву, тому самому буддисту, который среди остальных верующих считался вроде бы архатом — святым. Но это опять же по словам Станислава Николаевича, полковника Пучкова.

В общем, Пучков охарактеризовал его правильно — Дамшаев оказался человеком светским, или, как принято выражаться, контактным. Олимпиев же рассчитывал встретить иссохшего старца в тоге шафранового цвета, произносящего слова, смысл которых вряд ли можно будет понять до конца. На вид Дамшаеву можно было дать и шестьдесят и семьдесят. Аскетической внешности, он тем не менее производил впечатление крепкого, даже, наверное, сильного человека…

А одет Дамшаев был по-европейски, но строго и немного старомодно: черные полуботинки фасона двадцатилетней давности, черный узкий костюм, черный свитер-"водолазка”. Свое скромное одеяние Дамшаев носил так, как короли носят горностаевую мантию: величественно, но не надменно, не чопорно.

В общении Дамшаев был вежлив, тактичен, хотя не очень многословен, да и суховат.

А начал Дамшаев разговор с того, что перечислил все хвори Олимпиева — как физические, так и духовные. Последнее представляло из себя несомненную новинку — Олимпиев еще ни разу, ни от кого из своих знакомых не слышал, чтобы кому-то экстрасенс сообщил, что по ночам его мучают кошмары, что он очень плохо переносит поездки в общественном транспорте, испытывает влечение к несовершеннолетним девочкам, в чем сам себе боится признаться. Конечно, у кого-то определяли сглаз или порчу, даже указывали на источник оных, но о таких вещах, как не просто постановка психиатрического диагноза, а словно бы нитка вслух ненаписанного дневника жизни на уровне подсознания, Олимпиеву слышать не приходилось.

Еще года три назад был коммунистом и, как следствие, атеистом, — разумеется, в большей степени официально, чем на самом деле. Выросший и сформировавшийся в эпоху двоедушия и много еще чего “двое” или даже “трое”, Олимпиев в душе верил почти в те же вещи, в которые верила широкоизвестная пушкинская героиня по фамилии Ларина.

— Вы не просто осторожничаете в принятии решений, — Дамшаев выражался грамотно и вполне современно, хотя и говорил с довольно заметным акцентом, — вы боитесь решения принимать, как бы перекладывая часть забот на других. Это чревато тем, что другие в один прекрасный день станут присваивать себе и плоды ваших самостоятельных трудов. Вам надо стать более решительным.

Да, Олимпиев почувствовал себя совершенно иным человеком, всего несколько раз пообщавшись с Дамшаевым. Он не только обрел оптимизм, бодрость и то, что обычно называют душевным комфортом, но также избавился и от нескольких заболеваний, имевших явно психосоматический характер, или, как выражаются в народе, происходивших “из-за нервов”.

Что и говорить, для человека, занимающего должность начальника штаба знаменитой дивизии, такие изменения имеют далеко не второстепенное значение.

Из сводки оперативных наблюдений: “Объект ”Ягуар" познакомился в спорткомплексе ЦСКА ЗОЛ0.93 с начальником штаба Кантемировской танковой дивизии полковником Олимпиевым. Знакомство происходило явно по инициативе “Ягуара” — он постарался попасть в пару с Олимпиевым при парной игре в теннис. После игры “Ягуар” имел с Олимпиевым разговор в раздевалке и дал последнему листок бумаги, на котором, вероятно, были записаны адрес и телефон то ли какого-то знакомого “Ягуара”, то ли официального лица. Удалось зафиксировать две последние фразы — “Ягуар” велел Олимпиеву сослаться на него и настоятельно рекомендовал обратиться к человеку, данные с которым содержались в записи на листке бумаги.

Ст. лейтенант Кузнецов С. И.

“Совершенно секретно.

Начальнику оперативной части

отдела “Омега”

подполковнику Липницкому Г. Д.

16 декабря, четверг.

— Молодец этот Карпов, — Абрамов устало поежился, — знобит меня что-то. То ли простыл, то ли топливо экономя на ТЭЦ.

— Это ты за последние несколько суток слишком много собственной энергии распылил в окружающую среду, — серьезно заметил Липницкий. Видик у тебя — краше в гроб кладут. Карпов-то, конечно, ситуацию верно просек — сразу Рублеву про бумажку сообщил. Но Венька Малыхов — вот кто кремень. Ведь он бумажку хотел вообще так спрятать, чтобы только мы и нашли. Он знал, что мы его не оставим, — хоть живого, хоть мертвого. Карта нам пошла, конэл. С этим Сударкиным-Мударкиным из среды борцов с организованной преступностью еще, конечно, надо разобраться, зачем он вещдок зажилил. А вот то, что память у него отшибленной оказалась — это уже, говорю, вроде как король козырный из колоды пришел. До туза-то мы вроде не добрались еще, а?

— Доберемся, дай срок. Картина-то у нас довольно четкая нарисовалась… У Егорова — он, наверное, туз в колоде — в его программе “Туман” два крыла было: одно — пси-генератор профессора Тамаркина, того самого, о ком Чурилин покойный так нехорошо отзывался, и другое — операция психокодирования или, как теперь модно выражаться, зомбирования под неусыпным курированием волевого человека, полковника Пучкова Станислава Николаевича. Крыло Пучкова мы, вроде бы отсекли, — Абрамов на время задумался. — Будем считать — на ближайшие пару дней хотя бы, что отсекли. Может, конечно, существовать у них и второй, запасной вариант насчет исполнителя. Но Пучкова, гада, надо срочно брать.

Абрамов очень хорошо понимал, что останавливаться сейчас нельзя. Его отдел можно было уподобить автомобилю, который мчится к краю не очень широкой, но страшно глубокой пропасти. Неизвестно еще, удастся ли перелететь через пропасть, но вероятность перелететь все же большая, чем вероятность не достигнуть противоположного края пропасти.

А вот тормозить ни в косм случае нельзя, слишком поздно уже тормозить — автомобиль пойдет юзом и неминуемо сорвется в пропасть. И скорость никак нельзя сбрасывать — все по той же причине.

Егоров обнаружил слежку две недели назад — это в лучшем случае. Возможно, “прокол” у группы слежения произошел и раньше, хотя это ниоткуда не следует, как говорится. Скорее всего, все случилось в те последние, роковые дни, когда Малыхов “вычислил” связь ГРУ с Егоровым. Какая непростительная оплошность — сразу надо было сообщать ему, Абрамову, что-то обязательно решили бы. ГРУ — организация серьезная, это не мудаки из бывшей “девятки”, привыкшие только хлебальниками по сторонам водить да глядеть, как бы кто ненароком не прострелил медный лоб начальника или его каменную задницу.

Д-да, задача с каждым часом все больше усложняется…

— Георгий, Победоносец ты мой, — Абрамов в упор посмотрел на Липницкого. — Ты, конечно, можешь не согласиться с тем, что я тебе сейчас предложу — я подчеркиваю: пред-ло-жу. Приказывать такого я не имею права. Я уже, честно говоря, и не знаю, на что я право имею. Именно я вовлек тебя в авантюру под названием отдел “Омега”. Это я могу сейчас действовать по принципу: “Коготок увяз — всей птичке пропасть”. Но из своих людей, тем более, друзей я не могу делать камикадзе…

— Эй, конэл, — прервал его Липницкий, — хорош жеманничать. Я понимаю, что сантименты у тебя от переутомления. Я же бодр, собран и сосредоточен и мне заранее известно, что ты хочешь пред-ло-жить: взять зверя в его логове. И я заранее с этим согласен. Фиг их знает, что они еще задумают, с их кошмарной фантазией. Может случиться, что сотня с лишним миллионов завтра вообще не проснется, либо проснется стадом идиотов. А так мы у них хоть одну Змей- Горынычеву башку снесем.

— Но ты же понимаешь, что это такое — затеять штурм практически в самом центре Москвы.

— Очень даже понимаю, — бодро ответил Липницкий, — только ведь Москве к таким представлениям не привыкать. Мы танки использовать не станем, разве что свой мини-БТР задействуем. А что у них там за охрана? Десяток придурков с автоматами. Конечно, все подходы, подъезды и поддеты даже телекамеры просматривают, но это уже блажь, с жиру бесятся, некуда народные средства девать. Времени на придумку, как их получше да половчее пустым мешком вдарить, остается совсем мизер, так что, конэл, я попрошу твоего разрешения идти.

Черный “Мерседес” остановился у неприметного здания на Новокузнецкой. Очевидно, во дворе размещалось какое- то небольшое предприятие, потому что въезд во двор перекрывали глухие стальные ворота с калиткой в них.

Из “Мерседеса” не спеша вышел мужчина в сопровождении двух рослых и широкоплечих молодых людей с профессиональной посадкой головы — так привыкают держать голову, когда с постоянным напряжением смотрят поверх голов толпы, привычно отсеивая в уме тех, кто не способен на террористический акт, и обращая особое внимание на потенциальных террористов.

— Пошел! — тихо скомандовал человек, сидевший рядом с водителем машины, перевозившей контейнеры для мусора.

И автомобиль-трудяга, доселе медленно ехавший по той же стороне, что и “Мерседес”, вдруг обрел фантастическую прыть. Последнее достаточно просто объяснилось — под капотом скромного мусорщика размещался трехсотсильный восьмицилиндровый двигатель.

Мусоровоз преодолел расстояние, отделявшее его в момент команды “пошел” от роскошной иномарки — а до нее было не менее восьмидесяти метров — секунд за пять. За это время мужчина и два его рослых молодых спутника успели пересечь тротуар и достичь ворот, в которых уже стала открываться, сдвигаясь в сторону, калитка — один из охранников просто нажал на кнопку устройства дистанционного управления.

Эти трое успели, конечно, отреагировать на грохот и лязг — мусоровоз наполовину въехал на тротуар, сметая на своем пути, словно игрушку, сверкающий лаком и тонированными стеклами лимузин. Активно отреагировали двое — один из охранников затолкал охраняемого человека в образовавшийся уже к тому моменту проем в воротах, а другой, плотно прижавшись спиной к воротом, с завидной ловкостью и быстротой “обнажил ствол”, как выражаются профессионалы.

Но выстрелить из этого самого “ствола” он не успел — хотя цель его, водитель мусоровоза, все равно не пострадал бы, надежно прикрытый пуленепробиваемым стеклом. Сверху, точно вертикально на голову телохранителю опустилось тело весом не менее пяти пудов. До того тело находилось в кузове автомобиля, а посте того, как мусоровоз поравнялся с воротами, тело покинуло кузов по высокой дуге, используя инерцию движения автомобиля и силу своих тренированных ног.

Телохранитель выдохнул с тяжким хрипом, а вдохнуть ему уже не удалось.

Второй телохранитель был атакован точно таким же образом, с той только разницей, что тело падающее сверху на него, совершило двойной прыжок — из кузова мусоровоза на кромку ворот, а уж с ворот на объект нападения.

Управившись с телохранителем, неизвестный террорист ловко охватил “охраняемый объект” за шею сзади, упер ему в спину какой- то твердый предмет и тихо приказал:

— Не рыпаться! Иначе продырявлю.

В открытую калитку был втащен бездыханный телохранитель с улицы, через нее же во двор просочились еще пятеро нападающих.

— Вперед, вперед Егоров, — скомандовал пленнику человек, державший его сзади.

— Считай себя покойником, — сдавленным голосом произнес Егоров. — Ты даже не представляешь, во что влез.

— Отчего же не знать? Вот сейчас я веду генерал-майора, заместителя Коржакова и по совместительству государственного преступника. Так что топай вперед и не выеживайся, как вошь на гребешке. Да мудозвонам своим скажи, чтобы “пушки” бросили. Тебе-то пожить еще, небось, охота.

Егоров сделал знак рукой, и двое парней, возникших у входа в здание под навесом, опустили короткоствольные автоматы.

Двое нападавших, одетых в точно такие же черные маски, которая была и на лице человека, конвоировавшего Егорова, подбежали к охранникам и выхватили автоматы из их рук. После чего охранники пинками и толчками были загнаны в задние.

Человек, который с самого начала находился в кабине мусоровоза рядом с водителем, быстро обогнал всех и перед входом в здание представился Егорову:

— Я полковник министерства безопасности Абрамов. Во избежание бессмысленного кровопролития прикажите всем охранникам, находящимся в здании, сдать оружие и выйти сюда.

И Абрамов ловко выхватил из кармана пленника радиотелефон, которым тот не успел еще воспользоваться.

— Полковник, — прорычал Егоров, — вы отдаете себе отчет…

— Отдаю, — прервал его Абрамов. — Делайте то, что я вам велел.

— Ну ладно, гандоны, — выругался Егоров, — будет вам еще и веление и хотение. Я Первый, Я Первый! — сказал он в радиотелефон. — Всем срочно выйти ко входу. Оружия не применять.

Липницкий — а это он конвоировал Егорова, не очень ошибся, предположив, что “логово зверя” охраняют не больше десятка человек. Кроме двоих охранников, встретивших их у входа, после команды Егорова появились еще шестеро. Все были очень прилично вооружены — короткоствольные автоматы, пистолеты в подмышечных кобурах, у каждого рация и все в бронежилетах. Внешний вид этих ребятишек, их физическая форма заставляли вспомнить “крутые” боевики с участием Ван Дамма или Сталлоне.

Но оружие, тем не менее, они послушно сложили в уголок и проследовали стайкой в какую-то каморку под лесенкой, где и были заперты до выяснения обстановки.

А внизу, в полуподвальном помещении, Абрамова и его людей ждал сюрприз — стерильная чистота, мраморные полы, обилие приборов, сверкание ламп, около полутора десятка серьезных мужчин в белых халатах. Одного из них Абрамов сразу выделил:

— Профессор Тамаркин! Вы даже не представляете, как давно я мечтал с вами познакомиться, будучи знаком только заочно. Показывайте свое хозяйство. Вот этот красавец часом не пси-генератор?

И он указал на возвышающееся в центре зала сооружение, сверкающее хромом и опутанное немыслимым количеством разноцветных проводов.

— Вячеслава Щеголева мне, — пробасил в трубку Беклемишев.

— А он, представьте себе, слушает, — ответила трубка.

— Вячеслав, ты меня должен помнить. Я — Кирилл Беклемишев.

— Как же такого выдающегося человека да к тому же любимца Главного управления охраны и не помнить, — Щеголев, как всегда был бодрым и неунывающим.

— Вот-вот, очень они меня любят все. И потому мне опять твоя помощь нужна. Один раз ты ко мне под землей пробрался, а теперь желательно другой вариант попробовать.

— Всегда готов. Там, где Беклемишев, всегда найдется местечко подвигу. А что за вариант желателен?

— Ну, Слав, ты же понимаешь, что по телефону я не могу этого говорить. Давай-ка лучше я к тебе сейчас подскочу и все изложу. Ты ведь уже поужинал?

— Представь себе, что да. Но пару рюмок коньяка я с тобой обязательно разопью, — горячо заверил Щеголев.

— Я прихвачу, я обязательно прихвачу.

— Зачем же тебе себя утруждать? Али я басурманин какой, али нету во мне истинного рассейского гостеприимства?

— Ладно, разберемся с этим на месте, — Беклемишев чувствовал, что за ужином Щеголев уже рюмашку тяпнул и не одну. — Ты, как я понимаю, где-то в Сокольниках живешь?

— На Стромынке, друг мой, на Стромынке. Ты ведь помнишь: “На Стромынке падают снежинки”.

Да, все правильно, счет рюмок наверняка дотягивал и до десятка. Беклемишев спросил номер дома и квартиры, уточнил, с какой стороны к дому Щеголева лучше подъехать и, наскоро одевшись, поспешил в гараж.

Меньше чем через полчаса он уже припарковывал свой “Джип-чероки” во дворе старого дома на Стромынке.

А снежинки и в самом деле падали. И не только на Стромынке. Только надежная “резина” беклемишевского “танка” да водительское искусство хозяина позволили избежать аварии на улице Гастелло, где впереди идущий автомобиль вдруг резко затормозил и пошел юзом.

Квартира Щеголева размещалась на четвертом этаже. Хозяин, как и подобает российскому офицеру, был подтянут, гладко выбрит и слегка пьян.

— Такие, брат, дела, такая, брат, картина, — приветствовал он Беклемишева. — Продолжаю я отмечать грандиозный успех Владимира Вольфовича — по-нашенски он ведь Волкович будет. Но это я, как сам понимаешь, ш у т ю. Только по мне Егор Тимурыч точно такой же, как и Владимир Вольфович. То-то балаган теперь в этой самой Думе будет — обхохочешься. Да-а, за что, как говорится, боролись… Однако соловья баснями не кормят.

Он помог Беклемишеву раздеться, повел знакомить его с женой, объявив последней, что сейчас они будут обсуждать детали государственной важности, а посему им нужна та бутылка, которую жена только что спрятала '— для стимуляции умственной деятельности.

— Да никуда я ее вовсе не прятала. Вон, в серванте стоит, — смеясь, ответила жена.

— Раиса у меня отличный друг и товарищ, — объявил Щеголев, затащив Беклемишева в комнату, где, как можно было понять по большим плакатам с изображением Шварценеггера и ниндзя, жил сын.

— Сашка, в отличие от отца, ведет здоровый образ жизни, — объяснил Щеголев. — Сейчас он на тренировке. Таэквондо — это, говорят, очень-очень-очень серьезно. Пристроимся мы тут, покалякаем о делах наших. Давай-ка по первой для затравки.

Махнув крошечную стопочку, Беклемишев подумал, что для осуществления столь деликатной миссии, какой является его предстоящий разговор с хозяином дома, неплохо было бы сначала примять таких стопочек десятка два.

Не желая прибегать к дипломатическим ухищрениям, Беклемишев набычился и бухнул:

— В общем так, Вячеслав, нам вертолет нужен. А ты вроде бы вертолетчик.

Против оживления, Щеголев отреагировал очень спокойно и без нервного веселья, которое подобная просьба вызвала бы у восьми человек из десяти.

— Хм, — сказал он. — Допустим, что вертолет я обеспечу. Но позволительно ли мне будет знать, кому это “нам” и для каких целей машина нужна?

— Не только позволительно, но и обязательно. Вертолет нужен для переброски десантной группы — штурмовой десантной группы.

— Славненько, — констатировал Щеголев. — А кого собираетесь штурмовать?

— Это достаточно далеко. Километров с полтыщи к югу от Москвы будет.

— Что за объект? — Щеголев разливал по второй и пододвигал к Беклемишеву поднос с бутербродами.

— Объект, понимаешь ли, хитрый… Даже и не знаю, как это определить. Нечто вроде радиостанции. А насчет того, кто будет в составе группы — в основном люди из министерства безопасности.

— Во как! А что же, у них своей техники нету?

— Техника-то у министерства есть, да не про тех ребят честь. В общем руководство, высшее начальство об этой акции знать не будет. Пока знать не будет, — поправился он.

— Полный отпад! — восхитился Щеголев. — Я оказался прав — насчет Беклемишева и подвига. Ладно, с политической окраской объекта мне все белее или менее ясно. Но кто штурмовой группе будет противостоять конкретно? Кто тот объект охраняет?

— Спецназ ГРУ, — скромно ответил Беклемишев.

— Это вообще атас! — взревел Щеголев. — Должно быть, ценная радиостанция. Она передает что-то или, наоборот, глушит?

— Передает. Но это не обычная радиостанция, потому как волны у нее не совсем обычные.

И он вкратце изложил Щеголеву принцип работы излучающей станции.

— Елки-палки, — покачал головой Щеголев, — если бы от кого другого услышал, ни за что не поверил бы. Серьезная ситуация. — Щеголев вроде бы враз протрезвел абсолютно и задумался.

— А вертолетик мы вам добудем, ребятки, — произнес он, наконец, уверенно.

17 декабря, пятница.

Щеголев сдержал слово — вертолет и в самом деле удалось “добыть”. В шесть часов вечера он взлетел с аэродрома неподалеку от Быково.

Задача доставки десанта усложнялась тем обстоятельством, что станция наверняка надежно охранялась и с воздуха. Поэтому решено было “не дразнить гусей”, и оставить десант в полусотне километров от объекта.

Через два с небольшим часа они были на месте, если местом можно назвать заснеженную поляну среди черного, продуваемого всеми ветрами леса.

Группа из десятка человек в белых маскировочных комбинезонах, со специальными короткими и широкими, подбитыми мехом лыжами, вооруженная автоматами, гранатометами, ножами и прочими предметами пользования диверсантов, осталась на полянке, а вертолет взлетел. Он должен был вернуться сюда через два дня утром, чтобы забрать группу обратно.

— Если будет кого забирать, — уточнил Беклемишев.

— Типун тебе на язык, — сказал на прощание пилот, майор ВВС.

— Да, неплохо бы только такой болячкой отделаться, — вполголоса проворчал Беклемишев.

Все надели на ноги лыжи. Липницкий, осветив фонариком планшет с картой и пристроенным на ней компасом, стал определять направление движения.

— А вдруг как компас соврет, а, Сусанин? — тихо спросил у друга Беклемишев. — Ведь где-то в этих краях аномалия существует.

— То в Курской губернии, а мы по Воронежской топать будем. Это раз, — успокоил его Липницкий. — А потом, если компас и соврет, то вот эта штучка с тропы сбиваться не даст.

Под “штучкой” Липницкий подразумевал приемник, работающий в диапазоне волн, излучаемых станцией, на которую им предстояло выйти. Если антенна приемника была направлена на станцию, он издавал непрерывный высокий звук, если же антенна поворачивалась в другую сторону, писк становился прерывистым, причем, интервалы перерывов были тем больше, чем больше угол расхождения с направлением на станцию.

И компас в данном случае был полностью солидарен с приемником, подтверждая утверждение командира группы.

— Ладно, — подытожил Липницкий, пряча планшет и приемник в сумку, висевшую у него на груди. — Цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи.

А поработать пришлось много. Уже через час Беклемишев, идущий замыкающим, последними словами ругал себя за тот образ жизни, который он вел в последние год-полтора. Без своего “танка” никуда ни шага. Спиртным, что и говорить, злоупотреблял. Жирком оброс. Теперь все пороки и излишества выходили боком — вместе с заливающим глаза потом и хриплым дыханием. Хорошо еще, что ветер дул сбоку и даже немного в спину.

Темп ходьбы идущий первым Липницкий задал приличный — около восьми километров в час. До объекта при такой скорости они доберутся часов за семь. Плюс час на отдых. Так что, если не случится ничего непредвиденного, до рассвета они будут на месте и успеют там осмотреться.

А осмотреться было крайне необходимо. Все, чем группа располагала — это фотография станции, сделанная с расстояния примерно полкилометра. Лес и поле. Лес — очень даже хорошо для диверсанта. А поле для диверсанта — хуже некуда.

Беклемишев пыхтел, потел и думал о том, что неплохо было вызвонить Женьку Клюева с дружками его южнороссийскими да сообразить на эту дерзкую авантюру. Его, Клюева, хлебом не корми, а только дай ввязаться во что-нибудь такое, где башку свернуть шанс есть.

Они шли по полям, балкам, небольшим лескам. От жилья держались подальше. Даже увидев у края леса одинокую сторожку, обошли ее, хотя пришлось сделать приличный крюк.

Группа пару раз пересекала шоссе, но машин на них почти не было — ночь, зима, энергетический кризис. Свет автомобильных фар — злейший враг для диверсанта.

Из села, которое они обошли с подветренной стороны, долетели запахи дыма, доносился лай собак. Здесь текла совсем иная жизнь, со своими заботами, отличными от забот людей, спешивших в ночи.

Часа через два после движения спешащие люди сделали первый привал в небольшом лесочке, спугнув стаю ворон, устроившихся на ночлег на ветках.

— Хорошо еще, что нас никто не разыскивает, — прокомментировал Липницкий, — а то воронки хреновую службу сослужили бы нам.

19 декабря, воскресенье.

Мужчина в строгом костюме, в темном галстуке, с аккуратным пробором в коротко подстриженных волосах смотрел с экрана вопросительно и выжидающе. Потом, очевидно получив какой-то сигнал от человека, не попавшего в поле зрения видеокамеры, он заговорил:

— Я, Леонид Егоров, являюсь заместителем начальника Главного управления охраны, в звании генерал-майора. На должность заместителя был назначен в декабре 1992 года. До августа 1991 года служил во 2-м Главном управлении КГБ СССР в звании полковника.

Тут мужчина помялся немного, очевидно, раздумывая над тем, стоят ли объяснять, что он делал в период с августа девяносто первого по декабрь девяносто второго года. Но потом он, очевидно, раздумал давать какие-либо объяснения, опустил глаза на лежавший перед ним листок бумаги и стал читать:

— В начале 1993 года мной был разработан перспективный план под названием “Программа “Туман”. Этот план включал в себя несколько этапов и состоял из нескольких частей. План предусматривал поэтапное комплексное изменение массового сознания населения России в течение двух лет. В основу плана были заложены данные экспериментов, проводившихся в бывшем Советском Союзе в 70-х и 80-х годах. Речь идет о спутниках атомных электростанций, которые модулировали поток гамма-квантового излучения АЭС для воздействия на центральную нервную систему человека, а также на весь организм в целом. Опыты, несмотря на кажущуюся удачную перспективу, в то время так и не увенчались успехом.

Летом 1992 года я познакомился с Тамаркиным Владимиром Георгиевичем, доктором медицинских наук, в свое время сотрудничавшим с КГБ СССР. Выяснилось, что с Тамаркиным я был уже знаком заочно — то есть, при работе во 2-м главном управлении я анализировал отчеты Тамаркина на предмет пригодности его разработок для использования в оперативной работе спецслужб.

Выяснилось также, что Тамаркиным совместно с коллективом ученых разработана принципиально новая схема так называемого пси-генератора, способного оказывать очень существенное влияние на психику человека, на его разум.

На первом этапе программы “Туман” ставилась цель проверить действие опытных образцов генератора на отдельных людях. В качестве объектов эксперимента использовались пациенты психоневрологических лечебных учреждений, а также учреждений МВД России. В результате этих экспериментов была подтверждена высокая эффективность воздействия на человеческую психику модели генератора, разработанного группой Тамаркина. О результатах работы мною было доложено начальнику Главного управления охраны генерал-майору Коржакову.

После этого я был вызван на закрытое заседание, в котором принимали участие заместитель министра внутренних дел России генерал-лейтенант Куликов, начальник ГРУ Генштаба генерал-лейтенант Баринов, начальник Главного управления охраны генерал-майор Коржаков.

На заседании доктор Тамаркин подробно изложил суть своего открытия. Оказалось, что воздействие пси-генератора может не только изменить поведение человека в какой-то ограниченный период времени, но способно также вызвать глубокие изменения в его сознании, полностью устранив так называемые установки. Сознание по формулировке Тамаркина можно уподобить магнитной ленте, запись на которой способен “стереть” пси-генератор. Поле этого, опять же по мысли Тамаркина, можно внедрить в сознание людей какие угодно новые установки с помощью каких угодно средств— телепередач, газетных публикаций, выступлений по радио и телевидению.

Мною было выдвинуто предположение по вовлечению в программу “Туман” проповедника из Японии Шодзо Сасахары в лице его эмиссаров в России. Во время приезда Сасахары в Москву в декабре 1992 года я встретился с ним в присутствии доктора Тамаркина. Последним была дана высокая оценка разработанной Сасахарой системе медитаций. По словам Тамаркина их эффект идентичен эффекту пси-генератора, но принцип воздействия медитаций на сознание человека был доктору Тамаркину еще не до конца ясен.

Пси-генератор системы Тамаркина был опробован в его передвижном, портативном варианте на первомайских демонстрациях в городе Москве в 1993 году.

Еще раньше начальником Главного управления охраны генерал-майором Коржаковым и начальником ГРУ Генштаба ВС России генерал-лейтенантом Бариновым было высказано пожелание воздействовать на результаты референдума о доверии к исполнительной и законодательной власти, который проводился в марте 1993 года. Но к этому времени не имелось достаточно технических средств для осуществления подобных мер, хотя именно такого рода цели и ставились программой “Туман”.

По согласованию с министром ВС России с июля 1993 года начата работа по расконсервации спутников АЭС, модулировавших ранее гамма-квантовое излучение. Теперь пси- генератор системы Тамаркина решено было установить на всех вышеупомянутых станциях.

Станции-спутники АЭС в количестве восьми вели работу в период с 15 сентября по 15 октября текущего года. Результатом явилась вялая реакция населения России на события в Москве, связанные с осадой здания Верховного Совета Российской Федерации в вышеупомянутый период.

В конце октября 1993 года генерал-майор Колесников, являющийся заместителем начальника Главного управления охраны, предложил мне подготовить террориста-зомби для инсценировки покушения на Президента России во время посещения последним Кантемировской танковой дивизии.

Нами были выбраны несколько старших офицеров вышеупомянутой дивизии и подвергнуты специальной гипнологи- ческой подготовке. Руководил планом полковник Пучков Станислав Николаевич, а проводил непосредственную работу с офицерами Кантемировской дивизии агент Главного управления охраны, эмиссар секты “Шин аум” Дамшаев Цырен Бадмаевич. Дамшаев и ранее сотрудничал с КГБ СССР. Вербовка Дамшаева для работы в Главном управлении охраны проводилась полковником Пучковым.

Террорист-зомби должен был провести все действия, характерные для настоящего покушения: выхватить оружие, прицелиться в Президента, но в самый последний момент он не должен был произвести выстрел, так как ему должна быть подана команда, запрещающая стрелять. Агенты личной охраны Президента были подготовлены к ситуации, в которой на Президента попытается совершить покушение офицер Кантемировской дивизии, причем из высшего руководства.

С террористом проводились тренировки по отработке процедуры мнимого покушения, в том числе несколько контрольных. Тренировки проводил Дамшаев. Он же подготовил несколько офицеров Кантемировской дивизии к будущему саморазоблачению, когда они должны были подтвердить показания террориста о якобы имевшем место заговоре, участниками которого все являлись.

Покушение на Президента России и последующее форсированное воздействие пси-генераторов, излучение которых многократно усиливалось и ретранслировалось, перекрывая значительную часть территории России, должно было максимально способствовать введению в стране чрезвычайного положения.

Покушение готовилось осуществить в начале января 1994 года, когда и планировалось посещение Президентом Кантемировской дивизии, но в связи с крайне неблагоприятным исходом выборов в Государственную Думу России решено было перенести посещение на 20 декабря нынешнего года. Склонить администрацию Президента и самого Президента должен был руководитель его личной охраны, начальник Главного управления охраны генерал-майор Коржаков. Последнему удалось осуществить этот замысел.

Генерал Егоров произнес еще несколько фраз, но собравшиеся в кабинете министра безопасности не расслышали их — все звуки заглушил низкий баритон генерала Коржакова:

— Да это бред… вашу мать!!! Провокация! Нет и не было никакого генерал-майора Егорова в Главном управлении охраны. Что это за запись? Кто это говорит?

— А что, если будут представлены записи телефонных разговоров того же генерала Колесникова с Егоровым, которого якобы нет в Главном управлении? — спокойно спросил полковник Абрамов. — Уж насчет Колесникова, как я понимаю, возражений быть не должно — ведь он на днях принимал участии в телевизионной передаче, где объяснял широкой публике, насколько благородные задачи решает Главное управление охраны.

— Откуда у вас эти записи? — широкое, обрамленное баками-"котлетами" лицо Коржакова побагровело. — Что все это значит?! Кто вам давал право вести слежку за моими людьми?

— Я большую часть времени занимаюсь тем, что слежу за кем-то, — парировал Абрамов. — И не вам спрашивать с меня относительно моих прав и обязанностей. Нашей службой допрошен профессор Тамаркин, который не только дал показания, но и предъявил схему пси-генератора, образец которого был установлен в лаборатории на улице Новокузнецкой. Генератор, установленный на станции-спутнике Воронежской АЭС, оказался абсолютно идентичен генератору из лаборатория. В настоящее время работа станции, передающей поток модулированных пси-генератором СВЧ колебаний, прервана.

— Что?! — опять взорвался Коржаков. — Как это прервана?! — Но через секунду он понял, что совершил непростительную оплошность. — Что за чушь опять? Какая станция?

— Да одна из восьми, о которых упоминал в своих показаниях ваш заместитель, о котором вы первый раз слышите. Я говорю все о том же Егорове. Вам нужны еще доказательства того, как генерал Колесников координировал с ГРУ охрану секретных станций? Мы такими доказательствами располагаем. А еще я подал в Прокуратуру России заявление о возбуждении уголовного дела по факту убийства семерых сотрудников министерства безопасности. Этих сотрудников убили уголовники по приказу подполковника Пивоварова, непосредственным начальником которого является генерал Колесников.

— Вы еще ответите за эту провокацию! — Коржаков стукнул по столу тяжелым кулаком.

— Все мы за что-нибудь когда-нибудь ответим, — философски заявил Абрамов. — Кто за провокацию, а кто за подготовку антигосударственного переворота.

— Николай Михайлович, — Коржаков взял себя в руки, его обращение к Галушко по тону разительно отличалось от тона диалога с Абрамовым. — Я попросил бы вас объяснить мне, что здесь происходит?

— Как это что происходит? — Абрамов отметил, что в речи Галушко более сильно, чем обычно, слышится украинский акцент. Это могло означать, что министр очень напряжен, волнуется. — Вы же ознакомились с материалами ровно в таком объеме, в каком с ними ознакомился пока что и я. Что я еще могу вам ответить? Будем разбираться.

— Хорошо, — голос Коржакова звучал зловеще.

Из официальных сообщений: “21 декабря 1993 года Президент России Б. Ельцин подписал Указ ”06 упразднении министерства безопасности Российской Федерации и создании Федеральной службы контрразведки РФ".

22 декабря 1993 года, среда.

— Вот, Юра, мы с тобой в одночасье оказались безработными, — Абрамов листал перекидной календарь. — Грустно, наверное, оказаться на улице под самый почти что сочельник. Их сочельник, западный. Но еще грустнее было бы, если бы это случилось под наше православное Рождество. — Он криво усмехнулся. — Все потери списаны, все прощены — и правые, и виноватые. А поскольку виноватые нынче в судьях, то правые должны ощущать некий комплекс вины — вроде как они должниками сказались. Что я должен сказать. Юра? Что вообще говорят полководцы, проигравшие битву?

— Они говорят, что с потерей Москвы еще ни потеряна Россия или нечто в этом роде, — пожал плечами Липницкий. — Зря ты во всем винишь себя, Николай Степанович. Рано или поздно это должно было произойти — наш отдел расформировали бы к фигам собачьим в любом случае. Тут ведь что самое главное? Тен-ден-ци-я. А она в нынешнее время четкая — кто не с ними, тот против них, а следовательно, подлежит упразднению… Не горюй. До Нового года отдохнем, как следует, а там мой друг Кирюха Беклемишев подыщет нам работенку, какую-нибудь такую-этакую — при “крутых” коммерсантах да в белых носочках и шелковых галстучках.

— Ладно, Юра, считай, что ты меня утешил. Давай-ка, будем разбегаться уже. Ночь за окном. Она у нас сегодня будет длиться семнадцать часов да еще три минуты. Беги домой, Юра, а мне тут свои дела личные надо решить еще. Беги, беги.

Липницкий покачал головой, и поднялся.

— Я тебе завтра домой позвоню, Николай Степанович, — сказал он.

— Позвони, только попозже. Я отсыпаться буду.

— Аналогичный случай и с мной. Счастливо.

— Счастливо, — Абрамов пожал Липницкому руку, подождал, пока за ним закроется дверь, потянулся к телефону, потом коротко рассмеялся, ударил себя левой рукой по правой, откинулся на спинку кресла и просидел так, в одной и той же позе, не меньше пяти минут.

Наконец он решительно поднялся, оделся, отомкнул сейф, достал оттуда плоский черный атташе-кейс с кодовым замком, раскрыл его. Кейс вмещал папку с бумагами. Листанув бумаги, Абрамов снова спрятал папку, замкнул кейс, выключил свет и быстро вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь.

На улице, прежде чем сесть в свой автомобиль, он несколько раз огляделся по сторонам, обошел машину вокруг, только потом отомкнул дверцу, сел, тронул с места.

Минуты через две за “Ладой” Абрамова поехала темного цвета “Вольво”, которая продержалась на одном же расстоянии от сопровождаемого автомобиля до конца Варшавского шоссе.

— Пятый, возьми его, — сказал в микрофон человек в “Вольво”, сидевший рядом с водителем, когда “Лада” свернула вправо.

— Принято, — сказал в микрофон человек в “Волге”, на обочине на Дубницкой улице. — Последним фраером буду, если он не на Павелецкий вокзал торопится.

Он оказался прав. Через несколько минут “Лада” остановилась на площади перед Павелецким вокзалом, из нее поспешно вышел водитель и тут же скрылся в телефонной будке.

— Андрей, это вы? — спросил Абрамов, едва услышав в трубке знакомый голос. — Слушайте меня внимательно: теперь это будет ждать вас в камере хранения на Павелецком, а не на Курском вокзале. Сейчас я найду свободную ячейку, потом сообщу вам ее номер и код. Код замка на кейсе остается прежним. Будьте, на месте, я перезвоню минуты через три.

Он и в самом деле пробыл в здании вокзала не больше обещанного времени. Опять войдя в ту же будку, Абрамов набрал тот же номер и сказал:

— Постарайтесь забрать материалы поскорее. Ячейка четыреста двадцать шесть, код…

Человек в “Волге” поднес ко рту микрофон и сказал:

— Второй, второй, ты все разобрал?

— Есть, заметано, — послышалось в ответ.

Абрамов вышел из будки, внимательно огляделся, сел в машину. Просидев в ней неподвижно с минуту, он покачал головой, повернул ключ в замке зажигания.

— Шестой, шестой, — сказал человек в “Волге”, — он отъезжает с площади. Вишневая “Лада”.

— Спокойно, я его вижу.

— Все, взяли его.

Не обращая внимания на телефон, зазвонивший сразу же после того, как он положил трубку, корреспондент “Комсомольской правды” Андрей Жарков сорвал с вешалки куртку, шарф и шапку.

Дверь в его комнату открылась, на пороге возникла девушка.

— Андрюш, а тебя Тарасов требует.

— Ерунда, нету меня здесь, давно уже нету. Ты меня не видела, понятно?

— Ну, не видела, так не видела, — пожала узкими плечиками, обтянутыми шелковой блузкой. — Торопишься куда?

— Очень тороплюсь. Извини, я дверь должен закрыть.

1 марта 1994 года, вторник. Москва.

Высокий худой мужчина, одетый в длинное пальто на синтепоне и шапку из пыжика, уверенно перешагнул порог подъезда. В такой подъезд можно было входить уверенно: укрепленная наружная дверь, открывающаяся только специальным магнитным ключом, имеющимся у каждого жильца, там же, снаружи, панель домофона для вызова, яркое освещение внутри и чистый пол из импортного кафеля (уложенного во время позднего Брежнева или раннего Андропова — дом, строительство которого заканчивалось тогда, относился к категории престижных), не испорченные ни единой буквой или рисунком стены.

Столь же уверенно мужчина шагнул и к лифту. Но тут система всеохватывающего комфорта и безопасности дала сбой — лифт не функционировал. Такого же рода разочарование поджидало вновь вошедшего и у грузового лифта.

Нервно пожав плечами, мужчина стал подниматься по лестнице — чистые, без единой щербинки ступени, покрытые темным лаком перила. Преодолев один лестничный марш, мужчина прошел по площадке и уже было занес ногу на ступеньку второго марша, но в этот момент на него словно бы порхнула большая птица — столь бесшумным и стремительным было движение сверху вниз незнакомца, одетого во все черное.

Черный возложил лапу — его огромная рука в черной кожаной перчатке и в самом деле напоминала лапу гигантской хищной птицы — на верх груди мужчины в пыжиковой шапке, другая лапа жестко улеглась на шею сзади. Рука с груди переместилась на подбородок на долю секунды раньше, чем жертва успела среагировать на это зловещее движение.

Раздался громкий хруст, руки высокого мужчины упали вниз вдоль туловища — жест этот, казалось, выражал крайнее разочарование.

Черная птица не позволила своей жертве упасть со слишком большим шумом, затратив на не слишком бережное укладывание трупа на ступеньки не более половины секунды драгоценного времени, потом порхнула дальше вниз, на первый этаж. Входная дверь открылась и закрылась с приглушенным звуком…

2 марта 1994 года, среда. Москва.

— Понимаешь, в чем дело — ведь его, Елизарова, за пьяного сначала приняли, — раздосадовано говорил майор Карпов. — Лежит человек на ступеньках, шапка тут же, не очень далеко откатилась. А чего, в самом деле, трезвому по лестнице переться — в том доме неработающий лифт приравнивается к землетрясению.

— То-то и непонятно — зачем его, трезвого, на лестницу понесло? — старший следователь Мосгорпрокуратуры Ожогин выглядел еще более раздосадованным, чем муровский майор.

Состояние Ожогина объяснялось просто — убитый на лестнице собственного дома Елизаров являлся депутатом Государственной Думы. Полбеды для Мосгорпрокуратуры факт депутатства Елизарова, беда же заключалась в том, что Елизаров был коммунистом-зюгановцем и при этом никакого отношения к бизнесу и коммерции не имел. Так что заявить, будто в данном случае убили не политика, а коммерсанта, прокуратура не имела права.

А уж убийство констатировалось однозначно — даже будучи вусмерть пьяным и упав совсем уж неудачно, Елизаров не смог бы свернуть себе шею именно таким образом.

— Когда я еще совсем пацаном был, — рассказывал Ожогин, — фильм болгарский тогда шел, “Золотой зуб” назывался. Там один тип свои жертвы убивал одним и тем же ударом — прямым в переносицу, в основание лба. О каратэ тогда у нас очень мало кто чего слышал, так что тот болгарин мог считаться экранным специалистом номер один по убийству голыми руками. И того специалиста достаточно легко “вычислили” по сюжету фильма. А сейчас таких специалистов — хоть пруд пруди. Может быть какому-то профессиональному костолому просто-напросто не понравилась физиономия Елизарова, вот он ему шею и свернул…

— Может быть, конечно, — согласился Карпов, — только сначала профессиональный костолом должен был решить проблему проникновения в дом, жильцов которого можно только по домофону вызвать. Всех из того дома уже опросили — то есть, всех, кто вчера вечером дома был. Никаких ложных вызовов, кто просил дверь открыть, тот и проходил в нужную квартиру. Кстати, таких всего двое и было, серьезный дом, туда для распития бутылки “Абсолюта” не ходят. А что касается способа убийства, то тут о каратэ речи идти не может, это джиу-джитсу в чистом виде или айки-джитсу. Судя по характеру травмы и по тому, что я обо всех подобных вещах знаю, имел место толчок в подбородок с одновременным тычком в шею сзади другой рукой. Эффект ножниц.

И он изобразил, как, по его мнению, был убит Елизаров.

— Хм, — покачал головой Ожогин, — но тут, наверное, силушка нужна.

— Как раз нет. Умение нужно, некоторый навык, я бы так сказал. Шея у человека вообще очень слабое место.

Естественно, фактом убийства депутата Елизарова воспользовались самые разные партии, лидеры которых сделали громкие заявления. Геннадий Зюганов объяснил смерть Елизарова тем, что всегдашние противники коммунистов действуют своими обычными методами. Конечно же в качестве примера были названы Киров и Урицкий, в качестве антипримера — Фанни Каплан. Самому Зюганову не показались смешными ни исторические параллели, ни избранная тема вообще.

Владимир Жириновский объяснил случившееся еще проще — до тех пор, пока на ключевых постах будут находиться люди некомпетентные, в стране будет царить бардак. Поскольку вслед за данным заявление шли обычные сетования на то, что партия, победившая на выборах, не владеет ни одним министерским портфелем, надо было понимать, что членство в ЛДПР является синонимом компетентности.

Однако заявления политиков и широкий резонанс в средствах массовой информации все не помогли сдвинуть следствие с той позиции, на которой оно находилось на второй день после убийства Елизарова. Относительно позиции излишне для муровца начитанный майор Карпов выразился, процитировав Козьму Пруткова: “… Грюнвальдус, сей доблестный рыцарь, все в той же позицьи на камне сидит”.

Слишком уж невыразительной личностью — в ракурсе следственных органов — был покойный. Ученый, доктор наук?.. Да мало ли в застойные годы было наштамповано докторов. Скорее карьерист — по отзывам всех его бывших сослуживцев — нежели человек одаренный, Елизаров защитил докторскую диссертацию в возрасте тридцати шести лет, тогда же стал директором филиала столичного НИИ. Конечно же, филиал находился в провинции. Но карьера ученого — вчерашний день сорокасемилетнего Елизарова, который с конца восьмидесятых годов всецело отдался политике, где тоже, впрочем, на первых ролях никогда не был.

Разумеется, у него было много врагов, которым Елизаров испортил в свое время карьеру, согнал их с насиженного теплого местечка, приведя с собой свою, столичную команду, расставив своих людей на должности начальников отделов и заведующих лабораториями. Но, во-первых, среди разного калибра научных сотрудников Страны Советов крайне редко случалось то, что в начале девяностых масс- медиа назвали “кровавыми разборками”. Хотя им, сотрудникам, было что делать — кроме СССР еще только Испания установила у себя такой порядок, при котором обладатели научной степени автоматически становились и обладателями своеобразной пожизненной ренты, получая достаточно солидную надбавку к окладу за то, что однажды каждый из них сумел убедить небольшую группу людей в своей высокой профессиональной компетенции. А во-вторых, все осталось в прошлом — филиал НИИ в провинции, равно как и головной институт в столице разделил участь всей российской науки, то есть, благополучно захирел с началом эры демократов. Причем филиал в этом отношении оказался даже впереди России всей. Оставалось просто удивляться, как он до сих пор не закрылся вообще. Почти все сотрудники оттуда разбежались, кто за границу — таких, естественно оказалось меньшинство — кто в коммерцию.

А Елизаров бежал в политику. Депутат Верховного Совета РСФСР, коммунист, он не стал дожидаться в октябре девяносто третьего, пока его вышибут из здания парламента танкисты или вышвырнут омоновцы. Елизаров покинул Белый дом в числе первых и более не пытался туда вернуться до конца осады. Он вернулся в другое здание, в парламент с другим уже названием, но к тем же занятиям — голосованию, дискуссиям, категорическим заявлениям с трибуны, кропотливому плетению интриг, кулуарным и коридорным мини-заговорам.

Да, Елизаров был политиком до мозга костей. Он и в науке-то достиг сколько-нибудь заметного положения исключительно благодаря склонности к политике, умению подчинять, сталкивать лбами, нравиться, лицемерить, обещать и с легкостью забывать об обещаниях.

Вот такая картинка открылась перед следователями через несколько дней после гибели Николая Августовича Елизарова. Разумеется, не следовало окончательно и бесповоротно отбрасывать версию убийства по политическим мотивам, но политиков в России в последние тысячу лет убивали, как правило, выдающихся, а Елизаров к таким, наверное, не относился.

Необходимая ретроспектива.

1989 год. Южнороссийск.

Сентябрь в этих краях очарователен. Все в точности соответствует поэтическим строкам — и день стоит как бы хрустальный, и вечера в самом деле лучезарны.

Здание аэропорта было залито еще по-летнему ярким солнечным светом, но воздух уже радовал прохладой. Прошедшее лето изрядно заставило пострадать и потерпеть — и природу, и людей. Грозы чаще обходили Южнороссийск стороной, ко предгрозовая обстановка, тем не менее, присутствовала постоянно с ее повышенной влажностью, липкой духотой и тем неизъяснимым томлением, которое охватывает все живое за несколько часов до того, как засверкают молнии, а из низких темных, несущихся со скоростью курьерского поезда туч польются водопады. Да, все эти явления были, не было только завершающего аккорда — грозы с хорошим ливнем. Если после парилки не вставать под прохладный душ, а сразу натягивать на себя одежду, то можно получить представление о том, что испытывали жители Южнороссийска прошедшим летом.

Однако в сентябре несколько дождей прошло, подул ветер с севера, и вновь ожили надежды и появились иллюзии…

У Хазарова, сорокалетнего кандидата медицинских наук, иллюзии тоже имелись. Ему показалось, что жизнь, во-первых, в сорок лет не кончается, а во-вторых, даже открывается новыми, интересными гранями — женщины вроде бы стали посматривать на Хазарова с каким-то особым, непонятным интересом.

Но сейчас заключение Хазарова насчет женщин иллюзией не являлось. Молодая женщина наблюдала за ним. Интерес этой женщины был профессиональным, хотя она и не относилась к клану жриц любви. Женщина носила звание старшего лейтенанта КГБ и служила в областном управлении вышеназванной организация.

Как мужчина Хазаров ее не привлекал — узкоплеч, сутул, лысоват, очкарик. Хотя ростом вышел и внешности довольно приятной. Будь у Хазарова условия существования отличные от его теперешних — да и всегдашних вообще — он наверняка и в течах пошире был бы, и спину имел бы прямую, и взгляд его отличали бы уверенность и даже дерзость, что особенно волнует женщин. А так кандидат наук выглядел не очень в себе уверенным, не очень ловким и каким-то потухшим, хотя какая-то робкая надежда во взгляде проскальзывала.

Впрочем, он заметно оживился, когда под железобетонными сводами зала ожидания прозвучал усиленный не совсем исправной аппаратурой голос аэропортовской женщины-информатора:

— Совершил посадку самолет рейса номер двенадцать восемнадцать сообщением Москва — Южнороссийск.

Оживление поднадзорного передалось и его соглядатаям — молодая женщина в звании старшего лейтенанта наблюдала за Хабаровым не одна. Еще двое мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, внешности неприметной тоже отреагировали на возросшую активность Хазарова.

Все трое, незаметно для окружающих обменявшись условными знаками, двинулись вслед за Хазаровым к выходу, где должны были появиться пассажиры рейса двенадцать-восемнадцать.

Своих гостей Хазаров выделил в толпе сразу — двоих мужчин. Один из них был нездешним, то есть, несоветским даже. Не будь на нем аккуратного, по фигуре, костюма, не будь в тон подобранного галстука, не будь очков в тончайшей, изящной оправе, не будь его прическа в столь идеальном порядке, в каком она бывает только у новоявленных бизнесменов, вешающих в телекамеру — все равно этот рослый плотный мужчина отличался бы чем-то неуловимым от унылой “совковой” массы завершающего этапа перестройки.

Именно этот широкоплечий, излучающий безудержный оптимизм здоровяк первым протянул Хазарову мускулистую ладонь и старательно выговорил:

— Здравству-тэ!

— О, wonderful! — похвалил успех здоровяка его спутник, человек нашенский, хотя и маскирующийся свежей сорочкой, ярким галстуком и хорошо вымытыми волосами. — Юра, разреши тебе представить нашего коллегу — Юджин Салливэн. У него наверняка наличествуют русские корни, и проще было бы звать его Евгением Селивановым, но он славянское происхождение упорно отрицает.

После чего нашенский человек слегка приобнял Хазарова за шею.

— Ладно, — Хазаров, как всякий хозяин, чувствующий, что гости ждут от него действий, решил делать хоть что-нибудь, — Давайте-ка побыстрее изымем ваш багаж да покатим ко мне.

Багажа, как выяснилось, было совсем немного — большая дорожная сумка, которая на языке тех времен почему-то называлась спортивной, принадлежащая Салливэну, да атташе-кейс московского друга Хазарова.

Относительно новые — со времени приобретения прошло три года — “Жигули” Хазарова должны были более или менее достойно представить высокую встречающую сторону.

— Куда сначала поедем? — спросил Хазаров, обращаясь к московскому приятелю по фамилии Погребцов, но при этом ежесекундно поворачиваясь к иностранному гостю. — Конечно, по всем правилам национальной гостеприимности следует ехать ко мне домой, где водка прокисает, но больно уж хочется мне показать вам свой улов.

Погребцов, широко улыбаясь, стал излагать гостю хазаровские проблемы на довольно сносном английском.

Салливэн изъявил желание сначала поехать “In Laboratory”, чем явно обрадовал Хазарова и обескуражил эскорт. В целях экономии “жучки” на автомобиль Хазарова установлены не были — сейчас иностранцы в Союз потоком хлынули, поди запасись на каждый случай подслушивающим устройством. “Жучки” и так уже стояли на квартире Хазарова — достаточно давно — и в номере-люкс “Интуриста”, заказанном для гостя — два дня. Тот факт, что поднадзорные поехали не в гостиницу и не домой к Хазарову, заставил комитетчиков обратиться по радиотелефону к непосредственному начальству. Непосредственное начальство велело продолжать наружное наблюдение.

“Жигули” Хазарова въехали на территорию мединститута, и “Волге” комитетчиков не оставалось ничего другого, как проследовать туда же. Вообще-то сам по себе такой факт подозрительным не выглядел — один из корпусов почти полностью занимала клиника, и визиты туда людей с положением и с деньгами были явлением распространенным.

— Н-да, — сказал комитетчик, сидевший за рулем “Волги”, — вроде бы накололись мы.

— Ничего особенного не произошло, — спокойно возразил другой. — Американцам в нашей медицине ловить не фиг. Это же не космос.

— Как сказать, — неопределенным тоном произнесла женщина, и ей никто не ответил — непонятно было, что она хотела выразить в этой фразе: то ли и в области космической науки и техники американцам уже ни к чему советские секреты, то ли в советской медицине существует нечто, способное привлечь пристальное внимание американцев.

Если женщина имела в виду тот факт, что в медицине, как в области балета, Страна Советов по-прежнему впереди планеты всей, то она, несомненно, заблуждалась — медицина Соединенных Штатов по мнению практически всех специалистов из самых разных стран уже перешагнула порог третьего тысячелетия, опережая время, как минимум, лет на тридцать.

Но если она имела в виду интерес Юджина Салливэна к тому, что делал Хазаров, она была права.

— Damn! — произнес Салливэн, едва взглянув на снимки, сделанные Хазаровым, и что-то спросил у Погребцова.

— Он интересуется разрешающей способностью твоего микроскопа, — улыбаясь, перевел Погребцов. Улыбался он иронически, потому что уже знал ответ на вопрос американского коллеги.

— Мы навечно обречены ковать блоху без микроскопа, — Хазаров нервно пожал плечами.

Погребцов перевел, Хазаров разобрал “bug”, то есть, насекомое и “microscope”. Салливэну шутка понравилась, он рассмеялся и тут же полез в свою сумку, откуда извлек сумочку поменьше, с застежкой-"молнией". Фотографии, которые Салливэн извлек уже из маленькой сумочки были похожи на фотографию, которую показал Хазаров. Разница, в основном, заключалась в качестве исполнения — так фотографии профессионального репортера отличаются от любительских фото.

Но Салливэн обнаружил и еще одно несходство.

— Mutation, — сказал он, положив рядом со снимком Хазарова один из своих снимков.

— Точно, мутация, — сразу согласился Хазаров.

Троим комитетчикам не пришлось ждать своих подопечных слишком долго. Не позже, чем через полчаса те вышли из здания института и направились к “Жигулям” Хазарова.

Записи разговоров, сделанные с помощью портативных микрофонов, установленных на квартире Хазарова, позволили сделать вывод, что объектом совместного интереса Хазарова, Погребцова и Салливана являлся некий вирус, который ранее был обнаружен американскими учеными, а позже тот же вирус или его разновидность был открыт ученым из Южнороссийска. Насколько можно было понять из достаточно отрывочных фраз (отрывочность объяснялась то ли тем, что собеседники, являясь узкими специалистами, понимали друг друга с полуслова, то ли тем, что американский гость захмелел уже после второго тоста, а всего тостов комитетчикам удалось насчитать, как минимум, десять). Этот вирус не представлял собой некую разновидность СПИДа, хотя вроде бы и оказывал нехорошее воздействие на иммунную систему организма человека.

Не позже, чем через час после того, как была сделана запись, она легла на стол начальника областного УКГБ.

— Что же, доверяй, но проверяй, — резюмировал тот, прослушав запись. — Не СПИД и то хорошо. Выходит, этот сходняк у них что-то типа “Врачи без границ”. Раз у американцев хватает денег на такую ерунду, пускай себе катаются. Вирусы, мутации, экология — нам эти проблемы решать не по средствам, у нас один Чернобыль все жилы вытянет.

5 карта 1994 года, суббота. Москва.

Карпов, “Специалист по интересным людям”, на сей раз привел в гости журналиста. Журналист являлся автором многих статей об организованной преступности, проводил собственные расследования многих нашумевших дел. Интересные люди, по части поисков и находок которых Карпов был неистощим, очень часто оказывались весьма и весьма полезными людьми. Несколько месяцев назад он познакомил Ожогина с девушкой-экстрасенсом, работающей у них в МУРе, и результаты сотрудничества с Таней — так звали девушку — превзошел все самые смелые ожогинские планы.

Среди карповских “экспонатов” был и известный эстрадный артист, про связи которого с мафией ходили весьма упорные слухи. Ожогин этим слухам верил процентов, можно сказать, на восемьдесят. Может быть, это объяснялось реминисценцией по поводу американца Фрэнка Синатры, у которого связь с мафией подтверждалась чуть ли не документально и который однажды проиграл громкий судебный процесс, облаяв журналистку, задавшую “в лоб” каверзный вопрос по поводу связей нестареющего Фрэнка все с той же мафией.

А журналист, несмотря на свою жуткую популярность, оказался простым, демократичным и пьющим. Пил он, правда, умеренно, но и не пьянел при этом ни в малейшей степени, так что складывалось впечатление, будто он просто не хочет переводить спиртное и вводить в лишние расходы хозяина — в данном случае Ожогина. Что проку в многопитии, если литр действует эквивалентно ста граммам?

У журналиста, в силу его специализации, было много знакомых не только среди отечественных сыска рей само го высокого ранга вроде бывшего главного борца с организованной преступностью генерал-майора Александра Гурова, он, как выяснилось, был накоротке и с высокопоставленными полицейскими США, Великобритании, Франции, Германии. Недавно журналист вернулся из Штатов, где участвовал в качестве приглашенного в сессии Генеральной Ассамблеи Интерпола.

— Ситуация сейчас такова, что, похоже, решается вопрос: преступники одолеют мировой правопорядок или все же закон одолеет преступность. Великолепно налаженные связи — в разном смысле этого слова, в том числе и в техническом — вот что характеризует современную мафию. Мафиози всех стран, соединяйтесь — никто им такой клич не бросал, они сами почувствовали насущную потребность в интеграции, чего, к сожалению, еще нельзя сказать о полицейских всех стран. Это только Шварценеггер может в “Красной жаре” навести в Москве большой шмон, прикатив сюда из Америки. В реальной жизни все гораздо уродливее, непригляднее, абсурда в ней больше, чем в сценарии фильма абсурда. Вот, кстати, случай: лет пять назад, в период агонии перестройки, приехал в бывший Союз микробиолог из Штатов. По фамилии Салливэн. Приехал к своим коллегам. Один коллега американца из Москвы был, другой откуда-то из провинции. Сразу же после возвращения в Штаты этот Салливэн вдруг погибает в автомобильной катастрофе. Полицейским удалось найти убийцу, правда, уже тоже мертвым, удалось установить, что убийство наверняка было, как принято сейчас выражаться, заказным. Заказчик только благополучно скрылся, как всегда в подобных случаях и бывает. И, самое настораживающее в этом деле, коллеги американца, граждане СССР, тоже погибли и тоже вскорости после их встречи. Почти одновременно погибли — разница состояла то ли день всего, то ли вообще несколько часов.

Как надо было поступить в подобном случае? Конечно же, объединить усилив. Американцы вроде бы на такой шаг охотно шли — информацию по делу об убийстве Салливэна они предоставили. А со стороны Совьет Раша — ни хрена.

Что остается предполагать? Либо обычную рассейскую неповоротливость и дурость, либо лапу в Кей Джи Би, которая, как известно, в любое место планеты дотянется.

— Вы говорите, они микробиологами были? — осторожно спросил Ожогин. — Один из Москвы, а второй откуда?

— С юга откуда-то, из Южно…

— …российска, — быстро помог журналисту Ожогин.

— Точно, — несколько удивленно произнес журналист. — А вы про это откуда знаете?

— А уж, простите за банальность, профессия у меня такая — про подобные вещи помнить. Есть одно странноватое совпадение — депутат Елизаров, которого убили в подъезде собственного дома на этой неделе, он ведь тоже из Южнороссийска и тоже вроде бы имел какое-то отношение к биологии или медицине…

9 марта 1994 года, среда.

Южнороссийск.

Бывший филиал столичного НИИ ныне выделился в самостоятельный институт и носил теперь — о веяние времени — гордое название “Институт-АО…” Это заведение должно было выполнять функции защиты всего Южнороссийска, области и еще достаточно обширного региона от эпидемий, разного рода загрязнений, нашествия паразитов типа саранчи и грызунов, а при этом еще и двигать вперед фундаментальную российскую науку. Считалось, что под такие расширенные задачи кто-то даст деньги.

Естественно, романтические мечты новорожденного АО были развеяны, как дым, буйными ветрами нецивилизованного российского рынка. Никому, в том числе и государству, услуги НИИ-АО оказались не нужны. Сотрудники института по несколько месяцев подряд не получали зарплаты, не на что было ремонтировать оборудование, не говоря уже о приобретении нового, не на что было покупать препараты и реактивы. Да что там реактивы — институт даже не отапливался, как следует, с начала февраля, и только из-за боязни, что при полном прекращении подачи тепла лопнут трубы, которые потом надо будет ремонтировать, гортеплосеть еще как-то поддерживала в системе отопления института температуру, чуть-чуть отличающейся от нулевой в положительную сторону.

Командированный в Южнороссийск следователь Мосгорпрокуратуры Лисицын не сразу был впущен в здание института. Охрана, которая раньше называлась “вохрой”, потому что и в самом деле была вооружена мосинскими трехлинейками образца 1891 года, теперь оружия не имела, хотя и сохраняла старую форму в виде черных суконных шинелей с зелеными петлицами — эта охрана заставила Лисицына изрядно понервничать. Сначала туповатая тетка на проходной изо всех сил делала вид, что на нее не производит абсолютно никакого впечатления солидная “ксива” Лисицына: “У нас тут режимный институт, нужен специальный пропуск”. Вызванный теткой начальник караула отвел Лисицына к начальнику охраны, а уж тот, демонстрируя свою полнейшую независимость от каких-либо организаций на территории России, намеренно долго выписывал Лисицыну пропуск к директору института.

В довершение ко всему оказалось, что директора института, вернее, и. о. директора на месте нет н о этот день вообще не будет. Начальник охраны, наверное, должен был об этом знать. Лисицын, хотя он и сталкивался уже не первый год с извечным советским театром абсурда, незаметно перешедшим в постсоветский, решил уже было, что Южнороссийск по идиотизму значительно превосходит все места, встречавшиеся ему прежде, и что в силу этого командировочное задание может остаться невыполненным, как вдруг судьба, компенсировав все предыдущие огорчения, свела его с заместителем директора па науке. Заместитель сказался весьма словоохотливым.

Анатолий Васильевич Цвиркун — фамилия это украинская, на русский язык она переводится как “сверчок”, но ведет он свое происхождение от основного контингента, этот край населяющего, то есть, от казаков — располагал к тему же весьма ценными для Лисицына сведениями.

— Елизаров? Много могу рассказать об этом… выразился бы, знаете, но о покойных плохо не говорят. То, что я расскажу, к хорошему отнести нельзя, но и умалчивать в беседе с представителем такого учреждения я не имею права. Я — последний из могикан, если не считать разного технического персонала. Я работал здесь заведующим лабораторией до прихода Николая Августовича Елизарова со товарищи. Вот именно: со товарищи — мне знаете ли, встречалось пошловатое толкование слова “товарищи”, как “товар ищи”. Я не очень верю в такое происхождение этого слова, но в отношении Елизарова и его команды, лучше и точнее не скажешь. Да, это были сущие разбойники…

Конечно, прошлое руководство института тоже не было идеальным, о при всем при том что-то же делалось при нем. В общем-то лет за пять до прихода Елизарова определилось стратегическое направление развития науки, наш филиал должен был решать медико-биологические программы, удалось выбить солидные средства. Да и работали здесь никак не с улицы люди, у многих были не только ученые степени — чего там Душой кривить, уж мы-то знаем, как зачастую “делались” кандидаты и доктора наук — но солидные работы, публикации в серьезных научных изданиях. И вот на волне перестройки приходит Николай Августович, все ставит с ног на голову. Перестройка во всем — это понятно. Решил, значит, внести свежую, здоровую струю. Но если бы он сам при этом был бессребреником, так ведь нет — тут и дача, и автомобиль вне всякой очереди, тут и квартира таким же путем, и загранкомандировки, коим несть чиста. В одну только Великобританию четыре раза катался, два раза за океаном был.

Чувствовалось, что Цвиркун вел скрупулезный подсчет всех действий Елизарова, которые — замдиректора ясно давал это понять — являлись явным злоупотреблением служебным положением.

— А когда он за границу начал выезжать? — спросил Лисицын.

— Вы имеете в виду — в свою бытность директором филиала здесь, в Южнороссийске? Да сразу же, в восемьдесят пятом и покатил к концу года. Правда, та первая поездка в ГДР была, что по большому счету и заграницей вроде бы не считалась. Но зато уж в восемьдесят шестом Елизаров в институте редко и показывался, все раскатывал — Москва — заграница, заграница — Москва. В восемьдесят седьмом история повторилась. А в восемьдесят восьмом он здесь вообще СП создал, наверняка одно из первых в Союзе. Да, создал на базе одной лаборатории группу, выписал из-за кордона в Южнороссийск несколько зарубежных светил, платил им в валюте, словно бы на институт наш и на филиал в частности валютный дождь проливался.

— А что это было за СП, чем оно занималось?

— Тем же, чем и вся отечественная наука той поры — удовлетворением собственного любопытства за государственный счет. Только в том конкретном случае государство было другое, не СССР.

— То есть, если я вас правильно понимаю, Елизаров изловчился работать на заграничного заказчика? Но, насколько мне известно, тогда львиную долю валюты надо было отдать государству, СССР. На жалкие остатки он не мог особо шиковать, — Лисицын внимательно смотрел на замдиректора, ожидая его реакции.

— А-а… Это все не для Елизарова, — махнул рукой Цвиркун. — Я почти что уверен — он делился с чиновниками из внешнеэкономических ведомств и оставлял себе гораздо больше, чем в том случае, если бы действовал законным путем.

— У вас имеются какие-то более или менее проверенные сведения на сей счет?

Цвиркун и на сей раз был невозмутим.

— Есть, конечно, и сведения. Могу вам дать номер телефона Натальи Андреевны Мальцевой, она в те времена заведовала экономическим отделом. В особом фаворе у Елизарова не была, под конец они и вовсе рассорились. Так что, — Цвиркун криво усмехнулся, — можете рассчитывать на полную беспристрастность.

— Хорошо, а на каком узком направлении то СП удовлетворяло свое любопытство? — Лисицын подумал о том, что у самого Цвиркуна оставалось очень мало времени на занятия непосредственно наукой, так как интриги, подсиживание, вся эта “подковерная” возня занимало его наверняка в большей степени.

— Ерундой вообще-то… Для неспециалиста это будет звучать скучно и не совсем понятно в смысле приложения в практике — влияние загрязнений окружающей среды на микробы и вирусы. То есть, грубо говоря, берется больной дизентерией из малонаселенного хутора и помещается под выхлопную трубу дизельного автомобиля или рядом с трубой химического производства. А если говорить серьезно и поконкретнее, то исследовались непосредственно возбудители той же дизентерии в разных не очень для них комфортных средах. Большего я не знаю, лаборатория была закрытой, допуск по первой форме, вы же знаете, что это такое.

— Знаю, — покачал головой Лисицын. — Только ведь допуск по первой форме одна известная нам организация осуществляла. Как же Елизарову удалось иностранцев туда втиснуть?

— Да иностранцы не очень долго здесь и пробыли.

— Ага, значит, в валюте платили советским сотрудникам? Они, наверное, здорово тогда улучшили свое благосостояние.

— Их, во-первых, всего трое и было-то. А во-вторых, почти все они плохо кончили, так что улучшенное благосостояние на пользу не пошло.

— Как — плохо кончили? Нельзя ли поконкретнее?

— Пожалуйста, — Цвиркун дернул плечом. — Один из этих гениев почти сразу же запил горькую и умер от алкогольного отравления. Другой очень скоро попал в психушку. Только третьему больше повезло — он эмигрировал.

— И опять же это удивительно, — засомневался Лисицын. — Мы же только что говорили о режиме секретности, о допуске по первой форме. Людей с такой формой допуска, как минимум, лет по пять выдерживали в стране, чтобы они все забыли, и только потом выпускали.

— Пяти лет, конечно, не просто, прошло не больше двух. До того, как Союзу распасться окончательно и, возможно, бесповоротно, от него откололись три прибалтийских республики, как нам с вами известно. А у самого Лаптева мать оказалась литовкой. Так что имеем дело с голосом крови, — Цвиркун криво усмехнулся, — хотя на самом деле имели место наверняка более прозаические мотивы перевода.

— Значит, Елизаров оставался единственным россиянином, кто мог что-то рассказать о той лаборатории, — словно рассуждая вслух, сказал Лисицын.

— Э, да что теперь об этом вспоминать? — Цвиркун искренне недоумевал, чего это приезжий следователь привязался к лаборатории, прекратившей свое существование несколько лет назад. — У Елизарова подобных проектов много было провернуто. Все вокруг одного и вращалось — вокруг денег. Вот кто-то из обделенных старый должок и помянул. А то затеяли всероссийский стон по Останкино: “Политическое убийство! Коммуниста убили!” Да уж если на то пошло, то я имею больше оснований коммунистом называться, чем покойничек. Хотя я билет члена КПСС в восемьдесят девятом году, как принято выражаться, на стол выложил. А ведь тогда еще выход из рядов авангарда пролетариата обвального характера не принял. Я, опять же выражаясь по-газетному, не мог поступиться принципами. Кстати, многие из взглядов Нины Андреевой я разделяю…

— Вы не помните фамилии того, кто в психушку попал? — Лисицын остановил декларирование политической платформы замдиректора в стадии кульминации.

— Почему же не помню? — Цвиркун не был особо огорчен тем, что его прервали. — Григорьев его фамилия.

Психушка, то есть, психоневрологическая клиника находилась в черте города, но явно га отшибе, как и подобает такого рода заведениям — не ради покоя душевнобольных, но чтобы убрать последних подальше от так называемых нормальных людей.

Главврач больницы, грузный человек с бледным, одутловатым лицом, передвигающийся с помощью палки — очевидно, последствия какого-то заболевания суставов, поскольку и кисти рук у него выглядели не совсем естественно — рассматривал удостоверение Лисицына внимательно, но недолго.

— Разумеется, вы можете встретиться с Григорьевым, — сказал главный врач. — Но я заранее предупреждаю вас — это ничего, абсолютно ничего не даст вам. Григорьев, увы, безнадежен. В просторечии все подобные заболевания называют тихим помешательством, а если выражаться конкретным языком — параноидальный синдром, бред отношений. Женщины с таким диагнозом, например, утверждают, что они были любовницами Брежнева или погубили собственных детей — чаще всего как раз в тех случаях, когда детей у них не было вовсе. Мужчины заявляют, что открыли способ излечивать все на свете заболевания с помощью разработанного ими же чудодейственного состава — такие составляют немалый процент так называемых народных целителей — или же, наоборот, что погубили половину человечества посредством неких смертельных лучей.

— Григорьев относит себя к героям или к злодеям? — тон Лисицына ничего, кроме обычного любопытства, собой не символизировал.

— К злодеям, — главврач взглянул на следователя мельком, но Лисицын отметил настороженность, даже плохо скрываемую враждебность во взгляде собеседника. “Н-да, — подумал он, — врачу-то самому неплохо было бы вначале исцелиться. Его физическое состояние наверняка на психику не лучшим образом действует. Врач-мизантроп — а ведь такое явление достаточно распространено.”

— Он утверждает, — продолжил главврач, — что погубил все человечество. — Тут он улыбнулся какой-то болезненно-мрачной улыбкой — ни дать, ни взять вампир из фильма ужасов. — Но такие заявления Григорьев делает не очень часто. Большую часть времени он пребывает в состоянии ступора. Извините, а вы и в самом деле полагаете, что этот бедолага может иметь хоть какое-то отношение к смерти своего бывшего начальника?

Вопрос был задан в лоб, и Лисицыну даже показалось, будто психиатр смотрит на него с некоторым профессиональным ожиданием, готовый заявить в случае не слишком удачного ответа: “Эге, батенька, да ведь вы — наш пациент!”

— Но ведь он же не всегда был таким несчастным, — теперь уже Лисицын внимательно, даже излишне внимательно рассматривал своего собеседника. — Вы не находите, что работа Григорьева способствовала приведению его в нынешнее состояние? Вы понимаете, о чем я говорю — энцефалит, насколько мне известно, заболевание инфекционное, а приводит оно к “сдвигу по фазе”, наверное, в девяносто пяти случаях из ста.

Главврач покачал головой.

— Я не думаю, что заболевание Григорьева можно отнести к разряду профессиональных, — сказал он. — Да, мне известно, что он был микробиологом. Но, если отвлечься на минуту от основной темы нашей беседы, существуют куда более вредные для организма человека вообще и для головного мозга в частности вредные факторы. Тут и тяжелые металлы, и радиация, превышающая допустимую, и суррогатные спиртные напитки. Кто-то остается в норме, кто-то заболевает. У Григорьева ведь существовала предрасположенность к заболеванию.

— Понимаю, — кивнул Лисицын. — У него были такие случая среди близких родственников.

— Среди очень уж близких не было, но сестра его деда — он сам об этом рассказывал — страдала душевной болезнью. А вообще-то, конечно, не стоит исключать и комплексное воздействие окружающей среды, — тут он вздохнул очевидно, выйдя на время из своего профессионального образа. — Яды в пище, яды в воздухе, яды в воде. Чтобы постоянно отравляться, в настоящее время вовсе необязательно работать на так называемом “вредном” предприятии, достаточно просто жить в большом городе.

— Да-да, — энергично закивал Лисицын, решив воспользоваться моментом. — Но все же я хотел поговорить с Григорьевым, совсем недолго. Знаете, если у начальства появляется идея — на нашем профессиональном языке это называется версией — то я престо обязан хотя бы для очистки совести посмотреть на вашего пациента.

— Пожалуйста, пожалуйста, — главврач нажал клавишу на старомодном устройстве селекторной связи и, выслушав нечто хриплоголосое и малоразборчивое, сказал: — Клавдия Васильевна, зайдите, пожалуйста, ко мне.

Появившаяся через пару минут Клавдия Васильевна напомнила Лисицыну сестру из “Полета над гнездом кукушки” — в киношной, формановской версии, — и он сразу же пожалел Григорьева и остальных пациентов.

— Клавдия Васильевна, — сказал главврач. — Вот товарищ прокурор из Москвы желает поговорить с больным Григорьевым. Проведите его, пожалуйста.

Лисицын погодя отметил, что главный врач, не очень разбираясь в современных прокурорских званиях, почти что возвел его в ранг существующего когда-то в России “товарища прокурора”, то есть, помощника прокурора. Следователь Мосгорпрокуратуры вежливо раскланялся с продолжателем дела Фрейда и Снежковского и вышел из кабинета вслед за старшей сестрой.

Необходимая ретроспектива.

Декабрь 1988 года. Москва.

— И куда они всех заведут, нынешнее “прозревшие”? — Канищев поморщился — то ли от того, что ему не нравились те, о которых он только что говорил, то ли от водки, выпитой только что просто так, без тоста. В последнее время Канищев пил очень много, по поводу и без повода. Поскольку полковник из Второго главного управления раньше не питал особого пристрастия к алкоголю да и вообще переносимость спиртного у него была не ахти, то теперь при злоупотреблении “зеленым змием” у него стали случатся неприятности — и по службе, и в личном плане.

— Эх, Андрюха, — покачал головой его собеседник, точнее, его нынешний собутыльник, а вообще старый приятель, волею судеб избравший ту же службу, что и Канищев, только в другом управлении.

Приятеля звали Анатолием Ефимовичем Тарасовым, был он в звании генерал-майора, а служил в информационно-аналитическом отделе Первого главного управления.

— Эх, Андрюха, — повторил Тарасов, — годов тебе сколько, а?

Вопрос относился к категории чисто риторических: Тарасов отлично знал, сколько Канищеву лет, потому что были они одногодками.

— Годов мне много, — мрачно ответил Канищев.

— Согласен. Сорок восемь — это достаточно много. Из этих сорока восьми лет ты двадцать служил верой и правдой — кому? Партии и народу?

— Точно, — кивнул Канищев, — а кому же еще?

— А не задумывался ты над тем, что теперь это уже эфемерные понятия?

— Какие понятия?

— Партия, народ.

— Не понял, — встрепенулся Канищев, — что значит?..

Он не закончил фразу, потому что, очевидно, зациклился на этом вопросе.

— А то и значит, — Тарасов едва заметно улыбнулся, — что думаешь ты не в том направлении. Сейчас ты размышляешь приблизительно в таком плане: “А что это за баланду мне Тарасов тут травит? То ли он свихнулся, то ли он решил супротив нашей родной Советской власти пойти?” Нету уже Советский власти, Андрюха, не-ту! И партии больше нет, и народа нет.

— То есть, — как это? — Канищева такое откровение даже протрезветь заставило. — А куда же они подевались?

— Куда подевались? А вот я тебе сейчас очень простой, но весьма убедительный пример приведу: лежал человек, допустим, на диване живой, телевизор, допустим, смотрел. И вдруг — бац! Инфаркт или инсульт в пару минут из человека делают труп. О покойниках, пусть в землю еще не зарыт, как говорят? “Ты жил”, — говорят. “Ты был”, — говорят. То есть, дуализм своеобразный получается: к человеку вроде бы обращаются самым непосредственным образом, но в то же время говорят о нем исключительно в прошедшем времени. Вот и народ наш, и партия, и страна — не те. Вроде бы и есть нечто непонятное, вроде бы и нету его, а? Из партии сейчас гурьбой бегут? Потому' что чувствуют: вот-вот рассыплется ум, честь и совесть, по всем швам разойдется, в труху вообще превратится.

— Слушай, Анатолий, ты это серьезно? — взгляд Канищева выражал тревогу. Тарасову Канищев верил, Тарасов — гений, у него мозги “электронные”. Недаром он в аналитики подался, он любые события задолго до того, как им произойти, предсказывал.

— Более чем серьезно, — кивнул Тарасов. — Диссидентов, как ты знаешь, я не люблю. Может быть, в значительной части оттого, что евреев среди них много. Но один из этих мерзавцев, Амальрик, во-он когда еще — аж в шестьдесят девятом году — вопросец задал: “Просуществует ли Советский Союз до 1980 года?” Потом, правда, через год, брошюра на Западе вышла под названием “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?” Сам автор об этом так и не узнал — случилась у него в Испании автомобильная катастрофа в восьмидесятых. Ты эту брошюрку не читал?

Пораженный Канищев молча покачал головой.

— Может быть и зря не читал, — вздохнул Тарасов. — Во многом этот гад оказался прав. Наверное, и Союзу кранты были бы раньше, если бы нефть уренгойскую не нашли. Так что мы несколько “лишних” лет в Союзе — или с Союзом — уже прожили, нефть нам эту отсрочку предоставила.

— Фу-у, — растерянно произнес Канищев, — типун тебе на язык.

— Не нужен мне типун, Андрюха, тем более, на языке, — наставительно сказал Тарасов. — Если мы не хотим верить историку-одиночке, давай, как говорится, обратимся к мнению коллектива — ЦРУ послушаем. А у ЦРУ прогнозы те же: вот-вот вся наша система рухнет.

— Так ведь они страстно желаемое выдают за действительное.

— О том, чего они желают, спорить не стану. Наверное, у них жизнь полегче будет, когда Советский Союз распадется. А насчет остального — увы! В данном случае мы имеем дело с констатацией тривиального факта. Констатировать-то они умеют! И не только констатировать, но и по косточкам разбирать. Аналитики у них мощные, хотя “проколов”, конечно, тоже хватает, как и у нас. Так вот аналитики — как их, так и наши, которые более трезво на вещи смотрят, без идеологических шор (в скобках замечу, что к последним я и себя отношу) — да, аналитики, значит, утверждают: грядет новый передел мира.

— Как это? — Канищев, похоже, совсем затосковал.

— А так вот. Глобального дележа типа мировой войны, разумеется, не случится, и та же Западная Германия вместе с Восточной Польшу и Прибалтику к себе не присоединит, но уж ее воссоединение с Восточной Германией предсказуемо процентов на девяносто.

— Иди ты!

— А вот вспомнишь мои слова, очень скоро, может быть, вспомнишь. Так вот, в изменившемся мире лидеры будут другие, все установки поменяются. Как в мировом масштабе, так и внутри каждой страны. Появятся новые партии, новые руководители.

— Да сколько же нам-то новых руководителей еще?! Этот, дурила, три года поправил, а уже волосы дыбом встают.

— Ну-у! То ли еще будет, как в известной песенке поется. Весь мир будет ре-струк-ту-ри-ро-ван, понимаешь?

— А почему, почему? — загорячился Канищев. Он даже вспотел, хотя в комнате было не очень жарко.

— Почему да почему… По качану — вот почему. Потому что объективные предпосылки существуют. Ход истории, брат мой, это будет штука помощней любого самого мощного урагана или тайфуна — все сметет на своем пути. Вот опять же вспомнишь мои слова относительно Союза — первыми прибалты из него выйдут, они и сейчас уже дружно занесли ногу над порогом. Следом Закавказье рванет, в Карабахе разборку начали, следом еще разборки пойдут — станут между собой территорию делить, жизненное пространство. А уж после этого и Россия-матушка, расползаться начнет, разваливаться, словно бочка, у которой обручи лопнули. Автономий у нас вон сколько, многие из них захотят полного суверенитета.

— Слушай, — Канищев помотал головой, — ты ва-аще полный Апокалипсис изобразил.

— Эх, а что есть “апокалипсис” в переводе с греческого? Откровение. Просто живший на одном греческом островке некто Иоанн году, кажется, в семьдесят девятом от рождения Христова взял да и выдал долгосрочный прогноз. Может быть, и не хилым он аналитиком оказался, Иоанн. Время еще покажет. Но в третьем тысячелетии мир еще будет существовать, никакого конца света не настанет. Однако это иной мир будет, на теперешний совсем непохожий… Ты думаешь, мне очень хочется, чтобы все так радикально поменялось? Возраст не тот уже, чтобы желать перемен, Андрюха, что тебе об этом рассказывать.

Да и вообще на Востоке говорят, что барабанный бой лучше слышать издалека.

— Ладно, ты вот про какие-то объективные предпосылки говорил. Какие это предпосылки?

— Да они же, что называется, на ладони: земной шар перенаселен, энергетические ресурсы на исходе, альтернативных источников энергии, считай, нету, потому что ветер и солнце не. в состоянии заменить в полном объеме нефть и газ. Используя газетный штамп, можно сказать: “Мир подошел к опасной черте”, только в данном случае речь не идет о ядер- ном или ракетном кризисе.

— Давай-ка лучше выпьем еще по одной, потому как разговоры такие вводят меня в состояние черной меланхолии, — сказал Канищев и наполнил доверху хрустальные фужеры.

Они выпили, торопливо зажевывая водку маринованными грибками и черным хлебом.

— Ладно, — первым заговорил Канищев. — А что же делать, если процесс, про который ты сказал, что он мощнее урагана, пошел?

— Действовать адекватно обстановке, — скучным голосом обреченного человека произнес Тарасов.

— То есть?..

— Ну что “то есть”, Андрей? Когда волна большая идет, надо стремиться занять место на самом ее верху, так ведь?

— А что это означает в теперешней ситуации? Надо сменить ориентиры — это во-первых.

— Сменить ориентиры, — Канищев жестко провел ладонью по своему лицу сверху вниз, от лба до подбородка, словно стирая что-то. — Но это же означает…

— … Предательство всего и всех? Нет, Андрей, — жестоко, почти зло произнес Тарасов. — Нас-то с тобой давно предали и продали. Ты кого предашь? Жену, детей? Внука своего, два месяца назад в этот мир пришедшего? Ты жизнь прожил и знаешь, что любой отдельно взятый человек никому на фиг не нужен, кроме как в качестве орудия для достижения своих целей — практически всегда корыстных. Там, наверху, меняется установка, — он поднял палец вверх.

— Где это — наверху? — машинально спросил Канищев.

— Когда б я знал, Андрей, когда б я знал… Ну, возьмем верхи, не очень далекие от нас. Что наказывал разведке Отец Народов перед тем, как уйти в мир иной, когда в конце 52-го реорганизовали разведку и контрразведку? “Главный наш враг — Америка”, — вот какую он установку давал. И разведка с контрразведкой почти четыре десятилетия, и мы с тобой в течение двадцати лет верой и правдой этот наказ, как говорится, претворяли в жизнь. Теперь все идет к тому, что Америка уже не будет главным врагом Советского Союза.

— А кто же будет? — похоже, последнее откровение старого приятеля было для Канищева самым обескураживающим.

— Этого тебе даже я определенно сказать не могу. То есть, расстановку сил на ближайшие лет двадцать я могу предсказать достаточно точно п с такой уверенностью я могу сказать, что те, кто будет сразить нашей страной, ориентиры выберут неправильные, поведут ее в неверном направлении.

Канищев немного подумал и сказал:

— Да, вот тут я с тобой согласен целиком и полностью. Уже сейчас такой бардак начинается, такой хаос — словно лавина с гор идет. Крючков, конечно, еще пытается что-то сделать, но…

Он не договорил, обреченно махнул рукой. Потом, после небольшой паузы спросил у Тарасова:

— Так как же занять место на самом верху волны, Анатолий?

Необходимая ретроспектива.

1988 год. Багдад.

В небольшую кофейню заглянул высокий мужчина, явно европеец — светло-русый, с широким лицом. Окинув взглядом помещение, он заметил за одним из столиков одиноко сидящего человека. Тот ответил ему взглядом, и во взгляде было узнавание.

Светло-русый подошел к столику, занятому одиноким посетителем, и поздоровался по-английски.

— Здравствуйте, — ответил тот по-русски.

Удивление подошедший скорее изобразил, приподняв брови — не удивление даже, а немой вопрос. “Вот как? А чего еще от вас можно ожидать?”

— Садитесь, пожалуйста, — мужчина, поджидавший европейца выглядел типичным жителем Ближнего Востока — узкое смуглое лицо, большие карие глаза, черные, как смоль, аккуратно подстриженные усы.

Европеец присел.

— Мы ходим не в кофейни, а в мечети, — это Бунин, кажется? — улыбнулся мужчина восточной внешности. — Но кофейня — тоже очень приличное место. В восточном табеле о рангах не уступает ресторану на Западе. Итак, — он махнул рукой и тотчас же рядом со столиком возник владелец кофейни. Мужчина произнес несколько фраз, хозяин удалился. — Итак, у нас остается еще около полутора часов времени. Ведь перерыв в советском посольстве длится три часа. Вас не очень удивляет что я это знаю?

— Нисколько, — пожал плечами русоволосый.

— И не удивляет тот факт, что я знаю фамилию? Конечно, фамилия у вас не очень экзотическая — Петров.

Появился хозяин с кофейником и двумя чашками, поставил все на стол, быстро и бесшумно удалился.

— Вы пьете с сахаром? Вет и отлично. В арабской прибаутке относительно того, что кофе должен быть горячим, как огонь, черным, как ночь, и сладким, как любовь, есть смысл. Итак, ваша фамилия Петров, должность ваша… Впрочем, вы правы — и расписание работы посольства, и вашу фамилию, и вашу должность узнать нетрудно. Несколько сложнее определить ваш неафишируемый ранг. — Он понизил голос. — А этот ранг достаточно высок. Вы — резидент советской разведки в Багдаде.

— Кто вы такой? — русоволосый, казалось, никак не отреагировал на выпад, долженствующий произвести шокирующее воздействие.

— Меня зовут Фархуддин Тахти, — черноусый едва заметно улыбнулся. — Если вас интересуют мои документы, я могу показать их вам. Но ведь вы же профессионал и понимаете, что документы можно изготовить какие угодно. Так вот, Борис Борисович, давайте, если вы не возражаете, сразу перейдем к делу.

— К делу? — Петров слабо пожал плечами. — Какие у нас с вами могут быть дела? Вы меня явно с кем-то путаете.

— Давайте пока вынесем вопрос о том, путаю я вас с кем-то или нет, за скобки, ладно? Теперь относительно дел — они очень даже могут быть, должны быть. У вас просто не обстается выбора. Если вы не согласитесь иметь со мной общие дела, то у вас возникнет масса проблем с вашей карьерой. Завтра же вся агентурная сеть будет раскрыта иракским властям. Какие последствия это влечет за собой для вас лично? Выдворение из страны, понижение в должности, в статусе. Вам тридцать восемь лет, из них шестнадцать вы работаете в органах и отлично знаете, с какой суровостью относится к повалам ваше руководство. Вам надо будет приложить очень много усилий для того, чтобы оправдаться, но все эта усилия могут ничего не стоить — вы лучше меня знаете, как мало руководствуется логикой и здравым смыслом ваше начальство, насколько оно увлечено своей карьерой, собственными амбициями, “подковерной” возней.

— Хорошо, — слабо улыбнулся Петров, — допустим, что я соглашусь выслушать ваши условия. Но прежде я хочу поставить свое — я должен знать, кого вы представляете. Вы хорошо говорите по-русски. Откуда у вас такое знание языка?

— Я закончил институт и аспирантуру в Советском Союзе. Такое объяснение вас устроит? Это ответ на ваш второй вопрос. А относительно первого… Даже принимая во внимание высокий уровень вашего интеллекта и способность очень хладнокровно реагировать на самое непредсказуемое изменение ситуации — я ни в малейшей степени не льщу вам, если хотите, могу предоставить ваше досье, очень вместительное — так вот, даже учитывая эти ваши качества, я могу предвидеть реакцию, не совсем адекватную.

— Ну вот, — Петров состроил кислую гримасу, очевидно, долженствующую изображать улыбку, — сейчас вы скажете, что представляете высший разум, что давно установили контакт с внеземной цивилизацией, и они через вас хотят вывести нашу планету на правильный путь.

— И эта ваша черта зафиксирована в досье, — кивнул Тахти. — Однако желчность и колючесть у вас крайне редко проявлялась при разговорах с вышестоящими сотрудниками. Но это так, к слову… Нет, с внеземной цивилизацией у нас контактов не существует. Честно говоря, я вообще полагаю, что мы одни во вселенной. А вот относительно выведения планеты на правильный путь — тут я с вами, пожалуй, моту согласиться в постановке вопроса и на этот вопрос отвечу, положительно отвечу. Да, уже настало время внести некую упорядоченность в грядущий хаос. Вы должны понимать, что деструктивные процессы будут лавинообразными. Это как нельзя больше относится к вашей собственной стране. Тлеющий карабахский конфликт скоро вспыхнет огромным костром, потушить который будет крайне сложно, если не невозможно вообще. Ваша экономика развивалась в таком чудовищном несоответствии не только с экономическими законами, но и со здравым смыслом вообще, что количество противоречий давно уже превысило некую критическую массу, и вот начнется ужасающий развал вашего народного хозяйства. Ваша идеология тоже не выдерживает никакой критики, каждый отдельно взятый человек уже ни во что и никому не верит — это касается и ваших правителей. Вы отдаете себе отчет в том, что лет через пять СССР окончательно утратит мировое лидерство как сверхдержава в мировой политике и во многих областях в частности. Да и будет ли такое государственное образование — СССР — через пять лет?

У других проблем не меньше., если не больше, нежели у вас. Для Китая, например, катастрофическое истощение лессовых почв вдоль-его великих рек похуже одновременного взрыва нескольких десятков водородных бомб. Соединенные Штаты тоже не смогут неограниченно долго диктовать свою волю миру — они уже не являются безусловным лидером в области современных вооружений, промышленных технологий и в других сферах. Итак что мы получаем? Уход со сцены двух лидеров, прекращение их многолетнего противостояния, и, как следствие, невиданный рост амбиций народов великих и малых. Быстрое заполнение вакуума есть взрыв. Это полный развал существующего сейчас миропорядка, то есть, хаос. Вы со мной не согласны?

— Мрачновато, конечно, — покачал головой Петров. — Как выражаются в подобных случаях, краски несколько сгущены.

— Ничего подобного. Ведь это не мои фантазии, это — прогноз аналитиков. Высокопрофессиональных, замечу в скобках, аналитиков. О том, каким образом я ознакомился с их прогнозом, поговорим чуть позже.

— Хорошо, предположим, что прогноз составлен верно. Однако составить более или менее правильный прогноз еще не означает обрести контроль над ситуацией, тем более, полный, — Петров произносил слова е непроницаемым лицом, отстраненно, словно участвовал в теледиспуте. — Какими силами и средствами располагаете вы для того, чтобы противостоять грядущему хаосу?

— Good question, как выражаются политические лидеры, услышав от журналиста вопрос, на который им удобнее всего отвечать. Итак, сначала я скажу о средствах — они немалые. В любом случае они превышают все фонды ООН, Юнеско, ЮНИСЕФ, Красного Креста вместе взятые. Я могу вам назвать порядок сумм, находящихся в нашем распоряжении — это сотки миллиардов долларов. Отсюда и ответ на первую часть вопроса — относительно сил. Покушается все на свете, вы знаете это не хуже меня, речь может идти только о размере цены.

— Ну да, — кивнул Петров, — значит, мы имеем дело с тайным союзником.

— Это не совсем так, если не сказать — совсем не так. Да, нам помогают — осмысленно помогают, богачи ведь редко вкладывают деньги в сомнительные предприятия. Мы зарабатываем деньги самостоятельно, используя для этого как легальные, так и нелегальные способы. Вы не идеалист и прекрасно понимаете, что данное разделение — чистая условность. Относительно нелегальных способов — да, мы торгуем оружием, не гнушаемся также и контактами с крупными торговцами наркотиками. Средства наши множатся ежедневно и ежечасно, столь же безостановочно и неуклонно растут наши силы — за счет людей, наделенных недюжинным интеллектом, решительностью и здравым смыслом. Нам предстоит очень большая работа, на первом этапе эта работа главным образом для разведчиков и аналитиков, за ними следует политики и уж потом, с заметным отрывом, военные. Хотя если встречается военный такого сорта, как Пиночет, то он представляет для нас несомненный интерес.

— Ага, стало быть, я должен воспринимать нашу сегодняшнюю беседу как вербовку?

— Именно так, — спокойно подтвердил Тахти. — У нас — или на нас — уже работают агенты из многих разведок мира, КГБ не является исключением из этого списка. Глупо в данном случае говорить о предательстве — ведь наша организация является интернациональной, то есть, она представляет собой структуру, стоящую над государственными структурами. Работают же, к примеру, в спецподразделениях Интерпола агенты из разных стран.

— Да, но о выполняемой ими работе имеют полное представление — как о характере, так и о содержании работы — соответствующие службы и правительства их стран.

— … Что и является причиной низкой эффективности действий того же Интерпола, — Тахти поднял указательный палец вверх. — Или вы будете оспаривать это мое утверждение?

— Лучше все равно пока ничего не придумали, — пожал плечами Петров.

— А вот убеждать вас посредством примитивной агитации я не намерен, — теперь Тахти выглядел серьезным и сосредоточенным, как игрок, сделавший решающую ставку, способную переломить ход игры. — Это неблагодарное дело, да я, честно говоря, не очень-то и силен в этом, а потом, — он взглянул на часы, — у вас уже заканчивается обеденный перерыв. В самое ближайшее время вы получите убедительные доказательства того, что наша организация куда совершеннее Интерпола, не говоря уже, — тут он презрительно поджал губы, — о Совете Безопасности ООН.

15 марта 1994 года, вторник.

Сан-Франциско, штат Калифорния.

Самвел Багдасарян, чье состояние сведущие люди оценили не менее, чем в один миллиард долларов, все же не входил в число “официальных” ста двадцати девяти миллиардеров Соединенных Штатов, страны с самыми благоприятными для предпринимательства условиями.

Предки Багдасаряна бежали из Армении в 1915 году, во время турецкой резни. Это были дед и бабка Самвела.

Им посчастливилось сразу же попасть в Соединенные Штаты, хотя, казалось бы, для этого не существовало никаких предпосылок. Дед умер, если называть вещи своими именами, в нищете, а его словарный запас к концу жизни составлял не более двух сотен английских слов. Самвел (названный так, кстати, в честь того же деда и носящий официально англоязычное имя Сэмюэл) говорил на правильном английском языке, а трое его детей закончили университет.

Свои деньги Багдасарян-внук вкладывал в самые передовые отрасли — в электронику и авиастроение.

Здесь, та Тихоокеанском побережье, Багдасарян, несомненно, являлся самым влиятельным предводителем армянской диаспоры, хотя об этом знали очень немногие. Просто Багдасарян всегда и во всем исповедовал принцип: “Быть, а не казаться”. И он был.

Человек, которого Багдасарян принимал сегодня в офисе своей фирмы, прибыл из Европы. Тоже армянин по национальности, он пользовался среди армянской общины Старого Света значительным влиянием, хотя и не таким, конечно, как Багдасарян в Штатах. Европейца звали Грэм Бадал — измененное на англоязычный манер имя Грант и фамилия Бадалян. Он не был в этом отношении первым, как не был первым тот же Шанурх Азнавурян, ставший Шарлем Азнавуром.

Грэм Бадал приехал к Багдасаряну за деньгами. Их требовалось самую малость — чуть больше половины миллиарда долларов. А нужны были эти деньги независимой Армении для того, чтобы окончательно дожать Азербайджан в борьбе за Карабах, хотя официально Армения в войне не участвовала — воевали вроде бы только карабахские армяне. Азербайджанцы с наступлением весны возобновили попытки разрушить так называемый Лачинский коридор — цепь населенных пунктов на территории Азербайджана, захваченных армянами и составляющих ныне пуповину, соединяющую Карабах с Арменией.

Из своего состояния Багдасарян не выделял на программу “Лачинский коридор” ни цента — вообще, если человек занят серьезным бизнесом, у него практически не может быть свободных денег. Однако Багдасарян тем не менее требовал подробного отчета буквально о каждом истраченном долларе. Бадал не знал о происхождении денег, да и не должен был знать.

— Эти деньги должны быть истрачены только на Карабах, — говорил Багдасарян, сидя за необъятным столом из палисандрового дерева, уставленным телефонами, факсовыми аппаратами, компьютерами и минителевизорами. — Не вздумайте опять подпитывать террористов, взрывающих турецкие представительства, или заниматься сомнительными финансовыми операциями.

Бадал раскрыл было рот, чтобы отвергнуть беспочвенное, по его мнению, обвинение, но Багдасарян поднял тяжелую руку — широкая, мускулистая ладонь, покрытая с тыльной стороны густейшей смоляной порослью и толстенные, с твердыми синеватыми ногтями пальцы — которая должна была бы принадлежать каменотесу, земледельцу, воину, но уж никак не предпринимателю, пресекая всякие попытки оправдаться.

— Я проследил в позапрошлом году движение средств со счета в Лондонском банке, — веско произнес Багдасарян. — Должен сказать, что я имею с вами дело только потому, что вы очень расчетливый игрок и никогда не выходите с убытками из любой аферы. Вы умны, осмотрительны, хладнокровны, но, должен признаться, существуй кто-либо еще, обладающий набором таких же качеств, как вы, плюс еще честностью, которой вы, похоже, не обладали никогда, я не задумываясь предпочел бы такого человека вам. В данном случае сумма должна быть разбита на две части. Меньшая, в сто миллионов долларов, поступит в Лондонский банк, остальные — в Цюрихский.

Багдасарян кивком дал понять, что дальнейшее обсуждение проблемы будет напрасной тратой драгоценного времени — в основном, его, Багдасаряна времени.

Бадал поднялся, поклонился и проследовал к выходу из просторного кабинета, из окна которого — размером во всю стену — открылся великолепный вид на пролив.

Включив один из телевизоров-мониторов на столе, Багдасарян проследил — чисто по привычке — выход Грэма Бадала из приемной, его продвижение по холлу к лифтам и даже его спуск в кабине лифта.

После этого он снял трубку телефона, нажал несколько кнопок на пульте, и сигнал, посланный антенной с крыш здания, достиг спутника связи, принадлежащего Пентагону, откуда был переадресован на восточное побережье Англии, где на вилле, принадлежащей человеку, чье состояние ненамного уступало состоянию семейства Гетти, приглушенно замурлыкал телефонный аппарат.

— Добрый вечер, Брайан, — сказал Багдасарян. — Я дал этому сукиному сыну то, что обещал. То есть, вообще-то он получит это через несколько часов и сразу вылетит к вам — для вас это уже будет завтра. Надо, чтобы за ним кто-то проследил там у вас. За этим парнем глаз да глаз нужен, ведь ты же знаешь.

— Проблем не возникнет, Сэм, — сказал джентльмен с восточного побережья Англии.

Разумеется, такая крупная сумма не могла быть перевезена в наличных. Просто Багдасарян перевел сто миллионов долларов из "Сити Бэнк” в Лондонский банк и четыреста двадцать — в Цюрихский.

Для того, чтобы получить деньги в Цюрихском банке, Грэму Бадалу было достаточно только назвать номер кода — Багдасарян потому и воспользовался швейцарским банком, что там сохраняется абсолютное инкогнито.

Здесь функции Багдасаряна заканчивались, в игру вступал его энергичный поверенный. В Армении, как, впрочем, и на всей территории бывшего СССР, такой совершенной банковской системы не имелось, посему надо было переправлять либо деньги, либо “товар”, то есть, оружие и боеприпасы.

Бадал считал более рациональным вариантом пересылку “товара”, поэтому около двух третей имеющихся средств тратилось на закупку оружия, а оставшаяся сумма, превратившись в наличные деньги, перевозилась к месту назначения.

Вопрос о том, у кого закупать оружие и боеприпасы перед Бадалом не вставал — пока еще не была выведена из Германии так называемая Западная группа советских войск (теперь уже российских), проблема разрешалась очень просто: выбранный “товар” грузился в вагоны и вместе с эшелоном, вывозящим имущество ЗГВ, отправлялся в путь. Оружие и боеприпасы, проданные Бадалу, числились, как списанные, а после погрузки вообще переходили в категорию уничтоженных по акту — то ли на территории России, то ли на территории Германии.

Эшелоны шли по территории Польши, где орудовали интернациональные банды, грабившие транзитные товарные поезда. Но на воинские эшелоны они не рисковали нападать — охрана эшелонов стреляла без предупреждения, а подкупить ее удавалось в очень редких случаях, потому что бык не мог себе позволить того, что позволял Юпитер, то есть, высшие армейские чины.

А последние брали валюту наличными, хотя это и были не очень крупные суммы — двести-триста тысяч, что называется, на мелкие расходы. Но так как Бадал закупал партии, стоимость которых была эквивалентна суммам с шестью, а то и семью нулями, возникала насущная необходимость помещать деньги на счет в европейские банки. Из европейских банков российские генералы предпочитали швейцарские и французские, гораздо реже они прибегали к услугам германских и почти никогда — британских.

Существовали еще два источника приобретения оружия. Второй — здесь же, в Германии, где к услугам Бадала были фирмы, оружие изготовляющие или продающие. В схеме с таким источником годились подставные фирмы-покупатели. Точно по такому же принципу оружие закупалось и передавалось хорватам в бывшей Югославии.

Третий источник — чешские оружейные фирмы. Здесь порядок приобретения, оформления, переправки оставался практически таким же, как и в германском варианте, только требовалась еще большая конфиденциальность.

Да, Багдасарян не врал Грэму Бадалу — он и в самом деле предпринимал попытки поисков достойной ему замены для операций в Европе, но… Для достижения уровня Бадала его преемнику потребовалось бы лет двадцать. Достаточно солидный возраст Багдасаряна делал такую систему подготовки замены бессмысленной.

Вообще-то Багдасарян мог иметь к своему поверенному в европейских операциях только одну претензию — гот не отчислял ему проценты с доходов, получаемых в результате фантастически быстрого оборота его денег.

А уж в уютном и компактном Старом Свете Бадал чувствовал себя, как рыба в воде. В Вене, Париже, Люксембурге, Берне, Праге — везде у него были партнеры, клиенты и помощники, готовые к незамедлительным действиям (разумеется не безвозмездно).

Бадал всегда располагал средствами, потому что он умел делать деньги. Он состоял в деловой связи более чем с десятком достаточно солидных и респектабельных фирм. Кроме этого он имел дело с примерно вдвое большим количеством фирм, от которых чистоплотные и порядочные предприниматели воротили нос. Он постоянно консультировал кого-то, заключая сделки, покупал, продавал, посредничал.

И при этом Бадал оставался недосягаемым для соглядатаев Багдасаряна — ведь в финансовых делах он был гением, а гении, как известно, поражают те цели, которые все остальные не видят.

Приехав в Европу и “отметившись” у сэра Брайана, джентльмена с восточного побережья Англии — более близкому и продолжительному общению мешала разница в их положении в свете — Бадал на пароме перебрался из Дувра в Кале, во Франции не задержался совсем, очень быстро пересек Бельгию и Люксембург и через день уже был в ФРГ.

Здесь он быстро “прозвонил” старые связи, встретился с людьми, которые приступили к подготовке партии “товара” к вывозу. Затем Бадал поехал в Цюрих, где удостоверился, что деньги уже дожидаются его на кодированном счете, получил самую малость наличными — около трех миллионов долларов — и, используя микроавтобус с нанятой вооруженной охраной, вернулся в Германию, раздал наличные, задаток.

Проведя еще несколько дней в Германии и Чехии, Бадал вернулся в Цюрих, чтобы перевести с закодированного счета разные суммы в банки разных стран.

И вот тут его, что называется, ждал удар.

Счет оказался пустым.

Это подтвердила компьютеризированная система связи с абонентом, это подтвердил и заместитель директора банка.

Конечно, Бадал в разговоре с заместителем директора избегал называть сумму счета — теоретически весь персонал банка не мог ее знать, как, например, не знают служащие при автоматических камерах хранения, что же за ценности в той или иной ячейке. Бадал догадывался, что каким-то образом сумма все же фиксируется: ведь с нее начислялись проценты, но в тонкости взаимоотношений деликатных “швейцарских гномов” с клиентами он никогда не вникал, просто за много лет у него ни разу не появилось для этого повода.

И вот теперь… Бадал просто физически ощутил размеры катастрофы. Четыреста с лишним миллионов долларов, “упорхнув” с кодированного счета, придавили его к земле грудой весом в несколько центнеров — именно столько и весили бы миллионы в наличных.

Пускаться в бега не имело никакого смысла — Бадал был уверен в том, что попытайся он укрыться где-то в Антарктиде, люди Багдасаряна и там очень быстро отыскали бы его.

Да, самым примечательным фактором в этой ситуации была ее абсолютная новизна. Вот уже более двух десятков лет Грэм Бадал не терял ничего, постоянно что-то приобретая. Суммы в несколько десятков тысяч в счет не шли — крохи, утрата которых буквально на следующий день компенсировались с лихвой.

Бадал тупо рассматривал цифры и буквы кода — запись он собственноручно сделал в записной книжке — и размышлял. Все правильно, запись была сделана верно, он ведь снимал уже часть сумм, используя этот код.

Компьютер не мог совершить такой ошибки, чтобы переправить сумму на другой счет — так объяснил заместитель директора. С большей вероятностью законный владелец не смог бы “вытащить” деньги со своего счета, чем ими смог бы воспользоваться обладатель другого счета. Случайный подбор кода? Это все равно, что пытаться угадать комбинацию цифр в лотерее — заместитель директора утверждал, что вероятность здесь равна одной десятимиллионной доле.

У Бадала оставался один выход — сообщить о случившемся Багдасаряну.

Часа через три после того, как он это сделал, в номере Бадала появились четверо сумрачного вида мужчин, у которых все выглядело жестким — мышцы, голоса, взгляды.

Не откладывая дел в долгий ящик, не тратя времени на душещипательные беседы о том, как же с Бадалом такая неприятность случилась, они вкатили бедняге лошадиную дозу пентотала натрия и стали слушать его сбивчивое бормотание, напоминающее бред горячечного больного.

Выяснилось, что Бадал ничего не скрывает, что он не пытается обмануть людей Багдасаряна, а вместе с ними, естественно, и самого хозяина. Данное открытие не принесло особого облегчения ни одной из общающихся сторон. Даже наоборот — у дознавателей исчезла надежда на то, что разгадка находится совсем рядом, что стоит немножко порасспросить Бадала, и он все пояснит.

Теперь сумрачные мужчины стали расширять если не географию, то хотя бы массив поиска. Они покинули гостиницу, где занимали два номера на одном этаже с Бадалом, и пропадали где-то по целым дням, чтобы вернуться только поздним вечером и задать Бадалу несколько вопросов, на которые тот очень добросовестно старался ответить.

Наконец, к вечеру четвертого дня один из сумрачных сунул под нос Бадалу фотографию какого-то типа то ли ближневосточной, то ли североафриканской внешности.

— Давай-ка, вспоминай, где ты его встречал, при каких обстоятельствах.

То ли стимулируемый высоким содержанием адреналина в крови мозг Бадала работал быстрее и эффективнее обычного, то ли у мужчины, изображаемого на фотографии, была такая запоминающаяся внешность, только Бадал сразу узнал его, мгновенно вспомнил все, что с ним было связано.

Этот человек жил в том же отеле, что и Бадал, на том же этаже. А было это с неделю назад, как раз тогда, когда он, Бадал, появился здесь в первый раз…

Из сообщений прессы.

“В середине июня 1993 года Примаков практически незамеченным провел четыре дня в Вашингтоне, где встречался с директором ЦРУ Джеймсом Вулси.

В ходе продолжительных переговоров Примаков и Вулси обсуждали способы сотрудничества их организаций и обмена информацией по таким угрожающим всему миру явлениям, как терроризм, распространение оружия массового поражения и торговля наркотиками."

“За рубежом.”

— … Хуже другое, — Вулси выпятил нижнюю губу, отчего его лицо на мгновение приобрело растерянное и даже беспомощное выражения, — самая большая опасность заключается в том, что существуют преступные транснациональные корпорации. Их руководители — люди достаточно скромные, о них не прочтешь в журнале “Форчун”, где печатаются списки миллиардеров всех стран. Но миллиарды у них есть. Когда в марте 1990 года едва не вспыхнул ядерный конфликт между Индией и Пакистаном, об этом мало кто знал. Позже журналисты распространили версию о том, будто противостояние, едва ли не завершившееся ядерным пожаром, всеми силами и средствами замалчивалось именно по той причине, что это Соединенные Штаты вооружили Пакистан до такой степени. Это не соответствует истине или соответствует ей весьма мало. Если в Штатах и существовали люди, которые занимались подобными вещами, то в правительстве, в администрации президента и среди директоров крупных компаний они никогда не составляли большинства.

Увы, надо признать, что ЦРУ в то время оказалось не на высоте. Но у ЦРУ существовало оправдание, — тут нынешний директор всезнающего ведомства лукаво усмехнулся. — Оно очень много времени уделяло “Империи зла”.

— Может быть, даже излишне много внимания, — кивнул Примаков. — Я недавно прочел интервью Джона Ле Карре: он сравнивает СССР конца брежневской эпохи с рыцарем, который давно умер под латами и смерти которого не замечают его противники.

— Что же, — лицо Вулси опять приняло озабоченное выражение, — может быть, Ле Карре и хорош как литератор, но его склонность к метафорам и эпитетам явно помешала ему как следует развить аналитические способности. Он уже как-то зловеще романтизировал фигуру шпиона, помещая ее в центре хоровода роковых страстей. Но мы-то с вами знаем, что во главе угла всегда стоят вещи прозаические — государственные интересы и интересы крупных финансовых групп.

Так вот, кому-то ядерное вооружение Пакистана оказалось более выгодно, чем администрации Рейгана со всеми “ястребами”. Счет не сходится — вот что могли сказать аналитики, сравнивая сумму всех предыдущих поставок материалов и технологий с тем, что имелось у Пакистана весной девяностого года. Даже если принять во внимание определенные нашей службой с приличной степенью точности размеры “подпитки” со стороны ФРГ в области высоких ядерных технологий и учесть некоторые самостоятельные пакистанские разработки типа подвески облегченного ядерного заряда к “Ф-16", все равно реальное наличие вооружений превосходило все варианты предварительных подсчетов. Для того, чтобы все это проверить, пришлось менять орбиты нескольких спутников-разведчиков.

— И поставлять дополнительное оборудование на Диего- Гарсиа[3], — обыденном тоном прибавил Примаков.

— Да, и это тоже, — охотно подтвердил Вулси.

— У нас такая супермощная сеть в Исламабаде, — сказал Примаков, — значит, все-таки потребовалось проверять и ее информацию?

— И это не оказалось излишним. Уж Ричарда Керра[4] никак не назовешь впечатлительным. А он называл индийско-пакистанскую конфронтацию еще более страшной, чем ракетный карибский кризис. Теперь, когда “холодная война” закончилась, мир раскололся на множество осколков — очень острых, очень опасных. Мы же с вами знаем, например, что не одни только армяне с азербайджанцами хотят продолжения войны в Карабахе, равно как не только сербы, хорваты и тамошние мусульмане раздувают пожар в бывшей Югославии. И не только Россия и Штаты могут сейчас защищать свои интересы в разных частях света. Все усложнилось. Любой агент скажет вам, что сейчас работать стало намного сложнее и опаснее, чем лет двадцать назад.

— Что верно, то верно. Под этим заявлением и сам могу расписаться, — едва заметно вздохнул Примаков.

17 марта 1994 года, четверг.

Вашингтон.

Сотрудник СВР России Альберт Лобачев сидел на одной из квартир ЦРУ, окна которой выходили на Капитолий, располагавшийся, правда, в значительном отдалении. Лобачев находился в обществе агента ЦРУ со страшно популярной фамилией Коппола.

Выехать куда-то опять Лобачеву сразу не пришлось, потому что вскоре случилась осень 91-го и зима 91-92-го. Но его взяли во вновь образованную службу внешней разведки — наверное, отметили все же кое-какие способности, кроме отличного знания языка.

Аналитику Копполе не надо было напрягаться и говорить слишком медленно и внятно: его собеседник с полуслова улавливал даже сленг.

Сейчас Коппола и Лобачев в рамках сотрудничества их организаций занимались расследованием одного и того же дела, касающегося, как выяснилось, и США и России.

— Вот, Эл, — Коппола нажал на клавишу, и на мониторе появилось изображение двух мужчин. — Это Лондон, год восемьдесят восьмой. Одного из этих типов ты, разумеется, знаешь: это Елизаров, который был депутатом вашего парламента и которого совсем недавно убили. Второго ты можешь знать, а можешь и не знать, но МИ-5, МИ-6 и ЦРУ он был знаком достаточно хорошо. По паспорту он значился Бука- новым, в тот раз приехал на симпозиум вместе с группой ученых, жил в одном номере с Елизаровым. На самом деле он являлся офицером КГБ, служил в ПГУ — так тогда называлась эта служба — настоящая его фамилия была Гурьев. В общем-то этот парень был далек от науки, тем более, такой тонкой и специфической, как микробиология. Похоже, его просто приставили наблюдать за всеми — обычное явление для КГБ того времени. То, что он жил с Елизаровым в одном номере, объяснялось случайностью выбора. Теперь пойдем дальше.

На экране появилась еще одна фотография. Довольно четкая. Тоже двое мужчин. Один из них Елизаров, другой — высокий, черноволосый, с тонкими усиками.

— По аккредитационной карте он значился Камалем Рави, представителем королевства Иордании. Ну, иорданец, так иорданец, кто на это особое внимание обращать станет, хотя, во-первых, зачем Иордании, стране с, мягко говоря, не очень развитой наукой, тратиться на такие мероприятия, как этот симпозиум? Судя по этому снимку, Рави неплохо владеет русским, ведь Елизаров, кроме русского, ни на каком другом языке не говорил.

— Вам и это удалось установить? — ревниво спросил Лобачев. В личном деле Елизарова в графе, отмечающей владение иностранным языком было написано: “Английским. Читаю и перевожу со словарем”.

— Разумеется. Сделать это было довольно просто — только проверить, пользовался ли он наушниками для прослушивав я синхронного перевода и на каком языке читал реферат.

— Но ведь не каждый же участник симпозиума проверялся вами таким образом?

— А почему бы и нет? — Коппола пожал плечами. — Сейчас в память компьютера можно запихнуть сколько угодно информации. Но что касается Елизарова, то в его случае были предприняты и другие методы проверки — ведь он входил в контакт с этим Рави или как там его еще на самом деле…

Сказав это, он быстро сменил картинку. У Лобачева, что называется, челюсть отвалилась от удивления — человек, которого Коппола определил как “этот Рави”, теперь находится в группе мужчин, одетых в пеструю “камуфляжную” форму. На нем самом была куртка из такой же ткани — явно свежая, если присмотреться повнимательней, выглядевшая если и не театрально, то как дань политической условности. Впечатление костюмированного бала усиливалось тем, что из под куртки у Рави выглядывала белая сорочка с галстуком. А рядом с Рави располагался не кто иной, как… Ясир Арафат.

— Этот снимок сделан агентом МОССАДа, — сказал Коппола. — Место действия — Тунис. А вот этот снимок уже переносит нас в Объединенные Арабские Эмираты. Но и здесь наш герой находится вовсе не для праздного времяпровождения: ребята, с которыми он стоит — нефтяные шейхи.

— Но кто же он на самом деле? На кого работает?

— Увы, — Коппола последовательно нажал несколько клавиш, и экран погас. — В последнем случае он тоже значился поданным Иордании. Нет достаточно полных данных, позволяющих причислить его к той или иной разведке. Конечно, в последнее время даже такие страны, как Иордания, пытаются развить свою разведслужбу до уровня ведущих разведок мира. Но на этом пути успехи их очень скромны пока что. Кроме недостатка опыта, школы сказывается и техническая отсталость. Сейчас в разведке побеждает тот, кто лучше оснащен технически. Раньше трудно было тягаться в этом отношении с КГБ — если государство тратит на разведку любые суммы, которые разведка требует, то в таком случае разведка перерастает даже рамки самого понятия “разведка”.

24 марта 1994 года, четверг.

Нассау. Багамские острова.

— Мне кажется, что вчера я все-таки засек Черного, — сказал Фил Диланян.

Он сидел в углу не очень шикарного, а посему не очень посещаемого кафе за столиком с обшарпанной розовой крышкой и гонял по этой крышке высокий стакан с коктейлем “текила коллинз”.

— Значит мы недаром мотались по всему миру в последние дни. — Гарольд Кеосаян, рыжеволосый и поэтому не очень похожий на “стандартного” армянина, откинулся на спинку хилого креслица, которое жалобно скрипело под его весом. — Уж конечно, не отдыхать он сюда приехал?

— А почему бы и нет? — Диланян, в отличие от товарища, мог послужить образчиком этнотипа армянина — невысокий, худощавый, носатый. — После такого крупного дела он может позволить себе и отдохнуть. Если бы такие деньги он украл лично для себя, он мог бы весь остаток жизни проводить в таких местах, как это. Райское место. Я бы сказал, что Багамы вообще находятся как бы за краем борцовского ковра. Приемы, проведенные здесь, не засчитываются.

— Отлично, — улыбнулся Кеосаян. — Значит, если человека убивают на Багамах, он все равно будет оставаться живым?

— Ты меня не понял, — поморщился Диланян. — Убивать на Багамах — все равно, что проводить приемы за ковром.

— На весь мир нельзя распространить правила борцовского ковра. Тем более нельзя заставить всех выполнять эти правила. Черный их никогда не выполнял.

В общем-то здесь Кеосаян был не совсем прав — Черный, как его называли армянские боевики, или Жак Клеман, как он значился по канадскому паспорту, играл в свои игры и действовал по правилам — но им же самим установленным.

Жак Клеман “пересекся” с армянами из диаспоры еще лет десять назад в Европе. Тогда армянская террористическая организация устроила взрыв в здании турецкого торгового представительства в ФРГ. Расследование преступления, проводимое западногерманской — тогда еще западногерманской — полицией и БМД, зашло в тупик. Турецкие “серые волки”, организация, очень скорая на расправу, не останавливающаяся ни перед какими средствами, горела желанием отомстить. Были предприняты попытки терактов против отдельных армянских общин по всей Европе. Но армянские боевики были начеку — их служба оповещения работала безукоризненно. Тогда противостояние закончилось для турок нулевым результатом — конкретные виновники взрыва не были найдены, а попытки мести “вслепую” были пресечены.

Вот тогда то турки и обратились к собрату по вере. Жак Клеман, чей отец был выходцем из Западной — тогда еще колониальной — Африки, а мать — алжиркой, попал в Европу нелегальным путем. Так тогда в Старый Свет попадали тысячи африканцев, переплывающих ночью Гибралтарский пролив с использованием самых разных подручных плавсредств, вплоть до весельных лодок.

Клеман какое-то время прожил во Франции, но был выдворен оттуда после отбывания шестимесячного срока наказания — он почти сразу “засветился”, совершив правонарушение. Через несколько лет он вернулся в Европу — уже на самолете, а не на старом катере, как раньше. И теперь он бал террористом, а не примитивным бандитом, каковым являлся до выдворений.

В тот раз Клеман достаточно быстро нашел армян-взрывников и разобрался с ними — то есть, убил в перестрелке двоих и одного ранил. Акции Клемана среди “борцов за веру” заметно возросли, а армяне внесли его в список лиц, подлежащих немедленному уничтожению.

Однако одно дело — вынести приговор — и несколько другое — привести его в исполнение. Клеман оказался гораздо большим профессионалом, чем все его враги. Он колесил по земному шару: Северная и Южная Америка, Ближний Восток, Европа, Северная Африка. В Египте и Алжире он совершил несколько убийств высокопоставленных административных служащих, известных своей непримиримой позицией по отношению к исламским фундаменталистам.

И вот теперь Клеман-Черный появился на Багамах. Конечно же, не отдыхать он сюда прибыл. Такого понятия, как отдых, для него наверняка не существовало, если не считать коротких промежутков между подготовкой и исполнением похищений, взрывов, убийств, угонов самолетов и морских судов.

— Да, — сказал Кеосаян. — Тебе здорово повезло.

— Еще бы. Засечь Черного — все равно что засечь “снежного человека”.

— Его кто-нибудь охраняет?

— Слушай, спроси что-нибудь полегче, да, — последнюю фразу Диланян произнес по-армянски — только для шика, для колорита. По-армянски оба они говорили плохо, гораздо хуже, чем по-английски.

— Как бы там ни было, нам надо его брать.

— Ага, это очень легко сделать.

— Слушай, ну давай его убьем, а?

— Ты с ума сошел. Нас тогда Багдасарян три раза убьет.

— А зачем тогда эти разговоры?

В 1977 году писатель-фантаст Дж. Райн в одной из своих книг, опубликованной в США, описал эпидемию, за короткое время поразившую несколько тысяч компьютеров. Причиной эпидемии был компьютерный вирус.

Как случается довольно часто, писатель опередил время. В конце 80-х годов компьютерные вирусы стали даже угрожать обороноспособности стран с развитой технологией, не говоря уже о многомиллиардных потерях в экономике.

Процессы, протекающие в компьютере, логически отражают процессы, происходящие в человеческом обществе — иначе, собственно, и быть не может, потому как, во-первых, машины являются творением человеческого разума, а во-вторых, их деятельность подчиняется общим законам мироздания.

В середине восьмидесятых годов идея вирусов пришла в голову молодому человеку, уроженцу одной из стран Ближнего Востока, получившего самое современное техническое образование в США.

Любую сферу деятельности человека, имеющей признаки пусть самой примитивной интеллектуальной организации, можно разрушить, если внести в эту деятельность некий “вирус”, способный исподволь разрушить логическую структуру. И чем сложнее область деятельности, чем неоднозначнее законы, ею управляющие, тем более успешно будет совершать разрушения “вирус”.

Одной из таких областей является, например служба разведки государства. Существование государства, заботящегося о защите своих интересов, без наличия спецслужб в настоящее время просто немыслимо. Разведки добывают чужие секреты, усиленно охраняют свои, применяя в противоборстве друг с другом различные методы и средства — как решил в свое время молодой человек с Ближнего Востока, недостаточно хитроумные для того, чтобы быть максимально эффективными.

Для начала надо занести в разведку самый примитивный “вирус” — наплодить в ней двойников. Это не являлось открытием — сколько существовали на свете тайные службы, столько их агенты изменяли стороне, на службу которой они присягали вначале; потом другой стороне, потом третьей…

Мало наплодить “перевертышей”, надо еще заставить их служить как следует, ибо предавший один раз, предаст многажды. Существует не очень много причин, по которым становятся предателями: деньги, убеждения, не совпадающие с идеологией стороны, которой агент служил раньше, неудовлетворенное честолюбие, желание отомстить кому-то лично и еще несколько, легко укладывающихся в логику поведения так называемого нормального человека. Хотя вообще-то предательства подчас совершаются столь же неожиданно, как, например, самоубийства.

Для того, кто вербует армию предателей, вовсе не важна причина, по которой человек стал “оборотнем”, важен, как и в информатике, результат: ноль или единица.

Итак, рассуждал системный программист и приверженец панисламистской идеи, внеся разлад в информационно-разведывательную систему, можно делать и последующие шаги; разрушить устои государственного строя, экономику и прочие жизненно важные институты государства. Справедливости ради следует заметить, что даже совершенные информационно-разведывательные службы не спасают государственную систему от разрушения — так было, например, с тоталитарным режимом в Испании, рухнувшем вскоре после смерти Каудильо, так случилось и в Советском Союзе, распавшемся весьма нескоро после смерти Отца Народов. Но и здесь, если присмотреться, вполне подходила теория “вирусов”: несмотря на железную дисциплину внутри организации, несмотря на самое активное привлечение науки для ее обслуживания, несмотря на выдающиеся организаторские качества ее руководителей, она разрушалась идеологией, грубой, корявой, алогичной, совершенно не соответствующей изменившимся обстоятельствам.

Молодой компьютерный гений очень осторожно донес свою идею до приближенных имама. Сам он не хотел становиться крупным лидером тайного исламистского движения; поскольку до мозга костей являлся хаккером. Он, по существу, сам был вирусом, хотя и обладающим интеллектом, превосходящим примитивную организацию вируса.

Его идеи не полупили адекватной поддержки у высокопоставленных деятелей — главным образом из-за своей кажущейся оторванности от реальных обстоятельств. Так в свое время даже выдающиеся специалисты в ядерной отрасли не верили в скорую реализацию открытого ими же явления распада.

Но нашелся все же один человек, сумевший по достоинству оценить идеи незаурядного хаккера. Он понимал, что лидеры исламских — или, говоря более обобщенно, антизападных — движений не могли услышать молодого доктринера из-за своей идеологической зашоренности, из-за своего воинствующего политиканства. Он и сам попортил достаточно нервов и времени в общении с ними.

Создатель доктрины вируса погиб при самых загадочных обстоятельствах, не оставив своего имени в истории, а усвоивший его идеи выпускник Сорбонны, много читавший о масонах и розенкрейцерах, начал построения своей империи.

Эликсир любого развития, движитель всего на свете — деньги. И они полились по невидимому руслу. Чтобы обеспечить их постоянное течение, строителю империи пришлось потратить немало сил на то, чтобы уговорить нефтяных шейхов и наиболее удачливых коммерсантов, выходцев из мусульманских стран, раскошелиться. Деньги они давали только под реальную программу, хотя и долгосрочную. Он предложил им в обмен на деньги товар, имеющий в современном мире самую высокую цену — информацию. Он сообщал им настроение в Конгрессе Соединенных Штатов относительно решения предстоящего совещания ОПЕК — организации стран-экспортеров нефти — увеличить цену сырой нефти до восемнадцати долларов за баррель. Он отмывал деньги латиноамериканских наркодельцов, с помощью этих, уже почти “чистых” денег лоббировал решение некоторых вопросов в самом консервативном в мире парламенте — парламенте Великобритании (консервативном по своей сути, а не потому, что там давно бессменно верховодили тори). Он выступал посредником при покупке нефтяными миллиардерами особняков в Лондоне и посещал виллы под Парижем, в которых жили богатые иранцы, еще не застреленные посланцами аятоллы.

Если бы он сказал этим денежным мешкам, путешествующим по всему миру на собственных авиалайнерах, покупающим в Европе замки, построенные три века назад, набирающим в свои гаремы европейских красавиц — если бы он сказал им, что знает, как обеспечите мировое господство, они наверняка бы сочли его безумцем или просто аферистом, позабыв даже обо всех его услугах, самая мелкая из которых была на уровне компетенции министра европейского государства. Они считали, что уже обрели это господство — если не купили еще на свои деньги оставшуюся часть мира сегодня, то наверняка сделают это завтра.

Он не вступал с ними в споры по таким поводам, он даже не обращал их внимания на то, что сначала сделал с супербогатым Кувейтом Саддам Хуссейн и что потом сделали с Хуссейном американцы. Зачем говорить людям вещи, которые они не хотят слышать? Лучше говорить приятное — на родине его предков существует пословица о том, что доброе слово способно даже змею из норы заставить выползти.

Если бы он не то что заявил публично, а намекнул бы в разговоре о своем истинном отношении к мусульманской религии, его постигла бы учась Салмана Рушди — или даже похуже, ведь опальный писатель мог скрыться, занимаясь разве что сочинительством в уединении, а он себе такой роскоши позволить не мог, слишком много дел ожидало его впереди. Но он совершил хадж в Мекку, а отправляясь на встречу с иранцами, не надевал галстука, являющегося в сознании последних символом христианского нашейного креста. Находясь в Саудовской Аравии, он носил исключительно халабею и бурнус.

Он принимал терроризм, как данность, руководствуясь мудростью горячо нелюбимых им европейцев, гласящей, что история не любит сослагательных наклонений — раз терроризм существует, значит, так и должно быть. Конечно, терроризм, даже в нынешней его форме мог быть и помасштабнее. Да, террористы могли перестрелять целую олимпийскую команду израильтян, но они не могли не только добиться права на создание собственного государства, но даже сдвинуть израильтян хотя бы на пядь с занятого ими правого берега Иордана. Да, они могли взорвать американский самолет над шотландской деревушкой и даже убить Анвара Садата, но в конце концов они ничего не смогли противопоставить “Буре в пустыне”.

И только в одном месте земного шара развитие событий укладывалось в схему его планируемых на будущее действий — на родине его предков, в Чечне. Его прапрадеда еще мальчишкой родители увели из покоренной русскими Чечни в Иорданию. Но в чужом краю никто из чеченской общины не забывал об оставшихся в Чечне родственниках — пусть одни из них уже умерли, а о других имелись только очень отрывистые сведения.

Не очень многочисленная чеченская диаспора имела своих выдающихся представителей, людей, добившихся вершины богатства и власти. Чеченцы могли постоять за себя и не боялись затеряться в большом неласковом мире. И когда Хасбулатов стал председателем Верховного Совета России, а Дудаев объявил часть территории Чечено-Ингушетии Независимой Республикой Ичкерией, диаспора встретила эти события с ликованием.

С началом перестройки в Советском Союзе он не один раз успел побывать там. Естественно, что в первую очередь он поехал на родину предков. С Джохаром Дудаевым он встречался еще до того, как тот стал президентом Ичкерии. Он пообещал Дудаеву поддержку — и финансовую, и даже политическую. Ему показалось, что тогда Дудаев отнесся к его заверениям почти так же, как относились к ним главари боевиков типа Абу Нидаля.

В ноябре девяносто первого он опять поспешил в Чечню. Разговор с Дудаевым у них сразу пошел о главном: неистовый Руцкой добивался введения на территории Чечни режима чрезвычайного положения.

— Ты можешь рассчитывать на нашу поддержку, Джохар, — опять уверенно заявил он. — Более того, мы — и в первую очередь я лично — очень заинтересованы в том, чтобы Чечня оставалась независимой.

И он не кривил душой, говоря о себе. Аэропорт Грозного, авиарейсы, о которых знал только ограниченный круг людей, были в его распоряжении. Гашиш, опий-сырец, героин — это шло в Российские города, это переправлялось дальше в Европу, это могло бы пойти и еще дальше, за океан, если бы не существовало уже отлаженных, проверенных путей переправки, если бы тамошний рынок не был уже забит кокаином, крэком и синтетическими наркотиками.

Да, Чечня стала для него воплощением его идей (построенных, впрочем, на фундаменте, заложенном тем самым хаккером, что сгинул, не оставив имени в истории). Чечня должна была стать испытательным полигоном, а может статься, и плацдармом для завоевания всего мира.

С Дудаевым он говорил откровенно — почти откровенно, ибо полное откровение автоматически означало бы разрушение всей его хитроумной системы, всей конструкции его замыслов: Дудаев был явно не из тех, кто мог поступиться хоть крохотной частичкой своей власти.

— Джохар, — говорил он, — тебе предоставляется уникальная возможность стоя на переднем крае борьбы с неверными (он не льстил, ставя чеченского лидера впереди Каддафи и Саддама Хуссейна, он считал такое распределение мест правильным), проверить, насколько они гнилы изнутри. Их здание не так уж прочно, его можно и нужно разрушать именно изнутри. У них можно купить всех — от обыкновенного милиционера или полицейского до министра, речь может идти только о размере оплаты за услуги. Начать надо с разрушения их финансовой системы. Мы будем печатать фальшивые рубли, доллары, фунты стерлингов, ценные бумаги. Мы будем грабить их банки — не вламываясь туда с оружием, чтобы, рискуя жизнью боевиков, захватить жалкие миллион-два, но используя их средства — так называемые цивилизованные средства, чтобы забрать у них десятки миллиардов. На эти миллиарды мы создадим для себя — на первых порах у них же, на их территории — самые современные технологии, самое современное оружие. Мы будем использовать их как рабов — точно так, как сейчас в Чечне используют русских рабов. Мы заставим их работать на себя уже сейчас, мы заставим их убивать друг друга, убивать себя — водкой, наркотиками. Мы заставим их умирать медленной смертью, заразив их болезнями, о которых они не слышали раньше, о которых, возможно, не будут догадываться и в последние мгновения перед смертью. Мы заставим их политиков грызть друг-другу глотки — разные партии будут всевать внутри их стран, но не так, как воюют сейчас, — в несколько раз более ожесточенно. Главная наша задача в этом направлении не давать странам неверных объединяться в союзы, а это можно сделать только тогда, когда в нашем распоряжении будут самые крупные их политики.

Только так — внесением хаоса и раздора в их мир и соблюдением согласия внутри нашего мира мы одолеем их, подчиним их себе.

Конечно же, Дудаев во многом был согласен с ним. Генерал знал о существовании целого лагеря русских рабов в Шалинском заказнике и негласно поощрял их использование. Генерал контролировал засылку чеченских боевиков в Абхазию, и ему докладывали о всех боевых операциях на ее территории зачастую еще до начала этих операций. Генерал сам был крез но заинтересован в печатании фальшивых авизо и фальшивых долларов, потому что вся это превращалось в настоящие, подлинные, законные доллары, лежащие на его личных счетах в нескольких зарубежных банках.

Но генерал деликатно обходил стороной один вопрос — какая роль будет отведена ему, Дудаеву, при новом миропорядке, насколько он будет кому-то подчинен. А подчиняться Джохар Дудаев не любил, хотя и прослужил большую часть своей жизни в армии. Поэтому генерал игнорировал советы высокого эмиссара ' текущей ситуации — быстро и радикально расправиться с Хаджиевым, Лабазановым, Автурхановым и другими оппозиционерами.

Если Дудаев не хотел расправы скорой и эффективной, то другой мусульманский лидер, Гульбеддин Хекматиар, никак не поддавался на уговоры прекратить воевать с президентом Афганистана Раббани. Дьявольски гордый, дьявольски хитрый, Хекматиар, чувствовалось, мнил себя в будущем безраздельным владыкой Афганистана. Но это было безумием — пытаться управлять группой раскольников, придя к власти путем раскола. Уже сколько лет прошло со времени вывода советских войск из страны, а лидеры разных группировок все никак не могут прийти к согласию внутри нее.

Но как бы там ни было, пока что Дудаев и Хекматиар устраивали его как деловые партнеры тем, что помогали зарабатывать деньги, очень большие деньги. И в том числе на эти деньги он уже, по существу, заложил основы государства. Это государство не имело территории, вместо регулярной армии у него были наемники (за исключением нескольких сотен боевиков — мусульманских фундаменталистов, готовых умирать исключительно ради идеи). Его разведка тоже состояла из наемников — напоминая по своей структуре Интерпол, но значительно превосходя последнюю организацию как широтой функции, так и квалификацией сотрудников. Этому государству уже служили министры, которые занимали ключевые посты в правительствах, служили крупные политические деятели, заседавшие в парламентах стран проживания. На это государство работали государственные и частные компании разных стран. На него работали институты, клиники и лаборатории.

И все-таки было бы идеальным вариантом, если бы создаваемое им государство-архипелаг обрело пусть небольшой кусок, но твердой почвы. Лучшего места, чем Чечня, нельзя было придумать.

21 марта 1994 года, понедельник.

Филадельфия, штат Пенсильвания.

— Миссис Риган, с вами говорит Питер Чизхолм, агент ФБР. Мы с вами встречались без малого пять лет назад. Ах, вы меня еще помните? Это значительно облегчает мою задачу. Мне необходимо поговорить с вами. Если вы не будете возражать, я напрошусь к вам в гости. Будете даже рады? О’кей.

Женщина, фамилия которой в написании выглядела точно так же, как фамилия экс-президента США, но произносилась по-другому, то есть, согласно общепринятой английской транскрипции, жила в собственном доме на юго-западной окраине города, неподалеку от порта. Она возвращалась домой не раньше шести часов вечера, так что Чизхолму при шлось переждать часа два — заниматься другими своими делами он просто не мог, все время возвращаясь в мыслях к событиям почти что пятилетней давности.

Наконец, без четверти шесть Чизхолм появился перед домом Риганов. Отсюда открывался великолепный вид на за лив Делавэр, а южный ветер, дувший в этот день, напоминал о том, что холода ушли безвозвратно. Лужайка перед домом была совсем зеленой.

Миссии Риган уже была дома, вместе с мужем и двумя сыновьями.

— У меня не существует абсолютно никаких секретов от мистера Ригана. — заявил Чизхолм. — тем более, что он по специальности тоже микробиолог Миссис Риган, давайте попытаемся восстановить события пятилетней давности В нашем тогдашнем разговоре мы с вами остановились на том, что доктор Салливэн, ваш босс, ездил в Россию для того, чтобы проверить там открытие русских коллег, находку какого- то вируса, который раньше был открыт и в вашей лаборатории.

— Честно говоря, я сейчас уже и не помню, — миссис Риган, женщина лет сорока, желавшая и сумевшая выглядеть по меньшей мере лет на пять моложе своего истинного возраста, извиняюще улыбнулась.

— Я тоже не очень-то хорошо все запоминаю, но у меня всегда под рукой записи, позволяющие освежить в памяти события любой давности, — Чизхолм улыбнулся ей в ответ, и улыбка его была плутовской. — Сейчас я помогу и вам вспомнить наш тогдашний разговор. Тогда нам — то есть, в первую очередь мне — казалось, что тема вируса не заслуживает особого внимания, но сейчас я хотел бы побольше узнать о нем. Тогда вы назвали его “вирусом усталости”?

— Почти что так. Этот вирус вызывал так называемый синдром усталости. Это вообще-то только версия, и, должна вам заметить, я не на сто процентов ее разделяю. Эта версия утверждает следующее: раньше считалось, что повышенная утомляемость является следствием стрессов, загрязнения окружающей среды и тому подобных факторов, являющихся неотъемлемой частью жизни современного человека. Доктор Салливан считал, что ему удалось обнаружить именно тот самый вирус, который был “ответственным” за быструю утомляемость, снижение иммунитета и другие подобные вещи.

— Но вирус, который вами был открыт — он не мог быть побежден существующими уже средствами?

— К сожалению. Медицина еще не научилась побеждать этот вирус и, думаю, ей не очень скоро удастся сделать это.

— Итак, доктор Салливэн ездил в Россию именно по поводу этого вируса?

— Да, теперь я вспоминаю. Все было так, как вы говорите: наши русские коллеги открыли, как выяснилось, то ли разновидность “вируса усталости”, то ли мутировавший вирус.

— Помните, вы говорили, что доктор Салливэн был этим озабочен?

— Да, он вернулся очень озабоченным — ведь если открытый нами вирус передавался только при самом непосредственном контакте — ну, почти что как вирус СПИДа — то у него были основания полагать, что “русский вирус” может распространяться так же, как вирус гриппа, то есть, и по воздуху в том числе.

— Иными словами, это были обоснованные предположения профессионала? — Чизхолм задал вопрос, который показался миссис Риган несколько странным.

— Ну, если угодно, то да. Вероятность того, что все так и обстояло на самом деле, явно превышала пятьдесят процентов. Мы тогда сразу же начали проверку этого предположения, но через неделю или чуть позже доктор Салливан погиб, и все исследования пришлось свернуть.

— А разве без него никто не мог продолжить работу?

— Увы… Во-первых, закончился грант, который доктору Салливэну выдавался под его, так сказать, известное в научном мире имя. А во-вторых, без него работа все равно не пошла бы: он был и генератором идей, он же всегда взваливал на себя большую часть работы. Его сотрудники, за редким исключением, не были наделены необходимым для ученого здоровым честолюбием, они предпочитали идти в фарватере. Такое случается довольно часто.

— Ясно, — кивнул Чизхолм. — Такое случается не только в науке, но в любой сфере человеческой деятельности. Лидер — это все равно, что растение, которое быстрее других тянется к свету: в его тени кто-то чувствует себя более комфортно, а кто-то чахнет от недостатка света… Материалы этих исследований, разумеется, сохранились? — Чизхолм задал вопрос почти что небрежным тоном.

— Н-не знаю, — протянула миссис Риган. — Кое-какие записи оставались в рабочем кабинета Салливэна, они сейчас наверняка утеряны. А остальное, я думаю, он держал у себя дома.

— Ну что же, — Чизхолм поднялся, — весьма благодарен вам за исчерпывающие сведения.

23 марта 1994 года, среда.

Вашингтон, округ Колумбия.

В одном из помещений представительного здания, фасад которого все же не украшала никакая табличка, на Пенсильвания-авеню собрались несколько представительных мужчин. Представительными они являлись в силу своего внешнего вида — тут и сосредоточенность во взгляде, и уверенность в высказываниях и жестах, и добротные костюмы или большие звезды на погонах военных мундиров — а также в силу того, что они — если будет уместна такая игра слов — кого-то представляли.

Точнее говоря, представляли эти люди не кого-то, а что-то. Представляли они свои ведомства. В этом помещении в здании на Пенсильвания-авеню происходили совещания специальной секции безопасности — подразделения специальной группы, которая, в свою очередь, являлась суженным по составу комитетом NSB — Национального Совета Безопасности.

Это было уже второе совещание на этой неделе, посвященное одной теме. Теперь оно было созвано по инициативе представителя ФБР. Он высказался на нем первым:

— История, связанная с проникновением агентов-двойников, работавших на некую международную организацию, в наши спецслужбы, получила довольно неожиданное продолжение. Наша служба располагает данными о том, что из существовавшей, но потом упраздненной лаборатории военного ведомства на территории штата несколько сотрудников продолжали свою деятельность.

— В качестве кого, на кого они работали? — вопрос задал председательствующий на совещании заместитель директора ЦРУ.

— Я пока что не располагаю исчерпывающими сведениями на этот счет, а излагать здесь свои собственные гипотезы я считаю преждевременным, — представитель ФБР сделал многозначительную паузу. — Может быть, представитель военного ведомства сможет ответить на ваш вопрос?

Взгляд председательствующего переместился на человека в военной форме.

— У нас есть списки сотрудников всех лабораторий. Зная их имена, нетрудно проследить за тем, служат ли эти люди в армии до сих пор, или уже уволены.

— Из всего сказанного, — вкрадчивым голосом произнес председательствующий, — я могу сделать заключение, что в данный момент вы не можете представить нам ни списка, ни фамилий уволенных, ни фамилий лиц, еще продолжающих службу?

— Да, сэр, не могу, — представитель военного ведомства покраснел, как вареный рак.

— Итак, джентльмены, — председательствующий обвел взглядом всех присутствующих, — выходит, мы не располагаем никакой информацией, кроме информации наших коллег из ФБР, о той лаборатории и о людях которые в ней работали?

— Располагаем, сэр, — представитель ЦРУ поднял руку. — Установлено, что двое сотрудников той лаборатории Эндрю Снизуэлл и Пол Баркли уволились из армии в конце восемьдесят шестого года. А в восемьдесят восьмом году они выехали из Соединенных Штатов на одиннадцать месяцев.

Представителю ФБР оставалось только ломать голову над тем, каким же образом смежная спецслужба “подрезала нос” федеральному бюро. Ведь данные по сотрудникам лаборатории били получены только сегодня утром. Эти сведения были секретными. Агент, получивший их, уверял, что они в последнее время никем не были затребованы — при каждом вызове данных из памяти компьютера делалась специальная отметка. Выходит, у ЦРУ существовал свой источник информации. Но откуда такая оперативность?

— У вас есть сведения о том, куда выезжали эти люди? — голос председательствующего звучал так же вкрадчиво, но представителю ФБР почудилось, что заместитель директора ЦРУ уже знает ответ на этот вопрос.

— Да, сэр, — ответил представитель ЦРУ. — Они выезжали в СССР.

Через полчаса после совещания секции Совета Безопасности не далее, чем в квартале от здания на Пенсильвания-авеню заместитель директора ЦРУ проводил другое совещание, на котором присутствовало всего три человека, включая и самого заместителя директора.

— Итак, тон заместителя директора ЦРУ уже не был таким вкрадчивым, каким он был на предыдущим совещании, — что у нас имеется, джентльмены? У нас есть два микробиолога, работавших по контракту с военными, потом ушедших из армии и впоследствии выехавших в другую страну — как выясняется, для того, чтобы помочь русским вырастить какой-то вирус. Если называть вещи своими именами, они участвовали в разработке бактериологического оружия для нашего вероятного противника. Хорошо, я могу понять просчеты военной разведки — когда человек надевает форму, он почему-то начинает полагать, что само по себе наличие формы гарантирует выполнение любой работы при меньших затратах усилий. Но как понять просчет нашей службы? Кто вел группу этих военных алхимиков?

— Агент Джеймс Нидер, — ответил один из присутствующих, руководитель службы специальной инспекции, ведущей надзор за самими агентами ЦРУ непосредственно.

— И что у вас есть по Нидеру?

— Способный агент. На службе уже двенадцать лет. Достаточно богатая география — Пакистан, Кувейт, Панама, Гренада. Владеет урду, арабским, испанским…

— Да, сведения впечатляющие, — прервал его заместитель директора. — А теперь поговорим о главном — меня интересует наличие у него скрытых доходов и возможные их источники.

— Скрытые доходы, как ни странно, появились у него после работы с той группой военных медиков в Неваде.

— Ошибки быть не может?

— Нет, сэр.

— И каков размер скрытых доходов — хотя бы ориентировочно?

— Около двухсот тысяч долларов.

— Совсем неплохо. Что вы по этому поводу думаете?

— Существует несколько версий, сэр. Мы начали отрабатывать их достаточно давно. Первая версия, как мне кажется, заслуживает большее право на жизнь, чем все остальные, поэтому, чтобы не отнимать ваше время, я остановлюсь на ней. Согласно этой версии Нидер мог стать двойником десять лет назад, когда работал в Кувейте.

— Погодите, — заместитель директора поднял руку. — В самом начале вы сказали, что Нидер на службе двенадцать лет?

— Да.

— И он стал двойником через два года после того, как стал работать на ЦРУ?

— Выходит, что так. Эта наша ошибка, точнее говоря, ошибка наших предшественников. Но они, очевидно, не смогли проредить всех контактов Нидера в Кувейте. Тс контакты, о которых он сам указывал в отчетах, разумеется, тоже могли привести к его перевербовке. Кто-то из его связных из числа кувейтцев мог оказаться агентом иностранной разведки.

— Какой разведки, чьей?

— Предположительно иракской.

— У них такие способные агенты? — в тоне высокопоставленного функционера ЦРУ слышался сарказм.

— Нет, сэр, поэтому я и употребил термин “предположительно”. Дело в том, что один из связных Нидера исчез из нашего поля зрения почти сразу после того, как Нидер покинул Кувейт. Это было в 1985 году. И только через пять лет он, что называется, всплыл на поверхность. Все в том же Кувейте, в канун вторжения туда Саддама Хуссейна. Есть все основания утверждать, что этот бывший связной Нидера работал на Ирак, так как во время вторжения он был несколько раз замечен в компании иракских офицеров.

— Кем замечен?

— Разумеется, нашими кувейтскими агентами.

— О’кей, — заместитель директора, похоже просто что- то решил для себя, а информация его никак не могла удовлетворять. — Насколько я понял, точно не установлено, являлся ли бывший связной Нидера иракским агентом, или нет. И как же сложилась дальнейшая судьба Нидера после того, как появились подозрения относительно его связей с иностранной разведкой?

— Он был отстранен от проведения любых мало-мальских ответственных операций и поставлен работать на связи.

— И в результате был задержан несколько дней назад по подозрению в связи с другим двойным агентом — тем самым, который вел слежку за одной из наших секций в Вашингтоне. — Заместитель директора раздвинул губы в жесткой улыбке. — Как же можно охарактеризовать это событие? “Лучше поздно, чем никогда” или “Не было бы счастья, да несчастье помогло?”

— Пожалуй, подходит и первое, и второе выражение, — серьезно ответил руководитель службы внутренней безопасности.

— Да, вы, наверное, правы.

27 марта 1994 года, воскресенье.

Майами, штат Флорида.

Клеман засыпал на середине фразы, дозы нейролептиков явно превышали норму. Но сведения пленник продолжал выдавать. Просто в данном случае как нельзя более оправдывала себя истина: “Чтобы задать вопрос, надо знать часть ответа”.

Часть ответа получил Катберт, срочно слетавший в Лэнгли. Он привез с собой несколько снимков, изображавших террористов и лидеров фундаменталистских исламских движений. Но среди этих снимков был и снимок человека, который ни в первый, ни во второй разряд не входил.

И тем не менее, Клеман-Хаддад опознал именно этого человека.

— Это — имам Шамиль, — пробормотал пленник сначала по-арабски, а потом, подчиняясь требованию, повторил это по-французски. После этого он опять провалился в полузабытье и сбивчиво забормотал на родном языке.

Более или менее знавший наречия арабов Арье переводил общий смысл:

— Он говорит, что имам Шамиль мудр. Имам Шамиль объединит всех правоверных, он одолеет всех врагов ислама их же оружием — хитростью. А еще имам Шамиль учит, что силы неверных надо подтачивать — изнутри, что умом можно добиться в тысячу раз больше, чем силой. Имам Шамиль говорит: зачем взрывать, зачем стрелять? Я раньше взрывал и стрелял, но имам Шамиль научил меня, как причинять неверным гораздо больший вред…

Имама Шамиля Клеман-Хаддад узнал в фотопортрете Камала Рави, того самого иорданца, о котором говорили Коппола и Лабачев.

21 марта 1994 года, четверг. Москва.

Генерал-майор Канищев жил на Рублевском шоссе, как раз в том месте, где лесной массив начинает обступать шоссе с обеих сторон.

Несмотря на свои пятьдесят четыре года, Канищев находился в прекрасной физической форме. Раза три-четыре в неделю он делал по утрам пробежки в течение тридцати-сорока минут в достаточно приличном темпе: примерно пять минут на километр. Он делал полсотни отжиманий от пола за время, меньше двух минут, примерно за то же время делал шестьдесят подъемов из положения лежа в положение сидя, упражняя брюшной пресс — нормативы для американских рейнджеров. Умеренно потребляя спиртное (в последнее время поводов для этого было не очень много, причин тем более) и питаясь здоровой пищей, Канищев рассчитывал прожить самое малое еще четверть века.

У генерала были две взрослые дочери, очень хорошо пристроенные, жившие на протяжении полутора-двух последних лет за границей. Еще у Канищева была любовница, ровно наполовину моложе его.

Человек, достаточно видевший на своем веку, Канищев не очень полагался на свою физическую подготовку, трезво рассуждая, что даже двое только крепких молодых людей одолеют его без оружия. Относительно применения навыков, приобретенных когда-то на занятиях по спецподготовке (два раза в неделю по одному часу), он тем более иллюзий не питал. Оставалось одно проверенное, испытанное средство — личное стрелковое оружие. “Стечкин” в специальной кобуре, вшитой изнутри под кожаный жилет, с которым Канищев не расставался в любую погоду, надевая его даже в жару на голое тело, решал проблему безопасности просто и в то же время радикально. Особенных неудобств от ношения кожаного жилета Канищев не ощущал, к тому же летом это одеяние придавало полуголому генералу вид донельзя современный и “крутой”. И в это утро Канищев надел жилет поверх старого шерстяного костюма, произведенного в СССР в эпоху самой ранней перестройки, когда советское еще в некоторых случаях действительно оказывалось лучшим.

Снег в парке уже растаял везде, только в некоторых местах, в постоянной тени, он оставил после себя сырость. Но асфальтированные дорожки позволяли сделать ежедневную норму километража и не ломать особенно голову над выбором маршрута.

Над вершинами деревьев появились верхние этажи “башни” — дома, в котором жил Канищев. Когда взбежишь на взгорок, дом “вырастает” еще больше. Но наверх взбежать не так-то легко. Подъем не очень крут, зато длинен. После этого подъема всегда наступает состояние, про которое говорят: “второе дыхание открылось”, ровный участок в конце дистанции преодолевается удивительно легко, с настроением.

На самой середине подъема Канищев почувствовал резкий укол пониже поясницы с правой стороны.

“Вот те раз, — огорчился он, — люмбаго, прострел. Давненько не общались. И с чего бы — ведь разогрелся на полную катушку. Старею, наверное.”

Выбежав на самый верх, Канищев ощутил непривычную не испытываемую раньше тяжесть во всем теле. У него возникло такое состояние, словно он не спал по меньшей мере двое суток. В глазах появилось туманное марево.

“Эге, значит, так и посещает Кондратий”, — это было последней мыслью Канищева перед тем, как он провалился в темноту. Он успел еще зафиксировать затухающим взглядом какую-то темную фигуру, двинувшуюся ему навстречу…

31 марта 1994, четверг. Париж.

У Лионского вокзала одна группа агентов ДСТ, службы французской разведки, передала объект — маленького чернявого типа, имеющего паспорт на имя Луиджи Фабиано — другой группе, “поездной”.

— Ребята, — напутствовал коллег агент из первой группы, — нет ничего проще, чем ловля международных террористов. Красная Шапочка приведет вас к бабушке. А мы Красной Шапочке наверняка уже примелькались в Париже.

— Стало быть, ты намекаешь на то, что нам уготована участь Серого Волка? — спросил агент из второй группы. — Вот уж спасибо за это — за перспективу быть с распоротым брюхом.

— Не обращайте на него внимания, ребята. Все бы тебе брюзжать, Анри, — укоряюще сказал напарник “Серого Волка”. — Если ты имеешь в виду грядущее появление охотников, то я хотел бы знать, кто они? Ситуация нами полностью контролируется.

— Ладно, будем на это надеяться, — сбавил тон Анри. — Хорошо бы просто навестить Бабушку, расспросить про ее здоровье.

— Про здоровье бабушку спросят во Дворце Правосудия. Начальству, конечно, виднее, но я бы взял эту Красную Шапочку, прижал ее как следует, и она все рассказала бы о Бабушке. А так мы будем тащиться невесть куда на голодный желудок — я не обедал сегодня.

— Ладно, Огюст, потерпим до Фонтенбло, — утешил напарника Анри.

— Почему до Фонтенбло?

— Потому что Красная Шапочка тоже наверняка не успела пообедать сегодня и пойдет в вагон-ресторан.

— Да, это неплохая перспектива. А что за тип едет в одном купе с этим Фабиано?

— Обычный пассажир. Он тебе чем-то не понравился? — Анри иронично посмотрел на товарища.

— Тем же, чем и этот Фабиано, который меньше похож на “макаронника”, чем я на шведа. От него за версту несет турком, курдом или арабом. С каких пор у нас все это началось?

— С Наполеона Бонапарта, он был очень удачлив по части колониальных войн. А вообще-то и у соседа Фабиано по купе рожа доверия не внушает — он явно не француз. С чего бы ему попадать в одно купе с Фабиано?

— Не знаю, может быть, они любовники, — грубовато пошутил Огюст.

— Это было бы совсем неплохо — меньше хлопот было бы со слежкой.

Шнифт — глаз (блатной жаргон).

Сарга — деньги (воровской жаргон).

Остров в Индийском океане, на котором располагается совместный американо-британский пост прослушивания.

Ричард Керр — заместитель директора ЦРУ, в мае 1990 года координировал информационную деятельность разведки.