…Перед тем, как отправиться непосредственно на позиции, заехали к Зятю, который из зама стал новым комбатом «Сомали» — Байкот на заслуженное повышение пошёл. Фронт потихоньку сдвигался — «сомалийцы» переехали из штаба, который находился недалеко от аэропорта, в пустую девятиэтажку, расположенную ближе к отодвинувшейся ЛБС. В районах, которые примыкали к фронту, полно пустующих квартир и мёртвых домов, тут военный коммунизм — бери и заселяйся, живи. Если получится, конечно, у тебя тут жить — это окраина Донецка, сюда часто прилетает. «Гром среди ясного неба» — здесь это выражение не метафора, небо тут постоянно гремит. Помимо обстрелов есть и мелкие неудобства, воды нет, электричество отключено, в доме лифты не работают, и мы поднимались пешком.

У Зятя в штабе привычная работа с утра, идёт штурм близлежащего к Донецку посёлка. Рядом с картами на стене висят несколько экранов, и по ним «кино» — фигурки штурмовиков двигаются среди пирамидок развалин — всё, что от домов за месяцы боёв осталось. Не перестаю удивляться прогрессу — война идёт в прямом эфире, в режиме реального времени, непрерывно.

Зятю часы подарили, а я лично — свою первую книгу об СВО, подписал её тут же в штабе. В книге в том числе и о сомалийцах написано, о том, как они штурмовали Мариуполь.

На позиции с нами Литвин поехал, молодой комроты. Он в Мариуполе ранение сильное получил и поэтому заикается, с усердием говорит, подобно бегуну на дорожке препятствия преодолевает.

— А-а это кы-кы-то? Не-не-ужели ды-двухсотый? — Когда отъехали от двора, мы увидели, как на жухлом газоне, не шевелясь, лежал навзничь человек в чёрной фуфайке и спортивной шапке. Увидеть труп на улице Донецка, особенно на его окраине — неисключительное зрелище, ничего удивительного нет. Но мы решили не останавливаться, а ехать дальше — если это двухсотый, ему уже не помочь.

Когда, сделав свои дела, мы возвращались, человек в фуфайке всё ещё лежал на земле. Тут мы уже остановились. Литвин вышел, подошёл к лежащему и быстро, опытными движениями проверил пульс на шее, проверил дыхание. Потом Литвин также быстро и методично стал хлестать лежащего по щекам. Мужик очухался, приподнялся и, не сказав ни слова, сразу же жестом попросил закурить, он несколько раз вяло ударил пальцами по своим губам.

— Хы-хы-хорошо ему! — выдал Литвин свой диагноз. — Е-е-едем дальше!

Мы поехали. Но мне запомнился этот пьяный русский человек, который так беспечно, несмотря на грохот войны, лежал на газоне в опасном районе, и очнувшись, сразу потребовал закурить. Вот так и ты уже несколько лет, который день, пьяный от войны, просыпаешься, открываешь утром глаза и понимаешь, что ты в военном Донецке. Только ты куришь не сигареты, нет, ты столичный мажор, который приехал на войну, поэтому твоя рука тянется к нагревателю табака, и ты вставляешь в него свою первую на этот день никотиновую гильзу. Ты с наслаждением затягиваешься. Ты в Донецке. И тебе хорошо.

Когда я познакомился с Семёном, я заметил за ним несколько особенностей. Одна из них состояла в том, что в автомобиле он не пользовался ремнём безопасности. Открыв дверь в мою иномарку, он сначала защёлкивал ремень на пустом переднем сиденье, а потом садился поверх его. И это происходило каждый раз. Я с интересом наблюдал эту процедуру.

«А что, разве так можно?» — внутренне морщился я. Как законопослушный гражданин я осуждал такое вульгарное нарушение ПДД. Но осуждал молча, так как с особенностями товарищей следует мириться. Но про себя я возмущался. «К чему эти понты?» — укоризненно посмотрев на Семёна, я садился за руль. И пристёгивался.

Так же и на штраф можно нарваться. Тысяча рублей, кстати.

Наверное, это какая-то донбасская херня, решил я. И действительно, когда началась война и я впервые вслед за Семёном приехал на Донбасс, то заметил, что здесь пристёгиваться как-то не принято. Со временем я понял почему.

Во-первых, пользоваться ремнём безопасности на Донбассе небезопасно. Ведь в любую секунду может что-нибудь смертельно опасное прилететь и нужно будет быстро покинуть горящую машину. Или по каким-то другим неприятным обстоятельствам тебе придётся быстро бросить автомобиль и отстреливаясь, побежать в сторону леса или подвала. И секунды заморочки с ремнём тебе могут стоить жизни.

А во-вторых… Это какая-то донбасская херня. Десять лет весь Донбасс живёт так отчаянно, что уже похер на все эти законы мироздания в виде глупого ремня безопасности. Здесь люди давно сошли с рельсов и живут без тормозов, на полную катушку. Где нужно, они давят газ в пол, а где нужно и не нужно, ездят на красный свет. Поэтому глупо пристёгиваться, когда тебя может убить в любой момент.

Вернувшись в первый раз из донбасской командировки, первое что я сделал — это купил в свою машину заглушки вместо ремня безопасности. Этим я привёл в священный трепет свою жену. Она с вопросительным ужасом посмотрела на меня.

Да, дорогая, у нас в Донецке так принято. Да, ты права, после Донбасса я немного сошёл с ума и никогда не стану прежним.

Ещё я стал проезжать на красный свет и немного выпивать перед тем, как сесть за руль. Немного.

Степь, донбасская степь лёгкими холмами спускается с донецкого кряжа к Азову. Ближе к морю рваного снежного одеяла уже не хватает, чтобы укрыть всю землю, снежный покров всё больше истлевает и испаряется, обнажая жухлую, уложенную беспорядочными волнами прошлогоднюю траву. Это новое утро, настал новый день в помолодевшей весной донбасской степи. Уже несколько часов, как мартовское солнце, разогнав предутреннюю серость, поднялось в бледное, как мрамор, небо и подтапливает мёрзлую землю, медленно освобождая от снега расчерченные лесополками степные квадраты.

И едет по донбасской степи караван — колонна из нескольких легковых и грузовых машин вытянулась в упругую гибкую стрелу на дороге. Едет караван по аллеям, по обе стороны от дороги вытянулись во фрунт продолговатые голые деревья. Едет сквозь тусклые поля и соломенные пустоши, едет по солнечной жёлтой равнине через серые пыльные посёлки. На бортах грузовиков и фур яркие сине-оранжевые полоски и алеют буквы МЧС, а возглавляет колонну представительский бронированный джип. Это джип министра по чрезвычайным ситуациям.

Ситуаций, и очень чрезвычайных, действительно, много возникает в последние дни. Они сыпятся, как из рога изобилия. На то есть причины и обстоятельства — уже вторую неделю идёт наступление, и территория ответственности для министра быстро увеличивается — народная республика расширяется и под его юрисдикцию поступает всё больше и больше населённых пунктов.

— Раньше населённый пункт назывался Володарское, — объясняет он в машине ехавшему с ним на заднем сиденье журналисту куда едет колонна, — это районный центр, Володарский район был. Украина переименовала его в Никольское… Ничего, вернём старое название. Которое мы знали.

Журналист, лысый парень с перебитым носом, одетый в солдатскую горку, согласно кивает головой. Прошло только шесть дней, как освободили от Украины Никольское, но вопрос возвращения к советскому названию возник сразу же. Живший более ста лет назад Володарский, при рождении — Моисей Маркович Гольштейн, молодой худощавый большевик, убитый эсерами, партнёрами большевиков по революции, надевая круглые и тонкие очки на свой мясистый еврейский нос, удивился бы, почему тут суровые русские мужики с автоматами так рьяно отстаивают его имя. Впрочем, его удивление вряд ли было бы сильным — сто лет назад в подобное время, время больших и тревожных перемен, он сагитировал тысячи таких русских солдат и рабочих.

— …Улицы, которые мы знали, точно вернём. Вернём те названия, которые были. Мы же здесь родились, здесь выросли, здесь жили. Мы вернём всё назад. Мы ждали восемь лет, и мы вернулись…

Министр говорит без эмоций, спокойно, но уверенно. Голос у него немного осипший, потому что говорить приходилось в последнее время много.

Потом министр замолчал, пригладил остриженную по-пацански прямо на лоб короткую русую чёлку, сжал тонкие губы, и, размышляя о чём-то своём, долго и пристально смотрел в окно. Возможно, он оценивал масштабы будущей работы. В череде домов, проплывающих за окном, иногда появлялись разрушенные дома, на обочинах у дорог попадались скелеты сожжённой бронетехники, а некоторые столбы электропередач стояли с разорванными проводами, опущенными, как беспомощные рукава. Несколько раз колонна объехала взорванные на её пути мосты, асфальтовые дороги перелопачены гусеницами бронетранспортёров и танков. Всё это придётся восстанавливать. И многое предстоит, чтобы построить мир на этой освобождённой земле, это только начало пути.

Вскоре появился указатель «Нiкольске», и караван из машин въехал в посёлок. Среди частных домов появились двух- и трёхэтажные кирпичные здания, строения с вывесками, аккуратные заборчики, кустарники и газоны, палисадники с высаженными деревьями.

Министр посещал каждый крупный населённый пункт, освобождённый войсками, чтобы лично ознакомится с положением на месте. Но в этот раз была ещё одна причина его личного присутствия — несмотря на то, что вся украинская администрация заблаговременно и благополучно для себя самих сбежала, часть спасателей из местной пожарной части не прекратила работу, они остались на смене, приняв решение перейти в подчинение новым властями.

— Смотри, уже флаг России над зданием, — министр указал журналисту на триколор, который развевался над местной администрацией. Триколор был именно российский, с белой полоской, не чёрной, как у ДНР, хотя официально республика в состав России не входила. Пока не входила — сомнений уже не оставалось, что скоро войдёт и что жизнь народной республики наладится. Что эти восемь лет, которые прожили люди в неизвестности своего будущего, закончились.

— Вот, воду раздают людям, — за окном проплыла площадь, где к грузовику, с которого выдавали баклажки воды, выстроилась очередь из местных.

— Жизнь всё равно возвращается. Когда наступает мир, всё становится по-другому, — объяснил министр.

Так-то посёлок, где до войны проживало около восьми тысяч жителей, избежал разрушений, которые всегда сопровождают войну, потому что боевых действий в нём не происходило.

— А вот пожарная башня. Наша часть. — «Наша» министр произнёс даже не акцентируя, как само собой разумеющееся.

Министерский автомобиль свернул и заехал на площадку перед ангаром с тремя красными воротами. Слева у ворот стояли люди в форме, и из приоткрытой двери выходили бывшие украинские пожарные. Министр надел фуражку и, выйдя из машины, в сопровождении охраны и журналистов направился к ним. Подойдя, стал с каждым здороваться за руку.

— Как дела? Работаете? Молодцы!

Череда рукопожатий продолжилась и в гараже. Министра из бывших украинских пожарных вряд ли кто знал, но все сразу почувствовали, что этот подтянутый мужик с двумя большими звёздами на погонах, с фуражкой, украшенной сплетёнными золотыми ветвями на околыше и козырьке наделён властью, и немалой.

— Здравия желаю! Техника на месте? Люди на месте? Это самое главное. Молодцы!

В гараже урчал генератор. В боксах стояли два новеньких пожарных МАЗа и один старенький ЗИЛ, все автомобили помытые, чистые. Министр прошёлся, вскользь оглядел технику и остался доволен.

— Отлично! Отлично! Молодцы. Молодцы. Кто старший у вас?

Среди «рятувальников» — надпись на куртках бывших украинских пожарных переводилась как «спасатель» — появился молодой парень в шапке, с озабоченным углом бровей на круглом лице и ямочкой на подбородке. Министр поздоровался и крепко пожал его руку.

— Служить будем?

— Так точно…

— Спасать людей будем?

— Так точно…

— Значит будешь начальником! Готов?

— Так точно…

Видно, что парень немного опешил, слишком уж много изменений в его жизни случилось за последние дни, поэтому он отвечал тихо и с настороженностью принимал заманчивые предложения, которые предлагала ему судьба.

— Молодец. Звание?

— Старший лейтенант…

— Молодец!

Таким образом, двадцатипятилетний офицер, прослуживший здесь пять лет, всего лишь за несколько дней проделал головокружительную карьеру от замначальника отряда до начальника пожарно-спасательной части.

Обстоятельства, предшествующие такому стремительному карьерному восхождению, были следующими. 24 февраля в 5 утра всех «рятувальников» подняли по тревоге. На построении начальник раздал личному составу инструкции и наряды, возникшие в связи с последними событиями. А уже вечером он позвонил старшему лейтенанту и известил, что уехал, что находится далеко, а точнее, в Запорожье, и назад не вернётся. И до начальника отряда, чьим замом был молодой офицер, уже не было возможным дозвониться, тот тоже внезапно пропал. Вскоре в посёлке пропала уже вся связь, а также свет, вода и газ. Последними пропали украинские военные. Всё будет хорошо — заверили они жителей, и очень хорошо разбросали мины на дорогах. Прежде чем уйти, они также хорошо взорвали склад оружия, которое не смогли забрать с собой. От взрыва пострадал один человек и возник пожар — его и тушили оставшиеся в посёлке спасатели. Потом пришли дэнээры, дороги разминировали. Прошла бронетехника в направлении Мариуполя, несколько танков и бронетранспортёров. Жители с испугом и с любопытством осторожно выглядывали из окон. Это приезжали в посёлок перемены.

Когда начальство сбежало, старший лейтенант собрал тех, кто остался, и они приняли решение не останавливать работу. Они продолжали выезжать на обстрелы, тушили пожары. По рации они держали связь с коллегами из Мангуша — это ещё один ближайший крупный к Мариуполю посёлок, только расположенный южнее. Пожарные Мангуша оказались в такой же ситуации безвластия. И вот, наконец, новая власть приехала.

— …Вам звонят те, кто вас бросили? Вот мой приказ: никаких разговоров с ними не вести. Они же вас бросили, предали. А начальника мы вашего найдём. И спросим, он ответит за свои действия и поступки.

Выяснилось, что сбежавший начальник не первый раз обеспечивает такую стремительную карьеру своим бывшим подчинённым. Фарс повторился дважды. В 2014 году, когда на Донбассе началась Русская весна, он таким же образом, только тогда сбежав из Тельманово, освободил свою должность для молодого офицера, который сейчас тоже присутствовал в окружении министра.

— …Правильно я говорю, Иваныч? — требовал подтверждения от своего подчинённого министр. — Так же было? Ну ничего, найдём его, за яйца подвесим. А ты станешь нормальным руководителем. Научим, поможем. Ну, давай, показывай своё хозяйство.

Молодой офицер показал министру всю технику, дежурку, кухню, комнату отдыха — они переходили из помещения в помещение вместе с сопровождающими. Зашли в кабинет бывшего начальника. На стене в кабинете висел большой крест из оранжевых треугольников и с трезубцем посередине, и растяжка с девизом украинских спасателей «Запобігти, Врятувати, Допомогти», то есть «Предотвратить, Спасти, Помочь» — три заповеди, которые, собственно, и нарушил прежний владелец кабинета.

— Вот сюда и перебирайся. Это теперь твоё рабочее место. Мы сейчас тарелку установим. Прямую связь с Донецком дадим. Будет возможность получать все данные и указания напрямую. Установим конференцсвязь, электронную почту настроим, — министр стал перечислять все блага цивилизации, с которыми они приехали, — мы привезли уголь, генератор, запитаем всю часть, привезли топливо и дизель, и бензин, продуктовые наборы, сейчас всё выдадим. Мы даже форму уже привезли, переоденем вас. Только пожары тушите и людей спасайте. Готовы?

— Да, готовы, — с несменяемой озадаченной миной на лице ответил молодой начальник.

— Молодец! — министр не преминул снова подбодрить парня.

Привезли не только уголь и продуктовые наборы. Но и символы новой власти. На столбе перед пожарной частью уже трепыхался на лёгком ветерке флаг ДНР. Висевшая снаружи на кирпичной стене ангара дощечка с украинским оранжевым крестом, обозначавшая «пожежно-рятувальную частину», полетела, зазвенев, на землю, и её сменила табличка с двуглавым орлом, под которым уже на русском было написано «пожарно-спасательная часть». Менял таблички местный, с надписью на куртке «рятувальник», его попросил сделать новый начальник. Но остальные украинские пожарные, собравшись у дверей, пока безучастно смотрели на происходящие перемены.

— Так, ребята, — обратился министр к ним на улице, — вот что нужно сделать. Сейчас подвезут уголь, его надо разгрузить. В газели ещё есть дизтопливо, ставьте тоже его на склад. Также нужно разгрузить гуманитарную помощь. В том числе и на вас, чтобы у вас она у каждого была. А мы будем заниматься вашей штатной численностью. Работать будете, служить все будете. Ведь служить хотите?

— Так точно! — после небольшой паузы кто-то бодро выкрикнул из строя.

— Ну вот видите, а то какие-то грустные стоите, — министр разулыбался, стараясь общаться по-свойски, чтобы снять возможное недоверие, — всё будет нормально, пацаны. Зарплата будет нормальная, достойная, всё будет хорошо, — министр многообещающе и ласково кивнул.

Так, абсолютно бескровно и бесконфликтно прошло переподчинение всего личного состава пожарной части. Подъехал задом грузовой фургон, местные рятувальники и приезжие эмчээсовцы символично перемешавшись в случайном порядке, выстроились в живую цепь и стали разгружать содержимое фургона — до ворот ангара по конвейеру из рук пошли коробки с литерами Z и упаковки с водой.

Журналист, который ехал в министерском джипе, сняв эти кадры, отделился от группы, повертел головой, выискивая нужную локацию, и вышел за границы пожарной части. Он подошёл к дорожному указателю, встал перед ним, направив на себя айфон и стал громко выкрикивать в окошко мобильного.

— Всем привет! Это русский Донбасс! Новороссия! И сейчас я нахожусь в посёлке Володарское…

— Вот это правильно! Не Никольское, а Володарское! — вдруг сзади перебил журналиста хриплый голос.

Небритый дедок в ушанке, ведя «под уздцы» свой велосипед, спокойно зашёл в кадр. Журналист обернулся, но прерывать свой стендап не стал, посчитав, что этот живой момент мог украсить его эфир.

— Да! И как подсказывают мне местные жители, Володарское — правильное название! Украина, оккупировав в 2014 году этот населённый пункт, переименовала его в Никольское, но прямо сейчас, в этот момент, мы присутствуем при восстановлении исторической справедливости. Этот посёлок освобождён войсками народной милиции, и к нему возвращается прежнее название. Сегодня в Володарское приехала команда МЧС во главе с министром и привезла гуманитарку в местную пожарно-спасательную часть. Дело в том…

Пока журналист вёл свой репортаж, на заднем плане министр продолжал знакомится с новыми подчинёнными. Он беседовал, расспрашивал, знакомился, щедро награждая всех «молодцами».

— Служить же будешь? Молодец! — министр пожал руку ещё одному молодому спасателю. — Сам откуда?

— Из Николь… Володарского, — парень запнулся, но тут же поправился.

— Во-от, правильно! Название Никольского уже не будет, будет Володарское, — заверил министр, хлопнув спасателя по плечу.

— …следующая наша остановка, надеюсь, очень скоро, — освобождённый Мариуполь! — журналист за оградой закончил свой репортаж и отжал пальцем на экране кнопку записи.

Держа мобильник в одной руке, он уверенным шагом пошёл брать интервью у группы местных жителей, которые увидев, что привезли гуманитарку, собрались на площадке перед спасательной частью.

Солнце уже плыло высоко в своём зените и пригревало. Медленно шли по небу редкие, разрежённые и белые, как думы о чём-то лёгком, облачка. Нагретые комья земли источали сырой аромат, сверкали раскованные ото льда лужи, распевались птицы, природа оживала под солнечными лучами. Оживал и посёлок. На улице появились люди, некоторые из них подходили, спрашивали, что дают, интересовались новостями.

Спасатели разгрузили продуктовые и хозяйственные наборы. Потом настал черёд привезённого угля и топлива — уголь высыпали на задней площадке за ангаром, канистры с дизелем и бензином также перенесли на склад. На стену пожарки прикрутили вогнутый блин спутниковой тарелки — в части появилась связь. Сделав все эти дела, караван с министром разделился. Опорожнённые грузовики поехали назад в Донецк, а министр с сопровождением отправился дальше на юг, в Мангуш, чтобы установить личный контакт с другой спасательной частью.

Вскоре в посёлке появился свет, газ, заработал водопровод. Казалось, что восстановилась мирная жизнь. Но после появления электричества через несколько дней посёлок наводнили беженцы из Мариуполя. Они шли из города пешком, их подвозили на попутках. Они приходили в посёлок в грязной одежде, чумазые, пропахшие дымом пожарищ. Они тащили свой скарб в сумках, пакетах, рюкзаках, кто смог собрать чемодан — катил его по грунтовой дороге. Стоя у здания пожарной части в очереди за продуктовыми наборами, с ошарашенным видом они утверждали, что Мариуполя больше нет.

Впервые познакомились с «чехами» на их располаге под Мариуполем, когда штурм города уже шёл вовсю. Увидев нас, русских журналистов, чеченские солдаты подошли к нам, и стали осторожно интересоваться, типа, а как там идут в Мариуполе дела. Сразу стало понятно, что это бойцы свежие и их ещё не бросали в бой. Эти чеченцы ещё не знали, что «дела» идут тяжело, и что, как и Народная Милиция Донецкой Республики, так и Вооружённые Силы России, включая и чеченские подразделения, несут потери.

Потом некоторые из бойцов попросили позвонить. Такую возможность мы им по-братски предоставили. Чеченцы, один за одним брали у нас мобильники, отходили и долго разговаривали со своими родными на своём отрывистом языке. Перед тем как вернуть телефон, они предусмотрительно удаляли номера.

Следующая просьба была: «а есть симка?» — «нет», «а можешь отдать свою?» — «нет, братан, я журналист, у меня там все контакты записаны».

«Чехи» подходили близко, говорили вкрадчиво, и эту свою спокойную, но настойчивую просьбу сопровождали мягкими касаниями кулака по животу собеседника. Внешне всё очень походило на попытку отжима. Но отжать наши симки им не удалось. В конце концов чеченцы удовлетворились пополняшками местной связи «Феникс» и обещаниями при случае пару симок привезти.

Потом мы встретили «чехов» уже непосредственно в Мариуполе. Мы ехали по направлению к Азовстали и увидели впереди — ох, нихуя ж себе! — разрыв. Это ударил танк. Мы решили свернуть от греха подальше во дворы и зашли в девятиэтажку, где в магазине на первом этаже расположилось чеченское подразделение.

— В следующем квартале идёт бой, — объяснил нам бородатый чеченский командир, — ехать туда опасно. Все пополняшки отдайте мне, я сам ими распоряжусь, — сказал, он когда мы предложили свой подгон. Ещё он добавил: — А сигарет никому не давайте. (Курить для правоверного чеченца — харам.)

Я отдал ему десяток карт оплаты мобильной связи на сто и двести рублей.

Но как только я отошёл, ко мне подошёл один чеченский боец в разгрузке и с автоматом. Он спокойно, но пристально посмотрел мне в глаза, потом перевёл взгляд на пачку пополняшек, которые я ещё сжимал в руках, и коротко кивнул. Его молчаливый жест настолько был выразителен и убедителен, что я протянул ему две карты. А потом ещё две.

Я не смог ему отказать. Ахмат — сила.

Конечно, всем жителям Донецкой Республики знакома сеть универсамов MOLOKO. Магазины этой сети есть, по-моему, в каждом городе ДНР.

Не рекламы ради их упоминаю — я даже не посмотрел, кому принадлежит эта сеть. Может, каким-нибудь вездесущим армянам, не суть. Мне это не важно. У меня, как человека начитанного (не хвастаюсь, констатирую), с названием этих универсамов возникают, возможно, странные, но устойчивые литературные ассоциации. Причём, связанные с насилием. Moloko — пил главный герой романа-антиутопии «Заводной апельсин» Энтони Бёрджесса.

В своей книге английский писатель использовал несколько русских слов, написанных на латинице — в годы написания романа он посещал Советский Союз. 1965-й, что ли, это был год, не важно. Около того. Не думаю, что Бёрджесс имел какие-то особые цели использовать русские слова в транслитерации. Нет. Просто это было стильно, необычно, молодёжно во время холодной войны использовать в английском романе русские слова. И вот спустя 60 лет после издания книги я читаю MOLOKO на вывеске донецкого магазина в моём районе. Я там покупаю продукты.

О чём книга? Роман Бёрджеса футуристичный и заумный, но если попытаться вкратце объяснить, о чём он, то это роман о насилии, причём рафинированном. Банда злых британских подростков ведёт криминальный образ жизни. Они дерутся с другими бандами, бьют первых встречных, убивают, насильничают, грабят. Причём делают всё это не ради наживы, а забавы ради. Отморозки, короче. Без царя и категорического императива Канта в голове. В итоге, главного героя, предводителя шайки, сажают в тюрьму. Там он уже сам подвергается насилию со стороны государства. Его влечение к насилию изучают, над ним ставятся эксперименты.

В своё время роман стал культовым. Я познакомился с ним в трёх ипостасях: помимо книги Бёрджесса, я посмотрел фильм Кубрика и сходил на театральную постановку Виктюка. В конце 90-х, когда я тусил с питерскими хулиганами (правда, хулиганами весьма начитанными), мы все цитировали героя Бёрджесса — well-well-well! — так говорил его персонаж, — и повторяя за ним, мы пили алкоголь, дрались и били чужие дорогие иномарки. Время было шальное, мы были молоды, и кого-то тюрьма прошла по касательной, а кого-то государственная машина насилия зацепила на несколько лет.

И теперь MOLOKO здесь, в Донецке, когда город терроризируют в ежедневном режиме, видится вполне уместно. И вспоминается язвительное английское well-well-well — без англосаксов в войне на Украине, понятное дело, не обошлось. Как, впрочем, и в любом вооружённом конфликте последних веков — везде англосаксы суют свой нос, будь они бриттами или пиндосами. В Донецке ощущается их присутствие — город обстреливают из американских РСЗО Himers и английских гаубиц М777. Недавно артиллерийский снаряд ударил рядом с тем Molokoм, где я закупал продукты. В магазине вылетели окна, но в целом он не пострадал, повезло. Каламбур — английские снаряды попали в молоко рядом с molokoм.

Воюют зачастую на Донбассе и хулиганистые подростки. Головы бритые, пацаны-дворняги, готовы на всё. Я часто встречал таких в штурмовых подразделениях. Отморозки, короче. Они носят на шлемах и рукавах, взятую у англосаксов из их латиницы букву Z. Эта буква стала символом для обозначения операции по освобождению Украины. Z — буква злая. Но мы долго терпели — разозлили, короче, вы нас. Теперь пеняйте на себя.

Но после Z, после Победы, надеюсь в истории Донбасса и России пойдут русские буквы. Добрые. Аз, Буки, Веди… Истину Глаголю.

Заручившись русским алфавитом, перейду к следующему «литературному» магазину. Вот это можно считать за рекламу — недалеко от «Донбасс Паласа» в подземном переходе на площадь Ленина, в ряду магазинов с сувенирами, есть магазин горных камней. И с ним у меня тоже литературные ассоциации. А именно со сказками Бажова, русского писателя, где много сюжетов были связаны с камнями. На полке в моём детстве у родителей стоял его трёхтомник, который я весь прочитал. Владелицу этого магазина, женщину со светлыми волосами и в бежевом пальто, про себя я прозвал «Хозяйкой медной горы». Где она пополняет и закупает свой ассортимент — остаётся загадкой.

У неё за очень небольшие деньги — в Москве такие камни стоят в разы дороже — я купил гагат, висмут, халькопирит, цитрин, горный хрусталь, турмалин, раухтопаз, лазурит, цоизит, ангелит, сапфирин, арагонит, гематит, кальцит, гранат, селенит, чароит, риолит, пирит, джеспилит, моховый агат, изумруд.

Владельцем некоторых из этих камней обещана защита от порчи, воздействия злых чар, энергетических нападений, стихийных бедствий и квартирных краж.

Другие или эти же избавляют от тревожных мыслей, страхов и тревог, вспышек меланхолии, тоски и гнева. Многие помогают найти вторую половинку, разжигают страстную любовь, укрепляют семейные взаимоотношения, примиряют супругов, родителей и детей.

Одни из камней сулят процветание и мудрость, избавление от депрессий, привнесение в душу мира и покоя. Эти камни от «Хозяйки медной горы» положительно влияют на память в целом и укрепляют в ней только приятные воспоминания. Ещё одними обещано развитие красноречия и концентрация внимания. Многие из них пробуждают творческие способности, приносят крепкие вещие сны, создают надёжную ауру, просто улучшают настроение и поднимают тонус.

Камни облагораживают стремления, расширяют кругозор, развивают интуицию, притягивают богатство и удачу в бизнесе. Помогают воплотить все планы и проекты, найти удовольствие в работе (что порой кажется невозможным) и успешно делать несколько дел одновременно — о, это неоценимое свойство! Также какие-то из камней помогают завести неординарные знакомства, чтобы найти выход из трудной ситуации. Например, они обеспечивают надёжную связь между человеком и его ангелом-хранителем. Помимо очищения от негативных энергий внешнего мира, некоторые камни непосредственно влияют на тело человека. Они укрепляют иммунную систему и кости, улучшают зрение, лечат сердце и кровеносную систему, стабилизируют давление.

Короче, чтобы противостоять хаосу и анархии, камни придают веру в разумное устройство мира и позволяют с оптимизмом смотреть в будущее — все эти обещания я прочитал на маленьких рекламных проспектиках, прилагающихся к каждому виду.

Купленные в лавке драгоценности я отвёз в подарок своему сынишке в Москву. Но такие артефакты, обладающие такими волшебными свойствами и возможностями, безусловно пригодились бы всем дончанам, живущим в городе под обстрелами.

Английские снаряды ведь тоже рвались возле подземного закутка хозяйки медной горы. Я помню тот день. Как-то благородные украинские артиллеристы решили обстрелять проходящие неподалёку похороны Корсы, погибшей женщины-полковника армии ДНР, и один из выпущенных ими снарядов ударил рядом с тем самым подземным переходом. Сбежавшие вниз к магазину случайные прохожие остались живы. А вот девушке, ожидавшей кого-то возле «Донбасс Паласа» не повезло. У неё не оказалось каменного талисмана, чтобы украинские артиллеристы, стреляя, промахнулись. Они убили её…

Да… MO-LO-KO… Помимо этого магазина, вывеска ещё одного гастронома меня заинтриговала. Магазин «Седой Граф» на проспекте Ильича — обычный продуктовый магазин, но вывеска привлекла меня вычурным названием. Я даже селфи сделал, так как сам cтал седеть. При чём здесь литература и война? При том.

«Вы зачем сюда попали, граф? — сказал он ему с улыбкой. — Всё любопытствуете?» — Глядя на вывеску, вспоминаю я строчки из «Войны и мира». Пьер Безухов в белом фраке и белоснежном цилиндре прибыл на Бородино, и адъютант генерала Раевского с улыбкой интересуется, какого чёрта его сюда принесло. И скоро сражение докатится сюда, и батарея Раевского будет бить по французам, пока её не разметут чужие ядра, и Пьер Безухов чуть не попадёт в плен.

Кстати. По Донецку бьют не только английские, но и французские орудия — гаубицы «Цезарь». Спасибо, французы. И вас мы не забудем. И не простим.

— Ну да, любопытствую, — вступаю я в диалог с тем персонажем Толстого.

Я чем-то смахиваю на Пьера Безухова. Стрелять не умею, оружие держал в руках только в тире. Я филолог, приехал с белым цилиндром знаний, бесполезных здесь. И да, да, я любопытствую.

«Простите, я гуманитарий, зачем мы штурмуем эту высоту, неужели её нельзя заебашить бомбами?» — спрашиваю я, склонившись вместе с военными над экраном беспилотника. И военные мне, гуманитарию, объясняют, что нет, нельзя, пытались, но лётчики боятся близко подлетать, и промахиваются (попадают в moloko).

Русской литературы я прочитал немало. «Война и мир» — великое произведение. Не сомневаюсь, что молодой Лев Толстой, ещё не заражённый ересью непротивления злу, не задумываясь, запрыгнул бы к нам на танк.

И Пушкин был бы с нами против всех клеветников России — не зря украинские дегенераты его памятники сносят. Пушкин, Лермонтов… Достоевский? Конечно же! Томиком «Дневников писателя» всех сомневающихся в этом сам автор жахнул бы по голове.

Гоголь хорошо знал, какие на Украине ведьмы и бесы водятся, молился бы за нас. Не верите, что Гоголь с нами? «Тараса Бульбу» вам в руки.

А знаете, что. Я думаю, что и Солженицын был бы на нашей стороне. Пусть как и декоммунизатор, но как сторонник Союза трёх славянских государств.

Про Бродского я, вообще, молчу. Его стих про Украину читали?

Я иногда останавливаюсь возле этого здания в Донецке и с сожалением рассматриваю афишу. Это здание Донецкой Филармонии. Оно расположено возле площади Ленина по левую его руку, ближе к колоннам Народного Совета — я прохожу Филармонию, когда возвращаюсь домой в съёмную квартиру, расположенную неподалёку.

Удивительно — но в Донецке, после- и предвоенном, когда миллионный город, опустошённый наполовину из-за обстрелов, находился между двумя военными кампаниями в состоянии «ни мира, ни войны», когда только недавно он являлся столицей непризнанной нигде, даже в России, народной республики — осколка бывшей Донецкой области Украины — в этом городе давали концерты классический музыки.

Да ещё какие! На старой афише можно прочитать весьма насыщенный репертуар. Тут и советский Свиридов, и русский мистик Скрябин, и болезненный немец Шуман… Верди, Бетховен, Россини — читаю я знакомые со школьных уроков музыки фамилии. Также в Донецкой Филармонии пели романсы и народные песни. Симфонический оркестр обыгрывал рок-хиты и саундтреки. И наоборот: «Рокот классики» — так называлась программа, где классические произведения исполнялись в рок-обработке.

Но нарастающий рокот войны заглушил всё — тут же на стекле массивной двери вывешено объявление, гласящее о том, что «в связи с обострившейся военной ситуацией с 18 февраля 2022 года все концерты приостанавливаются до особого распоряжения». 18 февраля 2022 года была объявлена тотальная эвакуация и мобилизация.

Заехал я в Донецк на следующий день после объявления мобилизации, и первый раз проходя мимо, исходя из своей привычки всё проверять, дёрнул запертые двери, ведущие в мир музыки. Огорчился, ещё раз прочитав афишу. Больше всего из-за Моцарта, его должны были играть 26 февраля. В программе Моцарт был со своим антагонистом Сальери — неплохим, но не гениальным музыкантом, который на самом деле был покровителем австрийского композитора при дворе, а не его убийцей. С лёгкой руки Пушкина сплетня об отравлении Моцарта Сальери стала в России мифом, миф получил мировое воплощение в гениальном фильме Милоша Формана «Амадей» — в мирной жизни я был кинокритиком, знаю о чём говорю.

А теперь я военкор. Но Моцарта слушаю даже в военных условиях. Кстати, не только я — он считается самым популярным из композиторов, мелодии которых используются на мобильных.

Моё же самое любое произведение — это опера «Волшебная флейта».

Сюжет такой. Принц Тамино влюбляется в Памину — дочку Царицы Ночи. Влюбляется, можно сказать, «по интернету» — в руки ему попадает её портрет. Сама Памина в плену у злого волшебника Зарастро — тот, в противовес Царице Ночи олицетворяет беспощадный свет. Мать просит вызволить дочь, kill’em all! — взвывает она, и Тамино отправляется освобождать девушку.

Но, как и на войне, выходит не всё так однозначно. Не всё оказалась так, как эта царица науськивала. И кто тут злодей, надо ещё разбираться.

Опера, флейта, Царица, Тамино-Памино — ты о чём, не до Моцарта сейчас, Донецк бомбят оглянись, война на дворе! — скажете вы.

Ну да, я рефлексирую, отвечу. Имею полное право, это защитная реакция интеллигента. В разных обстоятельствах «Волшебную флейту» я прослушал в наушниках бесчисленное количество раз. В последней раз на войне слушал я эту оперу в Нагорном Карабахе. Кстати, есть интересная экранизация «Волшебной флейты» в жанре мюзикла. Действие происходит в интерьерах и декорациях Первой мировой войны, где войска Царицы Ночи и Зарастро сражаются между собой. Эта экранизация мне запомнилась и теперь опера ложится в моём сознании на текущую обстановку.

— Убей! Убей! — вопит сопрано Царицы Ночи в моих наушниках. А потом играет флейта. Волшебная. Именно она вела Тамино по царству мрака и ужаса.

Есть ещё один интересный персонаж в этом музыкальном произведении. Это Папагено, птицелов. Спутник Тамино, волшебный помощник, согласно морфологии сказки по Проппу. Помощник из Папагено нелепый и смешной — это странный, но весёлый персонаж. Хвастун, болтун и трусишка — есть и такие «герои» на войне.

Папагено вроде как птицелов, но и сам полуптица, не поймёшь. Его изображают в ярком оперении с шапкой-клювом, таков его сценический образ. В конце концов он находит себе подружку — тоже полуптицу-получеловека, только женского рода.

Вот и я что-то типа этого пересмешника — чудо в перьях. Чудак, который слушает Моцарта на войне. Но не только я. Как мне стало известно, почти всех музыкантов из Донецкой Филармонии призвали на фронт.

Целесообразно ли использовать такие «нежные» создания на войне — вопрос открытый. Гумилёв как-то сказал своей жене Ахматовой, что посылать таких, как Блок, на войну, все равно, что жарить соловьев (снова птицы!). Но и Блоку военная форма подошла — она, раз уж на то, всем к лицу, будь ты работяга, или вшивый интеллигент. И Гумилёв, и Блок были поэтами Серебряного века, что не помешало им примерить тяжёлую солдатскую долю и надеть кирзовые сапоги. Гумилёв успешно воевал, несмотря на свой астигматизм — посмотрите на его фото, у него глаза, как у воробушка. Но несмотря на своё косоглазие, а также на леворукость, плоскостопие и сжатие черепа, Гумилёв ходил в разведку, и получил «Георгия». «Соловей» Блок же служил в стройбате, строил фортификационные укрепления. Правда, у Гумилёва получалось писать стихи на войне, а у более «нежного» Блока — нет. Кстати, коли отвлёкся, из всех популярных поэтов Серебряного века только они пошли на фронт. Гумилёв, как доброволец, Блок — по мобилизации. Маяковский ещё рвался, но его не взяли из-за неблагонадёжности.

Донецких филармонистов мобилизовали и кинули на Мариуполь. Ломая пальцы, руки, ноги, получая сотрясения и контузии, погибая в боях — поступали сведения о гибели нескольких донецких музыкантов — филармонисты участвовали в штурме города. Я узнал про них по материалам от коллег — к сожалению, самого меня судьба с музыкантами из Донецкой Филармонии не свела. Но зато я познакомился с артистами Филармонии Луганска.

Их тоже кинули на Мариуполь — очевидно, что одной филармонии для того, чтобы взять Мариуполь, напичканный нацистами и западным оружием, было недостаточно, и к штурму города привлекли два музыкальных подразделения. Луганским филармонистам не сказали, куда их везут, и они несколько удивились, когда поняли, что находятся в другой народной республике, в ДНР.

Мобики, стальные каски, фиксики, миньоны — так ласково называют профессиональные военные мобилизованных. И зачастую неласково ругаются на них, потому что те делать толком ничего не умеют на войне и плохо организованы в военных обстоятельствах. Но филармонисты из Луганска показали себя слаженным подразделением. Что неудивительно — музыка не терпит фальшивых нот и предполагает согласованную работу в общем оркестре. Правда, луганским оркестрантам и артистам пришлось сменить музыкальные инструменты на стрекочущие автоматы Калашникова. Но при штурме мариупольских девятиэтажек и с новыми инструментами музыканты с полуслова понимали друг друга. Перефразируя Окуджаву, это был надежды маленький оркестрик под управлением войны.

Филармонисты — редкие, диковинные птицы на фронте. Некоторых из них вообще следовало в Красную книгу занести. Вот, например, в подразделении, служит гобоист — он остался единственным гобоистом в Луганской Республике. Его коллега ушла в декрет и теперь временно не в строю. Вот убьют его, и некому в республике будет играть на гобое.

Лично с филармонистами я познакомился на 9 Мая. Мариуполь на тот момент стоял освобождённый, весь в руинах. Артистов после штурма передислоцировали в Волновахский район, село Златоустовка. Получив журналистское задание снять праздничный концерт, я взял с собой жену, приехавшую ко мне в Донецк, и на пути в это село мы весело и легко переименовали Златоустовку в Заратустровку. На то у нас имелся соответствующий тезаурус — жена, как кандидат философский наук, вспомнила Ницше с его «Так говорил Заратустра», а я же, как фанат «Волшебной флейты» вспомнил волшебника Зарастро. Все эти персонажи мировой культуры брали истоки из зороастризма — древнеперсидской религии огнепоклонников.

Мы съехали с трассы, ведущей на Мариуполь, и немного поплутали по плохим дорогам, останавливаясь у блокпостов с дэнээровцами и спрашивая нужный путь.

В конце концов, проехав очередную «лунную» поверхность с кратерами — война здесь не при чём, дорога в Заратустровку явно не ремонтировалась со времён СССР, — мы въехали в посёлок. Нас встретил выцветший плакат с украинкой в венке и караваем в руках и деревянный макет мельницы. Мельница была цела, это село война пощадила — видимых разрушений я не заметил. Очевидно, фронт быстро прокатился через Заратустровку, не причинив ей особого вреда. Когда мы подъехали в центр, где располагалась администрация и ДК, дорогу нам перегородил шлагбаум.

У шлагбаума стоял усатый постовой в солдатской каске советских времён, Вроде, постовой — как постовой, но сразу что-то необыкновенное в нём бросалось в глаза. Слишком уж вид у него был опрятный. А лицо его слишком было интеллигентным для войны. В отличие от суровых дэнээровцев, по лицам которых прошли русла морщин, и годы пролетарской, а потом и военной жизни наложили на них неизгладимый отпечаток, этот боец был аккуратно побрит, опрятен и свеж. Я словил его живой, умный и, в то же время, радушный взгляд. Я догадался, что мы приехали по адресу. Постовой был из мира искусства и состоял в ЧВК «Филармония».

Он тоже догадался, кто мы — нас ждали уже почти целый час, до последнего оттягивая начало.

— Вы журналисты? Концерт только начался, паркуйтесь вот там, — отодвинув шлагбаум, он показал рукой на Дом культуры, где проходило праздничное мероприятие.

Зал был битком. Нечасто, наверное, в сельском ДК услышишь артистов республиканской филармонии. И без худа нет добра — война предоставила такую возможность. Как мы узнали потом, артисты выступали здесь уже повторно. На первом концерте собралось лишь треть зала из любопытствующих селян. После выступления по Заратустровке быстро распространились слухи, какие райские и диковинные птицы завелись у них в огороде, и на 9 Мая уже состоялся аншлаг. Филармонисты повторно завоевали село, только уже не силой оружия, а привычным для них способом, силой своего искусства.

— Мы-ы не погибли, мы про-осто ушли! Про-осто ушли в небеса-а! На-а безымянных высо-отах земли Наши. Слышны. Голоса.

Звучало, когда мы вошли в зал.

По бокам сцены ниспадали бархатные шторы, а на стене были развешаны экраны, на которые проецировались кадры документальной хроники с той, далёкой и в то же время близкой войны, которая выпала на долю наших дедов и прадедов. Чёрный задник был усеян лампочками, и смотрелось, как будто артисты поют на фоне звёздного неба. Они выступали в военной форме, с белыми повязками на руках и ногах — это был отличительный маркер «свой», который использовали наши солдаты в бою.

На протяжении всего концерта зал прорезали чистые академические голоса. Ни одной фальшивой ноты, ни малейшего неправильного колебания гортани! Голоса филармонистов были чисты, как языки пламени в древних зороастрийских храмах — огонь в них не должен был коптить.

От чистого огня горели и души. Алхимия! Это был алхимический процесс! Души присутствующих очищались от копоти дней. Я тоже прослезился. Пронять меня, обваренного, как рак, в цинизме прожитых лет уже сложно, но я не смог сдержаться, и слёзы текли из глаз. Ведь через искусство с нами разговаривает Господь, наш Бог, всеблагой и вездесущий.

На праздничном концерте ЧВК «Филармония» исполнила казачьи «Когда мы были на войне», «Ой что-то мы засиделись, братцы», «Не для меня Дон разольётся», песни про Великую Отечественную войну «Бухенвальдский набат», «Весна 45-го года», мои любимые «Журавли» и много других военных песен.

Справедливости ради отмечу, что певец, который исполнял «Смуглянку-молдаванку» в самом начале малость не вытягивал, но потом он разогрелся и допел её под ритмичные хлопки зала. Следующую, сложную для исполнения песню «Как плачут березы» он уже исполнил идеально.

Закончился концерт предсказуемо «Днём Победы» — вышли дети с фотопортретами наших предков, которые уже побеждали нацизм.

Во время концерта я несколько раз подрывался с места и, снимая для своего репортажа, прыгал, как Папагено, перед сценой. Для меня филармонисты были главными героями сегодняшнего дня, на остальных присутствующих я не обращал внимания. А зря — в зале находился их командир, и он сидел на первом ряду.

По правилам военного этикета я должен был соблюсти субординацию и прежде всего установить контакт с ним, и, как старшему по должности и званию, засвидетельствовать своё почтение. Мол, такой-то, такой-то, военкор проекта «Варвар Гонзо», приехал снимать праздничное мероприятие. Разрешите?

Но мало того, что я опоздал и заставил всех ждать, я ещё, как оказалось, мешал командиру смотреть концерт.

У меня было неприемлемое оправдание — я был настолько впечатлён выступлением, что забыл о его присутствии.

О себе командир напомнил, когда после концерта музыканты выстроились в два ряда на плацу. Военный выступил перед артистами, разбавляя свою речь недосказанным междометием.

— Так, б. Спасибо всем за проведённое мероприятие. И выступающим, и охраняющим общественный порядок, б. Всё прошло без происшествий, благодарю за службу. Все хорошо пели, б. Особенно мне понравилась «Смуглянка-молдаванка», б.

Командир был суровый и крутой, по нему было видно, что он найдёт подход к любому солдату, не важно, слесарь тот или водитель, артист или гитарист.

Пообщавшись немного с филармонистами и сфотографировавшись с ними напоследок, мы тепло попрощались, и потом, в дороге, и после, уже дома в Донецке, мы ещё долго находились под впечатлением от концерта ЧВК «Филармония».

* * *

Я по привычке дёрнул ещё раз дверь. Так, на всякий случай. Вдруг открыли уже филармонию, и артисты, кто живой, вернулись с фронта? Нет, заперто. Война продолжается. Донецк бомбят. Флейта, волшебная флейта ведёт принца Тамино. Та-дан!.. Та-дан! — слышу я в наушниках начало увертюры последней оперы Моцарта.

Воду в Донецке дают раз в три дня, вечером с 18:00. Ну кому дают, а кому вообще не дают — я не ропщу. Мне повезло — живу в доме, где она появляется по вечерам. А в других районах и домах её люди баклажками таскают. Коммунальщики подвозят цистерны, ставят во дворах, и стар и млад выстраиваются в очереди к ним. Железные, терпеливые и несокрушимые дончане.

Обстрелы ВСУ нарушили инженерную механику Донецка, в прошлом города-миллионника, и сейчас воды в нём не хватает.

С её отсутствием связано множество неудобств. Прежде всего, отправление естественных нужд. Есть такой донецкий синдром. Когда выезжаешь на «Большую землю», то в туалете на секунду задумываешься, прежде чем нажать кнопку сливного бачка. Ведь его может хватить на два раза. Если ты их уже использовал, тебе придётся смывать из ведёрка.

Для этой цели, в вечера, когда подают воду, я делаю запас, набираю ванну воды. А если быть точнее, то джакузи — мне досталась квартира с этим бесполезным и ненужным в текущей обстановке излишеством.

Все в Донецке приноровились обходиться без воды. Даже в роскошных донецких ресторанах у умывальников стоят для мытья рук вёдра с ковшиками. Есть приятные исключения — например, плавучий ресторан на Кальмиусе, они забирают воду прямо из реки. Ещё я слышал, на другом берегу есть спортивный комплекс с бассейном, тоже с автономным водоснабжением. Можно купить билет и поплавать, и помыться. Всё хочу сходить проверить.

А пока, чтобы освежиться с утра и помыться, я приноровился обходится одним чайником и одним ведром. Питьевую воду жителям дома, в котором живу, завозят централизованно, и когда у меня кончается бутыль, то я покупаю новую за 150 рублей у вахтёра.

Мне вообще с квартирой повезло. До этого мы с товарищем-журналистом снимали апартаменты на двоих посуточно. Стоило это в два раза дороже. Наш дом стоял возле Дома Советов, через дорогу — опасное соседство. Всё ждали, когда туда что-нибудь прилетит. Что-то типа «Точки-У». Но «Точки-У» у укров в одно время внезапно закончились. И прилетело, так, терпимо — пару снарядов 155-го калибра жмахнуло перед зданием.

Но к тому моменту мы уже разъехались. Мой товарищ, пригласив меня в гости, хвастался, показывая свою новую хату. Я, имея уже в кармане ключи от квартиры площадью 100 кв. м, только снисходительно ухмылялся:

— Да-да, Кирилл, квартира хорошая. Чисто, опрятно. Только тесновато, тесновато, — мне повезло, я снял квартиру в три раза больше и стоила она дешевле.

На следующий день я писал Кириллу смски:

«Братан, прикинь, уже час не могу выйти из квартиры. Заблудился)) В итоге решил никуда не ехать. Лежу в ГОРЯЧЕЙ ванне))»

«У тебя есть вода?» — с завистью вопрошал он.

Да, вода одно время, несмотря на все принятые городские графики, у меня в кранах текла постоянно и круглосуточно. Видимо, это издержки элитного жилья — мой дом строился для богатых и преуспевающих людей. Но война сломала все прежние социальные конструкции, не для богатых сложились условия в Донецке, и они все разбежались, разъехались, разлетелись, кто куда. Опустевшие квартиры пошли в аренду таким, как я — чего добру пропадать.

Один недостаток моих апартаментов — это одиннадцатый этаж. В тех неспокойных обстоятельствах, в которых я оказался, идеально было бы жить на этаже втором, чтобы чуть что спокойно выпрыгнуть из окна.

Но учитывая, что мой дом находится хоть и в центральном районе, зато в отдалении от административных зданий, которые могли бы стать военной целью, одиннадцатый этаж становится больше преимуществом, чем недостатком. По дому шальные снаряды не попадают, зато можно лицезреть последствия прилётов и делать репортажи, не выходя из квартиры. Так в один из летних дней раздался страшный грохот, и я увидел в окно, как в нескольких кварталах от меня растёт за домами большой гриб дыма — это злые укры ударили по Администрации ДНР американскими «хаймарсами».

Но потом мой дом уравняли со всеми в правах и водоснабжение сделалось по графику. Осталась только одна привилегия — вода у меня горячая, так как нагревается автономно. И я могу набрать горячую ванну — о, в мирной жизни ванная комната служит мне и кельей, и рабочим кабинетом, из ванны я не вылезаю, работая в ней часами. Это целая история, у меня своя техника творческого процесса. Разгорячённая кровь обмывает мозг, стимулируя воображение и рождение образов.

В Донецке я, правда, тоже приноровился к новым условиям. В те дни, когда водоснабжение отключено, я кипячу пару чайников, и работаю, сидя с ногами в тазу с горячей водой. Что, кстати, и сейчас в данный момент происходит.

Но и раз в три дня не всегда получается понежиться. Вот недавно дали по графику воду, и я поздним вечером набрал ванну. Только забрался в неё, а через пятнадцать минут услышал мощные прилёты — это снова украинское РСЗО ударило по центру города.

Вылез из ванны, пошёл, матерясь, одеваться. Пора на работу, на выезд. Вот, блядь, уроды.

На войне люди постоянно пребывают в состоянии экзальтации. Что неудивительно. Вот вам метафизическая картина для понимания: война прорвала плёнку бытия, разверзлась чёрная дыра смерти, которая всасывает души, и в любую секунду туда может затянуть любого поблизости. В том числе и тебя. Может прилететь ракета, снаряд, граната, мина, пуля. Тебя может пронзить осколками и кассетами от разрыва рядом. На тебя может обрушится перекрытие, потолок, всё что угодно. Тебя может придавить куском бетона, изрезать лопающимся от взрывной волны стеклом. Недавно я залезал под свой бронированный фургон, когда попал в Донецке под повторный обстрел украинского града. Ракеты рвались в сотне метров, и я испытал экзистенциальный ужас, граничащий с восторгом. С приближением линии фронта, каждый человек, находясь в зоне боевых действий, ощущает на себе чудовищную гравитацию смерти, её чёрной дыры. Такое близкое соседство с небытиём заставляет наши души трепетать. Ведь никто не знает, что будет с тобой по ту сторону, каким будет наш переход. И наши души, листья на древе жизни, трепещут на сильном ветру.

Всё лицемерие, статусы, должности, все социальные положения, заработанные, полученные или достигнутые в мирной жизни, на войне опадают с человека как ненужная шелуха. Человек перед лицом смерти всегда обнажён, его чувства обострены. Он предстаёт в первозданном виде — видимо, таким нелживым, открытым, откровенным задумывал нас Господь. Человек на войне сразу становится открыт. Преград между людьми на войне гораздо меньше, чем в миру. Ты без проблем устанавливаешь контакт с незнакомым тебе человеком. Если он, конечно, не враг. Хотя и с врагами всё предельно просто. Врагов на войне убивают. Увидел «немца» — убей!

«Братан, помоги» — вот у тебя, например, сломалась машина, и ты обращаешься к человеку, которого видишь впервые. И тебе всегда помогают. Всегда. Поначалу резало слух это фамильярное «братан». В мирной время из-за багажа ненужных на войне знаний, мне, как интеллигенту, высокопарному и утончённому петербуржцу, было свойственно высокомерие. Но потом я привык, освоился здесь, на Донбассе. Я маргинализовался, и сам вполне успешно овладел приёмами панибратства. И теперь я обращаюсь к первому встречному не иначе, как земляк, брат, братан. «Братец», — ещё слышал такую панибратскую производную от Ахры «Абхаза», командира интернационального батальона «Пятнашка». Так этот кавказец, приехавший из субтропиков воевать, ласково обращается к собеседнику. Сказал «братец» или «братан», и двери открываются. Братан, помоги. Что нужно, братан?

Ещё одной отличительной особенностью и свидетельством человеческой открытости на войне является рукопожатие. В мирной жизни рукопожатие потеряло смысл, стало вежливой привычкой, доведённой до автоматизма. Как известно, первоначально протянутой рукой показывали, что у тебя нет оружия, ты безоружен и открыт. На Донбассе же рукопожатие приобретает ещё дополнительное значение. Ты не только проявляешь открытость, но и как бы поддерживаешь своего визави. Просто рукопожатия, пусть даже и крепкого, зачастую недостаточно. Порой свершённое рукопожатие ты дополнительно накрываешь другой рукой, закрепляешь его узлом. Или при рукопожатии дружески похлопываешь по плечу, или притягиваешь(ся) и стукаешься плечом, или приобнимаешь «братка». Причём этот ритуал ты можешь проделать с абсолютно незнакомыми тебе людьми. На Донбассе «правило шести рукопожатий», через которое один человек связан с другим, становится правилом двух-трёх, не больше.

Брат, братец, братан.

Ты такой же крови, как и я. Ты, как и я, можешь пролить эту кровь. Все мы ходим под смертью, не упади — здороваясь, крепким рукопожатием ты поддерживаешь своего товарища, чтобы он не соскользнул в чёрную дыру смерти.

Вялое рукопожатие недопустимо, — оно может быть воспринято, как оскорбление. Хотя бывают исключения.

— Не трясите вы так, — попросила меня женщина, стоявшая рядом с замом 9-го полка. Мы встретились с ним возле торгового центра, чтобы передать гуманитарку в виде нескольких раций, одного тепловизора и труб разведчика. Они подъехали на старой копейке. Только после того как мне сделали замечание, я обратил внимание на его болезненный вид. Его только забрали с больничной койки, он попал в госпиталь со штурма Мариуполя. Замполка стоял перед нами в спортивном костюме, весь бледный. Он и его бойцы впереди всех заходили в город и первыми принимали удары неонацистов. Фактически, по ним вычисляли огневые точки азовцев. После взятия Мариуполя из всего 9-го полка лишь 20 % осталось в строю.

Брат, браток, братан. Военных принято приветствовать и на расстоянии. Обгоняя военные колонны, проезжая танки, бронемашины и уралы, ты видишь в кузове и на броне солдат и поднимаешь руку с открытой ладонью, таким образом приветствуя их. И тебе бойцы, порой усталые и чумазые, отвечают тем же жестом. Братья, братцы, братишки. На своих плечах они несут тяжёлое бремя войны.

Открытая ладонь при условии, что ты и твоя машина выглядите военными, может стать пропуском на блокпосту. Тебя пропустят без очереди. Ты обгоняешь очередь из гражданских автомобилей у блокпоста и рукой приветствуешь дежурного солдата, или (и) пару раз коротко давишь на клаксон. Тебя приветствуют в ответ, и ты спокойно, не останавливаясь проезжаешь.

Военных приветствуют и местные жители. Помню, когда с боем мы зашли в Талаковку, из ворот одного дома вышла бабушка и перекрестила идущих на Мариуполь солдат. Ну а дети, машущие военным грузовикам, — это повсеместное явление.

Они выбегают гурьбой на обочины дорог и весело машут военным. Дети войны. Наши дети.

Французский писатель Франсуа де Ларошфуко писал: «У нас всегда достанет сил, чтобы перенести несчастье ближнего». Но вот хватит ли нас, чтобы смотреть на несчастье лошади? Знаете, это то ещё испытание. Однако всё по порядку.

Донецк. Вечер нетрудного дня. Не трудного для нас, военных журналистов, так как особой работы для таких как мы, шакалов войны, не было. Подумаешь, ВСУ обстреливает окраины Донецка — рутина! Кого можно этим удивить! Каждое утро Донецка начинается с громыхания шагов вражеской артиллерии. Однако к центру эти шаги сегодня не приближались. Вот если б куда-нибудь в центральный район шибануло, например, в гостиницу с иностранными журналистами — это другое дело. Вот, недавно укропы-затейники рассыпали над городом лепестки, чтобы обычным гражданам ноги поотрывало — это был информационный повод. Или пакет града прямо в жилой квартал прилетел — бери камеру и беги.

Позавчера ВСУ обстреляли пивоваренный завод — лучшего для убийства мирных дончан украинские военные пока не придумали! Тут присутствовала определённая фантазия, выдумка с огоньком — украинские снаряды щупали магистраль с аммиаком, необходимым для производства пенного напитка, и в конце концов её пробили — ядовитое облако на несколько часов накрыло прилегающие кварталы.

Поэтому, когда я узнал из чатов, что обстреляли химический завод «Стирол» в Горловке, я немедленно позвонил Владу — нашему оператору.

— Куда ехать? В Горловку? На ночь глядя? — Он как чувствовал, что именно ему в Горловку ехать не стоит. Тем более с бодуна.

— А разве не так поступают настоящие военкоры? — парирую. Мы ведь настоящее военкоры, настоящие независимые журналисты. Не опрятные зомби с госканалов.

Так. Быстро собрались и поехали. Быстро нёсся наш уазик-патриотик по извилистым и ухабистым дорогам. На донбасских дорогах нужно быстро передвигаться — таким образом, статистическая вероятность, что именно в тебя попадёт украинский снаряд или осколок, уменьшается. Ещё нужно быстро ездить, чтобы попасть первым на место события и успеть сделать новость раньше всех. Согласно выложенным местными жителями в инет фото, дым с завода был густой, и резонно было предполагать, что на этот дым слетится куча наших коллег, поэтому мы и гнали изо всех сил.

Так что мчимся, мчимся, мчимся! Закованы в бронежилеты, в руках камеры и мобильные телефоны, на заднем сиденье автомат Калашникова, в бардачке пару лимонок для врага имеется — романтика! Автомобиль трясёт и трясутся в нём наши камеры и наши вестибулярные аппараты. Дымом дымится под машиной дорога, гремят мосты и переезды, все отстает и остается позади.

«Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах?» — так бы Гоголь о нас написал. Да, вихри сидят в наших головах. Да ещё какие.

На подъезде к Ясиноватой видим через поле как три огонька-светляка устремились в вечернее небо — это ПВО наша работает. У-ух! Красота, красотища! Да любоваться некогда, едем-мчим дальше.

Уже через сорок минут мы въехали в город.

Горловка. Стоят пыльные заборы, облезлые дома. Людей немного, дорог нет, перспектив никаких — так с 2014 года на Донбассе все живут. Центральный проспект Ленина в ямах и ухабах — лунная поверхность, которую каждый день с железным упорством преодолевают ржавые маршрутки и автомобили. Горловка — старый шахтёрский город, сталинский ампир вперемешку с хрущёвскими коробками. Время здесь остановилось, краски все выцвели. Город примыкает к линии фронта и нещадно обстреливается украинской артиллерией.

Мы ищем глазами дым, осторожно принюхиваемся. Не пахнет ли в воздухе… ммм… хлором, например? Что тут на заводе производят? От украинских националистов всего можно ожидать. Лепестки и аммиак уже были. Но вроде пахнет только костром… В конце концов, замечаем пламя — справа мелькает между деревьями дымок с огнём. Мы едем туда.

Вдоль бетонного забора завода «Стирол» нашли въезд со сломанным шлагбаумом и нагло, по-нашему, по-журналистски, туда заехали. Выгрузились, достали мобильные телефоны с камерами и пошли на дым. Дым уже не был таким насыщенным, густым и чёрным, как на фото. Он уже был слишком серым для сенсации, пожар догорал. Но мы идём дальше, что мы, зря сюда примчались?

Тут повсюду какие-то клетки… бараны… чёрные козлы какие-то… лошади… ревут ослы… Да тут целый зоопарк! Что все эти животные делают на территории химзавода в военное время?

Оказалось, что это заводской зооуголок — на пути мы встретили местных работников. Они нам всё как на духу рассказали. Было несколько прилётов — чего — сами не поняли. Один попал в шиферный склад, он и догорал за забором. Другой прилёт был в искусственный бассейн с лебедями и утками. Жертв, слава Богу, нет, люди не пострадали. Но среди животных есть раненые — посекло осколками лошадь.

Я поначалу не понял, что с ней. Вижу, стоит в загоне обычный белый пони, чёлка-хохолок. Ведёт себя как и обычно для лошади, хвостом машет, правда, мелированным в крови. Но приглядевшись я заметил, что с морды у него что-то свисает. Я подошёл поближе… Ну, блин…

Вот вам одно из лиц войны: пони, измазанная кровью морда, нижней челюсти нет, язык свисает кровавым галстуком.

Животное в шоке, но заорать по-лошадиному не может — нечем, вырван куском железа аппарат для подачи отчаянных голосовых сигналов. Пони нервно вертит хвостом, пытается подобрать привычными движениями язык с кровавыми ошмётками. Но ничего у бедняги не получается.

Возле клетки стоит женщина, скорбно молчит, глаза заплаканные. Видно, что для неё этот пони намного ближе многих людей.

Козлы бекают, сочувствуют. Ослы ревут. Горе, животное горе! За что им прилетело? Животные ведь не виноваты в людских разборках. Не виноваты, но на войне всем достаётся. Особенно невинным.

Подошла фельдшер-ветеринар — девушка-пышка в джинсах, жёлтых кроссовках и зелёной футболке. Зовут Аня.

Ещё из сторожки вышел интеллигентного вида человек — щуплый полуголый мужичок в очках, грязные брюки с мятыми стрелками в растоптанные сапоги заправлены. Наш, русский тип, сразу видно. Зовут Александр Иванович.

Все собрались, собрался консилиум. Решаем, что делать.

— Так, мужики, признавайтесь, у кого аптечка есть? — спрашивает у нас Александр Иванович.

Аптечки у нас у всех есть. Правда, тьфу-тьфу-тьфу, пока ни одна ещё ни разу не пригодилась. Лично у меня два жгута, два индивидуально-перевязочных пакета, то есть два бинта с накладкой. Что ещё. Шприц… Ещё мне каких-то ампул надарили, я, гуманитарий, в этом не разбираюсь, если честно… Знаю точно, что жгут чуть что надо сразу наложить, но пока, это чуть что ещё не наступило, и дай Бог, не наступит. Хорошо бы, конечно, антишок заиметь. Говорят, мощная вещь! Тебе, например, руку оторвало, а ты другой стреляешь и как терминатор на врага прёшь. Та-да-да-да-да!!

Кроме ампул с обезболивающим у меня есть ещё тромал в таблетках. Но, как мне сказали, таблетки могут стать бесполезными, так как при ранении очень часто люди блюют. Но я на всякий случай беру. А ещё я валерьянку пью, утром и вечером, чтобы всё увиденное днём пережить. Помимо обезболивающих и успокоительных, также беру в командировку мельдоний для поднятия тонуса, противовирусные стимулирующие препараты, жиры для укрепления иммунитета, витамины для работы мозга, спазган от головных болей, ношпу для желудка, глазные таблетки пропиваю — человек я пусть не старый, но и не молодой уже жеребец, износился немного, поистрепали меня годы.

В общем, военкоровская аптечка — это отдельная тема, поэтому вернёмся к нашим баранам. Точнее, к нашей раненой лошади.

Вернулись мы к лошадке уже вооружённые шприцем с обезболивающим. Влад нежно обхватил пони за шею — умилительная картина получилась, если бы у пони остальная половина морды на месте была.

Александр Иванович подошёл к пони и уколол — пони вздрогнул. Потом Александр Иванович ещё раз набрал обезболивающей жидкости, и уже с другой лошадиной стороны сделал инъекцию.

Всё это не в коня корм, конечно, но нужно же хоть немного унять лошадиные боли, о которых, сам пони, ввиду отсутствия у него челюсти, никому рассказать не мог.

Укололи, обезболили. Стали решать лошадиную судьбу — убивать пони или нет. Мужчины склонялись к тому, чтобы прекратить мучения, завалить лошадку. Но фельдшер заупрямилась. Нет, давайте попробуем спасти, убить-то всегда успеем. У лошадки будет, конечно, трудная жизнь, кормить придётся её с ложечки. Но зато жить будет, надо бы за лошадиную жизнь побороться.

Надо — так надо. Согласились с авторитетным мнением. Фельдшер раскрыла свой чемоданчик, разложила возле загона хирургические инструменты. Всякие коробочки железные, зажимы, бинты, ножницы, бутыльки достала. Мы пошли в клетку. Пони загнали в угол и, несмотря на её сопротивление, придавили к решётке. Влад, будучи мужчиной в расцвете сил и не в меру упитанным, прижал лошадку к забору и навалился на круп. Полуголый Александр Иванович встал с другой стороны, схватил остатки лошадиной морды сверху.

Фельдшер начала оперировать.

— Скальпель!

— Ножницы!

— Нитку!

— Марлю!

— Да помолчи ты, Александр Иваныч!

Ах, как фельдшер Аня быстро делает свою работу. Ох, упрямая! По ней видно сразу, что такая не только лошадь зашьёт, но и коня на скаку остановит. Уверенно работает скальпелем. Подрезала один ошмёток, зашила, принялась за другой. Вышла из клетки, взяла очередной инструмент, зашла.

Я же снимаю эксклюзив на телефон, с мобилой не расстаюсь. Операция над лошадью в полевых условиях — такого ещё никто не видел! Александр Иванович вдруг заметил съёмку:

— Что ты делаешь? Снимаешь? Не снимай! Выключи камеру!

Вот ещё.

— Вы свою работу делаете, я — свою — уверенно отвечаю заготовленным шаблоном. Страна должна увидеть своих героев.

— Не снимай! Выключи! Сотри! Примета, примета плохая! Я точно тебе говорю, — учит меня.

Но я учёный и в приметы не верю. Братан, думаю, да я такого уже наснимал и выложил на публику, что уже жду, когда все проклятья разом падут на меня.

Влад, типа, подмахивает: «Ну что ты там всё снимаешь, успокойся», — говорит, а сам подмигивает — снимай, снимай. Это игра у нас, журналистов, такая — одни отвлекают внимание, пока другие собирают материал. Сам-то Влад лошадь прижал и снимать со стороны не может. А так бы сделал это непременно.

Фельдшер Аня работает. Подрезает, подшивает, снова режет кровавые лохмотья. Руки все в крови. Аня сейчас корректирует божий замысел, божье творение, которое подпортили люди. Аня ваяет, сшивает из оставшегося материала лошадь заново.

Удивительно, конечно, устроен мир. Вот устроил Бог всех тварей цельными и совершенными. Взял материю, придал ей разные формы, вдохнул в формы жизнь. Плодитесь и размножайтесь. Но нет, слишком уж всё идеально, сразу пошло всё не так. Оформленная материя стремится саму себя порвать, потому что уже в ней самой насилие заложено. Один вид животных убивает другой, зверь — зверя, брат идёт на брата. Нарушается цельность. И сейчас нарушение этой цельности Аня пытается устранить.

Зажим. Нитка. Скальпель… Уф! Темнеет уже. Пожар, ради которого мы приехали, стих уже. А фельдшер всё усердствует, корпит над кровавой лошадиной мордой. Фонарь на вспотевший лоб повесила. Джинсы, футболка, кроссовки — все в лошадиной крови. Овцы недоуменно блеют в соседнем загоне — что там люди с пони вытворяют?

А пони вдруг стал сопротивляться. Ноги у него как будто ослабевают, как будто подкашиваются, тело опадает. Но это ложный манёвр перед рывком. Раз! — пони чуть не скаканул, два! Тут я уже камеру выключил, подбежал, навалился. Эх, ухнем…

— Так, отпустите его. Дайте ему отдохнуть, — Аня локтем утирает пот со лба.

Мы отпускаем. Бедное животное пытается встать на ноги. И тут мы замечаем…

— Да у него лапа сломана! — Александр Иванович подсветил под пузо.

У, блин… У животного задняя левая нога неестественно вывернулась. Лошадь похрамывая, отошла от сетки. Все устало и молча на неё уставились. Дышат все тяжело, фельдшер Аня в прострации перебирает в руках инструменты, её лоб блестит от пота. Пони держался на шоке, но теперь шок проходит, и скоро стоять он не сможет. Лошади со сломанной ногой долго не живут, их пристреливают. Наш пони обречён. Все наши полуторачасовые усилия тщетны.

Влад подошёл к пони, потрепал за чёлку-хохолок. Фельдшер пошла к тазику мыть руки и складывать инструменты.

— Зато мы сделали всё, что могли, — говорит, — обидно, да. Но что делать. Мы так однажды лебедя спасали. Крыло у него было сломано. Часа четыре возились с ним. Подшили всё аккуратно: вены, сосуды сошлись. Крыло стало заживать. А лебедь от еды отказался. Не ест и не ест. Стали насильно с ложечки кормить. А он пишу выблёвывает. Затосковал лебедь, и в конце концов умер.

Да, формы у материи капризные бывают. Не всегда душа с раненым телом прижиться может. Но фельдшер права, надо стараться делать всё, что от тебя возможно. И может быть — может(!) — то, что мы все старались спасти лошадку, нам зачтётся в каком-нибудь лучшем из миров. Не в этом. Точно не здесь.

В загон зашла заплаканная женщина, которая все полтора часа молча наблюдала за ходом операции. Подошла, взяла остатки морды, целовать стала и гладить понюшку. Минут пять она с лошадью прощалась. Потом вышла из загона вся в слезах и крови. Нас ждёт кровь, пот и слёзы — так один именитый журналист говорил.

У нас же возник вопрос, кто прикончит животное. Все с надеждой сразу посмотрели на Раллиста, нашего водителя, прикомандированного к нам из «Спарты» — он, как и всегда, был экипирован, как бог войны. Он мог вполне убить пони.

— А что я? У тебя пистолет, ты и стреляй, — Раллист перевёл стрелки на Влада. Конечно, вполне возможно, что Раллист не хотел добивать пони из автомата, который всегда носил с собой. Но Раллист мог взять у Влада пистолет, и сделать эту грязную работу. Он же военный, не мы. Мы — военные, но корреспонденты, тут большая разница.

— Сразу видно — спартанец! — язвительно и с укоризной буркнул под нос Влад. Он даже трезвым мог убить фашиста-xoхла, но не хотел прерывать жизнь животному.

Как можно заметить, в своём повествовании я подошёл к такому тонкому моменту, что у Влада есть пистолет. Дело в том, то он всегда у него есть. Конечно, здесь многие пижоны от СМИ поморщат нос, вспомнят про то, что журналисту негоже брать оружие, что журналист должен блюсти свою чистоту, и не занимать, тем более с оружием в руках, чью-то сторону.

Так вот. На это всем, кто говорит про независимую журналистику, хочется сказать следующее.

Во-первых, идите-ка вы нахер, грёбаные лицемеры. Нет независимой журналистики. Более того — и никогда не было. Больше всех кричат про принципы независимости и объективности прессы журношлюхи с западных каналов, которые обслуживают интересы капитала и политических кланов. На этих «принципиальных» журналистах клейма ставить негде. Мы тоже носим клеймо, но хотя бы одно. Мы парни простые, и не скрываем — за Россию мы! Z! Поэтому Влад и носит пистолет. Потому что за то, что ты русский, на Украине с недавних лет начали убивать. А если ты ещё и журналист — то надпись «PRESS» на твоей каске на войне автоматически становится мишенью. Поэтому передвигаемся мы вдоль линии фронта без всяких надписей, если не считать Z-ток. Но с оружием.

Решили умертвить пони во дворе, чтобы не вытаскивать труп из загона. Так удобней, как-никак килограммов 170 это животное весит. Но пони из загона на смерть выходить не захотел, заупрямился. Стали его выталкивать. Куда там — здоровыми передними ногами пони упёрся и ни шагу вперёд. Тут уже парень, работник зоопарка, подошёл, профессионально ему как-то хвост накрутил, и пони нехотя поковылял на скотный плац. Встал, болезненный, и стоит, ждёт своей участи.

Влад взвёл свой ПМ (не спрашивайте, откуда он у него), подошёл к пони, приставил дуло возле уха и нажал на курок. Грянул выстрел. У пони моментально подкосились ноги, и он рухнул — взметнулась и опала чёлка-хохолок. Несколько раз тело дёрнулось и затихло. Влад перещёлкнул затвор.

— А как лошадь-то звали? — спросил я осторожно своего подельника, когда мы уже шли к машине.

— Малыш, вроде, — ответил он.

Значит, мы убили Малыша… Да, именно мы, не только же Влад убивал. Ведь я, несмотря на все плохие приметы, этот процесс заснял. А снимать как убивают и убивать — это одно и то же. Это я, как профессиональный журналист, говорю.

Прости, нас, Малыш, прости. Но, возможно — обещать мы не можем — по законам кармы ты переродишься во что-нибудь прекрасное в каком-нибудь лучшем из миров. Но точно не в этом.

Другой французский писатель Луи-Фердинанд Селин писал:

«Чьих только предсмертных судорог и где только я ни наблюдал: в тропиках, во льдах, в нищете, в роскоши, за решеткой, на вершинах Власти, пользующихся всеобщим уважением, всеми презираемых, отверженных, во время революций, в мирное время, под грохот артиллерийской канонады, под звон новогодних бокалов… но тяжелее всего, я думаю, бывает собакам!.. кошкам… и ежам…»

И лошадям тоже.

Когда ехали обратно, молчали. Нас трясло в автомобиле, тряслись наши выключенные камеры, тряслись наши тела, закованные в броню, и трепетали в них души — мы обдумывали произошедшее. Ведь никогда, никогда нам ещё лошадь не приходилось убивать. Но чёрт возьми, мы сделали всё, что могли, мы боролись за её жизнь изо всех сил.

Сидим у меня в Донецке на кухне с Тимофеем и Владом, пьём чай. Тихо за окном, пасмурно — поэтому и тихо, что пасмурно — беспилотники не летают, не наводят артиллерию. Дождливая погода всегда за мир. Ещё утром слышалась канонада, но сейчас всё стихло. Не слышно звуков боёв с окраин города, даже как-то непривычно. Перерыв на войне. Антракт. Тимофей в прошлом актёр, и мы обсуждаем с ним за столом Шекспира и Брехта, систему Станиславского и Виктюка, сравниваем игру Высоцкого и Смоктуновского, а также различные постмодернисткие вариации Гамлета.

Влад же от театра далёк — посмотрели бы вы на него, куда ему в наш калашный театральный ряд! Не-а, в театр Влад не ходок. Он имеет представление только о театре военных действий, так как бегает с нами по окопам и посадкам с камерой, снимая бойцов. Вузов Влад не оканчивал, а работе оператора, монтажу и художественному выстраиванию кадра он учился по наитию. И теперь он сидит, молчит, глазами хлопает, слова не может вставить. В силу своей непосвящённости в изящный мир театрального искусства он не может поддержать нашу скромную интеллектуальную беседу. Он даже, кто такой Брехт не знает, что тут говорить. Стыдно, Влад, — Брехт это немецкий драматург еврейского происхождения и левого толка, его книги жгли нацисты на его родине в Германии, откуда он сбежал в 30-е годы прошлого века после прихода к власти Гитлера. Вдруг Влад, не выдерживая, заявляет:

— Блин, вы все такие умные, но если вот мина прилетит вас всех, всех распиздошит, мина не знает, разбираешься ли ты в театре или нет!

Трудно с ним не согласиться. Тем более здесь, живя на Донбассе.

Но что наша жизнь — игра! А мир — театр, и мы в нём актёры. Это не я, это Шекспир написал. Уильям, мать его, батькович Шекспир.

Терриконы Донбасса… Искусственные горы на окраинах Донецка. Огромные земляные кучи, созданные людьми — их видать с любой городской высотки. Покопавшись в чреве планеты, шахтёры вытащили из неё полезные ископаемые, а бесполезные сложили аккуратно в пирамиды вокруг города.

Некоторые из пирамид обросли деревьями и кустарниками. В советское время существовала программа озеленения донецких терриконов — в СССР любили делать что-нибудь уникальное, не приносящее прибыли, но зато радующее взгляд. Вот мой взгляд и радуется, когда я смотрю из окон 11-го этажа на ближайший террикон — он выглядывает между домами и тоже смотрит на меня.

Терриконы… Вывернутые наружу кишки Земли. Молчаливые груды шлака, породы и песка, — они могут многое рассказать. Воображение художника мне рисует терриконы стражами Донецка. Мне кажется, что расставленные вокруг города определённым образом земляные руины обладают магической силой и отводят от города снаряды, ракеты, «Точки-У», «Грады», «Смерчи», «Ураганы» и любую «непогоду», которую шлёт на город ВСУ. Точнее, стараются отводить, не всё у «стражей» получается. Но если бы терриконов не было, то город давно бы разбомбили.

Моя фантазия недалека от истины. Я знаю, что на многих терриконах Донецка имеются наблюдательные посты, и на некоторых я побывал.

— А сейчас физкультура! — сказал Берал, молодой офицер спецназа, и быстро стал подниматься по крутому террикону. Я рванул за ним.

Но надолго меня не хватило. Жара была под тридцатник, на мне висело килограммов десять брони, а за спиной тянулись сорок пять прожитых лет и пара необратимых диагнозов — здоровье у меня уже не то, что раньше. Поэтому на середине восхождения я вынужден был остановиться, горячая кровь запульсировала в висках, в глазах потемнело.

— Сейчас, подождите, передохну, — глубоко дыша, взмолился я и опёрся рукой на колено. Да… война — дело молодых, так в песне поётся. Немного отдышавшись и придя в себя, я снова, но уже с осторожностью, попёр наверх.

Земля того террикона была красноватого оттенка, а сам он зарос высоким и прочным кустарником, продолговатые и острые листья которого напоминали листья папоротника. И если в самом городе пытались жить в мирном настоящем времени, то здесь, совсем недалеко, мы, закованные в броню полулюди-полуброненосцы, находились в очень опасном мезозое, где растут папоротники, ходят зубастые динозавры и все друг на друга охотятся. Тройка таких «динозавров» под утро зашла на заброшенную шахту — три миномётных орудия въехали на её территорию и спрятались в промышленных цехах.

Однако их появление и сокрытие в шахтных норах не прошло незамеченным. Группа спецназа, за которой было закреплено на этом участке наблюдение и охота, зафиксировала движение и с помощью беспилотника mavic 3, напоминающего мне летающего паука (каких только хищников не встретишь на войне!) навела на него артиллерию. Не всё прошло гладко — прилетал чужой мавик, он тоже охотился, но за нами, и мы испытали несколько неприятных минут, когда он над нами завис и жужжал. В конце концов, он улетел, а наша артиллерия размотала помещения шахты.

Другой террикон, на котором я побывал, был «лыс» и безжизнен. Состав его почвы не позволял на нём расти растениям, почва дымилась, когда её начинали копать, и в воздухе пахло серой. Но люди-броненосцы присутствовали и здесь. Они сколотили себе хижину, вырыли окопы. С этого террикона была видна Авдеевка — в прошлом город-спутник Донецка. В оптический прицел я разглядывал трубы Авдеевского коксохимического завода.

Авдеевка — удавка на шее Донецка. Змеиное название этого города у дончан вызывает только негативные ассоциации. С прилегающих к Авдеевке территорий Донецк регулярно обстреливается. И если бы не терриконы, то от него бы мало что осталось.

В благодарность город воспевает терриконы. «Спят курганы тёмные…», курганы — это ведь про них поётся, не поняли ещё? Мелодия этой песни играет на главных часах Донецка. В песне есть такие строки:

Дни работы жаркие, на бои похожие, В жизни парня сделали поворот крутой, На работу славную, на дела хорошие, Вышел в степь донецкую парень молодой!

Вот мы и вышли. Эх, что-то мы засиделись, братцы. Но это уже другая песня.

— Мы только что фазана сбили!!

— Саш, успокойся, сбили и сбили, едем дальше, — мы ехали из Дебальцево, когда под колёса нашего бронированного фургона попал цветастый фазан. Наш броневик был настолько бронированный, что ДТП с фазаном я не почувствовал, будучи с головой погружённым в прорубь своего айфона. Я монтировал на коленке репортаж, снятый только что в городе, а Саша сменил меня за рулём.

Сбитие фазана на донбасских дорогах — дело обычное. После начала СВО, когда мы стали ездить по Донбассу, то я сразу приметил мелькающие на обочинах и в лесопосадках серые тушки.

— Что это? — спросил я сопровождающего меня военного, когда в первый раз их увидел.

— Это? Так это фазан, — несколько недоумённо посмотрел на меня военный — он был родом с Донбасса, поэтому фазанам в отличие от меня, приезжего, не удивлялся.

Фазаны стали мне попадаться на глаза всё чаще. Я стал уже разбираться в семействе фазаньих. Догадался, что серыми были самки фазана. Природа устроила их такими невзрачными. Фазан-мужик имеет яркий, пёстрый окрас, чем и привлекает самок. Очевидно, фазаньих курочек в природе больше, чем мужиков, фазан ценнее, поэтому и ярче. Так, во время большой войны становится больше и свободных женщин. Многих мужчин война забирает и женит на себе.

Фазан красив…

— Может, вернуться, забрать? — у щуплого и впечатлительного Саши эмоция «птичку жалко» сменилась хозяйственным расчётом «чего добру пропадать».

Но возвращаться было лень, да и не будем же мы, интеллигентные жители российских столиц, Москвы и Питера, ошпаривать и ощипывать фазана, чтобы его съесть. Я снова углубился в свой репортаж, его нужно быстро выкладывать в сеть, чтобы на пару десятков эксклюзивных минут опередить коллег.

Шёл четвёртый день референдума о присоединении Донецкой Народной Республики и других бывших частей бывшей Украины в состав настоящей России. Первые три дня мы с Сашей снимали в Донецке, потом для разнообразия решили поехать в Дебальцево. Там группа приглашённых иностранных наблюдателей наблюдала выбор народа Донбасса, они смотрели, проходит ли его волеизъявление демократично. Ни в донбасцах, ни в приглашённых из зарубежа гостях сомневаться не приходилось. Иностранцы, понятное дело, были «правильными» и, хотя и были «независимыми», симпатизировали приглашённой стороне. Они настолько были независимы от принятого в их странах западного тренда на игнорирование молодых русских республик, что зачастую у себя на родине слыли маргиналами, и из-за своей позиции подвергались остракизму.

Жители же Донбасса хотели жить с Россией уже больше восьми лет. Ни постоянные обстрелы, ни ракеты, ни снаряды, ни мины, выпущенные украинской стороной, не могли поколебать их выбора. В Донецке голосовали везде, где возможно. Один из первых мобильных пунктов голосования открылся в подъезде одной ничем не примечательной хрущёвки Калининского района. Шёл дождь («Градом» ударяли по рынку неподалёку только позавчера), у подъезда собрались группа репортёров с разных изданий. Рядом стоял припаркованный легковой автомобиль, и женский голос из колонки на заднем сиденье зазывал:

— Уважаемые жители Калининского района! Все на референдум!

И «все» стали подходить. Пенсионерки в малиновых беретах, мужчины в облезлых кожанках, молодёжь в спортивных штанах, старики и взрослые, жители соседних домов, прохожие — случайные и неслучайные — всем давали право проголосовать.

Лично я привёл бабушку с палочкой. Услышав, что в соседнем подъезде проходит референдум, она спустилась вниз и несмотря на мелкий дождь пошла по двору прямо в халате и домашних тапочках. Проводив её, я осторожно поинтересовался с целью формирования своего экзит-, а точнее, энтренспула, за кого же она собирается голосовать.

— Ну не за фашистов же! — Ответ был исчерпывающим.

Члены комиссий ходили и по квартирам. Как правило, группа состояла из трёх человек плюс боец ВВ, вооружённый автоматом Калашникова — добро должно быть с кулаками, а народная власть вооружена. Бравая тройка плюс «человек с ружьём» заходили в подъезд, поднимались на этаж. Тук-тук-тук-тук! Тук-тук-тук-тук! — сразу обстукивались все квартиры на площадке. Это в двери стучала Россия. Бывало, двери открывались одновременно, и из разных квартир выглядывали какой-нибудь мужик, бабушка, тётенька и девушка.

— Референдум! Будете голосовать?

— Я вас так ждала, так ждала! Думала уже звонить вам! А можно я двадцать раз распишусь? — запричитала на радостях одна старушка.

Многие не могли сдержать слёз. В подъезде одной многоэтажки Киевского района на лестничном пролёте мы стали свидетелем небольшого домашнего митинга из проголосовавших. Одна женщина взяла слово и произнесла по торжественному поводу речь. Она говорила, что несмотря на запугивание Украины, они 8 лет ждали настоящего момента. Что они благодарны России — стоящие сзади соседи одобрительно кивали — благодарны России, которая 8 лет их поддерживала, несмотря на всё мировое давление. И вот, наконец, мы будем жить вместе. Несколько раз женщина останавливалась, давя слёзы. Честно скажу, я сам чуть расплакался. Как можно не признать такой референдум?

Это были самые народные выборы, на которых я когда-либо присутствовал. Люди голосовали на улицах, во дворах, в подъездах, на дому.

— Референдум! Референдум! Спускайтесь! — кричали члены избиркома, приходя в очередной двор. Жители домов выглядывали в окна, одевались и спускались вниз, чтоб проголосовать за Россию.

Проголосовать мог любой, кто волею случая оказался на пути мобильных избирательных групп. Основанием служил любой документ, который удостоверял принадлежность к Донбассу. Сначала избирателя пытались найти в выданных на руки членам избирательной комиссии списках. Списки были составлены по домам, но странным образом: отсутствовала сортировка как по номерам квартир, так и по фамилиям. Женщины скрупулёзно проверяли каждую строчку. Но если человек в списках не находился, не беда — его тут же вносили.

Забавно выглядело в Донецке соблюдение принятых в мире демократических процедур. Например, «тайны» голосования. Понятное дело, что тайны в том, что люди как в Донецке, так и во всей Донецкой Республике, хотят жить в России, никакой не было.

Но процедура есть процедура.

— Нет-нет-нет! — запротестовала при мне женщина из избиркома, когда одна бабушка прямо перед ней на столе, поставленном во дворе, стала выводить галку в окошечке «Да» на бюллетене, — отойдите к колёсику, там проголосуете и возвращайтесь.

Бабушка отошла ко вкопанному на детской площадке дворовому реквизиту и уже там дорисовала галку.

На камеру нам она показала «лайк» — сжатый кулак с поднятым вверх большим пальцем. Бабушка объяснялась знаками, она была глухонемой. Она не слышала хлопки постоянно работающей ПВО — на выборы злобное и мстительное Украинское Государство реагировало обстрелами.

Никаких сомнений в предстоящих результатах референдума не было. Ну пусть не все сто процентов, но около ста на Донбассе выбирали Россию. Вообще, эти выборы были больше похожи на ритуал, который нужно выполнить, чтобы достичь своей цели. Надо так надо — люди проголосовали, хотя результаты были всем известны заранее. Эти выборы будет точнее назвать не голосованием, а волеизъявлением. Жители Донбасса проявляли свою волю больше восьми лет, чтобы её окончательно зафиксировать в квадратике «Да» на бумаге.

— А скажите, — поинтересовался я у председателя одного избиркома — это женщина, которая работала директором школы. — Вы не боитесь, что люди проголосуют не только на дому, но и повторно, уже придя к вам на участок?

— А зачем им это нужно? — она удивлённо на меня посмотрела. Я задумался. Наблюдателей, бдящих буквы западных процедур, всегда интересовали нарушения в виде повторного голосования. А тут, когда город постоянно обстреливают, лишний раз на улицу не выйдешь — это глупый вопрос в реалиях Донецка.

Будучи сейчас в Дебальцево, мы тоже слышали хлопки ПВО. А накануне выборов город был атакован американскими химерами — ракетами РСЗО Himars, переданным США украинской стороне. В ходе первой военной кампании после штурма, город был разрушен на 80 %. Теперь, находясь уже в глубоком тылу, Дебальцево снова принимает на себя удары. Об этом нам в интервью рассказал мэр города. Мы застали его, когда он принимал иностранных наблюдателей в парке перед Администрацией.

Голосование проходило тут же. На главной аллее припаркован автомобиль, избирательная урна стояла в открытом багажнике. Если та глухонемая бабушка в Донецке ставила галку возле колёсика, врытого во дворе, то тут голосование проходило с колёс — демократия подразумевает разнообразие. В этом случае тайна голосования соблюдалась так: сидевшие за столами перед автомобилем девушки из избиркома смущённо отворачивались, когда избиратель заполнял то окошечко бюллетеня, в котором он видел своё будущее.

Я домонтировал репортаж и отправил его в сеть. Отложил телефон и вспомнил про сбитого фазана.

Фазан… При чём здесь фазан? Не знаю, меня просто удивила это необычная, яркая птица в реалиях Донбасса. В столицах её можно найти только в зоопарке, а тут вот она гуляет на воле. Фазан красив… Я задумался. Вдруг вспыхнула длинная цепь ассоциаций, и образ фазана привёл меня к феномену самой Донецкой Народной Республики, выбор которой мы сегодня наблюдали.

Фазан красив. Ума ни унции. Фиуме спьяну взял д’Аннунцио.

— такие строчки я всплыли в памяти, их посвятил Владимир Маяковский в «Советской Азбуке» своему коллеге по XX веку итальянскому писателю д’Аннунцио.

Оставим язвительность громогласного советского поэта на его совести. Например, другой поэт Серебряного века Николай Гумилёв про именитого итальянца, ставшего объектом насмешек Маяковского, написал целую восторженную оду. Но действительно, Д’Аннунцио — очень яркая личность и его действительно можно сравнить с фазаном.

Граф д’Аннунцио. Острый и тонкий, как кончики его усов; дерзкий и элегантный, как апостроф в его имени. Он называл себя поэтом номер два, пропуская вперёд только Данте Алигьери — другого именитого своего соплеменника. Авантюрист аристократических кровей, знатный дуэлянт, сибарит, эротоман и бабник граф д’Аннунцио у себя на родине был постоянным героем скандальных светских хроник. На основе своего опыта и похождений он написал множество романов, в которых главный герой безошибочно угадывался.

Но началась Первая мировая война, и граф, отложив писательское перо, со свойственной ему страстностью окунулся в новую стихию. В возрасте 52 лет он служит авиатором. При выполнении задания получает ранение — теряет глаз. Но это не останавливает графа — он идёт служить в пехоту.

Не останавливает графа и окончание Первой мировой. Со своими сторонниками он без единого выстрела захватывает город Фиуме — спорную территорию, по итогам войны отданную хорватам — именно об этом городе шла речь в «азбуке» Маяковского. Д’Аннунцио въезжает в город на фиате, обсыпанном лепестками роз, под восторженные приветствия горожан и его сторонников. Граф объявляет о присоединении Фиуме к Италии.

Но родная Италия не приняла «подарка», устроив вместе с другими государствами блокаду города. Тогда граф объявляет Италии войну.

В Республике Фиуме введены «поэтические» порядки. Обязательное условие гражданства — получение музыкального образования. Каждый день на центральной площади играет оркестр и перед народом выступает д’Аннунцио. Конституцию для своей маленькой, но гордой республики он написал в стихах. С приходом к власти д’Аннунцио город наводнился контрабандистами, пиратами, авантюристами и художниками. Когда в Фиуме закончился хлеб, всем стали выдавать пайки кокаина.

Республика Красоты — так её прозвали — продержалась шестнадцать месяцев. После бомбардировки Фиуме д’Аннунцио был вынужден город сдать. Но в Италию он вернулся народным героем.

Фазан красив… Конечно, непонятно, что бы случилось бы с графом, очутись он в реалиях военного Донбасса. Скорее всего, его «фиат» был бы смят катком войны, так же, как и тот красивый фазан нашим серым фургоном. Донбасс — не Италия, здесь реальность пожёстче будет. Тут предпочитают дешёвую водку дорогому кокаину. Нам выпала не поэзия, а суровая проза войны.

При всём при этом отчаянные командиры Донбасса со своим брутальным шармом вполне бы могли составить конкуренцию харизме итальянского графа.

Но… Фазан красив. На гербе никем не признанной Республики Красоты, по распоряжению д’Аннунцио был выведен гордый, наглый и отчаянный девиз «Кто против нас?». И мне нравятся все эти свободные и гордые Республики, которые вспыхивают в разные исторические времена на политическом небосклоне. Уже в нескольких мне удалось побывать. Я был в Южной Осетии, Арцахе и, вот, сейчас работаю в ДНР. И если в прошлых я был всего лишь гость, то сейчас меня можно назвать жителем. Донецкая Республика — это моя Республика Красоты.

Дончане вытерпели, простояли и добились своего — теперь Донбасс будет вместе с Россией. Но мне даже немного жаль, что после окончательного присоединения здесь не будет дышаться так отчаянно и свободно — сюда приедут чиновники-слонопотамы, серые прокуроры, судьи в мантиях, полицейские в формах и наведут свои порядки.

Но это будет после нашей Победы.

* * *

А в другой раз, когда мы ехали по делам на другом, легковом автомобиле, ещё один фазан, перебегая дорогу, попал нам под колёса и помял бампер.

Останавливаться, как и в первый раз, мы не стали.

Наши деды, которые добились тогда Великой Победы, классно выглядели.

У наших дедов были начищенные пуговицы, широкие погоны и широкие галифе. У меня есть фотка моего деда — китель, чуб, имперские погоны. Прошу любить и жаловать — майор НКВД. Дошёл до Риги, был ранен.

К сожалению, после войны галифе и широкие погоны в армии отменили. А зря. Вместе с этими погонами и свободными галифе стал уходить из СССР дух Империи. Погоны стали уже, у военных появились тесные приталенные пиджаки с галстучками и брючки со стрелочками — тьфу! Это форма времён застоя, после которого советская Империя и рухнула.

Но всё возвращается на круги своя. Галифе сейчас не шьют, но на Донбассе, когда в 2014 году здесь началась война, нашли им замену. Не сговариваясь, ополченцы стали покупать костюм «горка». Штаны из него сделаны по принципу галифе — вверху широкие, свободные, а к низу сужаются. Всё в этих штанах хорошо: помимо ремня и прилагающих подтяжек застёгиваются они на две пуговицы, надёжно. В боковые карманы вход тесный — ничего не выпадет. Накладные же карманы спереди закрываются на пуговицу, а задние застёгиваются на молнию. Карманов много, кучу полезных вещей можно взять с собой на выезд.

В «горке» ты сразу преображаешься. Вот я — паршивый интеллигент, рефлексирующий и сколиозный — груз прочитанных книг, Чехов вместе с Достоевским давят на меня. Но как только надеваю военные штаны — чудо! Как в сказке — в чан с молоком окунулся и помолодел — сразу выгляжу бодро и мужественно.

Тут, вообще, надо сказать, что форма красит человека, а не человек форму. Вот в мирной жизни был мил человек фиг знает кем, хоть бомжом последним, хоть очкариком занюханным, или, прости Господи, блогером-фрилансером, но вот как оделся в милитари — боец-молодец!

Поэтому я не снимаю штаны-горку, даже когда возвращаюсь домой из военной командировки. Пусть все знают, какой я крутой. Пусть красивые девушки оборачиваются и смотрят мне вслед. И некрасивые пусть тоже обернутся и тоже пусть посмотрят.

Правда, подтяжки от горки я снял — и так горблюсь. На левой ноге завязочка оторвалась, но на правой я ленточку сохранил. И, обвязывая её вокруг голени, я крепко завязываю её на бантик. С одной ленточкой и с бантиком так даже интересней выгляжу. Загадочней.

Ведь и Дон Кихот на ленточках завязывал свой шлем — тазик для брадобрея. Чем я хуже Дон Кихота?

Он, правда, был рыцарь печального образа, я же — самого весёлого. Находясь в опасных для жизни военных условиях, я улыбаюсь. Не потому что смешно, а потому что страшно. «Если смерть улыбается тебе в лицо, улыбнись ей в ответ» — так Марк Аврелий, император-философ из фильма «Гладиатор», наказывал. Правда, стоическую улыбку я ещё не выработал, пока моя улыбка искрит лёгким безумием.

Однажды я зайду в горке, со своей безумной улыбкой на лице к директору какого-нибудь банка. Арестую его, экспроприирую его имущество и отожму у него автомобиль. Это в Москве будет, уже после Победы. После уже нашей Великой Победы.

Всё, баста, скажу, никаких больше буржуев, кончилось ваше время. Империя наступила.

— Такой хороший город… Зачем отдали… — сокрушался писатель Герман Садулаев, когда мы сидели с ним и обсуждали сдачу Херсона. Хотя Садулаев по национальности был чеченцем, а по политическим убеждениям коммунистом, внутри он всегда оставался русским империалистом. Сверху красный, а внутри белый, как редька — так бы сравнил Садулаева сменовеховец Устрялов, если б не был репрессирован Сталиным в 30-х и каким-то чудом дожил до наших дней. Но грузину Сталину удалось по его заветам возродить Российскую империю, пусть и в виде СССР.

И вот мы, дети этой Советской империи, представители неудачливого поколения, при котором она рухнула, сидели за одним столом в пустом питерском баре.

Нас было четверо. Модный фотограф Провоторов, русский писатель Айрапетян, Садулаев и я. Время было позднее, за разговорами перевалило за полночь, мы цвели сложно и каждый по-своему, но все не уставали жаждать возрождения былой славы России. Первой жертвой этой славы должна была пасть Украина. Но несмотря на все наши разговоры, грёзы, стратегии и желания, Украина всё никак не падала. Больше того, недавно пришлось зачем-то оставить Херсон.

Как журналист, я был в Херсоне в последний день перед тем, как туда зашли ВСУ. Садулаев был вместе с русскими войсками до меня. Провоторов и Айрапетян не были, но были бы не прочь там побывать.

— …а я слышал, как один чеченец приехал туда и комбайн с полей отжал. Он даже не военный, просто приехал за комбайном. Тут же в Крыму и продал, — не без доли восторга рассказывал нам Герман историю одной частной контрибуции.

«Ну, а что тут поделаешь? — подумал я, — это перегибы империализма. Но в целом, Империя — хорошая идея».

Её и живём.

Мелитополь. Кафе. Вечер ещё одного насыщенно прожитого дня. Стены кафе, где мы сидим, обиты зелёным бархатом. Кабинки с диванами и столами освещены настенными светильниками и отделены друг от друга решётчатыми перегородками так, что можно наблюдать соседей, но при этом им не мешать, не привлекая к себе внимание.

Романтический полумрак, который создаёт здесь тусклое освещение, кажется здесь романтическим вдвойне, так как время уже позднее, времена сложные, да и посетители кафе непростые и разнообразные.

В большинстве своём это военные. Сборная солянка, сборная страны-империи, пришедшей в этот захолустный уголок: ахматовцы, мобилизованные, добровольцы, инструкторы, бойцы в отгуле, штабные, проезжие артиллеристы — кто в лес, кто по дрова. Мимикрирующие под обстановку оперативники разных спецслужб в штатском узнаваемы с первого взгляда. Куда же без них, особенно здесь. Просто подозрительные и неопознанные личности. Это одно из немногих мелитопольских кафе, которое принимает гостей до позднего вечера. И так как скоро комендантский час, гости здесь специфические. В том числе и наша небольшая компания из трёх человек.

Это Мелитополь. Надо признаться, сложный регион. Раньше Мелитополь был скучной и пыльной украинской провинцией на юге, а сейчас, после того как в город вошли русские войска, он стал административным центром присоединённой Запорожской области, и жизнь здесь забурлила. Старая столица области, город Запорожье, осталась за украинцами. Пока осталась. Мы туда ещё не добрались, но обязательно доберёмся.

Ведь нашу Империю не победить, она долго спала, и сейчас только просыпается. Зевая и потягиваясь, она наносит удар за ударом. Как следствие одного такого зевка, мы и очутились в Мелитополе: военный журналист, бывший морпех и командир снайперского подразделения.

И не только мы. Город наводнился людьми разных национальностей в пёстрой форме разных подразделений. За короткий срок Мелитополь превратился в Вавилон. На блокпостах тебя встречают дагестанцы. На улице замечаешь машины с донецкими номерами. В госпиталях полно бурятов и тувинцев. Недавно я ездил к добровольцам-осетинам. Утром мы снимали репортаж о судоплатовцах — молодом добровольческом подразделении, где приоритет отдаётся уроженцам этих мест. Только что мы вернулись с полевого полигона, где обучают мобилизованных, прибывших с Северного Кавказа. Донецкие, русские, азиаты, кавказцы — это пришёл сюда Русский мир. Орда, говорите? Russian Pax — мне ближе латынь.

Жители Мелитополя только недавно стали жить в нашем Russian Pax и с недоверием относятся к приезжим. Понаехали! — иногда читаешь на недовольных лицах горожан. Многим такие перемены в жизни и такая джентрификация пришлась не по нраву. Абсолютно лояльным население Мелитополя не назовёшь. Но… ничего, привыкнут. Стерпится — слюбится. Да, многие мелитопольцы смотрят недоверчиво на приезжих. Но некоторые и с интересом — мимо нас прошли два низкорослых бородатых чеченца с тремя местными девушками. Они сели за соседний с нами стол. «Чехи» хоть ростом и невелики, но при оружии. Молодые-удалые, бородки «боцманские» — Аллах не велит носить усов, иншаллах. У девушек губы ярко накрашенные, они и выше, и крупнее своих спутников. У девушек пышные, южные формы, которые так нравятся парням с Северного Кавказа. И не только с северного. И не только с Кавказа.

Мелитополь. После совместно проведённого рабочего дня мы зашли поужинать в кафе и уже сделали заказ. Нам… Харьков, Одессу, Киев. Но вот как-то сразу попасть в эти родные русскому слуху города не получилось, и сейчас мы ждём пельмени и салаты в кафе Мелитополя. Кормят тут неплохо, заверил нас Сокол.

Сокол. Инструктор, снайпер, командир снайперов. Мы встретились с ним после утреннего знакомства с судоплатовцами — молодой гвардией из последователей знаменитого контрразведчика. День выдался насыщенным — потом мы с Соколом поехали в поля, где под его руководством тренировались стрелять из снайперских винтовок мобилизованные. Мне запомнился один, с позывным «Бес» — веселый и шeбутной молодой осетин. Он подшучивал над товарищами и хрипло хохотал. Занятия проходили в зелёных полях Запорожья, и горизонт загорался красным от уходящего за холмы солнца.

— Не стрелять! Машина! — выставленный наблюдатель следил, чтобы проезжавший по шоссе у холмов автомобиль не попал под случайный снайперский огонь. Хотя… мало кто из мобилизованных мог даже случайно попасть в движущуюся цель, многие только осваивали для себя этот новый инструмент — снайперскую винтовку.

Когда холмы уже догорали в пожаре заката, мы поехали обратно в Мелитополь.

И сейчас уже темно. Мы сидим в кафе и выпиваем, на часах около девяти. Сокол — напротив меня, ему за тридцать. Но он уже успел послужить в разных уголках страны. Какое-то время работал при штабе, но штабная работа ему не понравилась.

— Мне нравится выпивать, алкоголь расслабляет, и от него я получаю удовольствие, — спокойно признаётся он, хотя и пьёт немного. Сокол, вообще, очень спокойный и рассудительный человек. Таким и должен быть снайпер — спокойным и выдержанным. Даже в экстремальных ситуациях. А в такие ситуации Сокол попадал.

Уже вечер, день был насыщенный, и Сокол в моём усталом воображении рисуется, как Соло — капитан-контрабандист космического корабля из всем известной фантастической саги. Тем более из букв его позывного легко собирается имя этого персонажа «Звёздных войн». Война ведётся и в данный момент, и ночи в Запорожье тоже очень тёмные и очень звёздные. Сокола долго мотало по Галактике, пока его корабль не причалил в Мелитополе. Здесь Империя нанесла ответный удар.

Как подтверждение моей ассоциации, в кафе зашли имперские солдаты — военная полиция, Минобороны РФ. Зашли, проверили у кого-то документы, кого-то вывели. Ни мы, ни соседний столик, где между чеченцами и местными девушками во всю налаживался межгендерный и межнациональный контакт, не привлекли их внимание.

Это Мелитополь, кафе. А hard day’s night — вечер трудного дня — так когда-то пели Битлз. Но сидят здесь не working class hero, а warring class — вот забавный каламбур.

— …а мой парень тоже дагестанец, он сейчас уехал, но я ему не изменяю! — донёсся от соседней компании обрывок разговора.

Донбасс в большинстве своей территории степной, и у войны на ровной местности, разделённой только лесополками, своя специфика. Прежде всего идёт борьба за те немногие высоты, которые дают преимущество перед противником. И чем выше высота, тем больше крови льётся за её обладание. Саур-Могила, высота с мрачным и зловещим названием, — одно из таких мест.

Мы заехали сюда на пути к границе с «Большой землёй», когда возвращались домой. Хотя спустя полтора года с начала СВО, совершенно уже непонятно, возвращаешься ли ты или, наоборот, едешь из дома.

Саур-Могила — самая высокая точка Донбасса. При советской власти здесь построили мемориальный комплекс — 80 лет назад отсюда с большими потерями выбивали фашистов. Из немецких дзотов и огневых точек, которые располагались на высоте, щедро поливали железом, но наши солдаты под огнём упрямо ползли наверх. Немцы бросали в них гранаты, и гранаты скакали вниз по склонам — вычитываешь из военных мемуаров такие подробности, и у самого мурашки скачут по спине. Теперь-то ты всё понимаешь, разбираешься в войне. Но какое упорство и самоотверженность! Хотя возможно и не «само» — тогда, как и сейчас, тоже отдавали приказы, не считаясь с потерями. И приказы выполнились… Медленно, медленно ползла кровавая улитка по склону…

Саур-Могила — это часть Донецкого кряжа. Это образование — вздувшийся пузырь Земли, ландшафтное последствие не вскрывшегося миллионы лет назад вулкана. Жарко тогда было под землёй. Магма бушевала-бушевала под кожей планеты, да сил прорвать оболочку не хватило, вздулся только прыщ на поверхности.

А на поверхности жарко стало не только в 1943 году, но и потом, в 2014-м. Почти десять лет назад взорвался вулкан на киевском майдане, и магма неонацизма дотекла до Донбасса. Украинские националисты рвались к границе с Россией, чтобы отрезать Донбасс и затопить в крови и огне только что родившиеся русские республики.

Через Саур-Могилу к Изварино, единственному тогда пропускному пограничному пункту, взятому под контроль ополченцами, потянулся вдоль границы с Россией язык украинских бронеколонн. И Саур-Могила переходила из рук в руки как важная, стратегическая высота. Тут проходили, может, и менее кровопролитные, чем в 40-х годах прошлого века, но не менее значимые бои уже с новыми «немцами» — так зачастую называют на Донбассе украинских нациков. В итоге «язык» разрезали на несколько частей, и «немцы» попали в котлы.

Сейчас на Саур-Могиле спокойно, это глубокий тыл. Мы, не спеша, по спирали поднялись с тыльной стороны на главный холм, в который воткнута стела. Само восхождение уже потребовало усилий, что говорить о солдатах, преодолевавших этот путь под огнём, когда сверху сыпались на них гранаты. Медленно, медленно ползла кровавая улитка по склону…

Под стелой у подножья — бетонный советский солдат с автоматом. В немом призыве раскинул он руки, как на распятии. Плащ откинут назад и развевается подобно крыльям ангела.

Чуть ниже на смотровой площадке бетонная плита с вырезанным насквозь профилем креста с перекладиной. У неё — ряд табличек с именами героев. Перед ними на газоне цветы, а справа перекладина с колоколом, и любой может позвонить. Мы дёрнули за верёвку, и монолитная тишина распалась на мгновенье, звук колокола помчался в разные стороны и вскоре растворился в небесной глади. Отсюда действительно виден весь Донбасс, видна его ровная и пятнистая степная длань. Застыла на небе разорванная вата облаков, горизонт в светло-сиреневой дымке, до горизонта видны линии лесополок, а в самом низу — наши автомобили у дороги размерами с улиток.

Вниз ведут ступени, лестница длинна, как у библейского Якова, забираться трудно, а спускаться легко. По обе стороны лестницы на разных уровнях установлены бетонные пилоны с батальными сценами. Пострадавший в ходе боёв 2014 года мемориальный комплекс восстановили. И к русским героям 40-х годов добавили новых, героев Русской весны. Это было гениальной идеей — расположить рядом со старыми панно пилоны с бойцами и офицерами сегодняшних дней. В их профилях угадываются лица Моторолы, Гиви, Вохи. Гиви узнаваем по танкистскому шлему. Воха — по берету и бороде. У солдат 40-х немного другая мода — через лестницу старый пилон, где изображён усатый солдат в пилотке. Сегодня у русских бойцов распространены бороды, а тогда лицо брили, оставляя разве что усы. Но жертвуя собой, все погибали за русскую землю одинаково.

В самом низу у подножия — небольшая и аккуратная церквушка. Недалеко от неё — скульптурная композиция — розы обвивают ракету «Град», которая вонзается в землю. Розы — это символ Донецка, Донецк — город алых, красных роз. Донецк нещадно кроют «Градами». Но природа всегда сопротивляется войне, живое — неживому, растение — металлу. А художники, писатели, поэты, скульптуры своими произведениями сопротивляются смерти и пытаются оживить неживое, погибших бойцов они делают бессмертными в своих песнях, картинах, книгах. И в этих бетонных панно по обе стороны лестницы.

А ещё, говорят, когда стоит ясная погода, то с Саур-Могилы можно увидеть Азовское море. И первые донбасские ополченцы, защищавшие в 2014-м эту высоту, его видели. Может быть, конечно, Азов им и грезился в дымке. Но до моря они тогда дошли. И теперь всё Азовское море — внутреннее море России.

— Так, смотри. Едешь по проспекту до упора. Потом поворачиваешь налево, потом по указателю выезжаешь на ДКАД…

Я внимательно выслушиваю по телефону инструкцию от Славы, нашего водителя. Мне нужно добраться из Донецка до Горловки через Ясиноватую, и в этот раз я еду один. Ранее я несколько раз уже ездил в экипаже, и за рулём был тогда Раллист — другой наш водитель, «спартанец», повёрнутый на военной экипировке и экстремальной езде. Но Раллист, согласно своему позывному и увлечениям, всегда гнал так, что было не до запоминания дороги — вестибулярный аппарат весь трясся, кружилась голова и немного подташнивало.

Для такой быстрой езды, которую, как считал Гоголь, любил любой русский, были ещё веские основания — до Ясиноватой Раллист всегда выбирал кратчайший путь. А кратчайший путь лежал в нескольких километрах от линии фронта, и дорога находилась в зоне минного и артиллерийского обстрела, о чём свидетельствовали ямы от разрывов в асфальте и обломанные деревья в пробегающей по сторонам лесополосе. Чем ближе к передовой, тем быстрее ты должен передвигаться — тем самым ты уменьшаешь вероятность попадания по тебе случайного снаряда или мины. Или даже шальной пули.

Это правило мною было усвоено ещё в самом начале СВО. Мы тогда приехали к «спартанцам», которые штурмовали Волноваху. Они уже вошли в город, закрепились, а своим перевалочным пунктом сделали ангар автомобильной мастерской на окраине у въезда. В ангаре готовились зайти в Волноваху ещё группы штурмовиков, туда же загнали два БМП. Ещё одно БМП до города не доехало и дымилось, догорая, на улице в поле. Дымилась и земля — от поля, вспаханного железом, поднимался пар. Пришла жара в начале марта — дымилась кострами городских сражений и сама Волноваха — в облачное небо с разных районов города впивались дымки. Город подвергался артобстрелу, в воздухе гремело, стучало, грохотало.

Но иногда в этой симфонии разрушения возникали паузы, и обстрел на некоторое время прекращался. В один из таких антрактов из города на нас выехал автомобиль с гражданскими.

Автомобиль, из стёкол которого торчали белые ленточки, был нами остановлен. В нём находилась семья с двумя маленькими детьми. Они собирались ехать в Ближнее, в село под Волновахой, где находились пожилые родители и лекарства для маленькой девочки — та была больна эпилепсией. Но ехать в Ближнее было плохой идеей. В Ближнее прилетало, дорога была разбита снарядами, гусеницами и распутицей, и проехать туда на легковом транспорте было очень затруднительно, если невозможно.

Пассажирам легковушки нами было навязано более разумное предложение — ехать в Бугас. Там было относительно безопасно, и там собирали беженцев из Волновахи в колонну. Но молодая мамаша была растеряна, она смотрела на нас глазами испуганной крольчихи, пыталась возражать, её голос дрожал, она жалобно причитала, что ей надо в Ближнее. Она не понимала, что сейчас в Ближнее дорога может оказаться очень дальней. Она была готова расплакаться. Она не понимала, что происходит.

Честно говоря, я тоже до конца не понимал, что происходит, когда получил приказ сесть за руль нашего джипа. Я и сам находился только в стадии адаптации к военным условиям и пребывал в состоянии прострации. Я не мог ещё свыкнуться с мыслью, что вполне возможно именно сейчас прилетит какой-нибудь кусок железа и всех нас убьёт — такая необратимость казалась мне ужасно несправедливой. Всего-то несколько недель назад я жил привычной питерской жизнью и не верил, что начнётся война. А тут такая смена обстановки. А так как провожатый «спартанец», который нас привёз в Волноваху, оставался здесь, то на меня в этот самый конкретный момент взвалилась большая, как мне казалось тогда, ответственность — проехать под возможным обстрелом два километра по засыпанной осколками трассе, где тут и там стояла раскрученная бронетехника.

— Ты готов? — спросил меня Семён, военкор гораздо более опытный, но не умеющий водить.

Я кивнул.

— Ты должен ехать с максимально большой скоростью! Дави на газ! А вы езжайте за нами! Не отставайте! — сказал он отцу перепуганного семейства, — вот, возьмите бронежилеты, укройте ими детей. — Мы передали им в машину пару наших броников.

Когда ехали по опасному участку, стрелка спидометра дрожала на отметке в 140 км в час, а я опасливо поглядывал направо, где из посадок нас могли обстрелять. Как выяснилось позже, смотрел я туда совершенно зря — глядеть нужно было налево, враг был с левой стороны, и только слева мог вестись огонь. Так как я приехал на Донбасс только пару недель назад, то ещё очень плохо ориентировался на местности.

Но до Бугаса тогда доехал.

— …потом ты проезжаешь обваленный мост… — Слава по телефону продолжает объяснять мне дорогу до Ясиноватой.

Мосты… Разрушенные мосты на Донбассе — привычное дело. Особенно часто встречаешь их на освобождённых территориях. Отступая, противник отплёвываясь и харкая снарядами, минами и ракетами, подрывает мосты за собой. Как-то мне удалось стать свидетелем одного такого подрыва. Мы находились на острие атаки, шло наступление на Мариуполь. Бойцы народной милиции ДНР уже зачистили Талаковку, и мы стояли вместе с командиром артдивизиона «Белым» у бензоколонки на окраине села и, пользуясь случаем, на халяву сливали бензин. Мариуполь был на расстоянии одного рывка, перед городом Марии оставался последний посёлок Сартана, и туда уже заходили группы наших штурмовиков. Мимо нас, по дороге к Сартане, шла военная техника, как вдруг раздался мощный «бабах» и в полукилометре вырос грибок. Это отступающие неонацисты-азовцы подорвали мост через Кальмиус. Взрыв был мощный, а так как у страха, как известно, и глаза велики, мне показалось что даже тепло от взрыва коснулось моей щеки. Через полчаса мы уже были на обрубке моста и снимали, как донецкий спецназ форсирует реку на надувной лодке. А на горизонте над Мариуполем уже вились чёрные ураганчики пожаров.

— …а этот взорвать они не успели, — сопровождавший нас военный указал на сапёра, который разминировал мост перед Талаковкой в тот момент, когда мы по нему проезжали обратно, возвращаясь домой.

Не сказать что я сильно обрадовался этой информации.

— Сколько? — испуганно и восторженно переспросил я, узнав, что мы туда-сюда ездили по тонне взрывчатки.

Чтобы взорвать мост перед Волновахой на трассе Донецк-Мариуполь, врагу понадобилось, наверное, около десятка тонн. Этот автомобильный мост в районе Новотроицкого был не через реку, а через холмистый ландшафт. На этой дороге располагался пропускной пункт — граница после событий 2014 года установилась в этом районе. Перед началом СВО враг предусмотрительно отошёл на свою вторую линию, а когда началось наше наступление, асфальто-бетонное полотно было подорвано.

По этому участку пути долгое время опасно было ездить. От трассы противника отогнали, но недалеко, и дорога постоянно обстреливалась. Со стороны Волновахи после Бугаса и со стороны Донецка после Еленовки были выставлены блокпосты, и даже наша мигалка, купленная в донецком магазине, пропуск ДНР за стеклом и самоуверенный вид не всегда помогали проехать без проверки документов. Но мы рисковали — проезд через этот отрезок существенно экономил время, объезд полями через Докучаевск увеличивал путь на 40 минут, а также, вместе со временем, увеличивался и износ амортизаторов.

Когда я стал ориентироваться на местности и освоился до такой степени, что вызвал из столицы на майские праздники свою жену, мы вместе поехали по редакционному заданию в освобождённый недавно Мариуполь.

— Пропускаю, но в последний раз, — строго сказал боец, остановивший мой броневичок на блокпосту. Я не стал спорить. По инструкции меня должен был сопровождать какой-нибудь брутальный военный, а не красивая девушка. Мы проехали опасный участок, как и положено с большой скоростью, перескакивая с полосы на полосу и объезжая осколки. Перед подорванной секцией ушли вправо и спустились вниз — автомобильный трафик был налажен под мостом. Мост надёжно охранялся — под ним стоял БТР с направленным на нас дулом. Проезжая мимо, я поприветствовал бойцов возле него, показав им открытую ладонь.

Обратно, помня обещание постового больше не пускать, мы поехали уже через Докучаевск, и вместо прямой сделали эллипс в 40 минут. И правильно сделали — на выезде из Докучаевска от минного обстрела горело поле, а из посадки шмалял во вражью сторону наш танк — были видны вспышки на опушке. Участок трассы, по которой мы ехали утром, обстреливался, и если бы мы возвращались по этой дороге, то попали бы под перекрёстный огонь. Несмотря на то, что вероятность прямого попадания в наш бронеавтомобиль была относительно невысока, всё равно, находиться под обстрелом — это всегда нервно и неприятно.

После весны наступило лето, и этим летом мне запомнился ещё один разрушенный мост. Это было в Волчанске на границе с Россией. Тогда уже — бывшей границей. Мы направлялись из Лимана, уже Красного Лимана, в Белгород, чтобы уехать на побывку в Москву. По пути заехали в Купянск, наш уже Купянск, и сгрузили в сейф одной молодёжной проправительственной организации оружие, которое возили с собой на всякий экстремальный случай, — оружие могло стать предметом долгих вопросов и разбирательств на пограничном пункте.

К слову, надо сказать, что приграничные дороги в Харьковской области отвратительные. И виной тому не война, точнее, не совсем она. Дороги разбиты временем и долго не ремонтировались. Асфальт с дорог облез, повсюду ямы, камни, галька, как будто едешь не по административному центру, а по заброшенной в глухомани деревне.

Наверное, это целенаправленный саботаж украинских властей, рассуждали мы, проезжая поздним вечером Волчанск. Видимо, дороги не ремонтировались специально и, как минимум с 2014 года, чтобы задержать возможное наступление русских на Харьков. Но русские всё равно наступили, и даже специально подорванный мост на окраине Волчанска их не остановил. Увидя перед собой звёздный провал, мы свернули, как и положено, для этих мест и времён, под мост и выехали в поля. И долго мы по ним плутали, не находя переправы. Вернулись, поехали в другую сторону, в лес. Потом вернулись снова в поля. Потом снова заехали на мост и остановились, стали писать сообщения нужным людям.

Время было позднее, день был насыщенный, и он измотал нас, мы были замученные и нервные. Усталые и довольные ребята возвращались домой — так пишут в детских сочинениях — это не про нас, мы были усталые и раздражённые. И писали мы историю своей жизни и своей страны. В этот день мы преодолели сотни прифронтовых дорог Донбасса и Харьковщины, и нам предстояло ещё намотать на колёса сотни километров на пути в сердце России, биение которой явственно ощущалась нами и всеми, кто находился на территории бывшей Украины. И наши сердца с нашей Империей бились в унисон. В отличие, наверное, от большинства жителей Москвы, куда мы направлялись.

В конце концов, нужные люди написали нам ехать просто вперёд. Оказалось, что в случае с мостом за Волчанском не стали сооружать параллельную переправу, было найдено другое техническое решение. В пролом просто насыпали гравия и земли, и по нему можно было проехаться, как на американских горках.

Или на русских, так точнее.

После пропускного пункта в Шебекино, который мы проехали быстро благодаря протекции нужных людей, в Белгородской области сразу начались хорошие, имперские, дороги. Заряженные энергетиками, мы ехали по ним всю ночь, поочерёдно меняясь с Раллистом. Благо по платным российским трассам для машин с дэнээровскими номерами тогда проезд был бесплатный.

Все дороги ведут в Рим — утром мы въехали в Москву. Въехали мы триумфаторами. На МКАДе водители проезжающих машин удивлённо смотрели на наш автомобиль, а некоторые восторженно бибикали. Наш драккар, чёрный прадик, весь в пыли фронтовых дорог и в дырах от осколков, с защитной сеткой на крыше и Z-ками из скотча на стекле, облепленный наклейками батальона «Спарта» и «Сомали», смотрелся белой вороной среди машин на кольцевой вокруг сытой и солнечной Москвы.

Вернувшись с бала на корабль, мы тоже были удивлены непривычной окружающей обстановкой. За окнами не было привычных пейзажей с разрушенными зданиями и сожжённой бронетехникой. Не было слышно глухих разрывов и хлопков. Голубые горизонты по бокам были девственно чисты, они не были измазаны чёрными дымами пожарищ. Над нами несколько раз спокойно пролетел вертолёт, и никого, никого, кроме нас, это не напрягало. Асфальтная дорога была ровной и чистой, без ухабов и следов прилётов. Вдоль неё чередой сменяли друг друга аккуратно расставленные дорожные знаки и указатели. За обочиной на изумрудных газонах взрывались яркими красками клумбы с цветами. Из ада войны мы въехали, ворвались в цветущий московский Эдем и с непривычки осторожно озирались по сторонам.

— Чёрт, я думал автосалон разгромлен! Потом всмотрелся — вижу, цел. Показалась… — Раллист, сидевший за рулём в военном камуфляже, всё никак не мог расслабиться. Слишком быстрая перемена, давно мы не встречали неразбитых автосалонов. Нам ещё предстояло преодолеть этот военный синдром, но на это требовалось время. Ведь всего меньше суток назад мы видели совершенно другие картины.

Эх, дороги… Справедливости надо сказать, что не все достались нам от прежних украинских властей в плохом состоянии. В некоторых районах освобождённой Луганщины оказались великолепные дороги, не хуже, чем в Москве. Дело в том, что украинскими националистами на подконтрольных после переворота 2014 года территориях, был реализован коварный план по благоустройству посёлков и реанимированию дорожного полотна. Чтобы показать, мол, глядите, луганчане, как хорошо жить на Украине. Украинские власти построили здесь не только хорошие шоссе. Освобождённые территории кишели солнечными батареями — когда мы ехали в Старобельск, дороги были утыканы столбами с чёрными пикселями. Незадолго до начала СВО сюда приезжал украинский президент Зеленский. Под Старобельском он взбирался на старинную деревянную башню и смотрел в сторону России. Но когда ты смотришь в Россию, то и она в тебя пристально вглядывается, и теперь Старобельск наш.

Наступление на этом участке прошло быстро, и новые дороги не были повреждены затяжными боями. Когда мы ехали, наступление продолжалось — со стороны России нам навстречу тянулась огромная колонна бронетехники. Это был большой букет свежих «Гвоздик». «Гвоздики» источали аромат дизеля, экологическая энергия ушла в прошлое — бесполезными подсолнухами стояли вдоль дорог опоры с фотоэлементами. Точнее, это прошлое наступило на прогрессивное будущее — на всём пути нашего следования, совсем как в моём советском детстве на 7 ноября, на столбах радостно реяло множество красных флагов.

Такое обилие красных флагов на территории освобождённой Луганщины объяснялось убеждениями командующего на этом направлении генерала. Он был уроженцем этих мест, но своим адресом, домом и улицей считал Советский Союз — генерал был горячий его сторонник. И тут, на Украине, ему представилась возможность восстановить советские границы — этой возможностью он не преминул воспользоваться. Это был красный реванш, и шанс вернуть всё назад генерал реализовывал с особым рвением. Бойцы его группировки войск носили шевроны с гербом СССР и нашивки с молоткасто-серпастыми красными флагами. Освобождая от украинских националистов очередное село, «красный генерал» собирал его жителей и объявлял, что так как в селе установлена советская власть, то теперь здесь будет организован колхоз, и все земли подлежат коллективному использованию.

Сторонники частной собственности на землю и представители сельской буржуазии с удивлением, граничащим с шоком, слушали генерала, и возразить ему не смели, так как обоснованно считали, что люди, меняющие солнечные батареи на красные флаги, заведомо опасны. Им оставалось только ждать, когда фронт отодвинется от них далеко, и социалистический строй, который установил генерал, уйдёт вместе с ним и сменится какой-нибудь приемлемой капиталистической формацией, только уже не украинской, а российской. Как-то генерала вызвали в Москву, и все думали, что его снимут за причуды, однако, к огорчению некоторых, генерал вернулся с ещё большими полномочиями.

Генерал настолько был близок к народу и солдату, что порой его трудно было отличить от простого офицера.

— А ты кто такой? — спросили его однажды на каком-то блокпосту.

Генерал представился.

— Какой ты генерал, ты… — прапорщик! — На этот наглый ответ генералу пришлось задействовать свою охрану, и она насилием восстановила военный табель о рангах.

Другой раз генерал ехал по освобождённой селу на велосипеде — на войне он не забывал про полезные физические нагрузки — и за ним на почтительном расстоянии бежал спецназ. Но тут с возгласом «Посторонись, дедок!» генерала обогнал какой-то несчастливый боец. «Дедок» сделал жест своим бодигардам. Подбежавшая спецура так же внеустановным способом привела бедолагу к уставным отношениям и объяснила правила дорожного движения и общения с лицом, стоящим выше по должности.

Но «красный генерал», несмотря на свой почтенный возраст, способен был и лично наводить дисциплину. Нрав был у него крутой. Рассказывали, что как-то он увидел бойцов, едущих на отжатой тачке. Генерал приказал своему водителю немедленно остановиться, вышел из бронемашины, достал из кобуры пистолет, навёл ствол на мародёров и велел им покинуть экспроприированный автомобиль. Когда они подчинились, генерал рукоятью своего пистолета вколотил в них запрет на присвоение народного имущества.

Короче, затрёхсотил он их.

Генерала сменили после контрнаступления ВСУ. Мы потеряли Изюм, Купянск и Волчанск, почти все освобождённые территории Харьковской области с её плохими дорогами, и теперь националисты разрушают обстрелами хорошие дороги области Белгородской. Потеряли мы и Красный Лиман, который брали войска «красного генерала». Фронт откатился до трассы Кременная-Сватово. Но мы обязательно в эти города вернёмся, и Лиман снова станет красным. Обязательно.

Отступая, разрушали мосты и мы…

Когда-то стрела Антоновского моста, пущенная советскими строителями незадолго до развала СССР, связывала наш левый и наш правый берег Днепра. Мост связывал нас с нашим Херсоном и не нашими пока Николаевым и Одессой — безусловно русскими городами. А теперь такой связи нет, мост разрушен.

Херсон был взят в начале СВО без особых жертв и усилий, присущих такой тяжёлой войне, которая идёт сейчас. История взятия Херсона уже обрастает мифами и слухами. Говорят, что это была личная инициатива какого-то полковника — развить успех и переправиться по Антоновскому мосту за Днепр, хотя первоначально никто Херсон брать не планировал. Возможно, всё это слухи, конечно, но импровизация — это залог победы. В любом случае вышло всё красиво, за Днепром нас не ждали. Ждали нас в Харькове, Одессе, Мариуполе — эти города нашпиговали украинскими нациками и западным оружием, и поэтому из них с разрушительными боями удалось взять только Мариуполь. А тут вышло как в песне — он шёл на Одессу, а вышел к Херсону. Манёвр удался.

Брали Херсон российские войска спонтанно, а оставляли уже запланированно. Когда я собирался в ту сторону за репортажами, было уже объявлено об эвакуации на левый берег. Великие русские полководцы Суворов, Ушаков, Потёмкин уже отступили — по новостям передали, что памятники знаменитых военачальников из Херсона переправили за Днепр. По слухам и инсайдам, скрытно отступала и армия, решение об оставлении Херсона было уже принято, движение войск началось, однако официально об этом ещё не объявили. Хоть в душе тлели робко угольки надежды, но суровый ум и беспощадный опыт прожитых в России лет подсказывали, что Херсон, Николаев и Одессу мы уже увидим не скоро.

— Вот, возьми мою надувную лодку, — собирал меня в дорогу Вал, мой донецкий друг и ветеран спецназа, — не помешает.

Ни я, ни Вал в Херсоне никогда не были, обстановкой не владели, поэтому предполагали разные варианты событий.

— Ну и что я буду с этим мешком делать, только лишний груз…

Говаривали, что и курсирующий по Днепру паром уже гражданских в Херсон не брал, и я думал отправиться туда-обратно на какой-нибудь контрабандной моторке, будучи налегке. Так себе план, конечно…

— Ничего страшного, возьмёшь, спрячешь на берегу.

Я представил, как прячу мешок с лодкой в кустах, присыпая его песком, потом отряхиваюсь и направляюсь в Херсон.

— А вёсла где я возьму?

— Надо купить лопатки, на которых мясо разделывают, — посоветовал бывалый Вал, — я так пробовал, ими очень удобно грести.

Чёрт, лопатки ещё эти… Я упирался, потому что даже рассматривать вероятность пересечения реки на надувной лодке мне не хотелось. Ещё я помнил наставления Гоголя, что редкая птица долетит до середины Днепра, а отчаянно гребущий по нему лопатками для мяса человек, который и на рыбалку-то когда ходил — не помнит, и подавно. И пусть, как писал Гоголь, чуден Днепр при тихой погоде, но на хорошую погоду и обстановку рассчитывать не приходилось. Уже стоял ноябрь, и воображение рисовало мне тревожные картины. Поздний херсонский вечер. В городе стрельба, тебя преследуют чужие, ты суетливо спускаешься к воде. К холодной и тёмной воде. А перевозчика на месте нет.

— А как я без насоса лодку надую?

— Как? Сам и надуешь! Знаешь, человек в экстремальной ситуации может многое. Надуешь, куда денешься, — успокаивал Вал, — вот, ты сначала её разверни, подними, встряхни, она уже воздуху наберёт. Потом…

Короче, мешок с лодкой отправился в салон моего бронированного фургона.

Но на месте оказалось, что Днепр не так широк, как писал великий русский писатель. Ширина Днепра у моста составляла около километра, не больше, а то и меньше. До противоположного берега было рукой подать, его линия была облеплена рядами мелких домиков, которые дрожали в водах реки. При желании её можно было пересечь вплавь. Ещё работал военный паром, разменивая с берега на берег гражданские автомобили. Днепр можно было пересечь и пешком, перепрыгивая по баржам, составляющим запруду под мостом. Да и поверху можно пройти — мост был непригоден только для автомобильного сообщения, и редкий прохожий доходил не только до середины моста, но и дальше.

Стояла ясная, безоблачная погода. Тёплое в этих краях ноябрьское солнце пригревало. Вода текла спокойно, размеренно, не спеша. Как будто и не было войны.

Но этот мирный пейзаж был обманчив. Подъезжая к Алёшкам, мы встретили несколько зенитных броненосцев «Панцирь», которые вертели ушами-локаторами и грозно щетинились пушками. Дорога на подъезде к мосту была вся в ямах от прилётов, в крошке асфальта и в осколках. Тут и там взгляд ловил согнутые тубусы ракет.

Но до Херсона, повторюсь, можно было добраться. Что и получилось осуществить с помощью паромной переправы. Это было исключительной авантюрой — на тот момент все власти, войска и спецслужбы за небольшим исключением покинули город, так как уже было известно, что его сдадут со дня на день. Левый берег всё больше становился серой, неконтролируемой зоной, и возможно, в Херсоне уже находились украинские ДРГ. Мы с товарищем влились в небольшую группу журналистов, которые в целях безопасности только переправились на правый берег Днепра. И на следующий день некоторые из них вместе с нами вернулись обратно.

Как часто бывало в мировой истории, причиной рискованного предприятия стала женщина. В нашей мужской компании оказалась единственная девушка — волонтёр из Крыма. После эвакуации из города уже вечером ей поступило несколько сообщений с просьбой перевезти несколько человек. Чего ждали люди месяц с начала эвакуации, на что рассчитывали? Тем, кто долго жил в России, уже всё было понятно. Но после выпитого на гусарском застолье нам показалось чертовски привлекательной идеей вернуться. Осеннее автопати, прощальный поцелуй, kiss and go. Я употребляю слово «нам», но решение не было единодушным — лично я был против этой затеи, так как был трезв.

— Светлана, вы когда-нибудь попадали в экстремальные ситуации? — безнадёжно взвывал я к её благоразумию. Девушка-волонтёр хлопала ресницами.

Но на следующий день всё прошло успешно — так часто бывает. На двух автомобилях — джипе и моём броневичке — мы переправились с помощью парома и выехали в город. В городе отключили свет. Из четырёх полученных адресатов в Херсоне мы застали только двух хозяев на месте. Один из них, инвалид-колясочник пророссийских взглядов, не смог сдержать эмоций и плакал в автомобиле, пока мы в темноте его квартиры искали кошку, с которой он не хотел расставаться. Другой — отец чиновницы, работающей на российскую администрацию — понимая опасность для своей жизни, тоже недолго принимал решение.

— Уезжаете?

— Да.

Пока мужчина собирался, я разговорился с тремя бабушками-пенсионерками, которые стояли возле магазина.

— И что дальше будет?

— По Днепру пройдёт линия фронта, и начнутся обстрелы с берега на берег, всё будет разрушаться, — прожитый опыт 9 месяцев на войне, уже позволял мне делать некоторые нерадостные прогнозы.

— И вы будете стрелять?

— Все будут стрелять.

В Херсоне было солнечно… Тротуары и газоны усыпаны жёлтыми листьями… Улицы полупусты… прохожих и машин немного… Небольшие группы людей кучкуются возле подъездов… Проезжают одинокие велосипедисты… Автомобили… Сонные дома купались в солнечной неге… Закрытые магазины… Торговые центры… Запертые кафе… Опущенные жалюзи… Деревья и столбы, бросающие длинную вечернюю тень… Выгоревшие от жары рекламные плакаты и щиты… Ветер шевелит края ободранных баннеров у дороги, говорящих о дружбе и любви между русскими и украинцами… Опустошение… Молчание… Город на паузе, как будто замер в ожидании новых, очередных перемен… Когда мы возвращались к парому, солнце, догорая и отправляя последние вечерние лучи, медленно падало к горизонту. На Херсон надвигалась сумерки.

Поздно вечером, уже находясь на левом берегу, мы слышали сильные взрывы в районе Антоновского моста. Утром мы увидели, что разрушено несколько пролётов, баржи размётаны, паром затоплен. В этот же день в Херсон вошли первые части ВСУ.

Мосты… мосты… Нам ещё придётся их восстанавливать и строить. И самый главный мост, который нам предстоит навести — это мост над тёмными, мутными, бурлящими железом и кровью водами войны.

— …после разрушенного моста едешь долго до упора пока не упрёшься в блокпост. Потом сворачиваешь направо… — Слава продолжал объяснять мне дорогу до Ясиноватой…

Продолжение следует…

Как бы учёные ни ратовали за человеческую рациональность, человек жил и живёт мифологическим сознанием. Человеческое сознание с помощью воображения способно красить холодную и отчуждённую реальность в тёплые тона, оно способно оживлять мёртвые и бездушные предметы, которыми наполнен этот мир. Это не я придумал, об этом писал русский философ Алексей Лосев — великий, кстати, русский человек. «Вот, возьмите вашу комнату, в которой вы постоянно работаете, — писал он. — Ведь вам она кажется то милой, веселой, радушной, то мрачной, скучной и покинутой». А учёных он сравнивал то со свиньями, то с ослами, то с обезьянами.

Другим ярким и общеизвестным примером работы мифологического сознания являются сказки как продукт человеческой культуры, созданный на ранних стадиях её развития, когда мифологические механизмы работали на полную катушку.

С эволюцией способность воображать у современного человека существенно атрофировалось, прогресс сделал из человека бездушную машину по перевариванию пищи и зарабатыванию денег. Но аппарат воображения у нас работает до сих пор. Ведь всем нам до сих пор снятся сны, где не действуют законы логики, времени и пространства, открытые щепетильными и надменными учёными. (Вот ведь свиньи, ослы и обезьяны)

Вот меня иногда посещают апокалиптические сновидения. Запомнился один сон, в котором я иду в сумерках по МКАДу пешком. Произошло нечто необратимое. На мне военная форма и автомат Калашникова, которого я в реальной жизни и не держал. Повсюду на дороге сгоревшие остовы машин, за дорогой высятся разрушенные многоэтажки с чёрными амбразурами окон, и из этих окон веет тревогой. Но при этом меня охватывает радостное чувство, так как я иду к СВОИМ. Облики этих «своих», как и положено для сновидения, туманны, но я счастлив и пребываю в упоении.

Такое же чувство я испытываю, пересекая границу с Донбассом, оставляя позади мир блеска, удобства, снобизма и лицемерия, в котором живут большие города и столицы. Пройдя пограничный контроль, я оказываюсь в том самом сне, где меня ждут свои. Я попадаю в другой сказочный мир. Мир, полный чудес и удивительных историй, которые могут быть как с трагическим, так и со счастливым концом. Здесь, как и во сне, зачастую нарушаются законы логики, времени и пространства. Здесь богатыри-ополченцы борются со всякой нечистью, оборотни-дрг рыщут в лесу, идут злые железные дожди, распускаются в полях огненные цветки, вспыхивают блуждающие огоньки в ночи, прилетают, посвистывая и пощёлкивая, змеи-градычи и ступы с кассетами летают. Лешие бродят, русалки на ветвях сидят и скелеты бродят на неведомых дорожках.

Ну, здравствуй, Донбасс!

— …после разрушенного моста едешь долго до упора, пока не упрёшься в блокпост. Потом сворачиваешь направо… — Слава продолжал мне объяснять дорогу до Ясиноватой.

Напоминаю, мне нужно было тогда добраться до Горловки по делам, каким — уже не помню… Валька что ли забрать с выезда? Наверное… Да, точно! Он ездил снимать бойцов под украинским Нью-Йорком. Валька тогда Слава возил, но он отпросился по каким-то своим причинам, Слава мутил какие-то свои делишки — он постоянно что-то мутил, даже боюсь предположить, что — поэтому я, как умеющий водить, единственный свободный на тот момент в нашей журналисткой команде, поехал впервые в Горловку один.

И я очень внимательно слушал Славу. Фронт от Донецка проходит в нескольких километрах, и заехать куда-нибудь не туда чревато. Тем более, если ты при этом относительно недавно в зоне СВО, не прошло и полгода, как я находился «за лентой», и местность знал не очень хорошо. А когда едешь впервые по неизведанной ранее опасной территории, то чувства обостряются, а впечатления утраиваются. Тут надо принюхиваться, прислушиваться… Наблюдать! Глядеть в оба. Прислушиваться как к внешнему миру, так и к своей интуиции. Гадать хоть по птицам — они, кстати, могут вспорхнуть, потревоженные вражеской ДРГ. Нужно озираться по сторонам и считывать знаки, которые даёт тебе судьба. Определять, стоит ли двигаться дальше или… да ну его, как-нибудь в другой раз.

Вообще, весь Донбасс, да и вся территория военных действий представляет из себя аномальную зону, подобную той, которую снял Тарковский в фильме «Сталкер». Как будто СВО снимают в декорациях этой картины. Ты едешь или идёшь, чёрт-те знает где и зачем, а повсюду грязь, обломки бетона, разломанные доски, крошка кирпича, осколки шифера и стекла, маслянистые пятна на лужах, жухлая трава, ржавые автоматы и сгоревшие бэтээры. В фильме сталкеры отправляются в Зону и исследуют территорию, куда приземлялись инопланетяне, которые оставили после себя артефакты разного способа и вида действия.

В зоне СВО тоже постоянно наталкиваешься на следы нелюдей. И непонятного здесь тоже полно. Здесь свалка русского мира, это русское поле экспериментов, где сдвинулись и наложились друг на друга различные временные пласты, где смешались кровь и железо, живое и неживое, искусственное и настоящее, прошлое и новое; и все эти элементы вступили между собой во взрывоопасную алхимическую реакцию. Эта зона со своими правилами поведения, зачастую противоречащими тем законам, которыми ты руководствовался в мирной жизни. Здесь ты свидетель и (или) участник весьма кровопролитного пикника на разбитой артиллерией обочине. И ты тоже сталкер, ты идёшь крадучись: кабы чего не вышло. И ты должен быть чуткой ланью в этом тревожном лесу, чтобы, когда нужно, ты мог сжаться и замереть или, наоборот, очень быстро побежать (не забывая смотреть под ноги — лепестки! — эти артефакты отрывают конечности). Здесь не нужно долго задерживаться на одном месте, здесь в каждый момент с тобою может что-то случиться, здесь часто мокро, капает и дуют сквозняки. А также имеется несколько труб-мясорубок, через которые если и удастся пройти, то прежним ты уже не станешь никогда.

Дорога в зоне СВО напоминает путь по какой-то заколдованной, сказочной территории, где есть своё Лукоморье, дуб с цепью, скелеты в босоножках (или трупы без сапог) и камень на распутье, перед которым налево пойдёшь — попадёшь к Злому Хoxлу, прямо поедешь — автомобиль потеряешь, дороги нет, вся разбита, а направо — может быть — может! — ты и доберёшься до нужной тебе точки назначения живым и здоровым — катаясь по Донбассу ни от чего нельзя зарекаться. Сказка может быть с несчастливым концом. Чтобы проехать по ней, должны быть с собой нужные артефакты и волшебные помощники на пути. И не все предметы, годные в мирной жизни, здесь работают.

Вот навигатор на войне точно не товарищ. Он неверный проводник или верный предатель. В 2014 году нескольких российских офицеров, которые решили провести свой отпуск на Донбассе, навигатор вывел на украинские блокпосты прямо в плен. Также он может вывести на «платную» дорогу, где ценой проезда будет ранение или жизнь. В любом случае, до пункта назначения ты не доберёшься. То есть, если тебе, например, нужно попасть в Лиман (который когда-то был наш), то не надо ехать напрямую через Бахмут (который когда-то был не наш). Ориентируясь ещё на качество дорог, ты поедешь через Ясиноватую на Дебальцево, а потом на Луганск, и у столицы ещё одной народной донбасской республики свернёшь на Новоайдар, потом от него поедешь до Кременной, а уже оттуда через Торское попадёшь в Лиман — это долгий, но единственно возможный путь. То есть в зоне СВО кратчайшее расстояние между двумя точками не всегда прямая линия.

Всем известна школьная задача про то, как из пунктов А и Б вышли одновременно два человека и встретились так или иначе на прямой. Так вот, в зоне СВО встречи может и не произойти. Человека из пункта Б ты можешь встретить намного позже в пункте С, а бедолага, вышедшей из пункта А, может никуда не дойти и совсем пропасть. Гравитация фронта искривляет, выгибает пространство, есть здесь и свои чёрные дыры, поэтому евклидова геометрия не работает, да и Лобачевский бы тут призадумался, глядя на карту военных действий, которую точной никогда не назовёшь, потому что сам фронт во время активизации боевых действий может меняться постоянно, и сейчас в Лиман вообще не попасть, теперь он снова под Злым Хoxлом.

Пока под ним, мы туда ещё обязательно вернёмся.

В аномальной зоне СВО при близости к фронту навигатор может выписывать такие вензеля! Например, в «бермудском» треугольнике Донецк — Ясиноватая — Макеевка, одна из сторон которого связывает Донецк с Ясиноватой и фактически служит линией фронта, навигатор ведёт себя очень странно. Тебе нужно ехать прямо, а он настаивает, чтобы ты свернул с дороги, развернулся, поехал в обратном направлении, чтобы потом опять съехать дороги и снова крутануться. И в итоге только тогда, после нарисованной на карте восьмёрки, ты можешь двигаться дальше. Кстати, вполне возможно, что тут навигатор как раз-то и прав. Возможно, только после этого ритуала, зона пропустит тебя дальше, у её законов другая логика.

Или на одной и той же дороге без видимых причин линия маршрута меняет зелёный цвет на серый. То есть, например, до светофора путь зелёный, а после — серый. И что дальше тебя ждёт? Плохая дорога? Засада? Ловушка Злого Хoxла? Проедешь ли ты? Пустит ли тебя дальше зона? Причём, когда ты поедешь по этому пути в следующий раз, навигатор может тебе показать безупречно зелёный путь.

Навигатором можно пользоваться, но постольку-поскольку, с поправкой на войну. В одном случае он проложит тебе путь, которого на самом деле нет, а в другом — не покажет дорогу, которую ты видишь собственными глазами. Нередко стрелка, обозначающая мой автомобиль на экране моего мобильного, двигалась по пустому полю, хотя ехал я по дороге, и по сторонам меняли друг друга частные дома. Правда, все разваленные артиллерийскими ударами.

Помню, поехал в только что освобождённую Волноваху, причём один, до этого ездил в экипаже и дорогу специально не запоминал. По прямому пути, по трассе Донецк-Мариуполь ездить тогда было опасно, она обстреливалась со стороны Марьинки, поэтому нужно было свернуть перед блокпостом и ехать до Докучаевска. Это я запомнил. Но там стал плутать. Навигатор настойчиво приказывал мне выехать на мариупольскую трассу, так как другой не видел. Я было потянулся туда, но упёрся в ж/д пути — что, кстати, в зоне СВО совсем не преграда, единственный путь может пролегать и через них.

Я остановился, стал нервничать, так как опаздывал, и набрал Славу. Слава спокойно и невозмутимо сказал мне вернуться к той дороге, с которой съехал, и просто ехать вперёд. Что мною и было сделано. Оказалось, что, да, там, где навигатор показывал обрыв трассы, дорога длилась дальше, и достаточно, по меркам войны, неплохая, местами даже огороженная рядами лесопосадок. Но на карте её не существовало.

Когда шар войны, громыхая и искря, покатился от Волновахи к Мариуполю, по этой дороге из Докучаевска, как перелётные птицы, возвращались беженцы. Война разметала, разбросала их, и теперь они собирались на привычные до войны места проживания. Но у гравитации в аномальной зоне имеются разносторонние отталкивающие полюса — в это же время из Мариуполя, наоборот, беженцы исходили, человеческие песчинки собирались в струйки, и они текли по дорогам подальше от очага военных действий.

Мы мотались за репортажами в Мариуполь и как-то на середине пути между Докучаевском и Волновахой повстречали на дороге странную группу.

Ряды деревьев вдоль дороги по стойке смирно тянулись к бледному весеннему солнцу, которое пробивалась сквозь белёсую дымку, затянувшую весь небосвод. Сначала мы обогнали пять человек, идущих вместе по обочине в направлении Волновахи. На отдалении перед ними шёл парень с каким-то мужиком. Увидев нашу машину, парень помахал. Мы остановились. Чего, кстати, в зоне делать не рекомендуется — мало ли, кто тебе машет. Но тогда всё только началось, и система безопасного нахождения познавалась на ощупь.

— Подвезите его, пожалуйста, — попросил он. — Мы до Волновахи идём, а он не успевает, отстаёт.

— А зачем вам в Волноваху?

— Нас проверяли в комендатуре и отпустили, теперь мы возвращаемся, — парень, махнув, показал на ещё три идущих впереди силуэта.

То, что он говорил, было похоже на правду. Новые, народно-республиканские власти с беженцами проводили определённые фильтрационные мероприятия. По-видимому, парней вывезли в Докучаевск, они там прошли проверку и после допроса, будучи не уличёнными в поклонении Злому Хoxлу, с чистой совестью были предоставлены самим себе. Беженцы возвращались пешком. Волноваху освободили неделю назад, земля ещё не остыла от боёв и автобусное сообщение пока не наладили.

Свободное место в машине было только одно, к нам подсел мужик, а парень поторопился догонять остальных. Мужчина был в возрасте, худой, шея обвязана шарфом, голова серая от седины. Вид помятый, лицо измождённое, в общем, было видно, что он охренел от таких перемен в его жизни. Он находился в прострации, отвечал мало и невпопад, и выяснилось в итоге, что ему вообще нужно не в Волноваху, а в Мангуш. Как он оказался по другую сторону от Мариуполя, непонятно, но аномальная зона не только увеличивает расстояние между точками, но и, наоборот, сокращает — в результате преломления пространства длинное иногда становится коротким, и этот человек из освобождённого Мангуша попал в комендатуру Докучаевска.

Но вполне возможно он бредил и просто был не в себе. Но и мы все, находящиеся с ним в машине, были немного не в себе, так как не ожидали такую войну. Мы рассчитывали на маленькую победоносную, а СВО длилась уже почти целый месяц. Да ещё как длилось! — треть Волновахи было разрушено — неонацисты здесь долго не хотели сдаваться. А в Мариуполе, куда мы только недавно стали ездить, так, вообще, целый дом трудно было найти. От этих видов и новостей хочешь не хочешь сойдёшь с ума. Это объяснимо — любой попавший в раскрывшуюся аномалию становится немного того. Разница между нами и этим случайным беженцем была только в том, что у нас был бронированный автомобиль, а у него не было, мы были в привилегированном по отношениию к нему положении и его подвозили. Мы высадили его на развилке, предоставив ему фору перед молодыми из его группы. Он побрёл дальше.

Кого только не встретишь на дорогах в аномальной зоне. Помню, только заехал сюда перед СВО ночью морозным февралём. Границы уже перекрыли, в Донецкой Народной Республике началась мобилизация и эвакуация — стал закручиваться вихрь из двух разнонаправленных потоков. Женщины и дети выезжали из Донецка, мужчин всех призывали на фронт. Аномальная зона стала только формироваться, бездна войны ещё не раскрылась, но тёмное будущее уже тревожно мерцало под тонкой плёнкой настоящего. Границы в будущую зону СВО на всякий случай перекрыли, двери захлопнулись сутки назад. Но для меня на пограничном пункте сделали окно — я вёз важным людям спутниковую тарелку для интернета, который мог в новых, аномальных условиях и не работать. Пройдя фильтрацию в виде беседы с офицером ФСБ, я впервые вступил на землю непризнанной тогда Донецкой Республики. Меня встретил по ту сторону нужный мне человек, контакт которого мне дали и с которым я, находясь по ту сторону, интенсивно переписывался по телефону — оказалось, это высокий мужчина в кожаной меховой кепке с мясистым лицом, раскрасневшимся от низкой температуры, и выпуклыми, навыкат, глазами. Несмотря на позднее время, вид у него был бодрый и счастливый, а настроение приподнятое. Ух, сейчас, мы с ними разберёмся, долго же мы терпели — вот как можно охарактеризовать его настрой несколькими словами. Он передал меня с тарелкой, весьма неудобной (а ещё при мне был рюкзак и сумка с бронежилетом) дальше по цепочке — меня посадили к попутному дальнобойщику на фуру до Донецка.

Когда ехали, я с интересом разглядывал незнакомую для меня землю. Тёмные, ночные поля, с мерцающими на горизонте крупинками огней тянулись за окном. Бледный шар Луны катился над чёрными силуэтами острых деревьев. Потом мы проезжали костяные тоннели — такой зрительный эффект создавали голые и серые ветви лесопосадок, которые нависали с разных сторон дороги, тем самым как бы создавая арку.

И вот, на выезде из очередного тоннеля, на повороте, фары выхватили из аспидной темноты одиноко стоящего человека. Место было безлюдное, время позднее — люди в это время спят уже, а не шляются по ночам чёрт знает где. Мы повернули и проехали мимо, странный человек пропал из зоны видимости, но никак не пропал из моей памяти, оставив в ней глубокую борозду. Я тогда ещё долго думал над этой странностью и вспоминаю об этом человеке в ночи до сих пор. Что он делал тогда, на том глухом перекрёстке? Кого ждал? Может предупредить о чём-то хотел. Однако уже поздно кого-либо предупреждать. Всё самое непоправимое уже произошло.

Согласно теории Эйнштейна, гравитация искривляет не только пространство, но и время. В 2014 году внезапно выяснилось, что на Украине не всех нацистов и бандеровцев зарыли в Великую Отечественную, и они восстали из гробов, стали кусать всех подряд, и в 2022-м уже толпы вурдалаков пёрли изо всех щелей, крича своё украинское зигхайль — хероям слава! Однако аномальная зона открыла и другие двери. И повалились скелеты уже из русского шкафа: внезапно вышли в степь донецкую погулять вооружённые советские шахтёры, комбайнёры и колхозники, адепты Российской империи и Советского Союза, почитатели Ленина и царя, казаки и панки, белые и красные, сталинисты и черносотенцы, православные с хоругвями и безбожники. Да ещё и горцы заехали — в начале СВО на меня произвела впечатление картинка с чехами, совершающими намаз под Мариуполем.

Тут нечему удивляться — на каждое действие есть противодействие. Аномальная зона — это всегда игра противоположных сил, потоков и направлений. И если на Украине памятники Ленина сносят, то на освобождённых территориях их упорно ставят обратно — если рассматривать с этой точки зрения карту боевых действий, то Ленины наступают. Хотя у русских монархистов и казаков, например, с Лениным свои счёты. Они ведь считают его во всём виновным, в том числе, и за то, что сейчас на Украине происходит.

Вообще, Ленин — отдельный разговор. Ленин на Донбассе — это аномалия, его здесь огромное количество. Донбасс богат Лениным, здесь его крупные залежи и запасы. На Донбассе Ленин жил, на Донбассе Ленин жив, на Донбассе Ленин будет жить — его именем названы площади, улицы и районы. Наверное, самый известный памятник вождю революции 1917-го стоит в самом центре Донецка, на площади, соответственно, Ленина — отсюда и начиналась Русская весна, русская революция на Украине. Но мне запомнился другой памятник, из одноимённого Ленинского района. Он стоит напротив заброшенного Дома кино с колоннами. Там Ленин золотой. Памятник старый, и местами позолота облезла и растрескалась. Одна золотая рука вождя мирового пролетариата, как положено, сжимает кепку, а другая согнута в локте и вытянута ладонью вверх. Ильич стоит, круто наклонившись вперёд, по-видимому, к народу, но сбоку кажется, что в руках у Ленина мушкет, и он направил его на буржуазию. «Всем оставаться на местах, батеньки, это экс-пго-пгиация!»

Ленина на Донбассе можно встретить в самых неожиданных местах. Например, на базе у Вагнеров.

— Слушай, братан, а можно, я того Ленина сфотографирую, — попросил я начальника службы безопасности музыкантов. — Я не буду выкладывать, чтобы место не палить, я так, для себя.

— Можешь, — разрешил безопасник. К Вагнерам ездили часто в последнее время, я уже примелькался, и мне доверяли.

Бетонный Ленин стоял по голень в снегу напротив ангара, где нас собрали, у входа в другое здание. На Ильиче было модное, приталенное полупальто, под которым виднелась рубашка и завязанный узлом бетонный галстук. Руки опущены, одна в кармане пальто, а другая с классически сжатой кепкой, хотя её-то по погоде следовало и надеть.

Ленин одиноко стоял за деревом с несколькими иссохшими листьями, как будто прятался за ним и наблюдал. Было за чем. Нас, журналистов, собрали на базе Вагнеров на встречу с Первым — или Руководителем — так называли сотрудники его компании. Герой уже нашего времени, как и Ленин, был лыс, но не носил бороды, хотя накладные бороды в целях конспирации у него, как выяснилось позже, имелись. Он тоже работал с маргинализированным контингентом, но ратовал за частную собственность. Хотя тоже, как и Ильич, боролся за справедливость. Правда, революции у него не получилось, хотя он и пытался. Первый или Руководитель похоронен на Пороховском кладбище в городе трёх революций, в Петербурге, вы все его знаете. Судьба одиноко стоящего Ленина в пальто на базе Вагнеров тоже печальна — в итоге базу, всё-таки, спалили, и в неё прилетели «хаймарсы».

Ленина можно увидеть и на втором этаже разрушенного промышленного здания у полотна железнодорожных путей перед Ясиноватой. Из Донецка ведут туда два пути. Один короткий и опасный, так как пролегает вдоль посёлка Спартак, в Спартаке уже начинаются наши позиции, а украинские окопы располагались в километрах двух от этой дороги. Вследствие чего и на Спартак и на дорогу постоянно падают мины и снаряды. После начала СВО Злого Хoxла прижали к Авдеевке (будь она не ладна), но всё равно минно-снарядная опасность сохраняется и сейчас, поэтому перед каждым проездом по этому участку пути мы облачаемся в бронежилеты и на свои разумные головы надеваем каски — техника безопасности превыше всего, тут не место безрассудному и слепому героизму.

Этим путём всегда ездит Раллист, наш другой водитель. Он, согласно своему позывному, предпочитает быстроту и скорость. Как разогнавшийся перед горящим мостом поезд, мы несёмся по дороге. Потом поворачиваем от линии фронта, от Спартака, проезжаем Яковлевку, причём, если мы проезжаем её летним днём, то несмотря на сводки, фиксирующие постоянные прилёты в этом районе, на обочине кто-то из местных бабушек и дедушек обязательно торгует чем-то выращенным у себя на огороде — на Донбассе живут отчаянные люди. Потом за Яковлевкой следует Минеральное, за Минеральным — поле, мы несёмся вперёд. Дорога уходит налево вдоль ж/д путей, мы въезжаем в частный сектор Ясиноватой — и тут живут не менее героические люди.

— О, погляди на окна второго этажа, — сказал как-то мне Раллист, когда мы подъехали к железнодорожным путям, — не обращал никогда внимания?

Я поднял взгляд и увидел Ленина — кто-то выставил в разбитое окно позолоченный бюст. Стёкла выбиты, чёрные рамы покосились, а угол двухэтажной кирпичной постройки был разрушен, скорее всего, ответным прилётом — очень часто, когда мы проезжали это место, были слышны хлопки миномёта, по-видимому, спрятанного неподалёку. Миномёт выплёвывал брюквы мин на позиции окопавшегося в нескольких километрах Злого Хoxла. Ильич, несмотря на контрбатарейную борьбу, невозмутимо смотрел в сторону Авдеевки. Он и сейчас смотрит, я уверен. Можете сами съездить и проверить. Ленин ждёт, когда его бетонное тело снова установят на постаменте в Авдеевке, а то пришлые гайдамаки снесли, небось, ему памятник. Нет уж — мы Ленина вернём назад.

Слава советовал мне добираться до Ясиноватой с другой стороны, через ДКАД, Донецкую кольцевую, чтобы не ездить вблизи фронта. Это кольцо ещё в 2014-м разомкнула война, и странное ощущение возникает, когда едешь этим путём… Городская кольцевая всегда предполагает оживлённое движение, и на части трассы оно действительно есть. Но вот кончаются серые панельки, уплывают за окном назад частные особняки и после последней действующей развязки, если тебе кто и выедет навстречу, то это будет военный грузовик или бронемашина. Или чумазый и прокопчённый адским пламенем «Град» с сорокопалой дланью — этого механического зверя часто встречаешь на просторах СВО. Перед тобой открывается открытое пространство. По правую сторону плывут пирамиды терриконов, по левую — облезлые пустыри с рядами редких деревьев. Наконец, появляется данный Славой ориентир — обрушенный мост. Это конец цивилизации. Дальше тебе никто не сможет что-либо гарантировать, ты можешь выехать из точки А, а вот в точку Б не попасть. Перед мостом ты выезжаешь на встречку, так как твоя полоса запрудилась камнями и заросла джунглями войны — это нормальное явление в аномальной зоне. Зона, напоминаю, это диалектика противоположностей и разнонаправленных потоков. В ней ты едешь не по установившимся в мирной жизни правилам, ты едешь там, где тебе удобней ехать, и где проехать можно. И ты едешь по встречке.

Дальше ты упираешься в блокпост под горой-терриконом и сворачиваешь на дорогу, всю в ямах и ухабах. Ты двигаешься вдоль заброшенных шахтных построек — огромное наличие заброшенных шахт на Донбассе — это ещё одна аномалия. Шахты закрыта — донбасский уголь стал невыгоден, вместо угля сейчас все бросились добывать смерть на поверхности. Смерть стала полезным ископаемым, а жизнь потеряла свою ценность.

По наводке от Славы я выехал на поле перед Ясиноватой со стороны противоположной от той, по которой добирался до железнодорожных путей Раллист. Славин вариант безопасней, потому что есть фора — тебя отделяет от ЛБС ещё и поле. Но дорога разбита, и, чтобы не разбить на ней амортизаторы, ты аккуратно объезжаешь каждую кочку и яму. Можно, конечно, съехать и двигаться параллельно по накатанной в поле колее — это весьма распространённое решение против убитых дорог. Но в поле можно въезжать лишь в случае отсутствия дождя, а то заскользишь и увязнешь в сырой земле.

Станция Ясиноватая — Горка. Железнодорожный переезд. Пахнет, как положено, мазутом и дальней дорогой. Множество рельсов, заросших травой забвения, двоясь, уходят в сторону Авдеевки, в опасный метафизический тупик. Стоят и ржавеют мёртвые вагоны — остатки былой цивилизации. В 2014-м консервный нож войны вскрыл все коммуникации, как полотно Донецкой окружной, так и железнодорожный узел Ясиноватой. Во время перемирия раны зарубцевались, и по ДКАДу и железнодорожному узлу прошёлся грубый шрам. Исходя из этого, для людей, оставшихся жить здесь, проложены новые маршруты. До начала военных действий пеший переход через пути служил только работающим здесь железнодорожникам, а сейчас бетонные секции забора, ограждающие пути, в нужных местах обвалены, и из Ясиноватый в Донецк и обратно, переваливаясь по доскам с рельса на рельс, курсируют гражданские автомобили и маршрутки. Ну и военные машины, это естественно. Кстати, эту дорогу категорически отказывается признать навигатор. При приближении к путям он сходит с ума и вычерчивает бешеную ломаную, как испорченный осциллограф. Но дорога существует — сначала ты пересекаешь первую линейку железнодорожных путей и доезжаешь до островка из ремонтных ангаров и нефункциональных административных зданий ж/д; потом, объехав их, ты переезжаешь другую группу собранных в пучок рельсов.

Ясиноватая. Уже в названии читается предельная и страшная ясность произошедшего — тут и чья-та вина, и осина, на которой кого-то повесили. Сам город подвис в безвременье. Время здесь остановилось, улицы почти всегда пустынны. При упоминании Ясиноватой возникает образ бледной светловолосой девушки в увядшем венке, внезапно появившейся в людном месте. Она бормочет: «Ясиноватая я…» Ночная сорочка в крови и грязи. У девушки подбит глаз. С ней явно что-то произошло, и она заблудилась.

Но мы не заблудимся, маршрут накатанный, находясь в Ясиноватой я уже хорошо ориентируюсь — после переезда, выезжая на основную дорогу, ты сразу видишь обгоревший остов разрушенного здания рядом с церковью и не заезжая в центр, поворачиваешь направо — тебе нужно в Горловку забирать Валька или встречаться с разведчиками из Подмосковья. Или двигаться в сторону Луганской народной республики к Вагнерам, что тоже неплохо. Вокруг тебя Ясиноватая — людей на улицах никого, дорога, по который ты движешься, вся разбита, всё уныло, блекло и печально. Злой Хoxол методично обстреливает город, Ясиноватая постоянно фигурирует в рулонах сводок. Каждый день обстрелы забирают с неё в виде жертв и разрушений пусть и небольшую, но постоянную мзду. Силовое поле войны здесь очень велико — Авдеевка чуть ли не через дорогу. Выехав из города на трассу, можно оглянуться и её увидеть.

— Видишь те высотки через лощину? Прикинь, это Авдеевка! Я охуел, когда узнал! — Раллист был эмоционален от осознания такой близости, и наш автомобиль всегда проезжал въезд на горловскую трассу на большой скорости. На то были веские основания. Это трасса частенько обстреливалась Злым Хoxлом. Сюда летели и грады, и снаряды, и мины, хотя по дороге постоянно курсировали гражданские автомобили — на Донбассе, напоминаю, живут отчаянные люди.

Какая же аномальная зона без летающих объектов.

— Нет, это был не «Град»! — уверяла меня одна старушка в центре Донецка, когда я пришёл снимать последствия очередного прилёта. Тогда весь декабрь блуждающий «Град» Злого Хoxла кошмарил весь Донецк, чуть ли не каждый день систематично наваливая из систем залпового огня в центр города. В тот раз снова досталось студенческому городку, где уже давно не учились и не жили студенты.

— Эта была большая ракета! Она летела вот оттуда, — старушка показала направление, откуда никакая ракета прилететь не могла, Злой Хoxол находился в совершенно другой стороне, — большая, огромная и из неё извергался огонь, я сама видела!

Наблюдаемые мною разрушения не подтверждали сказанное, но пожилая женщина так убежденно, возбуждённо и живописно всё описывала, как будто рассказывала какую-то библейскую апокалиптическую историю. Её визионерство скорее всего было вызвано экзальтацией — у человека, тем более пожилого, после долгого пребывания в зоне постоянных обстрелов нервная система расшатанная, поэтому воображение за действительное рисует желаемое, а в нашем случае совсем нежелаемое, но я не посмел возражать этой пожилой женщине и не стал её разубеждать. Да и как можно разубедить жителя аномальной зоны, когда ты и сам становился свидетелем непонятного и необъяснимого.

— Э… а нам точно надо туда ехать?!

На мой риторический вопрос Раллист нервно рассмеялся. Мы съездили к вагнерам и поздно вечером возвращались из одной народной республики в другую, из Первомайска в Донецк. После ясиноватого железнодорожного узла мы двигались по направлению к Минеральному и Яковлевке, и только что увидели, как сначала одна, а потом и другая, а через минуту и третья красно-оранжевая точка пролетела по тёмному небосводу и упала за лесопосадку в районе Спартака. Как и после двух, так и на третий раз за чёрными деревьями на горизонте после каждого падения «звезды» бесшумно вспыхивала зарница.

Да-а, впереди нас ожидала какая-то неведомая опасность, зона приготовила неприятный сюрприз. Но как-то разворачиваться и ехать в объезд не хотелось. Адреналин разбавил нашу кровь и снял усталость, Раллист сильнее нажал на газ, и мы неслись именно туда, в сторону зарницы — вообще, все русские — отчаянные люди, а мы — русские, с нами Бог или не с нами.

Но здравое зерно в наших действиях присутствовало. Во-первых, мы надеялись проскочить на русское авось. Во-вторых, красные точки, летящие по небу, вроде как закончились. А в-третьих, оставались ещё сомнения — неопознанные объекты летели со стороны Горловки, так что может, это наши бьют.

На подъезде к Донецку оказалось, что нет, наших бьют.

— Ох, блядь! — воскликнул Раллист, резко крутанул в сторону руль так, что покрышки завизжали.

Я сначала не понял, что произошло. Оказалось, что мы чуть не уебались в выезжающий из лесопосадки на дорогу танк. Раллист оправдал свой позывной и сработал профессионально. В упражнениях по экстремальному вождению есть такой «лосиный тест», развивающий навык вождения, очень нужный для езды по аномальной зоне. Состоит он в том, что водитель должен на скорости объехать неожиданно возникшее препятствие — в аномалии всё возникает и исчезает неожиданно. Сам тест придумали в Швеции, там в большом количестве водятся лоси, поэтому и такое название — лоси, живя в естественной среде, презирают достижения цивилизации и очень часто и внезапно выходят на дорогу.

Тогда же под Донецком появились свои сохатые, не такие безобидные — оставшиеся танки из разгромленной колонны пыталась съебаться из-под Спартака.

Да, ещё одно правило движения по аномальной зоне — никогда не двигайся колонной. Тем более — не стой. Одной машине легче проскочить и выжить. И езжай всегда быстро. Как Раллист.

Тогда было темно, и Раллист в последний момент увидел дуло выезжающего на дорогу танка и, резко взяв влево, объехал «лося». Раллист повёл себя безупречно, хотя ехать навстречу падающим звёздам было, конечно, опрометчиво.

Когда же по этой опасной дороге возвращаешься в Донецк днём, то зрительно просматриваешь этот рубец, эту границу между военной и мирной жизнью. Мирной, конечно, относительно.

Подъезжая к Спартаку, ты упираешься в т-образный перекрёсток. Справа и слева стоят мёртвые хрущёвки. В них уже никто не живёт. Внешне они выглядят целыми, но приглядевшись, замечаешь, что стёкла в большинстве окон разбиты постоянными прилётами, рамы покосились, а стены домов в следах от осколков. На этот перекрёсток постоянно прилетает, и остановка, на которую давно никто не выходит, покоцана, рядом выбоина от снаряда. Ты поворачиваешь налево, на Донецк, и проезжаешь мимо пары дворов с такими же безжизненными домами, стоящими в глубине деревьев. За разбитыми окнами и приоткрытыми дверями — темнота, оттуда сквозит тревогой.

Взгляд выхватывает надпись у закрытого решёткой магазина с заколоченными окнами: «Мы открылись» — ещё одно подтверждение игры противоположностей в аномальной зоне. У одного трёхэтажного дома в глубине пологая крыша — вся в решето. Нет, здесь люди больше не живут. Хотя могли бы. И в то же время, в нескольких километрах отсюда, в траншеях и землянках, зацепившись за обломки разрушенных домов, за развалины промышленных зданий, которые неприспособлены для жизни, пытаются выжить солдаты там, где жить, по сути, невозможно. И это тоже причудливая алогичная игра аномалии.

Потом некоторое время ты едешь вдоль лесополосы, за которой тянется нитка железнодорожных путей. В этом небольшом леске появляются несколько разрушенных промышленных строений — как в неприятном сне, они проплывают среди деревьев. Мы едем по мёртвой, заколдованной территории. Но тут мёртвая лесополоса резко заканчивается и неожиданно — совершенно неожиданно — ты оказываешься в Донецке, начинается город. Ты выезжаешь на первый перекрёсток.

Здесь уже начинается жизнь. Ты едешь по Киевскому проспекту. Первые же дома истрёпаны прилётами — облицовка отбита, многие балконы покорёжены, некоторые козырьки обрушены, часть окон забита фанерками. Ты проезжаешь сожжённый магазин на остановке. За остановкой офисная многоэтажка, и на её стенах тоже видны подтёки пожаров и отсутствуют стёкла. Но уже в этом районе живут люди, живут как могут, живут отчаянно, несмотря ни на что, они цепляются за свои квадратные метры.

Мелькают за окном побитые магазины, проплыл бетонный скелет недействующего бизнес-центра с обрушенной стеклянной панорамой. Но с каждым кварталом разрушений всё меньше. Всё больше появляется на дороге машин, а на улицах — людей. Перемигиваются светофоры на перекрёстках, играют на дворовых площадках дети, слышны детские визги и смех. А ведь буквально пять минут назад ты ехал по мёртвой, заколдованной территории. И тут внезапно — бац! — въехал в мирную жизнь.

Город Донецк плывёт по волнам войны, корабль штормит и хорошо потряхивает, в результате чего он осыпается по краям. Город находится в мощном силовом поле развернувшейся аномалии. С одной стороны, поле разрушает его, а с другой — удерживает, противоположный полюс не даёт ему рассыпаться. В аномальной зоне присутствуют как центробежные, так и центростремительные силы, вместе они закручиваются в яростный вихрь, и Донецк находится в самом эпицентре.

Небо над Донецком кишит летающими объектами, опознанными и неопознанными. По опознанным бьют зушки, и вечером ты иногда видишь, как зенитки вкидывают в темноту горсти светящихся трассеров. А днём после хлопков ПВО в небе можно увидеть белые грибки от его работы. Следы в небе похожи ещё на хвостатых сперматозоидов, правда, они предвестники не жизни, а смерти — после хлопков с большой вероятностью жди прилёта — тогда уже в воздух взвивается струя чёрного или серого дыма.

Ба-бах!!! — звук был очень громкий, он меня разбудил, несмотря на то, что я спал в берушах. Поднявшись с кровати и не успев ещё встряхнуться от остатков глубокого сна, я стал сразу собираться, так как даже сквозь сон стало понятно, что это точно не ПВО, к звукам которой ты уже привык и которые можешь без труда определить. На часах 3:40 утра. Или ночи, тут пограничье. Одевшись и почистив зубы, я полез в городские чаты, чтобы узнать, куда прилетело — это самый оперативный источник информации.

«Диск горит!!» — на экране через несколько минут, среди эмоциональных восклицаний разбуженных взрывом людей, появилась наводка.

Диск… Что за Диск? «Сами мы не местные», поэтому вбиваю запрос в поисковик. ЖК «Диск», Донецк — в первых строчках выдаётся адрес. Это оказалась высотка на другом берегу Кальмиуса. Ехать до неё немного, минут десять, стоит она недалеко. Броник, каска, как обычно, у меня лежат наготове в коридоре. Я подхватываю их, спускаюсь в гараж, завожу свой броневичок и еду за реку за эксклюзивом. Но на месте происшествия ничего и никого не обнаруживаю. Ни охреневших от прилёта жителей, ни зевак, ни МЧС, ни следственных органов, фиксирующих очередное преступление Злого Хoxла — сомневаться не приходится, что это он опять напустил что-то страшное на Донецк. И все две высотки внешне были целыми, я объехал их пару раз по дворам. Так куда был прилёт? Снова мною явно что-то проёбано, и в аду для журналистов я не буду первым.

Снова полез в городской чат. Там уже появились фото горящего «Диска». Вглядываюсь. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Повреждённый «Диск» стоял рядом с моим домом. Это одна из высоток, которая видна из окон моей спальни. Можно было вообще никуда не ехать, а просто спустится вниз по направлению к набережной. Я несусь обратно.

Паркуюсь возле подъехавшей пожарки, тут уже я по адресу. Но отнюдь не первый — вижу, как уже стендапятся коллеги, держа в руках обломки чего-то. «Военкоров, конечно, как дворовых собак развелось, куда не плюнь, попадёшь в военкора», — подумал тогда я с раздражением. Прохожу мимо, под ногами хрустят осколки стекла, разбросаны остатки покорёженных металлоконструкций. Задираю голову вверх, ища попадание. Дом высокий, это элитная многоэтажка на набережной с обзорным видом на Кальмиус. Таких свечек две, они стоят рядом, и я часто любуюсь этими эклектичными бетонными близнецами из окон своей квартиры. У высоток декоративные, составленные из рёбер пирамидальные крыши, по периметру и на вершинах — торчат острые шпили. Необычный вид привлекает внимание. Живут под этими крышами люди, как можно предполагать, преуспевающие. Хотя… как тут в Донецке преуспевать. Вот и к ним прилетело… кстати, что это? На РСЗО не похоже. Во-первых, странная траектория. Во-вторых, если бы одна из ракет врезалась в башню, разрушения были бы гораздо масштабнее — в качестве примера можно посмотреть на высотную гостиницу возле Донбасс-арены со снесёнными верхними этажами. А тут так себе, слабенько — зданию только подбили чёрный синяк на верхнем этаже. И не гаубица это, от её снаряда вид был бы совершенно другой. Если не РСЗО попала и не снаряд 155-миллиметровый залетел, то что? Мир аномалии полон загадок.

Подхожу к подъезду. Стоит и курит рядом с мигающей пожаркой пожилой мужчина в клетчатых шортах.

— Попали в дом… — грустно так говорит. Да, на войне всем достаётся. В том числе и тем, кто имеет в зоне военных действий элитные апартаменты.

Холл дома наполнен владельцами донецкой элитки или семьями арендаторов. Женщины, дети… Решение спустится вниз верное — когда что-то врезается в дом и взрывается, лучше быть поближе к земле (а если что-то взрывается от тебя в непосредственной близости, то к земле даже нужно прижаться). Система ценностей и координат в зоне СВО меняется — жить лучше на нижних этажах.

Ну а военкору, коим я себя вполне обоснованно считаю, очень нужно попасть на место происшествия. Узнав, что горит двадцатый этаж, я без сомнений направился к пожарной лестнице.

Итак. Я узнал, что у меня есть огромная семья… — подобно герою балабановского «Брата-2» я начал восхождение.

Почему возникла аномалия? У меня есть собственные метафизические соображения на этот счёт. Дело в том, что когда мы придаём материи форму, когда мы создаём вещи, предметы и сложные конструкции в виде домов, часов, шкафов, автомобилей, кроватей, инструментов, комодов, глиняных кувшинов, картин, стиральных машин — я перечислил то, что первым пришло мне на ум, а сам список, как можно понять, огромный — то на создание вещей, мы тратим не только физические силы, но и метафизические. Мы тратим свою энергию жизни, которая воспроизводится в наших телах с рождения. Мы заключаем идеальное в материю, мы придаём ей форму, и наша затраченная энергия и впитывается в созданную вещь. Созданные нами предметы на самом дели отчасти живые.

На войне же в результате разрушения созданных вещей и материи ежемоментно выделяется беспрецедентный объём этой энергии. Я уже не говорю о людских смертях — это отдельный разговор, в создании человека участвуют силы совершенно другого порядка, и при его насильственной гибели энергии уже высвобождается термоядерное количество.

И вся эта энергия, которая гармонично и долгим образом усилиями многих людей вплеталась в конструкции и структуры материального мира, в зоне военных действий вырывается наружу. Эти энергетические сгустки, соединяясь и отталкиваясь, образуя вихри и воронки, именно они создают силовое поле аномалии, где нарушаются законы пространства, времени и логики.

Солнце… Небо голубое… Это всё моё… родное…

Уф, после 10-го этажа у меня появилась одышка, человек я не молодой. Но упорный и упрямый.

— Коля, это ты?

— Нет, это не он, — ответил я на 15-м этаже, уже глубоко дыша. На ступеньках сидела дородная женщина в очках. Она обнимала белой кофтой сонную девочку с косичками.

— Это дальше наверху?

Она кивнула. На 18-м этаже невыносимо визжала сигнализация, я ошибочно было ломанулся туда, но очутившись в пустых тёмных коридорах, вернулся на пожарный ход.

А на 20-м этаже волочился от пожарного щита по полу размотанный шланг, в коридоре вперемешку с любопытствующими соседями стояли пожарные, и эмчеэсовцы уже как сорок минут безуспешно ломали дверь в квартиру, на которую пришёлся удар.

— Да… не хотел бы я, чтобы меня так спасали, — заметил крепкий белобрысый парень в шортах и с военным шевроном на куртке. Очевидно, он снимал здесь квартиру.

Да, хозяин на двери не сэкономил. Дверь была добротная и крепкая, замок надёжный, да по-видимому, не один был замок. Владелец превратил свой дом в крепость, никто чужой не мог проникнуть в его жилище, но он никак не ожидал, что вторжение будет с воздуха.

Наконец дверь поддалась, её раскрыли вместе с косяком и куском стены. Чуть ли не на плечах пожарных со включённой камерой на смартфоне я зашёл в квартиру. Эксклюзив.

Уютная незахламлённая переизбытком вещей компактная трёшка квадратов на 70, проведена перепланировка, зал объединён с кухней — всё это в прошедшем времени. Взрыв разбил все окна и зеркала, вскрыл натяжные потолки, повредил бытовую технику и мебель. В углу спальни что-то догорало — пожарные устремились туда и быстро загладили струёй из огнетушителей лоскуты огня. Хозяину квартиры повезло больше, чем его жилищу, так как он в момент удара отсутствовал. Но, отметил я про себя, квартира вполне подлежит ремонту. Ничего критичного не произошло. И вид роскошный сохранился — я подошёл к разбитому окну. Окна выходили на голубую извилину Кальмиуса, через которую по проспекту Ильича переброшен мост с советскими обелисками на берегах. Видна набережная, по двум сторонам от реки стоят, кто плашмя, кто на попа, бетонные и кирпичные параллелепипеды домов, облепленные зеленью деревьев. Солнце ещё не появилось, не нагрело воздух аномальной зоне до летних +30, но уже светало, и новый день войны в Донецке уже был обозначен прилётом. На горизонте укатанные утренней дымкой проступали силуэты терриконов. Оттуда, из-за горизонта, и прилетело что-то от Злого Хoxла.

Кстати, что?

Траектория странная, выстрелили чем-то из Нью-Йорка, украинского Нью-Йорка — тут обращу внимание на американское название посёлка, чтобы подчеркнуть безумие происходящего — из Нью-Йорка выстрелили по Донецку.

Выложив в сеть свой эксклюзив, я спустился вниз. Оказалось, что это был беспилотник — внизу подоспевшие журналисты, менее расторопные, чем я, рассматривали его остатки: на асфальте среди стекла и покорёженных металлоконструкций разбросаны батареи, куски крыла, микросхемы. Пока не приехали следственные органы (а они не приехали, хотя прошло уже два часа) вещественные доказательства пошли по рукам. Ещё один летательно-летальный аппарат, пролетев мимо, взорвался в Ленинском районе (где стоит золотой Ленин) — эту информацию узнал я из городских пабликов. Это была первая атака дронов-камикадзе на Донецк, и в каком-то смысле очередная красная линия, которую позволил себе переступить Злой Хoxол.

Позже я узнал, что к Ясиноватой можно добраться и третьей дорогой, через Макеевку. Эту дорогу подсказал мне Саша, наш третий водитель — я совсем, наверное, запутал с нашими водителями. Объясняю, их в одно время было два: Слава и Раллист. Слава — родом из Славянска, с 2014 года убеждённый сепаратист и вынужденный переселенец. Он был в нашей команде и ездил с нами, но параллельно что-то постоянно мутил, возможно с оружием, даже не хочу строить догадки. Поэтому однажды Слава и пропал с горизонта и больше не работал с нами. А Раллист — он пришлый, он приехал с Большой Земли и возит нас до сих пор по фронтам и фронтирам русского мира. В мирное время Раллист помешан на автогонках, а в немирное, в котором мы все пребывали, — на гонках, экипировке и оружии.

Но иногда, нечасто, я пользовался услугами Саши из Макеевки, и, как неоперившийся ещё в аномальной зоне водитель-любитель, внимал и его советам. Так вот, Саша, будучи абсолютно местным — он родился и жил в Макеевке — мне рассказал, что совсем не обязательно рисковать и ездить в Ясиноватую вдоль линии фронта, а можно дать небольшой крюк через Макеевку, который сделает твой путь пусть и длиннее, но зато безопаснее. (Хотя какой смысл в этой безопасности, когда всё равно приезжаешь в Ясиноватую?).

Так вот. Берём первый путь, по которому ездит Раллист — он, сумасшедший гонщик, гоняет наперегонки со смертью, поэтому он едет в Ясиноватую прямо из Донецка по Киевскому шоссе. Этот путь выводит на окраину Спартака и ближе остальных пролегает к линии фронта, поэтому он самый опасный. Берём следующий маршрут. Отступаем от линии фронта перпендикулярно от центра Донецка по трассе до ДКАДа, и уже по разомкнутой кольцевой едем в сторону Ясиноватой — эту дорогу, более безопасную, мне предлагал Слава, наш второй водитель. Ну, а Саша, третий шофёр, услугами которого я иногда пользуюсь, рекомендовал ещё дальше отъехать от Донецка, и уже в Макеевке свернуть с трассы на Ясиноватую.

Свернуть надо на улице Ленина — как ни крути, но без Ленина до Ясиноватой не добраться, Ленин — верный проводник. А дальше по улице едешь прямо, когда упрёшься, берёшь направо, следом будет пустошь — их полно между Донецком и Макеевкой — потом переезжаешь ж/д переезд — и ты на окраинах Ясиноватой. Яси-новатая Я-я… Он сам пришёл.

Первый раз через Макеевку ехал под утро. Было темно, был туман и была зима, и я умудрился заплутать — это Макеевка, детка, тут не мудрено заблудится. Навигатор при приближении к Ясиноватой как всегда сходил с ума, выписывая немыслимые вензеля. И когда я выехал на пустошь, внезапно из темноты и тумана на меня выплыли ворота в виде бетонной дуги с подвешенным железным овалом. На овале были написано «Ясиноватая». Человек я впечатлительный, тем более встал очень рано, из-за недосыпа острота экзистенции зашкаливала — по моей спине пробежали мурашки трепета и тревоги. Я понял, что это портал, и совсем не удивился бы, если б проехав под этим гонгом, очутился в точке С минуя точку Б. Так в принципе, и получилось, в тот день я ехал к Вагнерам и попал с ними в только что освобождённый Соледар.

Макеевка, помимо Донецка и Ясиноватой, является третьей вершиной и третьим острым углом заколдованного треугольника Донецкой агломерации, в площадь которого попали российские военные, вооружённые добровольцы, ополченцы, мобилизованные, военная техника и автомобили, попали все гражданские, шахтёры, коммунальщики, автомобилисты, люди всяких разных профессий, которые не смогли или не захотели уехать, старики, женщины, дети и подростки со всеми домами, многоэтажными и частными, где они жили, магазины и лавочки, поликлиники и больницы, а также шахты, действующие и не действующие, другие промышленные предприятия и заводы, административные здания, церквушки с куполами и котельные с трубами, все памятники Ленина и другие монументы, возведённые в советское время, и всё, всё, что было здесь ранее, живое и неживое, выросшее из земли или на ней построенное, стало объектами воздействия возникшей аномалии.

Подозреваю, что подобными треугольниками, как и другими многогранными фигурами с надломами на рёбрах, на которых преломляется время и пространство, на гранях, где поглощается и выбрасывается энергия, всеми этими многоугольниками усеяна вдоль своей пылающей границы вся аномальная зона СВО. Но у меня получилось сносно изучить, да и то не до конца, пока только один загадочный треугольник, в площадь которого попала и моя точка сознания. Про него и рассказываю.

Макеевка стоит на отдалении от фронта, впереди линия Донецк — Ясиноватая, но это безопасность кажущаяся. Макеевка в зоне поражения средств артиллерии, РСЗО и тем более БПЛА, и уже с самого начала СВО по ней стали наносить удары, хоть и не так часто и интенсивно, как по Донецку и Ясиноватой. В марте 2022 года, помню, Злой Хoxол запустил по Макеевке «Точку-У», и я выезжал поздно вечером на место прилёта. Ракета до цели не долетела, её сбили, и часть заряда упала на дорогу между домов в придворовой территории жилого квартала. Но и этой части ракеты хватило, чтоб создать воронку диаметром три метра в ширину и полтора в глубину. Ближайшие магазины-ларьки размотало и изрешетило, многоэтажки протрясло, жители близстоящих домов тоже испытали потрясение — они были поражены и удивлены той беде, которая с таким грохотом упала им во двор. Тогда только всё начиналось, всё происходящее в зоне СВО было в новинку и в диковинку. И такой пещерной дикости от взращённого и модифицированного на Западе Хoxла макеевцы не ожидали — отправить «Точку-У» с кассетами по центру города было ничем не обоснованным варварством. Но многое удивительное ждало впереди не только макеевцев — аномалия только раскрывалась.

Признаюсь, я сам пока не разгадал Макеевку. Во-первых, она больше Донецка территориально. Кажется, что раза в полтора. Тут ещё большой вопрос, кто кому является пригородом, кто чей спутник. Макеевка как будто обхватывает и держит Донецк. Донецк всегда на виду, он ярко освещён в свете новостей. А Макеевка находится в тени — это тёмная сторона русской Луны, её тёмный серп.

Макеевка древнее Донецка. Волны истории накатывали одна за другой на этот город и откатывались назад, оставляя в нём свои следы. В конфедерации районов ты найдёшь и частные дома с палисадником, и сталинские постройки, и малоэтажные казармы-дома, построенные пленными немцами после войны, и хрущевки, и бетонные панельки, и современные высотки. И все они сочленяются и соединяются в улицы и закоулки совершенно странным и непонятным образом. Не замечая этого, ты можешь долго проезжать Макеевку по «протоптанной» центральной трассе из Донецка в сторону границы, туда и обратно. Но как только ты по каким-то своим делам съезжаешь, ты попадаешь в лабиринт. И если ты заехал далеко, то вернуться уже не так-то просто. И навигатор тебе не поможет. Ты долго плутаешь, чтобы вырваться из паутины макеевских улиц, путаных лассо железных дорог её индустриальных районов. Навигатор показывает тебе ехать вперёд, и действительно, вот он же, Донецк, впереди маячат донецкие многоэтажки, но дорога всегда упирается в какое-то препятствие, будь то канава, железный блок, забор, насыпь, бугор. Ты пытаешься объехать и долго наворачиваешь круги, пока наконец не находишь выход из одного из лимбов Макеевки, чтобы попасть в другой.

Причём, дороги в Макеевке в некоторых районах, оставляют желать лучшего.

— Ты меня снимаешь, что ли? Не вздумай выкладывать!

Как-то я снял Славу, когда мы по известному только ему пути возвращались в Донецк через Макеевку и он, сидя за рулём, разразился гневной филиппикой в адрес местных властей. Было за что проклинать — мы ехали в частном секторе по участку с лунной поверхностью, всю в кратерах и холмах, которую дорожные знаки с настойчивостью называли главной дорогой. Но таких бугров, накатанных по песчанику, на котором испарился весь асфальт, не было и на дорогах, разбитых техникой и снарядами. Я было не поверил, что это официальная дорога, но из-за поворота в качестве неоспоримого доказательства на нас выехала номерная маршрутка, гружённая пассажирами, и точно так же как мы, медленно переваливаясь с кочки на кочку, стала двигаться нам навстречу. Такой плохой дороги мне ещё не встречалось нигде. И это не являлось следствием прилётов, а следствием чей-то безалаберности и — вполне возможно, Слава был абсолютно прав — тотальной коррупции и воровства. И может быть, когда-нибудь из Донецка обратят внимание на дороги в Макеевке, хотя, опять же, непонятно, кто главней и кто кем управляет, Макеевка Донецком, или Донецк Макеевкой.

А может, мы и зря грешили тогда на макеевских чиновников, и этот участок был рубцом аномалии, который они не в силах исправить. Возможно, только так, преодолевая полотно из накатанных холмов по этой улице, можно попасть из одного сросшегося лоскута на другой — я вспоминаю, что видел подобные песчаные холмы в «Сталкере» Тарковского. Там ещё в одном эпизоде одна птица над ними пролетела, а другая — нет, исчезла.

О, Макеевка не так проста, как простодушно звучит её название! Видимо украинские артиллеристы о чём-то тоже стали подозревать и понимать, что дело-то совсем не в Донецке. Донецк — это витрина, ширма, фантик, маска, фальшивый кокошник, а ключ к русскому миру, вся его суть кроется в Макеевке. И поэтому летают, что-то высматривая, над Макеевкой беспилотники, и бьёт по Макеевке Злой Хoxол беспорядочно ракетами.

И не беспорядочно тоже. Уже темнело, когда июльским вечером мы сидели в своей студии, возле Донбасс-арены. Несколько раз подряд в небе «захлопала в ладоши» ПВО. Это привычное дело, но повторюсь, повод беспокоиться уже есть — ПВО работает не просто так. Как правило, украинские неонацисты запускают несколько партий ракет. Первые отвлекают и перегружают противовоздушную оборону. А потом наносится основной удар. Что и произошло. После хлопков что-то глухо громыхнуло так, что потолок в помещении, где мы находились, дрогнул, и посыпалась штукатурка. Через некоторое время мы вышли на улицу и увидели, что далеко из районов Макеевки сочился в помрачневшее от надвигающейся темноты небо густой жирный дым. Очевидно, что попали, куда хотели. Это не было похоже на обычный рядовой прилёт.

Через час появились сообщения, что удар пришёлся на Макеевскую больницу. Ох, свиреп и беспощаден Злой Хoxол — то, что это он сделал, сомнений не возникало. Мы с коллегой выдвинулись в Макеевку, чтобы снять материал и поведать людям, находящимся вне аномалии, об очередном очевидно-невероятном злодеянии Злого Хoxла.

И конечно же, навигатор нас завёз не туда. В чёртов Чёртогвардейский район. Мы въехали в частный сектор, плутали между домами, пока не упёрлись в бетонный блок. Решили бросить машину — по карте больница находилась уже в шаговой доступности. Но когда, пройдя несколько хрущёвок, мы подошли к приёмному покою, оказалось, что эта больница не та.

— Да у нас только пару стёкол от взрыва выбило, — у приёмной на улице курила женщина в медицинском халате, она подтвердила факт взрыва. Только произошёл он не здесь.

— И ещё нескольких пострадавших привезли…

В Макеевку на нужную локацию с первого раза никогда не попадаешь. Не в первый раз такое случается. Особенно в Чёртогвардейском районе. Сначала нужно чуть продавить, а потом аккуратно проткнуть упругую границу и войти в обволакивающее пространство Макеевки, чтобы она тебя приняла. Потом только уже можно ориентироваться на местности. С Макеевкой ласково нужно, не так как мы, с наскока. А то вообще никуда не приедешь. Мы вернулись к машине, немного побуксовали, чуть не попали в канаву, разворачиваясь в тупике. Навигатор неточно показывал наше местоположение, терялся, заложенные в него ранее координаты сильно сбились, и мы немного поплутали среди узких улиц из частных домов, пока не выехали на нужную дорогу и не отправились к другому больничному городку, по уже правильному адресу, подсказанному нам медсестрой.

Мы ехали по аллее с высокими, вытянутыми вверх деревьями. Дорога плохая, разбитая, это во всём виноваты макеевские чиновники, но, возможно, и аномалия всему виной, не буду занимать чью-то сторону. Внезапно на улице, по которой мы ехали, закончился свет, ещё и фонари перестали светить. Я понял, что сейчас мы ехали в правильном направлении, впереди что-то произошло.

Я почувствовал изменения в окружающей среде. Мы ехали по тёмной дороге. На ней свет фар выхватывал мелкие обломки ветвей и зелёную мишуру из раскрошенных листьев. Хотя очередное лето войны было только в самом разгаре, рано быть листопаду. Нет, листья опали по другой причине. Как будто что-то свирепое и злое пролетело, проникло, продралось и вторглось в Макеевку сквозь эту аллею и сквозь насаждения, темнеющие справа за окном. Слева от нас мы увидели тени нескольких людей, они шли в сторону от дороги, в темноту. И один силуэт обхватывал другой, по-видимому, уводя от места происшествия.

Впереди появились кирпичные дома, мы проехали ряд хрущёвок, в нескольких окнах которых уже горел свет — электроснабжение проходило по кабелю, проложенному в земле, он не был повреждён, в отличие от уличного освещения, которое не функционировало. Было видно, что дома все покоцаны — облицовка отбита, балконы и оконные рамы перекошены, а некоторые окна представляли собой голую амбразуру, так как рамы вообще отсутствовали. Возле домов ходили люди и темноту разрезали лучи фонариков. Останавливаться мы не стали и свернули к больнице.

В больнице света не было, она была освещена только светом фар подъезжавших автомобилей. Перед зданием — разбитые стёкла и остатки опавших рам. Здесь сновали и что-то высматривали ещё два журналиста. К зданию подъезжали скорые, велась доставка пострадавших. Больничному городку досталось, но явно не сюда был прилёт. Тем более такой силы, что грохот был слышен в центре Донецка, а столп дыма виден на расстоянии в 10–15 км. Больничному городку нанесён только косвенный ущерб, по-видимому, от взрывной волны.

Мы вернулись к хрущёвкам, вышли из машины и уже внимательно их осмотрели. Здесь видимых разрушений было гораздо больше. На земле лежали обломки рам, шифера, стёкол, тротуар был усеян камнями. Выбиты все стёкла со стороны дороги, крыша магазинного ряда на первой этаже смята и искорёжена. В некоторых магазинчиках горел свет, хозяева проводили ревизию. Беда-беда, огорчение…

Опять же, прямого попадания в дома не было, но хрущёвки, судя по масштабам внешних разрушений, ближе всех стояли к месту, где произошёл сам взрыв, они приняли на себя всю мощь взрывной волны. Его эпицентр находился по ту сторону дороги в кромешной тьме, в лесонасаждениях, и у нас не возникало никакого желания туда соваться, чтобы выведать, что же здесь произошло. Если мы наблюдали только последствия взрывной волны, то сам взрыв мог вполне раскрыть двери в другие, дьявольские изменения, откуда и вырвался в Макеевку мощный энергетический сгусток. В принципе, не надо было обладать каким-то особым даром ума, чтобы понять, что тут произошло.

— Мы тут такое пережили, такое… Словами не передать. Вот, пойдёмте, я вам кое-что покажу, вот здесь что-то непонятное, — худощавая женщина с небрежно и наспех собранным пучком на голове, отвела меня немного в сторону от дома и посветила фонариком на асфальт — на нём лежал накручивающийся капсюль от заряда, на капсюле нанесена армейская маркировка, какая — выяснять я и не собирался, да и женщине посоветовал эту находку в руки не брать. Следственная группа разберётся. И её отсутствие, кстати, тоже о многом говорило.

Дальнейший опрос жителей полностью восстановил картину произошедшего. В нескольких сотнях метров располагалось заброшенное и огороженное забором здание, куда заезжали военные грузовики, из которых что-то выгружали и в которые что-то грузили, — один мужчина поделился со мной военной тайной, увиденной им в прорези забора, когда он выгуливал собаку. Потом диктор рассказал, что днём здесь кружил беспилотник — всегда поражался способности местных высматривать в небе дроны, у меня вот за всё время нахождения в зоне СВО ни разу не получалось, как ни старался. Высоко сижу, далеко гляжу — вечером уже сюда прилетела ракета, пущенная Злым Хoxлом.

Очевидно, что там, в опасной и глухой темноте, по ту сторону от дороги, сокрытый в листве, находился склад боеприпасов. Остатки зарядов продолжали ещё детонировать — во тьме раздалось несколько разрывов, как будто по железному листу ударили молотком. Эти звуки заставили любопытствующих спешно и суетливо ретироваться во двор к подъездам. Я тоже пошёл, чтобы оценить последствия взрыва для жителей.

Они сильно впечатлили.

— Вот это у нас вот так.

Меня проводил в подъезд крепкий загорелый и седоватый мужчина в полосатой майке, домашних штанах и тапках на босу ногу. Он жил на первом этаже. Массивную и громоздкую дверь в его квартиру выбило вместе с косяком — из него торчали длинные штыри. Дверь была прислонена к стене, и мы пробрались в жилище через открытую щель.

Взрывная волна выбила стёкла и опрокинула фанерные шкафы у стены, ящики раскрылись, вывалив содержимое наружу — на полу, всём в осколках стекла, валялись в хаотичном беспорядке одежда, инструменты и книги. Осколки прорезали обои, один разрезал мирный пейзаж фотообоев на стене, где было отображено голубое озеро с зелёными горами, снежные вершины которых мутнели в солнечной дымке.

— Когда всё началось, я в ванную успел прыгнуть.

Ванна, действительно, если нет поблизости какого-нибудь озера, самое безопасное место в подобных случаях. Кухня, находившаяся за стенкой ванны, тоже сильно пострадала. Дыхание взрыва вынесло оконную раму, обвалила карниз с замызганными занавесками — всё лежало на полу. Сверху и со стен свисали клочки засаленных обоев.

— И это у нас теперь так у каждого. — Мужика явно взволновали такие перемены в его жизни, но он виду не подавал, разговаривал спокойно и мрачно. Как и положено русскому человеку, да ещё живущему на воюющем Донбассе, он стойко, как и его дом, выдержал удар судьбы. Русские, вообще, по натуре своей фаталисты. После подобного люди порой рады, что просто живы остались. А имущество нажить всегда можно. Тем более никто в роскоши тут не жил.

Квартиры, в которые я поднялся потом, пострадали сильнее, так как находились на верхних этажах. На третьем этаже двери двух квартир, внешние стены и окна которых встретили удар, предсказуемо отсутствовали, а на оторванные косяки налипли улитки строительной пены. На площадке переговаривались три пожилых женщины. Одна из них подметала пол, горестно бормоча.

— …Ыгорь и Руслан сказали, что там всё тоже в хлам. — Услышал от неё обрывок фразы, когда поднялся.

— Петровна, это твоя дверь валяется возле дороги? Посмотри в окно и увидишь, — сказала другой женщине бабушка с тростью, которая стояла в зияющем и светлом проёме квартиры справа.

— У балкона нема двери, да? Я боюсь туда заходить и свитло включать. Слава Богу, я холодильник выключила. — Бабушка против всего непонятного придерживалась старых советских правил, которые предписывали в случае ЧП выключать электрические приборы. Но при Советском Союзе обычные люди с такими явлениями не сталкивались.

— Светочка, поди на пять секунд.

— Я не Света, — ответил я, когда понял, что это обращались ко мне. Во лбу у меня горел фонарик, очевидно он слепил бабушку, которая, по-видимому, и так плохо видела. Бабушка была совсем старая, волосы все седые, кожа земляного оттенка. Она помнила, наверное, ещё жизнь при Брежневе, при котором такой фигни никогда не случалось.

Мы зашли к ней в квартиру. После взрыва, стремительно расширяясь, клубы взрывной волны ворвались к ней на балкон, разломали его, выбили все окна во внутрь квартиры и устроили в ней чудовищный кавардак. На полу валялись остатки рам и дверей, разбитый сервиз с вазой, штукатурка, какие-то фотографии, земля, разбитые горшки, газеты, клочки утеплителя, файлы с документами, лоскуты обоев — хаос прикоснулся к скромному, но аккуратному космосу её затухающей жизни и обратил его в беспорядок.

Потом прикоснуться к пожилой хозяйке сил у хаоса уже не хватило, старушка во время аномального ЧП по счастливой случайности находилась в коридоре, балкон, окна и стены квартиры поглотили первоначальный импульс удара, и бабушка сама не пострадала. Другой бабушке, хромой соседке с палочкой, повезло меньше — её привалило на кухне. Но в целом, отмечая преклонный возраст этих женщин и сопоставляя разрушения в квартирах с относительной сохранностью их хозяев, мне было удивительно, как они сами-то живы остались. Бабушек должно было шмякнуть об стены их жилищ так, что души вон. Но тут, наверное, сыграл обратный закон аномалии, где на каждое действие есть своё противодействие, и эта противодействующая сила, очевидно, создала некий энергетический кокон для обитателей квартир.

— Вы поможете мне установить дверь? Я сейчас вам молоток и гвозди принесу.

Я поднял входную дверь с пола и прислонил её к внешней стене, оставив щель для прохода, как у соседа снизу. На большее я не был способен, дверные петли были вырваны, на простые гвозди их не поставишь. Тем более, я, прости Господи, журналист. У меня руки не туда растут. Мы только можем фиксировать последствия разрушения, а не ликвидировать их. Мы всего лишь статисты и хроникёры хаоса текущих дней. Мы — энергетические падальщики, но какая-никакая польза от нас есть — будучи сталкерами, мы, познавая, показываем аномалию войны, иначе все остальные оставались бы в неведении того, что существуют другие, аномальные обстоятельства, отличные от реалий и иллюзий комфортабельного мира, в котором пребывает подавляющее большинство.

В комнату соседки с палочкой пробраться было затруднительно, в ней было больше шкафов и накопленного за годы жизни скарба, и у взрывной волны в распоряжении оказалось больше предметов, чтобы закрутить их в хаотичный хоровод. Все они лежали в беспорядке на полу.

Глядя на все эти разрушения, я вспомнил эпизод с ветхозаветным Моисеем, когда он попросил явить славу Господню. Напомню, тогда Бог засунул библейского старца в горную расщелину и, проходя мимо него, позволил ему увидеть себя, но только через щель и со спины. Но и этого Моисею мало не показалось.

Жители же этих старых макеевских домов были дряхлыми ветхосоветскими моисеями и они тоже ощутили на себе подобное воздействие. Только Бог тут не при чём. Это всё сами люди придумали. Они изобрели не только компактные и уютные хрущёвки, комфортабельные и элитные квартиры, электронику, сантехнику, айфоны и автомобили, бары и рестораны, велосипед и водопровод, бассейны и кино и прочее всё то, что делает нашу жизнь приятной и удобной. Нет, мы ещё придумали, как всё это разрушать, разом или постепенно. Учёные и конструкторы изобрели всеразличные виды и типы оружия для этой самоубийственной цели. И здесь Господь закрыл глаза, это Человек, обладая свободной и упрямой волей, сам настойчиво постучался в двери ада. И ад ему приоткрылся.

— …а потом ты едешь прямо, никуда не сворачивая до самой Горловки, там уже не запутаешься, — Славин голос в телефоне и его инструкции подействовали на меня успокаивающе. Я положил трубку, переключил передачу и тронулся. Всё у меня получится. Доберусь куда надо. Из А в Б.

Моя мирная профессия — кинокритик и, находясь в военных обстоятельствах, путешествуя по зоне СВО, я часто, как можно заметить, вспоминаю «Сталкера» Тарковского. Но есть ещё один фильм про эту аномалию, в которой мы все тут зависли. Название навскидку не вспомню, но помню, что это «перестроечное кино», фильм снят в эпоху перемен, когда как раз на Украине будили Злого Хoxла и раскрывали ему веки.

Сюжет такой. Двое героев, споткнувшись о какую-то проволоку, торчавшую из земли, из перестроечного времени, в котором они жили, попадают в прошлое, на Донбасс, в послевоенный период. Но и это ещё не всё. Время для наших персонажей закольцевалось, один и тот же день для них начинается снова и снова, и они ищут пути, чтобы вырваться из этой временной петли. Но ничего у них не получается, один и тот же день они проживают заново.

В их ситуации есть место и для курьёзов. Один из героев, имея горное образование и опыт, каждое утро приходит на шахту и пытается устроится на работу. После войны на Донбассе поднимают промышленность, и ввиду нехватки специалистов, директор радуется гостю. «Инженер, горняк, к нам!» — радостно восклицает он и сразу же выдаёт ему аванс в 100 рублей. И так раз за разом.

Кстати. Забыл упомянуть, что фильм как раз и снимался в этом магическом и аномальном треугольнике Донецк — Ясиноватая — Макеевка. Вот и я, однажды попав в этот загадочный треугольник войны, снова и снова сюда возвращаюсь, чтобы по новой прожить один и тот же бесконечный день. «Инженер, горняк, к нам?»

К вам.

— Э-э-э… укропы!! — увидев меня, второго «корректировщика» и «диверсанта», мужик вдруг заорал. Вот она — развязанная харя пьяного пролетариата. Въебать ему, что ли, — я примерялся. Но будучи интеллигентом, сомневался и не решался. Поэтому нас, любителей почитать на досуге Чехова с Достоевским, всегда бьют первыми. Правда, мужик и сам никого не пытался ударить, он только хватал за жилетку Сергея Валентиновича. Сергей Валентинович, именитый адвокат, сибарит, любитель красивых молодых женщин и дорогого выдержанного алкоголя, и при всём при этом — отчаянный русский патриот — иначе чего он сюда приехал из солнечной Испании в обледенелый Донецк — Сергей Валентинович не привык к такому обращению и такому уровню агрессии. Это было вопиюще грубое попрание его процессуальных прав. Сергей Валентинович, вообще, человек деликатный, и со своими клиентами — политиками, бизнесменами, ворами в законе (иногда всё это совпадало в том или ином сочетании) — он общался очень вежливо. И выглядел он очень утончённо, со своей аккуратной седой бородкой он был похож на старого мушкетёра. А тут какой-то достаточно крепко сбитый и, судя по поведению, крепко выпивший русский мужик, небритый и коротко стриженный, как боксёр, хвать его за камзол.

— Да отстаньте вы, я памятник снимал! — отбивался Сергей Валентинович, когда я подошёл. Но мужик бесцеремонно и цепко держал его за жилетку.

— Эй ты чего, братан… — дёрнул я мужика за плечо. («Братан» — так интеллигент мимикрирует под окружающую пролетарскую среду. Однако тута этот приём не прокатил.)

Вот здесь мужик и озадачил меня, заорав:

— Укропы-ы-ы!!

То, что Сергей Валентинович попал в инцидент, мною было замечено поздно. В то время, когда его хватали за куртку и требовали показать фотографии, которые он сделал, я сидел в машине и разговаривал по телефону, объясняя уважаемой и непонимающей редакции, что стендап, нет, записать не могу, так как прилёт был в военный объект. Да и вообще, надо было съёбывать. Повторный прилёт был возможен вполне, это подлая тактика украинских неонацистов — въебать ещё раз, когда приедут спасатели.

Под повторные обстрелы я попадал не раз. Только месяц назад разминулся на двадцать секунд с кассетами — мне лично повезло, но тогда были ранены люди и журналисты. Вот как тогда дело было. Вечером у себя дома на этаже слышу сначала близкие хлопки — это работает наша ПВО. Потом слышу уже дальние удары — это пропустила наша ПВО. И судя по рассыпчатым звукам, похожим на щёлканье и шипение фейерверка, это были кассеты. Мониторю чаты и узнаю — что-то горит на ж/д станции в соседнем Будённовском районе. Причём хорошо горит, впечатляюще — судя по первым фото, это горело топливо. Быстро одеваюсь, выбегаю и в коридоре перед лифтом сталкиваюсь с соседями — молодой супружеской парой с ребёнком двух лет в коляске. Мальчишка как раз родился перед СВО, и прошу заметить, он родился в Донецке и рос под громом и молниями войны — в таких обстоятельствах много сильных смыслов. Вот, думаешь, лишь бы нашим детям эта война не досталась, лучше мы испьём её чашу. Спрашиваю своего соседа — его Костя зовут — слушай, а можешь показать, где там ж/д станция на Будёновке? А он внезапно — да давай я с тобой прокачусь? Да давай! В Косте сомневаться не приходилось, он возил кого-то из важных и секретных, он знал непростых людей, которых и я знал, значит и сам он был непрост.

Сели в мой броневичок и быстро, размахивая лучами мигалки, поехали. Костя мне указывает, туда едь, а теперь туда, а вот там поворачивай. Быстро добрались, минут за пятнадцать — Костя ещё знал, как подъехать удобно. Да это, говорит, цистерны с топливом горят, они уже трое суток на рельсах стоят, глаза укропским беспилотникам мозолят. Немудрено, что их въебали — ну что за великорусская халатность и безалаберность! Остановились на тёмной улице из деревянных домов у забора. Рядом пожарка огнями отсвечивает, пожарные у ней шланги разматывают. Пожарные Донецка — люди героические, безусловно. Ведь им приходится не только с огнём бороться, но и с коварством укропов, которые по ним следом ебашат. Поэтому поверх своего обмундирования на них ещё бронежилеты — можно представить, каково им в них работать. Интересно, получают они хоть какие-нибудь боевые к своей достойной зарплате?

Пожарка тронулась и повернула за поворот, видимо, поближе решили подъехать. Пожарные за ней со шлангами, я за пожарными с Костей, сзади его оставил, не потеряется. Иду с пожарными на огонь, видео снимаю. Впереди полыхает пожарище, что просто ух! Справа в темноте скрипят и стучат колёса — кто-то подвиг совершает и цистерны по соседней ветке отводит от огня. Может, оставшиеся цистерны отцепить и увезти и надо было, но по мне — на хрена такой пожар тушить и людьми рисковать — хули, раз проебали, пусть всё выгорает.

Справа несколько гражданских вышло из своих дворов, смотрят на огонь. Огонь имеет магическую силу и притягивает, это древний архетип — это я, как начитанный гуманитарий, знаю. Смотрят гражданские на ад, который близ домов их разгорелся, любопытно мирняку, а ты в таких случаях поражаешься их беспечности. Да идите вы по домам и ищите укрытие! Хотя я тоже хорош — без броника пошёл на выезд, на расслабоне. Хотя нужно не только себя было в броню заковать, но Костю одеть. Вот прохожу мимо коллег-журналистов — стоят они в защите, как броненосцы в потёмках, да ещё и в касках. Соблюдая технику безопасности, репортаж снимают.

Тут я внезапно остановился. Пожарные пошли дальше. Четыре тёмных силуэта уменьшались на фоне зарева — красиво, хоть картину апокалипсиса рисуй. Не знаю даже, что со мной тогда случилось. Решив, что всё, что нужно, я снял, я развернулся и быстрым шагом к машине направился. Так-то, в подобных случаях, я, как загипнотизированный, в гущу произошедшего лезу, да ещё стендап позёрский записываю. Но тут кто-то внутри меня струну дёрнул — уходи! Господи, спаси и помилуй нас грешных. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа — аминь.

Назад иду — чуть ли не вприпрыжку. Костян спрашивает, а ты, что, торопишься куда? Да нет, говорю. Просто если решили уходить, то уходим быстро. Только подошли к машине — хлопки в небе и кассеты посыпались как раз там, где мы проходили. Я по старой привычке под машину залез, а Костян бронированной дверью прикрывался. Да-а, попали мы в переплёт. Тогда одного гражданского и эмчеэсовца убило. А среди коллег-журналистов, мимо которых мы прошли — пару трёхсотых.

Вот я и снова, только уже вместе с Сергеем Валентиновичем, в Будённовском районе. И снова по тому же самому поводу. Неонацисты (террористы, боевики, хохлы, укропы) ещё со вчера насыпали сюда в район железки. Первые сообщения появились ближе к полуночи — снова прилёты по хранилищам ГСМ, пылала одна АЗС. Но в этот раз на выезд решил не ехать. Во-первых, мне прошлого раза хватило. Несмотря на то, что я жил в Донецке под обстрелами уже второй год, странную логику судьбы мне пока не удалось нащупать — второй раз, ведь, может не повезти. А во-вторых, дорогой гость у меня дома находился, гость с «Большой земли» и с земли зарубежной, солнечной Испании — в Донецк приехал Сергей Валентинович.

На следующий день прилёты продолжились. Густой, жирный дым валил из Будённовского района. Мы с Сергеем Валентиновичем наблюдали его, когда обедали в речном ресторане на Кальмиусе. Так-то зрелище красивое, можно сказать, что мы за обедом любовались военно-городским пейзажем. Ешь рапанов, запиваешь их вином, за окном тихо течёт зимний Кальмиус и вдали, в километрах пяти, у заснеженного террикона чёрные клубы в небо вздымаются — красота. Как будто ты свидетель извержения вулкана. Как люди гуманитарных сфер, мы с Сергеем Валентиновичем понимали, что эстетика может находиться вне категорий морали, и проявление зла может быть прекрасным, как и сейчас. Сомневаюсь, что все жители Донецка разделяли эту концепцию, они жили как на вулкане уже который год и к такой «красоте» привыкли.

Городские паблики писали, что это горела АЗС, ракетный удар был нанесён в первой половине дня. То, что это был удар из РСЗО, не из гаубиц, любезно предоставленных украинскому режиму странами Запада, сомневаться не приходилось. В результате непрерывных боёв за Авдеевку и Марьинку, несмотря на то, что борьба за эти города-спутники Донецка ввиду своей длительности приняла уже метафизический характер, всё-таки, неонацистов удалось отогнать от Донецка на расстояние, с которого они могли дотянуться до условно тыловых районов, каким и являлся Будённовский, только из РСЗО. Но второй день подряд ебашить из строя одиночные АЗС дорогущими ракетами — откуда такая щедрость и расточительность? Сомнений не было в намерении неонацистов лишить весь Донецк не только топлива, но и света, воды, тепла, газа, и всех людей, отчаянно пытающихся жить в этом городе, но зачем же тратить на бытовую заправку «хаймерсы» по 150 тысяч долларов за штуку? Это же не рентабельно. Однако, фиг этих хохлов поймёшь, они уже давно заключили сделку с дьяволом, и, по-видимому, продали душу задорого.

— Можем, съездим, посмотрим? — предложил Сергей Валентинович, когда мы вышли из ресторана. Дым с Будёновки валил уже часа три — пожар, вызванный прилётом, и не думал стихать. Конечно, гостю из столицы и заграничному жителю, коим являлся Сергей Валентинович в одном лице, было любопытно посмотреть на военную экзотику и выяснить, что там горело, но меня смущало отсутствие фото непосредственно с места происшествия — коллеги-журналисты, наверное, не без оснований опасались туда ехать.

Но разве я могу оставить своего старшего товарища и дорогого гостя без сильных впечатлений? Тем более видимость безопасности создавал мой бронированный фургон. Находясь за толщей бронированных стен и стекла, ты пребывал в иллюзии, что в случае чего ты можешь избежать смерти. Хотя это, конечно, совсем не так. Ну, или не совсем так — броня спасала только от осколков. В принципе, все мы умрём, рано или поздно. Почему это не сделать в моём любимом Донецке? Мы сели в мой броневичок и покатили по городу.

Риск для жизни увеличивался не только из-за обстрелов, но ещё и из-за погоды. Накануне Генерал Мороз внезапно штурманул город во время дождя и всё в Донецке обледенело. По улицам ходить стало невозможно, ледяной каток, а не улица. Можно на ровном месте ёбнуться и спину сломать. Что я чуть вчера и не сделал — я балансировал на обледенелой лестнице несколько секунд, чтобы не упасть на рёбра ступеней, и только занятия йогой в местном спортклубе позволили мне приземлиться безопасно на жопу. Да, глупо было бы избежать смерти от обстрела и сломать позвоночник. И глупо было как-то роптать на местные власти и требовать от них песка в ледяной день — война на дворе, боевые действия в 10 км, может быть, песок туда нужен? Мы все тут, живущие на краю войны, пару раз ёбнуться готовы, лишь бы наши Авдеевку эту чёртову взяли. Так что не беда, что в Донецке стало опасно скользко. Но зато очень красиво. Эстетика, нам, интеллигентам, ценителям прекрасного, важна эстетика! Красота спасёт мир! — так писал Достоевский, а Фома Аквинат считал её божественным явлением. Деревья, как люстры, звенели хрустальными ветвями на ветру, зелёные кусты распластались тяжёлыми ледяными водорослями. Мы ехали сквозь ледяные туннели из наклонённых деревьев. Красиво и опасно, здесь всё как всегда — это Донецк, Петька! Мой Мадрид, мой Париж, мой Детройт.

Мы проехали сгоревшую АЗС, которую вчера разъебали ракетами — за окном в сказочном снежном лесу по левую сторону промелькнула обугленная и проваленная коробка магазина и обгоревший остов из металлоконструкций. Да-а… хорошо, что это АЗС, а не АЭС какая-нибудь, хохлотушки, бравы ребятушки готовы всё въебать, лишь бы нам плохо было. Они уже и по ёмкостям с аммиаком на пивзаводе стреляли, так они донецких ненавидят.

У меня включился жёлтый режим опасности. Внешне по мне это не слишком было заметно, моё грубо отёсанное лицо оставалось невозмутимым, как кирпич, но внутренне я стал чутким и тонким, более чутким и тонким, чем мне, как интеллигенту, положено быть. Я сосредоточился и собрался, напряжённо всматриваясь и вслушиваясь в окружающую действительность, готовый чуть что давить на газ. Это первое правило поведения в зоне СВО — в любой опасной ситуации выжимай педаль газа.

Потом появилось здание администрации на площади, мы ехали дальше, ориентируясь на клубень дыма, росший недалеко между холмами. Этот клубень всё увеличивался и увеличивался. Дым валил плотно и густо, рассеиваясь уже высоко, он подкрашивал чёрными мазками медленно проплывавшие снежноморозные облака.

Вот мы и почти на месте. Осталось только съехать с дороги и подняться в частный сектор — источник пожара находился там. Но я остановился у обочины, увидев бредущую к нам пожилую пару. Бабушка поддерживала за руку дедушку с палочкой. Они собирались подняться по обледенелой просёлочной дороге как раз в направлении пожара — очевидно, они жили там неподалёку. Глядя на них, понимаешь выражение «божий одуванчик». Пха! — дунешь на них, и они рассыпятся. Наверное, поэтому, в отличие от нас, им было уже всё равно, будет повторный прилёт или нет. Этой чете некуда было торопиться, торопиться они и не могли, и не торопились — сцепившись между собой, бабушка с дедушкой медленно шли по улице, осторожно нащупывая под ногами обледенелую почву.

— Скажите, пожалуйста, а это что, прилёт был? — Беседу я начал, прикинувшись дурачком. Это журналистский приём такой, чтобы войти в доверие.

— Будто вы не знаете! Конечно, прилёт. Вы что, ентернет не читаете? — Дед оказался продвинутым. Мы все, пытающиеся жить в Донецке, конечно же, читаем городские паблики и военкоров, сидящих неподалёку или в Москве.

— Читал, я журналист, поэтому подтверждаю информацию, — сознался я, — а это что, АЗС горит?

— Какой АЗС! Там военные какие-то сидят, четыре часа дымит, ещё ни одна пожарка не приехала.

Так. Больше вопросов не имею. Я всё понял. Надо было уезжать и побыстрее.

— Спасибо! Сергей Валентинович, поехали!

Пока я разговаривал с местными, Сергей Валентинович вышел из машины стал снимать дым. Да, понимаю — экзотика! Экзотика войны, такого в Испании давно не снимешь. Гражданской война закончилась там 85 лет назад, Франко уже умер, а к власти, как и по всей Европе, пришли пассивные педерасты. А тут, в Донецке, жизнь бьёт ключом. В нашем случае — смерть.

— А ты, что снимать репортаж не будешь? — В голосе вернувшегося к машине Сергея Валентиновича звенели нотки разочарования. Как неопытный и очень смелый русский патриот, пусть и загорелый, он намеревался поехать к самому эпицентру взрыва.

— Нет, это горит военный объект. Уезжаем. Спасибо!!

Я ещё раз махнул пожилой чете с сиденья, хлопнул дверью, и мы тронулись. Бабушка с дедушкой медленно, как улитки, стали взбираться по обледенелой тропинке в направлении пожара.

— О, смотри, Сталин! — воскликнул Сергей Валентинович, когда на районной площади заметил усатый бюст на постаменте.

— Это Будённый — поправил я.

Что, в принципе, тоже неплохо. В Донецке есть ещё памятник Дзержинскому, Сталину памятника нет. Пока нет, но время в России такое наступало, что чую, поставят обязательно. Донецк — это супер-Россия, её самая яростная квинтэссенция, экзальтация и экзистенция, здесь и сейчас. Ведь Донецк раньше и был Сталино. Сталина тут уважают. При Сталине никогда бы хохлы Донецк не обстреливали. Конечно, нас, интеллигентов, он иногда сажал, иногда и за дело, но вот такой херни при нём не было.

Ростов. Кинотеатр, cinema emotion на вывеске. Что означает кино и эмоции. 16 залов, из них 7 залов vip — гласит рекламный проспект. Один зал как планетарий, такой большой и просторный, что в него бы вместилось всё звёздное небо. Я повёлся и направляюсь туда.

Кинотеатр расположен на 4 этаже торгового комплекса. Кафешки, бары, рестораны. Диваны, кресла, круглые и квадратные столы. Шипение приготовляемого кофе. Стук чашек. Магазины нижнего и верхнего белья. Парфюмерия, драгоценности, бытовая техника, обувь. Аксессуары и украшения. Пластик и кожа. Неоновые лампы и зеркала. Всё блестит, сверкает, отражает. Неестественно много стекла. Целого стекла, незаколоченного фанерками.

По эскалаторам плывут крест-накрест, вниз и наверх, обитатели развлекательного аквариума. Дети и подростки, парочки и семьи, беззаботные юноши и девушки, ухоженные женщины и мужчины, одинокие чопорные красавицы в амулетах, надетых для привлечения обеспеченной безработной и лёгкой жизни. Это обычный контингент больших торговых центров в густонаселённых городах.

Мне надо где-то перекантоваться до поезда, и прозрачный лифт поднял меня наверх в суррогатный мир современного кино. Детские площадки, автоматы и разноцветный лабиринт залов. Картошка фри, ход-доги, кетчуп, попкорн и газировка. По стенам развешены плакаты идущих фильмов или анонсов. Брутальные и суровые лица киногероев. Жеманные красавицы, изгибы привлекательных форм. Много ярких красок и необычных звуков, от которых отвык, и поэтому ты с удивлением озираешься по сторонам.

«Мальдивы подождут» — взгляд выхватил картинку с надписью и задержался на постере. Связанный мужчина в трусах с глупым выражением лица и розой во рту лежит между двумя женщинами. Понятно. Это комедия. Это смешно.

Людей немного — это разгар трудового дня в середине рабочей недели. Но некоторые могут позволить себе отдохнуть, и в коридорах иллюзий я приметил двух человек, которые сильно выделяются среди местной публики.

В нише одной из стен ряд массажных кресел. Кресла оформлены в виде яйца. Бородатые парни в мятом мультикаме с Z-ками на рукаве устроились и лежат в двух капсулах, оставив свои ботинки и тактические рюкзаки на глянцевом полу. Видно, они, как и я, только недавно были за ленточкой, а теперь на расслабоне. Из адского огня, да в райское полымя. Один спокойно попивает пиво, пока аппарат катает железные бугры под его спиной. Но тут заиграла музыка и чудо-аппарат сладким женским голосом сообщил:

«Сеанс восстановления окончен. Теперь вы заряжены бодростью и энергией на целый день».

«Яйцо» приподнимает необычного клиента. Но военный платит снова, и «яйцо» опускается вновь. Бородач в мультикаме продолжает спокойно пить пиво. Не первую бутылку — возле его рюкзака и ботинок стоит ещё одна, пустая.

Я тоже спокойно потягиваю коктейль, вернувшись на свой диван в кафе. И мой тактический рюкзак расцветки «мох» тоже со мной. Город взят. Наши в городе. А Мальдивы подождут.

Их становится всё больше и больше. Поджарых или, наоборот, одутловатых мужичков в мятом дешёвом камуфляже с загорелыми, шершавыми от донбасского солнца и ветра лицами, с Z-ками на рукаве, с потёртыми рюкзаками за плечами и пыльными сумками в руках. Они всё чаще попадаются тебе на улицах и вокзалах, в кафе и аэропортах, в автобусах и маршрутках. Раньше ты их встречал за столиками во дворах, где разливали на троих, а теперь они путешествуют.

Сейчас, когда идёт война, русских на Западе не любят и для них закрыты границы, туристическая отрасль на спаде. Опрятные и зарабатывающие люди, любители попутешествовать по Европам, грустят. Сохнут в чемоданах кремы от загара, в футлярах пылятся очки дольче габбана. Но зато развивается внутренний, военный туризм. И на смену представителям middle-класса пришли новые люди. Это наш новый, war-working travel class.

На стойке регистрации в аэропорту передо мной трое таких персонажей. Лица красные и обветренные, зубов на всех не хватает, помимо Z-ки у одного ещё шеврон — флаг СССР. Все они родом из Советского Союза, это школа старых пионеров, любителей пива и дворового домино. Слонялись они по России без дела, вздорили с жёнами и начальством, по вечерам не знали, кроме рюмки, чем заняться, а тут дело для них нашлось. Да какое! Дело великое и ответственное, важное и нужное — косить гнилую нацистскую поросль на Украине. И вот отработали они вахту, собрали урожай снарядов и голов, и теперь в отпуск на побывку. Раньше не могли себе самолёт позволить, только плацкарт, а теперь они — состоятельные люди. Но по-прежнему едут домой налегке — в руках у одного два чёрных полиэтиленовых пакета с вещами. Опрятная регистраторша в платочке не стала спорить, только рукой махнула, сойдёт за одну ручную кладь.

Прошёл следом и я регистрацию с досмотром, поднялся, а они уже в баре, коньяк пьют и свои подвиги друг с другом оживлённо обсуждают. Им есть чем поделиться и что рассказать.

Или возвращаюсь на Ростов в купе с военными. Таких два лысых добродушных троглодита лет под сорок. Забили нижние полки спальниками и рюкзаками. Сразу достали бутылку. Выпили, закусили. Обмыли звёзды — святое дело, одного из военных намедни повысили. Разговоры: за комбата, что-то там про гранату Ф1, «а там yкpопы», «начальник снабжения — гнида». Когда освободился стол, я спустился сверху и поел. Закончив трапезу, отчитался по-армейски: «Приём пищи закончил». Военные заулыбались, заурчали, им это понравилось. Милые русские люди. Едут убивать нацистов.

При этом очень вежливые! Когда один боец пьяно задремал, другой передо мной зачем-то извинился за своего товарища. «Да всё нормально, братан!» — ответил я ему в правильном дискурсе.

Орки, родненькие. Как я их всех люблю. А эльфам — смерть. Коси коса пока остра, коси, пока кровавая роса. Орки спускаются с горки. Русские идут.

Едут, точнее. Быстро едут, хотя перед этим медленно запрягали.

«Под говор пьяных мужичков…» — вспомнился знаменитый стих Лермонтова, когда ехал в поезде «с Дону до дому», из Ростова-ну-да-ну в Москву. В Ростове ночью в поезд загрузились военные. Судя по пестроте форм, сборная солянка, кто из каких подразделений: добровольцы, контрактники, буряты, кавказцы, русские — сборная страны. Отпустили всех под Новый год на скамейку запасных в отпуск.

С утра в ресторане людьми в хаки уже оккупировано несколько столиков. В буфете уже наливают. Заказывают котлеты по-киевски, пьют, закусывают, носится между столиков измученная официантка. Суровые бородатые мужики в тельняшках пьют пиво, беседуют. Несмотря на выпитое, ведут себя достойно, не шумят. Те же из солдатиков, кто помоложе и послабее, напились к вечеру в буфете водки и устроили пляску с топотом и свистом: стали горланить, стучать, греметь и петь «Любэ». В конце концов закурили — официантка пообещала вызвать «голубых мундиров». Угомонились.

А поезд дальше мчится. Эх, стучат, стучат колёса, колёса истории. Меняется Россия, меняется. Шестерёнки назад крутятся. Люблю её. Но странною любовью.

Итак. Как всё получилось-то со мной? В начале был Донецк — я приехал на Донбасс поздно ночью, точнее, меня привезли, и я ехал по незнакомым пустынным улицам, и жёлтым светом лучились фонари. Я поселился в гостиницу «Централь» в центре города. Увидел Донецк я тогда впервые и приехал перед началом чего-то грандиозного — мало кто знал, да и мало кто смог предположить, что здесь начнётся. А началось вскоре оно, то самое, — эСВэО, и сейчас уже никто не знает, чем и когда всё закончится. И теперь большее время в году я провожу здесь, на Донбассе. И можно уже сказать, что здесь моё постоянное место жительства, здесь я живу… Здравствуй, Донецк.

Живу в Донецке, хожу и размышляю, как философ с тросточкой. И вот что могу рассказать философского об этом городе.

Прифронтовой Донецк в силу многих причин очень диалектичен. Тут единство и борьба различных противоположностей по Гегелю формирует его образ. Основные противоположности — это, конечно же, мир и война. Между этими полюсами искрит, через Донецк проходят разряды. Будучи расположенным на краю боевых действий, несмотря на близость войны, гром и молнии которой доносятся постоянно, город отчаянно пытается жить мирной жизнью, как будто ни в чём не бывало.

«Если не будет обстрела, мы погуляем ещё», — я помню женщину, которую увидел в парке через несколько дней после своего приезда. Она, выгуливая своего малолетнего сына, объясняла ему правила существования в мире, где он родился, в мире непростом и жестоком.

А интенсивность обстрелов Донецка с началом СВО увеличилась в разы, и теперь обстреливались не только прифронтовые районы. Снаряды и ракеты стали долетать до центра, а потом и через него.

Первый звонок прозвучал на второй день СВО, когда «Градом» обстреляли республиканский центр МЧС. Мне нужно было оперативно добраться на место происшествия, но машины у меня тогда не было, и возникла проблема с вызовом такси. Дело в том, что в Донецке шла вовсю мобилизация, мобилизация тотальная, брали на фронт всех мужчин — и по желанию, и против воли, поэтому количество таксистов мужского пола резко сократилось, причём, тоже диалектически. Одних водителей такси уже забрали в резервисты — это тезис, а другие не хотели мобилизоваться и отсиживались дома — это антитезис. И в результате синтеза этих двух противоположностей такси в Донецке почти не работало. Тем более не каждый таксист хотел ехать в район обстрела. Мне обещали перезвонить в различных службах. Думал я недолго и ждать не стал — найдя нужную точку на карте и увидев оценку расстояния до неё в 25 минут (а если бежать, то значит и того меньше), я просто надел броник и быстро направился в соседний Куйбышевский район на своих двоих — как известно, журналиста всегда кормят ноги.

Над Донецком поднялся бледный шар февральского солнца, мутный, как и всё наше будущее в тот момент. Да и сейчас, в принципе, оно очень туманно. Я, держа в руках каску и телефон, бежал в бронике по улицам, попутно вертя головой и разглядывая незнакомый мне тогда город. Обволакивали и текли назад помпезные сталинские дома и серые мышиные хрущёвки, проплыли и остались позади несколько высоток в центре. Мимо меня пробегали столбы и скамейки, магазинчики и кафешки. Я пересёк прогулочный бульвар — пирамидки елей, круглые фонари, фигурные кустарники. Затем появилась улица с дорожным движением — как потом выяснилось. это была Университетская, уже через несколько дней она будет залита кровью. По дороге ездили автобусы и автомобили, военные и не военные, по тротуарам ходили люди, людей было немного, некоторые из них стояли на остановках. Я же бежал, уже спускаясь куда-то вниз, с каской в одной руке и с мобильным в другой. Уже тогда вид человека в бронежилете, бегущего лёгкой трусцой по городу, не вызывал удивления со стороны прохожих, которые спокойно шли по своим делам — в Донецке уже стали формироваться и работать диалектические механизмы бытия.

Когда я, изрядно запыхавшись и вспотев, уже преодолел половину пути и подбежал к городскому пруду — границе Ворошиловского и Куйбышевского районов — меня наконец-то догнало и подобрало вызванное такси.

Здание центра МЧС располагалось под шахтным терриконом, прикрывавшим его не с той стороны, с которой было нужно, — склон горы был с тылу, а не с фронта. Но на месте выяснилось, что сам центр не очень-то и пострадал — просто одна из «градин» ударила перед ним и осколки брызнули на стены, разбили несколько стёкол и прошили часть внутренних перегородок. Никого из эмчээсовцев не ранило. Но пострадали гражданские — люди и объекты. Пусть и явно целились в спасателей, но это был недолёт — хотя, тут надо понимать, насколько возможно целиться из «Града», который тупо сажает свои морковки по площадям. Да и цель не совсем военная — эмчээсники, пусть и считаются военизированным подразделением, но помощь они оказывают прежде всего гражданским.

Ракеты не долетели и ушли вправо, они упали на гаражи, которые в результате наполовину выгорели — одна из «градин» прошила крышу бокса и пригвоздила стоящий в ней автомобиль к земле. Другая из ракет разрыла тротуар возле рядом стоящего торгового центра, ещё одна попала во двор частного дома, но, слава Богу, и там никого не убило.

В принципе, ничего необычного для меня не произошло, в Степанакерте, на войне в Карабахе, я уже снимал нечто подобное. Удивление ещё ждало меня впереди, впереди всех нас ждал обгоревший весной чёрный Мариуполь.

— Братан, не подснимешь меня? — Ко мне обратился Андрей Руденко, донецкий пропагандист, с которым меня познакомили буквально намедни. Руденко — крупный и высокий корреспондент, коренной дончанин, родился здесь ещё в СССР, жил в Донецке при Украине и работал военкором с 2014 года, когда тут только начинала цвести Русская весна. Руденко стал рупором своего родного города.

— Да, конечно. — Я взял в руки его телефон и выстроил кадр.

— Это практически самый центр Донецка… — начал Руденко, жестикулируя руками на фоне одноэтажных домов, побитых осколками.

Руденко говорил размеренно, растягивая слова со свойственным ему нахально-донецким акцентом. Руденко — опытный пропагандист, не то что я, в своём спиче он ничего не сказал про МЧС, но зато упомянул цирк (оказывается в Донецке есть цирк), который находился в полутора километрах, и «разгромленный» торговый центр, в котором повылетали окна и который, попав под обстрел, стал объектом столкновения диалектических противоположностей, мира и войны, — я возвращаюсь к своим размышлениям по Гегелю.

Мир и война, война и мир… После каждого обстрела в городе сразу активизируется спецназ ЖКХ. Коммунальщики — служители полюса, противоположного войне, они представляют полюс мира. Коммунальщики возникают через некоторое время на месте каждого прилёта и уничтожают следы войны, уничтожают следы разрушения. Минус на минус даёт плюс. Это люди мира. Возможно, многим может показаться абсурдным, нелепым и даже неуместным моё сравнение… инфантильным… Но пусть, ничего не могу поделать, пишу всё, что приходит в голову — в моём детстве, в далёкие 80-е, в викторианскую эпоху ядерного равновесия, когда уже вовсю шла перестройка, и советская империя совершала самоубийство, последствия которого мы ощущаем в полной мере сейчас, по советскому телику стали показывать англосаксонские шоу, и в частности, я смотрел кукольный детский сериал «Скала фрэгглов». Там в той скале жило два народа — фрэгглы и дузеры. Фрэгглы вели разгульный образ жизни, а дузеры постоянно работали и строили замысловатые и витиеватые конструкции из сахарных трубок. Которые фрегглы постоянно ломали и поедали. И тут же на месте появлялись дузеры и монотонно строили всё заново, ремонтировали, латали, укрепляли. Так вот, донецкие коммунальщики мне напоминают этих дузеров. Ну а фрэгглы? А фрэгглы — это укpoпы. А Донецк стоит как скала.

Или хорошо. Если вам не нравится моя вздорная и несерьёзная ассоциация, то вот, пожалуйста, другая. Донецк — это боксёр на ринге. Каждый день он выходит на ринг и на него сыплются удары. Он дышит тяжело, глаз подбит, бровь рассечена, и в перерыве (между обстрелами) коммунальщики останавливают кровь, пудрят его, румянят, подкрашивают. Сразу засыпают асфальтом ямы в дороге или на тротуаре. Выбитые окна заколачивают фанерой. Убирают осколки стекла, подметают улицу. Смывают кровь на асфальте… И снова звучит гонг, и боксёр подымается из своего угла.

Но никогда не смоется из моей памяти кровавая картина первого мощного удара по Донецку. Это было 14 марта 2022 года, когда в город прилетела «Точка-У».

Как это произошло? Я всё помню. Мы стояли на балконе, на третьем этаже квартиры, куда переехали из гостиницы «Централь» на соседнюю рядом с Домом Советов улицу. Вдруг раздался страшный грохот, и показалось, что земля содрогнулась. В километре от нас выросла чёрная труба густого дыма. Мы схватили бронежилеты и рванули туда бегом. Мы бежали, а когда запыхались, перешли на трусцу, а потом и на шаг.

В это же время донецкий пропагандист Андрей Руденко сидел в кабинете и интервьюировал майора ВСУ, которого взяли в плен при наступлении. Правда, если быть точнее, в отношении Руденко, скорее всего, подходит слово не «интервьюировал», а «допрашивал». Донецкие ждали наступления 8 лет, поэтому в первые дни СВО они наступали стремительно, с задором, со святой убеждённостью в своей правоте. Поэтому в плен брали всех желающих и нежелающих, и пленных было много. В военной журналистике зарождался новый жанр — разговоры с пленными. Ну или, точнее, допросы.

Во время записи одного такого пилотного выпуска Руденко и услышал удар. Не прерывая съёмку, он написал вопрос своему помощнику. Когда через несколько минут вспыхнул экран с ответом, Руденко всмотрелся и… глаза его остекленели, на начавшем лысеть темени выступила испарина. Руденко родился, вырос и жил в Донецке. Здесь он и работал. И новость, что по центру его любимого города xoхлы ударили ракетой, нашпигованной кассетами, в результате чего погибло много гражданских, возбудила в нём всплеск лютой ненависти. Руденко вспотел от напряжения, его рука потянулась к кобуре с ТТ — с началом СВО каждый значимый, да и незначимый журналист в Донецке ходил с оружием. В принципе, майора можно было и завалить, дело бы замяли, но Руденко взял себя в руки и сдержался. Он прервал запись, молча поднялся и вышел, с яростным презрением взглянув на вэсэушника, который и сам замолчал на полуслове, понимая, что произошло что-то, грозившее ему неприятностями.

А случилось вот что. Ракету сбили на подлёте к центру, но боеголовка жахнула кассетами на оживлённой Университетской улице. В результате множество кусков и кусочков железа по задуманной изобретателями технологии разлетелись в разные стороны и убили двадцать два человека. Также было много-много раненых. Подбежав, я сначала не понял, что произошло. Увидев магазин с одеждой, витрины которого были разбиты, и некоторые манекены упали наружу, я, посчитав это хорошим фоном, стал перед ним и записал стендап. Однако совсем зря, потому что стоило спуститься дальше и завернуть за угол, как мне открылась страшная картина.

По асфальту текла вода, машинное масло и человеческая кровь. Звучала автомобильная сигнализация и вздыхали сирены скорых. Пожарные разматывали шланги. Дымился потушенный фургончик, от которого остался только обгоревший остов. Впереди него, через несколько искорёженных машин, ехал, не двигаясь с места, автобус мертвецов. Он принял на себя мощный шквал осколков. Несколько трупов, прислонившись, сидели на сиденьях. Мёртвые пыльными кровяными куклами распластались и на тротуаре, некоторым из них оторвало конечности. По обоим сторонам улицы кассеты изрешетили пристройки и подъезды, выбили витрины и окна, смешав кровь, стекло, бетон… Война — это не только кровь, пот и слёзы, как говорил Черчилль, это ещё кровь, стекло и бетон, машинное масло, вытекающее из автомобилей, и техническая вода, льющаяся из пожарных шлангов. Это сложный алхимический процесс.

— Здравствуйте, в данный момент я нахожусь в самом центре Донецка… — несколько растерянным я вышел в прямой эфир. С телевидением договаривались просто рассказать про обстановку, но время включения совпало с ударом по Университетской, и присутствующим в московской студии жутко повезло — они нарвались на страшный эксклюзив. — …и двадцать минут назад по центру ударили «Градом»…

— Это был не град, это была «Точка-У»! — Мимо меня пробежал Андрей Руденко, он прямо с допроса приехал на место происшествия.

— Вот, вы слышали, как меня поправляют коллеги, это была «Точка-У»…

— Что? Вас не слышно!.. — Помехи в студии…

— Это была «Точка-У»! У! Меня слышно?

Вы понимаете меня? Я хочу сказать, что прифронтовой Донецк очень диалектичен. Через несколько дней, когда я проезжал мимо этого места, там всё уже было зачищено. С улицы пропали трупы, искорёженные и сгоревшие автомобили. Коммунальщики убрали осколки стекла, камни и крошку бетона, смыли кровь. Об ударе напоминали только фанерки вместо окон в магазинах. Повреждённая картина мирной жизни была наскоро отреставрирована до следующего случая, когда пущенный снаряд, мина, ракета снова вспорет залатанную ткань, под которой пульсирует насилие.

Обстрелы вызывают ненависть горожан к украинским военным. «Мрази, подонки, ублюдки!» — пишет Андрей Руденко в своём «Телеграме», когда приходит весть об очередном ударе, из-за которого погибли гражданские и, не дай Бог, дети. Но при этом, по законам противоположностей, чем больше конденсируется ненависть на одном полюсе, тем больше становится заряд милосердия, сочувствия, взаимопомощи на другом. Если с тобой что-то случилось в Донецке и тебе нужна помощь, тебе её обязательно окажут, причём безвозмездно. Но вообще, если смотреть диалектически ещё шире, то я по-манихейски считаю, что зло и добро дано нам в неизменных пропорциях. Кто считает, что в мире добра больше, кто — зла, это отдельный вопрос. Но мною замечено, что в условиях войны люди, находящиеся по одну сторону фронта, очень добры и заботливы друг к другу. Зло они скапливают по отношению к своим врагам по другую сторону, а добро концентрируют по отношению друг к другу.

С начала СВО на Донецк нахлынули волны эмпатии. За несколько дней до удара по Университетской я возвращался из недавно освобождённого посёлка Володарское, где снимал репортаж о пожарных, которые перешли на нашу сторону. Начальник пожарной части сбежал, тем самым обеспечив карьерный рост молодому лейтенанту, который остался на смене. Самое смешное, что история повторилась и снова оказалась фарсом — таким же образом он освободил место начальника для своего бывшего подчинённого, сбежав из пожарной части Тельманово в 2014 году. Фамилия у дважды сбегавшего начальника была греческой, его звали Пандази — почти Папандопуло из «Свадьбы в Малиновке».

Назад в Донецк меня подвезли на эмчээсовском «Урале». Меня высадили на большой кольцевой развязке, где стоял круглый торговый центр, который, собственно, так и назывался — «Золотое кольцо». Общественный транспорт уже не ходил, скоро должен был начаться комендантский час. Донецк я знал плохо, помнил только, что здесь мы несколько раз проезжали. Но как отсюда добираться до моей съёмной квартиры, я не знал, а мобильный интернет упал и не подгружал карту. Звонки проходили, но такси уже вызвать не представлялось возможным, никто не работал в столь позднее и опасное время. Таксист, который подвозил меня на обстрел центра спасателей, вообще известил, что снялся с линии и отсиживается дома, так как его чуть не мобилизовали. Его номер можно было стирать из записной книжки.

Тогда, исчерпав все телефонные попытки, я по старой советской привычке подошёл к обочине и взметнул руку. Вечером подморозило, искрил мелкий снег в свете фонаря, я стоял и голосовал возле остановки. Рядом на скамейке лежал собранный броник со шлемом. Гражданских автомобилей в предкоменданский час ездило немного, мне пришлось подождать, пока передо мной остановился старый жигуль. За рулём находилась девушка, она вышла и открыла багажник, в который я погрузил свой бронежилет. В салоне уже находились мужчина и женщина. Поначалу я думал, что это знакомые девушки или её близкие. Однако через некоторое время мужчина вышел, а вместо него села бабушка. Оказалось, что девушка после работы просто ездит по центру и развозит всех желающих. Естественно, от денег она наотрез отказалась, как её я не упрашивал. Она не была волонтёром, не работала в такси, она просто жила в Донецке. И просто решила хоть как-то помочь своему любимому городу, помочь людям в нём пережить непростые времена. Было темно, лица девушки я не запомнил, но записал как её зовут — Инна.

Примеров взаимопомощи можно привести тысячи. Прифронтовой Донецк — это город, где живут братья и сёстры, и где каждый помогает своими способами, кто как сможет. Не знаю как сейчас, но в самом начале СВО я несколько раз, в определённое время находясь возле Донецкой областной администрации, натыкался на процессию с хоругвями и молитвами, которая обходила здания. Оказалось, что такой крёстный ход совершается каждый день с 2014 года. Возможно, благодаря ему Донецк и не раздолбали, а здание старой администрации цело. Вероятно, не только с помощью ПВО, но и силами молитв была сбита та «Точка-У», в него летевшая. Но, к сожалению, молитвы не уберегли погибших на Университетской.

Диалектика. Святость и святотатство сталкиваются в Донецке. В пасхальную и рождественскую ночь город обстреливался всегда. В апреле 2023 года я решался — идти мне встречать Пасху в Спасо-Преображенский Кафедральный собор, главный храм Донецка, или нет. Всенощную могли и отменить из-за обстрелов, никакой информации на сайте храма я не нашёл. В конце концов я решил прогуляться по ночному Донецку и проверить, открыт ли храм.

Маршрут по пустым улицам я проложил по сторонам, менее опасным при обстрелах. Не искушай Господа своего — живя в Донецке более года, ты уже инстинктивно переходишь на нужную сторону, попутно выискивая глазами укрытие, чтобы в случае чего упасть где безопасно, как минимум — возле бордюра, чтобы к нему прижаться. Однако в любом случае нужно пройти этот чёртов крытый рынок.

Главный рынок Донецка стоит рядом с главным храмом. Он представляет собой цилиндрическое сооружение, накрытое огромным куполом, чем напоминает мне римский Пантеон — одну из главных построек языческого древнего Рима. То есть языческое сооружение соседствует в Донецке с христианским. И пусть торговцы не сильно котируются в священном писании, но те, которые торговали на крытом рынке Донецка — полусвятые, если не блаженные. По какой-то особой нелюбви украинских неонацистов район центрального рынка — один из самых обстреливаемых районов города, его ВСУ обстреливают регулярно. И постоянно кого-то там убивают, поэтому рынок я стараюсь обходить стороной. Только недавно, на Благовещение, его обстреляли. В святой праздник как же не обстрелять Донецк. В тот день мы заехали с нашим оператором Владом на рынок за рыбой. И я и Влад постились, Великий Пост стоял, и мы, как невеликие грешники, старались через ограничение в пище, очистится от накопившихся грехов. Но в Благовещенье можно было есть рыбу и пить вино, и забегая вперёд, скажу, что Влад в тот вечер, несмотря на свою полную и грузную комплекцию залез в эту алкогольную форточку полностью, с головой, животом и ногами, он слишком формально отнёсся к послаблению в еде и питье.

Мы заказали тогда на рынке рыбу, собираясь устроить фуршет вечером по случаю святого праздника. Приготовленную рыбу уже забирали наши товарищи, именно они и попали под обстрел «Градами» на рынке. Тогда жертв не было, Богородица всех спасла. Ну, а кто ещё спасает Донецк?

На моём пути к храму участок через рынок был самый опасным. Но дошёл я благополучно. Храм был открыт, служба в храме шла. И для военного города там собралось внушительное количество людей. Лица, что у священнослужителей, что у прихожан, серьёзные, сосредоточенные. Присутствовало много военных, молодых бойцов. Ещё отличительной особенностью являлось отсутствие детей. Это была самая суровая Пасха, которую я встречал. Она приходила не только под колокольный перезвон, но и под глухие раскаты артиллерийских разрывов.

На всенощную я не остался, после крёстного хода отправился домой. И опять мой путь проходил рядом с крытым рынком. Но в итоге вернулся я домой без происшествий. Происшествия наступили потом — через пару часов рынок и собор снова обстреляли из «Града», одна женщина погибла, пять человек было ранено. Это были не первые и не последние жертвы обстрела центра Донецка.

На примере соседства языческого и христианского зданий можно ещё сказать о таком диалектическом феномене, как археомодерн, который имеет место быть в Донецке. Это понятие ввёл в философский обиход ныне живущий русский философ Дугин — я тут приобрёл на «Большой земле» и привёз сюда последнее переиздание книги об археомодерне, и теперь она очень по-диалектически умещается в кармане моей военной горки. Если по-простому, по-нашему, по-пацански, то археомодерн — это когда два совершенно различных, разновременных, существующих по своим законам и отрицающихся друг другом явления из разных исторических парадигм, архаики и модерна, сцепляются в болезненной связке и представляют собой странную, но устойчивую конструкцию отжившего и пришедшего ему на смену. Это сочленение может иногда принимать самые шизофренические формы. Ну, то есть это когда русские герои произведений Платонова, имея архаичное сознание, оживляют паровозы, и относятся к ним, как к живым существам — этот пример приводит Гельич в своей книге.

Этим нас не удивишь. Подобных примеров на Донбассе пруд-пруди — вот, Зять, командир Сомали, с танками разговаривает. И танки его слушают. Заводятся, когда нужно, когда нужно рычат и когда нужно хуярят по украинским неонацистам.

Но прежде всего археомодерн заметен во внешнем облике города. В самом центре Донецка явлен яркий пример — стоит памятник Ленину, а рядом флагшток с царским триколором. Это стало возможно только в Донецке, после Русской весны 2014 года. Элементы русского мира, в своём времени, на стыке парадигм отрицающие друг друга, крепко сцепились во времени настоящем. Их объединила русская идея, живущая и мерцающая в веках то тускло, то ярко, и за неё на Донбасс приехали воевать и казаки с монархистами и поклонники Советского Союза.

Да кто сюда только не приехал. Прогуливаясь по Донецку, очень неожиданно для себя я обнаружил на стене одного из домов граффити с Будановым. Полковник Буданов безусловно принадлежит к русскому миру, и упоминаний достоин. Тем более он первым предложил «ебашить по xоxлам», все помнят его рождественско-артиллерийское поздравление для украинцев, которые воевали в Чечне по ту сторону. Но Донецк живёт по своим правилам, по своим законам, и первые российские военные, которых я здесь встретил, были чеченцами.

Это произошло в гостинице «Донбасс Палас» — самой дорогой гостинице города. Здесь селятся приехавшие на Донбасс чиновники и депутаты, патриотические бизнесмены, иностранные гости, провластные волонтёры, журналисты ведущих каналов, богатые авантюристы всех мастей, штабные разнообразных подразделений, ну и, естественно, всеразличные спецслужбы — например, в первые месяцы СВО в барном зале рядом с фойе постоянно сидела эффектная блондинка с пышными формами, которые не угадывались, а выпирали из-под ярко-красного платья, и находилась она там всегда, когда я по своим делам посещал «Донбасс Палас».

Я смотрел, задумавшись, на блондинку, и ждал лифта, когда подошёл высокопоставленный чеченский военный с вооружёнными телохранителями — обойдёмся без имён, чтобы никого не смущать. Я изъявил готовность пропустить его с охраной вперёд, а сам готов был дождаться следующего лифта, но он предложил ехать вместе, и я не мог отказать. Не откажешь же чеченцам, я помнил, что Ахмат — сила. Пока ехали в кабине, я весьма остроумно заметил, что приятно наконец-то встретить в ДНР российских военных. Высокопоставленный чеченец оценил мою иронию, разулыбался. Российские войска действительно ждали на Донбассе с самого начала Русской весны 2014-го. Но никто не предполагал, что сюда приедут чеченцы. Да и не только они. А также буряты, башкиры, осетины и другие народы нашей орды. Но что тут поделаешь, диалектика. Наша, русская.

Гостиница «Донбасс Палас» находится по правую руку от главного городского Ленина с триколором. А смотрит Ильич на фаллос недостроенного модернового небоскрёба, выросшего за Домом Советов. Парламент ДНР располагается в доме с огромными колоннами, построенном в классическом стиле сталинского ампира. Незаконченный небоскрёб примыкает к нему с левой стороны, а с правой — моя первая гостиница «Централь», куда я первоначально поселился. Тогда, будучи пронырливыми журналистами, мы пытались пробраться на стоящий рядом недострой, ведь оттуда наверняка открывался хороший обзор. Нас не пустили. Сказали, что обзором уже пользуются компетентные люди, и нам от них нужно разрешение.

Хороший обзор у главного донецкого пропагандиста Андрея Руденко. Поэтому его информация точна, оперативна и объективна. Он работает в другом большом стеклянном небоскрёбе, другой прямоугольной формы, расположенном рядом с другой, более престижной гостиницей «Донбасс Палас», которая находится за правым плечом главного Ильича. Редакция Руденко расположена в офисе на одном из высоких этажей. Высоко сижу, далеко гляжу — услышав прилёт, Руденко встаёт из-за стола, подходит к окну, высматривая дымок. Его трудно не заметить с такой высоты, весь Донецк из окна как на ладони. Увидев дым, Руденко достаёт свой смартфон и фиксирует на видео или фото последствия прилёта. Возвращается к своему столу и выставляет фото в интернет. Комментирует, что опять неонацисты нанесли удар по Донецку. «Мрази, подонки, ублюдки!»

Как можно понять, в Донецке царит и процветает эклектика в архитектуре. Эклектика — визуальный образ археомодерна. В столице ДНР найдёшь, причём вперемешку, и имперские сталинские здания — арки, колонны, портики, балконы с кеглями и балясинами, и простые, строгие добротные двухэтажные дома, выстроенные ещё немецкими военнопленными, и кирпичные коробки хрущёвок, и модные многоэтажки с вычурными крышами в виде башенок и корон. Также среди всего этого разнообразия имеются улицы частного сектора, частных домов, как бедных, так и богатых, с простыми деревянными палисадниками и высокими кирпичными заборами, причём в роскошных домах мало кто живёт, богачи уехали, а людям победнее нечего терять, они и остались. Впрочем, снаряды не разбирают, куда им падать, на богатый дом или дом поплоше, им диалектика незнакома.

В Советском Союзе уже был заложен археомодерн, это симбиоз коллективного русского бессознательного с сознательным западным прогрессом, наукой и техникой. А Донецк изначально строился как советский город. Никакой он не украинский и никогда им не был, как на него ни старались натянуть тупую вышиванку за годы незалежности. Да и по всей Украине поскребёшь Шевченко — обнаружишь Ленина. Кстати, фигурально обнаружишь, не метафорически — где-то под Житомиром селюки преобразовали Ленина в Шевченко, налепив на Ильича густые усы, картошечий нос и насупленные брови. В Донецке же и тому и другому нашлось место, но Ильичу как создателю Украины мест выделено больше, он стоит в нескольких донецких районах и на самой главной площади, площади Ленина — отсюда и расцветала Русская весна 2014-го, чтобы придуманную Лениным Украину сокрушить. Это уже диалектика.

Памятник поэту-заукраинцу из имперского Петербурга стоит возле старой областной администрации, он стоит и смотрит на бульвар имени себя. Именно туда, ему под ноги, и упал дымящийся хвостовик той самой украинской «Точки-У», убившей 14 марта 2022 года двадцать двух дончан на Университетской. Это была кровавая гекатомба украинскому богу войны — после Университетской я поднялся наверх, к памятнику, и помню, как воскуривался вверх дымок из ракетной болванки у ног хмурного Тараса. Кишки ракет в виде микросхем с проводами вывалились из его горячего и дымящего чрева, а в нескольких сотнях метров уже ошмётки человеческих органов прилипли к асфальту, и кровь смешивалась с тёмным маслом, вытекающим из сгоревших автомобилей.

Недалеко от своего памятника, в кинотеатре имени себя, ещё один Шевченко разместился уже полулёжа. Лежит, думает, чтобы такого про москалей написать. Ох, не ходите девки с москалями. Ходите с нациками из Азова.

Советская власть активно насаждала и Шевченко, и Ленина на Украине. Но в Донецке Шевченко не сносят, как Ильича на территории пока подконтрольной украинскому государству. Хотя, на мой взгляд, есть за что его снести. Но русские с памятниками не борются. Так что есть у нас и Ленин в Донецке, остался и Шевченко. Такая вот диалектика.

Если продолжать близкую мне литературную тему, то в Донецке есть и Пушкин. Да, тот самый, призывавший не вмешиваться Запад в спор славян между собою. Пушкин — как известно, наше всё, сначала русское наше всё, потом наше советское, а сейчас снова всё русское, и бульвар его имени упирается в администрацию, перед которой стоит Шевченко, с правой стороны. Бюст великого русского поэта с курчавой головой установлен в центре бульвара. Есть, кстати, ещё Чехов со своей чайкой, хотя он никогда не был в Донецке, он сидит на набережной недоморя и недореки Кальмиус, которая рассекает Донецк и которая не совсем здесь река, а водохранилище. Есть и литературный салон «Куприн» — я часто прохожу мимо него, спускаясь к Университетской, но зайти не решаюсь.

С какими ещё писателями я столкнулся в Донецке? Гуляя по центру и знакомясь с городом, недалёко от здания МВД я заметил на соседнем доме табличку с Дмитрием Медведевым. Да, тем самым, знаменитым разведчиком-писателем и героем Советского Союза. Оказывается, он жил в Донецке пару лет в начале 30-х. Ну как жил… Работал чекистом, в НКВД. Потом его самого чуть репрессировали, два раза увольняли из органов и два раза восстанавливали. Потом началась война и Медведев назначен руководить ДРГ «Митя», а потом партизанским отрядом «Победители» — как корабль назовёшь, так он и поплывёт. Партизанский «корабль» Медведева плыл по землям Западной Украины — после войны он напишет книгу «Это было под Ровно», которая разойдётся миллионными тиражами и которую я подростком прочитал несколько раз. Главный герой книги — служивший в отряде гениальный разведчик Николай Кузнецов — со своим крестьянским лицом и превосходным немецким он обманывал и убивал высокопоставленных немцев. Погиб Кузнецов, нарвавшись на засаду укpoпов. И сейчас украинские националисты обстреливают Донецк, и ходить рядом со зданием МВД небезопасно. Несколько раз туда прилетали химари, а во дворе часто разрывались артиллерийские снаряды, когда ВСУ ещё могли дотянуться до Донецка ствольной артиллерией.

Рядом с советским зданием министерства внутренних дел в новое время вырос из стекла и бетона торговый и бизнес-центр Green Plaza — эклектика, археомодерн. И рядом с ним ложились снаряды и «градины» — это уже диалектика. Я не любитель торговых и развлекательных центров, там слишком много беспечных и пресыщенных людей, но в Донецке я люблю в них захаживать и бродить. И внутри торговых центров тоже сталкиваются мир и война. Например, в них можно увидеть военного, рассматривающего ювелирные украшения для своей жены или девушки. Если в миру образ идеального человека рисуют на рекламных плакатах как бизнесмена модельной внешности с дорогими часами на руках, то донецкий идеал — это брутальный мужчина с автоматом, и его ты часто видишь на улицах, в магазинах, кафе, торговых центрах Донецка.

В донецких центрах можно найти не только необычных для мирной жизни людей, но и необычные вещи. В сувенирной лавке Green Plazа я увидел эксклюзивное подарочное издание «Искусство войны» китайского философа Сунь-цзы, заповедям которого мы с украинцами стараемся следовать, отчаянно, с выдумкой и хитростью убивая друг друга. А также в одном из магазинчиков я с удивлением обнаружил и сразу купил бюст Суворова. Мы — русские — да, это восторг. Xoxлов он тоже считал русскими, но те решили, что Бог не с ними. Бюст Александра Васильевича я привёз сыну, может, конкуренцию Майнкрафту составит.

Санкции в Донецке не работают — например, магазин одежды HM ушёл из России, но никуда не уходил из Green Plazа. Здесь, в Донецке, можно найти множество брендов по снисходительной цене. Например, как жуткий модник и шмоточник, я всегда мечтал приобрести что-нибудь из Stone Island. Но цены кусались — какая-нибудь паршивая футболка стоила тысяч тридцать рублей. Но мой товарищ нашёл для меня в ТЦ возле Южного вокзала пуловер Stone Island всего за три тысячи!

Донецк стал серой зоной для западных компаний. Когда в начале СВО в России пропала офисная бумага, я зашёл в Киевском районе в один из строительных гипермаркетов «Галактика» и обнаружил превосходную финскую бумагу. Вообще, несмотря на то, что «Галактики» считаются строительными магазинами, там можно приобрести всё, вплоть до одежды, продуктов и автозапчастей. Там даже можно перекусить — точно, Галактика, не иначе. В «Галактику» Киевского района мы заезжали много раз перед тем, как направиться в Донецкий аэропорт. Мы закупали там энергетики для спартанцев и кружки для сбросов, тем самым нарушая лицемерные западные стандарты журналисткой этики. Правда, есть нюансы. В Донецке часто обстреливают торговые центры. В Донецке шумно. Несколько донецких, русских «Галактик» враг сжёг. И мы это не забудем. Мы за них отомстим.

Вообще, согласно диалектике, в Донецке даже товары приобретают двойное значение. В хозяйственных магазинах и отделах люди в форме затовариваются строительными предметами, необходимыми им для разрушения.

— О, классная сумка, сюда идеально РПГ вместится, — заметил мой донецкий товарищ-офицер, когда мы зашли в спортивный отдел, и я выбирал коврик для йоги. Таким образом, йога и война странным, диалектическим образом переплелись.

Йога и Война… Хотя эти слова относятся, скорее, к противоположным смысловым полюсам, но нетрудно заметить, что внешне они похожи. Всего лишь другая комбинация букв, как будто Бог кинул два раза кости. Напротив дома, где я снял квартиру, находится спорт-клуб, и занятия йогой в нём не прекращались даже в самые тяжёлые времена, когда в город прилетало каждый день, а воду давали в центре раз в три дня, а в некоторых районах вообще не давали.

И в эти дни особого торжества войны, когда в небе постоянно громыхало, как мелкий и немолодой буржуа, я ходил заниматься йогой, и ещё на другие групповые занятия. К слову, для меня, столичного жителя, стоило всё это спортивное удовольствие сущие копейки.

Один раз мы занимались, как всегда, под вводящие в транс индийские напевы и гром боёв, доносящийся с окраин города, и тренер Света, показывая очередные упражнения, пересказывала мою любимую Бхагавадгиту:

— …и вот на поле брани вышли лучники…

— …пришли копьеносцы и ощетинили свои копья…

— …а потом вышли боевые слоны…

Мы изгибались и скручивались в соответствующие лучникам, копьеносцам и слонам позы, я дышал от напряжения и думал за Арджуну. Вот, благословенный Господь, скажи — вижу я по ту сторону ЛБС своих украинских двоюродных братьев, племянников, дядьёв по матери и прочих дальних и близких родственников, почему мы должны всех их бомбить?

Кришна молчал, вместо него Света-тренер учила:

— На йоге, чтобы расслабиться, нужно напрячься.

И я понимал, чтобы освободить, нужно бомбить, в этом заключалась диалектика. В то же время нужно быть готовым, что бомбить будут и тебя тоже. Пути Кришны неисповедимы. Он говорил Арджуне, что душа бессмертна, а тело всё равно тлен, зачем о нём сокрушаться. В том числе о телах убитых родственников. Но мне, как экзистенциалисту и манихею, эта мысль была слишком тяжела, пот катился с меня, я глубоко дышал, напрягался и расслабиться не мог.

Помимо фитнеса в прифронтовом Донецке для меня в противовес войне существовали и другие спортивные развлечения. Например, футбол. На футбол меня затащил мой донецкий друг Вал, комроты донецкого спецназа. Вал — это отдельная история, причём тоже диалектическая. Я с Валом разговаривал часами, часами он рассказывал мне истории, которые требуют отдельного сборника. Не сомневаюсь, что Вал когда-нибудь его напишет. Или это сделаю я за него.

— Сколько ты сидел?

— 14 лет.

— Можешь не рассказывать, за что. — Я понял, что 14 лет без какого-нибудь убийства, да ещё, наверное, организованного и группой лиц, не дадут.

Вал вышел из бандитских 90-х. В новый век уже с таким бэкграундом, какой был у него, не пускали, и Вал сел ровно на изломе веков, в 2000-м. Он и выглядел, как рэкетир эпохи перемен — средний рост, крупное, накачанное тело, бычья шея, голова как её продолжение, короткий отросток чёлки, наползающий на лоб, крепкие руки с огромными кулаками — в принципе, какому-нибудь полицейскому не составляло особого труда выделить его из толпы и проверить документы, подозревая в каком-нибудь криминале. Но когда Вала схватили из-за бытовой и неудачной для его противников драке, одному из которых он откусил ухо, и доставили в отделение, где пробили по ориентировкам, то выяснилось, что Вал уже пару лет находился в бегах. У полицейского, когда он прочёл на выпуклом экране мерцающего монитора информацию о Вале, холодок пробежал по спине, и он стал звонить в УБОП.

Два года назад, после объявления в розыск, Вал не стал уезжать из Донецка, в котором натворил множество криминальных дел. Он исходил из принципа маскировки находиться там, где никто и не подумал тебя искать. Несмотря на его угрожающую спортивную внешность и спортивный костюм, который он предпочитал в одежде, под кепкой, которую он носил, скрывался пытливый и изворотливый ум — общаясь с Валом, я размышлял, что донецкая диалектика уже присутствовала изначально, ещё до Русской весны 2014-го и СВО 2022-го.

Вала всегда тянуло к знаниям, и находясь в розыске, он стал посещать лекции в Донецком университете. Пропускная система вуза и способность Вала проникать куда ему нужно (например, ночью, на закрытый склад с товарами, которые потом можно сбыть оптом на рынке), позволили ему учиться бесплатно и без документов. Он просто прибился к одной студенческой группе на факультете международных отношений, завёл там себе друзей и знакомых, и все думали, что он обычный студент, как и они. А Вал был необычным студентом, а диалектическим, он находился в розыске и параллельно проходил обучение в совершенно другой школе жизни.

И в итоге учёбу свою он продолжил уже в тюрьме.

— Знаешь, Дима, я вот сейчас в звании капитана, а в криминальном мире я был полковником…

Мы сидим у меня дома, в новой съёмной квартире на 11-м этаже и пьём чай с тортом, который принёс Вал. Мы познакомились, когда он со своей ротой спецназа штурмовал Мариуполь, применяя свой острый ум уже не в криминальном, а в военном деле. Причём применял удачно для себя и на беду противнику. Мы дружим до сих пор. В жизни бывают странные сближения. Очевидно, тут тоже сыграла диалектика — меня, утончённого и тонкого интеллигента из Питера, вообразившего себя военкором, и командира роты спецназа ДНР с богатым криминальным прошлым, который не только выглядел как машина убийств, но и, по сути, сам ею являлся, вот эта донецкая диалектика и сделала нас друзьями. Впрочем, я, как и Вал, вырос в криминальные 90-е, на Северах, где было много зон и где каждый подросток знал криминальные понятия и старался их соблюдать. Мы родились в одно время в СССР, вышли из одного русского леса и общались на одном языке.

Вал сидел долго, но неплохо, судя по его рассказам. Занимая определённый пост в воровской иерархии, он держал общак. В его камере был телевизор, у него появлялась нормальная еда. Согласно понятиям, Вал не работал, в отличие от других зэка. И у него оставалось много времени на чтение книг, и он даже проводил различные исследования.

— Когда ты долгое время находишься в темноте, у тебя начинают обостряться слух и даже обоняние. Я провёл над собой эксперимент. Завязал глаза и лёг. Вот ты попробуй так сделать, хотя бы часа на два.

— Ну не знаю, Вал, мне без интернета трудно прожить и полчаса…

На зоне учиться Вал не бросил, Вал поступил и выучился заочно, время у него было, чтобы получить три — четыре образования, однако диплом получить Вал не успел. Он сел в 2014 году, а вышел через 14 лет аккурат к событиям Русской весны.

Незадолго до даты освобождения Вал красил футбольную площадку на зоне в Луганской области, Вал увлекался футболом, любил его не только смотреть, но и в него играть. В тот момент, когда он аккуратно выводил кисточкой украинский трезуб, на футбольное поле зашли вооружённые автоматами казаки.

— Ты что, совсем чокнутый?

— Нет.

— Ты не знаешь, что происходит?

— Нет, не знаю.

Вал, как и на стрелках в 90-е, отвечал уверенно на вопросы незнакомых людей с оружием, несмотря на то, что за ними было подавляющее численное и вооружённое превосходство. Хотя он чувствовал от незнакомцев угрозу для своей жизни и своего здоровья, он не подавал виду, зная, что флюиды страха только распаляют хищника.

— Вот есть синяя и жёлтая краски. Что вам нарисовать? — вызывающе спросил он у казаков.

Казаки сплюнули, развернулись и ушли.

Когда наконец закончился долгий срок заключения и Вал вышел, его чуть не убили представители противоположной Русской весне стороны, то есть уже вооружённые адепты европейского майдана и зимы.

Вал возвращался на автобусе в Донецк из Харькова, где на воровской сходке сам, добровольно, сложил с себя воровские полномочия, должности и звания. Претензий у уголовных авторитетов к Валу не было никаких, он честно соблюдал воровской ход, косяков за ним не числилось, он по-воровски справедливо разруливал различные ситуации, поэтому его отпустили и, более того, дали денег на жизнь. Которую, правда, сразу чуть не забрали украинские военные. По дороге из Харькова в Донецк на блокпосту автобус, в котором ехал Вал, остановили нацгвардейцы. Они вывели всех пассажиров для проверки документов. Вал предъявил справку об освобождении, паспорт он не получил, так как где получать его было уже совершенно неясно — в Донецке провозгласили Донецкую Народную Республику.

— Так, вы все можете возвращаться в автобус и ехать, а ты остаёшься.

— Так у меня там в автобусе осталась сумка.

— Она тебе больше не понадобится.

Вал догадался, на какой перекрёсток привела его судьба, и стал орать на нацгвардейцев:

— То есть я 14 лет отсидел и вышел, чтобы вы меня здесь на воле кокнули?!

— Так ты возвратишься, возьмёшь в руки оружие и станешь стрелять в нас!

— Так, подождите! Я пока не разобрался! Вот приеду и разберусь! Может и возьму оружие! А может, и не возьму!

Вала спас водитель автобуса. Он отказался уезжать без оставленного пассажира. Да и в то время многие украинские военные ещё колебались, совершать ли им военные преступления или не совершать. Вернувшись же в Донецк, Вал во всём разобрался. И пошёл в ополчение. И теперь он капитан роты спецназа ДНР, он пострелял немало украинских неонацистов, мы пьём чай с тортом у меня дома, и он рассказывает свою историю. Ведь, что наша жизнь — пепел, зола и ещё рассказ.

Вообще, как можно понять на примере Вала, Донецк в 90-е был полубандитским городом, как и многие города Украины и России. С наступлением Русской весны после майдана, множество бандитов выехало, так как среда обитания для них стала некомфортной. Донецк таким образом, декриминализировался, оставшаяся часть людей с уголовным прошлым пошла в ополчение, и криминала стало меньше. Хотя убивать стали больше. Диалектика.

Причём в воинских подразделениях встретились менты и зэки, они воевали плечом к плечу, произошёл синтез тезиса и антитезиса, и диалектическое развитие вышло на новый уровень.

На футболе, куда брал меня Вал, зэки и менты, бывшие и действующие, тоже играли в одной команде. На одной спортивной базе, расположенной в тыловом районе, по воскресеньям, на открытом воздухе собираются погонять мяч ветераны криминала, милиции и шахтёрского труда — так мне сказал Вал, и я тут же, без сомнений, согласился поехать, так как меня всю жизнь тянуло в такие компании. Я отлично помню своё первое знакомство с донецким футболом.

Собравшиеся полностью оправдали мои ожидания. Были не только старички, присутствовал и молодняк, и зрелые мужики. Но колоритно выглядели все, а многие как будто сошли с картин Феллини. Не все пришедшие зашли «за ленту», то есть за решётку, ограждающую помятое зелёное поле, пару старичков наблюдали за игрой, дымя сигареткой на скамейках. В шляпах и солнцезащитных очках, они были похожи на престарелых итальянских мафиози на пенсии. Для полноты картины не хватало только сицилийского солнца, донецкая погода стояла пасмурной.

Немного побегав на разминке, я сразу же почувствовал себя измотанным, поэтому, как последний интеллигент и скромный обаятельный буржуа, нашёл себе тёпленькое местечко в тылу, на воротах. Но и этого мне хватило, в паузах между атаками я сплёвывал за решётку вязкой слюной, но атаки отражал достойно. Вал несмотря на свою комплекцию, быстро перемещался внушительным метеоритом по полю, он постоянно атаковал и находился в атаке.

Моя команда сразу стала вести в счёте, хотя играли мы в меньшинстве, а против нас играл состав с большим уровнем здоровья — один парень, по виду был вообще спортсмен, и его следовало опасаться больше всего.

Козырем же нашей команды стал Колян. Колян находился в возрасте тех, кому за шестьдесят, и обитал на другой половине поля, так как в силу своего возраста интенсивно бегать не мог. Он находился в засаде, а точнее, в офсайте, причём, постоянном — по-видимому, для ветеранов донецкого футбола существовали послабления в правилах. За все два тайма (по сорок минут, как положено) он не выходил из чужого сектора. Он был нашим разведчиком, засадным полком.

— Коля, пробуй! Коля, борись! — подбадривали мы его с противоположной стороны, отправляя туда мяч. Коля в большинстве случаев проваливал свою миссию, но как феникс, возрождался вновь. Один раз у него получилось просто напугать вратаря, Коля промахнулся по мячу, и мяч закатился в ворота без его помощи, по инерции.

Во время игры футболисты, пользуясь тем, что все хорошо друг друга знали, подзадоривали друг друга и раздавали ложные команды противоположным игрокам, вводя тех в намеренное заблуждение. Донецкий футбол, как и война по Сунь-цзы, — это искусство обмана.

Шутили.

— Выйди из моей зоны!

— А он из зоны хоть когда-нибудь выходил?

Под конец второго тайма я немного расслабился, пропустил пару голов, и счёт чуть не выровнялся. Выручил снова Колян, он наконец-то забил, и мы в итоге выиграли 8:10. Оле.

После игры, которая несомненно удалась, все пожали друг другу руки и стали переодеваться. Кто-то тут же закурил.

Тихо шелестел дождь, шумели вдалеке «Грады». Они нам не мешали.

И после я часто приезжал с Валом на футбол. Донецкий футбол был похож на бойцовский клуб — моё тело после матча всё болело и на нём появились ссадины, синяки и царапины. Мы играли, потом пили пиво. Вал после футбола иногда назначал деловые встречи. Как-то он консультировал молодого офицера, которого назначали командиром пехотного подразделения. Вал делился с ним своим управленческим опытом, советовал. Как оказалось, этот парень был героем вирусного видео, где он в бою через ДКАД заставил отступить подразделение вэсэушников. Бой засняли с коптера, и ролик разлетелся по всему интернету. Правда, при знакомстве с героем, выяснилось, что у этой медали существовала и обратная сторона, у истории был свой бэкстейдж и другой персонаж — напарник, неопытный мобилизованный юноша, с которым он вместе тогда отстреливался от yкрoпов, и которого на том видео не видно, так как он оставался за насыпью. В этой экстремальной ситуации он тронулся умом, его комиссовали и отправили в психоневрологический диспансер. Вот такой вот трагический боевик.

Какие ещё мирские развлечения во время войны мы делили с Валом? Как-то мы посетили тот самый кинотеатр, в холле которого томился в камне, сидя на полу, мрачный и вислоусый Тарас Шевченко.

Вообще, публичные кинотеатры в миру предполагают массовость, но на войне другие правила и законы. Посещение кинотеатров в Донецке по-своему уникальное и эксклюзивное зрелище, потому что в зале на сеансе ты можешь оказаться в полном одиночестве. Работали только два — Дом кино «Шевченко», который мы посещали, и «Звёздочка». Плюс ещё один в Макеевке. У «Звёздочки» на пару фильмов больше репертуар, но рядом с «Звёздочкой» прилетает чаще. Впрочем, и у «Шевченко» фиксировались прилёты. Но кинотеатры упорно работают, что не может не восхищать.

Посетителей кино в Донецке немного, залы пусты. Думаю, тут вопрос не только в безопасности. Просто для жителей Донецка и так своего кино хватает, особенно ужасов и триллеров, они сами живут в постоянном боевике, исход которого пока что неясен. И мне, кинокритику в прошлой жизни, после долговременного пребывания в зоне СВО все проблемы и конфликты, отражённые на экране, в большинстве своём кажутся надуманными и ничтожными. После увиденного на войне, тебе трудно погрузиться в иллюзию, тебя трудно вовлечь в волшебный мир кино, даже если оно и хорошее.

Впрочем, это первичная стадия военного синдрома. Спустя год пребывания в Донецке, я потихоньку стал реабилитироваться, и фильмов стал смотреть больше.

Чтобы попасть в кинотеатр «Шевченко», бронировать билеты нужно заранее. До сеанса служители мира кино звонили, интересовались, точно ли мы придём. Мы тогда с Валом опоздали, но нас ждали, и не стали начинать, пока мы не пришли, так как мы были единственными зрителями. И нам пришлось докупить до четырёх билетов — это обязательное условие сеанса, что, конечно, не спасает от убыточности это бюджетное учреждение. Но зачастую искусство может быть и убыточным, так как оно не имеет цены и является бесценным. «Всё, я пошла заводить», — сказала женщина-киномеханик, когда были соблюдены все договорённости. Такой вот донецкий VIP-просмотр.

Донецк — это и сияющий Париж, куда после Первой мировой стекались развлекаться знаменитые писатели и художники, и покинутый, депрессивный, разрушенный обстрелами Детройт. Или, если совместить, это Мадрид в годы Гражданской войны в Испании — вспомните описанную Хемингуэем гостиницу «Флорида», где тусили иностранные советники, военные, журналисты, разведчики и всякие мутные личности, и сравните этот контингент с гостями «Донбасс Паласа». Практически те же самые люди собрались снова в одном месте. И Хемингуэя найти в Донецке можно. И комиссаров. И интернационалистов, правда, в основном кавказских. И все мы — «потерянное поколение». Все здесь «потерялись» в диалектическом разломе. Мы все застряли между миром и войной.

Это диалектика… Донецк обстреливается ежедневно. А люди как ни в чём не бывало с утра едут на работу. Стоят на автобусных остановках. Идут по своим делам. Вечером гуляют по бульварам, паркам, набережным. В Донецке работает множество баров, кафе, ресторанов, и в них всегда полно народу.

Заезжаешь на Петровку по вызову — а там газоны пропалывают или цветы высаживают. Хотя Петровка — самый обстреливаемый район, активные боевые действия ведутся в нескольких километрах. Едешь на большой скорости по делам в Ясиноватую, ты сидишь в автомобиле весь закованный в броню, ты проезжаешься опасный участок, а у дороги бабушка с дедушкой ягодами торгуют. Клубникой.

Приезжаешь на прилёт, и выглядишь глупо в броне и каске, расспрашивая жителей, которые высыпали во двор и оживлённо обсуждают событие. Надо же, и в их дом что-то прилетело и крышу пробило. Снаряд это был! Нет, «хаймарс» разорвался, это осколок! Я вспышку видела с балкона! — спорят увлечённо. Недалёко в зелёнке работает миномёт.

Люди спокойно ходят возле воронок. Некоторые останавливаются, рассматривают, фотографируют вместе со спецслужбами и журналистами. Они тоже военкоры, они тоже ведут свой репортаж. И это опасная работа.

Диалектика — в Донецке, да и во всей зоне СВО, живое и неживое, плоть и железо вступает в непримиримое противоречие. Железо становится антитезой человеческой жизни и телу. В Донецке часто встречаешь людей, у которых в результате этого взаимодействия отсутствуют конечности.

— Братан, я ни разу не делал этого, но я попробую.

Я обошёл машину к водительскому сиденью, обнял половину человеческого тела и перенёс его на скамейку. Мы снимали донецкого офицера. Русский мир удивителен и многогранен — его звали Абдуллой, он был этническим пуштуном и воевал на Донбассе с 2014 года. После обстрела лишился ног, но выжил. Более того, остался в строю — на ремне висела кобура с пистолетом.

Инвалидов в Донецке видишь не только мужского пола — мне часто попадались девушки в креслах-каталках, девушки без ног, или с одной ногой, без руки. Я видел их часто, на улицах и в супермаркетах. Железный «Град», который наводят на Донецк по ту сторону фронта, не разбирает ни возраста, ни социального положения, ни пола. Но жизнь рядом с пропастью смерти бьёт ключом, она сопротивляется смерти и небытию — ещё мне известна история женщины, которая, потеряв в результате обстрела ногу и ребёнка, снова забеременела и родила. Жизнь регенерирует, кровь брызжет из раны, затягиваются швы, коммунальщики вставляют фанерки вместо окон и обрастают зеленью безжизненные терриконы из шлака.

Эти терриконы окружают город, и он стоит как скала. Господи, храни Донецк.

— Нет-нет, туда уже не поедем, там повар сменился! Мы поедем в другое место! — Раллист вдруг ответил мне слишком эмоционально, и я с удивлением посмотрел на него.

После того, как он очередной раз рано утром встретил меня на Успенке, границе двух миров, мы подъезжали к Донецку и решили позавтракать. Я предложил «Роут». Раллист пылко отказался.

— Давай лучше на Пушкина в «Девятую стрит» поедем! Там я повара лично знаю! Он знаешь, как кашу готовит!

С каждым восклицанием Раллиста моё удивление росло, я и не подозревал, что он, оказывается, такой гурман. Вот ведь как люди раскрываются в зоне СВО.

— Бугурт! Так каша называется! Пиздeц, какая вкусная каша! Я аж матери позвонил, приготовь, говорю, мне такую кашу!

Ага. Оказалось, что у Раллиста есть мама. Раллист скупо о себе рассказывает. Точнее не рассказывает, иногда проговаривается, а я уши грею. Так, по крупицам выстраивается мозаика его прошлого. Родился в городе С. Женился — развёлся, детей нет. Был бизнес, да партнёр кинул. Пошёл работать в школу, учить ребятишек. Ещё Раллист, это по позывному можно догадаться, увлекается гонками, причём, гонками профессиональными. Это можно и на себе ощутить, когда в автомобиле едешь, которым он управляет, управляет Раллист быстро и суперпрофессионально. Этот навык не раз нас выручал, когда в случае какого-нибудь axуя надо было по тапкам вдарить где-то в полях.

Когда началась Русская весна, Раллист стал присматриваться к новому увлечению. Да, работал он учителем, и зарплату на гонки тратил, это, как я выяснил у него, дорогое удовольствие. Но уже параллельно он всякие тактикульные дела стал изучать. Купил себе навороченный броник, обвес, разные прибамбасы. Стал Раллист тренироваться, готовиться. Первый сезон взаимного небратьеубийства он пропустил, но когда наступила СВО, отправился Ралли в знаменитую «Спарту» добровольцем. Вот он я, Раллист, дайте мне автомат. И дали Ралли автомат. Но вскоре мы попросили водителя у спартанцев и Раллист со своим автоматом снова пересел на автомобиль, нам его командировали.

Но речь здесь пойдёт не об автомобилях и о быстрой езде, а о хорошей еде. (Хотя об автомобилях в зоне СВО — это тоже разговор интересный). Вот оказалось, что Раллист не только в гонках и в тактикуле разбирается, но ещё и в поварах. Уважаю. Только высокоинтеллектуальный человек разборчив в еде, только высокоразвитая личность обладает культурой еды. И таких в Донецке немало, и здесь готовят очень вкусно. Пир во время войны — это своеобразный донецкий феномен. В пяти километрах от боёв, в центре Донецка плотность рестораций зашкаливает. Здесь находится огромное количество заведений, где тебя хорошо накормят.

Приличные заведения начинаются уже на подъезде к Донецку. Точнее, на выезде — трасса одна, она и выход, и вход в этот странный и опасный военно-гастрономический мир. И если выезжать из Донецка, то проспект Ильича упирается в кольцо, ты въезжаешь по нему в Донецк по касательной, а выезжаешь, выполняя круговой ритуал, как будто раскланиваясь. (Спасибо тебе, батько-Донецк, за неоценимый опыт, до встречи!) На выезде— въезде — пост, стоят вооружённые люди в горках — им пятерня, мы с тобой одной крови, мой вооружённый брат. И выезжая от кольца по Макеевскому шоссе через пару сотен метров стоит заправка Route. Именно туда я и хотел заехать, а Раллист меня отговорил.

«Подъезжай к 10 на „Роут“, мы тут все собираемся» — вспоминаю, как первый раз забился на «Роуте» с Абхазом, командиром «Пятнашки». Это в начале марта 2022 года было, в самом начале СВО. Я волновался, так как впервые встречался с одним из героев Русской весны, которого видел раньше только по телевизору. Я не стал у него переспрашивать, что такое «Роут», уточнил у товарищей. Мне объяснили как доехать. Так я впервые попал и перекусил на «Роуте».

Эта бензозаправка считается ещё и пиццерией. Там готовят пиццы, и Абхаз мне предложил откушать с ним и его охраной. Коренастого кавказца с большой головой и небольшими, но хваткими руками охраняли другие горцы — высокие и статные богатыри с бородами и автоматами. Я согласился. Потом мы поехали в штаб «Пятнашки», а после на позиции под Спартаком.

На «Роут» потом я много раз заезжал. На то было много причин. Во-первых, там кормили не только всеразличными пиццами, меню бензозаправки было весьма разнообразным. Из первого там можно было отобедать окрошкой с языком, курицей или колбасой, борщом и солянкой. По-моему, на «Роуте» самый большой выбор салатов, штук пятнадцать, не меньше. На второе отбивные, стейки, котлеты и пельмени ручной лепки. Можно попросить запечь окуня и лосося. На десерт заказать штрудель, например, я часто так делал. И это всё на заправке! Такое обилие блюд подразумевало наличие алкоголя и он — та-дам! — всегда имелся в наличии! Это же Дэ-Нэ-эР, детка! Здесь на заправках продают алкоголь! И ты мог спокойно хлопнуть рюмашку, чтобы комфортно себя чувствовать в городе, который бомбили изо дня в день. И гаишники слова бы тебе не сказали, так как останавливать машину, в которой едут военные, считалось плохим тоном. А ты одевался как военный, в камуфляж и горку, да и оружие у тебя имелось.

На «Роуте» ещё и готовили коктейли, разнообразие которых могло соперничать с количеством многочисленных салатов. Порой в каком-нибудь московском клубе такого выбора не найдёшь. По заказу тебе тут же приготовят «Маргариту», «Дайкири», «Хиросиму», «Мохито», «Санрайс», «Пина Коладу» и другие известные и малоизвестные алкогольные миксы. Была и простая «Отвёртка», например. И напоминаю, речь идёт о заправке. Хотя, пожалуй, не будет ошибкой сказать, что «Роут» — это бар-ресторан, где ещё автомобилям наливали бензин. Летом в жару рядом с бензозаправкой разбивали веранду, и ты мог на свежем воздухе попить пивка и выкурить сигаретку, глядя как в город заезжают и выезжают гражданские автомобили и военные машины — «Уралы», танки, «Грады».

Нужно обязательно упомянуть ещё одно важное преимущество «Роута» — он работал 24/7, в то время как другие заведения, включая магазины, закрывались к началу комендантского часа, а то и раньше. Порой ты возвращался с выезда поздно, ты был голодный и твой домашний холодильник был пуст, как и твой желудок. В отличие от головы, которая наполнилась яркими впечатлениями ушедшего дня, потому что ты приехал с фронта. И ты отправлялся на «Роут» — по-моему, единственное тогда место в Донецке, где можно было поесть в любое время, даже самое позднее, кухня работала там круглосуточно. Также 24 часа в сутки там наливали и алкоголь. Конечно, чтобы добраться до «Роута», требовалось наличие документов, позволяющих тебе находиться на улице во время комендантского часа. Но они, как и оружие, у тебя имелись.

К сожалению, через год после того, как ДНР стала частью России, пищевой рацион и режим работы на «Роуте» изменились. Кухня стала работать только до полуночи, а из меню пропал весь алкоголь — согласно российским нормативам спиртные напитки на заправках продавать, а тем более, наливать, нельзя. По-моему, только пиво бутылочное можно всё-таки сейчас купить, когда я последний раз заезжал, оно было в продаже.

Что тут поделаешь. Пришла Россия, и наступил конец вооружённо — восторженной анархии. Гаишники стали останавливать автомобили, в которых ехали люди в военной форме и проверять у них документы. Меня как-то спросили за мигалку, которую я купил на рынке. Пришлось её спрятать до других времён.

Самым первым ресторанным заведением, которое я посетил в Донецке, стал Banana club. За ленту я заехал ещё до начала СВО, но уже после объявления эвакуации. Я ещё плохо ориентировался в незнакомом городе, в моём сознании город вырисовывался пятнами, я только-только начал ощупывать Донецк и не понимал, где нахожусь, в центре или далеко от своей гостиницы. Мы ехали по городу на автомобиле, останавливаясь то у военторга с камуфляжем — там меня, питерского денди, одели в горку — то у хозяйственного, где мы приобрели верёвки, канистры, болгарку и другую утварь, необходимую на случай войны. Потом мы остановились у торца серого пятиэтажного кирпичного здания с вывеской Banana и спустились в подвал. Впоследствии оказалось, что от Bananы до Централя, где я вначале поселился, идти около полукилометра по главной улице Артёма, рассекающей город пополам. То есть, недалеко.

Весьма фривольное название клуба вполне соответствовало его содержанию. Внизу мы обнаружили лабиринты, которые вели к столикам и кабинкам, где падал приглушённый свет, создающий необходимую тень, в которой можно было интимно уединиться и не скучать. Клуб был оформлен модно и молодёжно. Плазменные нити, перекручиваясь и светясь, создавали надписи, танцпол переливался ультрафиолетом. На стенах висели картинки со знаменитостями в стиле поп-арт. Вся окружающая обстановка взывала к разврату. Надо думать, что здесь по вечерам и происходило грехопадение, свойственное молодёжи, находящейся в периоде гормонального взрыва. Мне сразу почему-то подумалось, что я попал в какой-то блядюшник. Но для нужного антуража явно не хватало посетителей мужского пола. Когда мы спустились в этот подвальчик греха, там было довольно пустынно, сидело всего две женские компании, весёлые участницы которых заинтересованно поглядывали по сторонам. Дело в том, что в Донецке шла тотальная мобилизация, многих парней призвали, а кого не призвали, сидели не по клубам, а дома и носа на улицу не показывали, рассчитывая, что не призовут.

Очевидно, что в донецкой Banane не только ели, но и активно налаживали межгендерные связи. Вообще, как известно, Эрос и Танатос часто следуют рука об руку, да и поблядовать, судя по всему, было в местных южных традициях. Причём не только у мужчин, но и у женщин принято ходить на сторону. Женщины южнославянского типа, метафорически выражаясь, если не с яйцами, то крепко могут за них схватить. Не ты их выбираешь, они выбирают тебя.

Знакомый ополченец, приехавший воевать за русских с «Большой земли», рассказывал мне историю, как он с товарищами приехал с передовой в Донецк в увольнительную на ночь. Они заселились в гостиницу в достаточно позднее время, все увеселительные заведения были закрыты, и добровольцы ненавязчиво потребовали женский досуг у администратора. Согласилась утолить жажду ребят женщина, которая работала на смене. Согласилась добровольно и поочерёдно. Потом разговорившись с ней, парни узнали, что её муж тоже служит в ополчении, и ребят захлестнуло чувство вины, которое они стали заливать водкой. Но алкоголь не помог — им всё равно было стыдно.

Не будем ханжами, не будем винить и осуждать участников этой истории, тем более, человек, который мне её рассказал, погиб. Бог, я уверен, всех их простит и там, в запредельных пространствах, разберётся, что кому что воздать и как наказать нас за наши грехи.

В следующий раз, когда я спускался в Banany, там было уже шумно. Волны мобилизации схлынули, и вместе с девушками сидели и парни, кто в камуфляже, кто нет. Приемлемый паритет между инь и янь был соблюдён. Мы же в Донецке продолжали интересоваться только войной и едой, но в тот раз в нашу компанию затесался весёлый и авантюрный армянин. Он стал заигрывать с молодой официанткой, и она написала ему на салфетке свой номер. Но звонить наш ара не стал — девушка была слишком молода для его острых специфических вкусов, он взял её телефон для развлечения, а интересовался он всегда женщинами за сорок — изюм для него был слаще винограда.

Кормят в Banane хорошо, вкусно и разнообразно, не имеет смысла перечислять все блюда. Стейк могу выделить. Плюс кальян. Летом грибница Bananы прирастает сверху верандой с плюшевыми креслами и столиками. Там, кстати, я и познакомился с Раллистом, нашим водителем и службой безопасности в одном лице. Мы забились в Banane, в которой я не был больше с того, первого раза несколько месяцев назад. И тогда на меня снизошло откровение. Выйдя из «Донбасс Паласа», куда я заходил по делам, я ввёл в поисковик соответсвующий запрос, и внезапно обнаружил, что Banana club находится рядом, наискосок через дорогу. Ещё одни пазлы Донецка сомкнулись в моей голове.

Как правило, с приближением к фронту увеселительных мест становится меньше. Близость смерти отрезвляет, это последний шанс, когда многое можно переоценить и, возможно, исправить. Но островки веселья оставались в Донецке, окраины которого нещадно бомбили ещё до начала СВО, а с началом новой военной кампании и в центр стало активно прилетать. Многие из легкомысленных заведений закрылись, прежде всего в отсутствие кворума, но один непотопляемый островок беззаботности оставался — это клуб Time. Это единственный ночной клуб, который функционировал во время активизации военных действий. Он так и оставался ночным и функционировал в очень позднее время суток по выходным, когда почему-то, согласно регламенту, введённому властями, комендантский час не действовал. Хотя война под Донецком шла без перерыва даже на обед.

В «Time» я попал только один раз, так как не любитель подобных заведений, тем более во время войны. Война в моём представлении — это строгий пост, аскеза с обильным жертвоприношением, а не танцы. Хотя… Возможно, я не прав. Вот, Семён Пегов, у которого гораздо больше опыта, когда едет на войну снимать репортаж, в машине врубает полюбившуюся ему в тот момент жизни музыку на полную. Семён с самого утра раскрывает и рвёт свой метафорический баян и мне, когда я еду с ним в автомобиле, приходится вкладывать в уши беруши, чтобы сосредоточится на какой-нибудь умной и свежей мысли, которые имеют привычку осторожно приходить ко мне именно утром, а не днём, в разгар которого происходит чёрт знает что, и ты в силу выбранный тобой профессии военного журналиста можешь оказаться чёрт знает где. Например, там, где небо трещит по швам от грохота, а тебя пытаются заптурить.

И это была идея Семёна привести тех двух морпехов в Time. Мы подружились с одним подразделением 810-й бригады, которую бросили на штурм Мариуполя. Это было начало мая, штурм города практически завершился, город лежал в закоптившихся развалинах. Морпехи стояли в окружении Азовстали, расквартировавшись в частном секторе, а заблокированные азовцы вот-вот должны были сдаться или умереть. Итог штурма Мариуполя был ясен и нагляден, а нацики, как известно, выбрали плен. Тогда мы победили, и мы заезжали к крымским морпехам праздновать победу со свежим мясом для шашлыков. И в тот майский вечер мы привезли из-под Мариуполя в Донецк из дружественного нам подразделения сержанта и рядового, чтобы они прошли курсы БПЛА, которые мы патронировали. Это сейчас всё небо жужжит от fpv, летают «бабы-яги», «молнии» и «Ланцеты», а тогда обычные мавики на фронте, тем более в регулярной российской армии, были в новинку.

Морпехов мы поселили в гостинице, дело было уже поздно вечером, и Семён предложил отвезти ребят поужинать в Time. «Там офигенно готовят перепёлок!» — мотивировал он.

Перепёлки, действительно, оказались вкусными. Но было немного стыдно находиться с морпехами в клубе, когда ужасная, жгучая и гремучая война шла буквально в десятке километров от этого места танцев, еды и веселья. Было странно при этих обстоятельствах видеть компании праздных мажоров, которые почему-то ещё не перевелись в Донецке, они веселились и отдыхали, выпивали и ели, танцевали и курили кальяны.

За стойкой работал диджей, ударяла по низам музыка, под потолком вертелся дискотечный шар, стробоскопы прорезали пространство танцпола, лучи светомузыки выбрасывали на стены разноцветные мячики. Под ультрафиолетом белые зубы светились, кожа темнела — ты находился в дискотечном аду. Под музыку в конвульсиях дёргались или плавно шевелили своими округлыми формами девушки, и было как-то странно всё это наблюдать, в то время как в Мариуполе, в котором прошли тяжёлые бои, разрушившие город, люди голодали и бабушки радовались обычному хлебу, а мужчины — протянутым сигаретам. Морпехи были смущены, оказавшись в такой обстановке, и мне подумалось, что это было плохой идеей их сюда пригласить. Не за это же они воевали? Не за такой русский мир? Потом мы выпили, за Победу, алкоголь сгладил контраст, но я испытал огромное облегчение, когда покинул клуб и вышел на свежий воздух.

Но, возможно, так и выглядит современная Вальгалла? Где вечно пируют храбрецы, умершие с оружием в руках? Не знаю, не знаю… в противовес языческим преставлениям моё воображение рисует молочные реки и кисельные берега, а также бесконечные сады и поляны цветов, где слышится шелест листвы и шорох ангелов, разносятся звонкие переливы птиц и радостное щебетания девушек, которые обмазывают бальзамами и травами израненные в бою и измученные страданиями тела солдат, оживляя их и готовя для вечной жизни.

Недалеко от Bananы, а точнее, в соседнем доме (оцените концентрацию донецких рестораций!) есть ещё одно подвальное помещение, где тебя прилично накормят. Это Happy Life — впервые я спустился в него тоже в самом начале СВО — передвигаясь из ресторана в ресторан, я пользуюсь незыблемым правом автора и совершаю прыжки во времени, нарушая хронологию.

В первые дни военной операции Happy Life облюбовали журналисты и по вечерам собирались там во множестве. Вообще, в разных горячих точках мира ты видишь одни и те же лица. Мы, военкоры, ищем кровь, пот и слёзы, а для себя лично — дозу адреналина и, подобно стервятникам, мы слетаемся туда, где бедствия, смерть и разрушения, чтобы зафиксировать как самые грязные и низменные, так и самые благородные проявления человеческой натуры. И в Нappy Life ты встречался с теми, кого видел последний раз в Степанакерте осенью 2020 года или с кем недавно расстался в Астане в минувшем январе, где подавляли беспорядки.

Правда, в случае СВО наши командировки затянулись, они длятся до сих пор. И мы, все вместе, с нашей армией, мирняком, нашими русскими, нашими и ненашими xoхлами, живущими и на и в Украине, попали в экзистенциальный разлом, из которого не можем выбраться уже не первый год. И к нашим пропагандистским функциям добавилась задача преподнести эту ситуацию для непогружённых в повестку зрителей и жителей «Большой земли» приемлемой или хотя бы сносной, а также праведно-необратимой, чтобы оправдать ту немыслимую в мирное время трату материальных и человеческих ресурсов, которые поглощает жадная дыра войны.

В отличие от Bananы в Happy Life светло. Вечером, приехав в заляпанной грязью горке, ты спускался в подвал и встречал там коллег из РИА, ТАСС, «Известий», «Вестей», различных эРТи, которых ты не видел с прошлой горячей точки. Компании могли объединиться, а их участники перейти из одной в другую.

— …блин, я в реальном бою побывал!

— …а мы только из Волновахи!

— …а нас сегодня «Грады» обстреляли!

«Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались…» В начале СВО в Happy Life все восторженно делились происшествиями, которые с ними случились за прошедший день. Все дружно общались, ели и выпивали. Но… потом всё стало рутиной, собираться и вместе сидеть по вечерам стали всё реже. В конце концов наш журналистский фулл-хаус распался. Многие уехали работать на другие точки, благо их на карте СВО стало много.

Но Happy Life так и остался одним из мест, где можно хорошо перекусить. Причём, не обязательно вечером, в памяти моего телефона находятся такие сообщения: «Ты где? собираюсь завтракать в хеппи лайф, приезжай».

В меню ты мог выбрать всё, от суши до борща. Хочешь кальян? Будет тебе кальян. Это же хэппи, долгая хэппи лайф в Донецке. Просто вандефул.

В мирной жизни подвальное помещение без окон — это существенный минус для ресторанного бизнеса, но в Донецке это неоспоримое преимущество. В центре Донецка, на бульваре Пушкина, где расположено множество заведений, включая Happy Life, рвались снаряды и рядом падали грады.

Помню, встречались мы в ресторане «Боржоми» с бизнесменом Мишей. Бизнесмен Миша, владелец небольшого заводика по производству зеркал, являлся читателем нашего канала. Узнав, что у нас проблемы с машиной, он предложил нам свой инкассаторский фургон Ford-Ecoline модели 2008 года, на котором я езжу и по сей день.

Контактировали и договаривались мы по телефону, перегонял броневичок я сам лично. На вокзале города N меня встретил человек, чем-то похожий на голливудского актёра Стива Бушеми, что меня сразу к нему расположило. Он мягко, но при этом эмоционально разговаривал. В том, что Миша — настоящий русский патриот, сомневаться не приходилось — он показал мне переписку со своими бизнес-партнёрами из Польши, которая заканчивалась его сообщением: «Всё, поставок больше не будет, идите нахуй!» В начале СВО Миша сразу ввёл свои персональные санкции для недружественной, исторически и истерически злобной к нам страны.

Вернулся на Донбасс я, уже управляя бронированным подарком. Как-никак, при всех прочих, ты чувствуешь себя увереннее в бронированной машине, чем в не бронированной. С момента нашего личного знакомства мы постоянно держали связь, несколько раз ещё встречались, когда я проезжал город N на проходящих поездах. В середине декабря мы снова встретились, но уже в Донецке. Миша приехал с бизнес-партнёрами на Донбасс по своим бизнес-делам. Так как это была группа преуспевающих бизнесменов, они позволили себе поселится в «Донбасс Паласе» — самой дорогой гостинице города. Мы договорились отобедать, и недолго думая, я предложил грузинский ресторанчик «Боржоми» в ста метрах на Пушкина. Почему? Да потому что, помимо всех стандартных грузинских блюд, помимо всех этих чашушули, чахохбили и натахтари, там подают просто огромных цыплят табака! Ты не кости жареные в горьком чесноке обгладываешь, донецкие цыплята табака явно в своём детстве не курили и переедали. Нигде, ни раньше, ни позже, нигде, кроме как в «Боржоми», я не ел таких больших и жирных цыплят!

В этом заведении не шумно и не многолюдно, оно идеально подходит для деловых или праздных разговоров мужчин, уже состоявшихся в этой жизни. Однако время для нашей встречи выдалось не самое спокойное. По центру Донецка весь декабрь работал блуждающий град, и так уж совпало, что тот день стал кульминационным. С обеда вэсэушниками по центру города с интервалом в час-полтора было выпущено семь ракетных очередей.

Мы обедали и болтали, когда до нас донеслись разрывы. Работа прежде всего — я был вынужден покинуть стол, полный яств. Извинившись, я обещал скоро вернуться, так как по звукам прилетело недалеко, где-то в центре. Обещание сдержал — вернулся я, не прошло и часа. Правда, уже чумазый, запачканный и в несколько возбуждённом состоянии, потому что мы с оператором попали под повторный обстрел.

Прилетело по закрытой территории. Что там — нам оставалось только догадываться, мы пытались подняться на верхние этажи стоящей рядом многоэтажки, но все двери от таких проныр, как мы, предусмотрительно были заперты. Но xoхлы знали, куда били, и в этот раз они попали. За высоким бетонным забором с колючкой горело несколько машин. Записав у стены на фоне огня стендап о том, как украинские неонацисты обстреляли автостоянку, мы решили сделать подсъёмы с другого ракурса, да, слава Богу, не успели… на тот свет — в воздухе засвистело и защёлкало, как будто змей-горыныч прилетел, и ракеты стали рваться в метрах ста — пятидесяти, как раз там, куда мы намеревались отойти. Услышав сначала внутренний голос, говорящий мне об опасности, а потом характерный свист в воздухе (хотя для атеистов, допускаю, что всё происходило и наоборот — мозг в таких ситуациях работает по-другому и додумывает назад, как порой делает и во сне — эту тему об обратном течении времени можно долго развивать, поэтому продолжу), я в бронике сразу упал на землю и залез под автомобиль — тот самый подаренный Мишей Ford.

На компанию бизнесменов мой рассказ «да, блин, под повторный обстрел попали» произвёл впечатление. Одно дело, когда ты смотришь страшные новости по телевизору — «украинские неонацисты в очередной раз обстреляли Донецк», а другое дело, когда эти страшные новости происходят в нескольких кварталах от тебя.

Но это было ещё не всё на сегодня. Через минут двадцать раздалась ещё серия разрывов, которые уже были так близко, что помещение затрясло. Мы инстинктивно подскочили со стульев и метнулись в угол к стене — это правильная реакция, во время обстрелов лучше находится там, где множество перекрытий. Правда, в случае прилёта рядом с рестораном это немногим бы увеличило наши шансы на долгую старость — в помещении имелось много окон, стены были деревянные, они легко прошивались калёными осколками. А прямое попадание сложило бы к чёртовой матери эту коробочку вместе со всеми нами, перекрытиями и всякими бизнес-планами на дальнейшую жизнь. Но, конечно, ради таких цыплят табака стоило рискнуть. Мы дообедали. Но сначала выпили чачи.

Вообще, этот пятачок на бульваре Пушкина за «Донбасс Паласом» можно назвать Донецкими Патриками. Во всех заведениях я побывал, ел и пил, по усам и бороде текло. Здесь ты мог встретить донбасских знаменитостей. Последний раз я видел Владлена Татарского, потягивая коктейль в Red Cup, как раз рядом с «Боржоми». Напротив — кафе Sun City — ещё одно культовое место для встреч. Зайдёшь туда — и обязательно встретишь знакомого. Как-то сидели в компании, и меня попросил отодвинуться от стены один иностранец, чтобы он мог поставил на зарядку гаджет. Я пригляделся к нему, его лицо мне показалось очень знакомым. Оказалось, мы встречались в Милане в конце 2019 года. Я сопровождал Эдуарда Лимонова в книжном туре, и Лука Штейнман — так звали того иностранца — устроил нам экскурсию по столице Северной Италии. И встретились российский и итальянские журналисты после Милана в Донецке. Донецк — мой Париж, говорит Семён. Мой Мадрид, мой Детройт — добавляю я. В Sun-sity неплохой бар, и у Семёна стало ритуалом заезжать и заказывать там на вынос мохито с ромом. Ромом двойным, конечно. Семён хорошо разбирается в алкогольных коктейлях. Он, если захочет, может написать отдельную захватывающую книгу о барном репертуаре города Донецка, его опыт и в этой сфере гораздо многообразнее моего. Там же, в Сан-сити, он подбил меня как-то выпить горящую самбуку. Как положено, опрокинув в себя жгучий маслянистый напиток, я закусил его кофейной косточкой и, согласно ритуалу, вдохнул напоследок горячие пары, собранные в пустом бокале услужливым официантом. Я мгновенно захмелел и с красной мордой, разве что пар не шёл из ушей, сел за руль, и мы поехали в сторону донецкого аэропорта.

Лука тоже работал известным военкором, причём, настолько независимым и непредвзятым, что работал, например, в Сирии и с другой стороны, со стороны сирийских боевиков. И на Украине он умудрился побывать по разные стороны фронта, тогда, в начале СВО такие кульбиты были ещё возможны. А потом — уже нет. Насколько я помню, Луке не продлили аккредитацию. И когда мы с ним пересечёмся в Донецке, уже непонятно. Впрочем, есть и другие поводы для встреч — мы разминулись с ним через год в Армении — он брал интервью у армянского премьера Пашиняна в начале сентября 2023 года, а я с Донбасса полетел в командировку в Ереван в конце сентября, когда из-за политики того же Пашиняна Армения потеряла Арцах и армянское население полностью изгнали из Нагорного Карабаха. Возле Лачинского коридора я снимал караваны беженцев, которые покинули Степанакерт. Да, армяне проиграли, но вряд ли эта горячая точка окончательно затухла. Мы ещё увидим извержение этого вулкана.

Что ещё вспомнить на Донецких Патриках… Кафе Velvet, что напротив Bananы, открылось уже позже. Я был там только один раз, когда меня пригласил на празднование своего дня рождения мой донецкий друг Вал, комроты спецназа. Тогда он уже не служил в СпН, его мотало по донбасским подразделениям, и он устроился инструктором в какой-то недавно созданный с апломбом и амбициями сербский отряд. Вал тогда рассказывал, что сербский командир с фамилией на …ич сыпал своим сербам яростные приказы на полигоне: «За царя Путина — огонь!» — Вал с циничным восторгом описывал эту сцену. Нам, русским, приятна такая преданность — больше ста лет прошло, а сербы до сих пор сражаются за нашего императора. Впрочем, вскоре по прибытии на фронт сербский отряд распался, не выдержав столкновения с другой исторической реальностью, к которой приехавшие сербы оказались не готовы, как бы их Вал ни тренировал.

В Velvete стильные интерьеры — высокие потолки и сиденья, обшитые бархатом разных цветов. Собранные в пучок бирюзовые шторы на высоких окнах, лампы в золотых чашах на тёмном потолке — Бальзак был бы удовлетворён. Но я соблюдал пост тогда, ел мало, от алкоголя отказался, но позволил себе покурить кальян — согласно своей спецификации Velvet считается кальян-баром.

Идём дальше. Если спустится вниз по бульвару Пушкина, то за бюстом русского поэта, рядом с Донецким театром обнаружишь «Гуси-лебеди». Гуси-гуси, га-га-га, есть хотите? Да-да-да. И выпить тоже хотим. Водки нам и нарезку из сала с горчицей. Исходя из названия, можно догадаться, что заведение оформлено в стиле крестьянского подворья. Треугольная крыша, как у избы. Стены из брёвен, декоративные окна и заборы, горшки на изгороди, зановесочки с рюшечками, в форме колёс от телеги оформлены светильники. Но меню состоит не только из русско-(не побоюсь этого прилагательного) — украинской кухни, оно весьма разнообразно. Из первого, например, можно выбрать как солянку, которую подают, как положено, с пампушками, так и хипстерский крем-суп из грибов.

Ещё задолго до СВО на Донбассе стали проводить денацификацию, в меню этого кафе и других донецких ресторанов, ты можешь обнаружить котлету по-донбасски или по-донецки, которая ничем не отличается от старой котлеты по-киевски. Наступило время менять имена.

Несмотря на то, что заведение позиционирует себя как кафе, о чём говорит его вывеска, по объёму блюд, это конечно же, шикарный ресторан. В «Гуси-лебеди» ходит и стар и млад, и военные, и мирняк, и гуси, и лебеди слетаются. Говорят, сюда любил захаживать первый руководитель ДНР Александр Захарченко, «Батя». И сейчас заходят чиновники — рядом мэрия и республиканская администрация. И туда, и туда прилетал «хаймарс». В администрацию даже два раза. Очевидно из-за такого соседства рядом с «Гусями-лебедями» рвались снаряды натовского калибра. Насыпала по бульвару Пушкина украинская артиллерия от души, и осколки залетали в кафе. В сентябре 2022 года официантку наградили Медалью «За отвагу» — во время обстрела она организовала эвакуацию посетителей, и спустилась в безопасное (тут делаем жест кавычками) цокольное помещение, как капитан с корабля, последней. Но всякому героизму соседствует трагедия, и у всякой медали есть другая сторона. И на другой стороне бульвара Пушкина несколькими днями позже другая девушка попала под обстрел. Эта девушка была студенткой и сиротой, недавно она похоронила мать. Она шла заплатить за интернет. Осколок прошил ей грудь и попал в позвоночник, она на всю жизнь осталась инвалидом. Я хорошо знаю эту историю, потому что парень из нашей команды очутился поблизости и оказывал ей первую медицинскую помощь. Но девушку, которая только начала жить, парализовало навсегда. И это ещё не всё — беда зачастую не приходит одна, и судьба порой наваливается всей своей свинцовой тяжестью, заставляя допивать до дна. Через несколько дней, уже будучи в больнице, она узнала, что её парень погиб под Марьинкой. Таким образом она осталась парализованной, без родных в этом мире. Мы собрали ей денег и помогли чем смогли.

Говоря о Донецких Патриках, я дал ориентир от «Донбасс Паласа» — самой респектабельной гостиницы города. Сюда приезжают и живут селебрити: политики, иностранные гости, журналисты, чиновники с «Большой земли», сюда селятся и военные чины. Конечно, для политиков и военных высшего ранга предусмотрены законспирированные и не публичные места — киевскую хунту не смутили бы жертвы среди иностранцев и журналистов, они бы сразу же нанесли удар по гостинице, кто бы там помимо важной цели ни находился.

Нужно упомянуть, что в ресторане отеля и неплохие завтраки, и не сказал бы, что они дороги. Яичница с ветчиной, тосты, каша, апельсиновый фреш В основном, мы заезжали туда до обеда, где встречались с людьми. Пили кофе с Александром Бородаем — главой Союза Добровольцев Донбасса, в прошлом прото-руководителем молодой ДНР. С виду можно сказать, что он выглядел как московский мажор, но на СВО Бородай, помимо всего исполняющий обязанности депутата Госдумы, командовал собранной из добровольцев бригадой Святого Георгия, и у него был какой-то дикий график. Днём он выезжал в штаб, потом, когда темнело, отправлялся руководить непосредственно на ЛБС. Оттуда, опять же в целях безопасности, выезжал уже «по серости» между ночью и утром. Спал в гостинице немного, просыпался и снова на работу. Бородай не жалел себя, он много пил кофе и много курил, сигарету за сигаретой, лицо красное, как перед инсультом.

Да! Почти во всех ресторанах и кафе Донецка можно курить, как в старые добрые времена, российские законы не действовали. Кури — не хочу.

В «Донбасс Паласе» мне довелось встретиться с другим уже хорошо знакомым мне итальянцем и там же побывать вместе с ним на званом обеде. Сандро Тети — итальянский издатель Лимонова, именно с ним мы путешествовали по Италии в спокойные викторианские времена — приехал на Донбасс в группе иностранцев, по приглашению депутата Слуцкого. Поводом для визита стал удар «хаймарса» по колонии в Еленовке, где содержались пленные азовцы — таким образом, по официальной версии, украинская хунта заметала следы военных преступлений, совершённых неонацистами.

У Слуцкого, как председателя комитета ГД по отношениям с зарубежом, для таких дел был сформирован пул лояльных иностранцев, которые рассказали бы Западу правду, и которым на Западе бы не поверили ввиду их ангажированности и репутации русофилов. Ловкий и кучерявый как цыган, Сандро, соответственно, в этот пул попал — наш поспел везде пострел. Мы встречались с Сандро накануне в Москве, и он мне по-дружески слил всю информацию — в секретный час я ожидал иностранную группу у ворот колонии.

Правда, подъехал ещё табун журналистов государственных каналов и изданий, иго-го-го, пыль столбом. В табуне работать сложно, он вытаптывает любой эксклюзив. Хотя надо отдать должное Слуцкому — чиновник-слон, любящий Россию, медлительный, но верный, он выказывал определённую заботу о СМИ. Гулким баритоном он беспокоился, всем ли удобно снимать, и мы не начинали снимать, пока все не заняли подходящие места.

— Вы вот сюда встаньте. А вы вот сюда, — он не спеша распоряжался и переставлял репортёров и операторов в помещении, куда попала ракета.

Ещё Слуцкий на встрече заботился об итальянце-колясочнике, которого привёз с собой. Он попросил подкатить поближе к нему инвалида.

— Бон-жор-но, Силь-вио! — гулко приветствовал он его.

Уж инвалиду-колясничнику должны были поверить на Западе.

Я не гордый, как представитель одной из древнейших профессий, встал перед чиновником на колени и взял нужный ракурс, чтобы в мой объектив не попали палки чужих микрофонов.

Не гордый, но немолодой — через минуту у меня стали болеть колени и связки. Минут десять я терпел, потом встал и отошёл. В принципе, материала — Слуцкий, иностранцы, азовцы, выгоревший барак — было достаточно, чтобы слепить репортаж на метафорической коленке.

И тут появился Стивен Сигал. Звезду боевиков завели отдельно. Жизнь — удивительная штука. В годы развала СССР я будучи подростком с восторгом смотрел на видеокассетах фильмы с его участием, Нико — 1, 2, 3 и так далее, а теперь увидел того самого Нико в колонии Еленовки под Донецком. Вот куда его завело айкидо и стремление к восстановлению справедливости.

— О, Стивен, дашь интервью? — рванулся я к нему, но один из его сопровождающих, по-видимому, менеджер, меня остановил.

— Стивен интервью не даёт.

И это несмотря на то, что я знаю Стивена много лет. Ну и ладно, подумаешь.

После мероприятия иностранцев повезли на автобусах в «Донбасс Палас» на обед, и я опять столкнулся в дверях с Сигалом. Я показал ему лайк, он спокойно и невозмутимо на него не отреагировал. Но на организованном фуршете его не было, очевидно, что Сигала и кормили отдельно.

Поездка у иностранцев была тематической, одним днём, и у нас с Сандро было только несколько часов для общения. Иностранцам толком даже Донецк не показали, не провели по городу, они рассматривали его в окно автобуса. Перед отъездом я вытащил Сандро на улицу, и мы прошлись от «Донбасс Паласа» к памятнику Ленину. Я сделал несколько фото. Последний раз мы фотографировались у Ленина на сказочном острове Капри. В принципе, и приезжая на Донбасс, ты тоже попадаешь в сказку. Только пока непонятно с каким концом.

У площади Ленина расположен тоже наш «иностранец» — это донецкий Макдоналдс, отжатый в 2014 году.

Прошла национализация и деамериканизация, и сеть переименовали в «ДонМак».

С началом СВО уже весь MacDonalds объявил, что уходит из России. Отступали за расширяющиеся границы русского мира и Coca-Cola с Pepsi.

Помню, заехали со Славиком в один донецкий магазин воды купить.

— Pepsi есть?

— Нет, закончилось. Вот Coca-Cola из последних запасов в холодильнике, — отвечает продавщица, — скоро, как в советские времена, «Буратино» будем пить. Ну и слава Богу! — неожиданно добавляет. — Столько лет нас этой иностранной хернёй травили!

Буратино. А что? Хороший лимонад был. 22 копейки стоил. Я помню. Я горжусь.

Правда, кока-коле и пепси, в итоге, нашли замену в лице самих себя. Оказалось, что из Ирана эти компании не уходили, и помимо своих «мопедов», персы стали поставлять в зону СВО и пепси с колой. Отличительная особенность жестяных иранских банок с этими напитками — ушко для открытия не загибается, а назло американскому империализму вырывается. По вкусу иранская кола близка к оригиналу. На банке рядом с персидской вязью так и написано: original.

Вернёмся в МакДак времён начала СВО и обнаружим там, помимо всем известных зарубежных шипучих напитков порции картошечки фри и мороженого в полтора раза превышающие original, и существенно низкие цены на весь привычный ассортимент. Правда, меню застряло во временной петле 2014 года. Но зато в нём появилось пиво! В донецком ДонМаке можно было запить бургер душистым холодным пивом с пенкой, остающейся на усах! И пиво ты мог выбрать в комбо! О, Господи, непризнанные сепаратистские республики прекрасны, как тот глоток пива, утоляющий жажду в жаркий летний день! Надо ли снова говорить про ту горечь разочарования, когда после включения ДНР в состав России пиво из меню ДонМака исчезло и цены выровнялись с общероссийскими? Ну, хоть порции остались прежними.

ДонМак на площади Ленина, да и, кстати, тот, что у Южного автовокзала, безопасным местом не назовёшь. К площади примыкают административные здания, мимо которых стараешься лишний раз не проходить, да и проезжаешь побыстрее. Стены ДонМака, выходящие на улицу, стеклянные, поэтому ты на автомате выбираешь место, где в случае прилёта меньше всего будет летящих в сторону тебя острых осколков. Ты садишься в углу или за столбом, или ближе к несущей стене. А лучше, берёшь на вынос. Удивительно, но ДонМак на площади пока не пострадал. А вот Южный вокзал — одно из постоянных мест прилётов, не раз туда приезжал снимать последствия ударов.

Контингент ДонМака, тот же, что и у Макдоналдса — это в основном, дети и подростки. Хотя можно увидеть трогательную сцену, как ополченец в дешёвом камуфляже покупает своей грузной донбасской женщине мороженое. Детей и подростков, правда, с началом СВО по понятным причинам было мало, ДонМак пустовал. Но потом в нём стали появляться очереди.

И в ДонМаке можно встретить донбасскую знаменитость. Как-то в один из дней жаркого лета 2022-го, жаркого и в прямом и в метафорическом смысле — шли яростные бои, фронт был очень динамичным — в полупустом помещении фастфуда я обратил внимание на одиноко сидящего за стойкой человека в шортах, лысого и гладковыбритого как Фантомас. Он отрешённо поглядывал в окно, методично и скрупулёзно пережёвывая гамбургер из распотрошенного перед ним комбо-набора. Его лицо мне сразу показалось очень знакомым, и память незамедлительно выдала на-гора результат. Это был Грэм Филипс — британский пророссийский журналист, иностранная звезда Русской весны 2014 года.

У нас полно общих знакомых, но я не стал отвлекать Филипса от его мыслей и трапезы, чтобы с ним знакомься. Из «правильных» иностранцев мне достаточно общения с моим донбасским другом — необыкновенным Патриком Ланкастером, с которым я познакомился ещё в Степанакерте. Хотя Патрика и иностранцем уже не назовёшь. Бывший американский морпех, захотевший стать журналистом, он приехал на Донбасс в 2014 году и познакомился с девушкой Надьей из Донецка. Здесь он женился, у них родилось двое сыновей, он получил гражданство. Пьёт Патрик как русский, также азартно играет в покер и на бирже биткоинов. «Ты точно американец?» — в шутку сомневался я. Американца в Патрике выдавал только дикий акцент.

«О, это был fucking pizdec!» — восклицает он, когда рассказывает, в какой очередной пиздорез попал. Снимает Патрик как сумасшедший русский, очень отчаянно. Его репортаж с обстрела Донецкого завода горноспасательной аппаратуры в июне 2022 года считаю вершиной гонзо-журналистики. Патрик пробрался туда непосредственно во время методичных и монотонных ударов украинской артиллерии.

Снаряды раскрываются над головой, свистят и хлопают, перебит газопровод — шипит, обещая скоро взорваться, газ, работники завода поют «Катюшу» в подвальном бомбоубежище, раненый житель из дачного посёлка поблизости матерится и делает последние распоряжения, в то время как под бомбёжкой его, лежащего на носилках, суетливо грузят в скорую помощь — всё это снял Патрик, прокомментировав с диким американским акцентом весь этот fucking pizdec.

С Патриком мы встретились в Донецке, когда только всё начиналось, и местом встречи стал ресторан другой гостиницы, Ramada, что в конце бульвара Шевченко у Кальмиуса. До этого момента последний раз мы виделись год назад в Ереване, на митингах против Пашиняна. В ресторане собрался круг журналистов, которые поселились в «Рамаде». Про тот ресторан ничего не могу рассказать, с того раза больше туда не заходил, уже и не помню, что там вкушали. Но зато мне нетрудно помнить, что пили рядом в «Юзовской пивоварне» — это другой ресторан, пивной, он расположен на этой же стороне бульвара Шевченко, только в самом его начале, наверху. Там мы как сидели, так и просто заезжали, беря пиво на разлив. Пиво у пивоварни, названной в честь основателя Донецка, тоже нашего иностранца, Джона Батьковича Юза, вкусное и разных видов, у ресторана просторнейший, как баскетбольное поле, зал со столиками-ячейками, расположенными мануфактурными рядами.

Но опять же, во время столетней войны за Авдеевку, когда неонацистов не могли отогнать от города, эти ряды пустовали даже в выходные. Когда-то, в своё время, основатель Донецка производил лафеты для английских пушек. Разве мог англичанин Джон Джеймс Юз предполагать, что спустя 150 лет английские пушки будут обстреливать Донецк?

Русский же американец Патрик Джон Ланкастер к осени, когда неонацисты получили дальнобойное западное оружие и бомбардировки города стали интенсивными, вывез свою семью в Ростов. В Донецке он бывал уже наездами, часто размениваясь на Луганск. После присоединения ДНР к России МО закручивало гайки, и ему как пусть и бывшему, но иностранцу, стало труднее работать. Хотя Патрик — один из первых журналистов, который снял как работает «Солнцепёк» под управлением расчёта регулярной армии России. У Патрика неординарная способность проникать и появляться там, откуда развернут и куда не попадёт другой российский журналист, как бы он, в отличие от Патрика, хорошо ни разговаривал по-русски.

— Как результат сьегодьня?

— Что? Какой результат?

— Да, как результат?

— Нормально всё, всех взбодрили.

Патрик оказался единственным журналистом, сумевшем получить комментарий от Пригожина, когда тот остановил свой марш справедливости на несправедливую Москву и на своём бронированном автомобиле вместе со своими верными вагнеровцами покидал разблокированный штаб Южного военного округа в Ростове.

Мы как-то встречались с Патриком и обо всём этом болтали в ресторане «Ганеша» — ещё одном культовом заведении Донецка. Пожалуй, самом загадочном. Несмотря на то, что этот Ганеша располагался недалеко от моего дома, где я окончательно осел, и я часто проходил мимо него, в моё поле зрения он попал спустя года полтора после начала СВО. Я долгое время ходил по улице 50 лет СССР в продуктовую «Авоську». Магазин стоит прямо на дороге, улица огибает здание так, что автомобилистам трудно разъехаться — в облике Донецка ещё присутствует шарм 90-х, тогда согласование на строительство объекта в любом месте можно было получить пусть и затратным, но несложным способом. А можно было и не получать — в донецких дворах полно самовольно поставленных гаражей.

Направляясь в магазин, я постоянно прохожу мимо заросшего пустыря, облезлого футбольного поля и баскетбольной площадки, где иногда вижу, как играют дети, дети войны. Разгар лета. Жара. Воздух тяжёлый, как железобетонные плиты. Тёплый ветерок еле-еле двигает его, обдувая тело как в микроволновке. И на небе еле-еле двигаются облака. Слышатся звуки непрерываемых и бесконечных боёв за Авдеевку, доносится эхо яростной экзистенции войны — там, под Авдеевкой, тоже что-то сдвигают уже который год. А на футбольном поле перед школой, в которую уже давно никто не ходит, играют подростки. Я прохожу мимо них, идя в магазин. Кстати, упомянутая школа обозначена под номером девять, в девятой школе я учился и в своём родном городке, тоже шахтёрском, только на Крайнем Севере. Какие совпадения и знаки судьбы!

Дорога по 50-летию СССР проходит прямо по придомовой территории, по ней ты выходишь к улице Комсомольской, где на пересечении, препятствуя дорожному движению, и расположена «Авоська». Через перекрёсток стоит круглосуточный ларёк. Ну, может, не совсем круглосуточный, но он работал даже в комендантский час, когда все магазины были закрыты. Продуктовые магазины закрывались рано в начале СВО, чуть ли не в 19:00, потом дату закрытия сдвинули, но всё равно, в комендантский час трудно было что-либо купить. Поэтому и вечером я ходил этой дорогой.

Но ни вечером, ни днём, я не замечал «Ганеши». Чтобы обнаружить его, мне понадобилось полтора года. Ресторан «Ганеша» располагался выше, через дом по Комсомольскому проспекту. Хоть это и проспект, но проспект односторонний и неширокий, я ездил по нему, проезжал мимо «Ганеши», но не обращал на него внимания. Множество деревьев выстроилось в ряд по обеим сторонам дороги, создавая летом зелёный коридор. «Ганеша» скрывался в листве, я обнаружил его, поднимаясь как-то пешком уже в начале осени, когда листья стали опадать. Ганеши, кстати, и сейчас на картах нет, он и сейчас скрывается. Школа номер девять есть, а его нет, я проверял.

К дверям, оформленным индийской вязью, вела пристройка, в ней у самого входа справа и стоит статуя Ганеши. Как и положено для индийского божества, у него лишняя пара рук, слоновья голова с хоботом и широкими лопушьими ушами. Я задумался. Ганеша мог стать символом молодого военного Донецка. Рос-рос в степи донецкой крепкий парень, дрался со сверстниками во дворах и играл с ними в футбол, а тут после украинского майдана и Русской весны ему сорвало башню и вместо неё прикрепили ему голову боевого слона, пришили лишнюю пару рук, чтобы он мог одновременно держать сапёрную лопатку, бросать гранату, стрелять из РПГ и автомата, и теперь Ганеша — страж Донецка, он охраняет город. В том числе, и тех подростов в летнюю жару на футбольном поле перед школой номер девять.

Ганеша. Ресторан-бар-клуб-загадка. За массивными, тяжёлыми дверьми множество просторных залов, как освещённых, так и укутанных интимной полутьмой. В пространствах и лабиринтах «Ганеши» легко заблудиться. Статуи и рисунки индуистских божеств, зеркала, стенки из тонких струй стекающей воды. Кожаные кресла и диваны с закрученными узлами-впадинами, пуфики с подушками, венские стулья. В танцевальном зале бельэтаж с балюстрадой, чтобы оттуда наблюдать за девушками, танцующими в переливах света внизу. Несколько баров с батареей разноцветных бутылок.

Веранда наверху, на втором этаже. Здесь появляются дамы, ждущие преуспевающих кавалеров, которых так-то, по чесноку, в Донецке немного осталось. Я как-то наблюдал за одной девушкой, она высокомерно потягивала коктейль из трубочки. Такой классически южно-русский тип с претензией на мир — накладные ресницы, накачанные губы, блузка облегает внушительную грудь. И точно, мир ей ответил — появился какой-то мажор и её увёл. Странно, на улице таких и не встретишь. Эй, почему не на фронте?

Меню от Азии до Европы, всё есть, включая экзотические блюда. Просто так тут пирожные не подают, обязательно нарисуют на фигуристой тарелке шоколадом вензель, а кусочки ветчины скрутят в трубочку и составят из них художественную композицию с листьями салата. Но не сказал бы, что совсем дорого, повторюсь, в такое время контингента для таких мест немного в Донецке, поэтому ресторанный бизнес выживал как мог, снижая цены.

Пространства «Ганеши» такие огромные, что там вполне могли собираться масоны для своих тайных лож. Хотя нет, военный Донецк — это, наверное, последнее место, где могут появится масоны. Наоборот, согласно конспиролого-патриотическим представлениям, из-за масонов Донецк и бомбят. А в «Ганеше», должно быть, собираются люди противоположной силы. Я бы не удивился, если б сказанный пароль открыл передо мною тайную дверь, которая привела бы в малоосвещённый сокровенный зал. Там, собравшись вечером на тайный совет командоров, усталые донецкие рыцари круглого стола, наклонившись под низко висящей лампой, разглядывают карты и решают, что же, блять, делать с этими упрямыми хoxлами. Как этих пидopoв-масонов отодвинуть от Донецка и Горловки, чтобы они не разносили наши города.

Впрочем, я уже сильно увлёкся в своём воображении.

Но в «Ганеше» я действительно встречался с командирами, пусть не тайными, но неординарными. Например, с Эдуардом, замом Бородая по политической работе, или замполитом, проще говоря. Личность примечательная. После того, когда мы за завтраком в «Донбасс Паласе» обменялись контактами, я полез в Википедию, чтобы узнать с кем мне придётся работать. Оказалось, что Эдуард — действующий депутат казанского Госсовета. В интернете я нашёл несколько скандалов, с ним связанных, и заказных статей про его бизнес, что выдавало в нём успешного предпринимателя. Но достатка от своего прибыльного дела Эдуарду показалось мало, видно, что он человек амбициозный и независимый, он рвался в политику и пробовал избираться от разных партий, перескакивая и подтягиваясь с уровня на уровень. И в итоге он стал депутатом Госсовета Татарстана.

Когда сверху в Госсовет пришла разнарядка, что надо бы кого-то отправить на СВО, показать, что депутаты с народом, депутаты мужского пола как-то стушевались. «Я пойду!» — вызвался Эдуард, сделав шаг из метафорического строя. Как человек пассионарный и патриотичный, он уже давно возил гуманитарку на Донбасс, поддерживал подразделения, там у него уже были налажены связи. В итоге Эдуард подписал контракт, став замполитом «Георгиевской бригады». Взял себе простой и логичный позывной — «Депутат». Мы с ним ездили несколько раз под Бахмут и Горловку.

Так-то замполит — должность вполне штабная, но Эдуарду не раз приходилось попадать в настоящие переделки.

Как-то по весне мы встречались в «Ганеше», пили чай, и Эдуард рассказывал, как устанавливал российский флаг в Богдановке. Богдановка — населённый пункт между Бахмутом и Часовым Яром, за него шли бои. Одна часть села оставалась под ВСУ, другая, большая — уже была под нами. Однако Богдановка находилась в ложбине между двумя холмами, и обе высоты были под yкpoпами.

Но приказ Минобороны был однозначный — сначала взять и удерживать село. Этот случай далеко не единственный, МО нередко требовало занимать населённые пункты невзирая на складки местности, рельеф штабных карт всегда плоский. А может, это где-то в секретных учебных директивах у генералов прописано, неведомо, но факт есть факт — это повсеместная практика. Мне ещё мой друг Вал, комроты донецкого спецназа рассказывал, как во время интеграции с российской армией он выработал своё противоядие от таких приказов из разряда «иди и умри». «Фиг знает, что эти россияне надумали, вы слушайте на совещаниях, кивайте, а потом делаем всё по-своему», — говорил он своим сослуживцам.

Однако регулярным подразделениям трудно уворачиваться и избегать смертоносных приказов. Богдановку штурмовали и старались удержать бойцы 200-й бригады. Символическая нумерация. Им в помощь были приданы добровольцы из «Святого Георгия». Однако Эдуарду поступили сигналы, что «георгиевцы» с неохотой идут на ротацию, а некоторые и вовсе отказываются. Тогда он сам решил отправиться на место.

— …я и удивился. Всё как в книжках про Отечественную войну. Заходили, вечером, по серости, когда меньше всего дронов. Зима, холодно; ты, чтобы добраться, должен перейти два раза реку, и один брод по пояс, и дальше ты идёшь на точку мокрый. Идёшь по тропе, а там трупы то там, то сям по разные стороны тропы лежат. Я своим говорю, ну вы хоть трупы уберите…

Не нужно быть замполитом, чтобы понимать, какой будет боевой дух и эмоциональное состояние свежего бойца, который идёт на «ноль» и на пути своего следования видит других бойцов, только мёртвых.

— …пришли все мокрые. Устроились в подвале. Я зашёл к соседям, к 200-й бригаде. Они там все хмурые сидят, я их стал подбадривать. Ну что, говорю, приуныли? Давайте, завтра утром бодро штурманём! А они мне — ты сначала до утра доживи…

Действительно, положение у штурмующих было трудным. Как уже указывалось выше, Богдановка находится между двумя возвышенностями.

— …примерно такой высоты, как эти девятиэтажки… — Эдуард показал за стекло кафе на панельки, которые находились на противоположной стороне Комсомольского проспекта, — оттуда всё как на ладони, ты как идеальная мишень…

До утра Эдуард дожил и прожил ещё в Богдановке два дня до следующей ротации. Когда уходили, он воткнул в Богдановке на открытом месте российский флаг. Целью этой символической акции, во-первых, являлось показать личному составу, что в Богдановке можно работать, а во-вторых, отвлечь внимание украинских БПЛА — сразу после водружения группа, в которую входил Эдуард, ротировалась и вышла из села. Флаг долго не простоял, практически сразу он стал объектом для атаки вражеских дронов. Но видеокамера помнит всё. Файлы не горят.

Помимо «Ганеши» в Донецке есть ещё ресторан с экзотической кухней. Это азиатский ресторан «Адачи». Не азиатский даже, а паназиатский — так написано на вывеске. То есть там не только обычные суши и роллы можно поесть, а ещё, например, щупальце осьминога сгрызть. Да-а, не сказать, что Донецк в блокаде был, если туда как-то доставляли осьминогов. Причём, этот ресторан находился в конце центральной улицы Артёма, в Киевском районе, который ВСУ нещадно обстреливали, ввиду того, что он примыкал к зоне военных действий. Дальше с Артёма можно было поехать к Донецкому аэропорту или свернуть по Киевскому шоссе в сторону Спартака.

Интерьеры ресторана оформлены в паназиатском стиле. Заборы из бамбуковых палок, цветёт бумажная сакура, изгибаются золотые драконы, горит огонь (светит лампочка) в подвешенных бумажных шарах, падает мягкий приглушённый свет.

Азиатский ресторан облюбовали военные, благо бои шли неподалёку. Не только азиаты, но и кавказцы. Сидя там, я видел, как в соседней секции, дымя и передавая друг другу кальян, горец в мультикаме о чём-то договаривался с бурятом в камуфляже расцветки «мох». Интересно, вот о чём? Со стороны выглядело, как будто беседуют Хищник и Чужой из известных фантастических блокбастеров. Правда, в в зоне СВО все чужие — это xoхлы и они славянской внешности. Если уж продолжать проводить параллели с иностранными триллерами, они — Нечто, мимикрирующее под нас.

В «Адачи» нас пригласил Тимур, молодой военный с римским профилем и кавказкой чёлкой, зам Ахры «Абхаза», командира «Пятнашки». В азиатском пищевом репертуаре всегда рискуешь нарваться на слишком острую пищу, поэтому мы доверили выбор Тимуру, который хорошо разбирался в меню. В итоге нам подали куски мяса и какой-то камень, на котором ещё их надо было дожаривать. А картофель Тимур с недовольством вернул, он показался ему сырым. Гордый абхаз оказался очень разборчив в еде.

Тимур рассказывал нам тогда про постройку «абхазского метро» в Донецке. Бойцы из интернациональной бригады «Пятнашка» в лучших традициях Первой мировой скрытно прорыли к вражеским позициям под Авдеевкой тоннель длиной 169 метров и 4 метра глубиной. Напичкали его пластидом и подорвали — укреп ВСУ взлетел на воздух.

Однако не обязательно идти в дорогой ресторан, чтобы встретиться с интересными и нужными людьми. Можно перекусить и в вполне бюджетных заведениях, стоит упомянуть о них. От «Адачи» вернёмся в начало СВО, назад от Артёма в центр, к площади Ленина. Там находится Леон, Golden Lion, — через дорогу по правую руку от Ильича возле Донецкого музыкально-драматического театра. Называется заведение английским пабом. Несмотря на то, что лев хоть и золотой, но цены там на порядок ниже. Как говорится, дёшево и сердито.

Мы забивались там пообедать с Сашей «Варягом» Матюшиным и его женой Леной Бобковой, коренными дончанами. Саша — ополченец времён Русской весны, командовал небольшим подразделением. Лена Бобкова — это неустающий генератор друзей, очень активная девушка, общественный деятель, волонтёр и журналист. Она всех и всё знает в Донецке, очень отзывчивая, если к ней обратиться, она всегда поможет.

А Саша, вообще, не только участник и свидетель событий 2014 года, но и можно сказать, что стоял у истоков Донецкой государственности. Ведь всё начиналось с небольшой группы людей, которые в бытность незалежной Украины собирались на митингах, тут, рядом, возле главного донецкого Ленина. Саша ходил на эти митинги. Там собравшиеся, основываясь на истории Донецкой Криворожской Республики, требовали отделения от Украины семи областей, включая Донбасс. Даже не то чтобы они требовали, они в какой-то момент предвосхитили все события и объявили об отделении Донбасса от Украины. Они выдавали новые паспорта, даже деньги печатали. Таких активистов, игнорирующих политические реалии, принято называть маргиналами. Но вот факт — ими задолго до 2014 года был придуман чёрно-сине-красный флаг ДНР, это был флаг движения «Донецкая Республика», так оно назвалось.

В итоге самые смелые мечты «маргиналов» сбылись, и сейчас все мы живём в их неординарных для того времени политических фантазиях. Сегодня «маргинальные» идеи стали официальным государственным мейнстримом, Донецкая Народная Республика не только провозглашена, но и утверждена, и сейчас чёрно-сине-красный флаг — обязательный атрибут высоких и невысоких чиновничьих кабинетов.

Не все, правда, кто стоял у истоков движения, в этих кабинетах сидят. Ну что ж… это Россия. Так здесь всегда бывает. Чёрный, сверкающий алмаз донбасской республики пообтесали, чтобы вложить в корону Российской империи. Но это уже неважно. Своё дело «мечтатели» сделали и свои имена они навсегда вписали в историю Донбасса.

Позже, в декабре, Саша приглашал меня в небольшое кафе на 17-летие движения. Пришли «старички», которые тогда, в бытность Украины, и составляли небольшую протестную группу. Выделил время и пришёл Муратов, нынешний руководитель «Донецкой Республики», которое на тот момент благополучно стало номенклатурным и после объединения ДНР с РФ влилось в состав «Единой России». Муратов раздал памятные награды и сувениры тем, кто придумал бренд ДНР, да и всё наступившие будущее, а потом уехал по неотложным делам.

Я тоже ушёл после него, но до того, когда прямо у входа в кафе ударил украинский артиллерийский снаряд. В кафе повылетали все стёкла, осколки отбили штукатурку и впились в стены. Но слава Богу, присутствующие на годовщине отделались всего лишь царапинами. Что это было? Совпадение? Месть Украины? Поздно, поздно, Украина! Все механизмы незавидной для тебя судьбы уже запущены этими людьми, и колесо истории не остановить.

— Эх, скоро делить будем Украинушку! — шутил я с девушкой на ресепшене, когда заехал в гостиницу «Централь» в феврале 2022 года. Настроение было не только весёлое, но несколько растерянное. Как будто стоишь космонавтом перед выходом в космос, в нечто неизведанное. Люк уже открыли, сверкают бриллиантами звёзды. Но и сильно сквозит тревогой. Никто толком не понимал, что происходит. Эвакуация, мобилизация, специальная военная операция…

— У меня родственники в Константиновке, пишут, что город обстреливать начали, воздушная тревога постоянно, — беспокоилась она.

— Ничего, скоро Константиновку освободим, — успокаивал я, не сомневаясь.

В «Централи» можно поесть задешёво, туда селились журналисты экономных редакций. Не только российских, помню француженку, которая постоянно сидела в столовой с ноутбуком. Потом видел её уже на каком-то телемосте, где она яростно обличала и уличала во лжи своего иностранного оппонента в студии.

Была только одна проблема — нас было много, а заведующий кухней был один, он и сервировал, и готовил, а всех остальных работников призвали на фронт. Поэтому заказ приходилось ждать долго. Но мы не скучали. Появились первые трофеи. Причём трофеев было много, наша сборная России активно наступала. С фронта приходили украинские шевроны и флаги, западные аптечки, националистическая литература — всё как в роликах следственного комитета. Про оружие — промолчу. Как-то нам в руки попался украинский сухпай и мы его распотрошили в помещении столовой. Мой друг Ринат, донбасской ополченец, в формате телепередачи иноагента Макаревича «Смак» его затестировал и остался им очень доволен. Сухпаёк, на его взгляд, оказался лучше российского. Ринат недоумевал, на хрена ж xoхлам воевать после такого обеда? Паштет он оценил как десять москалей из десяти. Попробовав его, Ринат вдруг громко запел украинскую писню. Многие посетители гостиницы напряглись и оглянулись.

Я как-то стоял возле «Централя» и курил. Подъехал джип, из него вышло два серьёзных человека и направились к дверям. Лицо одного, который был пухлым и с бородкой, показалось мне очень знакомым. И я как раз оказался на его пути.

— Пройти можно? — несколько резко и грубо сказал он мне.

Это был Владлен Татарский. До приезда на Донбасс в качестве обучающего материала я просмотрел множество роликов с его участием. А теперь он стоял передо мной. Я отошёл в сторону. Потом через несколько дней мы уже с ним официально познакомились на базе «Востока», где он со своим партнёром по роликам Админом собирались в наступление на Мариуполь.

Правда, делить Украинушку оказалось не таким скорым делом. И сейчас мы нежно отгрызаем по кусочку. Верно говорят, русские медленно запрягают и медленно ездят.

Если от «Централи» спуститься вниз к Университетской, то попадёшь в отель Park Inn. Эта гостиница четырёхзвездочная, дорогая, и кормят там задорого. Но одно из её преимуществ, что кормят допоздна. В этой гостинице жили обээсешники, которых выгнали накануне из республики за шпионаж. Туда заселились с собакой Чичерины, Юля и её муж Сухраб, и мы приходили к ним в гости. Чичерины находились в патриотическом угаре, они попали в родную стихию. Впрочем, как и все мы. Ведь начинался настоящий русский рок. Мы даже решили скооперироваться в одну рок-банду, помещение для корпункта нам выделил тот самый Муратов в здании тот самой «Донецкой Республики». Правда, в нашем офисе мы побывали только несколько раз. Наши дороги с Чичериными разошлись, чтобы потом часто пересекаться в тех или иных горячих точках зоны СВО.

Расписывая лучшие рестораны военного Донецка, нужно обязательно рассказать о «Ракушке» на берегу Кальмиуса в конце проспекта Гурова. Ресторан стоит у набережной на сваях, и он, прежде всего, специализируется на рыбе — на вывеске написано «Рыбная таверна». Рыба здесь отменного качества, приготовляется и подаётся в качестве первого, второго и салатов. Настоятельно рекомендую. Отлично, к примеру, заходит уха по-царски. Для второго акта имеется разнообразный репертуар на выбор из сибаса, дорадо, форели, карпа, лосося, сома, пеленгаса — в таверне многое что плавает. Можно заказать и окуня, который подешевле, окунь вкусный, но в нём, как известно, много неудобных мелких костей. Подаются на блюдах и различные морепродукты, мидии, креветки, кальмары.

— Рапаны! Ты обязательно должен попробовать рапанов! — советовал Семён, который меня и познакомил с этим рестораном. «Ракушка» — легендарное кафе, здесь часто до своего бессмертия любил сидеть Моторола, основатель «Спарты», и Семён всегда вспоминал, как они здесь ели рапанов.

— Вот, нужно обязательно обильно полить их лимоном, — кислых сок стекал из сжатого лимона на приготовленных с луком моллюсков, от которых исходил пар.

У кафе есть обзорная круговая веранда. Жарким летом здесь почти всегда все столики заняты. Сидя на веранде, можно не только вкушать пищу и употреблять алкогольные напитки, но и довольствоваться зрелищами, которые предоставляет военное время. Например, наблюдать дым от очередного прилёта в соседнем через реку Калининском районе.

Наискосок, через реку и мост по проспекту Ильича из «Ракушки» в листве деревьев видно ещё одно культовое заведение. Выше уже описывалось кафе «Гуси-лебеди», оформленное в стиле русского фольклора. На другом берегу Кальмиуса этно-ресторан «Ё-моё» представляет нечто подобное, только в больших размерах. Это такая грандиозная избушка на курьих ножках с тремя этажами, деревянными пристройками и наростами со всех сторон, как в страшном детском сне. Зайдёшь, заблудишься в помещениях, а если выйдешь, то с другой стороны. Избушка-избушка, повернись ко мне лицом, а xoхлам зад покажи. Говорят, там любят потчевать штабных и всякое начальство, военное и невоенное. Как-то летом один из вражеских 155-миллиметровых снарядов ударил рядом в реку, и в воздух взвился, как в фильмах про войну, водяной столб. «Это был удар по штабам» — язвительно написал мне Вал.

«Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…» — писал Александр Сергеевич Пушкин, и Донецк как раз на самом краю бездны и расположен. И даже краешек уже завис над пропастью — много лет вёлся бой за окрестности аэропорта. А до него очень близко — всего минут пятнадцать ехать из центра. Пробок нет — немного желающих ехать в сторону грохочущего фронта. Перед аэропортом ты едешь через мёртвую зону из пустых, разваленных и сожжённых домов. И кофе, который мы привозили Колыме в терминал, не успевал остыть. Он предпочитает Flat White, два эспрессо в горячем молоке — кофе бодрит, Колыма в спартанском штабе с самого утра руководил боем за муравейники — это такие искусственные холмы за взлёткой, которые насыпали и залили бетоном вэсэушники за время Минских соглашений. И чем больше кофе выпивал под сигаретку Колыма, тем больше на муравейниках погибало нациков. В какой-то мере, мы с Владом, нашим оператором, и вместе с безымянным бариста из кафе, расположенного в самом начале бульвара Шевченко, являлись соучастниками этого действа. А ещё мы привозили упаковку энергетиков — работай интенсивно, убивай неонацистов, спартанец! А чтобы с упоением воевать, нужно же ещё хорошо и поесть, и мы заказывали и привозили несколько десятков горячих пицц прямо из центра Донецка. Пусть бойцы чувствуют не только запах смерти, но и разделят вкус жизни.

Пиццы для спартанцев по нашему заказу изготавливали в том же Sun Sity. Но Sun Sity в Донецке два, и через некоторое время я стал избегать то кафе, которое находилось рядом с «Донбасс Паласом», так как любил пообедать в уединении, а там это сделать было невозможно, ты обязательно там кого-то встретишь. Чтобы не нарваться на знакомых, я стал заезжать в то, которое находилось дальше по улице Артёма, недалеко от министерства информации ДНР. Иногда совмещал обед с посещением сего важного учреждения, забирал аккредитацию, которую продлевали раз в месяц. Как-то через полгода моей бурной деятельности мне оставили на вахте благодарность от правительства ДНР «за высокие достижения в профессиональной деятельности, активное и объективное освещение событий» — это была неожиданная и приятная награда. Рядом, в рамках, лежали другие благодарности для других журналистов, и моим соседом оказался Максим Фомин, он же Владлен Татарский.

Иногда и в этом Sun Sity не удавалось обойтись без случайных встреч. Сижу как-то летом 2022 года, никого не трогаю, думаю о своём и об СВО, и тут входит Ахра «Абхаз», командир «Пятнашки», тот самый герой Русской весны 2014 года, который и ввёл меня в гастрономический мир Донецка, назначив тогда встречу на «Роуте».

— О, пойдём! Я тебя кое с кем познакомлю, — я сидел за столиком у входа, и Ахра просто с ходу увлёк меня.

— Вот, познакомьтесь, — «Абхаз» представил меня двум сидящим за столом мужчинам в светлых рубашках поло. Один жгучий брюнет, а у другого был жгучий и неприятный взгляд.

— Вот, они нам помогают. Думаю, и вашей команде они могут быть полезны.

Однако ничего определённого о себе эти люди в поло сказать не смогли. Говорили туманно, какого рода деятельностью занимались, из разговора было не ясно, я так и не понял — откуда, из какой они организации. Волонтёры? Военные? Ветераны? — они уклонялись от прямого ответа. Какие-то мутные типы, мне они не понравились. Но пришлось обменяться контактами. Мы договорились встретиться через несколько дней, чтобы обговорить детали нашего возможного сотрудничества. Какого вот только, оставалось мне абсолютно непонятным. Ну, Ахра, спасибо, удружил.

Типы позвонили через неделю. Чтобы отвязаться от них, пришлось ещё раз с ними встречаться. Договорился попить чаю в грузинском ресторане «Хмели-сунели», я выбрал место недалеко от своего дома. Сидели на летней веранде, разбитой прямо на улице. Опять же, вот он донецкий стиль 90-х — веранда «Хмели-сунели» занимает газон и полтротуара, в Москве бы её давно снесли бульдозерами, а в ДНР согласования на самострой не требовалось.

Люди в поло, двое из ларца, брюнет и небрюнет сидели напротив и уклонялись от вопроса, какую организацию они представляют. Они разговаривали намёками.

— Вот мы тут работаем… Готовы поделиться информацией и ресурсами…

Волонтёры? Военные? Ветераны? — сомневался я.

— Вижу, вы люди серьёзные. А у вас сайт есть? — Тут мне самому стало смешно от моего неожиданного вопроса. Мой вопрос прозвучал настолько нелепо, что мои сомнения тут же отпали. Я беседовал с представителями спецслужб. И они меня вербовали.

— Вот… Может, у тебя есть какая-то информация и мы можем помочь. Может, тебе кто-то нравится. Может, кто НЕ НРАВИТСЯ, — сделал акцент брюнет, а тот, с пронзительным взглядом, молчал и прямо так впился в меня, что мне сразу захотелось всё подписать. Классика! Меня обрабатывали по схеме «хороший-злой».

В беседе с незнакомыми оперативниками главное, в свою очередь, тоже напустить туману, дать понять, что ты человек непростой и за тобой тоже кто-то стоит не менее, а то и более влиятельный, чем они, что на твоём поле деятельности пасутся бизоны и кабаны покрупнее и поклыкастее, и корочки у них покраснее, так что лишним кадрам тут делать нечего. Так я от них и отделался.

— Я знаю две вещи. Первое: Самые бесполезные люди — это фейсы. Второе: фейсы — это самые бесполезные люди, — наставлял Андрей Руденко, донецкий пропагандист.

С началом СВО различные отделы различных спецслужб беспорядочно забрасывали своих оперативников в тыл, чтобы те паслись на новых пастбищах, создавали информаторскую сеть, получали информацию, нужную или не нужную, всякая же рано или поздно может пригодиться. Они десантировались по классике, парами баширов-петров и стали экоэлементами фауны военного Донецка, Луганска, Мелитополя и других крупных новороссийских городов. Брюнета и небрюнета я больше не встречал, но позже нередко сталкивался с другими оперативниками. Как-то раз ехал с одними в Ростов в одном купе. Их легко было вычислить. Несмотря на то, что у них были Z-ки на куртках, в отличие от суровых мужиков, направляющихся воевать, это были два лощёных и ухоженных персонажа с гладковыбритыми ногами. Один, который накачанный, похож на Илона Маска, который, говорят, наш агент. Тот, что на Маска не похож, читал «Москва — Петушки» — ого, удивился я. Фейс, но фейс мыслящий.

«Хмели-сунели», где мы встречались, — тоже культовый донецкий ресторан. Как можно понять из названия, специализируется он на грузинской кухне. Но не только — там есть и кальяны, и там, например, отлично готовят домашние лимонады. Заходишь туда чумазый с военных полей в грязной горке, комки грязи от твоих военных ботинок фирмы «Лова» отваливаются, оставляя следы на кафельном полу, ты садишься и заказываешь: «Мне грушевый!»

Так как «Хмели-сунели» недалеко от меня, там я и назначаю встречи. Домой же к себе не станешь всех водить, особенно тех оперативников. Но и с Валом, моим донецким дружком, экс-уголовником и командиром донецкого спецназа, который частый гость моего жилища, мы забивались просто на веранде «Хмели-сунели» чаю попить. Сидишь жарким днём, слушаешь звуковое сопровождение, доносящееся из-под Авдеевки, и думаешь, вот если сюда снаряд долетит, то для многих глоток чая, который они пьют, или затяжка кальяна может стать последней. Прецеденты уже были — снаряд ударял в дорогу перед магазином Moloko через перекрёсток — один погибший, несколько раненых. Другой срезал карниз у хрущёвки рядом с универсамом. Как-то на Новый год и против меня сработала «радуга гравитации» — одна из ракет «Града» попала в угол моего дома. Но я в то время находился на «Большой земле». Причина притяжения украинской артиллерии находится рядом с «Хмели», через дом, там расположилось здание республиканского МВД. И что туда только не прилетало! Снаряды, «Грады», химари. Но несмотря на потенциальную опасность, на веранде «Хмели-сумели» играет, заглушая звуки боёв, музыка. Люди встречаются, общаются, выпивают, раздувают кальяны. Смотрят на мерцающие звёзды и блуждающие огоньки ПВО. Как упоительны в Донецке вечера.

В «Хмели-сумели» также можно и случайно повстречать хороших знакомых. Например, одним горячим летним вечером в «Хмели» я увидел Мулю — молодого офицера замкомроты спецназа. Муля в грузинском ресторане проводил вечер с женой.

Муля — представитель молодого донецкого поколения, которое выросло из тех «зубьев дракона», которые посеяла на донбасской земле злобная ненька Украина.

— В начале своего пути я никогда не ассоциировал себя с украинским народом. Хотя я жил формально на Украине, знал наизусть украинский гимн. Но у нас на Донбассе не было разделения на украинских и русских. В нашем представлении и украинцы были русскими. «Ты шо, не русский?», так мы говорили…

Год прошёл с нашей прошлой встречи, когда я интервьюировал Мулю, и он рассказывал как и почему пошёл воевать. Мы поднимались тогда на террикон, откуда велось наблюдение за Авдеевкой, откуда в дымке были видны трубы неприступного Авдеевского коксохимического завода.

— …На Западной Украине нас не любили. Мы выезжали во Львов на футбол, и, проходя по улице, ты мог вслед услышать оскорбления, мол, уезжайте быдло к себе на Донбасс. Причём, на Донбассе, когда их болельщики приезжали, это «быдло» никогда не предъявляло за украинскую речь…

В 2014 году на Донбасс приехали уже вооружённые болельщики за едину Украину. И начался совершенно другой футбол. Муля учился на программиста, но время назначило ему другую судьбу, он пошёл в спецназ ДНР. Вообще, в обществе сложился стереотип о спецназовцах, как о накачанных громилах двухметрового роста. Но вот Муля — невысокий худощавый парень, по нему и не скажешь, что он крутой спецназер. Но когда ему было 18 лет, Муля пошёл в донецкий спецназ и участвовал в штурме Донецкого аэропорта, а потом и в других военных операциях специального назначения.

Когда началась большая специальная операция, Муля в составе своего подразделения штурмовал левобережный Мариуполь, где велись самые жаркие бои. Был ранен от дружественного… нет, не огня, а пресса — его группа находилась в проходе дома, когда под арку, спасаясь от вражеского РПГ, заехал наш БТР. Зацепив на ходу за ремень автомата Мулю, который в это время склонился над пультом мавика, и придавив его, бронетранспортёр протащил его пару метров по стене. В итоге сломал Муле руку и все рёбра справа. Вот такое ранение сродни производственной травме.

После больницы Мулю в числе спецназовцев снова отправили на штурм ДАП, а точнее, муравейников за взлётной полосой. Затем его отряд отправили в командировку под Сватово-Кременную, где украинский прорыв был.

— …по нам тогда танк стрельнул… я первый раз тогда под танковый снаряд попал, страшная вещь… Нас разбросало, многих контузило… — рассказывал Муля.

Сейчас Муля снова воюет на Донецко-Горловском направлении. ЛБС находится в нескольких часах от дома. Он при каждом удобном случае ночует в семье, а рано утром едет на войну, как на работу. В таком режиме живут много донецких офицеров. А Муля уже стал офицером, он уже лейтенант замкомроты. Навыки программирования ему пригодились — его подразделение запускает «Ланцеты» и другие дроны-камикадзе, а также осуществляет аэроразведку.

Ещё один грузинский ресторан мне запомнился в связи с одним происшествием, хотя в нём я был всего лишь пару раз. Это «Чача-Пури» на пересечении Артёма и Хмельницкого. Его можно отнести к ресторанной конгломерации на бульваре Пушкина, хоть он там непосредственно и не находится, но расположен близко, и по сути, является одним из центровых. В том ресторане мы, военные журналисты, встречались поздним вечером в августе 2023 года. Повод был скорбный — месяц назад, в июле, погиб на Запорожье, попав под удар «хаймерса», военкор Ростислав Журавлёв. Три недели назад мы похоронили Роста в Екатеринбурге, и вот мы снова встретились уже в зоне СВО и поминали Ростика. Он взял нашу общую смерть на себя — ведь, согласно статистике, рано или поздно на войне, тем более на такой масштабной и продолжительной, обязательно погибает кто-то из нас, военкоров. Да, мы не вояки, мы военные туристы, мы падальщики-стервятники, мы слетаемся на трупы и бедствия, мы сидим неподалёку от смерти в ресторанах, мы выпиваем, курим, снимаем и пишем репортажи, но время от времени кому-то из нас приходится встать и навсегда уйти из-за стола. Мы тоже кладём свою жертву на алтарь войны. И тут не угадаешь, какая чаша для кого из нас станет последней. И в том июле её испить выпало Ростику. Он погиб через четыре дня как справил свой день рождения в описанном мною выше «Хмели-сунели».

Мы вспоминали Роста, каким он был и каким он останется для нас навсегда. Мы чокались за него как за живого рюмками, полными огненной чачей, она в «Чаче-Пури» отменная. Опрокинутую в себя чачу мы закусывали соленьями и сулугуни, заедали салатами и хинкали, запивали грузинскими лимонадами. И тут во время нашей пищевой тризны Диме «Винограду» упало сообщение.

— Пишут, что в районе Школьного бульвара беспилотник сбросил снаряд, есть трупы.

— Да ладно, не может быть, фигня какая-то, не может туда беспилотник долететь, — возразил я. Никогда ещё беспилотники со сбросами так далеко не долетали.

Днём в Донецке уже погибло трое гражданских. Намедни ВСУ опять сыпало кассетами в стык Киевского и Ворошиловского районов, и часть неразорвавшихся зарядов застряли в кроне деревьев. Днём приехали чинить повреждённую в ходе обстрела проводку электрики, они затронули дерево, и заряды разорвались.

Но чтобы беспилотник со сбросами чуть ли не до набережной долетел — это уж слишком. Впрочем, мы живём в такое время, которое умеет удивлять.

Работа есть работа, мы с Виноградом встали из-за стола и вышли, не прощаясь с коллегами, так как собирались по-быстрому, без лишних слов и конкурентов, съездить на место происшествия, чтобы вернуться с эксклюзивом. ЧП произошло близко от нас, в 5 минутах езды — в Донецке кормят и убивают недалеко.

Точное местонахождение определили быстро — по отблескам мигалок скорой в темноте улицы. Всё произошло за оградой какого-то учреждения, где шла стройка, рядом стояли упакованные в полиэтилен строительные материалы. На месте уже работала опергруппа, оно было оцеплено людьми в штатском и не в штатском. Для журналиста в таких случаях важно обладать врождённой способностью проникать сквозь любые полицейские кордоны, и я этим навыком обладал. С виду я на опера похож, если лицо серьёзное сделаю, поэтому я просто включил камеру на своём айфоне и нагло, с вытянутой вперёд рукой, которая уверенно сжимала телефон, как ни в чём не бывало прошёл к медэкспертам, склонившимся над тремя трупами. Мертвецы, скорчившись в разных позах, застыли в пляске смерти у забора. Один лежал поодаль, вальяжно раскинув согнутую ногу и вывалив из вспоротого живота часть кишок. Остальные исполняли макабр в закрученном положении — один завернул на себя колено, другой укрывался от судьбы согнутым локтем.

— Граната у этого была?

— Да, скорее всего, у него одна рука оторвана…

Опера с экспертами деловито расследовали несложное дело.

Мой трюк у Винограда не прошёл, он постеснялся проходить. Да и внешне, в своих очочках и кепочке, он очень уж смахивал на московского журналиста, приехавшего в командировку на Донбасс. Виноград стал снимать издалека, и к нему тут же подошёл силовик в чёрном джинсовом костюме — силовик и в прямом смысле этого слова, он был высокого роста и широк в плечах. В нём легко было угадать фээсбэшника, приехавшего в командировку на Донбасс. Фейс потребовал прекратить съёмку и потребовал документы. Они ещё пререкались, когда я, отсняв что нужно, проходил мимо. Я подождал Винограда в машине, когда он выберется из этой обычной для журналиста ситуации, потом мы вернулись в кафе и к нашему столу и рюмкам.

Да… В тот день смерть в Донецке разливала на троих. Но несмотря на равное количество жертв в обоих случаях, между этими происшествиями была смысловая пропасть. Одни умерли трагично, а другие нелепо, в результате бытовой ссоры. Даже не так, нет, — те коммунальщики не умерли, они именно что погибли, делая свою работу и исполняя свой долг. Чего не скажешь о другой тройке.

Ещё одно культовое место стоит вспомнить в завершение нашего гастротура по заведениям Донецка. Раньше это кафе было популярно среди жителей Донецка, а теперь оно закрыто, его двери больше никогда не откроются для посетителей. Это кафе «Сепар». Последним, кто туда зашёл, был Александр Захарченко.

Дончане зовут Захарченко Батей. Батя — не только первый руководитель провозглашённой Донецкой Народной Республики, но и основатель того военного Донецка, в котором мы сейчас живём. Его здесь сильно уважают. Он не только бил yкpoпов под Донецком, но и мог с Москвой закуситься, пойти поперёк её воли. Тогда смотрящие из башен Кремля могли намекнуть руководителю молодой народной Республики о своей власти, например, искусственно создать дефицит топлива в ДНР.

Продолжая нашу кулинарную тему — у Бати была мечта — он, как народный донецкий Лютер Кинг, только русский и сильно вооружённый, тоже have a dream. Мечта была такая — когда всё закончится с этой Украиной, накрыть стол от аэропорта, на территории которого велись постоянные бои, до центра, до парка Щербакова, чтобы все жители Донецка вышли и сели за стол поминать павших и праздновать нашу Победу. Мне эта сцена нравится и видится весной, весна для русского человека привычна для победы. Стоит тёплый апрель или май, светит солнце, только-только стали распускаться листья. Ветерок шевелит флаги, шелестит георгиевские ленты и медленно качает разноцветные воздушные шары. В назначенный час военные, пенсионеры, семейные пары с детьми, суровые мужчины и женщины кровь с молоком, бабушки и девушки, озорные пацаны и школьницы с бантами, весь люд выходит и садится за длинный-длинный стол, который тянется по Университетской, одной из центральных улиц. И сначала все встают с налитыми рюмками и стаканами, оркестры, выдувавшие бравурные мелодии, смолкают, и дончане молча чокаются за недоживших до этого общего праздника, все пьют за погибших героев и гражданских, как за живых. Такая вот Валгалла наяву.

В нескольких ресторанах Донецка Захарченко был частым гостем, и позже следствие установило, что три из них было заминировано. В итоге взорвался заряд, заложенный над дверью «Сепара». Батя погиб.

Теперь это кафе стало его мемориалом, его мавзолеем, мавзолеем пустым — тело Александра Захарченко, как многих героев Русской весны, похоронили на «Донецком море» — это некрополь в Ленинском районе на окраине Донецка.

Русская весна уже закаменела в истории, и хотя немного лет прошло с тех времён, но кажется — десятилетия. Тогда, со смертью Бати, казалось, что история независимой народной республики закончена. Но всё только начиналось, и с февраля 2022 года Донецк вновь стал городом-вулканом.

Несмотря на то, что кафе «Сепар» тоже находится на бульваре Пушкина, оно стоит особняком от «Донецких Патриков», как будто в тени. Спускаешься вниз по пустынному бульвару поздно вечером в комендантский час. В небе мерцают звёзды и хлопают зенитки. Повернёшься и посмотришь на стену, заклеенную большой фотографией. Чёрно-белый Захарченко на стене курит, треугольником из-под камуфляжной куртки выглядывает тельняшка, рука в солдатской перчатке сжимает сигарету и прижата к губам. Взгляд у Захарченко тревожный, острый, волчий. Сейчас затянется Батя, уберёт от лица руку, выдохнет дым и спросит с вызовом:

— Ну как вы там, потомки? Отстояли Русский мир? Не сдали Донецк xoхлам?

Стоим. Не сдали. Воюем.

— Мечта у меня есть… Героя России хочу…

Мой собеседник — крупный бородатый мужик с покатым лбом, толстой шеей, уверенным бычьим взглядом. На нём тактикульные штаны, на крупное тело натянут чёрный свитер, плохо скрывающий кобуру на боку, из которой торчит рукоять пистолета.

Речь зашла о высшей российской награде, и мы беседуем в гостинице «Донбасс Палас», самой престижной и дорогой гостинице города, мы разговариваем в подходящем месте для людей, отмеченных государством. Нередко они сюда селятся.

— А за что? За ту операцию в Мариуполе?

— Нет, не там… В другом районе… убили мы много…

— Ну, а уже подали тебя на награждение?

— Да подали… — с явным сожалением и с нескрываемой детской обидой говорит мой брутальный визави, — ответа нет…

Это было в Мариуполе. Время надо было использовать по максимуму: работы много, а людей мало.

Заместитель командира роты специального назначения Вал встретил группу, вышедшую из балки под прикрытием рассветных сумерек. Группа находилась в засаде на случай, если противник попытается проникнуть к нашим миномётным позициям. Парни были уставшими. После того, как Берал, командир группы, высокий, сухой и упругий, как пружина, парень, доложил о проделанной работе, все погрузились в транспорт и двинули на отдых. Но спустя два часа поступила команда всем явиться на КНП отряда. Толком не отдохнув, в догадках о гениальных планах, все экипировались. Сходились во мнении, что такая внезапность ничего хорошего не предвещает…

На КНП Вал, как положено, доложил своему командиру о прибытии. Позади командира в окружении других офицеров маячила фигура командующего армией, что точно не сулило ничего хорошего. Вал выслушал задачу, которую предстояло выполнять прямо сейчас.

— Смотри, там парни из батальона охраны забрались на отвалы ночью, но закрепиться не смогли, их «азовцы» сбили с высоты и прижали к морю. Надо выручить. Понимаю, что не отдохнули, но время не терпит. Назначь пять человек, пойдут на ПТСе[1] по морю и снимут их с берега. Заодно проведут разведку. — При этом он указал на огромную «лоханку», кое-как замаскированную в кустах.

В голове у Вала кроме матюгов возникли два вопроса: как пять бохровцев умудрились пробраться к отвалам и кому взбрела в голову мысль высаживаться в тылу у противника десантом с этого огромного корыта, которое невозможно не заметить. Он даже мысленно представил, как выглядит эта цель в прицеле ПТРК. Но отказать командиру он не мог.

— Мне надо два часа на подготовку, — заявил Вал.

— У тебя есть пять минут. — По тону чувствовалось, что командиру эта затея тоже не по душе, но присутствие за спиной командующего армией не давало волю его эмоциям.

Вал повернулся к своим пацанам и понял, что те по жестам уже догадались о предстоящем путешествии на «лоханке». Отдал приказ, назначил бойцов и повернулся к командиру, давая парням прийти в себя и осознать, на что они идут. Доложил позывные, кто пойдет.

— Кто старший? — спросил командир.

Это был самый трудный вопрос. Да, Берал достаточно опытный. Но после бессонных суток в засаде отпускать уставших парней в эту авантюру, практически без всякой подготовки…

— Я пойду шестым. Разрешите седьмым взять с собой связиста?

— Действуй, — ответил командир.

Вал повернулся к своим бойцам, объявил себя старшим. И ещё назначил Кота с собой. От этого неожиданного приказа большие глаза Кота стали просто огромными, ведь он был, по сути, ещё совсем неопытным мальчишкой. Вал отдал распоряжения:

— Метис — расчёт АГС, Микс — квадрик, батареи по максимуму. Как только мы высадимся, ты постоянно в воздухе. Беня, бери снайпера с крупняком и выбирай позицию максимально близко к отвалам, но не дальше тысячи.

Все поняли серьёзность и срочность предстоящей задачи и, хоть и были возмущены такой спешкой, действовали собранно и быстро…

— Парни, по местам! — И Вал первый полез через борт в транспортёр.

— Маршрут знаешь? — спросил у мехвода.

— Нет! Ты показывать будешь, только ори громче, это корыто так гремит, что совсем ничего не слышно.

— Глубин мы не знаем. Высадишь нас максимально близко к берегу, чтобы мы не утонули в экипировке.

— Опущу аппарель, и вы по сухому сойдёте в лучшем виде, — сказал механик, — она у меня опускается быстро.

Обсудив ещё всякие важные мелочи и согласовав маршрут по электронной карте, группа двинула в полную неизвестность, мысленно ругая последними словами лихих «бохрушников», которые каким-то образом залезли на этот отвал.

Пока машина шла по пляжу, все ещё лелеяли себя надеждой, что укpы не сразу увидят боевое корыто, а когда увидят — не сразу поверят, а когда поверят, то ПТС будет уже на воде и выйдет из сектора их противотанковых средств. Идя к транспортёру, двигались по пляжному песку довольно-таки быстро, мехвод умело маневрировал между редкими деревьями.

— Всё. Пора. На воду! — закричал что есть силы Вал. ПТС съехал с песка в море и резко замедлил ход. На воде он был медлительным до нервного тика в глазах. Всем сразу стало неуютно и понятно, что на них смотрят абсолютно все по обе стороны баррикад: и свои и укpы. Внутрь корыта залетали солёные брызги. Вал постоянно выглядывал через борт, и вдруг ему вспомнился фильм «Спасти рядового Райана», о высадке союзников в Нормандии. Удивился самому себе: «Придёт же на ум какая-то чушь!» — и… резко пригнулся. Из окон домов на набережной укры открыли огонь из стрелкового оружия. И по борту, и по кабине начали щёлкать пули, высекая искры. Транспортёр медленно, но уверенно удалялся от пляжа и приближался к кромке берега под отвалом недалеко от лодочных гаражей.

Когда ПТС стал разворачиваться кормой к берегу, с верха отвала хлопнул гранатомёт, но граната ушла чуть в сторону, оставив на воде широкий дымный след. Длинно ударила пулемётная очередь, выбивая искры из борта. Все прильнули ближе и ниже к борту. ПТС вошёл в мёртвую зону, и у разведчиков появились золотые секунды, чтоб десантироваться, пока вражеский пулемётчик не сменит позицию. Аппарель начала опускаться. Опускалась она мучительно медленно и, согласно всем законам жанра, заклинила на полпути. Разведчики, уже приготовившиеся выпрыгнуть из этого корыта, дружным хором «похвалили» механика, и таких «похвал» он не слышал за всю свою нелёгкую жизнь. Механик, высокий пожилой мужик, вдруг выскочил из кабины и, ругаясь матом на всё море, стал в отчаянии лупить ногой по заклинивавшему механизму. По верху борта снова ударила пулемётная очередь, но матерящийся механ только усилил свои удары. Аппарель, словно в насмешку, чуть сдвинувшись, стала намертво.

— Через борт! Быстро! — заорал Вал.

Разведчики попрыгали в воду и, чтобы не захлебнуться, помогая друг другу, прыжками отталкиваясь от дна, быстро выбрались на берег. В этот момент в ПТС впечаталась граната и, пробив насквозь оба борта кумулятивной струёй, обдала всех дымом и мелкими осколками. Транспортёр заревел, плюнул гарью и еле-еле погрёб в обратном направлении. Ему вдогонку полетела ещё пара выстрелов из РПГ, но мехвод настойчиво и упрямо, словно издеваясь над стрелками, уводил корыто подальше от отвала…

На высадившихся смотрели удивлёнными, но радостными глазами одиннадцать бойцов.

— Какого хрена вас так много? — поинтересовался Вал. — Говорили тут пятеро будет…

Как выяснилось, сюда по берегу пришла группа российских разведчиков. Пришла с такой же задачей: выручить бохровцев. И вот теперь все лежали, прижавшись к невысокой, в полметра, скале прямо у кромки берега, а двинуть назад им не давали пулемёты и гранатомёты укpов. После нескольких попыток они повалились друг на друга и ждали решения от далёкого командования.

— Достать тэрки[2] и наблюдать! — Вал не на шутку разозлился. — Чего ждём? Пока хохлы подойдут и гранатами вас забросают?

Доложившись по рации о положении и неожиданной встрече, Вал запросил командование о дальнейших действиях. Так как повреждённый ПТС ушёл, на эвакуацию рассчитывать не приходилось. На берегу у отвала волей случая собралась группа в восемнадцать бойцов. Предчувствие подсказывало Валу, что командование не упустит такую возможность и попытается на авось зацепиться за отвал. Правда, на все три уровня людей было маловато, к тому же у бохровцев оставалось патронов всего по паре магазинов. Неоспоримым плюсом было лишь то, что связь с той стороны обеспечивал Луч — отличный связист, к тому же друг и сосед. «Эх, было бы два часа на подготовку, сейчас всё выглядело бы совсем по-другому», — подумал Вал.

— Вас наблюдаю, завис над вами, — доложил оператор БПЛА. — На открытых участках на отвале над вами противника нет.

«Так. Если они сейчас тоже летают над нами, то очень скоро перейдут к активным действиям, а мы в очень невыгодном положении, — размышлял Вал. — Надо выходить на отвал! Здесь оставаться нельзя!» — решил он. И спросил у бохровцев: «Каким путём спускались? Мины встречали?» Они, хоть и были в «приподнятом» настроении, показали, как шли и чётко ответили на все вопросы.

Рация ожила. Предчувствие Вала подтвердилось: необходимо занять высоту общими усилиями, штурм будет прикрывать наша ствольная артиллерия. «Да уж, час от часу не легче», — подумал Вал, зная, как порой умеет стрелять наша арта.

— Так, идём наверх!

Больше других парней этому приказу «обрадовались» бохровцы. Оптимизма не выразили и другие бойцы.

— Ты спецназ — ты и иди впереди. А мы подтянемся, — прозвучало в ответ.

Распределив порядок движения, Вал приказал одному (самому уверенному) из бохров идти с ним. Двинулись наверх. «Охранник» был похож на картошку в своём комбинезоне, и создавал впечатление неповоротливого увальня. Но впечатление это было обманчивое, Вал понял это уже на первых ста метрах. Идти вверх по дороге, ведущей на отвал, и при этом не спускать глаз с прицела на обрезе верхней кромки высоты — занятие то ещё! Адреналин и такая физуха сбили дыхание полностью. Пришлось перед самым краем остановиться, сделать паузу, как перед прыжком в холодную воду, и уже наверх заскочить рывком. Поднявшись, Вал с некоторым удивлением никого, кроме убитого «азовца», не обнаружил. По внутренней связи он дал команду подниматься остальным.

После того, как все поднялись, стали занимать позиции на двух уровнях, стараясь перекрыть секторами огня максимум площади. Но сразу же стало понятно, что такими силами всё не перекрыть, а боеприпасов хватит на тридцать минут плотного боя. Кот вышел на связь, передал доклад и местоположение группы…

Напротив отвала, метрах в четырёхстах, стоял жилой дом. Оттуда выстрелил снайпер, смертельно ранив командира российских разведчиков из второй группы. Остальные вжались в землю. Определить, из какого окна он стреляет, было невозможно.

— Собираем бруствер из камней с правого фланга и по возможности окапываемся, — приказал Вал.

Все стали ползком собирать камни, валявшиеся вокруг и набрасывать в одну длинную кучу, создавая что-то наподобие бруствера. Снайпер выстрелил ещё пару раз, но никого не задел, пули попали в камни. Татару, группному снайперу, балагуру и шутнику, но серьёзному в своем деле парню, Вал приказал занять позицию и вычислить из какого дома ведется огонь.

Тут неожиданно заработала арта и тяжёлые снаряды стали проносится с рёвом прямо над головой. Они взрывались внизу за отвалом и засыпали всех горячими осколками и камнями. Иногда какой-нибудь снаряд ложился слишком близко, и от этого звенело в ушах. И когда казалось, что всё закончилось, вдалеке снова слышались хлопки выходов и наступали бесконечные секунды ожидания прилёта. После каждого близкого разрыва слышались оценки способностей наших артелов. Все уже изрядно оглохли. «Так они рано или поздно попадут по нам», — подумал Вал, взял у Кота рацию и запросил прекращение огня.

— Слышим голоса! — доложили разведчики из охранения.

— К вам поднимается противник! — запищала рация голосом Микса, оператора коптера.

— Гранатами в сторону голосов! — закричал Вал и тут же услышал, как щёлкают вражеские УЗРГМы. Из-за склона к ним вылетело несколько гранат. Сразу же после взрывов со всех сторон стали выпрыгивать «азовцы», поливая длинными очередями.

Один из «азовцев» прицельно попал в голову молодому бохровцу, который сидел в метре от Кота. Увидев, что парнишка 200, Кот от непонимания, что делать в этой ситуации, на секунду замешкался, а потом моментально запрыгнул за бруствер, выпустив из рук рацию.

Разведчики сразу же ответили такими же длинными очередями. Бой вёлся на расстоянии в 10–15 метров. Спас насыпанный бруствер из камней, почти все успели отпрыгнуть от гранат за него. Пулеметчик из российской разведгруппы открыл огонь в упор, буквально сбивая укpопов с ног, и одни падали с края вниз, другие успели присесть и продолжали стрелять «по-сомалийски». Вал, как в замедленном черно-белом кино, увидел, как на одном из укpопов заискрил и буквально разорвался от попадания очереди бронежилет. «Видно кто-то из „семёрки“ влупил», — промелькнула мысль. Он прицелился в высунутые, стреляющие из автомата руки и выпустил длинную очередь. Руки отбросило. Сразу же послышались щелчки УЗРГМ, снова полетели гранаты.

— Граната!

Прыжок в сторону, удар волны, звон в ушах. На рефлексе смена магазина и огонь очередью в силуэт. Рядом выпрыгивает другой, и они стреляют друг в друга, в упор до щелчка в автомате. Как будто молотком кто-то постучал в шлем, но в этот момент укроп подломился и осел. Возникла пауза.

— Гранатами!

Вдогонку укpам полетели гранаты. С левого фланга, у дороги на отвал, где оборонялись российские разведчики, ещё слышались очереди, но из-за дыма и пыли, поднятых гранатами, ничего было не разобрать.

Вал осмотрелся. Поодаль хрипел восемнадцатилетний светловолосый парнишка из бохра. Его прошили первой же очередью.

— Перезарядиться! Проверить БК!

Мало. Хватит ещё только на один накат.

— Оттащите раненых!

— У нас один тяжёлый и два лёгких трёхсотых.

Кот все это время переживал за рацию, которая теперь лежала около убитого парнишки из БОХРа. Раз за разом пытался прицелиться в нападавших «азовцев», но снайпер из высотки выбивал искры из камней около его головы, и он каждый раз падал на землю. Теперь Вал требовал у него рацию и когда все понял, то сказал одно слово: «Ползи!» При этом посмотрел таким взглядом, что страх перед украми отошел на задний план, и Кот пополз за рацией. Ползти надо было около пяти метров, но это были самые длинные метры в его жизни. Он старался не смотреть на убитого и еще хрипящего парня, по сути, его сверстника. Забрал рацию и пополз обратно к командиру. Тот всё это время держал автомат на изготовке, готовым открыть огонь в любой момент.

В этот момент Берал доложил, что «россиян» сбили с высоты и они находятся там, откуда начали. Судя по всему, у них были серьёзные потери. «Взаимодействие, мать вашу!» — мысленно выругался Вал. Он понимал, что если спуститься сейчас вниз, то погибнут все. Взял рацию и доложил. Потом помедлил и запросил огонь по своим координатам. Вызвал огонь на себя.

— Луч, из всего, чего можете, по готовности. БК не хватит отбиться.

Хотел ещё попросить по-дружески, чтоб позаботился о его девочках в случае чего, но слова застряли в горле, и Вал даже не заметил, что не отпустил тангенту.

«Да какого х..! Я со своими пацанами такой путь прошёл, восемь лет их грыз и сейчас загрызу!» — Вала взяла злость, она придала ему сил и энергии. И только он поменял магазин на полный, как снова щёлкнули гранатные запалы и одна эфка легла под ноги. Отпрыгнув за бруствер, Вал почувствовал, как по ногам хлестнула волна и жжение. Попытался встать на колени, но получилось только перевернуться на бок. Краем глаза Вал увидел, что его снайпер Татар с повисшей, перебитой пулей правой рукой, просто сидит и стреляет с левой из «ксюхи»[3]. И остальные стреляют длинными очередями, уже не экономя патроны, что верно — сейчас экономить патроны бессмысленно, мёртвым они не понадобятся. По-видимому, укpы его уже списали, они шли мимо него, целясь в другую сторону. Казалось, что они все навалились на них, стараясь тоже, как и разведчиков-россиян, сбить вниз к морю. Вал выпустил в упор полмагазина в ближайшего укpопа и с удовлетворением увидел, как от него отлетают лохмотья, и он валится. Остальные его товарищи попрыгали за край.

Вал услышал, как с той стороны, куда спустились российские разведчики, работает «тридцатка».

— Надо уходить, командир, там БТР по воде подошёл, под прикрытием пушки снимает всех с берега, а у нас патронов по магазину на автомат.

— Прыгаем здесь с отвала! Сейчас!

С этими словами столкнул Кота и вместе с ним покатился вниз. Услышал, как наверху хлопнули две гранаты. Докатившись до подножия, все как могли двинули к гаражам.

— Потерпи, Татар, сейчас уйдём с открытого пространства и перевяжем тебя как следует. Бегом! Бегом!

Зашли в какой-то лодочный гараж, там стали заниматься медициной. Вал встал в проёме ворот и наблюдал за округой. Пошевелил ногой — боль после падения притупилась, адреналин делал своё дело — главное сильно не сгибать.

— Как там Татар?

— Перевязали, укололи. Крови много потерял.

В море плыл БТР и на плаву стрелял из пушки по отвалу. Видно, забрал тех разведчиков с берега. Заработала наша арта, и в перерывах между разрывами слышно было, как по отвалу над гаражами работает АГС Метиса. По гаражам стали прилетать шестидесятимиллиметровые мины. А когда поддерживающая артиллерия затихла, то укры стали сверху стрелять по лодочным гаражам из гранатомётов. От попадания в крышу ворота просто «выплёвывало» изнутри взрывной волной далеко в море. Скорее всего, укpы увидели с коптера, что разведчики скрылись где-то в гаражах и что у них есть раненые. Одна из мин шлёпнулась прямо под ногами Вала, обдала горячим и хлопнула по ушам. Вал провёл рукой по лицу, крови не было. Повезло!

— Надо двигать! Перебежками! Целые помогают раненым! Берал, ты замыкающий! Пошли!

И они пошли короткими перебежками — от гаража к гаражу, сначала по воде, потом зашли в середину гаражного кооператива. В гаражном массиве было не так, как на электронной карте, многие гаражи были разрушены взрывами и создавали непреодолимые препятствия для раненых. Поэтому приходилось петлять. Татар, хоть и опирался на товарища, но еле шёл. Всем было не по душе, что приходилось оставлять тела убитых товарищей, но все понимали, что надо вынести раненых.

— За нами поисковая группа! Они, видимо, выследили нас с коптера, но сейчас потеряли и расстреливают подозрительные гаражи, — доложил Берал.

Но тут гаражи закончились. До ближайшей позиции на лодочной станции перед ними лежало двести метров песка городского пляжа.

— Итак, парни, нам надо пробежать двести метров, рывком! Слева от нас все дома под укpами, поэтому медлить нельзя! Целые поддерживают раненых и держим дистанцию. Берал, на тебе тыл.

Все сели отдохнуть перед этим безумным спринтом.

— Луч, запроси две дымовые мины по этим координатам, нам надо от домов закрыться. По разрывам мин начну движение, — запросил Вал по рации.

Сзади, уже совсем рядом, раздались очереди и разрывы гранат. Укры бросали гранаты в гаражи, понимая, что они где-то здесь, недалеко от них. У Кота оказалось больше всех патронов, и их распределили. Приготовились к бою. И вдруг послышался свист мины, она ляпнула неподалёку, и всё стало заволакивать дымом. Ухнула ещё одна мина. «Теперь точно нас не видят», — подумал Вал.

— Пошли, дистанция тридцать метров! Пошли! Бегом! В кучу не сбиваемся!

И разведчики, превозмогая боль, на морально-волевых побежали по пляжу…

Передовую позицию на лодочной станции держали «мобики».

«Нас предупредили, что вы можете на нас выйти», — сказал седой пожилой мужик с трёхлинейкой и протянул Валу баклажку с водой. «Мобики» сразу стали оказывать помощь раненым. Вал повалился на землю.

Солнце садилось за трубы Азовстали. Надо было по максимуму использовать время. Работы было много, а людей мало.

Находясь на территории «Большой земли» или, как ещё говорят, «старой России», если и появляется где-то на домах, автомобилях, плакатах Z — символ СВО и русского мира сезона 2022, то в большинстве случаев по распоряжению сверху. Как-то люди стесняются буквы Z. А некоторые категорически не приемлют — например, приехав с Донбасса весной 2022 года в Питер, я сразу же подрался с двумя пьяными ушлёпками из-за Z-ки на рукаве.

Сейчас, конечно, ситуация поменялась, так как всё больше людей проходят через зону СВО. Но не сказать, что символика Z в больших городах широко распространена.

На территории донбасских народных республик с этим проблем никаких, буква Z давно и сразу была включена в новорусский алфавит. И не только чиновники или бойцы популяризируют Z-стиль, но и обычные граждане. Z здесь увидишь повсюду. Например, когда ты въехал в Донецк, и уже подъезжаешь по проспекту Ильича к центру, к мосту через Кальмиус, то справа увидишь здание, выполненное в псевдоклассическом стиле с треугольной крышей и фальшивыми колоннами. Это донецкий театр кукол. Театр закрыт, и на его афише под надписью «РЕПЕРТУАР» георгиевская лента сложилась в жалящую зетку. Другого репертуара в Донецке нет. Ты приехал в город Z.

Вот Дугин, книгу которого про археомодерн я прочитал, считает, что Z — плохой символ для СВО, и надо от него избавляться. Мол, не русский он. Конечно, Дугин, как философ, очень близок к идеальному, к свету, он жрец, он в центре хоровода, он видит вещи в ослепительном идеале. И видится ему на рукавах наших бойцов буква Азъ с древнерусской вязью. А лица бойцов просветлённые, бороды русые, глаза голубые.

Да, так и есть, наверное, в идеальном русском мире. Но мы находимся пока не в идеальном. И русские бойцы чумазые, небритые, много курят и матерятся, и все носят нашивки Z. Если философ Дугин видит чистый, ослепительный свет, то мы, люди простые и смертные, наблюдаем лишь тени на стенах пещеры, в которую заключены. И отблески того идеального света, преломляются и проецируются на стену пещеры русского мира в букву Z. И именно её я вижу, подъезжая к центру Донецка на афише театра кукол.

Мы пока не выбрались из западни русского археомодерна. Z — это западный модерн, а наша русская архаика из бессознательного не стала русским модерном. Мы видим пока Z, Азъ ещё не видим, сколько нам не глаголили. Но Z, всё-таки, это уже конец английского алфавита. И, вместе с тем, русское начало.

А будут ли Аз, Буки, Веди после Z — всё на фронте решится.

— У него ещё нос заострился за две недели.

— Нос?

— Да, нос. Это к скорой смерти. Я сразу обратил внимание.

— Да, жаль. Только вот буквально в зал ходил…

Смерть в Донецке не удивительна, привычна. Она привычна во все времена года — в хмурый ноябрь, в студёный февраль, или, как сейчас, в жаркий июль. И о том, что кто-то из знакомых или совершенно незнакомых тебе людей умер, ты слышишь во многих местах. На улице при встрече, дома по телефону, в магазине от случайных людей и в ресторане от неслучайных, сидящих и разговаривающих с тобой за одним столом. Или, как в этот раз, на фитнесе, когда я случайно подслушал этот разговор в мужской раздевалке. Правда, в этот раз необычным было только то обстоятельство, что речь шла о смерти от естественных причин, а не о гибели на войне. А вот только недавно на футболе мы вспоминали парня, который играл с нами и погиб на фронте. И теперь по воскресеньям мы гоняем мяч без него.

Линия фронта проходит близко к Донецку, многие годы она вообще совпадала с административной городской границей. Поэтому военные, живущие здесь, возвращаются после ротации спать в свой дом, к своим семьям. При возможности они стараются больше времени проводить с семьей, а не в казармах. Со своими жёнами, девушками, детьми. И рано утром они просыпаются и уходят на боевое дежурство. И иногда больше не возвращаются.

Смерть в Донецке живёт поблизости, она, как и фронт, проходит по касательной. Я как-то слышал звуки смерти, лёжа под машиной, она разрывалась в метрах пятидесяти ракетами «Града». Иногда она щёлкала и шипела над головой невидимым фейерверком кассет. Смерть в Донецке стучится в двери и окна, она садится рядом за стол, она ездит по дорогам — на улице иногда встречаешь маршрутку-катафалк с табличкой «Груз 200». В чёрном-чёрном городе едет чёрный-чёрный гроб на колёсиках. Груз-200 — мы вместе! — помни всегда, моменто мори. Наши мёртвые всегда живут рядом с нами.

Но то, что нос заостряется у будущего мертвеца, как знак судьбы, я не предполагал. Я думал, он заостряется по факту перехода в другой мир. Как там у Шолохова в «Тихом Доне»? Григорий Мелехов смотрит на убитого большевиками брата Петра, и замечает, что у того заострился нос. Ещё нос заострялся, по-моему, у гоголевского колдуна в «Страшной мести». И это всё проходило же где-то здесь, в южных краях, украине, в пограничной зоне. Это уже было когда-то.

Есть ещё у Твардовского такие строчки:

Переправа, переправа! Берег левый, берег правый, Снег шершавый, кромка льда… Кому память, кому слава, Кому тёмная вода, — Ни приметы, ни следа.

И вот, на одном берегу этой переправы находимся мы, живые. А на другом мёртвые нам машут рукой. И не такая уж тут в Донецке непреодолимая грань стоит между нами — часто на выездах, фиксируя обстрелы, ты натыкаешься на трупы. Последний раз я видел двоих. Они распластались на асфальте в неудобных позах, лицом вниз, как будто куда-то ползли вниз по проспекту, оставляя кровавый, свекольный след на асфальте. Рядом стояла угольная, сальная от сажи сгоревшая газелька. Этим случайным прохожим просто не повезло, вряд ли же укрoпы именно их хотели убить. Но разлёт от «Града» большой, и одна из пущенных ракет упала возле оживлённой трассы именно в тот момент и в том месте, когда и где они шли по улице. Эта смерть была делом случая, любой мог оказаться на их месте. В том числе и я.

В Донецке в ходу реклама похоронных услуг. Этот вид деятельности пользуется спросом. Рекламу ритуальных услуг можно встретить в виде бегущей строки на электронных табло, воткнутых возле дорог. Полный комплекс. Кремация. Памятники. Соцпакет. Транспортировка по СНГ — немаловажная деталь, в Донецк приезжают воевать и из стран ближнего зарубежья.

Ещё мёртвые смотрят в Донецке с плакатов — например, вдоль дорог развешены постеры с Вохой и Воробьём — молодыми парнями, начавшими воевать с Русской весны 2014 года и погибшими в эту кампанию в ходе СВО. Воха погиб в самом её начале, Воробей — через год и три месяца. Ты видел их вблизи живыми, общался, и немного непривычно теперь разглядывать их застывшими на билбордах. С Вохой знакомство вообще как-то странно получилось. Меня познакомили с ним под Волновахой, когда шёл штурм города. Мы пожали руки. И в этот же день, через несколько часов, он погиб. Рычаг до мёртвых у правила рукопожатий здесь короткий. В начале лета, выбравшись из зоны СВО, я гостил в Самаре и увидел там огромный портрет Вохи у входа в парк на набережной. Позади голубела и блестела на солнце тысячами бликов Волга, на песке загорали отдыхающие. Стояла жара, от жары воздух был шершавый, как кирпич, и Воха на плакате в берете и форме, закованный в парадный костюм, при погонах и тельняшке, в этом месте, где он не был никогда, смотрелся необычно. Он смотрел с высоты спокойным и уверенным взглядом. Стояла жара, позади него люди купались в сверкавшей солнечной чешуей Волге, а ведь Воха погиб, когда только начинался холодный март, стояла стужа, хрустел лёд под ногами и пар шёл изо рта. Жара и холод, мир и война, живые и мёртвые, всё соприкоснулось друг с другом в этом билборде у самарской набережной. Но так уж мёртвые мертвы, если живут среди нас?

А относительно недалеко, на ЛБС, где долгое время безуспешно штурмовались позиции, трупы лежат чуть ли не в четыре слоя. Сначала кости, сверху разложившиеся трупы, потом полуразложившиеся… Такой достоевский «Бобок», если вспомнить опять литературу. Мёртвые, разлагающиеся тела источают сладковатый, приторный запах. Весной 2022 года в Мариуполе пахло разложившимися трупами. Я не рассказывал? Мы шли по разворошённой, побитой и переломанной войной улице в частном секторе, и дорога вела нас к Азовстали, где засели азовцы, которые, как выяснилось позднее, собирались сдаваться. Расцветали яблони и вишни, и этот лёгкий весенний аромат смешивался с тяжёлым и липким запахом трупов, который тянулся из развалин и груд.

Но жизнь в Донецке продолжается, несмотря на то, что семена смерти сеются и в сам город регулярно. Я собирался на тренировку, когда что-то грохнуло за окном. Из окон в соседнем районе я увидел столб жирного дыма возле террикона. Определив место прилёта по карте, я решил всё-таки тренировку ради репортажа не пропускать, так как ехать туда и снимать было бесполезно, да и небезопасно — с почти стопроцентной вероятностью это горел в промышленной зоне военный объект, и вполне возможен повторный прилёт. Хоxлы попали куда надо. Сволочи и гады.

На групповом занятии громко играла музыка и мы выполняли упражнения со штангой, когда за окном ещё мощно грохнуло. «Что это?» — воскликнули несколько девушек. Но прерываться никто не стал, все продолжили тренировку, «и раз! и два!» — командовала тренер. В Донецке хлопки и бахи за окном — привычное дело. Не стоит отвлекаться.

«Это была повторная детонация», — написал мне в телефон мой редактор. Да-а… вот бы я туда поехал…

— …и скажу честно, как есть, в этот момент я подумал… — здесь Раллист делает паузу, затягивается сигаретой и выпускает дым, — … я подумал, что я умер…

Да… В каком-то смысле мы все уже умерли, только заранее. Мы как будто заехали в потусторонний мир, где живым не место, точнее сказать, здесь не очень удобно-то для живых, потому что тут умирают слишком часто, гораздо чаще, чем в обычном мире, где ничего не происходит, где всё по-прежнему, где люди так же ходят на работу, встречаются в кафе или в кино, пьют коктейли, сидят у парикмахера, возвращаются по вечерам к семье, вместе проводят выходные или работают от звонка до звонка, чтобы однажды полететь куда-нибудь вместе в отпуск на море. В принципе, и здесь люди тоже работают, встречаются, спят дома, стригутся, и тут бывает жарко, как в Египте в бархатные сезоны, но к этому добавляется вероятность того, что в любую минуту любой человек, находящийся здесь, может погибнуть. И если тут искать море, то найдёшь Донецкое — так называют местные своё кладбище. Вот мы стоим спокойно с Раллистом летом в жару на улице, в жару, прям, египетскую, солнце шпарит не жалея, ни одного дуновения ветерка, воздух тяжёл и недвижим, и мы отошли в тень, Раллист курит и рассказывает, он много курит и уже закурил третью сигарету, и вокруг вроде тишь да гладь, и ничто не напоминало бы о войне, которая в самом разгаре идёт совсем неподалёку, если б не стоящие шагах в двадцати военные, они тоже, как и мы, курят и разговаривают, они одеты в камуфляж, и на улицах много кто носит военную форму, да и поджарый Раллист тот ещё модник, на нём лёгкие тактикульные штаны, футболка 5.11 и кепка цвета хаки. Кроме этого, напоминают о войне далёкие разрывы за железнодорожным вокзалом в промке и давно разгромленным аэропортом, там идут бои, но ты слышишь их почти полтора года, и так к ним привык, что почти не замечаешь. Почти… А так, если задуматься, этот мир необычен и странен, и особенно это заметно на контрасте, когда ты только что приехал, как я, из «мира живых», куда ездил ненадолго по своим делам.

Вот даже этот большой и протяжённый дом, возле которого мы стоим и разговариваем, курим, даже он странен, странен тем, что на самом деле он состоит из двух одинаковых домов, потому что одна его часть пронумерована по одной улице, а другая половина, причём, точно такая же, как и первая, относится к улице другой, и когда я в него заселялся полтора года назад вечером, то запутался. Этот дом, этот корабль-параллелепипед, сел на мель и стоит на пересечении улиц — памятных дат, одна из которых это 25-летие Красной армии, которое прошло 80 лет назад, а другая — 50 лет СССР, со дня рождения которого на сегодня уже исполнилось 100 лет, а со дня смерти чуть больше 30, такая вот каббалистика, и сейчас мы переживаем последствия распада той советской империи в виде войны с участием двух разобщённых частей, малой и большой, битвы той самой «Красной армии», которая когда-то была одним целым, а теперь её части ожесточенно воюют друг против друга. И вот на пересечении этих времён, юбилейных улиц и исторических дат я снял квартиру, где живу и работаю уже полтора года, изредка выезжая из этой заповедной зоны и возвращаясь снова обратно.

Раньше в этом элитном доме, возле которого мы стоим, беседуем и курим, или в этих двух домах, как угодно, я просто заметил эту странность, потому что здесь многое странно, в этом доме (в этих домах) жили преуспевающие, состоятельные люди — то, что этот дом элитный, можно определить по его архитектурной изысканности и эклектике, по эркерам на самых высоких этажах и по подземным гаражам, их соответственно два, заезды с разных улиц — а с недавнего времени, ввиду круто изменённых внешних обстоятельств, таких как бомбардировки, этот дом, как и весь Донецк, наполовину опустел, многие преуспевающие и состоятельные люди, которые могли себе позволить, предпочли другие места для своей состоятельности, этот изменившийся мир стал для них некомфортен, и многие из них уступили другим своё место в этом ставшем неудобным для жизни городе, они сдали в аренду свои квартиры людям другого склада, можно сказать, склада авантюрного. Причём арендная плата в мире, где жизнь резко подешевела, оказалась невелика по шкале цена-качество и стала доступна для многих желающих, которых в другом, спокойном мире, откуда мы заехали, немного к общей массе. Вот, например, эти военные, курящие неподалёку от нас, здесь поселились. На первом этаже у них, по-видимому, штаб — на двери написано большими буквами «ЗДЕСЬ НЕ БАНК», потому что банк рядом и люди путаются, ломясь не в ту дверь. (А не в ту дверь здесь войти чревато.) Поселился в доме и я, военный турист. Помимо меня, здесь живёт, как минимум, ещё один журналист — это точно, я видел в информационных пабликах и каналах снятые из окна со знакомого ракурса его видео прилётов. Раллист, прикомандированный к нам водитель-спартанец, то есть боец из батальона «Спарта», живёт не здесь, он снимает такую же ухоженную и обставленную двушку недалеко от меня, в доме через квартал, и он подошёл, потому что я привёз ему из-за ленты ништяки, которые он заказывал. В их числе антидроновое ружьё — очень нужная вещь в этом странном и необычном мире.

Давно заметил ещё одну странность — на дорогах очень много сбитых собак, это бросается в глаза. Причём, именно собак, не кошек, кошки живучи в любых условиях, а в древности они вообще считались проводниками в потусторонний мир, к которому мы здесь и сейчас очень близко, а вот собаки, выходит, такой близости не выдерживают, они не приспособлены к новым условиям. Только по дороге с пропускного пункта я насчитал два раздавленных и размазанных протекторами по асфальту собачьих трупа. За разговором мы вспомнили животных, но не диких, а прирученных, которые в результате обстоятельств, вызванных войной, получили свободу, и находясь в ней, они не знали, что делать, так как привыкли жить в условиях, которые создавал для них кормивший их с рождения человек, а тут людям с недавнего времени стало не до них, а до уничтожения друг друга. Так на дорогах и улицах войны появилось множество бесхозных собак, кошек…

— …да это что! — И тут Раллист стал рассказывать свою историю:

— Помнишь, в прошлом году мы летом мотались в Лиман, ну на этом, раздолбанном прадике (…конечно, я помню то лето… мы ездили несколькими группами на разные участки фронта, стояла египетская жара, как и сейчас, и наши войска наступали…). Если помнишь, у прадика тогда была пневматическая подвеска, и она капризничала, то надувалась, то нет (…а потом пришла осень, жара спала и вместе с ней отступила и наша армия…), и вот, когда мы были на базе у спецуры в Сватово, у Терапевта, ну ты помнишь его, мы же к нему с тобой ездили (да, помню и Терапевта, видел несколько раз, а потом он погиб — шальной осколок залетел в бок между плитами бронежилета), и тогда с машиной возникла проблема, пневмоподвеску окончательно пробило, и зад у автомобиля упал полностью. Парни у Терапевта нам сказали, что где-то там в лесах есть разбитый прадик, и вполне возможно, что подвеска у него живая, и, как вариант, можно было использовать его как донора, потому что на такой упавшей машине без подушек ехать очень долго, тяжело и неудобно (…помню, мы ездили на том прадике той весной в Мариуполь и сидеть на задних сиденьях было мучением, тебя постоянно подбрасывало и жёстко приземляло…). Поэтому ребят отправили на другом автомобиле, а я остался у Терапевта на ночь, и мы решили, что попробуем найти этот разбитый прадик, мне покажут, где он находится, и я посмотрю, подойдут ли запчасти или нет. (Раллист очередной раз затянулся сигаретой и закашлялся — Раллист очень много курит.) Рано утром мы выехали, и водитель меня тогда настращал, напугал, что мы поедем по лесу, а там очень активно работают украинские ДРГ, поэтому я не должен сильно отрываться от них. Я ему объясни-и-ил (когда Раллист волнуется, он переходит, подобно натягиваемой струне, на более высокую, претенциозную тональность), что по более-менее ровной и прямой дороге я быстро могу-у ездить, но как только появляются кочки и ухабы, у меня автомобиль начинает си-ильно подпрыгивать, потому что, по сути, подвески сзади нету от слова «совсем», рама просто лежит на балке, и, соответственно, ехать по кочкам практически невозможно, и чтобы он это учитывал и быстро не гнал. Ну всё, объясни-ил, мы поехали. Когда выехали из Сватово, дорога стало очень плохая, меня подбрасывает, я еле-еле за ними поспеваю. В конечном итоге мы доехали до одного населенного пункта и из него сразу в лес ушли, он к лесу к примыкал, и дальше мы уже ехали по лесной дороге. И тут он, знаешь, стал прям вот ускоря-яться! (Голос Раллиста снова зазвенел.) То ли из-за этого ДРГ, то ли из-за чего-то ещё, но я уже всё, чувствую, что начинаю не успевать. И получается, что на кочках я очень сильно оттормаживаюсь, и он отрывается, а потом мне с бешеной скоростью приходится его догонять. И а я-то дорогу не зна-аю! (Раллист опять взял на тон выше.) На этой бешеной скорости влетаю на ямки, которые то тут, то там, меня опять подбрасывает, я торможу и снова потом догоняю. (У Раллиста не случайно такой позывной, раньше он занимался профессиональным гонками.) И пару раз я уже думал, что всё, потерял, но в итоге, всё-таки догонял. И когда в очередной раз я за ними гнался, то снова неожиданно налетел на яму, и тут меня очень, очень сильно подбросило, да так высоко, что я, когда падал, смотрел прямо в дорогу, так зад автомобиля вскинуло. Ну и, в конечном итоге, получилось так, что я упал и сел прямо днищем на землю. То есть, впереди яма и позади яма и я, как на мели, застрял на бугре между ними. Ну всё, думаю, приехали! Без вариантов, жму на газ, колёса вхолостую вертятся, выехать невозможно. Я вышел, думаю, может попробовать как-то машину подтолкнуть и съехать, толкнул несколько раз, ну, естественно, ничего не получилось. И тут, в какой-то момент, я вдруг осознал, что я в этом лесу абсолютно один…

(Раллист достал ещё одну сигарету, щёлкнул зажигалкой, затянулся и выпустил струю сизого дыма.)

Мне сейчас смешно, в принципе, да, смешно. (Раллист закашлялся.) Но тогда не до смеха стало… Вообще, я в такой ситуации первый раз оказался. То есть когда я приехал добровольцем в батальон, я был всё время со своим подразделением и на той территории, которая хорошо знако-ома. А тут я оказался в лесу, который не знаю, ну, абсолю-ютно, и, в принципе, как мы ехали, я тоже не особо-то запоминал, потому что рассчитывал, что ребята меня не бросят, донесут, довезут, понимаешь? (Я понимаю, киваю.) И вот, в этот момент, когда я осознаю, что в лесу-то я, в принципе, один, а может не один, а с украинской ДРГ или несколькими, и тут у меня у самого начинается, ну не сказать, что совсем паника, но адреналин сильно подскочил. А ещё я поворачиваюсь и смотрю, что меня чу-удом не вынесло с дороги в сторону на обочину, а там, в этой стороне, прямо рядом с машиной, в двух метрах от неё: лежат шесть тэ-эмок (это противотанковые мины, круглые такие с кнопкой, я уже разбираюсь), и четыре из них обезврежены, а две не обезврежены. Думаю, блин, вот это да, норма-ально. То, что не обезврежено, — это значит, скорее всего, на неизъятии стоит, а так-то мне очень повезло, что я на них не налетел. Но что в общем-то со всем этим делать, думаю, кого ждать-то, наших — не наших, и вот из-за этой паники, которая подкралась, я занервничал, потому что я никогда вообще в такой ситуации не бывал, и опыта-то у меня подобного нет никакого. Мне сейчас, конечно, смешно это вспоминать… но тогда… я достал гранату, разжал усики и сжал её в кулаке…

Помню я то лето, о котором рассказывает Раллист? Конечно, я помню то лето, мы ездили несколькими группами на разные участки фронта, наши войска наступали, в том числе и под Лиманом, и тогда стояла египетская жара, такая же, как стоит и сейчас, когда наши войска из-под Лимана уже отступили и теперь пытаются наступать вновь. Лиман был одним из горячих направлений, он стал Красным Лиманом, не из-за жары конечно, его переименовали обратно, когда освободили, это такая практика, мы возвращаем старые названия, и когда-нибудь всё вернём назад, и я ездил туда несколько раз, под Красный Лиман, в том числе и с Раллистом. И когда мы отправлялись на север, не по прямой, конечно, фронт изогнулся дугой, по прямой ты приедешь в никуда, в ничто, тебя засосёт в чёрную дыру смерти — в этом странном мире своя геометрия и незнание её правил чревато, и, вот, на севере мы проезжали леса, большие и высокие леса, сосновые преимущественно, что было необычно для нас, так как здесь бои ведутся в степях и в городах, и поле сражения, если смотреть на него сверху с высоты полёта беспилотника, похоже на шахматную доску, расчерченную лесополками, где из одного квадрата в другой перемещаются поддерживаемые огнём артиллерии, фигурки солдат и коробочки бронетехники, а на севере, под Лиманом растёт ещё много деревьев, и бои ведутся не только в степях и городах, а ещё и в лесных массивах, и нужно брать в расчёт множество сосен, растущих кучно и вместе, а не только узкой полосой вдоль дорог, и тут уже у военных другая тактика, потому что лес может скрыть как и ДРГ, так и технику, и штурмовые отряды. Лес непосредственно примыкает к Лиману, в одну из поездок мы были в городском парке, который переходил в лес, и, находясь там, даже когда ты не один, ты всё равно чувствуешь себя тревожно, потому что, во-первых, лес — это древний архетип, он и так, сам по себе, всегда таил опасность в представлении людей, в лесу они видели всё что угодно, от богов до чудовищ, а во-вторых, в настоящие времена в лесу у Лимана за частоколом из высоких сосен мог, будучи вооружённым, кто угодно скрываться, и этот кто угодно мог подкрасться незаметно, сосны растут на мягком песчанике, и земля усыпана ковром из хвойных иголок, можно подойти бесшумно так, что ты и не заметишь. И ты вполне понимаешь тревогу Раллиста, и так постоянно нервного, курящего сигарету за сигаретой, а тут он очутился один в чужом лесу, автомобиль застрял, это серая зона, хлопает миномёт вдалеке, он всегда хлопает в таких случаях, подобно фотовспышке фиксирующий события, и Раллист в этом тревожном кадре на всякий случай достал гранату, выдернул чеку и сжал её одной рукой.

— …порядка получаса или может даже минут сорока я находился с гранатой в одной руке… потому что я понимал, что в лесу ко мне могут подойти, ну, просто абсолютно неожиданно, а я буду не готов, и дай Бог, что успею только чеку выдернуть. Я достал домкрат, стал пробовать как-то вот так, одной рукой, с гранатой в другой, пробовать снять автомобиль (я представил Раллиста в сосновом лесу — в одной руке домкрат, в другой — граната, ну а как иначе выжить в этом странном мире), и у меня чуть-чуть получилось его поддомкратить. Но он постоянно у меня слетал, тем более одна рука занята, а ещё нужно чтобы оружие рядом лежало, я переносил за собой автомат на всякий случай. Я даже надел эти, как их, Господи, активные наушники, чтобы лучше слышать на случай, если вдруг ко мне будут подкрадываться. (Раллист с домкратом, гранатой и в наушниках слушает лес.) Это я на панике был, сейчас мне, конечно, смешно всё это вспоминать. Но тогда, да, стрессанул, что тут можно сказать. И вдруг вот в этих самых активных наушниках я услышал, что едет те-ехника, понимаешь? (…понимаю, те-ехника… опасность…) Ну всё, домкрат отложил в сторону, взял автомат, залёг в стороне от машины. А ведь, там ещё могло быть заминировано. Поэтому я залёг аккуратно, насколько смог подальше от этих тээмок долбаных. Потому что машину могут начать объезжать, а с какой стороны начнут объезжать — непонятно, могут и со стороны тээмок. Короче, я сел в так называемую засаду, жду, и тут увидел «Урал», и на нём, не помню уже, толи Z-ка, то ли другая наша буква или символ, ну, в общем, наш опознавательный знак был. Но вдруг это ДРГ отработало и всех убили, а сейчас на нашей технике едут, думаю. Ну, потому что я слышал, там, звуки какого-то короткого боя, где-то прилёты, где-то, вроде, выходы. Ну, в общем, лес такой, напряжный немножко. (…а ещё в таких случаях всегда хлопает миномёт…) Я пригляделся, ну, вроде это наши, на ДРГ не похоже, встаю, машу им. Я, конечно, усики у гранаты опять на место сделал, назад её засунул, когда понял, что это наши. Хотя так, вполглаза еще посматриваю, мало ли что, наши — не наши… А у них тоже вид был, не могу сказать, что напуганный, но настороженный, они видимо, увидели вот эти мои операции с гранатой, я же их, всё-таки, достаточно близко подпустил, чтобы убедиться, что они свои. Оказалось, что это парни Терапевта, за которыми я ехал, вернулись, вместе с «Уралом». Они не особо-то, видимо, и пережива-али (голос у Раллиста снова задрожал претензией), что меня в этом лесу потеряли. Я ему, ну ты чё, мы же с тобой договорились! что… Ну, ладно, уже не до разборок там было. И говорю, смотри, аккуратно, вот здесь тээмки… А он взгляд поворачивает, смотрит, и тут прям на глазах побледнел, и на меня такой взгляд переводит и спрашивает, это что, ты обезвредил? Я говорю (вид у Раллиста стал довольный), да нет, конечно, ну ты чё, видно же, их трогать вообще нельзя, вот эти, другие, вообще, на неизвлечении стоят, ну… В общем, не я. Хотя они, знаешь, как-то очень подозрительно на меня смотрели потом. После он мне говорит, ну мы уже туда, к другому прадику, не поедем, но здесь недалеко осталось. Они меня вытащили и на словах объяснили, где этот прадик найти. В общем, они поехали назад, а я поехал дальше, и уже, слава Богу, ни от кого особо не зависел, то есть не надо было мне никого там догонять, обгонять…

(Раллист снова закурил.)

…Вроде нашёл, выехал на позиции. Не знаю, как так получилось, но у меня сложилось стойкое такое впечатление, что на них я выскочил со стороны противника. Конечно, во-первых, у меня Z-ки на машине есть, она вся ими облеплена (мы все особо не заморачивались, обычным белым скотчем наносили на наши машины Z-ки), во-вторых, сразу, как только я понял, что как-то не так выехал, то в открытое окно, оно полностью открыто летом было (…стояла египетская жара, как и сейчас…), я выставил левую руку, у меня на ней красная повязка, ну ты знаешь, у нас в «Спарте» всем выдают красные повязки, чтобы в бою друг друга определяли, у yкpoпов жёлтые, синие и зелёные, а у нас красные, это значит свой, и я ещё так, боком подъехал и руку из машины полностью высунул, чтобы повязку увидели и автомобиль вместе со мной не расстреляли. А когда остановился и вышел, вот так руки расставил (Раллист вытянул руки вверх с уклоном в разные стороны, в одной между пальцев дымится сигарета). И кричу в сторону блиндажей: «Есть здесь где-то прадик? Я ищу прадик, мне объяснили, что здесь есть прадик, не подскажете, где?..»

Вообще, вопрос Раллиста, обращённый к незримым визави на позициях, скорее вооружённым, чем нет, не был таким уж странным. Точнее, если смотреть на ситуацию отстранённо, он, конечно же, странен, это странно искать там, где могут убить, запчасти для иностранной машины, чтобы починить свою, но эта странность снимается теми странными обстоятельствами и условиями, в которые мы, кто добровольно, а кто и не по собственной воле, попали. Минус на минус даёт плюс, по Гегелю противоречие здесь снимается, и выходит на более высокий уровень, временами запредельный, и найти на линии боевого соприкосновения в чужом лесу или рядом с чужим лесом недешёвую иномарку, чтобы починить свой, такой же автомобиль, недешёвый, но уже весь изношенный дорогами войны, это желание было вполне осуществимо, не такая уж это невыполнимая задача. Я помню, как больше года назад, той весной, видел в Мариуполе, разгромленном и дымящемся, возле перекрёстка кем-то оставленную «Теслу», заехавшую наискось через бордюр на газон, и эта эксклюзивная чудо-машина необычно смотрелась посреди улицы из бетонных и когда-то жилых домов, стоящих в пробоинах, с обожжённой и содранной штукатуркой, и этот электромобиль долгое время был своеобразной местной достопримечательностью, и видеть его там было так же странно, как и импровизированное кладбище, разбитое рядом — погибших жителей похоронили прямо в газоне между двумя полосами встречного движения, кресты были воткнуты прямо среди клумб. Хотя ничего странного нет, просто кто-то хотел «Теслу» смародёрить, а она остановилась, так как в городе не было электричества по вполне объяснимым причинам. И с электрокара уже свинтили все колёса и вынули двигатель, капот и багажник были гостеприимно раскрыты, как двери в заброшенный дом, из которого давно уехали хозяева, оставив непрошенным, но необременяющим гостям только ненужное.

— …А в ответ — тишина. Никто из блиндажей не отвечает. Ещё раз повторил — снова молчание. Но я-то понима-аю, что там кто-то есть! Это мне потом объяснили, что там тувинцы сидели, они отмороженные, могли и застрелить без разговоров, не убили меня, и слава Богу. А ещё, (Раллист усмехнулся) когда уезжал, я им «фак» в окно показал, злой был, раздражённый, столько всего произошло со мной в тот раз, чужой лес этот, чужие или свои тээмки, а в итоге — ничего не вышло, прадик-донор я так и не нашёл. Потом ещё, когда уезжал, думал, вот, мне сейчас за эту дерзость, за этот «фак» как влупят в зад, но может быть, то, что я уже в сторону тыла ехал, как бы за ними, меня и спасло, не знаю, чем они руководствовались. Быть может, мне просто подфартило.

Заехал в какой-то ближайший населённый пункт, увидел там ребят, стоит частный дом, на крыльце — военные. Я остановился, рассказал ситуацию, объяснил, с каким подразделением здесь нахожусь, кого жду. Я знал, что парни Терапевта патрулируют эту территорию, проезжают тут. И военные говорят, да, они вот здесь как раз проезжают. Я их спрашиваю не проезжали ли они недавно, они отвечают — да, проезжали, а значит, по идее, они должны возвращаться. Ну отлично, говорю, я тогда здесь останусь, они мою машину знают, я их здесь дождусь. Ах, да, прадик мне они этот показали, он оказывается там был, я осмотрел его, в общем, ничего не подошло, и для меня на тот момент главное, са-амое главное было вернуться назад, и чтобы меня кто-то сопроводил, чтобы я опять куда-нибудь не туда не заехал.

Стресс, нервы эти, усталость за день накопилась, а до этого тоже были достаточно напряженные дни, я спал по несколько часов, поэтому я говорю, ребят, я вот здесь посплю на капоте машины, и вы уж меня тогда разбудите, как они поедут. В принципе, мимо они не должны были проехать, они же мою машину знают, но тем не менее я на всякий случай сказал. Всё, лёг я на капот, он тёплый, даже горячий, меня мгновенно растащило и расплющило, я сразу уснул. Проходит время, я что-то почувствовал, открываю глаза, и… скажу честно, как есть, в этот момент я подумал… (вот здесь Раллист сделал паузу, глубоко затянулся и выдохнул дым изо рта) я подумал, что я умер…

Я ничего не понял… На меня внимательно смотрело какое-то существо, его голова была прям в пяти сантиметрах от моих глаз, маленькая такая голова, рот и нос приплюснут, нос как будто сливается с ртом, ноздри дырками по обе стороны, а рот костяной в пергаментных пятинах таких, как у прокажённого, и всё лицо в шерсти, шерстинках, как будто его обваляли в курином пухе, даже и лицом это нельзя назвать. А ещё два больших, с детский кулачок, тёмных и мутных, как неизвестная планета, выпуклых глаза по бокам, которые под густыми совиными бровями смотрят как будто в разные стороны, а кажется, что прямо в тебя впились и всего тебя высасывают. И от головы куда-то в сторону тянется длинная и изогнутая, как шлаг, шея.

Я, конечно, в шоковом состоянии, и мысли почему-то так медленно текли и никак не могли объяснить происходящее. Может я умер… и там проснулся… То есть я глубоко заснул, а в это время произошло какое-нибудь нападение, ДРГ из лесу вышла и атаковала, и меня, лежащего на капоте, сразу убили, и всё, что я вижу сейчас, это такие игры воображения и сознания, ну или что там, после смерти на том свете происходит…

Вот оно глазами хлопает, и я глазами хлопаю. Потом шея как-то изогнулась, голова ушла вправо от меня и пропала из поля зрения. Я медленно и осторожно поднимаюсь, и вижу, как от меня отходит и идёт по каким-то там своим делам… страус. Оказывается, это страус на меня смотрел.

Вот кого-кого, а страусов я здесь не ожидал увидеть. Я к ребятам, что у вас тут за такие приколы творятся, а они говорят, да вот, раньше в усадьбе жил тут укропский генерал, и у него здесь был то ли национальный парк, то ли своя зооферма личная, то ли ещё что-то, мне ещё потом его форму парадную показали, рукава с шевронами, на них золотые полоски вышиты и дубовые листья, как у вермахта, скрещены под xoхлячьим трезубом, потом кокарды его, значки, медаль за взятие или оборону Славянска, что он там брал или защищал, не помню уже, не суть, и вот у него среди живности жила стая страусов, а когда война началась, его поместье разбомбили и сейчас они здесь на свободе гуляют. Я ещё заметил, что у того страуса крылья опалённые, спросил, почему, так, прикинь, оказывается, страусы бегут на пожары от прилётов, то есть, если человек, когда какой-нибудь обстрел, он бежит, падает в укрытие, а эти птицы, звери… или кто они, и вроде не птицы, но и не звери, эти животные… они, наоборот, бегут на огонь и ещё своими крыльями машут, запахивают на себя жар от костра, жар загребают. То есть сейчас вот, например, жарко, 35–40 градусов на солнце, и тогда было очень жаркое лето, и ты всегда, находясь на улице, ищешь тень или укрытие, а страусам, оказывается, холодно, им такой жары мало…

А ведь страусы в Древнем Египте жили, вспомнил я, слушая Раллиста, они родом же оттуда, поэтому они и ищут жары. Есть множество древнеегипетских изображений страусов и оперений из их пера. Ещё древние египтяне веровали, что на том свете на страусином пере взвешивали сердце умершего, определяя, куда ему — в рай или… не в рай, если сердце тяжёлое.

Ну а мы сейчас где? Это не рай точно. Это странный, необычный мир, где смерть и гибель вошла в привычку и где жарко, жарко… И получается, не только привычные нам кошки — проводники в потусторонний мир, но и непривычные нам страусы. Их в Египте сейчас немного осталось, потому что в древности на них активно охотились. Тутанхамон, там, охотился на страусов и другие фараоны, и люди популяцию страусов в Египте существенно сократили. Но тут страусы в безопасности, в безопасности относительной, конечно. Сейчас люди заняты убийством друг друга, и сейчас не до страусов, как и не до других животных…

— … узнал, что они с Омска, Сибирь — не сказать же, что жаркий край, и парни тоже от жары изнывали и поведению страусов удивлялись. Ещё они рассказывали, что в том генеральском зоопарке бизон жил. Но он, в отличие от страусов, от прилётов стал сходить с ума. Клетку, где сидел, разворотил, разломал всю решётку и вырвался на свободу. Стал других животных затаптывать, всё громить, в общем, от него такая угроза стала исходить, что пришлось его из калаша застрелить. Ну, а так как в нём очень много мяса, килограмм 300−400, ну, естественно, это мясо приготовили и раздали по окопам. И все скопом его ели. Из Омска солдаты ели бизона в окопах Лиманского леса.

Жильё, жилище — не нужно быть филологом, чтобы заметить, что эти слова однокоренные и происходят от глагола «жить». Человек привыкает ко всему, он находит и обустраивает себе жилище в любых условиях. В том числе и в условиях порой неприемлемых и неподходящих для жизни. Люди пытаются жить и вблизи от смерти — например, они живут и в прифронтовой полосе. Как военные, так и гражданские. Туда приезжаем и мы, военные журналисты.

Если линия ЛБС, как, например, в случае с Горловкой или Донецком, не проходит по границе города, то в прифронтовье гражданских живёт немного. Это, в основном, старики и пенсионеры — именно у этой категории населения нет возможности, сил и желания уехать подальше от разлома смерти, который внезапно раскрылся возле населённого пункта, где они до недавнего времени тихо-мирно доживали свой век.

Едешь вот поздней осенью на военном УАЗе по занятой, то есть, освобождённой деревне под Кременной, воздух пахнет терпким дизелем — впереди, как железный осьминог, плывёт по грязи, пуская струи сизого дыма, бронетранспортёр. Пешим беспорядком идут по каким-то своим делам бойцы с калашами, месят хляби солдатские ботинки. Небо грохочет не такими уж далёкими разрывами — фронт близко. Вечереет, света на фонарях нет, а где нет генератора во дворе, там и электричества в домах не будет. И вдруг видишь среди этого серого и тревожного военно-полевого пейзажа, как по улице бредёт бабка в платке или дед в ушанке. Или вместе сидят они на лавке возле почерневшего от времени забора.

«Га, бабка! А ты чего не уезжаешь? Война же, убить могут», — мысленно обращаешься к ней из окна автомобиля. «Да чего уезжать — всё равно помирать», — сам себе за неё и отвечаю — уже имеется опыт подобных разговоров. Бабка в чёрной шубе и валенках молчаливо провожает безразличным взглядом очередной проезжающий военный УАЗ.

У бабки с дедкой новые соседи. В деревне остановились русские солдаты. У войны своё видение на частную собственность, которая в мирной, обывательской жизни является священной, неприкасаемой коровой. И конечно же, покинутый дом недолго остаётся пустым — не палатки же бойцам в лесу или в чистом поле разбивать, чтобы жить. Отдых, завтрак и сон солдата — прежде всего. Они погибать сюда приехали.

Рядом с фронтом, недалеко от границы смерти, солдаты и живут — надо же им где-то жить, чтобы воевать. А находясь в непосредственном боевом контакте с врагом, они пытаются выжить, и в то же время пытаются сделать так, чтобы находящиеся по другую сторону ЛБС не выжили, как бы ни пытались. Отнятие чужой жизни происходит всеми различными и возможными способами и предметами, что под рукой, иногда с удивительной фантазией и смекалкой — это кровавый спорт и соревнование на открытом воздухе, где приз если не чья-то, то твоя жизнь. Поэтому все средства и приёмы, включая самые подлые, идут в ход. «Война — искусство обмана», — через века учит нас, русских и украинцев, китайский мудрец Сунь-цзы.

Находясь уже непосредственно на линии огневого контакта, желательно находиться ниже уровня земли, потому что, как бы ты ни игнорировал это правило, ты всё равно его выполнишь, только уже в виде лежащего трупа. Находиться ниже уровня земной поверхности важно и в символьно-ритуальном значении — таким образом ты маскируешься от смерти. Находясь в блиндаже, окопе, траншее, ты показываешь себя как будто мёртвым, ты как бы притворяешься неживым и таким образом обманываешь смерть.

Поэтому траншеи, окопы и блиндажи стараются рыть глубоко. Они могут быть сделаны как для государственного телевидения, приехавшего снять репортаж про образцовое подразделение, так и наспех из говна и палок, чтобы закрепиться на только что освобождённом участке. Но чем глубже они, тем лучше. Под Соледаром я видел трёхметровые траншеи, вырытые «небратьями» с помощью экскаватора. В боках этой длинной толстой, извивающейся в земле змеи, длиною на сотни метров, чернели лисьи норы на случай обстрела кассетными боеприпасами. Однако в этом случае нашим «небратьям» смерть обмануть не удалось — на этот участок был внезапно переброшен «Вагнер». А со смертью у «музыкантов» был подписан свой контракт.

В жилище прежде всего важна крыша. Если нет крыши, то какое же это жильё? Крыша — это основная идея жилища. Идея окопов и траншей, доставшаяся нам от мертвецов Первой мировой, прекрасна, но всё-таки, как ни крути, прогресс с того времени далеко шагнул вперёд, средства для поиска жертв Молоху войны стали изощрённее, и теперь кружат над окопами не легко сбиваемые дирижабли с наблюдателями, а беспилотники со сбросами.

Поэтому находиться в старом добром блиндаже спокойнее, чем в траншее. Конечно, накаты брёвен в три ряда не уберегут от прямого попадания снаряда — артиллерия стала точнее, чем сто лет назад — но даже худая крыша над головой создаёт иллюзию безопасности. А человеку нужно отдыхать, он не может находиться в постоянном напряжении, в ожидании, что его убьют. Да, именно крыша, какой бы она тонкой или толстой ни была, всегда вселяет уверенность, пусть и не всегда обоснованную.

Помню мы, как полные придурки и лоботрясы, выехали целым журналистским табором, чтобы посетить Николо-Васильевский монастырь старца Зосимы под Угледаром. Этот старец был провидцем. Он хоть и умер в 2002-м, но предсказал эту войну, он предупреждал, что бесы будут скакать на Майдане и что американские снаряды, аки семена смерти, будут ложиться в Донецкую землю, и тем, кто тогда народился, не позавидуешь: их ждут тяжёлые испытания. И фактически все мы сейчас живём в будущем мире старца Зосимы, в его тревожных грёзах, пусть не все это и понимают. Всё происходит согласно его предсказаниям. Правда, то, что Киев будет разрушен, пока не сбылось, но ещё же не вечер. По идее, всё должно окончиться объединением трёх русских народов, но судя по тому, как всё пошло-поехало и идёт, до этого ещё далеко.

Похоронен старец на территории монастыря, где жил и проповедовал. С начала СВО монастырь постоянно обстреливают, там нет электричества, воды и еды, но упрямые монахи и монахини не покидают его и там молятся. Николо-Васильевский монастырь стал местом паломничества и нашей команды. Но с каждым разом туда всё труднее было добираться. А тут мы поехали в неуместный момент: перед самым украинским контрнаступлением.

Фактически, монастырь находился уже в серой зоне. Небо над ним всё жужжало — в воздухе могло находиться по нескольку дронов. От дороги, по которой мы ехали, через поле, была видна лесополка, эта посадка была когда-то наша, а теперь уже стала не наша, и нас, таких дерзких и отчаянных, едущих на двух машинах стык в стык, вполне могли и обстрелять.

Но для такого риска были веские причины. К нам из Питера приехали русский писатель Айрапетян и модный фотограф Провоторов, мы показывали им достопримечательности заповедной зоны СВО, и посещение монастыря входило в нашу военно-туристическую программу.

Правда, в этот раз путь к монастырю нам преградил блокпост. На нём стоял упрямый солдат, наверное, самых упрямых частей МО и отказывался пропускать дальше без приказа свыше. Мы стояли на открытым пространстве достаточно долгое время, пока выясняли отношения, и группу автомобилей могли срисовать с воздуха. Поэтому буханку мы решили отогнать подальше, а сами «спешились» и скрылись в помещении блокпоста.

Помещение представляло собой гараж метров 25 квадратных. Парни его обустроили, чтобы дежурство на посту проходило в комфортабельной обстановке. На стенах и на полу висели ковры, поставлено кресло и несколько стульев. Я обратил внимание на висящие часы в виде сердечка, которое составляли два изгибающихся в поцелуе лебедя. Часовые стрелки застыли и не ходили: они показывали неправильное время — на улице было отнюдь не до любви. Но это был не бесполезный аксессуар — он имитировал уют и создавал домашнюю обстановку.

В гараж нас набилось восемь человек, да ещё двое дежуривших на улице. Провоторов, оглядывая крышу, выложенную из бетонных блоков, осторожно спросил, поправляя под шлемом тонкие очки на носу, безопасно ли тут находиться.

— Нет конечно, — ответил я, безумно улыбаясь. На меня уже год с лихуем падал загар войны, и я, хоть и был, как мои друзья Провоторов и Айрапетян, питерским интеллигентом, и до войны мы часто вместе вели интеллектуальные беседы в питерских пабах, но я уже долгое время находился здесь и обоснованно считал себя бывалым по сравнению с ними.

— Прямое попадание артиллерийского снаряда всех тут нас разъебёт нахуй, — заверил я.

Тем более причина для удара была: если на двух дежурных жалко было тратить снаряд стоимостью 1 тысячу долларов, то цель из 10 человек оправдывала такие инвестиции. Какими бы мы там ни были талантливыми журналистами и фотографами, рефлексирующими интеллигентами, интеллектуальными писателями или читателями, которые смогли прочитать хоть раз в жизни «Улисса» Джойса, — если нас заметили с дрона и решили нанести удар, нам реально всем пиздец.

— На месте хoxлов я так бы и поступил, — подбодрил я товарищей.

Они тоже разулыбались. Война — это всегда безумие. Вообще, когда я стал военкором, то заметил, что все военные журналисты немного ебанутые, каждый по-своему. Я тоже, но в меньшей степени, я даже, скорее всего, исключение, таблетки от невролога три раза в день пью и валерьянку утром и на ночь. Но лёгкое помешательство на войне — это тоже своего рода лекарство, это тоже своего рода маскировка. В хаосе войны лучше всегда находиться немного безумным, это типа прививки, чтобы окончательно не сойти с ума.

Но всё равно, опасность уже домысливал мозг, но первичный импульс, который поступал через глаз в сознание, транслируя внешнюю обстановку и крышу над головой, расслаблял. Когда от тебя ничего не зависит, лучше расслабляться и отдыхать — хорошее правило на войне. Тем более, если ты верующий — всё в руках Господа. Мы, кстати, вчера помолились перед ужином — русский писатель Айрапетян, так как рос в традиционно-религиозной среде, помнил соответствующие молитвы. Мы же с Провоторовым были из послеперестроечного поколения героиновых наркоманов, но уже возвращались к Богу. Подавляющее большинство других представителей интеллигенции могут как угодно скептически относиться к вере, приводить какие-то научные доводы, аргументы, теорию Дарвина там эту для начитанных дебилов. Но вот я, человек прежде всего математического склада ума, находясь уже долгое время в военной обстановке, могу точно утверждать, что если бы не работа персональных ангелов-хранителей, приставленных к каждой душе при рождении, то по всем статистическим и математическим законам все бы здесь давно уже поубивали друг друга. Но русские всё равно бы выиграли, потому что нас, во-первых, математически больше, во-вторых, как учил Суворов, с нами Бог и, как говаривал Пригожин, мы — лучшие в этом аду.

Но чтобы жить и отдыхать здесь нужна хотя бы иллюзия безопасности, необходима крыша над головой. Сначала нужна крыша, любая, пусть из говна и палок, потом можно подумать о тепле и печке. После них можно уже устроить и другие развлечения.

— А у нас тут ещё и кинозал есть, хотите покажу? — обратился ко мне один бородатый старичок с автоматом.

— Конечно, давайте, показывайте.

Под Кременной мы частенько навещали тринадцатых барсов, которые окопались в лесах на второй и первой линии обороны. Это дружественное нам подразделение, у нас с ними установлены тесные связи.

Как-то раз мы приехали не одни, а с балалайкой, гитарой и саксофоном, и наш маленький, вселяющий надежду оркестрик под управлением войны, дал небольшой концерт для поднятия духа бойцам. Ангажемент состоялся, настроение мы действительно подняли. Особым вниманием пользовалась единственная девушка в нашем коллективе — это была моя жена. Она приехала ко мне на Донбасс и я, предварительно упаковав её в бронежилет, каску и зимнюю «горку», взял с собой в лес на творческий выезд. Появление красивой женщины на фронте всегда вызывает ажиотаж, к ней выстроилась очередь для совместных фотографий.

Некоторые бойцы сами изъявили желание петь. Один парень, совсем юный, затянул песню. Он не фальшивил, песня лилась ровно, как спокойная река, голос лишь чуть дрожал от волнения, что придавало исполнению особую чувствительность, он пел так душевно и хорошо, что, глядя на него, я подумал, что мы можем из-за него проиграть войну. Потому что, ну, не может петь так хорошо боец, от которого требуется способность безжалостно убивать. С другой стороны, думал я, сомневаясь, рефлексируя и дискутируя сам с собой, зато у солдат есть понимание, за что они воюют. И «когда на смерть идут — поют». Да и тех, кто способен безжалостно убивать, у нас тоже полно.

После концерта и подошёл ко мне старичок с предложением пройти в кинозал. Вообще, в БАРСах полно пенсионеров. Мотивация у всех разная, но, в основном, все они идейные. Воюют они за то, чтоб их внукам не пришлось воевать. Да и скучно-то бывает на пенсии. Живёшь с пожилой сварливой женой или без неё, дети все разъехались, а тут такая несправедливость на Украине случилась!

Старик повёл меня в блиндаж. Блиндаж хороший, добротный, вырытый прямо вглубь на три метра в землю. Солдатский гостиничный люкс на три койко-места. Над одним ложем алый стяг с профилем Спаса Нерукотворного. На другой стене — флаг зелёно-красный, крест-накрест погранцов — ещё один пенсионер, только безбородый, который спустился с нами, служил в пограничных войсках. Джигит и Зелёный — так звали старичков. Им обоим было за шестьдесят.

Кинозал, который они мне показали, оказался миниформатный. В качестве экрана использовался айпад, который устанавливали на сколоченную умелыми руками деревянную подставку.

— Нам не нравятся новые фильмы, — говорил шестидесятилетний Джигит, — особенно не нравятся американские. В них столько показного, наносного и вранья… Мы смотрим старые фильмы, «Аты-баты, шли солдаты», например. Вчера смотрели один из любимых фильмов — «В бой идут одни „старики“».

Переняв эстафету от стариков прошлого, старики и сейчас идут в бой. Олдскул рулит — пенсионеры бродят в лесу Кременной с автоматами. И они покруче будут героев американских боевиков.

— А так у нас всё есть, не жалуемся. Вот хоругви. Вот флаг пограничников. Фрукты вот есть — Зелёный для подтверждения вытянул из мешка, висевшего на гвозде, красное яблоко, — вот сгущёнка, печенье. Всё, что необходимо для жизни, у нас есть. У нас любые продукты. А если нам что-нибудь ещё захочется, то мы отпрашиваемся у командиров и в городе покупаем.

Линия фронта пролегала от Кременной недалеко. Связь в городе не работала или работала плохо, поэтому для встречи всегда забивались на время у «Золотой рыбки» — бензозаправки на въезде в город. Там тебя, как орёл, телец и лев у ворот райского города, встречали перед Кременной золотая рыбка, журавль и два лягушонка с бубном и трубой — сваренные железные инсталляции, украшающие территорию заправки. За этими милыми животными уже давно никто не ухаживал: они стояли в пыли и грязи, краска на них поблёкла и местами облупилась. Рыбка безумно скалилась, взгляд у лягушат казался паническим. А журавль — «трёхсотый», у него обломилась лапка — ранение становится заметным только когда приглядишься.

И мимо этой троицы в город ехали серые хищники: танки, РСЗО, бронемашины различных видов. Ну и мы, военные журналисты.

Если оставались у барсов под Кременной на ночь, нас располагали в деревне, где они дислоцировались. Селились барсы в брошенные дома, таких у линии фронта через одного, если не все.

В таком «арендованном» солдатами доме наглухо задрапированы все окна, ни одного просвета на улицу, он кажется необжитым, но верный признак, что там находятся люди — это жужжание генератора. Проходишь поздно вечером или ночью в «жужжащий» двор, идёшь в полной темноте, подходишь к дому, тук-тук-тук, кто в теремочке живёт? Открывается дверь — и на тебя выливается ушат яркого электрического света.

А снаружи человеческого присутствия не видно. Стоит в темноте дом без окон, без дверей, но в нём полна горница людей, причём, хорошо вооружённых — дом набит бойцами, как пчёлами улей — во дворе жужжит генератор. Опять же — когда находишься в нём, у тебя создаётся иллюзия безопасности. Но ты не в безопасности. Складываются такие коробочки на раз-два-три — дом в пределах видимости дронов и в зоне досягаемости ствольной артиллерии.

Раз… два… три… Га, бабка, ты чего не уезжаешь… А ну-ка… Избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом… Русский философ Пропп в своих трудах о русском фольклоре утверждал, что избушка с заколоченными дверями в лесу (тут представляется сумрачный лес, как лес под Кременной поздним вечером) — не что иное, как портал в потусторонний, загробный мир. И чтобы попасть в этот мир, нужно пройти через эту избушку. Она к тебе поворачивается, ты входишь в неё, избушка тебя запускает и разворачивается обратно, и дверь, в которую ты вошёл, становится дверью в царство мёртвых, в страну теней. В избушке ты проходишь определённые ритуалы, инициацию, например, во многих вариантах сказок распространено обжигание огнём или приём пищи от Бабы-яги (костяной ноги, ноги скелета, заметьте!). Все эти обряды делают тебя как бы мёртвым, пройдя через избушку, ты пока не мёртв, но уже и не жив, только так ты можешь попасть по ту сторону… Но, конечно, барсы не подозревали о таких тонкостях и глубинах, живя в заколоченном доме на опушке сумрачного леса под Кременной. Как-то мы зашли, а они там за заколоченными окнами праздновали чей-то день рождения. Мы присоединились к пиршеству.

Впервые с военной арендой жилья я столкнулся в самом начале СВО, когда мы ездили в гости к морпехам в Мариуполь. Тогда это явление ещё немного смущало. Но я оправдывал использование чужой собственности, словом, реквизиция. Морпехи заняли небольшую улицу в частном малоэтажном секторе на Левобережье. Мариуполь уже был почти взят и на две третьих разрушен, нацики заперлись в замке Азовстали и отстреливались, но их участь уже была предрешена — плен и позор. Цвели вишни и яблони, их аромат перебивал сладковатый и приторный запах неубранных трупов, прятавшихся где-то в развалинах, а появившаяся зелень прикрывала стыд разрушенных домов и построек. Это было время надежд, самое страшное было позади и впереди, а в настоящей точке бытия можно было расслабиться и наслаждаться свежестью и лёгкостью весны, вдыхая воздух близкой и призрачной победы. Мы и расслаблялись — приезжали к морпехам не пустые, а с вином и мясом для шашлыков.

Морпехи обосновались в новом жилище. Тесный двор с одноэтажным домом, кухней и деревенским туалетом, разрушенным взрывом. В доме расположились «деды» с командиром, кухню освободили для молодых морпехов, туда перетащили несколько кроватей. У стены аккуратно расставлены ящики с боеприпасами и оружие. На натянутых верёвках сушится бельё, на горелке бурлит суп в кастрюле. В связи с нашим визитом дежурным по кухне была поставлена невоеннная задача, и кто-то уже резал зелень, а кто-то колдовал над жаром мангала.

Командир роты морпехов — немного косолапый поджарый мужик с прищуром, не хитрым, а ласковым, как будто бы постоянно жмурился — в организации квартирования своих подопечных, из которых чуть ли не половина состояла из совсем мальчишек, проявил недюжинные организаторские способности. Это был грамотный и опытный командир. Во-первых, на занятой улице он ввёл пропускной режим — шлагбаумом служил нерабочий и покорёженный боями автомобиль, уже отмеченный созвездием размашистых букв Z. Дежурные выкатывали и закатывали его, запуская гостей.

Во-вторых, тех «коренных» жителей улицы, которые с начала военных действий не сбежали, а остались в своих домах, он заставил приходить к нему в определённое время и отмечаться. Контроль вёлся за любыми передвижениями посторонних лиц в вверенном квадрате.

— О, а эта кобыла с хвостом куда пошла? — Командир морпехов подорвался с места во время разговора. За забором мелькнула вытянутая, скуластая девушка с длинным чёрным пучком волос, собранным на макушке. Пройдя мимо нас, она быстро юркнула в соседский двор напротив, где ещё жили местные. Командир поднялся и решительно направился туда. Через некоторое время из калитки «кобыла» выехала верхом на велосипеде, а командир вернулся к нам.

— Говорит, за велосипедом пришла. Я уже днём её мужа выгонял. Говорю, сюда больше не приходи. А он свою девку прислал.

Командир считал, что нечего делать лишним людям на улице, где расположились его морпехи. Лишними глазами он считал даже владельцев здешней недвижимости, которые сбежали от войны. Такие меры предосторожности были вполне обоснованы — враг был очень похож на нас и разговаривал с нами на одном языке.

— А кто здесь жил, вы знаете?

— Да, знаю. И знаю, где они сейчас живут.

Бдительный командир знал всё.

Некоторые вынужденные арендодатели приходили смотреть, как живут в их домах вынужденные арендаторы. В один из дней, когда мы посещали наших морпехов, одна пожилая пара пришла осмотреть соседский дом. Пенсионеры эвакуировалась, когда началась стрельба. Дом в ходе боёв пострадал — у него была проломлена крыша. Что, впрочем, не помешало заселиться туда морпехам. Навестив своих внезапных постояльцев, хозяева остались ими довольны. Да к тому же, в основном, жильцы были славяне.

Но не все.

— Хочешь, труп азовца покажу? — спросил меня молодой морпех Азамат, — он там, в конце улицы за околицей лежит.

Действительно, если пройти в тупик улицы, то за забором, из кустов тянуло приторно-тошнотворно разложившимся на жаре мертвяком. Мертвяки тоже цвели, но по-своему. Мёртвый азовец живым морпехам не мешал, никто убирать его не собирался, я так понял, он был что-то вроде местной достопримечательности. От посещения её я вежливо отказался. Тогда Азамат угостил меня трофеями — зелёным беретом с кокардой украинского пограничника и россыпью украинских шевронов — тоже подозреваю, что всё это не с пленных было снято.

От трофеев отказываться не стал, хотя тогда, в мае 2022-го, их был собран большой урожай. Тогда весна была — время побед и время надежд.

После весны победа не наступила, война продолжилась. Но зато наступило лето, лето жаркое и богатое на события. Самым динамичным оказалось Луганское направление, а под Донецком, наоборот, вообще всё остановилось, и не начавшись — мы тогда не предполагали, что нас ждёт столетняя война за Авдеевку.

Где фронт двигался быстро, многие посёлки оставались в относительной целости и сохранности, там можно было найти жильё. Мы решили временно перенести свою штаб-квартиру на север, в Сватово. Там и до Харьковской области рукой подать. А там леса-леса и самые интересные военные репортажи.

По дороге к Сватово мы обгоняли и встречали длинные колонны тяжёлой техники и артиллерии. Когда мимо нас долго и монотонно, грохоча и пыля, проплыл бронированный караван «Гвоздик», Влад, наш оператор, взволнованный этим зрелищем, молвил:

— Да это похоже на какое-то коллективное изнасилование! Да я не как генерал (Влад не стал генералом, только оператором, алкоголь по жизни ему мешал делать любую карьеру), я как математик утверждаю, что мы с таким количеством обязательно победим! Математика — это точная наука!

Доехали в Сватово. Там пыльно и жарко. Через город грохочет военная техника, город наводнён военными. Военные везде — на улицах, в домах, на рынках, в кафе, в магазинах, на заправках. С шевронами О и — причуда местного генерала — советской символикой в виде красного флага или герба СССР на рукавах. Довольные и счастливые, отважные и советские. Возможно, в случае Сватово и уместно слово «оккупация». Причём оккупация советская — страшный сон украинского неонациста. И флаги красные в глазах рябят — они воткнуты в столбы вдоль дорог. Лето красное наступило. Back in USSR. Добро пожаловать.

Подъехали к гостинице, единственной, кажется, в городе. И во дворе военная техника — стоит пушка на прицепе у «Урала». Это «Мста» на колёсах — я уже стал разбираться в пушках и даже Д-30 от Д-20 отличить могу. Мста, мсти, буду мстить… Вы восемь лет тыкали палкой в медвежью берлогу, вы восемь лет бомбили Донбасс — теперь наша очередь. До войны я разбирался и в кино — читаю на стволе данилобагрово-балабановское — «Сила в правде». Фанаты Балабанова вторглись на Украину. Возможно, мы сейчас и находимся в каком-нибудь жарком балабановском сне. Мне кажется, эту гипотезу подтверждало и содержание патриотического билборда на ближайшем перекрёстке: на плакате изображён самый популярный образ последнего сезона — вооружённый человек в маске и каске с ласковым и в то же время тревожным взглядом. Плакат транслирует загадочное и неоднозначное послание: «Вежливый — не значит терпеливый».

Не сказать, чтобы мы были слишком вежливыми, но и терпеливыми нас тоже назвать было нельзя. Нам очень хотелось, чтобы вся эта военная операция побыстрей закончилось. Обязательно в Киеве. Но мы были пока в Сватово, а до Киева оказалось, как до Китая, уже не близко, — только недавно к нашему удивлению и возмущению, оттуда отвели войска.

В двухэтажной гостинице мест не было, все номера заняли военные. Загорелые бойцы оккупировали и забегаловку внизу — к кассе выстроилась очередь. На стойке, помимо всего прочего, объявление: «Согласно приказу коменданта, военным алкоголь не наливаем». Мы воспользовались гусарским преимуществом военкоров — ты вроде как и на войне, но журналист, и пиво в жару пить можно. А Влад, например, и не только в жару злоупотреблял.

Сватово. Не сказать, что в городе к приехавшей с севера вооружённой до зубов двоюродной родне все относились хорошо. Относились, так сказать, скептически. Это чувствовалось во всём — в неразговорчивости местных, в недоверчивых взглядах, в неудовольствии, с каким, например, продавщицы в магазинах принимали рубли. Сватово, несмотря на то, что он находился на Луганщине, в силу разных причин всегда был заукропским городом, по опросам знакомых — пятьдесят на пятьдесят пропорция, ждунов здесь много. А вот, допустим, Северодонецк, который находился в восьмидесяти километрах от него и располагался формально дальше от границы с Россией, пророссийский город.

Или Волноваха — мне один спартанец рассказывал, как во время штурма города они едут на бэтээре по улице, оружие на изготовку, а тут вдруг сбоку калитка одного двора открывается, и оттуда радостный мужик в шапочке-петушке и в ватнике выскакивает, сжимая кружку в руке: «Сынок, родной, дождались! Я вам чаю заварил! Возьми! С лимоном!» Из кружки поднимается пар. Слава Богу, у парня быстро сработал переключатель «свой-чужой» в мозгу, а то бы убил мужика за радушие и гостеприимство, выраженное таким опасным способом.

Или вспомню опять Мариуполь, только не радостный май, а ураганный смертоносный март. Наши зашли в квартал на Левобережье. Все девятиэтажки разнесены, нет ни одного целого дома поблизости. Чёрные ожоги у многоэтажек, зияющие бетонные раны, целые блоки, целые подъезды осыпались в бетонную труху. Рядом припаркованы обглоданные огнём и пережёванные взрывом автомобили. Штурм продолжается — грохочет канонада в нескольких километрах. Вдруг наступает относительное затишье — видимо, перекур у танков. И тут вижу из соседних хрущёвок, как группа жителей с чемоданами на колёсах, с сумками и тележками, человек тридцать быстро к нам направляются — видимо, решили воспользоваться перерывом и выйти из города. Так вот, проходя мимо нас, увидев людей, одетых в бронежилеты с Z-ками — а это были мы, непредвзятые гонзо-журналисты — одна женщина нам выкрикнула: «Победы вам!»

Да… Нам действительно нужна была победа. Но цена уже тогда казалась страшной — мы видели разрушенный Мариуполь.

Так в чём же дело? Почему в Сватово другие реакции? Наши выводы, основанные на личных домыслах, были таковы — в городах, которые не прошли через очистительный огонь войны, через который проходили Мариуполь, Волноваха или Северодонецк, оставалось много сочувствующих Украине. А Сватово слишком быстро стал тылом, боёв здесь не велось, поэтому половина жителей и были так нерадушны.

У нашего местного водителя Славы встреча была с какими-то спецами в Сватово, какие-то мутки, координаты укропов, что ли, он передавал, которые ему в свою очередь, с той стороны передавали. Я отошёл на рынок, чтоб не мешать разговору и не быть вовлечённым во что-нибудь авантюрное — Славик тот ещё тип. Лучше не знать, чем он занимается и с кем якшается, поэтому я пошёл на местный рынок прогульнуться.

Сватовской рынок располагался на открытом воздухе и представлял собой два квадрата — малый внутри большого — составленных из прилавков и одноэтажных магазинчиков. Спектр товаров, как и положено для рынков, широкий: от лимонада самых ядовитых расцветок до шин и автозапчастей. Я взял колы и сигарет и, попросив прикурить, присел под навес рядом с пенсионером, который рядом торговал пивом. Разговорившись, спросил, как тут живут, как относятся в городе к переменам, вызванным таким внезапным порывом «северного ветра»? Мужик ответил доверительно:

— Да как. Нормально. Жить можно. А то, что некоторые не рады… ты понимаешь, тут у многих дети — студенты, и они в Харькове учатся. И с родителями созваниваются. Поэтому такое отношение… Нет, я-то всё понимаю, но вот, если б Харьков не бомбили, зачем Харьков обстреливать…

Тут я ничего не мог сказать в ответ. Да если бы и сказал, то ничего бы не изменилось. У войны своя логика. Никто не ожидал, что всё развернётся до таких масштабов. И что мы будем бомбить Харьков и Одессу. Но я рассказал, как нещадно бомбят Донецк.

Так… о чём я? Про жильё. В Сватово нам нужно было где-то жить: гостиницы были все забиты. У нас был вариант, мы приехали уже с домашней заготовкой. Нужные и весьма секретные люди дали нам адресок, где жили недавно сами — потом они съехали поближе к фронту, там у них были свои секретные дела. Это было деревянное двухэтажное здание бывшей налоговой. Калитку можно было отпереть снаружи, а дверь… была не заперта. В принципе зайти мог любой, но зашли мы, так как знали секрет. Зашли, осмотрелись. Пошарились по этажам. Везде пусто, не помародёрить. В комнатах железные остовы кроватей с панцирной сеткой. Но есть интернет — как ни странно, модем на столе работал, перемигивался огоньками.

Да… это странно — какой-то военный коммунизм, так просто заходишь в пустое здание и просто там живёшь. В Испании есть такое движение «окупатос». Это когда можно зайти в любой пустующий дом или квартиру, пожить там определённое время, и хрен тебя оттуда выселишь по европейским законам. Вот нечто подобное происходит и в зоне СВО, только Европа тут ни при чём. Европа вместе с Украиной отступает.

Мы тут же подключились к сети и погрузились с головой в сверкающие проруби мобильных экранов, стали принимать и печатать сообщения — в Сватово мобильный интернет или плохой, или вообще его не наблюдается. Потом, после вступления в игру на стороне Украины РСЗО «Хаймарс», мобильный интернет в Луганской Народной Республике везде отключили. Опять же причина та же — Луганскую область бывшей Украины освобождали быстро и на освобождённой территории оставалось много нелояльного населения, в среде которого и рождались наводчики и корректировщики. Интернет в зоне СВО — вообще отдельная тема. Как говорится, места знать надо. Во-первых, надо знать, что на всех бензоколонках Луганской Народной Республики есть бесплатный вайфай. Кроме одной, которая находится возле террикона при повороте на Алчевск с Луганской трассы. Там был рядом прилёт, вайфай хозяева сами отрубили. Потом инет раздают кафешки. Например, мы знаем, где остановиться в Айдаре или Первомайске. Да и все военные, которые служат поблизости, знают. Причём, можно подъехать хоть ночью. Если, конечно, у тебя есть разрешение передвигаться в ночи. Ну и у каждого военного расположения есть доступ к мировой сети. Но тут уже влияет степень доверия к тебе, в штабе пароль от вайфая тебе могут и не дать.

Осмотрев жилище, мы нашли его достойным, но… Нас смутило, что кто угодно может в него попасть в наше отсутствие. Мы отложили этот потайной дом в качестве запасного варианта на случай, чтобы было где перекантоваться на первое время.

На Луганщине нередко заезжали в село Невское к нашим знакомым — спецуре, сопровождавшей «красного» генерала. Ну того самого, который культивировал советское прошлое на освобождённых территориях и везде его насаждал, где ступала нога подчинённого ему русского солдата. Парни расположились в доме на углу сельских улиц. Дом невзрачный, деревянный, с резным палисадом, больше похожий на летнюю дачу. Генерал, согласно своей должности и званию, занял добротный, двухэтажный особняк неподалёку за поворотом. Мы как-то к нему «записывались на приём». Хотели генерала поснимать.

Приезжая к парням в Невское, мы сидели за столом под оранжереей, которая создавала на улице спасительную тень, и пили чай. Во дворе возле ворот, на которых, как положено, жирно и размашисто была выведена буква Z, стояла стиралка — любимый миф украинских пропагандистов. Рядом с пулемётом, ящиком боеприпасов и установкой СПГ стоял другой станок, со штангой. Парни, как на подбор выглядели, как бодибилдеры — им очевидно не хватало таскать тяжесть оружия на работе, и на отдыхе они тягали штангу и гири. Только повар у них в команде был худющий — в военной зоне всегда есть место для оксюморонов и противоречий. Но он вкусно готовил — мы как-то ели его сырный суп, созданный из солдатской тушёнки, зелени, специй и сваренных кубиков сыра. Плитка была сконструирована из проволочного ящика для бутылок, к которому было приделано самодельное сопло со шнуром, тянувшимся к газовой горелке. На ящик можно поставить кастрюлю и сковородку, внизу через шнур к соплу подавался газ, газ горел через решётку — солдатская смекалка в условиях войны не знает границ.

— Тут ночью такая чертовщина творится, что тут только не летает, как только наступает темнота.

Мы ели суп, пили чай и общались со Студентом, молодым и бодрым командиром преторианцев, охраняющих «красного» генерала. Точнее не Студентом, а Терапевтом, так как Студент погиб — эту новость распространили украинские паблики, и Студент не стал разочаровывать украинских подписчиков, а переродился и взял себе новый позывной — «Терапевт». Мы к инициации Студента в качестве Терапевта ещё не привыкли и называли его по-прежнему. Студент и его группа крепких (кроме худющего повара) ребят были родом из Сибири, это были сибирские медведи очень специального назначения. Наш Славик тут же нашёл с ними общий язык и параллельно вошёл к ним в контакт и в доверие. Мы как-то рано утром заехали к ним на другой машине, а Славик у них уже сидит — по-видимому, у него было что рассказать спецуре. О, наш Славик — тот ещё тип! Он вёл свою игру, он ставил и двигал свои фишки на карте. Я был даже уверен, что столь стремительному продвижению наших войск на фронте мы во многом были обязаны ему каким-то непонятным пока мне образом. Он только с виду был простым водителем и возил журналистов, а так это был опасный и влиятельный человек.

Напротив дома спецуры, на повороте располагался блокпост, представлявший собой сколоченную из двух ДСП «остановку». Крыша из деревянного листа, конечно, не защищала от осколков, но зато создавала спасительную тень от солнца. Правда, в этой тени можно находиться только сидя — для этой цели под навесом имелось два простых офисных стула, откуда-то притащенных.

На блокпосту дежурили два ну очень молодых бойца из народной луганской милиции. Своим внешним видом они существенно контрастировали с культуристами из сибирского спецназа. Их, по-видимому, мобилизовали перед самым началом СВО. У обоих на рукавах налеплены шевроны с Чипом и Дейлом и надписью «Слабоумие и Отвага» — наверное, есть целые подразделения с этими необходимыми для подвига качествами. Парни и сами напоминали мультяшных героев — двое из ларца, два высоких юноши в луганском крокодильем камуфляже, в кепках народной милиции и с автоматами.

— Парни, хотите видеопривет передать родным?

— Нам надо доложить. — Они сообщили кому-то в рацию, что надо подойти.

Через некоторое время из-за деревьев к нам вышел загорелый и седоватый мужичок в мятой униформе. Это оказался командир «бурундуков». По его разморённому морщинистому лицу было видно, что это человек бывалый. Он внимательно выслушал запрос.

— Бля-я, ну нахуя ж вы меня разбудили? Я думал, что-то важное случилось… Нет, нельзя, — отказав, он развернулся и пошёл в тень деревьев досыпать. Жара располагала ко сну.

А то лето было жарким. Мы наступали. Раскалённые фронты гнулись и выгибались под молотом русских войск. Одной из крайних точек, где ковалась победа, был Лиман. Точнее, это был уже Красный Лиман — город находился под контролем наших войск и действовало правило отмены переименований. Мы возвращали всё назад. И назад возвращались — до Славянска, где всё начиналось в 2014 году, оставалось 50 километров.

Чтобы добраться из Донецка до Красного Лимана, нужно было описать вытянутую параболу по картам Донецкой и Луганской Республик, объезжая линию укропских укрепрайонов Бахмут — Соледар — Северск — на войне свои измерения и свои представления о кратчайшем пути. На дорогу требовалось часов восемь, так как отдельные её участки были разбиты и временами приходилось ехать по пересечённой местности. Поэтому приезжали мы в город уже под вечер, когда не только Лиман был красным, но и солнце багровело, насаживаясь на пики сосен у горизонта.

Снова об интернете — насущной потребности современного и прогрессивного человека. По дороге связи не было, сеть не ловилась ни на луганскую, ни на донецкую симку, и заехав в город, мы первым делом садились на скамейку у трёхэтажного здания администрации и под растущими рядом мохнатыми елями подключались к мировой паутине. Центральная площадь была усыпана камнями и асфальтовой крошкой, изумрудные газоны разорваны, стеклянные сени и окна администрации разбиты. Wi-Fi источался где-то из темноты залов, надо было просто знать пароль. Пароль у нас имелся — мы подружились с военным комендантом.

У коменданта и гостили. Комендант и его подчинённые «арендовали» двухэтажный дом из белого кирпича на одной из улиц частного сектора. К дому пристроен гараж, рядом кухня и деревянная баня с верандой. Причём, всё это умещалось на относительно небольшой территории, бывший хозяин, сбежавший от войны, грамотно и с умом использовал пространство своего участка. С помощью колодезной и проточной воды было даже разбито крохотное декоративное озеро в центре небольшого двора. Мостик через озеро был оформлен в виде целующихся лебедей. У забора была выложена «стоячая» полукруглая печка с трубой для барбекю, а за домом натянута оранжерея для вьющегося винограда. За околицей же постоянно грохотало — работала наша и не наша артиллерия.

Кормил нас завхоз — пожилой и седой дядька с роскошными, как у Будённого, усами. Мы же иногда по его просьбе доставляли в Красный Лиман что ему было необходимо. В памяти телефона у меня хранится мятый клочок картонки от него. На одной стороне записки написано:

«Размер ноги 43 / Чай зелёный / Китай / Строп резиновый».

Врать не буду, честно говоря, не помню уже, кроссовки ли это или ботинки ему тогда понадобились. Выпало из памяти и что должно быть китайским, чай или стропы. Зато помню, с чем связана надпись на оборотной стороне записки. Она кричала немыми печатными буквами:

МОЯ РАБОТА

НАСТОЛЬКО

СЕКРЕТНАЯ

ЧТО Я САМ

НЕ ЗНАЮ

ЧЕМ ЗАНИМАЮСЬ

Это «Будённый» заказал сделать шевроны. Язык шевронов в СВО — это отдельная тема, достойная научной работы филолога. Я же только отмечу, что в стремлении носить такой патч присутствует некая инфантильность. Вообще, я давно заметил, что военные любого возраста временами ведут себя, как дети. Но, как писал Достоевский и говорил Христос, для детей доступно Царство Небесное. До Царства отсюда рукой подать — дети играют в войнушку и погибают.

Спальных мест в доме, где жил комендант, не было, и нас отвели спать к бойцам из комендантского полка. Те жили просто в шикарных хоромах! На два этажа — множество комнат. Высокие потолки, широкие окна, спальные и кухонные гарнитуры из тёмного лакированного дерева с претензией на венскую мебель, фотопейзажи в позолоченных рамах на стенах, массивные настольные часы на полукруглых лапах, кадушки с засохшими уже пальмами, перевёрнутые торты люстр, подвешенные к потолку, и классический декор — греческие колонны с волютами по углам. Эклектика! О, да! У бывшего хозяина имелся определённый вкус и представления о роскоши. Я задумался, засмотревшись на статую Давида Микеланджело в нише. Копия, конечно, — оригинал я видел во Флоренции, в галерее Академии. Там же, во Флоренции, находятся и другие копии 1:1 — одна на площади Синьории, другая на противоположном, высоком берегу реки Арно, на площади Микеланджело. Ещё копия стоит в Итальянском дворике в Москве. И вот в Лимане, Красном Лимане, в доме, который арендует комендантский полк, я снова рассматриваю знаменитость из эпохи Возрождения. Правда, сейчас на Украине вовсю идёт период разрушения, о чём свидетельствуют рваные разрывы на стенах от осколков, да и копия эта была так себе. Давиду придан южнорусский акцент — глаза выпучены, как у хохла. Смотрит он, как и хохол, нагло и самоуверенно, несмотря на все поражения, которые мы ему уже нанесли. Хоть всю пращу об его глупую чубатую головушку истрепай — нельзя русских обижать, нельзя! Нельзя бомбить Донбасс 30 лет.

Помимо пращи, у ног Давида лежал рожок с патронами, а напротив на столе установлен пулемёт Калашникова — дуло направлено на окно в жалюзях. Голиафов из комендантского полка Давид не интересовал, но зато они уделяли внимание тренажёру-манекену для битья, который они притащили и поставили напротив. Его и били. У хозяина внизу в подвале был небольшой тренажёрный зал — тут вкусы с комендачами сошлись, парни были с бицепсами. Меня распредели спать в тот подвал на одном из расстеленных на военных ящиках матрасах. Владу досталась кровать с матрасом наверху. Не в той спальне, где стоял бандеровский Давид и пулемёт на столе, а в пустой, без оружия. И слава Богу — пьяный Влад вступает с оружием в непредсказуемую и опасную реакцию. Прецеденты уже имелись.

Правда, не сказать, что ему тогда повезло со спальней и мягким матрасом — спал он, в отличие от меня, в ту ночь беспокойно.

— …Ну, блин! Да я десять раз пожалел, что в подвал не спустился, так на улице xуярило, — пожаловался он, когда мы встретились утром. Ночью на Красный Лиман выпадали железные осадки. Да и с утра одиночные осадки не прекратились — каждые пятнадцать минут бахал по городу блуждающий миномёт.

Утром поехали снимать, как комендачи патрулируют вверенную им территорию. Заехали в большой парк, который переходил в большой лес. В лесу стоят пустые деревянные коттеджи, построенные для туристов. Очевидно, это прибыльное место… Было когда-то.

И сосны! Высокие и стройные сосны! С игольчатыми шапками, подпирающими голубое небо. Смотришь наверх — облака, летние, белоснежные облака плывут низко, чуть ли не цепляясь своими кудрями за верхушки. Посмотришь вглубь — частокол деревьев мельтешит и хороводит перед глазами. Лес, молодой сосновый бор. Стволы ближе к верхушкам не успели ещё загрубеть корой. Сосны молодые и тонкие, поэтому в лесу солнечно и светло и при этом прохладно. Под ногами похрустывает ковёр, сотканный из иссохших веток, бурого песка и пожелтевших иголок. А какой воздух в сосновом лесу! Пахнет свежим деревом с оттенком нагретой смолы. Проводя долгое время в донбасских степях, скучаешь по лесу. Я вот из Питера, там полно хвойных лесов, полно санаториев, построенных в их тени, там, как и здесь, есть девственные озёра, и особой разницы между питерскими сосновыми лесами и лесами Красного Лимана я не вижу. Лес, это русский лес.

Но разница есть. Недалёко бахает миномёт. Бах, бах… И если задуматься, где ты сейчас находишься, то становится тревожно.

— А мы к yкpoпам не зайдём? — поделился я своими опасениями с Владом. Но Влад уже накатил с утра, ему было всё равно.

— Ну, наверное, если нас возят, то не зайдём.

Меня, гуманитария, всегда интересовало, как военные контролируют территорию. Как считается, что эта территория наша или не наша? Ведь не нароешь прям по линии фронта окопов — чай, не Первая мировая, и не Вторая. Пока, во всяком случае. Тем более нацики слишком быстро отступают, не успевают закрепиться. В донецких степях я более-менее разобрался, там всё попроще — там есть лесополки, которые нарезают квадраты, тем самым, как в тетрисе, определяя линию фронта. Та лесополка наша, поэтому этот квадрат наш, а та не наша, туда надо направить шквал огня. Возвышенности, опять же, если есть, имеют большое значение — я стал лучше разбираться, чем штабисты из Министерства обороны, которые несмотря ни на что требуют занять село, расположенное между двумя холмами. Нет, теперь я, сорокапятилетний гуманитарий, неплохо разбирающийся в Данте, Петрарке, Боккаччо, уже знаю, что сначала надо занять высоты, а противник уже сам уйдёт из села — не самоубийца же он держать населённый пункт, когда в нём он как в тире. Век живи, век учись.

Дороги ещё играют важную роль, важен контроль над коммуникациями. Байкот, командир «Сомали», так и двигался по дороге на Мариуполь. Впереди вдоль шоссе передвигалась разведка, потом ехал Байкот на автомобиле, позади его сомалийский табор — подтягивалась техника, танки и бронетранспортёры. Ехали не плотно, разрозненно и параллельно. Разведка натыкалась на узлы сопротивления, передавала по рации, Байкот тормозил, сворачивал с шоссе и организовывал порядки для боя, вперёд выезжали танки, разбирали обнаруженный редут обороны, потом шли штурмовики, зачищали. Потом снова все двигались по дороге — разведка, Байкот, танки и бронетехника. А кто из нациков по бокам оставался в деревнях да полях, так ими уже другие занимались. Существенного сопротивления эти разрозненные неонацистские кучки не оказывали и роли никакой не играли. Шли-шли так сомалийцы вдоль трассы из Донецка и дошли до Мариуполя. Дальше пошла уже другая история.

Но вот, как ориентироваться, где свой, где чужой в лесу? В лесу кажется, что все чужие, в нём всегда можно заблудиться.

— Да всё нормально, — успокаивал Влад, — если бы мы заехали не туда, то попали бы на наш блокпост.

Ага, а могли бы наткнуться и на не наш. Историй таких полно. Когда территория освобождается от противника, то сразу выставляются блокпосты, об этом я уже догадался. Да как определить, что это блокпост крайний, при таком весьма динамичном наступлении? Помню, мы остановились на одном по дороге к мариупольскому аэропорту. Он дымил далеко справа, слышна была стрелкотня. Можно дальше проехать? — спрашиваем у чумазого бойца, дежурившего на блокпосту, нам стендап записать надо было. Можно, отвечает, но не советую, там ещё не разминировано, тээмки раскиданы. Семён, самый старший и опытный из нас, тогда задумался, повертел головой, принюхался. Облизал палец, выставил на ветер — у него свои способы познания судьбы при игре со смертью. Нет, говорит, не поедем, слишком опасно.

Но везде же блокпосты не поставишь. Тем более на лестных тропках. Лес — это вообще серая зона, там ДРГ всегда может рыскать. Помню, меня Славик перед поездкой напутствовал: «Если заночуете, то будьте осторожны, там вечером нацики, кто не успел сбежать из города, в лес уходят. Или наоборот, — в город заходят…»

Из лесу выходит серенький волчок, на стене рисует свастики крючок…

После съёмок в лесу заехали в пансионат на берегу озера. Ворота высокого деревянного забора нам открыли двое комендачей, их поставили сюда для охраны. Неплохое распределение — под охраной парней оказалось несколько рядов одноэтажных таунхаусов с номерами, расположенных углами на песчаном берегу. У воды деревянный, покрытый ворсистым зелёным ковром пирс, который ведёт к беседкам для отдыхающих и любящих выпить на открытом воздухе в окружении воды.

Сюда приезжали туристы отдыхать на выходные, и очевидно, что номера не пустовали — место прекрасное и живописное. Туристы остались в прошедшем времени, а вот озёра остались. Они не зря назывались голубыми — это была чистая длань воды, по которой плыли дрожащие складками облака. Мы разрывали её поверхность, прыгая с пирса или с крыши чешуйчатой беседки — по жизни всегда руководствуйся правилом, что, когда есть возможность отдохнуть — отдыхай, если судьба дала тебе такую возможность. Правда, условия для отдыха стали достаточно специфическими. За лесом по Лиману работал миномёт. Мы прыгали в воду под его бахание.

— Сфотографируй меня! Только чтоб живота не было видно! — Влад нашёл на берегу доску для сёрфинга, положил её на песок, напялил на голое тело бронежилет и встал, позируя. Экстремальный турист, не налюбуешься. Влад был толстый, живот вываливался из-под броника, идеализировать его образ на фото не получилось. Если ему досталась доска, то мне комендачи подогнали позолоченный караоке-микрофон — моему другу военкору Нежурке недавно вручили премию — золотое перо России, он так импозантно смотрелся на подиуме при вручении, что мне пришла мысль подарить в довесок ему ещё и золотой микрофон из Красного Лимана.

Расслабившись от купания, я дреманул в одном из номеров пансионата. Номера все пустовали, можно было выбрать любой, но, правда, в каждом уже кто-то поночевал до меня. Унитазы были забиты, канализация не работала. Номера были не первой свежести, но и не последней. Их использование напоминало принцип безумного чаепития, описанного Льюисом Кэроллом в «Алисе в Стране чудес», когда участники, пьющие за столом чай, через некоторое время меняются местами. Я и сам иногда чувствовал себя глупой Алисой, или безумным Шляпником, или улыбчивым Чеширским Котом, поочерёдно или одновременно всеми перечисленными персонажами, которые попали в страну хаоса и чудес, где нарушена логика и превалирует абсурд. Поэтому завалился на матрас я прямо в грязной одежде — так было принято. Но ботинки зачем-то снял.

Спал коротко, как Штирлиц. Через полчаса поднялся, мы собрались и уехали. Лиман остался позади нас в нашей памяти. У меня на флешке до сих пор хранится фото на память с того уикенда. Я прыгаю с беседки в голубую воду на фоне высоких и вечнозелёных сосен. И ещё монотонно стрелял миномёт, не наш миномёт. Файл jpeg не передаёт звуков, но я отлично помню, что миномёт в это время стрелял. Это было жаркое лето 2022-го, Красный Лиман.

Но не всегда тем летом приходилось ночевать в таких комфортных условиях. Мне хорошо запомнилась ночёвка на расположении у Росгвардии в Попасной, знакомство с бойцами которой состоялось очень специфическим образом. В Попасную мы поехали со Славиком. Поехали в поисках материала и приключений, и в итоге нашли и то и другое.

Дорога до Первомайска была ни к чёрту, а после него совсем испортилась. Слава, управляя нашим броневичком, выписывал вензеля между ямами. Пыль стояла столбом. К Попасной и из Попасной ехали военные грузовики, УАЗы и бронетехника. В полях, в ближайших лесополках стояли тут и сям железные коробочки с дулами, большими и малыми, и монотонно выплёвывали в сторону врага снаряды. Иногда, присоединяясь к ним, шумел и «Град». Наши наступали.

О разрушительных боях в Попасной я был наслышан, но даже после Мариуполя зрелище меня впечатлило. Город как будто погрузили в кислоту, которая разъела в нём все дома. Часть из них раскрошилась и обрушилась, а от многих домов частного сектора остались только кирпичные углы или, вообще, груда камней. Если в Мариуполе вполне можно было найти нетронутое лавой войны здание, то в Попасной было разрушено или повреждено всё.

Мы остановились возле некогда красивого сталинского здания с покоцанными и закопчёнными колоннами у скелета остановки. Я вышел, чтобы запечатлеть разрушения для истории. Фотографировал в разных направлениях и ракурсах, пока не почувствовал, что за нами внимательно наблюдают. Через некоторое время из-за развалин вышел и решительно направился к нам полностью экипированный боец в маске и с автоматом. Оказалось, что это росгвардец. Он спросил, кто мы такие и что здесь делаем. Мы представились, показали документы. Ну так себе документы — я взял только свою аккредитацию и корочку Московского Союза журналистов. Славик показал свой украинский паспорт, по каким-то своим соображениям российский паспорт он не брал, а возможно, у него и вообще не было российского гражданства, только ДНР. Но в подобных случаях всегда хватало моей аккредитации, так как наш телеграм-канал имел около 1,3 миллиона подписчиков, его смотрели все, и внушительная часть воевала в зоне СВО.

Но тут выяснилось, что ни этот боец, ни два других росгвардейца, подошедших через несколько минут вместе с офицером, не только не являлись нашими подписчиками, но и имя нашего проекта им было совершенно незнакомо.

— Почему вы находитесь в зоне СВО без сопровождения? — спросил офицер.

— Мы журналисты, снимаем репортажи, ехали в комендатуру.

— Почему без сопровождения военных?

— Ну так он, — я кивнул на Славу, — мою безопасность и навигацию обеспечивает.

Я отвечал офицеру уверенно, так как нас везде на Донбассе смотрели и знали, и я знал, что пресса — это четвёртая власть, а в условиях войны, возможно, и третья. Но, как оказалось, не во всех обстоятельствах и не для всех. Офицер приказал обыскать наш броневичок, и из него извлекли «ксюху» с глушителем и несколько лимонок.

— Это ваше?

— Да, наше.

— Почему у вас оружие?

— Потому что мы в зоне СВО находимся! В целях нашей безопасности.

Допрос стал уже раздражать. Тогда все приличные журналисты, не говоря уже о неприличных, ездили с оружием, благо его после нашего наступления достать было можно без всякого труда. Мы выменяли автомат на несколько канистр с бензином. Местную военную полицию наличие оружия в машине с пропуском не смущало, но на блокпостах уже стали появляться бойцы с территории «большой» России, и доходило до абсурда. Типа, спрашивают, кто ты, цель приезда и есть ли оружие. Ты представляешься, отвечаешь, куда едешь и зачем, и да, говоришь, оружие есть — вот мой автомат. А он — откройте багажник. Зачем? Вот мой автомат! В салоне лежит. Что ты хочешь в багажнике найти? Авиабомбу?

Офицер, который нас допрашивал, был гладко выбрит, лощёный весь, аккуратный — это настораживало. Слишком он был дотошный.

— Оружие и телефоны мы изымаем, следуйте за нами в комендатуру, — приказал он.

Ну здрасьте, приехали… Съездили в Попасную, сняли репортаж. И связи нет, чтобы могли быстро уладить возникшую проблему. Мы поехали за бронемашиной росгвардейцев, один из них сел к нам в салон.

Комендатура располагалась в подвале жилого дома. Бывшего жилого. Его кирпичный бок подгорел. А стена и двор приняли на себя достаточно ракет и снарядов, чтобы в целях безопасности съехать или заселить только нижние этажи. Самыми безопасными местами в зоне СВО являются все помещения, находящиеся ниже уровня земли. В подвале находилась коммутаторная станция с рациями, в полумраке стоял стол с лампой, за ним сидел дежурный, который оформлял в журнал задержанных. Приёмный кабинет коменданта располагался в соседнем помещении за шторкой. В прихожей находились бойцы, которые что-либо нарушили, они ожидали, когда их оформят и куда-нибудь вернут или куда-нибудь отправят для наказания или взыскания. Мы тоже ждали, но до нас очередь так и не дошла. Через час росгвардейцы во главе со своим лощёным и гладковыбритым кардиналом вернулись. На нашу беду.

— Этих оформили? Нет? Тогда мы их забираем.

Мы поехали обратно на место нашей встречи. Но у покорёженной остановки свернули во двор. Остановились, вышли из автомобиля. Не предполагая, что нас ожидает, я стал спокойно облачаться в свой бронежилет — когда мы находились в комендатуре на город посыпались кассеты.

— Так, в ту сторону не смотреть! Развернуться! Смотреть вниз! — приказал офицер и куда-то отошёл, оставив нас с его росгвардейцами. Появилось предчувствие каких-то недобрых намерений. Судя по тональности, мы существенно потеряли в нашем статусе. Мы стояли со Славой возле нашего броневичка, безропотно ожидая нашей участи.

— Слушай, я у тебя ножик видел в сумке, можешь подарить? — спросил меня один из росгвардейцев.

Для установления дружеского контакта с бойцами у меня всегда имелись какие-нибудь сувениры и подгоны. Солдаты всегда радуются подаркам, любым, даже самым незначительным. Росгвардейцу приглянулся армейский мультитул от «Армии России», которых я закупил как-то на вокзале в Ростове в количестве нескольких штук.

— Конечно, братан. — Найдя в подарочной сумке, я кинул нож росгвардейцу и он поймал его на лету.

А я, развернувшись к машине, поймал себя на мысли, что в текущем нашем положении этот жест выглядел, не как установление контакта, а как избавление от чего-то ненужного, как освобождение меня от вещи, которая мне больше уже не понадобится. Мол, чего добру пропадать.

Мои тревожные предчувствия оправдались, нехороший офицер вернулся.

— Так. Их в «пятёрку».

По жизни я всегда был отличником, но тут мне явно не повезло.

— Руки за спину! — рядом стоящий росгвардеец защёлкнул за спиной наручники. Я стал робко возражать, что никуда не собираюсь сбегать и зачем там туго затягивать, но меня никто уже не слушал, а в довесок ещё и мешок на голову надели. Да… как-то совсем плохо пошли наши дела.

Нас подвели к какому-то зданию и спустили в подвал. Я осторожно двигался в темноте и неуверенно нащупывал ногами почву, руководствуясь командами «Нагнись!», «Ступеньки!», «Перешагивай!». Потом нас — я не видел, но подозревал, что Славик где-то рядом — усадили на землю.

— С ними не разговаривать! Вы услышали? — бросил напоследок прежде чем уйти офицер нашим сторожам.

Нас ещё и лишили дара убеждения. У меня задрался мешок, и я мог напрямую, без помех говорить и дышать ртом в атмосферу, но подошедший боец заботливо поправил мешок, натянув его вниз. Какой добрый человек!

Да, попали в переплёт. Конечно, это недоразумение должно разрешиться. Я не сомневался, что «свои снаряды не могут тронуть меня» и что «произошла чудовищная ошибка», и я всё это переживу, куда я денусь, и наступит момент, когда буду рассказывать об этом приключении друзьям и знакомым. Однако непонятно, сколько этих неприятных минут или даже часов предстояло переварить моему сознанию.

— Ты что там, блядь, ёрзаешь? — раздался бодрый молодой голос.

— Спина затекла. И суставы болят. — Человек я не старый, но уже и не молодой.

— Так зачем ты сюда приехал, в зону СВО, если у тебя болят суставы?

Действительно, зачем? Я и сам часто задавался этим вопросом. Одним из вариантов ответов был такой — я адреналиновый наркоман и ищу на жопу приключений.

— Я российский журналист.

— Ты хочешь на камнях посидеть? — Тут меня подняли и переместили ещё вниз, усадив на острую гальку.

— Так тебе удобно? — издевательски спросил он.

— Нет.

— Ну так сиди и не двигайся! — Меня вернули в исходное неудобное положение.

Так-то в мирной жизни я йогой немного занимаюсь. Тренируюсь в свободное время, хожу на групповые занятия в фитнес-клуб по вечерам, в просторный зал с зеркалами. Собака мордой вниз, мордой вверх, на трёх лапах, детёныш кобры, верблюд, корова — многие позы знаю и пусть не идеально, но делаю. Но что-то не сильно мне помогли мои тренировки. Всё равно в таком неудобном положении спина сразу затекла, стала ныть. Руками пошевелить было невозможно, обод наручника сразу впивался в кисть и жалил запястье.

— Мужики, а можете меня хоть к стене прислонить?

Я услышал, что кто-то из «мужиков» поднялся и направился ко мне. Потом последовал удар по голове, и я завалился на бок.

— Так лучше? — не дожидаясь ответа, шаги стали удаляться.

Удар был несильный, упал я довольно удачно, мой висок лежал на гладкой каменистой поверхностности. «Есть только я и мои обстоятельства», — писал испанский философ Ортега-и-Гассет, выражая ёмко сущность философии экзистенциализма. То есть где-то идёт война с Украиной, которая началась из-за того, что в ней притеснялись русские, где-то уничтожаются украинские неонацисты, города подвергаются ракетным бомбардировкам, Россия воюет с НАТО, на международных площадках делаются враждебные заявления, глобальный Юг объединился против коллективного Запада, но мои текущие обстоятельства были таковы, что мне было абсолютно похеру всё это, я думал только о своём беспомощном положении. Я лежал мешком мяса с костями где-то в подвале разрушенной Попасной — вот какую нелепую, неудачную и весьма неудобную экзистенцию я переживал. И если меня можно назвать Ортегой, то Гассетом являлся Славик, он находился в подобных незавидных обстоятельствах. Был, кстати, ещё и третий бедолага — помимо Славкиного дыхания до меня доносились тяжёлые вздохи, доносящееся из глубины этого Гуантанамо, где мы находились.

— Мужики, расслабьте наручники, руки уже вспухли, не чувствую рук, — дал голос Славик. Я подумал, что сейчас и его пизданут ногой, однако после шагов услышал щёлканье — почему-то Славкиной просьбе вняли. Этому дала, а этому не дала…

— Отведите меня к старшему… мне есть что ему рассказать… у меня есть важная информация, — ободрённый успехом, Славик стал осторожно заходить с козырей, которые у него имелись.

— То ты говоришь, что ты журналист, то у тебя какая-то важная информация. Так. Кто. Ты. Такой? — делая паузы между словами спросил у Славика строгий голос.

Честно говоря, я и сам до конца не разобрался, кто такой Славик. В разные моменты он мне открывался с разных сторон. То, что он авантюрист — это точно. Иногда аферист. Но то, что наш, тут сомнений не возникало.

— Позовите старшего, я ему всё объясню… — попросил снова Славик.

— Приказано не разговаривать, так что закрой рот!

Славик замолчал, уже не стал искушать судьбу.

Лежать на боку было несколько удобней. Был небольшой плюс — мой мешок опять задрался так, что я мог дышать и ртом, и носом не через мешковину, а напрямую. О приобретённом преимуществе я не сообщал, чтобы его снова не потерять. Были и существенные минусы — помимо боли в спине, сталь наручников безжалостно и невыносимо впивалась в мою плоть при малейшем движении. Но главный минус был в том, что я обладал сознанием. Причём, сознанием, без лишней скромности хочу отметить, высокоразвитым, с большим и разнообразным багажом знаний, которые я накопил за четыре с лишним десятка лет, и развитым воображением. Боль возбуждала сознание, оно остро пульсировало. Где-то, по-моему, у Ницше читал, что история развития человеческого разума связана с болью и страданиями. Боль, которую причиняла окружающая среда и люди друг другу, заставляла человека думать, именно под воздействием боли развивался мозг. Дикаря можно загнать в рамки разума и законов только калёным железом. С помощью боли он начинает что-то понимать и осознавать.

Но есть и обратная сторона этого процесса. Высокоразвитый интеллект восприимчивее к боли, чем разум древнего человека, который находится ниже на ступенях развития. Животные, так вообще, способны переживать большую боль, чем человек. Метафорически говоря, у них не хватает мозгов, чтобы её осознать.

Итак, я лежал на земле беспомощным мешком мяса с костями, но мешком мыслящим, причём мыслящим отчаянно. В такой ситуации я никогда не находился, но знания, почерпнутые из прочитанных ранее книг, подсказывали мне, что в данной ситуации мне нужно расслабиться. Я попытался это сделать и стал дышать глубоко. В конце концов, мне даже удалось отключиться. Дело в том, что с возрастом появляются свои болячки на всю оставшуюся жизнь, у меня в частности такие, что у невролога лечусь, и как правило, я кратковременно сплю по несколько раз на день. Правда, всегда с большими удобствами и комфортом, чем здесь. Но если есть возможность отдыхать — отдыхай, я руководствовался эти принципом.

— А этот-то живой? — Я очнулся от того, что меня кто-то легонько пнул по ноге.

— Живой, дышит, — ответил другой голос.

Я дышал. И мыслил, значит, существовал. Мыслил молча, обоснованно предполагая, что различные заявления с моей стороны могут привести к новой вспышке насилия по отношению ко мне. На соблюдение уголовно-процессуальных прав и проявление ко мне эмпатии явно рассчитывать не приходилось.

Очнувшись, я проделал ревизию своего состояния. Спина по-прежнему ныла, суставы крутило, и по-прежнему сталь наручников невыносимо врезалась в запястья. Ох, война, конечно, дело молодых. Когда всё это закончится и чем, я лежал в тревожной неопределённости. Немного уже хотелось поссать, но пока терпеть было можно, тем более, мне, немолодому уже человеку, имевшему проблемы с мочеиспусканием. Вызывало сомнение то, что нас выведут сходить по малой нужде, да и по большой тоже. Если приспичит, буду ссать в штаны, а хули делать, — решил я. Стыдиться тут некого.

Однако через некоторое время кто-то за нами пришёл:

— Этих в штаб.

Нас подняли на улицу, и куда-то повели. С голов сняли мешки, и мы со Славиком очутились у входа в какой-то другой подвал. Вход был обложен мешками, за которыми стоял росгвардеец с пулемётом. Вечерело уже, на Попасную опускались сумерки. И падали железные осадки — небо грохотало от разрывов.

Мы спустились и очутились в освещённой комнате, в которой стояло пару столов, на одном — компьютер с жидкокристаллическим экраном, за ним работал человек, а также находились несколько офицеров в камуфляже, без броников, они лежали на скамье. С нас — о, спасибо тебе, Боже! — сняли наручники. К нам обратился один из военных — лысоватый, коротко стриженный, невысокого роста, средней комплекции мужик с уверенным, невозмутимым, как камень, лицом, тяжёлыми надбровными дугами и узким, пристальными взглядом.

— Откуда вы?

Мы повторили название нашего издания.

— Ну точно, это они, вы что, не знаете? Они за нас вписались в том скандале, — сказал он другим присутствующим.

Оказалось, что на расположение к росгвардейцам на нашу большую удачу заехал их генерал. И он единственный, кто знал и смотрел наш телеграм-канал. И мы, точнее, мои товарищи, действительно, как-то поддержали красных беретов в одной неприятной для них ситуации, когда на них набросились все СМИ. Наше же издание заняло их сторону, я уже и забыл про эту историю. Делай добро и бросай его в воду.

— У вас есть телефон Лысюка?

— Есть! — сразу на всякий случай ответил Слава, не понимая, о ком идёт речь.

А я понимал. Потому что номер Лысюка был не у него, а, как ни странно, у меня. И почему я раньше про него не вспомнил? Лысюк Сергей Иванович — Герой России, руководитель ветеранской организации краповых беретов. Пусть знаком я был с ним шапочно, пару раз созванивался, когда передавал от него медицину бойцам в зону СВО, но наличие его контакта в моём мобильном, наверное, уберегло бы от того недоразумения, в которое мы со Славиком попали.

Я быстро нашёл телефон Лысюка, дай Бог ему здоровья.

— Вот, — генерал сверил номер и показал моё доказательство своим подчинённым, — они знают Лысюка.

— Вы уж простите, что так вышло, — принёс свои извинения коренастый и округлый молодой офицер-росгвардеец с коротко стриженной бородкой на розовом лице.

Как выяснилось позже, это был командир отделения, в гости к которому мы так нелепо и болезненно для нас угодили. Я запомнил его позывной, его звали «Малыш». Он чем-то и внешне напоминал малыша. Его радушный, здоровый, полный жизни и вызывающий симпатию вид никак не вязался с тем, как с нами обращались всего лишь четверть часа назад его подчинённые.

— Вы есть хотите? — Генерал распорядился нас ещё и накормить.

Нам вернули телефоны, всё оружие и боеприпасы, которые нашли в машине. Для нас заварили чай, принесли печенье и бутерброды с паштетом и прилепленными на нём овалами огурца. Меня накрыло жесточайшим стокгольмским синдромом. Да я был просто счастлив находиться в компании таких добрых и заботливых людей! Злые полицейские-мучители мигом превратились в избавителей и хороших друзей. Конечно, из-за того, что наручниками мне передавило нервы, у меня онемело по три пальца на руках — ими я ещё мог шевелить, но совершенно не чувствовал, они онемели намертво, хоть иголкой в них коли. В принципе, я никогда и не хотел стать пианистом, а теперь уже и не получится. Я уже точно не смогу профессионально играть на музыкальных инструментах, где требуется виртуозность пальцев. В юности вот бас-гитару подёргал и хватит. Дважды в одну реку не войдёшь.

Но, нет-нет-нет, никаких претензий! В России родился, всё понимаю и готов ко всему. Живы, целы, пусть и почти, — так и слава Богу. Надо довольствоваться тем, что имеешь. А мы имели уже немало по сравнению с тем, что не имели, валяясь полчаса назад с мешками на головах в подвале.

— А мы не поняли, кто вы такие, и уже хотели вас в Стаханов отправлять, — добродушно заметил Малыш, когда мы обсуждали наше происшествие.

Я так понял, что с нами в Стаханове разобрались бы по-стахановски, и мы запомнили бы это на всю оставшуюся жизнь, которая бы, следовало предполагать, существенно сократилась из-за потери здоровья. Но как же всё в итоге красиво разрешилось! Перед нами открылись все двери. Генерал уехал, но приказал оказать нам полное содействие в нашей работе. Мы договорились, что останемся здесь на пару дней, нам покажут город, и мы можем снять работу Росгвардии. Славика я отпустил, ему нужно было выйти на связь по своим делам, очередные мутки. Кого-то он там с той стороны ленты встречал завтра днём, что ли, я так и не понял. Да особо не старался понимать, Славик такими загадками всегда общался, что можно предположить всё что угодно, включая мелкий криминал. Во всяком случае, как освободится, он пообещал приехать за мной. Сам я остался на ночёвку на расположении. И со свойственной мне любознательностью обследовал новое жилище.

Из комнаты-штаба с компьютером вела дверь в ещё одно небольшое помещение, где стояли двухъярусные кровати. На спинках некоторых кроватей сушилось бельё и висели разгрузки. Рядом на стульях лежали автоматные рожки и каски. Это была офицерская комната. Из неё выход в казарму для бойцов. У двух стен изголовьем приставлено по пять кроватей, у торцевой — четыре лежанки, над ними навес, на котором установлен большой плазменный телевизор с подключённым DVD-плеером — это гуманитарка, так мне объяснили бойцы, чтобы я не сомневался. Казарма служила и домашним кинозалом. Здесь и было как дома — бетонный пол в ней был застелен коврами, откуда-то натасканными.

Напротив торцевой стены вёл выход на улицу, у выхода, с внешней стороны которого нагромождены мешки с песком, дежурил росгвардеец с пулемётом. Также к казарме N1 друг за другом примыкали две маленьких комнаты в кафеле, одна из которых служила кладовой, а в другой, очевидно, была душевая, в ней был умывальник и стояли канистры с водой. Водоснабжения в Попасной не было, воду доставляли в город на колёсах.

Из казармы N1 через сквозной проход был выход в казарму N2 — подобное большое помещение, уже на десять койко-мест, расположенных у стен так, что оставался свободным проход и небольшой пятачок в центре. Здесь тоже установлена плазма с DVD, очевидно, тоже гуманитарная и для тех, кто не хотел смотреть то, что показывалось в соседнем кинозале. Перед теликом стояло плетёное кресло — это было вип-место. Можно, конечно, было сделать вывод, что здесь в подвале собрались какие-то отчаянные киноманы, но реальность Попасной была круче любого триллера.

Дальше проход вёл в казарму N3. В отличие от казарм N1 и N2, здесь царил полумрак — шесть коек, приставленных в ряд к стене, освещались только светом из развёрнутого здесь медпункта. Медпункт был расположен в нише и в целях стерильности отгорожен от остального помещения плотной полиэтиленовой шторкой. Стены внутри также были занавешены полиэтиленом, плюс простынями. За мутно-прозрачной шторкой виднелись смазанные очертания кушетки, заправленной белоснежной простынёй, и стола, на котором угадывались коробки и пеналы с лекарствами и медицинскими инструментами. В медпункте горела люминесцентная лампа, от неё сочился через шторку мёртвенно-бледный свет.

Для отдыха мне предложили на выбор пару пустых коек напротив медпункта. Сказали занимать любую, хотя рядом с лежаками лежали чьи-то вещи. Но на вопрос: «А разве она не чья-то?», махнули рукой, сказали, что боец на дежурстве, а вернувшись, он займёт пустующую и без отдыха не останется. Опять же, это сродни безумному чаепитию в стране Чудес — ты занимаешь свободное рядом место, и тут, на расположении, я точно был любознательной Алисой. Но и немного безумным Шляпником.

Я решил дремануть после такого насыщенного дня, полного душевных переживаний и физических страданий. Что-то твёрдое почувствовалось под матрасом. Оказалось, это прицел, я аккуратно переложил его рядом на тумбочку. Поспав около часа, я продолжил обследование дома, где нашёл приют.

Проход из казармы N3 с медпунктом вёл в небольшое помещение кухни со складами продуктов. Из неё направо ты попадал в столовую — здесь трапезничал офицерский состав. Нас приписали к столовой, хотя остальные солдаты готовили сами себе. Из маленьких квадратных столов был сочленён стол большой, прямоугольный. Для создания уюта на неоштукатуренной стене висели тематические фотоплейсменты с продуктами.

Как холст скрывал потайную дверь у папы Карло в «Золотом Ключике», так за бархатной, похожей на занавес, красной тканью в углу столовой маскировался выход на улицу. Там тоже были наложены мешки и всегда дежурил пулемётчик.

Росгвардейцы жили дружной коммуной, и меня в неё приняли. Мне подогнали даже шлёпки для удобства. Кормили в столовой, поили чаем, вместе с росгвардейцами я смотрел кино. Необычные, конечно, повороты судьбы я прошёл. В юности я панковал, приходил в военкомат для постановки на учёт я с выбритым ирокезом и самодельным значком «Хуй войне». Потом я ходил на оппозиционные митинги, протестовал, много раз задерживался милицией, а потом и полицией, сидел на сутках в различных отделениях и даже сбегал из омоновского автобуса. А теперь у меня есть в мобильном контакт Лысюка, который приказывал открыть огонь по протестующим при штурме Останкино в чёрные октябрьские дни 1993 года, и нахожусь вместе с теми же «ментами», только максимально вооружёнными, в одной лодке, в одной располаге, потому что наши патриотические взгляды здесь, на Украине, в итоге совпали. И нашу патриотическую лодку регулярно штормило — враг ежедневно обстреливал Попасную кассетными «Градами».

В подвале одновременно могло расположиться около 35 человек, но часть росгвардейцев ходило на дежурство. Утром я проснулся, когда с ночи вернулся хозяин койки. Он оказался добродушным и крепким якутом — да, забыл упомянуть, что подразделение Росгвардии, к которому я попал, — это был элитный спецназ из Сибири. Они находились в зоне СВО с самого начала, в Попасную их передислоцировали из Киевской области, куда они заходили в феврале и находились там до «жеста доброй воли».

Я подорвался, готовый сдать спальное место, но якут с уставшей улыбкой на лице, жестами, чтобы не разбудить всех остальных, показал мне остаться. Он разоблачился от брони, поставил рядом автомат и прилёг на соседнюю, кем-то оставленную кровать.

Если где-нибудь в большом городе России какой-нибудь бездетной и преуспевающей паре для отдыха от их бессмысленной жизнедеятельности в виде офисной работы или вынужденного денежного безделья требовался целый дом с лужайкой и бассейном, то здесь, в условиях первобытно-военного коммунизма и постоянной борьбы за выживание и игрой с огнём, 35 взрослых мужиков и парней довольствовались гораздо меньшей жилплощадью.

Тут, в пещерном коммунизме, делились друг с другом продуктами, ложем, тапками, всем, исходя из принципа «мы с тобой одной крови». У каждого росгвардейца был налеплен шеврон со звездой «Работаем, брат!». Нарукавные повязки у всех были не белого, а серебристого цвета. Также сзади к бронежилету был прикреплён и прямоугольный маркер из чередующихся оранжевых и серебряных полосок. Перед отправкой на дежурство, росгварейцы надевали на себя бронежилеты, шлемы, разгрузки, балаклавы, они брали свои инструменты и уходили на выход. Подобно космонавтам в скафандрах они высаживались на опасную планету, планету Попасная.

В нескольких километрах от города находились и небратья. (Пусть они были с нами, в принципе, и одной крови, но кровь свою они предали). Небратья регулярно напоминали о себе дождём из кассет. Можно было примерно и с необходимой осторожностью ориентироваться на определённый график — Попасную обстреливали утром часов в восемь, около полудня и вечером, на ужин, как будто город кормили трёхразовым питанием из железа. И судя по видам, городу такая диета явна шла не на пользу.

Когда на улице стали раздаваться хлопки, звучала команда: «В укрытие!». Те, кто по какой-то причине находился снаружи, забегал в подвал, а дежурные отходили от выходов, чтобы не словить «дурака» — шальной осколок. Ответственный в штабе делал соответствующую запись в «корабельном» журнале. «20:20 — укропы обстреляли город кассетными боеприпасами». Про укропов, правда, это я уже сам от себя добавил.

Находиться на поверхности было опасно. Четыре верхних этажа здания, где мы находились, были разрушены, завалены мусором, строительным хламом, повсюду там можно наткнуться на экскременты. Они не были пригодны для жилья. Кстати, об экскрементах. Вопросы гигиены, где и как справлять нужду, на войне немаловажны. Например, на выезде у тебя всегда должны быть влажные салфетки. Потому что, когда ты натрёшь задницу в пешем походе, ты будешь думать только о ней, раздражение доставит тебе сильные неудобства.

Война отбросила Попасную в средние века. Канализация, это благо римской цивилизации, которое варвары — будущие европейцы — забыли, а потом вспомнили, в Попасной не работала. Меня проинструктировали, что ходить по малой нужде желательно на третьем-четвёртом этаже, а для нужды «большой» был предназначен второй. Почему так — я не уточнял, а подчинялся установленным правилам.

На следующий день мы ездили вместе с росгвардейцами за город, и я снял шикарный репортаж. Ездили на трофейной «Варте», её росгвардейцы отжали у гвардейцев украинских. Когда вернулись, на расположение приехал и Славик. Наш Труффальдино о чём-то уже шушукался с разведчиками в штабе, давал ва-ажную информацию, плёл, плёл свою сеть. Наш пострел везде поспел.

Я подружился с несколькими росгвардейцами, которые сопровождали меня и которых я снимал на выезде. Амур, Маугли, Худой. Маугли не был чужд книгам: на тумбочке у изголовья его кровати лежало несколько штук, а сам он в свободное время от работы и дежурства время учил английский. Худой — парень попроще, это тот, которому я бросил нож перед заключением меня в темницу, я узнал его по голосу. Амур — что-то типа сержанта-лейтенанта в казарме, должность его росгвардейской иерархии не уточнил. Но по его поведению отметил, что он является связующим звеном между офицерским и рядовым составом. Хотя он моложе многих в подразделении, все его слушались. Обращается к отдыхающим бойцам, чтобы они разгрузили что-то на улице, те сразу, безропотно надевают броники-шлема и на выход. Говорит, убираем помещение — все откладывают свои личные дела и начинают прибираться. Также он проводил со своим составом и учебно-образовательную работу, он читал им лекции. Я попал на одну из них, о минах, и сам с удовольствием послушал. Теперь я разбираюсь не только в Боккаччо, Петрарке и Данте, но и знаю, чем отличается монка от помки и тээмки.

Также меня заинтересовал самый пожилой участник команды, все его звали дядей Колей. Он был если не пенсионного возраста, то предпенсионного точно. Звание у него было невысокое, дядя Коля ходил в наряды вместе со всеми. Но опыта ему было не занимать — дядя Коля служил в спецназе с Афганистана, во всех горячих точках побывал. Но подозреваю, такого масштаба военных действий ещё не видел.

Ещё мне запомнился один забавный персонаж — парень-повар. Его пухлая комплекция никак не вязалась со спортивным видом его товарищей. Он от них отличался, он разговаривал с какой-то манерной интонацией, чуть ли не «някал», за что подвергался насмешкам сослуживцев. Было действительно странно видеть человека с такой мягкой конституцией в таких жёстких условиях. Я как-то проснулся, на кухне играл техно-ремикс «О шозелизе», повар что-то жарил и непринуждённо подпевал, беззаботно пританцовывая в такт. Он пел и танцевал, готовя еду, хотя все мы находились в подвале разрушенного здания, где на поверхности царили смерть и разрушения. Впрочем, как говорится, без музыки на миру и смерть не красна. Когда на смерть идут — поют.

Со всеми росгвардейцами у меня установились доброжелательные и дружеские отношения, кроме одного — того лощённого и выбритого офицера, благодаря которому мы и очутились здесь. Когда мы общались в штабе с Малышом, генералом и другими офицерами, он держался в стороне, молчал, не проявляя никаких эмоций. Когда мы с ним сталкивались, мы не разговаривали. Однажды мы как-то остались в столовой одни, и, как пишут в таких случаях, возникла неловкая пауза. Наконец он нарушил молчание.

— Вы извините, — сказал он, — работа такая.

— Да ничего страшного, — я вежливо принял извинения. Внутренне я оставался холоден, так как по-прежнему считал его неприятным типом. Можно было по нашим документам и нашему поведению определить, что мы те, за кого себя выдаём. Во всяком случае, хотя бы не заковывать и надевать мешки на голову. Онемение на моих руках всё так и не прошло.

— В работе разные случаи бывали, — он продолжил: — обращаешь внимание на бомжа. Вроде бомж-бомжом: обоссаный, грязный, воняет. А стали его обыскивать, а у него корочка СБУ, это разведчик-корректировщик.

— Ну у нас же были аккредитации, с печатью.

— Это можно на принтере распечатать. Можно и документы подделать.

С таким подходом можно любого гражданского с улицы брать и в подвал бросать. Ладно, замяли… В принципе, нет худа без добра. Как бы я наснимал таких интересных репортажей, не остановись мы на той покорёженной остановке и не попадись мы в его дежурство?

Встретился я ещё раз и с нашим избавителем. В один из дней, когда мы находились на расположении, генерал снова заехал вечером и вызвал меня в штабную комнату попить вместе с ним чаю. За столом мы разговорились. Обсуждали разницу между миром войны, в котором находились, с мирной жизнью, которая благополучно текла по-прежнему в столице и больших городах России. Многие люди ещё не осознавали, что началась одна из страшных войн в России, какой ещё не было с 45-го года, они продолжали жить прежней жизнью. Когда я приезжал на побывку в Москву и Питер, меня ломало от вида праздношатающейся молодёжи, которой было абсолютно наплевать, что сейчас происходит на Донбассе. Для них не существовало бомбёжек Донецка, разрушенного Мариуполя и развалин Попасной. Это всё для них было где-то очень далеко. Мол, вы там воюйте, а мы будем по-прежнему наслаждаться жизнью, ходить в кафе, клубы, кино. По телевизору по-прежнему шли развлекательные шоу, по-прежнему кривлялись шлюхи, геи и педерасты. И всех всё устраивало. Первое, что я видел, пересекая границу Донбасса с Большой Россией, — это плазма на таможне, где шло ядовитое, разъедающее своей пошлостью и вульгарностью Муз-ТВ. Меня это сильно возмущало и коробило. Так быть не должно.

Генерал поделился своей личной историей. Во время своей службы на Кавказе он получил ранение, и его отправили на лечение в московский стационар. Как-то возвращаясь из больницы, он взял такси до метро и разговорился с шофёром — таксист, увидев, что он ранен, поинтересовался, что с ним произошло. Будущий генерал с таксистом поделился тем, что у него было на душе, с той степенью откровенности, которая иногда вспыхивает при встрече с абсолютно незнакомыми, случайными людьми, которых ты больше никогда не увидишь. Они общались, пока ехали.

— …а он мне, когда я расплатился и уже выходил, бросил с такой ухмылочкой: «Ну давай, прощай, герой Кавказа», — генерал изобразил нахальный акцент.

Видно, что этот развязный жест московского филистера сильно генерала задел, раз он вспомнил эту историю и поделился со мной. Да… потёр я запястья… если бы только тот таксист из Москвы каким-то образом оказался бы в Попасной или на территории, находившейся под прямой юрисдикцией генерала… То он бы навсегда запомнил, как следует общаться с боевым офицером. Росгвардейцы генерала быстро бы сбили с него тупую ханжескую спесь.

Как звали того генерала, сообщить не могу. В начале нашей беседы я поинтересовался у него, как к нему обращаться.

— Да лучше вам меня знать не надо, — ответил он, хотя, наверное, понимал, что я, будучи наблюдательным журналистом, прочитал лычку на его именном камуфляже. Но фамилию его я тут же забыл на всякий случай.

А дальше за жарким летом…

Наступила холодная, отрезвляющая осень. Харьковский фронт рухнул. Мы потеряли Балаклею, Изюм, Купянск и надежды на Харьковскую Народную Республику. Мы потеряли Лиман… Тот пансион у озера, где мы беззаботно купались летом с Владом, в итоге весь разнесли из миномётов. Славик знал всё заранее, знал, что там у хoxлoв что-то готовится, идёт концентрация войск, он предупреждал, он докладывал, он передавал важную информацию. Но его сведениями либо пренебрегли, либо было уже поздно. Фронт откатился до Кременной, и планы на нашу Победу как-то отодвинулись слишком далеко за временной горизонт. Война подошла к Сватово, Сватово стало прифронтовым городом, и его стали обстреливать. Гостиницу, где нам наливали пиво, а военным — нет, разнесли «хаймарсом».

А потом… А потом объявили о непростом решении — об отступлении из Херсона. Это был последний гвоздь в гроб наших мечтаний и надежд.

Под Херсоном нам довелось пожить, пожалуй, в самом роскошном доме за всё время пребывания в зоне СВО. Жить в таких домах, кстати, небезопасно, если находишься вблизи ЛБС — украинские артиллеристы давно смекнули о предпочтениях российского офицерского состава — они, прежде всего, не проверяя, выносят артиллерией самые помпезные здания в прифронтовой полосе. Точнее, выносили — фронт уже давно перестал быть гибким, комбайн войны молотит, стоя на месте, и все строения в прифронтовой полосе, за которые можно зацепиться, превращены обоюдным огнём в груду развалин.

Сначала произошла наша встреча «на Эльбе» — под Антоновским мостом, мы присоединились к группе журналистов, которые возвращались из Херсона. Паром ещё работал, но дни русского Херсона были уже сочтены, фактически, город находился в серой зоне. Нашим коллегам уже местные ждуны стали резать шины, в городе стало находиться очень опасно, они возвращались.

Встретив их под Антоновским мостом, мы объединились и стали рассматривать варианты заселения на другом, левом берегу Днепра, в соседних Алёшках.

— Ну-у, нет. В детский садик мы селиться не будем, — категорично заявил Саша, когда мы приехали на первое предложенное место. Детсады и школы — первая цель для артиллеристов, так как они очень хорошо подходят под располаги. Когда читаешь новость с той или нашей стороны, о том, что «варвары и нелюди», «украинские неонацисты» или «рашистские орки» разрушили школу или детский сад в прифронтовой полосе, знай, что со стопроцентной вероятностью там находилась располага (рашистских орков или украинских неонацистов). Потому что в военное время дети и школьники не ходят в образовательные учреждения, там «учатся» военные. И школы вместе с детсадами будут первой целью украинских артиллеристов, как только они подкатят свои пушки. А то, что они их скоро подкатят, сомнений не возникало.

Парни стали дёргать за свои связи, и вскоре для нас нашлось небольшое поместье соток в пятьдесят — шестьдесят под Алёшками. Мы отправились на трёх машинах туда. Видно, что это элитный посёлок, само расположение весьма благоприятное, Алешки недалёко, возле лесного массива. Здесь строили крепкие, комфортные и дорогие дома для себя и для своих семей люди преуспевающие. Но у войны свои цены на недвижимость и виды на удобное расположение. До нас росгвардейцы, что ли, жили — в связи с отступлением их оттягивали на вторую линию обороны. А это место, выходит, становится первой. Людей в посёлке осталось немного, а из преуспевающих, походу, так вообще никого — у них имелись возможности, чтобы быстро покинуть свои жилища.

Нас, в принципе, можно тоже было считать в этой новой средневековой реальности людьми преуспевающими. Здесь собрался если не топ, то полтопа военной журналистики. Мы въехали тремя машинами на территорию, огороженную высоким забором, что, в принципе не рекомендуется, дворы с несколькими машинами — первая цель. Но пару дней, пока ещё фронт стремительно не приблизился, у нас ещё было. А оставлять машины снаружи на дороге — могут размародёрить.

Да и вообще, ситуация сложилась непонятная. Почему мы отступали, оставляя Херсон, уходили с правого берега? А как же Одесса? Русский город, где нас ждут. Уйдя на другую сторону Днепра, мы откладывали освобождение Одессы на очень неопределённое время. И занимали мы с военной точки зрения неудобные позиции на левом берегу — правый был выше и удобнее для вражеской артиллерии, Алёшки для неё будут как на ладони. Даже мне, гуманитарию, это понятно. Ходили слухи, что хoxлы готовились взорвать Каховскую дамбу, чтобы отсечь наши войска, может, поэтому мы уходили с того берега? Много, много вопросов. Но явно что-то пошло не так, не так, как задумывалось.

— …короче, если слышишь где-то стрелкотню — это верный признак, что что-то не так и надо съёбывать, — учил меня Русик, бывший морпех, а теперь и военкор, грызущий перо журналистики, — …или когда увидишь военные «Уралы», или ЗИЛы, а из них матрасы торчат, и бойцы куда-то едут. Это значит, и тебе нужно срочно уходить. Войска отводят.

Мы уже накрыли стол на новом месте, сидели, выпивали и общались громкой журналисткой компанией. Но за внешней весёлостью, свойственной безбашенным военкорам, скрывалось смятение, которое мы заливали алкоголем и заглушали музыкой.

Дом, в который мы заселились, двухэтажный, и не сказать, что большой, но достаточно уютный. Зато на прилегающей территории имелся свой бассейн и построена баня с кухней. Бассейн переливался разноцветной подсветкой, вдоль дорожки от ворот к дому установлены витиеватые иероглифы фонарей. Половина площади замощена брусчаткой, на остальной высажен нежный изумрудный газон. Обрамляли бассейн и газон зелёные шары и пирамидки — фигурно подстриженные кустарники и деревья типа кипарисовых.

Когда в сложной и опасной работе есть час для отдыха — отдыхай, парни выпили, затопили баню и бассейн опробовали. Мне мой невролог советовал не злоупотреблять уже крепким алкоголем, а также жаркой баней с резкой сменой температур, тем более, в сочетании, поэтому я ограничился парой рюмок, а в водных процедурах участвовать не стал.

Итак. Мы находились от Херсона на другом берегу Днепра в элитном особняке и бесцеремонно пользовались всеми удобствами, которые оставили нам бывшие хозяева. На стене висело фото женщины в лодке. Смуглая от загара, в чёрном закрытом купальнике она сидела на белой корме, придерживая огромную соломенную шляпу на голове и вытягивая длинные ухоженные ноги с педикюром. Волосы и брови чёрные, лицо курносое, как будто не только вздёрнутый нос, но и большие пухлые губы прильнули к стеклу. Женщина готовилась к фотосессии — она была ярко и томно накрашена, над декольте висело несколько ожерелий из камней. Женщина пусть была не первой свежести, но по-прежнему модельной внешности, и себя она продолжала любить, она любила позировать. В мирной жизни за такую надо было побороться на ярмарке тщеславия.

Наверху в комнате, где мне досталось спать, стояло у стены трюмо, и в одном из ящиков я обнаружил фото хозяина дома. Мужчина средних лет, с сильными проплешинами на макушке, лицо пухлое, как у хoxляцкого прокурора. Женщина в лодке, очевидно, была его женой. Она родила ему сына — было ещё одно фото, где они стояли втроём на фоне новогодней ёлки с милым чёрненький мальчиком, одетым в костюм с бабочкой. Семейные фотографии хранят счастье прошедших дней, это только мы, шакалы войны, в силу своей, порою бесстыдной, как и сама война, и порою опасной, как она, профессии, фиксируем для памяти людские лишения и бедствия. Сомневаюсь, что хозяин дома согласился на сотрудничество с новыми властями. Такие люди бегут от перемен. Думаю, с началом военных действий, он, посадив жену и сына в дорогую иномарку, оставил свой дом и перебрался, пока это было возможно, на другую сторону Днепра. А потом — и ещё дальше, насколько ему позволили средства и возможности, которыми, судя по виду его поместья и фото жены, он обладал в достаточной мере. «Гроши мае!» — так говорят о таких на Украине. И правильно «хoxляцкий прокурор» сделал. Детям не нужно видеть ужасы войны. Какие бы у них ни были родители, они безгрешны. Дети не виноваты в том, что взрослые вдруг решили поуничтожать друг друга в больших количествах.

Интернет — снова эта немаловажная деталь для журналиста в зоне СВО. В доме он не работал. Но если подойти к бассейну, взобравшись на постамент, на котором он был построен, то можно словить несколько палок мобильной сети от ретранслятора в Алёшках. Но и он отключался, когда нам как раз сильно было нужно и терпеть мы не могли. Тогда мы выезжали в сторону Крыма, и на одной примеченной нами возвышенности в двадцати минутах ловилась каким-то чудесным образом связь, и мы передавали срочные материалы.

В доме мы провели несколько суток. Из хулиганства смотались в Херсон в самый последний день. Вечером мы стояли возле бассейна на улице, он весь переливался разными цветами. Это был один из немногих источников света, всё вокруг было погружено во тьму. В посёлке отсутствовало электричество, и земля сливалась с небом. Небо было чистое, но тёмное, так как Луна отсутствовала, она где-то затерялась и задёргивалась на другой стороне Земли. Но на чёрном небесном полотне просматривались звёзды — белые горошины складывались в знакомые созвездия. Вдруг мы увидели ярко-оранжевую точку, которая летела с одного края небосклона на другой — в зоне СВО нередки неопознанные летающие объекты. Точка, перелетев через нас по параболической траектории закатилась за тёмный горизонт. С неба звёздочка упала…

— Ох, ё твою мать! Ох, еать!

Сначала мы увидели далеко-далеко вспыхнувшую зарницу, осветившую силуэты деревьев и домов, а потом, через пару секунд, донёсся и звук разрыва — скорость у звуковой волны ниже, чем у световой. Через некоторое время на небе появилась ещё одна такая точка и, так же прочертив дугу через знакомые созвездия, она полетела к горизонту. И ещё одна, и ещё одна оранжевая точка закатились с тем же результатом. Мы догадались, что это разрушали Антоновский мост.

И по ту сторону Днепра оставались наши надежды и чаяния на скорую победу. Оставался Херсон, Николаев, Одесса. Оставались наши дальние и близкие родственники, наши братья и сёстры, разумные и обезумевшие, молчаливо и опасливо ждущие нас или посылающие нам вместе со снарядами и ракетами проклятья. И мы отвечаем им тем же — снарядами, ракетами и проклятьями, да ещё и сверху прибавляем. Но когда мы снова наведём между нами мосты? Когда рассеется этот злой туман безумия, который охватил всех нас? Это пока неизвестно, будущее туманно и темно. И утверждать можно только одно.

Долгой, долгой будет война.

Светлодарск — спокойный и ухоженный городок в Донецкой Республике.

Брали его быстро, в начале СВО, с наскоку, поэтому больших разрушений не было. Я заметил только снесённый ракетой верхний этаж в одной из центральных девятиэтажек.

Тихо, конечно, относительно, с поправкой на войну. До фронта далеко, но в город прилетает. Мы с Сеней собрались в один магазин пешком, но впереди хлопнуло что-то, мы сочли это знаком судьбы, развернулись и решили поехать на машине.

Город утопает в зелени. Много, много деревьев, кустарников и газонов — это зелёное наследие Советского Союза. Едешь по улице — слева густые ели, справа — частокол из берёз. А потом всё вперемешку, тянутся зелёные ряды.

Город полупустой, на улицах мало кого встретишь. В основном, одни военные и старики. Пенсионеры катят тележки, идут неспешно, горбясь и стуча палочкой по асфальту. Или сидят они во дворах на скамейках возле подъезда, как сонные птицы на насесте, и греются на солнце. А на улицах, как агрессивные голуби, кучкуются военные, если продолжать птичью метафору. Светлодарск — город пенсионеров и солдат.

Но и дети есть. Возле магазина подтянутый парень в мультикаме играл с маленькой девочкой, и девочка пищала от восторга. К уху по шее у парня тянутся готические буквы memento mori. Помнить о смерти на войне нужно всегда. Но если забудешь, то она про себя обязательно напомнит. Даже в зелёном и спокойном Светлодарске. Относительно спокойном.

— Да тут вообще тихо было, пока «чехи» не заехали, — рассказывает Сеня, — они давай тут гулять, во дворах лезгинку танцевать, местные в шоке.

Название кафе — явный новодел. Видно, что хозяева, когда задул северный ветер, уловили веяние времени и маркетинизировали его — кафе называется «Москва». А мы в Первомайске, это один из городов «Дикороссии» — так я называю этот новый регион, образовавшийся после начала СВО. В моём представлении это территории, которые «Большая Россия» контролирует, но они существенно пострадали от военных действий, и до их благоустройства руки пока не дошли или в силу их близости от фронта, или по причине дальнозоркости государства. В том случае, когда фронт уже ушёл далеко, и государство заботит, что происходит на линии фронта, оно не смотрит под ноги.

Дорог нет, асфальт съеден годами и гусеницами бронетехники, множество домов разломаны прямыми попаданиями мин или снарядов. В окрестностях чернеют однорукие вышки электропередач в лохмотьях обвисших проводов, а в полях, где среди борозд грязи рассыпаны мины и гильзы от снарядов, ржавеет сгоревшая бронетехника и забытые до лучших времён тракторы и комбайны. Но и на этих территориях продолжают жить люди. Сегодня с волонтёрами из «Интербригад» ездили в посёлок Нижнее, ЛНР. Посёлок освободили два года назад, фронт отошёл за сорок километров, а света, воды, тепла до сих пор нет. Газ только подвели недавно. Из двух тысяч прежнего населения осталось в посёлке жить триста пятьдесят. Многие люди готовы вернуться, но условий нет. Куда, например, семьям детей в школу возить? В Нижнем и соседней Тошковке многие административные здания разрушены, включая все школы — в школах закреплялись ВСУ, и здесь шли ожесточённые бои. Вот и там, куда до сих пор не проник циклопий взгляд высшего чиновничества, появились волонтёры, чтобы восстановить хоть одну школу, «Русская школа в Нижнем» — так называется их проект.

А вообще — всю зону СВО можно считать нашим новым фронтиром, это российский Дикий Запад со своими законами и правилами поведения. И мы, волонтёры, мобилизованные, контрактники, командировочные специалисты, журналисты — кто волей или неволей, кто по желанию, кто по долгу службы оказались здесь, — новые поселенцы.

На обратном пути решили заехать к нашему другу Ивану, которого мобилизовали из далёкого Петербурга и чуть не убили под Бахмутом, а сейчас он служит в Первомайске при штабе. Это последний прифронтовой город, где живут гражданские, дальше уже планета Попасная, которая совсем непригодна для жизни мирных людей без скафандров и бронежилетов. В Попасной, точнее, в том, что от неё осталось, живут только военные. А за ней — мёртвый безжизненный космос из разрушенных посёлков.

Война — это не только следствие научного прогресса (главная цель науки — создать всё более совершенное оружие), но и шаг назад от него, в этом её диалектика. И на кирпичной стене перед входом в кафе наклеены объявления, подтверждающие это утверждение. «Обналичиваем карты любых банков РФ» — под ним бахрома с номерами телефона. С наличностью проблемы — щупальца российской банковской системы не дотянулись до Первомайска. Другое объявление обещало скачать фильмы, сериалы, мультфильмы и музыку на «вашу» флешку. Инет в Первомайске так себе, связь не очень, и вот нашлись добрые предприимчивые люди, готовые за денежное вознаграждение оказать такую услугу. Совсем как в 90-е, в старые и тоже не очень-то добрые времена, когда на «вашу» кассету записывали музыкальные рок-альбомы и голливудские боевики.

На самом деле жизнь в Первомайске будет покруче некоторых самых остросюжетных сериалов. И чем ближе к фронту, тем всегда остросюжетнее и трагичнее кино. До начала СВО Первомайск находился практически на линии разграничения, за город в первую кампанию шли бои, а в период Минских соглашений его постоянно обстреливали. Как-то мы с нашим водителем Славой, активным участником тех событий, проезжали Первомайск на пути в Попасную, и он заностальгировал:

— Вот в этом доме у меня девушка жила… я к ней ездил… А потом началась стрельба и бомбёжки, и она с ума сошла, умом тронулась на нервной почве…

Теперь несколько другие времена наступили в городе, теперь он находится в тылу, но тылу относительном, так как учёные постарались и придумали дальнобойные орудия. И теперь в Первомайске квартируются наши военные, в их числе и Ваня — тщательно блюдя военную тайну, не выдавая места расположения своей части, он вышел к нам в условленное место из-за хрущёвок на другой стороне дороги. Потом предложил поехать в кафе «Москва».

Кафе приличное, выглядит уютно, как в те советские времена, когда украинцы и русские ещё не убивали друг друга в таких массовых количествах. Но в отличие от советского прошлого, здесь есть интернет, чем мы и воспользовались, ожидая заказ.

За качество продуктов ничего не скажу, но сервис на высоте. Официантка, по совместительству кассир и бариста, так услужлива, как будто всё заказанное тут же изготавливалось на кухне, а не разогревалось в кулуарах, будучи взятым из холодильника.

Контингент «Москвы» обычный для городков вблизи фронта — в основном, это военные. Но сегодня День святого Валентина — праздник, который после начала СВО рискует стать атавизмом, доставшимся нам от стран Запада. Но пока он им не стал, и рядом за столиком сидят две девушки… эээ… так сказать, яркого вида. Выглядят они вызывающе вульгарно, и их вид существенно контрастирует с серой действительностью. Одна, что повыше, одета в ослепительно-красное платье и ботильоны, а на крашеную толстушку натянута кожаная мини-юбка и крупные ноги обтягивает чёрная сетка чулков.

Празднуя День влюблённых, девушки уже допивали вторую бутылку шампанского. Хлопая тяжёлыми накладными ресницами, они общались между с собой, но с нескрываемым интересом посматривали на другие столики. Однако Валентины не слетались на пылающий огонь. За перегородкой в другом помещении сидели сами по себе суровые и угрюмые русские мужики в хаки. Позже зашли аккуратные молодые ребята, забелели бритые солдатские затылки. Судя по нашивкам, их подразделение как-то связано с Крымом. Может, кому-то покажется странным, но к ярким и нарядным нетрезвым представительницам женского пола они тоже не проявили интереса.

За нашим же столиком своя беседа. Ваня делится историями и солдатскими байками. Например, когда их, мобилизованных, построили на плацу и объявили, что из них создали такой-то полк территориальной обороны, то после команды «вольно» один из рекрутов упал и от волнения забился в эпилепсии. Наши лёгкие тоже задёргались от приступов смеха. Да, это Россия, и смех и грех — это мрачная и в то же время весёлая Империя. И мы сейчас находимся в самом её эпицентре, мы сидим в «Москве», котороя находится в «Дикороссии».

Кроме меня, так никто и не заинтересовался валентинками, расцветающими за соседним столом. Да и то, мой интерес был чисто писательский. На мой взгляд, у дам оставалось только одна надежда.

На Ахмат.

— …ты что-о, это залупа! Твой ФАБ куда-то улетел, а мы не знаем куда! С него пот градом, ведь ФАБ это же не игру-ушка!..

Джанкой. Мы сидим в кафе за столиком, и пьяный парень в камуфляже мне рассказывает, как они заказали четыре ФАБа на голову врага. Три упало, а один, как часто это по-русски бывает, улетел незнамо куда. Я знал, что такое ФАБ. И слышал. С начала февраля при взятии Авдеевки активно стали применять авиацию, и весь Донецк слушал тяжёлую поступь ФАБов. Тыдо-о-ом… тыдо-о-ом… и снова — тыдо-о-ом — звуки долетали аж до центра, до дома, где я живу на одиннадцатом этаже — это тяжёлые и низкие аккорды на пианино войны. ВКС РФ выстраивало в Авдеевке улицу ФАБрициуса — каламбурил я. Как-то поздно вечером за несколько часов в тот район упало около полусотни бомб, я подсчитывал. Тяжёлые, тяжёлые осадки.

— …если шарахнет — два-три дома ва-аще нахрен сложит, они разлетятся, потому что они из говна и палок. Да они от «Градов» нах… разлетаются, како-ой там ФАБ…

Ну, «Грады», конечно хрущёвку не сложат, даже если весь пакет в сорок ракет каким-то чудом в дом попадёт, разлёт у них большой, а у советских зданий запрос прочности большой. Хотя… В любом случае существенно повредит, это точно. Когда Донецк зимой 2022-го впервые обстреляли из чешских «Вампиров», и сорок «градин» разлетелись кто-куда по центральному району, одна из ракет попала в верхнюю секцию пятиэтажки и обвалила её. Я ездил снимать, как из-под завалов доставали женщину-пенсионерку, она чудом осталась жива.

Так что мне было о чём поговорить с моим визави. Это был молодой боец, коренастой комплекции и небольшого роста. Крепкий мышонок в камуфляже. Каштановые волосы, круглое лицо, маленький вздёрнутый нос, варёные от алкоголя глаза. Он подсел ко мне за столик, увидев букву Z на моём рюкзаке. «Ты военный корреспондент? Да ла-адно! Да вы жизнью рискуете!..» Я отрицал свою профессиональную важность, для меня постыден культ военкоров. Мы ярко, но обманчиво выглядим на фоне остальных жителей фронта. Мы приезжаем, снимем и уезжаем, а солдаты остаются в окопах. Мы входим в неспокойные воды войны всего лишь по щиколотку, а остальное тело продолжает греться на солнце. Ну кто-то из нас, может, и по колено входит иногда, но это не меняет положения в общем. Мы делаем фантик для горькой, но нужной пилюли. Это не отменяет того, что мы — туристы войны, статисты и наблюдатели, а не участники этого жестокого карнавала. Штабные в поток железа и крови входят по колено, снабжение и военные медики — по пояс, пехота по горло. А штурмовики уходят с головой и многие не выныривают.

Парень передо мной был из мотострелков, и, как я понял, отвечал за связь в оперативном штабе. Узел связи, где он служил, находился рядом с Днепром. Парень уже прилично выпил. Он с пьяной интонацией растягивал, как гармонь, слова, обильно удобряя свою речь матерщиной.

— …выё…ваться не буду, хотя я уже вые…нулся, да-а. Так вот — я на пункте управления войной! Всё, п…да! Мне что Гига говорит, то я и дублирую…

Гига — начальник «мышонка». Это позывной, как я понял, очень его характеризующий. Судя по описаниям, это огромного роста вэдэвэшник из горы мышц и он раза в два больше моего случайного собеседника.

— …уничтожить нах…! Да я в жизни таких слов не знал! Я — гражданский человек… А тут Гига говорит — уничтожить! Всё! А то он тебя как возьмёт, тряханёт… это я утрирую, конечно. Но страшна-а… Когда он рядом сидит, ты ощущаешь — с тобой рядом командир, настоящий командир! Есть такие в батах, которые орут-лебезят, чуть что, сразу а-а-а. Да уже прилетело! Что ты орёшь-то! Иди собирай руки-ноги. Тут надо людей выводить, а пока ты орёшь, так ещё раз шарахнут!..

Повторный прилёт — это уже устоявшаяся практика. Враг ждёт, когда приедут группы эвакуации и наносит повторный удар. Такая система применяется вэсэушниками и против гражданских. Под повторные удары я сам лично попадал, и не раз. И не два. Страшна-а.

— …у меня есть «глаз», я тот берег вижу, ох…енно вижу. Но он потом уходит в возвышенность. А что за бугром, я не вижу. А мы же наоборот, е. а-ать… как на ладони… они всё видят…

Я всё понимаю, мы разговариваем на одном языке. «Глаз» — это значит у него где-то камера висит для наблюдения. Желательно её повыше прицеплять, на вышку какую-нибудь. Тем более, правый берег Днепра выше левого, а мы, к сожалению, на левом, у противника преимущество. С помощью «глаза» можно руководить боем в режиме реального времени. Я видел, как в оперативном пункте «Спарты» руководили штурмом Волновахи или как командир вагнеровской десятки наблюдал, как шёл бой в вверенном ему квадрате Бахмута.

— …а если пойдут? Что делать-то будем, братан? В штанину срать? Нет, нормальные пацаны у нас есть в полку. Голова, вот, есть. Его парни стояли в Алёшках, Крынках… Самые боеспособный вояки у него. И он такой — нет-нет, мне контрактников не надо, ну нахуй их, они воевать не умеют, мобиков, мобиков дайте. Мобики уже воевать научились…

Парень и сам был из мобиков, я его расспросил. Его мобилизовали осенью 2022 года, и после полигона он уже варится в этом котле больше года. Он уже более-менее ориентируется на этом празднике смерти. Тем более с такими командирами как Голова или Гига.

— …Гига орёт, где доклады? Куда уе…ало? Ты припух, что ли? Полчаса назад удар был, а доклада нет! — рассказывал «мышонок» о специфике своей работы, от которой он уезжал на время в отпуск. — А у меня три рации. Азарт, Кирисан и Бауфенг, но Бауфенг — х…ня рация, мы стараемся её не использовать. Я по ним звоню подразделениям. Также три телефона, один — с генералом прямая связь. Звоню, здравия желаю, такой-то такой-то, а он — слышь ты, …уй, Гигу позови…

Все военные, которые прибывают в Джанкой, как правило, с Херсонского или Запорожского направления. Кто с Луганского — те в Лиски или Россошь добираются, с Донецкого — в Ростов или Таганрог. Это устоявшаяся логистика. Двигаются через эти пересадочные станции и в обратную сторону. Таксист, который меня вёз от пропускного пункта Чонгар до Джанкоя, тоже интересным оказался. В своей жизни он много сидел в тюрьме, а теперь брал любые заказы — ездил на Токмак или Каховку, куда даже я хорошо подумаю, прежде чем поехать. А Джанкой так себе городишко — таксист мне всё рассказал. Моря нет, производства толком нет, еле-еле молокозавод раскачали, да элеватор поддерживают. Летом тут жарко, душно и пыльно. Одни пенсионеры здесь живут, доживая свой век. А теперь новый контингент — ещё и солдаты, которые возвращаются с фронта или едут на него.

Если в отпуск, то сидят солдаты в привокзальных кафе и зачастую, как мой собеседник, выпивают. И им отчаянно хочется исповедаться первому встречному, рассказать, в какую круговерть их закрутило. Им есть что рассказать.

— …Прикинь! Ракетная опасность! Да! С той стороны «Чёрный тополь» взлетел и в нашу сторону. Это у них типа нашего «Искандера». Нам звонят — как раз по вам траектория. А что делать? Куда тут спрячешься? Мы все напряглись: всё, пиздец. Потом перезванивают, ПВО с К-ки сбило. Уф, выдохнули. И Гига тут говорит, так, давайте, стол собирайте, шашлыки будем жарить. Новую жизнь праздновать. Да-да! — Парень заметил, что я улыбаюсь. — Мы тогда снова жить начали, заново родились, это новая, новая жизнь!..

Насчёт «Чёрного тополя» — не слышал о таком оружии у противника. Может, из-за алкоголя парень что-то напутал или другое имел в виду, сомнения тут у меня. Но звучит «чёрный тополь», конечно, зловеще и впечатляющее. Где «чёрный тополь» посадят, там внезапно он расцветёт, зашелестит листьями смерти. Тут в штанину точно срать будешь. Страшна-а.

— Братан, спасибо, что не записывал, — сказал он, когда прощались, — а то я, того, может, лишнего наговорил.

Я не записал, но запомнил. Запомнил, что новая жизнь началась. Новая, новая жизнь. Не в самом лучшем из миров. Но жутко интересном.

Едешь где-то в ночи по сказочно-заповедной зоне СВО. Темень повсюду — выколи хоть глаз, не зги не видно. Лучи фар разбиваются о клочки тумана или о решето мелкого зимнего дождя. Проезжаешь по краю полей, по разбитой дороге сквозь коридоры лесопосадок. Скелеты безжизненных деревьев склоняются над автомобилем и как будто мёртвыми руками к тебе тянутся. А в конце тоннеля света нет, ничего не видно. Выезжаешь из темноты в темноту, проезжаешь кромку поля и снова ныряешь в туннель из костяных рук.

Темно, темно… Будущее неясно, туманно. Встал русский богатырь на перепутье дорог истории, фыркает под ним горячий конь войны. Куда же заведёт нас кривая судьбы? Мучают тебя вопросы.

Вернём ли мы Харьков, Херсон, Одессу? Переправимся ли за Днепр? Что же будет с Родиной и с нами? Останемся ли в живых? Сколько ещё друзей, товарищей потеряем? Сколько ещё крови прольётся и утечёт? Достигнем ли мы целей СВО?

Сомнения, сомнения… Сомнения в ночи. Молчит, спит донецкая степь, не даёт ответа. Мерцает только где-то впереди рассыпанное в ночи ожерелье дальних огоньков.

И тут совершенно неожиданно, как ответ на все твои вопросы, из-за поворота выезжает на тебя колонна танков! Первый, второй, пятый, седьмой… — считаешь ты, разъезжаясь с ними по обочине. Т-90, новенькие, — я, гуманитарий, уже стал разбираться не только в Пушкине и Достоевском, но и в моделях русских танков. Это Т-90, следующая модификация уже «Армата», её очень ждут на Донбассе.

Рычат, урчат, весело посвистывают, проезжая мимо тебя, танки. Перепахивают гусеницами окольную донбасскую дорогу Т-90-е.

И сразу, сразу себя уверенней чувствуешь. Когда встречаешь танковую колонну, всегда преисполняешься оптимизмом и всегда испытываешь необъяснимый восторг.

90-е… «Сникерсы — нет! Танки — да! Танки вместо сникерсов!» — кричали мы давным-давно на патриотических митингах 90-х. Тогда, после развала СССР, мы были в подавляющем меньшинстве.

Но иногда мечты сбываются.

Это историю мне рассказали пропагандисты с одного государственного канала, которым, впрочем, я верю, так как они мои друзья — обманывать меня они точно не станут. Хотите — верьте, хотите — нет, но в любом случае, если что не так, не привлекайте за фейк и дискредитацию, мопед не мой, за что купил, за то и продаю. На очной ставке всех укажу.

А сейчас рассказываю. На президентских выборах мы журналисткой компанией на уазике мотались по избирательным участкам Донбасса, показывая, как люди выбирают заново нашего президента. Настроение праздничное. Везде на участках развешены детские рисунки, флаги, шарики, ленты. На многих продают пирожки, сладкую воду и чай. Играет патриотическая музыка. В Донецке — из колонок поёт Чичерина, «Алиса», и даже «Сектор Газа». Донецк крутой, это Новороссия-рок. В Мариуполе, который пришлось освобождать два года назад с боями и разрушениями, музыка пожёстче — в отстроенной школе поёт Шаман и какая-то неизвестная попса. Что-то там про Россию.

Везде всё стерильно, отполировано, идеальная чистота. Работает как часы, сверкает государственная машина в эти ответственные дни, блестит она, как пол и стены на избирательных участках. На них кого-то подвозят организованно с предприятий, а кто и сам приходит голосовать поодиночке. Все выполняют ответственный ритуал. Дело важное, люди, понятное дело, кого выбирают. Все, все, все за президента. Галки в опущенных бюллетенях стоят где нужно. Других на Донбассе нет и быть не может. Всякие прочие, кто против, навальнисты, либералы, они же в больших городах «большой» России жить любят. А после СВО — и зарубежом.

Одна бабушка в Мариуполе восприняла голосование как религиозный обряд — опустив бюллетень, она перекрестила избирательную урну.

Когда были уже в машине, эпизод с бабушкой послужил поводом для обсуждения религиозных чудес в зоне СВО. Я вспомнил икону Божией Матери, которая мироточила у военного медпункта на позициях. Медики мне рассказывали, что вода струйкой текла с иконы, когда отпевали бойцов, икона плакала. И я им верил, потому что, во-первых, «ибо абсурдно», а во-вторых, в зоне СВО нахожусь уже два года. Тут без веры далеко не уедешь. Тем более с бесовскими проявлениями противоположной силы сталкиваешься постоянно.

— Чудотворной иконой нас уже не удивишь, — тут говорит белобрысый Санёк, мой товарищ, — с нами чудо поинтересней вышло…

Дальше с его слов записываю верно.

Это было в лесах под Кременной перед самым Крещением. Мы должны были снять сюжет. Батюшка должен был приехать, покрестить воду и бойцов, которые окопались среди высоких сосен и елей. Всё как положено, все согласования в военных и охранительных ведомствах мы прошли, эмбарго нет. Привезли нас вечером на позиции, когда уже стемнело, так как на ЛБС всякая нечисть днём летает. Крещение утром, поэтому разместили нас в блиндаже для гостей, так называемой ленинской комнате — на её стенах висел триптих — сразу вглядывались в пришедших гостей фотопортреты Путина, Шойгу и Герасимова. Строго все смотрят, не забалуешь, время-то военное. Главнокомандующий, понятное дело, повыше висит. Министр обороны — по правую руку, начальник штаба — по левую. Но оба, на всякий случай, на одном уровне.

Разместились, развернули спальники, легли — стендапер на раскладушке, операторы на матрасах. Время уже позднее, вставать завтра рано, в пять утра, пока не рассвело. Батюшку с Божьей помощью и средств ПВО должны были как раз в это время подвезти. Воду тоже привезли, для священнодействия и военной техники не жалко. Прорубь для крещения выкопали прямо в лесу под соснами. Короче, всё было почти готово, осталось только завтра проснуться и всё это снять.

Да не спали мы ни хрена! Плохо спали. Потеплело резко ночью, оттепель началась, и снега стали таять. В блиндаже капать стало, я свою раскладушку двигал по помещению, да тщетно. В итоге уснул мокрым и проснулся мокрым. И операторы проснулись в воде и холоде, в мокрых спальных мешках. Подскочили все и на выход, растираться начали, одежду снимать и искать, где костёр и алкоголь для обогрева. Позвали заведующего «ленинкой». Тот зашёл с нами в блиндаж, чтобы оценить размеры бедствия.

И тут, взглянув на стену, наш оператор застыл. А потом как заорёт: «А-а-а-а, ох, ёж твою мать!» Мы к нему, что случилось? А он в оцепенении пальцем на три портрета показывает. Мы посмотрели и глазам своим не поверили.

Вода сочилась и текла по стене, как раз в районе военно-патриотического алтаря. Шойгу уже влажный весь был, блестел от воды. А Герасимов и того хуже — весь смялся и скукожился, ему больше всех от наводнения досталось. Но вот Путин… Путин Владимир Владимирович… А-а-а-а…

Портрет Путина был абсолютно сухой! Небольшая струйка вода струилась с потолка прямо ему на голову, но достигнув обрамления, резко уходила к министру обороны, а потом на углу снова шла вниз. Внизу возвращалась, перпендикулярно заворачивала к подножию портрета, и на его середине уже текла к земле, как будто математически верно обрамляла непреодолимое для законов физики препятствие.

Сухой. Путин. Был. Абсолютно. Сухой.

Да… Поразились мы увиденному. Политрук тоже удивился такому явлению, да только не все возникшие заботы президентское чудо с него сняло. Ссокрушается он, Шойгу-то высохнет, а где я теперь в лесу портрет Герасимова возьму?

— Ну вы хоть видео записали? — Я требовал пруфов.

— Да в том-то и дело, что нет! Как-то это в голову никому из нас не пришло, что, вообще, удивительно. Может, из-за того, что так сильно на нас зрелище подействовало. А потом ещё батюшка приехал, ход на Иордань в лесу совершил, прорубь освятил, кадилом над ним помотал. И мы Крещение снимали, тут ещё впечатления наложились. Повылезали бойцы из своих нор, худые и чумазые солдатики, отложили свои автоматы, разделись, встали друг за други перед прорубью в земле, и пошёл процесс. Заходят поочерёдно в святую, холодную воду, крестят свои лысые головы. Как положено, три раза ныряют и выходят обновлённые. Да мы и сами, пользуясь случаем, в той «проруби» окунулись. А потом чудо с портретом забылось, и не до того уже было.

Вот такая история. Подтверждений, как понимаете, нет никаких, так что предлагаю поверить моим коллегам-пропагандистам на слово. Им можно, они мои друзья.

Даже не знаю, с чего начать… Может, с этой расхожей в донецких пабликах и чатах фразы — «шумно в Донецке»? Шумно… Приехал я в Донецк, не как обычно, а ночью, потому что выезжал не из Москвы. А так из первопрестольной ты всегда выезжаешь днём, на следующий день рано утром ты уже в Ростове, оттуда на такси едешь до Успенки, и после перехода уже условной границы тебя подбирают свои и везут в Донецк — это уже протоптанный маршрут. И суток не прошло, как из центра Москвы попадаешь в центр совершено другого мира — ты снова в Донецке. Путешествуешь ты туда и обратно уже два года, два года «топаешь», как Элли с Тотошкой в необычной компании железных дровосеков, тряпичных чучел и львов по дороге из жёлтого кирпича.

А в этот раз я приехал ночью. Поднялся к себе на 11-й этаж, звякнул ключами, открыл дверь в съёмную квартиру, которая давно стала мне уже родным домом. Включил свет, разулся, прошёл в зал, снял с плеча на пол рюкзак, сел. Задумался и насторожится. Что-то показалась мне не так, как обычно, в окружающей обстановке. Что-то изменилось во внешнем мире. Я напрягся, как перед опасностью. Потом до меня дошло. Тишина! Тихо в Донецке ночью. Великан войны отошёл от города. Только изредка слышны запуски ракет, очень далёких ракет. И уже не в нашу сторону.

В принципе, когда заезжаешь за ленту и попадаешь в Донецк, ты всегда фиксируешь какие-то перемены в окружающих звуках. Звуковой фон города в разные периоды не оставался постоянным и менялся.

В конце февраля 2022-го я просыпался в Донецке от грохота войны, который смешивался с громыханием первых трамваев. Это наши лупили по Авдеевке. Через весь Донецк туда летело всё: ракеты, снаряды, бомбы, а в город возвращался шум разрывов. Будто огромный великан пришёл с самого утра с огромными железными чемоданами и а ну давай ими громыхать.

Я просыпался от грохота в моей первой квартире возле Дома Советов. И мне представлялось опасным жить возле такого крупного административного здания, оно вполне могло стать целью, и туда могло прилететь всё что угодно. Снимал я эту квартиру посуточно, не на постоянку, так как считал, что наша армия быстро продвинется от Донецка, займёт Краматорск и Славянск, выйдет к Днепру, войдёт в Харьков и мне всё равно придётся переезжать на новое место в погоне за победными репортажами. Но… Получилось, что получилось — в Донецке я живу уже больше двух лет. А Харьков, Славянск и Краматорск до сих пор ещё не освобождены.

Весной интенсивность наших обстрелов существенно спала, но симфония войны не прекращалась. Шёл непрерывный бой на подступах к Авдеевке, которую всё никак не получалось взять. В свою очередь Донецк стали тоже обстреливать. Прежде всего страдали прифронтовые районы, на них сыпался железный дождь. Но потом и в центр стали залетать снаряды, снаряды французские да англицкие — Украина получила первую западную «помощь». Тогда я впервые услышал, как свистит, летя по ниспадающей дуге, натовский боеприпас.

Расположение следующей квартиры, которую я взял уже в долгосрочную аренду, представлялось мне очень удачным. Она находилась в центре, но не рядом с административными зданиями, которые могли стать целью обстрела. Недостаток был только один — это высокий, одиннадцатый, этаж — в обстреливаемых городах безопасней жить на нижних этажах, но не на первых — осколки могут тебе брызнуть в окна, а, например, второй-третий этаж идеален — в случае чего, пусть и весь в пыли и крошке, ты, бешено сверкая белками глаз, можешь спустится вниз из разрушенного дома. Но у высокого этажа имелось и преимущество — с него открывался хороший обзор на город.

Ближайшее административное здание располагалось через квартал наискосок — это здание МВД ДНР, которое, на удивление, ВСУ почти полгода не трогали. Но всему хорошему (впрочем, как и плохому) приходит конец. В один прекрасный день дула украинской артиллерии навелись на МВД и стали насыпать железные семена во двор министерства. Стрельба была прицельной, но с погрешностью — снаряды падали в радиусе полукилометра, и в эту зону обстрела входил и мой дом — свисты снарядов, которые летели то справа, то слева, были слышны очень хорошо.

Вщщи-у-у-бух! Вщщи-у-у-бух! Вщщи-у-у-бух! Снаряд летит очень, очень быстро — так придумали люди. Когда слышишь совсем рядом этот хлёсткий, как щелчок дьявольской плети, свист, ну, или другой резкий звук, не сулящий тебе ничего хорошего, в кровь резко вбрасывается адреналин и сердце начинает бешено колотить в грудной барабан — такая вот терапия. В таких случаях лучше отойти от окон, пойти в коридор или в ванную, где множество перекрытий. Но потом я услышал резкий и громкий бабах — и это был точно не прилёт снаряда. Я подбежал к окну, и прямо напротив, через несколько рядов домов стал быстро раздуваться, клонясь в сторону от ветра, большущий гриб серого дыма — это ударили «хаймарсом» по республиканской администрации — в середине лета 2022 года в Укpoпию завезли американские «хаймарсы». После этого свист прекратился. Я выждал полчаса, взял броник и поехал снимать. Работа у меня такая.

После первых недель пребывания в Донецке ты начинаешь разбираться в звуках войны. Дончане большие специалисты в этом деле. Несведущий человек пугается любого баха, так как не может различить выход это или вход, плюс или минус — это сленг городских перекличек, постоянным читателем которых я являюсь. Объясняю. «Услышал плюс», «плюсануло» — значит, рядом что-то упало. «Минус» — это выход, это что-то наше выстрелило, например, одна из пушек, расставленных по окрестностям Донецка в многочисленных зелёных посадках. Также в прифронтовых районах слышно, например, как хлопает миномёт. Но может хлопнуть с последующими бахами и в воздухе — это значит, что вверху разорвался кассетный боеприпас.

Какие ещё звуки ты можешь услышать? Рано утром тебя может разбудить специфический резкий нарастающий гул. Ты подрываешься с постели к окну и видишь, как в густой после ушедшей ночи синеве, вычерчивая в небе белоснежный след, удаляются две чёрные точки.

«Грачи полетели!» — пишут с восторгом жители в донецких перекличках. Это наши сушки полетели на боевое задание. Летают «грачи» низко и ходят по небу парами. Помню, под Горловкой едем в автомобиле, и вдруг откуда ни возьмись сзади появился металлический гул и свист, и он к нашему ужасу стал резко нарастать. Сразу и не догнали, что происходит. «Ракета?» — первое и последнее, что успел предположить. Но кто тебе подтвердит, с каким звуком прилетает ракета! Оставшихся свидетелей ракетного удара немного. В крови резко вскипел адреналин. И тут они над головой — вввух! — два металлических крылатых тела пронеслись по направлению к ЛБС.

— Уф, свои!

— Блин, я чуть не обоссался.

К зиме 2022 года к Донецку подобрались чешские «вампиры» — усовершенствованные ёбаными чехами советские «Грады», которые они, очевидно припоминая нам «Пражскую весну», передали yкpaм. Это было пришествие в фауну войны нового зверя. В принципе, вэсэушники и раньше не гнушались обстреливать «Градами» Донецк, но по центру города украинские неандертальцы бить как будто стеснялись, так как кроме запугивания донецких кроманьонцев удары по городским площадям из РСЗО военных целей не несли.

Но в декабре ситуация резко изменилась, война пошла на новый виток ожесточения, и одним декабрьским вечером в центр Донецка ухнул целый пакет — весь город услышал серию характерных разрывов. И так стало каждый день. Точнее, днём по городу не били, обстрелы начинались вечером. Машина «Град» выпускала по 5–6 ракет и съёбывалась. За вечер на город могло упасть 2–3 серии. Украинские артиллеристы могли и прогулять день, но на следующий день обстрел из РСЗО обязательно возобновлялся. Это явление декабря 2022 года прозвали в донецких чатах и перекличках «блуждающим градом». Его никак не могли поймать, и он весь декабрь кошмарил город. Дошло до того, что командиры известных подразделений, которые брали соседнюю Авдеевку, Колыма из «Спарты», Байкот из «Сомали» и другие комбаты сняли видеообращения, в которых просили горожан потерпеть, пока идёт Авдеевская операция.

Я же обратился за консультацией по «блуждающему граду» к моему донецкому другу Валу, комроты донецкого спецназа. Вот что он мне написал — цитирую, сохраняя всю пунктуацию, орфографию и стилистику:

«Блуждающий град подразумевает и блуждающие грузовики с ящиками ракет и человек десять блуждающих заряжающих. Где-то просторное укрытие, где уже лежит много ракет (мало ложить бессмысленно, т. к. частый подвоз важный демаскирующий признак). И человек 10 лс (Личного состава. — Прим. авт.) уже ждут. По нормативу заряжание происходит семью человеками за семь минут. Но по факту человек пятнадцать заряжают за 15 мин. Это же надо ракету из ящика достать, положить, подготовить. А это хлопотный труд. Ракета в ящике достаточно габаритная штука, а их надо сорок как минимум на одно заряжание. При этом пустые ящики не выкинешь, значит ящик теряет в весе, а не в габаритах. А ещё там должен стоять сам ГРАД, когда заряжается и направляющие должны быть подняты. Т. е. представляешь какое должно быть помещение? Мне кажется, что человек, который отвечает за БПЛА у нас, полностью НЕкомпетентный тип. Я воочию видел как такие вещи обнаруживает ОБТФ (Донецкое подразделение ОБТФ „Каскад“. — Прим. авт.), там механизм отлажен. Но сейчас они озабочены „чемоданом без ручки“ — Павловкой (Речь идёт о штурме пригорода Угледара. — Прим. авт.).

Если проанализировать эллипс рассеивания, то получим дальность 25–30 км, посмотрим направление хвоста ракеты и прикинем хуй к носу, то в результате получим район поиска „Орланом“ (Наш беспилотник-разведчик. — Прим. авт.) близ населённого пункта Птичье. Там и разветвленная сеть дорог. Идеальный райончик для дислокации и работы РСЗО. Много надо усилий, чтоб Орлан полетал в этом районе? Или во всех этих вычислениях хуй к носу не дотягивается? Да и наблюдательные посты в тёмное время суток могут без труда обнаружить выход градов и очень точно определить и дальность и азимут, а как следствие дать координаты. Это все более-менее подготовленные разведчики могут. Ах да, разведчики или закончились или заняты пехотными делами. А русских разведчиков ты видел на терриконе, когда с Бералом ходил. Это просто навскидку посмотрел и подумал, а если глубже вникнуть? Но сидя на „Ё-Моё“ (Донецкое кафе на берегу Кальмиуса, которое облюбовали высокопоставленные военные. — прим. авт.) не вникнешь. (А может там штаб замаскированный, а я выдаю). Короче идём заказываем оптимизм на алиэкспресс, а то у меня заканчивается. У тебя нету? Поделись, а?»

Оптимизма и адреналина у меня было тогда хоть отбавляй, только ездить на прилёты каждый день стало надоедать. Но тогда для разнообразия, чтобы поразить любопытствующих, причём как в прямом, так и в переносном смысле поразить, вэсэушники стали применять и тактику повторного удара. То есть после того, когда на место прилёта собирались пожарные, скорая и интересующиеся горожане, в это же место наносился повторный удар. В один из дней того декабря 2022-го, приехав на обстрелянный (очередной раз) радиорынок «Маяк», мы чуть не попали под повторный удар. Мы видели разрывы, которые, вспарывая полотно, быстро шагали по дороге по направлению к нам, остановились буквально в ста метрах. Склад на радиорынке пылал, и на этом красивом апокалиптическом фоне я записал своё включение.

В новом году «блуждающий град» исчез так же резко, как и появился. Как будто ослепительный свет пролился на чешского или бандеровского вампира. Видимо, им занялись компетентные люди, о которых писал мне Вал и которые хорошо вычисляли «хуй к носу». Ракеты и снаряды в центр, конечно, не перестали прилетать, но хотя бы не каждый день.

Иногда сама природа помогала дончанам отдохнуть от обстрелов. В том же декабре того же 2022 года все наблюдали другой феномен, который вошёл в мою хронику, как «туманное перемирие». В один из дней город окутал мягкий, добрый туман. Всё стихло. Ни звука, ни одного артиллерийского раската. Ни одного разрыва за целый день, ни одного. Город окутала молочная пелена. Туман в Донецке всегда за мир. Беспилотники не летают, артиллерия и люди спокойно спят, канонады с окраин города не слышно.

Туманное перемирие объявлялось природой и весной, и осенью, когда после дождей резко теплело и пар шёл от этой многострадальной земли. Природа прекращала обстрелы во время выпадения осадков, и наоборот — когда осадки испарялись. И за окном стояла тишина. Было слышно только, как капель-многоножка бежит по карнизам.

Хотя нет. Весной, когда весь город был в белом дыму, одна наша пушка не прекращала огонь. Я регулярно слышал её железные вздохи и в туман, и в ясную погоду, и днём, и ночью, когда остальные орудия стихали на сон. Одинокая пушечка круглосуточно с незавидной для укpoпов регулярностью раз от разу для профилактики выплёвывала в их сторону из своего жерла снаряды. По ней можно было сверять часы, она отсчитывала донецкое время. Она действовала согласно чьему-то забытому приказу и стреляла по полученным координатам. Куда стреляешь ты, пушечка? Отчего тебе ни днём, ни ночью не спится? — просыпаясь, шептал я ей в глубокой ночи. — Дан приказ мне — по хox-ла-а-а-ам! — зевала пушка и навесом, через весь город, выстреливала в мой сон и в ночное звёздное небо очередной снаряд.

Природа могла и кооперироваться с войной. Когда пришла весна, бешеная капель за окном сливалась со скрежетаниями и содроганиями яростных боёв, которые доносились с окраин.

Бах! Бум! Па-па-па-па-па! Во-у! Бам-бам!

И вместе с тем столь же яростно: кап-кап-кап-кап!!

Природа даже мимикрировала под войну. 8 июля 2023 года — я хроникёр Донецка, я точно ориентируюсь по записям в своём дневнике — в Донецк пришла гроза. Гремели природные «прилёты», и естественное имитировало искусственное. Разряды слышали все районы, слышал Ворошиловский, слышал Киевский, слышал Калининский, слышали Куйбышевский, Маяк, Текстили, Петровка, Гладковка… Но жертв и разрушений в этот раз не было. Чтобы не возникало недоразумений, городские переклички закрывались, так как жители обманывались и рапортовали о прилётах.

Удивительно, но у природы свои планы и свои наступления, и у неё очень точные часы — как подсказывают мне мои записи, ровно через год, день в день, точнее, ночь в ночь, 8 июля 2024 года в Донецк снова пришёл грозовой фронт. Находясь целый год где-то на ротации, он набрался сил, его усовершенствовали и сделали аномальным. Тогда всё небо Донецка сверкало и гремело не переставая, молнии пробегали по городским кварталам Донецка как будто наступил Апокалипсис, в принципе, в котором мы все и пребывали. Подозреваю, что ни один я стоял у окон, зачарованный зрелищем. Грозовые бои шли всю ночь.

Ствольная артиллерия противника не переставала долбить Донецк. Выезды на места прилётов стали рутиной. Иногда, играя в лотерею смерти, украинские артиллеристы накидывали в центр города и убивали, например, женщину, которая вышла в магазин за продуктами. Или снаряд падал на детскую площадку, калеча играющих там детей. Но больше всего страдали, конечно, прифронтовые районы. Там вообще прилётами никого не удивишь с 2014 года. Так как бои и перестрелки велись буквально на границе города, то, соответственно, в прифронтовых районах находилось множество военной техники и располаг. Причём танки или «Грады» можно было увидеть на дорогах вместе с гражданским автопарком. Сидишь под мостом вместе с бойцами, где у них танк и БМП прячется, а по соседней полосе проезжает гражданский автомобиль. Не говоря о том, что сверху по мосту идёт весьма оживлённое движение.

Больше всех страдал Петровский район, он примыкает к Марьинке, кровопролитные бои за которую шли до конца 2023 года до полного разрушения и освобождения посёлка. Как-то, узнав, что куда-то на Петровку прилетел пакет «Града», я выехал в этот район. Однако после опроса нескольких жителей, попавшихся мне на пути, выяснилось, что никто об этом ничего не знает. Тогда я позвонил Андрюхе Руденко, всезнающему донецкому пропагандисту. «Братан, — нравоучительно ответил мне Андрей, — если прилёт был, а о нём никто не говорит и не пишет, значит ракеты попали куда надо».

Куда надо — значит была военная цель, и она, к сожалению, поражена противником. Об этом по законам информационной войны нужно молчать. Какая-то цель есть почти у каждого обстрела. Зачастую, делая репортаж о том, что снаряд попал в жилой дом, пропагандисты, как с нашей, так и с другой стороны умалчивают, что рядом располагалась, например, военная часть. И это тоже законы пропаганды. Но никакими законами нельзя оправдать, например, беспорядочную артиллерийскую стрельбу по центру Донецка. Или удары РСЗО по гражданским кварталам. Или разброс «лепестков» — еле заметных в траве мин, которые отрывают ступни, ими обильно осыпались жилые районы Донецка в августе 2022 года.

Август, вообще, по каким-то неизученным метафизическим причинам всегда был тяжёлым месяцем для России, а во время СВО — для Донбасса. В частности, и для Донецка последний месяц лета не сулил ничего хорошего. Через год, после того как на город осыпались лепестки, в августе 2023 года в шумовом фоне Донецка произошли изменения — его стали засыпать кассетами.

Как звучат кассеты? О, этот звук хорошо знаком и тем, кто не слышал и не вкушал войны — разрывы кассет похожи на фейерверки. В августе 2023 весь центр Донецка по вечерам слышал шипение кассет. Сначала раздаётся глухой разрыв — это ракеты разбрасывают по площади множество боезарядов. А потом уже они начинают хлопаться с характерным звуком. Бух… Пш-пш-пш-пш-пш… Через некоторое время снова — бух… а за ним опять пш-пш-пш-пш-пш…

«Война, как и вода, содержит газы — И это были пузыри войны»

— вульгарно перефразирую Шекспира.

Весь август 2023 года по вечерам враг устраивал дончанам эти салюты смерти. Пузыри войны лопались, забирая жизни случайных прохожих. Били кассетами в район «Донецк Сити», в стык центрального Ворошиловского и Киевского районов. Осколки залетали в окна, корёжили припаркованные машины. Кассеты могли притаиться, не разорвавшись, в ветвях деревьев, и уже утром забрать жизни детей, играющих на площадке, или коммунальщиков, чинящих перебитые провода. Какую военную цель хотели поразить вэсэушники, пуская по густонаселённым кварталам кассетные боеприпасы, было предельно ясно. Украинские эльфы хотели убить в этот раз побольше не орков, а донецких хоббитов.

Вообще, после зоны СВО я с большим напряжением смотрю на салюты и фейерверки, устроенные по какому-нибудь праздничному поводу на «Большой земле». Как-то зимой мне пришлось вместе с сыном отстоять шестиминутную световую феерию, развёрнутую по поводу новогодних праздников в вечернем небе Санкт-Петербурга. Всё небо над Петропавловской крепостью хлопалось и разрывалось красными, зелёными, синими и жёлтыми огнями. Разум понимал, что это обычный салют, но инстинкты, наработанные в зоне СВО, посылали в мозг импульсы, сигнализирующие об опасности. Всё внутри меня сжалось и напряглось, моё сознание зависло. Никакой радости теперь для меня салюты не несут, они стали неприятным зрелищем.

Примерно так же реагируешь на любые резкие звуки в миру. Например, тебя заставляет напрячься резкий хлопок автомобиля со снятым глушителем, хозяин которого необоснованно считает себя крутым. Хотя он сильно рискует своим движимым имуществом — я задумывался не кинуть ли мне, например, в автомобиль камень. Это военный синдром, ничего не поделаешь. Или ещё тебя очень напрягает гул пролетающего пассажирского авиалайнера в районе аэропорта. «Блин. Я чуть не обоссался…»

Хлопала в городе и ПВО — эти ударные звучали часто в шумовой симфонии Донецка. Где расставлены противовоздушные комплексы — большой секрет, но из окон своей квартиры я неоднократно наблюдал, как светлячок ПВО, быстро перемещаясь по вечернему небу, залетал за сиреневое облако, и через секунду раздавался грохот. А днём от ПВО на небе можно увидеть белые пушистые вензеля, а также грибки на месте сбития. К лету 2023-го мы уже приспособились сбивать или отклонять «хаймерсы», но враг действовал хитрее. Первая порция ракет перегружала противовоздушную оборону, а ракеты из следующей очереди могли и достигнуть цели. Поэтому, когда ты находишься на улице и слышишь в небе частые хлопки, лучше перебраться в безопасное место, хлопки говорят тебе о ракетной опасности — сирены в Донецке не использовались ввиду их бесполезности, так как город могли обстреливать ежечасно. Находясь дома, можно и от ПВО услышать грохот, похожий на прилёт. Но не обязательно это «плюс». Ты лезешь, как всегда, в городские чаты и переклички, и узнаёшь, что разрыв слышали во всех районах, а это значит, что ракету сбили, и она взорвалась над Донецком.

В октябре 2023 года звуковой фон Донецка снова существенно поменялся. Это принялись всерьёз за Авдеевку. Как-то резко наши военные нарастили численность техники и войск под Донецком, навезли мобиков и пошли в наступление. Но сначала, как положено по военным учебникам, атаке предшествовала мощная арт-подготовка. В городе я тогда отсутствовал, был в отпуске на «Большой земле», но мне Вал написал:

«Что-то на моей памяти такого не было. Даже в начале СВО. Всю ночь долбали, весь горизонт сверкал от вспышек. Там такое молотилово идёт, можешь себе представить!»

Когда через неделю после начала наступления я приехал в Донецк, звуки боёв под Авдеевкой уже вошли в монотонный ритм. Бах! — ах… ах… ах… ах… ах… ах… Бох! — ох… ох… ох… ох… ох… ох… Весь город слышал вздохи артиллерии, и я в том числе, находясь на 11-м этаже своей квартиры в центре города. «Ворошиловский громко», «Калининский слышно», «Это наши» — пишут в городских перекличках. Под Донецк пригнали кучу САУ, и они снова долбили по Авдеевке. И не только САУ, а и другие пушки тоже подкатили. И «Грады». «Грады», «Смерчи», «Ураганы» — снаряды и ракеты полетели над городом. Погода стояла ясная, но с железными осадками для эльфов. Теперь всё летело в них, а не в нас. Не сказать, что интенсивно, но монотонно и регулярно. Раз в две минуты, в минуту, в три, вздыхает артиллерия, небо дрожит, и слышны бахи, то далёкие, то близкие. Иногда по небу шаркают «Грады».

На что похожа артиллерийская канонада? Про великана с железными чемоданами я писал уже в самом начале, да, он снова пришёл. А вот другая метафора — как будто где-то идёт стройка и сдвигаются большие плиты. И там, под Авдеевкой, медленно, но неумолимо, метр за метром, сдвигался фронт.

Фронт сдвигался под Авдеевкой, мы наступали и окружали её. Генералы на жертвы не скупились, им даны были ресурсы и карт-бланш на всё. Но при этом находиться в прифронтовых районах становилось опаснее. Течение войны бурное и постоянно меняется. С осени 2023-го город стали активно атаковать fpv-дроны и «Бабы-Яги» со сбросами.

— Да жители реально, выходя из подъезда, на небо оглядываются, не летает ли дрон над головой.

Когда я заезжал «за ленточку», всегда интересовался у водителя, что изменилось. И тогда оказалось, что мы сделали ещё один шаг в жестокое будущее.

Осенью 2023 года изменилось многое. Дорога через Ясиноватую на Горловку фактически была перерезана из-за fpv. Когда-то фронт пролегал от трассы в двух километрах, по ней тоже ездить было опасно — на дорогу мог упасть «Град» или лечь снаряд. Но с этой опасностью не считались даже гражданские — между городами вполне оживлённо курсировали автомобили. Но теперь и дня ни проходило, чтобы на участке Ясиноватая — Горловка не сгорала какая-нибудь машина. В конце концов, движение по трассе почти полностью прекратилось. Те, кто не хотел совершать крюк через Енакиево, затрачивая лишний час, а ехал из Донецка в Горловку напрямую, считались отчаянными безумцами. Север Горловки фактически накрыло серой зоной из-за сбросов и fpv. Высокопоставленные военные с джипов и УАЗов пересаживались на невзрачные гражданские авто, чтобы не привлекать внимания укpoпских БПЛА.

В самом же Донецке в такой ситуации оказались Кировский, Куйбышевский и Киевский районы. Ну и конечно же, Петровский, жители Петровки — самые отчаянные жители в мире. Чуть ли не каждый день поступали сообщения об атаке fpv на гражданские автомобили, а также машины скорой помощи, автобусы и маршрутки. А на привокзальную площадь Донецка часто любил прилетать дрон со сбросами.

— Нет, сейчас не поедем, опасно, — отказал мне водитель, когда я намеревался снять последствия очередного сброса на вокзальной площади. Автобус отстаивался на конечной, сброшенный боеприпас, взорвавшись, пробил ему крышу. Раненого водителя увезла скорая. — Там этот беспилотник ещё кружит, посмотри переклички.

И точно, в городских пабликах пишут:

— после сброса он повисел над перекрёстком и полетел в сторону города!

— он полетел к «Донецк Сити»!

— летают как у себя дома!

Весь город следил за передвижениями дрона. В конце концов, он долетел до «Донецк Сити» и там снова бахнуло — беспилот сбросил снаряд на парковку.

«Донецк Сити» — это торговый центр на стыке центрального Ворошиловского и Киевского районов, исходя из этого, можно понять глубину проникновения беспилотников. «Донецк Сити» часто фигурирует в сводках, но в свободное от обстрелов и сбросов время торговый центр продолжает работать. Мы же, корреспонденты, работаем в любое время суток — выждав некоторое время и убедившись, что дрона в небе нет, мы поехали на вокзал снимать развороченный сбросом автобус.

В феврале 2024-го в партии, которую разыгрывала наша армия, зазвучали новые, самые тяжёлые инструменты войны. Это под Донецк завезли ФАБы.

Вал делился как-то со мной впечатлениями от ФАБов. Он, как человек пытливый, видел действия ФАБ-500 во время штурма Мариуполя. На левобережье его подразделение заняло одну пятиэтажку, следующая хрущёвка находилась в серой зоне, а через неё в доме находились азовцы. Вот на этот дом и упала авиабомба.

— У меня как будто в мозгу что-то взорвалось. А дом передо мной изогнулся, и его протрясло, — не без доли восторга рассказывал мне Вал.

Когда авдеевские укрепы стали усилено бомбардировать ФАБами, казалось, что земля трещит, и возникали серьёзные опасения, не пробьём ли мы там земную кору. В небе слышен был гром и видны были молнии, свидетельствующие об искусственной аномалии, которую устроила наша армия yкpопским войскам. Одним вечером, в один из дней, когда дали воду, я лежал в ванной, и за какой-то час насчитал несколько десятков глухих и тяжёлых ударов. И когда я вышел из ванны и, подойдя к окну, вслушивался в вечернее небо Донецка, эти удары продолжались — ВКС РФ строило в Авдеевке улицу ФАБрициуса. Звуки этой разрушительной стройки в чатах обсуждал весь Донецк. Казалось, проснёшься утром, а Авдеевки больше нет.

ФАБы исполняли звуковой эндшпиль. В итоге мы так стучали в железные двери Авдеевки, что они соскочили с петель. В середине февраля 2024 года Авдеевка, этот город-удавка на шее Донецка, была наконец взята.

* * *

Итак. В Донецке сейчас не так шумно, как раньше. Точнее, шумно, но днём, и это мирные шумы. Шум автомобилей, например, которых после взятия Авдеевки стало так много, что на дорогах возникли пробки. Иногда бахает ПВО, но лишь иногда. Фронт укатился за Авдеевку, и до Донецка можно дотянуться только «хаймерсами» или баллистикой. И только Петровке пока ещё достаётся от украинской артиллерии, этот район так и остался ближайшим к линии фронта. И оттуда ещё время от времени появляются новости о погибших в результате прилёта. На один из таких обстрелов, который стал очередной трагедией, мы выезжали.

Околица Петровского района. Вдоль крайней улицы перед лесным массивом рассыпаны в ряд непрезентабельные деревянные одноэтажные дома — шкатулки нужды и ящики бедности. Цены на недвижимость и жизнь здесь невысоки. Хотя частный сектор Петровки и страдал от обстрелов ежедневно, но у жителей зачастую не было возможности уехать подальше от осадков войны. В один из домов и прилетел рано утром украинский снаряд.

Небо затянуто серым облачным дымом, кропит мелкий дождь. Под ногами грязь и жёлтая прошлогодняя трава. По другую сторону от дороги небольшой лесок — сетка из торчащих из земли прутьев и голых деревьев. Вдалеке продолговатой земляной кучей темнеет террикон. Это середина марта, здесь всё в тусклых красках и серых тонах — это только начало весны, природа не успела ещё расцвести и зазеленеть, чтобы прикрыть срам войны. Всё жухло, серо, банально и убого. Полдома разнесло, остались только обгоревшие стены и проваленная вовнутрь крыша. Валяются почерневшие балки, покорёженные и облупленные оконные рамы и весь вываленный наружу сожжённый скарб, накопившийся за долгое время. Таким образом завершилась история одной донбасской семьи.

Их было пятеро. Муж, жена и трое детей. Муж год назад погиб на фронте. Но молоху войны этой жертвы показалось мало. Судьба вдогонку нанесла сокрушительный удар. Снаряд убил разом всех троих детей — мальчику шёл 10-й год, старшей дочке было 17 лет, а самой маленькой — 2 годика.

Мать удалось спасти — в этом вся бездонная пропасть трагедии. Это жуткая, чудовищная история, сродни библейской об Иове. Но Иову Бог в итоге всё вернул, а что возвратится этой женщине? Много, очень много вопросов возникает таких, что есть грех впасть в ересь.

Да, вот здесь они лежали, перед домом — я видел репортаж коллег. Спасатели вытаскивали из догорающего дома и раскладывали перед забором одного за другим три детских трупика.

А поздней весной на Донбассе земля зеленеет и распускаются красные, красные маки.

В июне весь Донбасс зацветает маковыми полями. Яркий, чудный, чудесный феномен этих мест. Маки для донбасских степей — это как северное сияние для Крайнего Севера. Для меня, в прошлом жителя Приполярья, а теперь — холодного и каменного Петербурга, удивительно наблюдать маковое цветение. Как-то в один из многих заездов я попал в самый его разгар.

Мотаюсь туда-сюда я часто — Россия — Донбасс — Россия и снова Донбасс — и кажется, что уже не дни, не месяцы-недели, даже не годы, а десятилетия прошли, настолько интенсивно течёт, бурлит и кипит жизнь в зоне СВО. Война началась неожиданно, и получилось очень по-русски — всё, всё пошло не по плану, разгорелись степи Украины пожаром, и войне конца-края не видно. Падают железные дожди, лижут небеса языки пламени, чёрными змеями жалят дымки на линии боевых столкновений. Вот и продолжаются командировки, мои путешествия туда и обратно. Донбасс — Большая Россия — Донбасс. И снова Россия. Большая Россия.

И снова Успенка, пограничный пункт — прошёл контроль, серьёзный пограничник посмотрел на тебя через стекло своей будки и вернул тебе паспорт. Теперь ты за лентой. И на той стороне встречает тебя наш водитель Раллист на чёрном дракаре, нашем боевом автомобиле. Ты с ним едешь в Донецк. Возвращаешься — наверное, уже так.

И тогда в начале лета цвели за окном маковые поля — пёстрый шарф, зелёный в красных крапинках, тянулся за окном до ряби в глазах. Какая красота! Не выдержал, попросил Раллиста остановиться на обочине. И мы с ним, как Страшила с Дровосеком, сошедшие с дороги из жёлтого кирпича, зашли в маковое поле за лесопосадкой.

Зашли, встали, как заколдованные, и восторженно смотрим. Маки, красные маки пылают от края до края, здесь и везде до горизонта. Зелёное море с лёгкими волнами холмов, вдоль и поперёк исполосовано алыми линиями, которые вблизи превращаются в красные разрывы лепестков.

Так и солдатские жизни распускаются красными цветками на донбасских полях сражений. В период макового цветения военные действия резко активизируются. К июню деревья и кусты обрастают зелёнкой, становится больше возможностей для манёвров с железом и плотью. Наступление, контрнаступление, танковая атака, мясной штурм. И красная, красная кровь брызжет на зелень. Капает на землю алая солдатская капель.

Вот такие они, поля войны, Поля Господни. Не перейти, не перебежать их, не дойти до края. Заходишь в них, и подкашивает тебя дурман войны. Забегает в поля солдат, потом сбавляет темп, идёт, потом уже бредёт, продираясь сквозь невидимые преграды, и падает, забывается смертным сном. И что ему в том сне приснится?

Маки — это символы сна и смерти — знаю я, начитанный гуманитарий. Это цветы Деметры, богини плодородия, матери-сырой земли. Её дочь Персефона каждый год совершает путешествие туда-обратно в страну мёртвых. И когда она возвращается к живым, то Деметра снимает свой зимний траур, радуется. И распускается зеленью природа, и цветут, цветут красные маки. И я радуюсь, когда возвращаюсь на Донбасс.

Я сравнил себя и Раллиста со Страшилой и Железной Дровосеком, и действительно, мы похожи на персонажей этой детской книжки. На мне широкополая тёмная военная панама, рубашка-хаки с обрубленными рукавами, а домашние чёрные штаны пузырятся в коленях — вшивый интеллигент, пугало огородное, Страшила — зачем приехал на войну, чудо в перьях?

Раллист — точно Железный Дровосек, тут сомнений нет. Он помешан на военной экипировке. И каких причиндалов у него нет! Наденет всё Раллист на себя, залепит плечи, бёдра защитой — и точно Железный Дровосек. Только вместо топора — автомат Калашникова, который мне, гуманитарию, уже трудно опознать из-за навороченного тюнинга.

Да, я определил себя Страшилой, но на самом деле Страшила — это Ростик, мой друг и напарник. Накануне моего приезда он прислал своё фото в маковых полях Запорожья. Он такой же полный, как мешок, набитый соломой, и у него светлые волосы. В Запорожье тоже цветут маки, и туда Ростика послали в командировку. Или… нет, я передумал. Ростик — это же Лев, точно! Был же ещё и Лев, большой, крупный и ласковый. Да, хорошо, пусть будет так. Я остаюсь Страшилой.

Ростик на фото закован в броню, такую же, как у меня — год назад, перед войной, мы заказали вместе два одинаковых комплекта бронежилетов. Только у меня размер поменьше в силу моей комплекции. Шлем, правда, новый — но и я точно такой же приобрёл, такие делают для журналистов под номерной заказ.

Вид на фото у Ростика задумчивый. Сорвал маковый цветок и чуть щурясь смотрит на него. А позади него маковое поле, море красных разрывов в зелени.

Позёр, какой же Ростик, всё-таки, позёр, подумал я. Он всегда был таким. Как только Ростик появлялся в объективе чужого фотоаппарата, выражение его лица становилось брутальным (насколько это возможно) и он занимал монументальную позу. Я давно уже это приметил.

— Сфотографируй меня, — попросил Ростик.

Он развернулся ко мне, и его круглое, бородатое лицо под армянской каской приняло сосредоточенный и серьёзный вид. Нас взяли в экипаж на выезд, и мы сидели на заднем сиденье автомобиля. За окном мелькали марсианские пейзажи Нагорного Карабаха. Это был октябрь 2020-го, шла война в Арцахе, и мы ехали из Степанакерта в гости к армянскому спецназу, засевшему где-то в горах Агдамского района. В тот день автомобиль, на котором мы ехали, проколол колесо, и мы встали на открытой местности, и над нами кружил азербайджанский беспилотник. «Ой, бля!» — произнёс Ростик, когда услышал еле слышное жужжание. Несмотря на то, что жужжание было слабым, это было жужжание смерти — в небе Нагорного Карабаха активно работали дроны-камикадзе.

— Не паниковать! — командовал Семён, старший нашей журналисткой группы. — Собрались, быстрее, быстрее!

Запаска всё никак не хотела ставиться на болты. Мы вынуждены были подкапываться подручными средствами в каменистой земле — домкрат не поднимал наш минивэн на каких-то несколько нужных сантиметров. Жужжание то усиливалось, то удалялось. Тогда беспилотники были в новинку, не то что сейчас, когда рои дронов кружат над линиями боевого соприкосновения. Мы впервые столкнулись с такой опасностью.

И избежали её. Нам удалось быстро поставить запаску и уехать.

Ничто не сближает, как война. До армяно-азербайджанского конфликта мы слышали друг о друге, но близко познакомились, встретившись уже в Арцахе. Мы были командированы своими изданиями, но не думали, что конфликт разгорится в полномасштабную войну, и поэтому приехали налегке. Я достал два армянских бронежилета и один отдал Ростику. Мы решили держаться вместе, и когда Степанакерт стали разносить ракетами, нашпигованными кассетами, он переселился в мой гостиничный номер. Так мы подружились. Мы хотели стать крутыми военкорами, и только встали на этот путь, это дело было для нас в новинку.

Мы были идеальной военкоровской парой и дополняли друг друга. Я высокий и худощавый, он — невысокий и «в меру упитанный». Он весёлый и полный, как Портос, я — нечто среднее между меланхоличным графом де Ла Фер и сангвиником Арамисом. Дон Кихот и Санчо Панса, Суслик и Хорёк, Толстый и Тонкий — трудно найти больше в мире диалектической гармонии. Я читал книжки — он выпивал, и я его ругал за это. Помимо репортажей я писал прозу, а Ростик — стихи, забавные и неплохие. Позже наша пара получила международное признание — на каком-то зарубежном сайте фото с нами из Степанакерта, когда мы фотографировали воронку от ракеты, было выставлено за несколько сот долларов.

В конце концов мы с Ростом попали под мощный обстрел, когда пошли искать «Смерч», упавший на заднем дворе гостиницы, где мы жили. Ракета забурилась в изумрудный газон и не разорвалась. Мы осторожно обфотографировали круглую нору, в которую зарылась смерть. «Так… съёбываем отсюда», — сказал осторожный Ростик, но уйти мы не успели, так как после его слов сразу начался новый обстрел, который стал нашим боевым крещением. Мы очень быстро бежали к подвалу соседнего дома, с ужасом и, как пел Высоцкий, «гибельным восторгом» наблюдая, как тонкие дрожащие иглы чёрных ракет разрезают нежно-голубое небесное полотно и вонзаются где-то поблизости — близости, смертельной для нас. Всего мы увидели пять ракет. Азербайджанские войска обстреливали Степанакерт кассетными зарядами из старых советских запасов, они срабатывали 50/50. В нашем случае ни одна из пяти ракет не взорвалось. Нам крупно повезло.

К вечеру интенсивность обстрелов достигла своего пика, и журналистов эвакуировали. На город опустился туман, в котором раздавались хлопки разрывов. Степанакерт стоял в молочной пелене, и долгая, заунывная сирена вытягивала струны души. Минивэн ездил по адресам, собирая журналистов, чтобы их увезти в Ереван. «Ой, бля…» — помню бритый затылок Ростика, когда мы ехали в газельке, он прижал голову к сиденью напротив, услышав за окном очередной хлопок.

Через пару дней, находясь в безопасности, в компании друзей мы хвастались пережитыми приключениями. Особенно хвастался Рост. Он всегда был хвастуном-балагуром, склонным раздувать и преувеличивать подвиги. Когда мы через месяц возвращались в Арцах, то во Внуково нас обыскались эфэсбэшники, увидев в сданном багаже наши «Ратники» и каски. Тогда возить в багаже бронежилеты было ещё в диковинку, они могли привлечь внимание очень специальных служб. Тем более «Ратники», наверняка, пизженные, нельзя по закону вывозить за границу. В конце концов, фейсы нашли нас в баре, располагающемся в самом закутке аэропорта, провели в подсобки и подвергли допросу. Допрос проходил с пристрастием, причём страстными были мы, так как были уже нетрезвы. Выслушав наши эмоциональные доводы типа, «вы что, хотите, чтобы нас убило?!», нас отпустили с багажом. Ростик, рассказывая этот случай, рисовал целую спецоперацию о задержании опасных экстремистов.

Не вернуться в Нагорный Карабах мы не могли. После первой командировки, когда мы окунулись в мирную жизнь, нас накрыло тяжёлым военным синдромом. Хмурым облаком в военных штанах бродил я по Питеру. С недоумением рассматривал горящие неоном рекламы, витрины магазинов, счастливые или важные лица, прислушивался к разговорам в барах и ресторанах незнакомых мне людей. Всё казалось мне пустым, лицемерным и неестественным. Я не понимал, почему я здесь, а не там, где продолжалась война, где с людей сдувалась шелуха статусов, должностей и лицемерия, где человеческие взаимоотношения основаны на взаимопомощи и братской любви. Я тысячу раз пожалел, что дал слабину, уехав из Степанакерта.

— Снимешь меня? — попросил Ростик, и дал мне свой мобильный.

Взял свечку, зажёг её, поставил в подсвечник и с самым что ни на есть благочинным видом перекрестился. Ну и позёр, снова отметил я. Это уже армянский монастырь Дадиванк, мы вернулись, как только были подписаны соглашения по Нагорному Карабаху. Дадиванк находился на территории, которая по договорённостям должна была отойти к Азербайджану. По пути нашего следования горели сёла — уходя, армяне сжигали свои дома, резали скотину, которую не могли увести с собой. Звучал звук бензопилы — массово пилились деревья. Это был очередной исход древнего народа. Передача территорий должна была состояться через два дня, и армяне совершали паломничество в Дадиванк к своим святыням, не рассчитывая уже увидеть их снова. Вооружённые бородатые мужчины крестились и склоняли головы перед входом в армянскую церковь. Там же мы стали свидетелями, как российские миротворцы развернули свой блокпост — как выяснилось позже, это была личная инициатива одного капитана.

По просьбе Ростика (позёр!) я снимал его на фоне российских миротворцев, флагов, бронетранспортёров и сгоревших домов. Потом, отколовшись от армянской делегации, мы остались в полублокированном Степанакерте — в городе ещё не было света, газа, тепла. Возле гостиницы, где мы жили, стояли мешки с мусором, и кучковались бородатые армянские добровольцы с автоматами — такая романтика нам была по сердцу. В течение недели мы фиксировали, как на наших глазах город стал оживать, появилось электричество, потом вода и тепло, в Степанакерт стали возвращаться беженцы.

Война в Карабахе закончилась. Мы расстались и разъехались по своим городам. Но несмотря на то, что нас разделяли тысячи километров, мы всегда были на связи. Он мотался в электричке между Екатеринбургом и Тюменью, я в «Сапсане» — между Питером и Москвой. Пространство разделяло нас не постоянно — мы встречались в Москве, он приезжал ко мне в гости в Питер, зато время неизменно — я старше Ростика на 12 лет. Но с днём рождения мы поздравляли друг друга с разницей всего в два дня — родились мы под одними звёздами. Мы по-прежнему оставались напарниками. Толстый и Тонкий, Портос и Атос — Ростик любил хорошо выпить и закусить, а я, как утончённый питерский интеллигент, любил пожурить его за это и позанудствовать на литературные темы.

Наша переписка всегда была полна скабрёзностей, пошлых шуток, обсуждения женщин, знакомых и незнакомых, весёлых мужских разговоров о сексе, войне и политике. Он делился со мною своими тайнами, я в ответ — своими секретами.

«Ахахаха», — писал он мне в ответ на мои рассказы неприличного содержания. «Угу», «Ага», «Ох» — ещё такие междометия использовал Ростик, общаясь со мной.

Также в переписках и переговорах мы делились, обсуждали и строили наши новые планы. Мы мечтали «о подвигах, о доблести, о славе», рассматривали карты и выискивали на них новые горячие точки. Пробивали ЦАР — «Дима, мне сказали там очень опасно!»; думали посетить Косово — как там сербы в окружении албанцев?; вели переговоры по Ирану — ведь, не поспоришь, очень интересная страна. Мы были очень легки на подъём, несмотря на тяжесть наших бронежилетов. Бронежилеты мы всегда носили одинаковые — в Степанакерте у нас были армянские, на время второй поездки в Арцах нам подогнали русские «Ратники», и в конце концов, Рост раздобыл две каски, обшил их оливой и заказал какие-то навороченные броники, которые шьют для вагнеровских штурмовиков. И я до сих пор работаю в нём на Донбассе.

Вместе мы отправились в путешествие по Средней Азии. Откуда и почему в Россию едут мигранты — такая была тема нашего журналистского расследования. Путешествуя по Узбекистану — из Ташкента в Ферганскую долину — мы любовались красотами горного перевала Камчик. В Фергане обследовали рынок трудовой силы и близлежащие кишлаки. Вернулись в Ташкент мы вместе с песчаной бурей — как нам сказали старожилы, такого явления не наблюдалось около полувека. Но всё когда-то меняется. Погода, страны, люди и города. Мы родились в Империи, жителей которой готовили к жизни в раю, а она распалась, и наше становление пришлось на адский угар 90-х, период полураспада. Потом, став взрослыми, мы путешествовали, обследуя осколки когда-то великой страны, и внимательно их рассматривали. Некоторые из них полыхали конфликтами и сверкали войной — Карабах стал одним из таких. Но самый роковой и крупный осколок уже нагревался и тлел, и большая война, о которой немыслимо было даже подумать, которую ни мы, ни кто другой и не предполагал, ещё ждала нас впереди.

Из Ташкента несколькими днями ранее мы отправились в Самарканд, знакомиться с его древностями, а уже к ночи мы отправились к границе с Таджикистаном. Переход узбеко-таджикской границы ночью пешком во время ковида и карантина — то ещё приключение.

Мы восторженно переглядывались друг с другом, когда, пройдя «узбеков», шли к «таджикам» по пустой пешеходной дорожке. Ночь, граница, лупят по темноте столпами света прожекторы. Два человека идут в сторону тёмного Таджикистана. На межграничье не наблюдалось никого, кроме этих двух отчаянных русских — то есть нас. На таджикском пропускном пункте нам пришлось иметь дело с «чёрной таможней». Так как мы состояли с таджиками в одном ОДКБ, денег «чёрной таможне» мы решили не давать и не дали. Дали глухонемые таджики с той стороны, они торговались с земляком в форме, выкидывая перед его невозмутимым смуглым лицом палец за пальцем. Это была сюрреалистичная пантомима.

— Пропусти их, это хорошие, ребята, — в итоге сказал таджикский офицер, когда мы рассказали ему про наше военкоровское досье.

Мы были действительно хорошими ребятами. И весёлыми. От границы до Душанбе через Гиссарский хребет мы добирались по серпантину горных дорог и сеть тоннелей «Истиклол». Проезд через тоннель был платный. Так как все ожидания о тотальной коррупции в Таджикистане оправдались, мы предположили, что все деньги, заплаченные автомобилистами, приходят напрямую какому-нибудь чёрноволосому племяннику или внучку Рахмона в виде эсэмэски. И тот, зевая, смотрит ночью на вспыхнувший экран телефона. Ну, мы ему накидали монет, трясясь от смеха в ночном такси.

У нас не всегда получалось путешествовать по горячкам точкам вместе. Ростик без меня посетил Афганистан, когда к власти пришли талибы. Я — Казахстан, когда там начались беспорядки. И у него, и у меня случались определённые журналистские успехи. Например, я опубликовал эксклюзивные кадры высадки наших десантников на Байконуре, а Ростик додумался на приёме у министра иностранных дел Афганистана задать насущный для талибов вопрос: «Чей Крым?». Ответ облетел все мировые агентства — «Талибы признали Крым российским».

Война, за которой мы охотились, держалась гор, но в следующий раз она спустилась и расползлась, растеклась по равнине… Перед объявлением СВО мы встретились в Донецке. После совбеза и признания народных донбасских республик стало уже понятно, что продолжение точно последует. Но никто не ожидал, что события развернутся так глобально и всеобъемлюще.

Мы искали повод проявить себя, мы жаждали приключений, и война на Украине утолила эту жажду сполна. Она затопила и поглотила нас с головой, утянула в свой водоворот. Стремительное наступление на Киев и отступление из-под него, штурм Мариуполя и осада Азовстали, освобождение Северодонецка и Лисичанска, «перегруппировка» в Харьковской области, бомбардировки Донецка, оставление Красного Лимана, уход из Херсона за Днепр, бои за Авдеевку и Бахмут, — об этих и других событиях мы читали друг у друга в репортажах и новостях. Работали мы в разных редакциях, нас развело разными потоками. Ростик поехал на Харьковщину, а после потери Изюма и Купянска осел в Мелитополе, я же остался в Донецке.

Но мы всегда держали связь, по-прежнему созванивались, переписывались, я читал на экране своего мобильного его «Ахахаха», «Угу», «Ага», «Ох». Изредка мы пересекались и вживую, то в Донецке, то на «Большой земле», в Москве или в Питере. Увидев в новостях, что довольный и пузатый Ростик получает спецпремию «золотое перо» от Союза журналистов, я, когда был в Красном Лимане на базе отдыха, занятой комендачами, смародёрил «золотой» микрофон от караоке и подарил ему на день рождения.

Ростик продолжил позировать на фотографиях. Я видел фото на фоне «Градов», танков, пушек, на броне, у костра в полях, и вот, последнее фото, в маковых полях Запорожья… Ничто не разлучает, как война. Ростислав Журавлёв, военный корреспондент агенства «РИА-новости» погиб на Запорожье 22 июля 2023 года…

Хоронили Ростика на кладбище в его родном Екатеринбурге. Всё пронеслось в моём бреду. Было жарко, палило солнце, шумели и шевелились вверху высокие, стройные сосны. Священник читал молитвы, ходил вокруг гроба и звенел кадилом. Недалеко стоял оркестр и выдувал печальные мелодии. Многие плакали, не сдерживал слёз и я.

Ростик лежал в гробу. Нос заострён, лицо жёлтое, как у покойника… Ростик и лежал покойником. Его тело обесцветилось, ссохлось и затвердело — я почувствовал это, когда, прощаясь, положил ему руку на живот. Было очень странно смотреть на него и понимать, что совсем недавно это был человек, любящий жить, балагурить, хвастаться и болтать. И теперь с ним не созвонишься, не встретишься, не поделишься сокровенным. Теперь тебя и его разделяет уже не пространство, а тонкая, но неопредолимая грань измерений, и между нами будет не 12 лет, а больше, и этот разрыв будет постоянно увеличиваться. Да и сам отсчёт времени для нас уже совершенно разный.

Произнесли поминальные речи, затрещали прощальные залпы — Ростика хоронили с воинскими почестями. После того, как гроб вложили в землю и закопали, под прощальный марш славянки прошагал по гравию почётный караул.

Позже я узнал подробности твоей гибели, Ростик. В составе съёмочной группы ты поехал снимать работу «Града». Рядовой выезд, ничего такого особенного для войны. До нулевой линии было около десяти километров. Но оказалось, вас вёл вражеский беспилотник. Прилетела ракета, начинённая кассетами. «Ой, бля…» — наверное произнёс ты, когда она разорвалась над головой. Несколько раскалённых осколков попало тебе в живот, но смертельным оказался один, маленький осколок, который врезался сверху под ключицу и подобрался к сердцу. Тебя спасали, тебя стабилизировали, но ты умер уже в эвакуации, и мысль, что тебе всё это время было больно, для меня невыносима.

Пропал, погиб друг мой Ростик в маковых полях войны. Упал, забылся смертным сном…

И в этом сне Ростик преображается. Он открывает глаза, поднимается из гроба, его румяное и бородатое лицо улыбается. Ростик становится большим, огромным, он раздувается, как облако, отрывается от земли и летит.

Летит над землёй Журавлёв — облако в солдатских штанах. Распластались под ним зелёные квадраты перепаханных железом, прожжённых окурками прилётов полей. Ползут внизу змейки траншей, плывут разрушенные дома и посёлки, тянутся ровные линии ободранных лесопосадок. Идут на земле бои, курятся чёрные дымы, рвётся, как бумага, железо, бойцы падают, оседают, роняют автоматы. И распускаются внизу каплями алой крови, русской крови, маки.

Летит Журавлёв, хохочет. А-ха-ха-ха! Угу-у! Ага-а! О-ох! Рычат танки, бахают пушки, свистят снаряды, плюются огнём дула. Стреляют «Грады», «Смерчи», «Ураганы» — всё ему нипочём.

Летит Журавлёв над Донбассом, улетает от нас в страну теней и грёз, в страну печальных холмов и сумрачной юдоли. А здесь война продолжается. Вы спросите, когда она закончится? Отвечу. Никогда. Никогда эта война не закончится.

Что же дать Журавлёву в дорогу?

Может, книжку?

ПТС-2 — гусеничный плавающий транспортёр.

ТР — труба разведчика.

АКСУ.

Песня В. Козина.