Владимир Марков-Бабкин.

Виталий Сергеев.

Аннотация:

Попаданец из года 2027 от Рождества Христова. — Середина XVIII века. Жизнь престарелого профессора — заново.

Российская Империя. Отрочество юного герцога и юность Цесаревича — прожиты.

Петр III на Троне на десять лет раньше, чем в нашем прошлом. Грядёт Семилетняя война. Жесточайший замес и страшные испытания. После спокойных лет война идет за войной.

Он строил себя, семью, Империю. Сражался под Гельсингфорсом. Победил при Маастрихте. Он — Император Всероссийский.

Впереди у ГГ научные и технические прорывы, прогресс, новые земли, просвещение… И свобода шестнадцати миллионов крепостных. Впереди войны и восстания. Горящие столицы и поверженные королевства…

Обратной дороги нет. Россия и Мир больше не будут прежними.

ПРОЛОГ

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ГОЛОВКИНСКИЙ ДВОРЕЦ. РУССКИЙ ТЕАТР. 22 февраля 1755 года.

Битва. Битва в самом разгаре. Сражение при Цорндорфе не зря считается самым кровопролитным в истории Пруссии.

Кровь. Убитые. Стонущие.

Мы явно побеждаем.

Но, вот вижу в подзорную трубу знакомую фигуру. Король Фридрих лично подхватывает упавшее знамя и ведёт свои войска в безумную атаку на наши позиции. И словно зомби, из всех щелей выползают его солдаты и идут за ним.

Мои явно удивлены. Переглядываются нерешительно. Могут и дрогнуть.

Решительно выхватываю у знаменосца флаг и иду навстречу моему Царственному брату Фрицу. Стена на стену. Армия на армию. За мной тысячи и тысячи.

Я иду. Я веду их.

Могучее войско…

Тихо:

— Liebling, ganz ruhig da. Aufwachest. Wir sind im Theater. Ich bin in der Nähe.

Пауза. Уже по-русски (вдруг не понял спросонку):

— Любимый. Просыпайся. Мы в театре. Я рядом.

Тру глаза. Я её не понял? По-немецки? Смешно. Родной ведь язык.

— Ja, Liebling. Meine Seele, ich bin aufgewacht. Verzeih.

— Peter, Schande über uns nicht.

— Ja, meine Liebe.

Что-то я задремал. Никогда не любил всякие театры. Жена моя покойная очень любила меня таскать по всяким театрам, выставкам и музеям до самой моей старости. И я там, в будущем, регулярно задрёмывал в самый пафосный момент. В этой жизни тоже мало что изменилось. Разве что жена.

Не удержался от оценки сего действа:

— Was ist auf der Bühne?

Лина не оценила мою иронию.

— Зря ты. Прилично играют, кстати.

Прикрываю ладонью зевок.

— Прости, радость моя. Я не ценитель сего. Ты же знаешь.

Кивок.

— Я знаю. Schnarchst du wenigstens nicht. Bitte.

— А я храпел?

Усмешка.

— Ich habe es dir nicht gegeben.

Ой-ой.

— Ну, прости. Ты меня спасла от общественного конфуза. Зато мне снилась битва с Фридрихом.

— Und dass Fritz?

— Шёл на меня с флагом Пруссии. Я не успел его убить. Ты меня разбудила.

Очевидное:

— Du magst Preußen nicht.

— Можно подумать, что ты сама любишь Пруссию.

— Nein, ich mag Preußen nicht. Und Dänemark. Und Frankreich.

Не любит моя жена. Ни Пруссию, ни Данию, ни Францию. Как и Австрию с Англией. Повезло мне с женой в этом плане.

— А меня хоть любишь?

— Обожаю.

Улыбаюсь:

— Im Bett reden.

— Ich fang am Wort, любимый.

Немецкий язык родной для неё и для меня. Мы говорим не задумываясь. По-русски. По-немецки. Нам всё равно. Часто играемся, перекидываясь фразами на двух языках. Дети говорят примерно так же.

Да и что такое немецкий язык? Набор слов народов и наречий. Сейчас Германии нет, в моём, классическом, понимании. Есть Священная Римская империя германской нации. Куча королевств и герцогств. Типа моей Гольштинии. Или Лины родного Дармштадта. Пруссия — крупнейшее королевство. Оттого остальные немцы пруссов не любят. Но, что такое Пруссия в сравнении с Россией? Пусть не пыль на сапогах, но били мы немцев не один век. И флаг с Серпом и Молотом над Рейхстагом тоже не вдруг появился.

— Gefällt dir das Stück?

Кивок Лины. Каролины Луизы Гессен-Дармштадской. Екатерины Алексеевны. Императрицы Всероссийской.

— Вполне сносная пьеса, кстати.

Человек, в моём лице, у которого титулов столько, что бумаги не хватит для описания, усмехнулся и поинтересовался:

— Kann ich noch schlafen?

Размечтался. Спать удумал в театре. Жена закономерно покачала головой.

— Нет. Спать я тебе не дам. Не позорь меня.

— Und abends?

— И вечером спать не дам. И даже не надейся. У меня на тебя сегодня другие планы.

Сокрушённо:

— Es klang wie eine Bedrohung.

Смех.

— А это и не угроза. Бойся-бойся.

— Kaiserin, ihr seid voller Glück und Freude.

— Даже не сомневайся. Ты — мой. А меня ты знаешь. Я получу своё.

— Ich liebe dich.

— И я тебя люблю, Peter.

Верю в это.

Два года я на Троне. Удивительно, но мы с женой как-то поняли друг друга и не конфликтовали почём зря. Слишком много у нас врагов вокруг, чтобы ещё и между собой кусаться. У нас всё степенно. Родился Михаил. Третий сын. Каролина вновь беременна. Пусть и в начальной стадии. Если Бог даст, то будет Александр. Или, если Он же даст — будет Ольга.

Мы не собирались ещё заводить детей, но, так получилось. Думаю, что новой Лейб-акушерке Адриане Ван дер Шаар ещё не раз придётся у Лины роды принимать. Каролина хочет большую семью. Да и я тоже.

Монархи не так часто погибают на войне. Но, случается и такое. Не так уж и редко. Мне нужно надёжное наследование моего Престола. Даже двух. Пока двух, включая Голштинский. Россия же ещё раз может и не пережить Эпоху Дворцовых переворотов.

Я так точно не переживу.

Балы, пиры и охоты?

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала

И повторится всё, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

Бессмертный и не родившийся Блок словно про меня написал. Умрёшь — начнёшь опять сначала. И повторится всё, как встарь.

КОРОЛЕВСТВО ФРАНЦИЯ. ВЕРСАЛЬ. БОЛЬШОЙ ТРИАНОН. САДОВЫЙ САЛОН. 11 декабря 1753 года.

— О, Шарль! — радостно «удивился» Луи, — вы как всегда вовремя, не составите мне партию?

— Ваше Королевское Величество, — вошедший граф сделал реверанс и обнажил голову перед своим сюзереном.

— Ах, оставьте! — жеманно махнул рукой Людовик Возлюбленный, — игры у нас не получится, вы, Шарль, излишне благоразумны, не то что Франсуа-Андре. Как он, кстати, в Петербурге?

Король сделал удар по шару, стараясь загнать его в арку. Ему это удалось и он отложил клюшку-кий.

Вернувшийся из Варшавы Шарль-Франсуа граф де Брольи и маркиз де Руффек снова склонил голову. Играть с Королем в бильярд было бы опрометчиво. Людовик XV не любил проигрывать, но хотел «настоящей игры».

— Господин Филидор, Ваше Королевское Величество, хорошо освоился в русской столице.

— Пьер Третий не выгнал его за дерзость или он терпелив к проигрышам? — Король поставил новый шар против форта и снова взял клюшку.

— «Григор» хорошо с Франсуа-Андре перед отъездом поговорил, и он старается не совершать в варварской стране великодушно прощаемых в просвещённой Франции ошибок, — ответил граф уклончиво.

— Похвально, — согласился Луи, — и есть от этого для Франции какая-то польза?

— Ну, если не считать, что господин Филидор прославил наше Отечество выиграв в Санкт-Петербурге первый Всемирный шахматный турнир, обыграв Лолли и Стамма, — начал перечислять де Руффек.

— О это замечательно, маркиз, — но мы его содержим в русской столице не за этим.

— Да, Сир, — склонил голову Шарль, — он очень хорошо сдружился с русским Царём и тот, по отзывам наших агентов, очень его мнение ценит.

— О, наверно это уважение, заставило нашего «Чемпиона мира» проиграть на турнире моему венценосному брату Пьеру две партии из трёх, — ехидно заметил Людвик, — ладно, вижу что Филидор поумнел, так что у нас с Россией и выкрестом этим?

— Маккензи пишет что Бестужев слабеет, а сделанное им самим и другими якобитами новый Император ценит, — начал издалека посол.

— И потому англичане приняты при Русском Дворе с предложением о субсидии на войска против Фридриха Прусского? — прервал доклад Король.

Величество наконец прицелился и ударив бильярдной клюшкой загнал шар в крепость.

— Русский царь прижимист и не видит причин не брать эти деньги, — решил используя радость Людовика от удачного удара выложить де Брольи, — этот шаг не угрожает напрямую Франции, к тому же, сир, русские склоняются к причастности к гибели Елисаветы Петровны некоторых наших соотечественников.

— Да? Русские что-то нашли? — делано удивился Людовик.

— Нет, Ваше королевское Величество, — пояснил Шарль-Франсуа, — их сведения отрывочны, Орлик и де Бомон сработали чисто, но русские исходят из максимы «Cui bono?» и новый Царь не может не считаться с мнением в обществе что выгодно это было именно нашему Отечеству.

— Потому Вы и скрываете пока этого малороссийского выкреста? — уточнил Король.

— Мы не хотим мешать наметившемуся сближению, — ответил граф, — да и явление Жана Третьего пока не к спеху.

— Вы уверены что это он?

— Многое говорит об этом, Сир.

— Так похож? — король Франции отложил клюшку и поглядел на собеседника, требуя прямого ответа.

— Возраст схож, да и много у него в лице от герцогов Брауншвейгских, если судить по портретам.

Людовик Возлюбленный кивнул.

— Это хорошо, даже если это не он, граф.

— Да, Сир!

— Пусть граф де Орлик позаботится о сироте, — сказал Луи повернувшись к окну, — если и новый русский Царь будет чудить, нам нужно чтобы после него своё место знал этот.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. АРЬЕРЗАЛ МАЛОГО ИМПЕРАТОРСКОГО КАБИНЕТА. 22 ноября 1754 года.

Сумрачный сегодня день. Небо низкое. Питер.

Вчера было Введение во храм Пресвятой Богородицы. Отстоял с супругой всю службу в Казанском соборе. Мы венчались там с Екатериной Алексеевной. Потом десять лет я старался как можно реже появляться там. Перекладывал по возможности сии стояния на Матушку. Но теперь не отвертишься. Теперь уже я здесь глава Российской православной греко-кафолической церкви. И лютеранской тоже если что.

Так что вчера весь вечер внимал песнопениям, росписям и иконам. Ну и молился за доставшееся мне венцом Отечество. В общем, примирился с суточным отдыхом от мирских дел. Сегодня за два дня придется их делать.

Удачно я полтора года назад поставил Николая Андреевича Корфа обер-прокурором Синода. Как раз, когда «попустившего Московские бесчинства» князя Трубецкого я освободил от генерал-прокурорской должности в Сенате. Освободил должность для князя Шаховского — прежнего главы Синода. Так что епископы в мой адрес шибко не лютуют. За ними строго надзирает борон фон Корф. Он же многие тайные дела ведёт, как глава Императорской курьерской службы. Надежный он человек. Но, я помню его же совет: «Не доверяй никому, даже мне». Потому и за ним присмотр есть. Суворов смотрит (отец того самого), Бастиан смотрит, да и Шувалов старший. И за ним. И друг за другом. В делах государственных нет места для любви и дружбы.

Собственно сейчас «на утренний рассол», другой Корф, Иоганн Альбрехт, английского посла Гая-Диккенса приведёт. У Канцлера Бестужева много глаз и ушей. Пока. Нам же сейчас о важных делах покалякать нужно.

Европа беременна войной. Собственно в Северной Америке война уже идёт. Потому я и принимаю этого Мильхиора. Сент-Джеймсский Двор и лично мой царственный брат Георг II хотят отсыпать от своих английских щедрот немного фунтов и стерлингов. Не много, столько, сколько на содержание в ближайшие пару лет тридцатитысячного армейского корпуса против Пруссии мне нужно.

— Пётр Фёдорович, гости уже в приёмной, чай подавать?

Баронесса Нартова эдле фон Прозор всё так же прекрасна, несмотря на пять детей. Не моих. В основном. Наверное. Но, держит форму. И чай заваривает, если честно, уже лучше меня.

Я примерный семьянин, но, блин, как вспомню…

Какая женщина! Мечта. Просто Мечта. Жаль. Увы. Я полюбил Лину, но Катя была до неё.

Ладно. О делах наших скорбных.

Сегодня мы идём мимо службы протокола и потому здесь нет моего секретаря. Какая-такая аудиенция с английским послом? Мы просто чай пьём!

— Подавай, Кать, — киваю Нартовой, — мои и посла предпочтения ты знаешь.

Катя делает реверанс и удаляется.

Ну что же. Я уважаю Фридриха. И Германию люблю. Больше чем Францию или Англию. Но, меньше люблю чем Россию и деньги. Точнее Россию и деньги для России. За кого мы будем в той войне воевать — не помню. Но, точно против Пруссии. Так почему бы эту субсидную конвенцию не подписать? Вы бы отказались ежегодно получать по сто тысяч золотых гиней? А по сто пятьдесят? Особенно когда дают безвозмездно.

После этого можно Алексея Петровича Бестужева-Рюмина с канцлеров в председатели Кабинета министров «повышать». А его заместителя и франкофила Воронцова Михаила Илларионовича на канцлерское место.

Баланс. Иначе никак. Да, помню о том, куда бесплатный сыр предпочитают размещать. Клац-клац! И не исключаю что мне прилетит от тех же доброжелателей, что и Елисавете Петровне. Но, сейчас Моё Величество уже за это решение. Я не решал два года назад. Но, не на том я сейчас месте.

Война впереди. А за тёткиной юбкой больше не спрячешься.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПУЛКОВСКИЙ ДИСТРИКТ. ШУШАРЫ. 20 мая 1755 года.

Православный веселится наш народ;

Отмечая фейерверком день субботний.

Вот гудок и снова нас несёт;

В облаках по русскому приволью…

Что-то меня на поэзию потянуло. Поддался общему настроению. Хотя… нет. В семи вагонах половина публики вжались в мягкие кресла и со страхом наблюдают за «проносящимися» мимо пейзажами… Наблюдают через стёкла, производства фабрики на паях Михайла Ломоносова. Хорошие стёкла получились. Покрытые раствором коллодия, открытого Степаном Нартовым во время его изысканий в области бездымного пороха… Понятно, что я тут почти ни при чём, ни к открытию, ни к половине фабрики. Господа просто очень талантливые и умеют умных людей слушать. В общем, «почтеннейшей публике» даже не дует. Почти. Но, многих знобит. Местами колотит. Немало дам даже сознание вначале потеряли. Или притворно в обморок упали. Они это любят. Это модно в благородной среде.

Публика, закономерно нервничала. Фильму о прибытии поезда на вокзал «Arrivée d'un train à La Ciotat» не зря часто относят к первому фильму ужасов. Так эту панику тогда вызвало лишь движущееся изображение накатывающегося на вокзал поезда в 1897 году. На улице у нас 1755. Просвещённый и куртуазный век. Если бы не моё Величество с детьми и супругой в первом вагоне, то думаю, что многие бы ещё до остановки из вагона вышли. Выпрыгнули. В окна. На всём ходу. Передавив друг друга в панике. Но, у всех на виду, да ещё и на виду Императора с Августейшим семейством, свой страх показывать боязно. В общем, «на миру и смерть красна».

Пестрота, разгул, волненье,

Ожиданье, нетерпенье…

До чего же медленный век. Тридцать километров мы будем ехать три четверти часа. С пятиминутной остановкой у стации «московский тракт» в Шушарах. Собственно, мы с неё как раз и выехали.

На «Итальянском вокзале», что приютился за Лиговским каналом у моего старого дворца, нас провожала благочествиво-любопытствующая толпа и музыка. Молебен отслужили. Всё, как положено. Благословил митрополит (долго упирался, но я умею привести некоторые аргументы «за»).

Толпа и музыка нас ждёт и в Царском. Выполненные в едином стиле станции с вокзалами сохранили для нашей страны и истории Варфоломея Растрелли. Я, по вступлению на Престол, провел ревизию государственных и удельных трат и остановил очередную перестройку Зимнего в Петербурге и Елизаветинского в Царском Селе дворцов. Начатые работы по-быстрому закончили, мусор убрали, воду и канализацию провели… Но, великий-то архитектор к другому привык. Частные заказы в России куда скромнее. Вот и загрустил. Мне же его терять смысла не было. Вот и предложил ему в компании с Минихом спроектировать депо, башни, станции, полустанки, вокзалы, мосты…

Образцово показательная Царскосельская линия.

Загорелся итальянец. Дворцов в мире много. А железнодорожных вокзалов ещё нет. Новая, интересная для творческого человека задача. В общем, у нас теперь, из большого, два депо, мост, три двухэтажных вокзала. В классическом стиле. Со статуями, лепниной, позолотой… Нет золотом ничего не красили. У меня, как у Тётушки моей покойной или несостоявшейся жены Софии Фредерики, блажи статуи благородным металлом покрывать нет. Так что всё скромно, но со вкусом. Да и сэкономленных на дворцах денег на эту железную дорогу хватило, а вот на трамвай в Москве уже нет. Но, там не к спеху. Да и пайщики найдутся. А здесь — витрина прогресса. Он стоит дорого. Окупится. Лина будет чаще проводить благотворительные балы в Царском, так и раскошелится почтеннейшая публика. Ближайшие годы и для не столь почтеннейшей благородно-купеческой массы со всей России это будет аттракцион, так что опасений в том, что рельсы из шведской руды не окупятся у меня нет. Почему шведской? Так ближе и лучше. Качество, знаете ли. Руда и чугун из Даннемора не первое столетие считается лучшей. У меня в этой части квасного патриотизма нет. Лишь бы работало. Догоним потом.

Ту-ту!

Поезд. Вагоны. Облака пара. Паровоз. Мчимся. Скоро Царское село. Долго, ещё на Урале, объяснял Миниху и машинистам чем топку кормить и правила шуровки. Так что, кроме пара из гудка, заметного дыма над паровозом и нет. На маршруте Исеть — Усть-Утка топят углем, там конечно знатно дымит, как без этого. Здесь же у меня дамы в белом, да и иереи смелые. Скажут, что «адская телега» чадит, кто потом без приказа поедет? Найдутся конечно. Но, меньше. А нет пассажиров — и денег нет.

— Папа, смотри — Царское! — радостно восклицает Павел.

Для него это первая такая поездка. Мы-то с женой уже, ещё когда технические прогоны были, ездили. Видел, что и ей было боязно. Но недолго. Рядом же любимый муж. Да и в Ораниенбауме у нас маленькая железная дорога есть. Детей возит по кругу. Аттракцион. Восемьсот миллиметров (имперский аршин) колеи, не тысяча восемьсот (дорожный сажень или семьдесят два имперских дюйма) как здесь. Конка. Для меньшей колеи мы пока надёжных котлов делать не умеем. Хотя и работаем над этим. Но, пока так. Лиха-беда начало, как говорится.

Прижимаю сына.

— Да, Павлуша, мы уже почти дома.

— Па! Так быстро! — радуется Цесаревич.

— Пока ещё медленно, — вздыхаю я, — но ты же сделаешь быстрее?

— Конечно, Па, сделаю!

Твёрдо сказал. С чувством. И я ему верю. Сделает. Он умён не по годам, а мы с Линой очень занимаемся его образованием и развитием.

Что-ж. Заслужил Христофор Антонович титуловаться маркизом. Вот за одни эти слова сына моего заслужил. Миних и князя заслужил. Но, пользы от него будет ещё очень много, а ордена у меня ему за труды уже выданы все. Остались титулы и имения с деньгами. Так что пожму я скоро руку ожидающему меня в Царском маркизу Миниху. А в понедельник переведу его в Председатели Кабинета Министров, вместо Бестужева-Рюмина. Алексей же Петрович пусть в так любимый им Лондон посланником едет. Там он будет Мне наиболее полезен, да и ему лучше. С Лондоном у нас взаимовыгодный союз, точнее «сделка». И, что бы не случилось, я её рвать пока не намерен. Хотя, конечно, тут каждый сам за себя. Без иллюзий. У Англии нет вечных друзей и вечных врагов. И у нас нет.

И быстрее, шибче воли

Поезд мчится в чистом поле.

* * *

ПЕРСИЯ. ГИЛЯН. ЭНЗЕЛИ. 17 декабря 1755 года.

Зима в этих места время на редкость мерзкая. Снега вроде, кроме как в горах, и нет толком. Но, сырой ветер Каспия и холод гор пробирают до костей. Хоть грейся ты у костра, хоть не грейся. Хорошо хоть Петр Фёдорович разрешил зимой камзолы на кафтаны, навроде бывших стрелецких, поменять, да сапоги носить вместо штиблетов.

Впрочем, новый Полевой Устав гласит что солдат должен мужественно переносить все тяготы и лишения воинской службы. А Степен и не солдат уже. Целый гвардии капитан-поручик. Третий год здесь. Вчера вот с русским консулом Чекалевским вернулся из Исфахана, куда старшим в охранении посольства к здешнему регенту-вали Мохаммаду Карим-беку ездил.

Правящий перс, точнее зенд, сразу видно — рубака. И в Иване бойца признал. Удалось им даже поговорить, понятно через толмача. Очень персидского вали русский Государь Петр Фёдорович интересовал. А Анучин был единственным кто долго при новом Государе рядом служил. Когда тот ещё Императором и не был.

Вот Государь там, в столице, а он, Иван, здесь. Служба. Ещё Матушка Елизавета Петровна сюда отправила. В чинах не обидела, это факт. Но, как же достала его Персия эта! Зимы нормальной хочется! Детишек обнять, жену приласкать. Вот, прибывшего с Иваном, воеводу Ширванской провинции Шувалова летом назад уже отозвали. И хоть не в Москву Петра Ивановича, а в Оренбург вице-губернатором направили, но, всё роднее там природа, чем эта, прости Господи.

А ведь под самым бочком у прежней Государыни этот живчик Шувалов был. А вот же не свезло. Сначала с Петром Фёдоровичем поссорился. Потом Елисаветы Петровны не стало.

Анучин вздохнул. Правильно Пётр Фёдорович запретил наследование Трона по женской линии. Баба — она и есть баба! Не её это! Мужчина должен быть во главе семьи и Державы! Иначе непотребство сплошное!

Но, надо отдать должное, Лисавете Петровне. Хоть и греховодница, но Трон для племянника сберегла, и Лейб-кампанцев своих ценила. Да только где же теперь Лейб-кампания эта…

— Капитан! Иван Агапович! — поручик Голицын звучно выкликал товарища.

— Здесь я!

— К командиру.

Вот только присядь. Не молод уже. Но, куда денешься. Встал — и пошел.

— Что там Андрей Михалыч? — спросил, зайдя к коменданту Анучин.

Что и тут рядится. Третий год вместе, да и чина они почти равного. Посторонних нет.

— Пляши Иван, — подняв раскрытое письмо подбодрил гвардейца полковник.

— Что, жена родила? — Иван дежурно пошутил.

— То мне не ведомо, — сделав серьёзное лицо сообщил Бороздин, — вызов тебе пришел, в столицу едешь!

— Ну, Михалыч, ну удружил! — изобразив разводом рук танец ответил Анучин.

— Сегодня от службы свободен, Чекалевский твой, завтра пароходом на Астрахань уходит, — уже по-деловому сообщил пехотный полковник и главные здесь армейский командир.

— Да что мне собирать то? — отмахнулся лейб-гвардии капитан-поручик, — коня я не повезу, а мундиры, пистоль, да подаренная Карим-беком шашка, много времени не просят, проставлюсь только в гарнизоне перед господами офицерами.

— Это ты, брат, молодец! — одобрил полковник Бороздин, — выйдешь в генералы, так и нас не забывай.

— Не забуду Андрей Михалыч, — пообещал Анучин.

Вызов-то явно неспроста. И не к жене под бочок. Даже перс на днях очень выспрашивал о скорой европейской войне. Мол, интересно ему сие. Мол, слухи ходят на Востоке, что очень большая война в Европе грядёт.

В полку офицеры (да и солдаты) говорили то же самое. Хоть и далеко они от Европ всяких, но слухи были, что называется, на слуху.

Так что будет где гвардейцу из капитан-поручиков стать хотя бы полковником. Да и товарищей здешних, если его Петр Фёдорович не забыл, Анучин продвинет. С таким Императором можно много славы снискать. Не зря Петра Третьего здешние зовут Роси Темир — Железный Русский. Почти как Тимура завоевателя до этого. Одно слово — повезло России с Императором в грядущее суровое время!

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН ВОЕННОЙ КОЛЛЕГИИ. 26 апреля 1756 года.

Ба-бах!

Чем отличаются войны криминальной мафии от войн государств? Мало чем. Разве что масштабом и глубиной интересов. Мафиозным группировкам безразлично где закупать оружие, и кто его производит. Какие технологии используются. Закупили стволы и патроны. Подготовили боевиков. Ну, в целом, и всё. Не считая переговоров боссов мафии.

В межгосударственных войнах все немножко сложнее. Та же Россия много раз напрямую зависела от поставок из-за границы, не имея возможности произвести это самостоятельно. А потом снимали с колоколен колокола на переплавку, потом гробили огромное количество народу, пытаясь хоть как-то наверстать отставание. Ничего толком своего. Мечи. Кольчуги и латы. Царские шлемы с арабской вязью. Порох. Пушки. Стволы. Золота нет. Серебра толком нет. Технологическое отставание лет в сто.

Пушнина. Пенька. Конопля. Брёвна для кораблей и мачт. Сырье. Никакой добавленной стоимости. Даже не страна-бензоколонка. Бензин ещё произвести надо. Нет, экспорт просто без переработки по смешной цене.

Да, Россия что-то производила. Со времен Ивана Третьего (того, который «Третий» по Карамзину) и Петра Первого многое изменилось. Но, остро не хватало всего. Того мало, а иного и нет вовсе. Нужно своё производство и своё сырьё.

Продавать свой экспортный товар не за три копейки. Оседлать торговые пути. Повернуть колёса истории. Для этого нужен флот. А для него базы на торговых маршрутах. Свои. Нужны ли России Рига или Кёнигсберг? Помимо геостратегии, это ещё и торговые порты. На Балтике. А Балтика в мировой торговле не лучший вариант. Акватория ограничена. Закроет Дания проход, и мы в… э-э-э… в затруднении. Это внутреннее море, чуть не сказал Евросоюза. Пусть пока не Евросоюза, но, суть та же. Это не открытый Океан. Чёрное море без разгрома Османии и выхода в Средиземное море ничуть не лучше. Пока это внутреннее море Османской империи. Что нам решит выход туда? Новороссия и побережье Чёрного моря — да. А так, никакого смысла в Черноморском флоте, кроме защиты берегов и продвижении наших сил в регионе, я пока не вижу. Нужны выходы в океаны. В Тихий и Северный Ледовитый. Архангельск не годится. Строить Романов-на-Мурмане или Владивосток пока нет сил и возможностей. Пока мы сугубо континентальная держава без выхода к открытому морю. Без этого и Аляска, и Австралия, и всякие острова — красивый «чемодан без ручки» и останутся нашими недолго.

Оттого влезли сейчас в Персидскую усобицу. Но, надо и Царьграде думать, да и мой Гольштейн из рук не упускать. Не сейчас, но в течении века мы там и канал построим, и для нашей железной дороги коридор прорубим. Медленно, не торопясь, где себе земли возьмем, где союзников «защитим и приголубим». Дорога дальняя. Но, сейчас-то её и надо начинать. Где рублём. А где мечом.

Потому так важна грядущая война. До войны оставалось совсем мало времени. Год-два? Не помню. Да и ситуация другая.

Успеть надо многое.

Сегодня у нас полевые испытания новых видов вооружений. Конкурс, собственно. Государственная приёмка. Штуцеры, нарезные пушки, ракеты, новые лёгкие мортиры, оптика прицелов. Стрельба по мишеням из разных положений, перезарядка оружия в различных ситуациях боя. Отработка построений и перестроений, командная работа расчётом.

Штуцер — ружье дальнобойное, сравнительно точное, сложное и дорогое. Пока не могло быть и речи о массовом производстве и перевооружении всего войска таким оружием. Нарезной ствол снижает при дульной зарядке скорость стрельбы. Резко снижает. А в линейном бою ни большая точность, ни увеличенная вдвое дальность не важны. Залп из гладкоствольного ружья обеспечивал достаточную плотность огня куда попало. Кто-то куда-то да попадёт. На, кого Бог пошлёт, как говорится. Залп-другой-третий и всё, дистанция штыкового боя. Так что простому солдату такое оружие пока без надобности. Во всяком случае пока мы не сможем массово делать капсюли и заряжать с казны. Теоретически мы к этому готовы. Делать такое массово и надёжно пока не получается. Но, мы стараемся.

Завтра у нас начинаются трехдневные военные манёвры. В учебном бою сойдутся Преображенский и Измайловский полки, при поддержке артиллерии, воздухоплавательной роты и кавалерии Кирасирского полка. Ничего особо эпичного. Как обычно. «Красные» против «синих». Стрельба холостыми в основном. На учениях отрабатывается манёвр войск и согласованность действий генералов и офицеров.

Кто наш вероятный противник? Если ничего в лесу не сдохнет, то, явно это будет Пруссия и мой Августейший братец Фриц, он же Фридрих Великий. Прусская армия имеет свои преимущества и недостатки. Как и русская. И тут уж кто правильнее распорядится преимуществами и не даст своим недостаткам повлиять на исход баталии.

У Фридриха более молодая, манёвренная и дисциплинированная армия. Стреляют быстрее. Уверены в себе. Немцы вообще хорошие солдаты. Особенно пруссаки. Унтер-офицерский состав очень хорош. И генеральский. Среди штаб- и оберофицеров в целом обычный европейский бардак. Меньший, чем в той же цесарской или французской армиях, но цветёт. У нас самих порядка немногим больше. Однако, младшие офицеры в основном растятся войной. Европа недавно крепко воевала. Мы же лет десять и не сражались толком в большой войне.

Фридрих превратил Пруссию в военный лагерь.

Солдаты большинства европейских армий — наёмники. Иностранные. Кто бооольше платит — за того и будут воевать. Но ещё отец братца моего царственного Фрица ввел в Пруссии призыв двадцать лет назад. Тем укрепил армию патриотами. Которым впрочем не нравилось что «вербовщики» имеют право любого пойманного простолюдина под ружьё забирать. Я скептически относился к его идеям тотальной мобилизации. Понимаю, что призывного контингента у него меньше, чем у нас, но, это идея, которая работает только очень короткое время. Здесь и сейчас. Чего стоит только повеление оставлять наследство только наиболее низкорослому сыну? А всех высоких отправлять в армию? Отличная отрицательная выбраковка популяции. Это всё равно как всех красивых женщин объявлять ведьмами и сжигать на кострах. Просто чудесно. А мы, дикие варвары с Востока, потом удивляемся — почему немки такие страшные?

Русский солдат более неприхотлив и наша армия имеет лучше обученных солдат, ведь служат по четверть века и даже дольше. Многие среди солдат, офицеров, и, особенно генералов, помнят ещё моего Царственного деда Петра Великого. За спиной у армии множество великих и славных побед. Ветеранов у нас много, но меньшинство. Большая же часть и не воевала никогда толком.

Память о славе отцов — это хорошо и плохо. Армия, которая воспитана на славных победах, легко со временем входит в состояние «а мы их шапками закидаем» и «можем повторить». А вот проигравшая армия наоборот рвётся в бой, жаждет реванша. Во Вторую мировую битые немцы наголову разгромили петушащихся французов и их славных «маршалов победы», типа Петена. Ещё одни горе-победители — англичане, еле унесли в 1940-м ноги из Европы, и, поджав хвост, сидели на своих островах, отвлекаясь только на Африку и отдельные операции. Типа расстрела в портах флота позорно капитулировавшей Франции.

Я же старался выбить залихватскую дурь «бесконечных и славных побед Русского Оружия» из голов всех — от солдата до фельдмаршала. В чём-то мне было легче, чем было бы настоящему Петру Третьему. Начнём с того, что Семилетняя война вообще прошла мимо него. Он, конечно, старался руководить гвардией и командующими, но не углубляясь в конкретику и не вылезая из столицы. При этом, не скрывая, считал, что Россия побеждает не тех и воюет не на той стороне. Всё, что он сделал, с точки зрения армии — совершил государственную измену, отменив завоевания, фактически унизительно капитулировал перед Фридрихом, практически имея Акт о безоговорочной капитуляции Пруссии у себя в кармане. Чем обрёк Россию на позор. Оплёванная и униженная Русская Армия уходила, бросая все завоевания и предавая тлену забвения славные победы. Нужно ли удивляться, что его гвардейцы потом придушили, как собаку?

За моими же плечами значимые победы и баталии. Я пользуюсь авторитетом и популярностью в войсках. Да, и в обществе в целом. Молодой удачливый боевой Император дорогого стоит. Но, иллюзий быть не должно — популярность так же легко потерять, как и обрести, стоит наделать глупейших ошибок. Впрочем, тому же Карлу Двенадцатому прощали многое, даже после поражений навроде Полтавы. Кутузову простили Бородино и сожжённую Москву. У меня пока таких поражений нет, но и битв не так много. Одна, если ночной стычки у моей палатки в Финляндии не считать. Поэтому мой авторитет и популярность — это большой мыльный пузырь по большому счёту.

Три года армия и Империя готовятся к большой войне. В смысле, при мне три года. В конце концов Гельсингфорс и Маастрихт, принесшие мне славу, случились в Царствование Матушки Елизаветы Петровны. Так что армия моя не вдруг родилась. Я её переучиваю и натаскиваю. Как сказал, как утверждают, Суворов: «Делай на войне то, что противник почитает за невозможное». Русская армия внезапно появилась зимой у Маастрихта, хотя французы были уверены, что мы ещё далеко. Мы применили прожектора Рихмана и внесли хаос в порядки противника, ошеломив его. Грамотный манёвр войск. Натиск. Рассекающий удар. То сражение разбирают в военных школах и академиях наряду с Полтавской битвой.

Те сорок тысяч бойцов и офицеров сейчас составляли костяк новой Русской Армии. Не умаляя заслуг других, я больше опирался на них. А они на меня. Елизавета Петровна опиралась на триста человек, которые пошли за ней во время переворота. Я — на сорок тысяч, на гарнизоны и части столицы, всего Северо-Запада Империи, опирался на Флот. И, пусть, формально переворота не было, но у меня было не триста человек. Может потому и не выгорело у мятежников с Иоанном Третьим, что армия, общество и элиты вполне принимали меня, как законного, естественного и сильного Наследника Престола. Колебаний почти не было. Ну, явных по крайней мере. Обошлись без Гражданской войны.

Три года львиную долю времени я или в войсках, или на предприятиях, или в науке с техникой. Манёвры несколько раз в год. Меняются полки и легенды учений. Обязательны дальние марш-броски целыми полками. В Москву, например. Зимой. В снег. На лыжах. А это целая войсковая операция, требующая не только выносливости солдат, но и напряжения сил интендантов, квартирмейстеров, лекарей, походных госпиталей, транспорта и многого другого. На семью я тоже нахожу время. И на театр с симфониями. Балов и фейерверков в Зимнем теперь дают меньше. Потому и хватает теперь денег на манёвры.

Гражданское управление конечно тоже не заброшено, но там справляются пока доставшиеся мне от деда коллегии, Синод, мой Кабинет министров и тёткой восстановленный Высокий Сенат. Дед всё этого городил как раз чтобы страна не развалилась пока монарх воевать ходит, ну или баба на троне сидит. Вот и у меня сейчас — война. Потому и следую главному инженерному принципу: работает — не трогай. Бой покажет слабину. После него и систему править будем и стариков отправлять на заслуженный отдых… Мои ровесники более отцов своих образованы, но не хватает их молодости опыта.

Цитируя того же Суворова: «Каждый солдат должен знать свой манёвр». Это ведь не только про шагистику, что тоже очень важно в бою, но и про умение быстро по команде перестраивать свои ряды и порядки. Русская Армия уступает прусской по многим позициям. Немецкое оружие пока лучше и удобнее. Железные шомпола и воронкообразные затравки наши агенты у пруссаков рассмотрели, скорость перезарядки стала лучше. Но, мы так и не можем добиться темпа стрельбы в шесть выстрелов в минуту. Только в пять. У гвардейцев получается с «шестым в стволе». Но пруссаки в большинстве за туже минуту после шестого успевают седьмой патрон в ствол вложить. А в баталии частота залпов очень важна.

Пулемётов у меня нет. Увы. Ракет с разделяющейся кассетной частью как-то тоже. Моя авиация — это воздушные шары наблюдения, канатами привязанные. Сидят там в корзинах наблюдатели и наблюдают в бинокли — кто, где и куда движется. У них там тоже штуцеры с оптикой есть. Но, баловство это. Чисто на случай расчёт. Попасть с неба в офицера, да так, чтобы самому не оказаться под обстрелом — это редкое везенье. А так — смотрят, шлют донесения «по канату» или голубиной почтой. Всё к командующему собирается, что позволяет ему делать тот самый манёвр войсками.

Но, всё это завтра. Сегодня просто стрельбы и испытания.

Штуцер. Почти у каждого унтера. Они все опытные бойцы и им не собственная скорость важна, а метко выбить у противников таких же как они, ветеранов, причем желательно до начала боя.

Нарезная двухстволка. «Шведское перо» под неё. Оптика. Лучший охотник. Рядом с ним расчёт обеспечения. Точно стрелять на восемь сотен шагов может не каждый. А вот перезарядить такой штуцер вполне может. Но, чаще всего нет времени на перезарядку. Несколько снаряжённых ружей на одного снайпера. Только успевай целиться и стрелять. Не попадёшь с одного ствола, второй используй. Не отвлекайся. Наблюдатели рядом ищут подзорной трубой вкусные цели в рядах марширующего противника. Офицеры в первую очередь нужны. Чем выше чин, тем лучше. А офицеры этого времени водят свои войска в бой. То есть идут впереди своих батальонов. Их найти не так сложно, как правило, рядом прапорщик-знаменосец. Издалека видно. Найди офицера и вот тебе цель для выстрела. Или артиллериста. Много офицеров один стрелок подстрелить не успеет. Стрелковым командам строго запрещено вступать непосредственно в бой на близких дистанциях. Несколько выстрелов и организованный отход команды за ряды своих войск. До следующей охоты. Часто уже в другом месте и на других позициях.

Тактика не так чтобы сильно нова. Ещё Пётр Великий её применял. Выбить сначала в наступающем строю офицеров, потом всяких сержантов. И не только он применял. Тоже из охотников набирали стрелков. Наше ноу-хау — это оптика трёхкратная, количество охотников, организация стрельбы и манёвр. И очень хорошие по местным временам удлинённые штуцеры. Дорогие, собаки. Мало у меня таких стволов. Нужной длины пока редко правильно нарезать выходит. На всю армию рота меткачей и есть. Точнее полк, считая со всем прилагающимся к стрелку расчётом. Не то, чтобы это могло точно решить исход боя, но выбить офицеров или грохнуть генерала противника во время баталии всегда полезно. А лучше двух-трёх.

Хотя бы.

Хотя, пулемёт бы не помешал.

Испытания револьверных ружей и пистолетов пока разочаровывали. Они не давали моей армии решающих преимуществ за счёт скорострельности. Только на близкой дистанции, не та дальность. Даже гладкоствольное ружье бьет сильнее и ощутимо дальше. Про штуцер и говорить нечего. Есть мысли про спецотряды ближнего боя, которые перед самой сшибкой метров с тридцати в упор расстреляют все шесть зарядов из своих револьверных ружей в бегущего навстречу противника. Пока не знаю. Пробуем. В принципе, идея здравая в части проредить атакующих непосредственно перед штыковой, внести хаос в ряды, когда пушки уже можно дополнить шквалом огня из ружей в упор, но…

В общем, пулемёта Гочкиса у меня пока нет.

Но есть «полевые мортиры». На небольшой треноге. Впрочем, уже есть их носимый вариант. Наши силачи из него с рук стрелять пробовали. Вроде ничего себе пока новыми «ручницами» не сломали. Но вариант с треногой технологичнее и надёжней. Я, когда в Оружейной палате такие два года назад увидел — изматерился весь. Клиновидный и винтовой затворы! Тула! Семнадцатый век! Сделаны еще Проней Фёдоровым — учеником знаменитого Андрея Чохова! И стреляли уже хорошо. Только увеличенный заряд не держали. Так для такого у меня уже сталь есть! В общем, напряг я Тулу, да ещё подключил Нартовых с Ломоносовым. И вот! Нет. И ВОТ!

Полевая мортира образца 1754 года. Казнозарядное орудия для стрельбы картечью. Масса без лафета четыре пуда, точнее 65 килограмм. Впрочем, местные еще не привыкли к новым мерам. Стреляет кстати хорошо. Больше чем на километр. До пяти выстрелов в минуту! Для местной артиллерии скорость запредельная. Так что новые бомбардиры-пищальники успевают ещё до снайперов пострелять, а потом отойти подальше, когда сходится в штыки пехота. Будь у меня больше таких «мортир», то было бы не «когда», а «если». Но пока их мало. Готовим для неожиданного применения на решающем направлении. Хуже от них точно не будет. Местные согласны со мной в этом. Но я не большой в здешних боях стратег. Может сейчас и не выстрелит. Но пробывать нужно.

Морские же испытания заставляли грустить горестно. Самодвижущихся мин/торпед у меня так и нет. Подводные лодки разных модификаций тоже пока позор один. Если отбросить идиотские фантазии подкрасться под водой к стоящему на якоре вражескому кораблю, выпустить водолаза, который топором будет прорубать днище фрегата, то система пока не работает никак. Вот совсем. Если подвести и закрепить мину (вдруг даже), то её нужно как-то взрывать. А там не кило пороха. Испытания показали, что деревянную субмарину ударная волна, в лучшем случае, обрекает на разгерметизацию и течь безбожную. А в худшем, просто давит, как яйцо под сапогом.

С самими торпедами пока тоже не то, что я хотел. Двигателя нет. Химический не доведён, а для движителей на сжатом воздухе, компрессоры есть, а и баллонов нет. Так что только «шестовые мины». А это для миноносцев сейчас верная смерть. В основном бессмысленная. На те же паровые шлюпы проще вместо одной торпеды с сомнительным эффектом установить батарею пушек. Можно помощнее. Благо такие есть и заводы мои работают чуть ли не круглосуточно.

Сестрорецк. Тула. Нижний Новгород. Екатеринбург.

Пушки. Ружья. Штуцеры.

Ядра. Пули. Порох.

Петербург. Москва. Нижний Новгород. Екатеринбург.

Пароходы. Сталь. Рельсы. Паровозы.

Тверь. Петербург. Москва. Нижний Новгород. Екатеринбург.

Обмундирование. Оптика. Дистилляционные кубы. Всё для медицины.

Елисаветпорт, Петербург, Стрельна, Рига.

Верфи и порты. Флот и производство.

Кронштадт и Елисаветпорт.

Главные военные базы на Балтике.

Империя всё больше превращалась в военный лагерь. Времени мало. Многое уже доступно. Но, дорого и долго в изготовлении. Нельзя надорвать все силы. После дедовых побед России четверть века не хватило на восстановление. Да и угрозы для нас большой нет. На чужой земле мы будем биться не за настоящее, а за будущее. Так что рвать жилы и раскрывать в бою противнику перспективы смысла нет.

Война через два-три года. Нужно успеть. Но, нельзя и потратить всё просто впустую, пытаясь построить сто тысяч паровых танков из чугуна. Пар и сталь нам нужны чтобы изменить Россию, и грядущая война нужна только для этого. Потому неважно сколько раз мы возьмём Берлин. Важно то, что мы получим от этого.

* * *

ЦАРСКОЕ СЕЛО. БОЛЬШОЙ ЕЛИСАВЕТИНСКИЙ ДВОРЕЦ. МАЛАХИТОВЫЙ КАБИНЕТ. 23 августа 1756 года.

— Таким образом, Ваше Императорское Величество, Англия, готовясь к переносу пожара войны из Северной Америки в Европу, в начале года заключила субсидный договор с Пруссией. Это перевернуло все союзы, имевшие место быть ранее. Австрия и Франция, стараниями графа Кауница, заключили оборонительный союз. С Веной и мы имеем такой договор десятилетней давности. У нас есть и договор с Англией о содержании нашего корпуса против Пруссии, — рисовал складывающуюся обстановку канцлер Воронцов.

Да уж. Ситуация запутанная. Англия, боясь захвата Ганновера Пруссией заключила договор с нами. Теперь же, опасаясь Франции, заключила уже договор с Пруссией. Англичанам теперь крайне невыгодно что бы мы ополчились против Пруссии. Но они будут стараться втянуть нас в войну с союзниками Парижа. Швецией или Австрией. Но не удивлюсь что Лондон предложит нам никуда не лезть и будет за то готов платить нам даже больше. Денег у них там разве что куры не клюют. И я знаю во что нам это выльется дальше.

— Фридрих же, перейдя неделю назад границы Саксонии нарушил условия ещё мира Вестфальского, — продолжил вещать Воронцов, — а ему гарантами были Швеция и Франция. Оби сии державы не могут пропустить такое неуважение.

Не пропустят. Французский то Людовик точно. А вот мой шведский дядюшка Йорген Людвиг Первый…

— У нас насколько я помню тоже договор с Саксонией? — спрашиваю дипломата.

— Да, Ваше Императорское Величество, Ваш дед и курфюрст Фридрих Август обязывались поддержать друг друга в случае нападения на их земли.

Уф-ф. Рано. Как всегда год бы ещё. Тут не моя рейнская прогулка сорок восьмого года. Зимой с Пруссией воевать? С лучшей как там считают армией Европы?

— Готовьте демарши, Михаил Илларионович, — даю указания канцлеру, — в Вену, Париж, Берлин.

— А в Лондон?

— Не будем спящего Льва за усы таскать, — остужаю я надежды моего главного галлофила, — пока тяните время, пишите что верны нашей субсидиарной конвенции, но наши войска развернуты так что не готовы против кого-то кроме Пруссии воевать… Тяните время.

Из Лондона шифровки идут медленно. Бывший мой канцлер и премьер Бестужев основателен, но немногословен. И как же невовремя умер Брюммер! Сейчас при дяде и моей несостоявшейся жене в Швеции у меня никого толкового нет. Вот не думал, что буду о моём бывшем гофмаршале жалеть!

— Понял, Ваше Императорское Величество.

— Выясните неофициально настроение в Стокгольме, граф, — делаю ещё одно поручение, — Вене напишите приватно, что мы верны нашим соглашениям и что готовы с Парижем диалог искать, пусть Кауниц и для нас постарается.

— А ежели Париж захочет нам субсидию дать? — уточняет Воронцов, — или Лондон против Швеции предложит.

— Тяните время! — пока у меня нет сведений от разведки я не могу более точнее ответить канцлеру, — но в голове держите что в этой войне мы будем в своих только интересах воевать и ни от кого на то денег не примем.

Знаем мы этих доброхотов. Мы им войну выиграем, а они на переговоры не захотят пускать. Скажут, как в Аахене что мол «вы не держава, а наёмники, воевавшие за деньги». Что мне потом на Париж наступать? Или Лондон с воздушных шаров закидывать? Так недолетают. Да и смысла нет. Нам резона нет ради их прибылей воевать. Пусть сами друг друга бьют. Мы лучше за себя повоюем. Мне вот русский Кёнигсберг нравится, а сильный Берлин мне не нужен решительно. Как и единая Германия. Да и Scotia Freedom! Alba gu bràth! Или Ирландия. Тут уж как получится.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 14 января 1757 года.

Вьюга за окном, а у меня тепло. В кабинете и на душе.

Почему? Ну, хотя бы потому, что сегодня у моего сына в Зимнем дворце появился свой собственный официальный кабинет Государя Цесаревича-Наследника Павла Петровича.

Да, пацану всего десять лет. Казалось бы — какой официальный кабинет и какие государственные дела?

Обыкновенный кабинет. Ему даже штат полагается в виде секретаря и адъютанта. Что он может решать в своём кабинете? Нет, не задачи по арифметике. Для уроков у него есть учебный класс и преподаватели. Нет. Кабинет не для этого. Мы с ним там сегодня пили чай Катерины и беседовали о том, как он понимает и представляет Россию, Империю нашу и нашу роль в этой Империи. Ответы его мне понравились. В меру наивные (чего я хочу от десятилетнего мальчишки?), в меру ошибочные, в меру правильные, но, в целом, довольно толковые. Я остался доволен.

Потому и тепло у меня на душе. Надеюсь, что у меня достойный Наследник растёт.

Вообще, как ему в сентябре исполнилось десять лет, я стал его таскать с собой на всякие мероприятия и совещания, приучая его к делам со всеми дворцовыми распорядками, этикетом и правилами. Приучая вести себя прилично в обществе. Никаких выходок не устраивать при людях, глупых вопросов не задавать, молчать, пока я не спросил, а потом отвечать мне, когда мы наедине, о том, что услышал, что понял, что хочет, чтобы я ему пояснил и разъяснил.

Мы вместе ездим в полки на всякие смотры и манёвры. Вместе посещаем всякие заседания Академии Наук и столичные университеты, вместе ездим на всякие производства, открываем выставки. Охрану я, конечно, усилил как мог, Император и Наследник вместе — это всегда лакомая цель для покушения, но подданные должны видеть и Императора, и того, кто наследует ему. А если, не приведи Господь, что случится, то у России есть ещё Алексей, есть Миша, есть ещё Наташа в конце концов. И Лина уже на подходе с, даст Бог, ещё одним ребёнком. А может и двойней. Тут мнения Лейб-акушеров и профессоров разделились.

Посмотрим. Я буду счастлив при любом исходе, лишь бы дети мои все были здоровыми.

Екатерина Антоновна, конечно, исключена из линейки Престолонаследия моим Манифестом о вступлении на Престол и установленными в нём правилами наследования Короны, но она тоже часто рядом. И со мной, и с Линой. Свой огромный воз обязанностей Великой Княжны она тащит несмотря на сильную глухоту. Замуж ей пора. Засиделась в девках. Семнадцать лет уже. Но, мы с Линой договорились, что неволить её не станем. С ней поговорили и договорились, что мы полагаемся на её личный выбор. Она невеста видная во всех смыслах, очень родовитая и весьма богатая. Реально красавица и умница. Плюс приёмная дочь самого Императора. Так что ждём её выбор. Из России уезжать она не хочет, хотя свободно изъясняется и понимает с губ немецкий.

Могла бы в Европу, но я не настаиваю. В ближайшие годы в там делать совершенно нечего. А после, как Бог даст.

Если будущий муж будет пробовать её обижать, я его лично удавлю. И потенциальные женихи это прекрасно понимают.

Вообще, сегодня у меня и у Империи моей почти праздник. Ну, как праздник… Даже не юбилей. Просто сегодня четыре года, как я Император Всероссийский. Рад ли я этому обстоятельству?

Честно говоря, я никак сей факт не оцениваю. Назвался груздем — полезай в кузов. Я прошлую жизнь, да и эту тоже, всегда исходил из принципа: «Родина тебя никогда не забудет, а Отечество твоё о тебе никогда не вспомнит». Ну, кроме случаев, когда ты должен заплатить налоги и прочие исполнить повинности. А в остальном, эта философия мне всегда помогала делать своё дело, а не заниматься ожиданиями не пойми чего. Лучшее средство от разочарований — не зачаровываться. Честолюбиво ожидать каких-то благ с небес и общественных признаний, сидя обиженно на попе ровно — не моё. Всё это пустое. Поэтому и тут у меня не было рефлексий особых. С момента попаданства я знал, что буду Императором так или иначе. Если не убъют, что запросто. Два покушения за четыре года были, несмотря на работу моей охраны и спецслужб.

Чего я добился за четыре года своего Царствования?

Малого. Но, многого. Я не бросил к ногам любимой женщины весь мир. Жаль. Каюсь. Плохой из меня рыцарь. Однако, женщина моя прекрасна, и я люблю её всем сердцем. Подарила мне счастье и кучу ребятишек. Умна и красива. И дети явно в неё, а не в меня-дурака.

Если кто-то думает, что для успеха Империи семья и душевное состояние Императора — это несущественная подробность, то он очень ошибается. Нет ничего хуже понимания, что Корону тебе просто некому передать. Тогда во имя чего это всё?

Елизавета Петровна правила достаточно мудро. Достаточно справедливо. У неё были свои дети. Но, она не могла им передать Корону, дело своё и жизнь свою. Это вечная трагедия Правителя. Кому передал Дело своё Иван Грозный? А Пётр Великий? Чехарда на Троне. Хаос и смута — вот венец правления. Лет и десятилетий усилий. Всё в топку Истории.

Стук в дверь.

— Да!

Князь Иван Сергеевич Барятинский доложил:

— Государь! К вам Наследник!

Киваю.

— Проси. Что там с церемонией?

— В Большом Тронном зале собираются люди. У нас всё готово, Государь.

— Хорошо.

Князь исчез, а вместо него появился Павел.

— Здравствуй, Пап.

Киваю.

— И тебе не хворать.

— Я готов. Когда идём в зал?

— Часы-Орган ещё не проиграли, так что ещё четверть часа у нас с тобой есть. Чай не предлагаю. Если во время церемонии захочешь в туалет, то будет некрасиво.

Сын вздохнул.

— Да знаю я. Сплошные церемонии. Не успело закончиться совещание, сразу церемония или поездка. И так всё время.

Усмехаюсь.

— А напомни мне, молодой человек, ты у нас кто вообще?

Мальчик уселся в кресло и хмуро буркнул:

— Наследник Престола Всероссийского.

— Тогда в чём состав жалобы? Кстати, о жалобах. Что там с уроками? Жалуются на тебя учителя. Невнимателен, мол. Это как понимать?

— Скука одна с этими уроками. Пап, тебе в моём возрасте нравилось учиться?

Иронично смотрю на сына.

— Хочешь, чтобы тебя учили, как меня? С розгами по заднице и стоянием в углу на коленях? Без еды и воды? Могу устроить, как было в Кильском замке. Тебе понравится.

— Нет. Не хочу.

— Тогда не умничай мне тут. Читал или в солдатики игрался?

Сын пожал плечами.

— Ты тоже играешься в штабе, двигая солдатиков.

Киваю.

— Согласен. Имеешь право и должен. Во что играешь?

Неопределённо:

— В сражения.

— Фигурок достаточно или ещё заказать мастерам? Я тебе целую залу отвёл под твои баталии. Со всякими ухищрениями в части местности поля боя. И пару толковых офицеров приставил из Генштаба. Но, смотрю, как-то пусто там у тебя.

Павел помолчал.

— Пап, когда ты меня на войну возьмешь? Надоели мне солдатики эти и пушки игрушечные. Я ж вижу, как на манёврах всё. И я так хочу. Я не маленький уже.

— Да, сын, ты — Наследник Престола. Беру тебя с собой везде, где возможно. А солдатики твои… В этом нет ничего зазорного или детского. Наоборот. Учись управлять войском. Я тебе прислал новые фигурки обоза. Ты разобрался с ними?

Пожатие плечами.

— Забавные. Но, не особо, Пап. Зачем они там в построении? Пользы от них нет никакой. Только лишние… Повозки всякие… Барышни там зачем?

— Мы с тобой ездили на манёвры? Ты там кушать хотел. И многое ещё к тому. И солдат твой хочет кушать. И не мёрзнуть. И чтоб порох у него был. И прочее. Без обоза никак не получится. А барышни… — ну, что тут сказать десятилетнему пацану? — А обстирывать твоих солдат кто будет?

И обслуживать.

Девка-Императрица Екатерина Первая не даст соврать.

Да, Катька-Один, в этом мире моя бабка, но не воспринимаю я её, как родню. Странная прихоть моего Царственного Великого деда.

Пустое.

Стук в дверь.

— Да!

— Государь! Пора. В зале всё готово.

Киваю.

— Идём. Пошли, Павел Петрович.

* * *

— Его Императорское Величество Государь Император Всероссийский Пётр Третий Фёдорович! Его Императорское Высочество Государь Цесаревич-Наследник Павел Петрович!

Да. «И в забой отправился парень молодой». Почти про меня. Мне-то тут всего двадцать девять лет. Смешной возраст.

В зале сверкают мои кирасиры. Кавалергарды сегодня вторым номером. Только там, где положено по протоколу. А вот кирасиры на виду. И пусть на них сугубо парадные кирасы, но новые кирасы уже в Гвардии. Новые кирасы стоят дорого. Почти бронежилеты. Не всякий раз пуля пробьёт. Но, и обученные кадровые войска стоят ОЧЕНЬ дорого. И в плане денег, и в плане времени на подготовку. А сточить в боях их можно очень быстро.

Это были мысли вскользь.

Ни о чём.

Я веду сына через зал. Толпа всякой аристократии и прочих послов. Реверансы и прочие поклоны.

Павел (моя школа) не реагирует на каждый знак внимания, лишь благосклонно кивает всем в целом. Впрочем, как и я.

Идём сквозь толпу подданных.

Павел не пугается этой публики. Как и толпы вообще.

Привык.

Я от него долго добивался умения смотреть холодным надменным взглядом. Величие и уверенность нужно уметь проецировать в толпу. Тем более на официальных мероприятиях и в залах дворцов. Впрочем, и на поле сражения тоже. Не зря в моё время говорили, что бегущий генерал в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. Так это простой генерал. Что уж говорить об Императоре? Хоть конец света на дворе, но Император не должен внешне дрогнуть ни на миг.

Император — Помазанник Божий.

Без вариантов и сомнений.

Как и Цесаревич.

Мы на месте.

Три Трона. Мой по центру. Наследника — справа. Императрицы — слева.

Протокол. Никаких ошибок.

Паша уселся в своё Тронное Кресло. Он знает, что сейчас случится, потому и спокоен. Даже любопытен.

Занимаю своё.

Лина в Царском, так что третье Кресло свободно.

Сейчас случится.

Эпоха.

Павел ждёт.

Все ждут.

Киваю.

Торжественно, на весь зал, оглашают:

— Слово и Воля Его Императорского Величества Петра Третьего Фёдоровича!

Всё. Никаких цветастых речей. Всё просто, как пальцы в дверях.

Встаю.

Это не игрушки.

Тут не кино.

Жёстко.

— Желаю видеть посла Королевства Пруссия.

Конечно, это формальность. И посол в курсе, и, вообще, все в курсе. Но, протокол же. Даже плюнуть в морду нельзя вне протокола.

Нарушить протокол — унизить себя. Это только в кино можно плевать. В жизни — нет. НИКОГДА.

Посол Пруссии предо мной.

Официальный реверанс.

— Ваше Императорское Величество.

Холодно.

— Сударь, имею честь сообщить моему Августейшему Брату Фридриху следующее.

Раскрываю папку:

— Божиею Поспешествующею Милостию, Мы, Пётр Третий, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский…

Не знаю, как кому, но для меня это не просто набор букв и возвышенных фраз. Каждый титул — это немыслимые усилия моих предков, это кровь, слёзы, победы и поражения…

— … Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голштинский, Стормарнский, и Дитмарсенский, граф Ольденбургский и Дельменгорстский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода низовския земли, Черниговский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Обеих Алясок, Заморий и Огненныя земли Володетель, Святой Лукии, Тобаго, Гавайския и Черепаховыя островов Государь, Антарктиды, Австралии, всея Северныя страны Повелитель, Орд Киргизских, Ширванской, Дербентской и Таркинское Земли заступник, Иверския Земли, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския Земли, Черкасских и Горских князей и иных Наследный Государь и Обладатель.

Титул завершён. Теперь о сути.

— Непременное наше желание пребывать со всеми Державами в дружбе и добром согласии, показали мы, с самого нашего на Прародительский Престол вступления. Всевышний благословил столь праведное желание, и Государство наше доныне пользуется глубоким миром, и приятным наслаждается покоем. Но, как между тем, Король Прусской двоекратно сделал на области Ея Величества Римской Императрицы, Королевы Венгеро-Богемской, нашей союзницы и приятельницы, нападение, и Саксонию, наследия Его Величества Короля Польского, также нашего союзника и приятеля, внезапно разорил, и чрез то, так силен и опасен сделался, что все соседние Державы, оное, к крайнему своему отягощению чувствовали: то мы, как для собственной Государства нашего, так и союзников наших безопасности, и для воздержания сего предприимчивого Государя от новых вредительных покушений, принуждены были содержать всегда знатную часть наших сил на Лифляндских границах. А сверх того, для большей предосторожности, возобновили мы оборонительные союзы с Ея Величеством Императрицею-Королевою, и Его Величеством Королем Польским. Принудя чрез то Короля Прусскаго в покое остаться, и соседей своих оным пользоваться оставить, мы сию, доныне, чрез столько лет, приобретенную славу, признание Европы и тишину нашей Империи, принуждены обратить в силу.

Закрываю папку и смотрю на посла.

— Сим объявляем Нашему Августейшему брату Фридриху войну.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ. ГРОСС-ЕГЕРСДОРФ. 9 Июня 1757 года

Странное дело. Иван уже третий день «узнавал» родные места. Ну как родные? Сам то он вятский. Там лес гуже и ели колючие. А вот в Пошехонье…

Сельцо у него там. Ну как сельцо. Дала ему и другим лейб-гвардейцам беспоместным Елисавета Петровна по семнадцать душ в бывшем дворцовом селе Всехсвятском. Он в нём всего то три раза и был. Как от охраны Петра Алексеевича его отставили даже полгода там жил. Картошку научил местных растить. Потом она его семью в столице и кормила. Точнее деньги с неё. Хорошо платили Ивану как старому знакомому скупщики Цесаревичевы. Он и других сопомещиков своих на неё «подсадил», и даже «негвардейских» крепостных. Сдавали скупщику «земляное яблоко», а в Питере тот, уже от имени Анучина, на кухню в Итальянский дворец и продавал. В общем, хорошо Иван зажил. И семье выезд в столице с квартирой и прикупил ещё крепостных. Но потом его в Ширван отправили. Там три года полных и отслужил.

А в зиму позапрошлую вызвали его назад. Да на Каспии ледостав начался. Еле пароходом до Терки дошли. Там уже конями до Астрахани. И до Москвы тож. Пару раз чуть не замёрз. А ведь в Гиляне на жару жаловался. Такая человек тварь: редко ему погодой можно услужить. Но, как бы то ни было — добрался. С женой вот уже и наследника сделали. А то дочки одни шли.

В Петербурге пристроили Ивана к новой команде. Новые ружья в Сестрорецке пробывали. Да и военной науке подучили. Теперь вот он егерь. Охотник на людей или меткачь по-нашенски. Даже не просто егерь, а целый командир плутонга и капитан лейб-гвардии. Оттого он здешние болотца, да деревья отмечает. «На курсах» их тому знатно учили. Вот, тополь. Раскидистый. Ветви выше роста начинаются толстые. Удобная позиция! Только тополь-то корой белый. Проверять надо. Черный то тополь, как Иван помнит по Вятке, прочен. А этот ломок. Да ещё ветрами его тут погнуло немного. Но место удобное, да и к спеху. Сегодня битва намечается вроде.

Разведчики донесли что движутся немцы к русскому лагерю у Гросс-Егерсдорфа. «Большая охотничья деревня» если на русский перевести. Вот и проверит капитан Анучин большая ли будет у его егерей сегодня охота или не очень.

— Сыч! — позвал Иван курчавого мальчонку.

— Здесь, я Иван Агапович! — громко доложился подбежавший сержант.

Анучин с укором посмотрел на смуглого подростка.

— Сыч, мы на охоте… — начал он тихо.

— Извините, Хумай, — стушевался парнишка.

— Так, эфиопово племя, — с лёгкой укоризной начал Анучин, — вот видишь тополь?

— Вижу, ва… Хумай, — вовремя исправился Осип Ганнибал.

— Полезешь, наверх и выберешь ветку понадёжней, — продолжил инструктаж капитан Анучин, — мы, когда на позицию выйдем — тебе зеркальцем посветим, да ты же знаешь, где будет наше место?

— Угу, — кивнул разочарованный мулат.

— Трубу мы тебе дадим, ты сиди осторожно, не шуми, да когда мы начнём пальбу, трофеи наши считай, всё ясно? — завершил Иван.

— Так, точно, — буркнул Оська, — Хамай, может мне с вами можно.

— Сыч! Фузея для тебя пока тяжела, а на дерево кто же кроме тебя влезет, ты ж лёгкий, — положив руку на плечо и чуть нагнувшись проговорил капитан, — посмотри пока на нашу работу, если что не так будет, потом нам отмечай.

Сыч кивнул.

— Ты, Абрамыч, пойми, — сказал уже на ухо Анучин, — нам сейчас нужен острый взгляд со стороны, а мы на этот тополь высоко залезть не сможем, кроме тебя некому, ты уж не серчай!

— Слушаюсь, — вздохнув ответил Осип, — Вы, это, только, меня другой раз на лёжку возьмёте, а Хамай?

— Возьму, Сыч, в следующем годе, — ответил Иван, — войны на твой век хватит, так что ты там на посту всё внимательно примечай!

Сержант Осип Ганнибал кивнул, поправил бебут и пистоль, принял трубу и подсаженный старшими товарищами стал взбираться на стоящий на взгорке у поля будущего сражения тополь.

«Как оно заладится, неизвестно, — думал Анучин, — не были мы ещё в деле, а так хоть обсказать кому будет, если не даст Бог самим передать эту науку, да и приметный отрок больно, как подрастёт ему цены не будет ежели стрелять по ночам».

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ. КЁНИГСБЕРГ. 23 Июня 1757 года

Звучала музыка, город был празднично украшен, вступающую в столицу Восточной Пруссии русскую армию довольно живо встречали горожане и делегация лучших людей города.

Генерал-аншеф граф Салтыков благосклонно взмахом руки приветствовал собравшихся и вспоминал встречу с Государем Императором при назначении самого Петра Семеновича командующим русской армией в этой войне.

Пётр Третий был серьезен.

— Граф, задача у нас с вами и у нашей армии весьма непроста. Да, у вас под началом будет около восьмидесяти тысяч солдат и намного больше пушек, чем у пруссаков. У вас будут новые секретные «Единороги» Данилова-Мартынова и воздушные шары Нартова. У вас будут егеря со штуцерами. Но, прусский губернатор Иоганн фон Левальд — местный и хорошо тамошнюю географию знает, да и сражений у него поболе вашего за плечами будет. Под Кессельсдорфомом Иоганн явил викторию манёвром и натиском. Всё, как его король Фридрих любит. Но, Левальд сам никогда не командовал отдельными армиями. Если не считать за таковое недавнее запирание шведов фон Унгерн-Штернберга в Штральзунде. А он стар, и учиться ему поздно. И его тридцать пять тысяч солдат могут нам нанести ряд чувствительных ударов, постаравшись атаковать нас на марше или пока мы не успели обустроить позиции. Но, немцам ещё самим нужно успеть, большая часть их войска ещё в Шведской Померании, наш флот контролирует море, так что действуйте быстро, пока Леваль «с дороги» будет.

Император помолчал несколько мгновений.

— Вы, Пётр Семёнович, прекрасный, расчётливый и инициативный командующий. Нам нужна победа в этой войне. Я полагаюсь на вашу прозорливость и опыт. Не дайте Левальду почувствовать нашу слабину или растерянность. Да, он местный и хорошо знает округу, но и мы приходим туда не впотьмах. Агенты наши разведывали, в том числе, и эту местность до войны. Мы с вами много часов разбирали карты. Наша новая тактика и оружие должны опрокинуть солдат Фридриха, которые от нас ждут совсем иного. А шары не дадут пруссакам, укрывшимся за складками местности, атаковать вас неожиданным ударом.

— Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. Приложу все усилия.

— Откровенно говоря, Пётр Семёнович, я боюсь, что пруссаки, видя соотношение наших сил, просто уклонятся от баталии и отступят, сохранив армию. Военная фортуна переменчива. Не дайте Левальду уклониться и уйти. Десятки тысяч обученных солдат Пруссии могут принести нам и союзникам нашим много неприятностей в будущем. Война ещё не закончена, и мы не станем надеяться только на преимущество нашего войска. Берлин должен лишиться армии Левальда. Пруссия ещё долго не должна оправиться от военной катастрофы. Верю в ваш гений, граф. Совершите это во славу России и Русского Оружия. Господь на нашей стороне.

Император перекрестил Петра Семёновича.

— Да хранит Бог вас и нашу армию. Примите от меня эту икону, и пусть она защитит воинство наше и дарует победу Империи нашей.

Генерал-аншеф граф Салтыков ехал сейчас улицами Кёнигсберга и помахивал рукой. Впереди его ждали местные власти и купечество с ключами от города.

Да, сражение при Гросс-Егерсдорфе было сложным, но русская тактика принесла успех. Превосходящие силы русских не были ни захвачены врасплох, не были разделены, не поддались на хитрости и уловки фельдмаршала Левальда, а, наоборот, использовали всё своё преимущество в численности пехоты, кавалерии и артиллерии, а дальнобойные «Единороги» просто забрасывали ряды пруссаков ядрами, стреляя поверх голов своих солдат, нанося тем огромный урон, кося их ряды ещё на дальнем расстоянии. И штуцеры с оптическими прицелами позволяли проредить порядки противника ещё на расстоянии, с которого солдаты Пруссии ещё не могли стрелять из своих ружей, а прусская артиллерия могла пользоваться лишь преимуществом высотных позиций на холмах. Но, их там свободно доставали «Единороги».

Гусарам Рюша в какой-то момент налётом удалось прорвать наш авангард генерала Томаса Демику. Но, их смяли наши кирасиры под командованием Мюнхгаузена, а дальше в прорыв ушла калмыцко-башкирская кавалерия. В центре же русская бригада генерал-майора Андриса Готарда фон Цёге-Мантейффеля смела прусскую пехоту полков генерал-майора Лоренца фон Белова и бурграфа Христофа фон Дона, выйдя в тыл Манштейну. Направленные Левалем в бой гренадеры полковника Франца фон Мантейффеля не смогли остановить порыв солдат его дальнего русского родственника. Прославленный прусский манёвр и умение делать шесть выстрелов в минуту не могли помочь армии Фридриха II. Кавалерия Румянцева отсекла правый фланг фон Платенберга. Пользуясь суматохой русские иррегуляры обрушились на обоз пруссаков. А кирасиры во главе с бригадиром, и, после той победы, графом Иеронимом Георгиевичем фон Мюнхгаузеном, взяли в плен и сам прусский штаб, и самого фельдмаршала Леваля. Баталия была им проиграна. Из Гросс-Егерсдорфа из пруссаков отступить или бежать не смог никто.

Гарнизоны прусских крепостей спешно ушли в Померанию или сдались. Восточная Пруссия полностью перешла под руку Государя Императора Всероссийского Петра Третьего Фёдоровича.

Нет, это не был конец войне. Ещё будет много битв. Но, пока его армия входит В Кёнигсберг — город венчания на царство прусских королей.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. ЕЛИСАВЕТИНСКИЙ ДВОРЕЦ. ШАХМАТНЫЙ ЗАЛ. 22 ноября 1757 года.

— … Ход чёрных.

— Пешка d7 на d6, — крикнул Павел.

Кричать было бессмысленно. Екатерина не видела губ сводного брата, но молодой Наследник был воодушевлён, предвкушая победу в этот раз.

— Ход. Допустимый. Пешка нападает, — четко проговорил Филидор повернувшись ко второму игроку и согнутыми в локте на уровне груди руками с повёрнутыми вниз ладонями показал «шажок» вперёд.

Катя кивнула.

— Bon coup, Ваше Императорское Высочество, — заметил Франсуа повернувшись к Наследнику, и уже для всех, кивнув второму игроку, продолжил, — ход белых!

Павел улыбнулся: «Ещё бы это был не „Хороший ход“⁈ Его вчера показал Папа! Сказал, что это „Русская партия“ и объяснил, что к чему. А то стыдно, девчонка у него выигрывает! Катя конечно старше и её тоже Филидор учит, и она ещё со своей статс-дамой баронессой Екатериной Нартовой играет. А та чемпионка Петербурга, и папа, как соперницу, её уважает. Ну, может не только как соперницу: во дворце говорят всякое… Но, у мамы к ней вопросов нет, и мне самому соваться не стоит. Папа конечно добрый, но, если о чём таком узнает — точно будет сердит».

Катя задумалась: «Что-то в этом ходе есть. Не зря наставник показал Пашке кулак с поднятым вверх указательным пальцем. Подумать надо. Собственно, только начало игры, и она прекрасно всю позицию в уме видит, хотя перед ней фигур пашкиных и нет. Француз пытался „вслепую“ кузена учить играть с завязанными глазами. Для развития памяти. А Пашка же хитрец. Умудрялся подглядывать! Вот и стали играть так, на трёх досках. Одна передо мной только с белыми фигурами, вторая у Пашки, только с чёрными. Между нами две ширмы. А между ширмами сидит за доской, на которой полный комплект фигур Филидор и сообщает о допустимости хода. ПапА назвал его „посредник“. Как же сходить? Так он моего ферзя через пару ходов съест, хотя…»

— Коонь e5 бьёт f7, Гар-де.

— Вы хорошо продумали, Ваше Императорское Высочество? — удивился Филидор ходу.

Великая Княжна явно зевнула, прикрыв рот своей изящной ладошкой. Что ей не свойственно.

Уверенный кивок.

— Да, мэтр Ан-дре.

— Допустимо. Съэдьйэна пешка. Гарде. Ход чёрных.

Цесаревич чуть не взвизгнул от восторга и предвкушения: «Попалась!». Наконец-то!

— Король e8 бьёт коня на f7.

Посредник продублировал ход на своей доске и передал сообщение белым.

— Пешка d2 на d4, — сразу ответила Великая Княжна.

— Хм, допустимо, съедьйэн конь, — отреагировал посредник, — Ход чёрных.

Филидора увлекла игра. Прошлый ход уже не казался ему зевком. Это явно была со стороны Екатерины Антоновны осознанна жертва.

— Конь f6 бьет e4, — произнёс Павел, — НЕТ! Пешка d6 идёт d5!

Филидор заметил, что только после этих слов Цесаревич прикоснулся к фигуре и передвинул её.

— Допустимо. Съедьйэна пешка. Ход белых, — продублировал он для Екатерины Антоновны.

Та прочитала по его губам и кивнула. Задумалась.

Наследник напрягся. Показывал ли отец ему этот вчера? И что дальше делать?

«Думаю, Паша, думай! — зашелестело в его голове, — сестрица-то не так проста…»

Франсуа-Андре Филидор хоть и был чемпионом мира, но заворожённо смотрел на доску. Джоакино Греко кажется играл этот дебют в прошлом веке. Но, сейчас на доске совершенно другая картина! Всего-то пара ходов! Эти отроки прямо чудеса делают! И всё, как сказал Петр Фёдорович, в его (Филидора) «позиционном» стиле, умело играя пешками'.

Русский Царь весьма тонко сформулировал, что «пешки — душа шахмат, только они создают атаку и защиту, от их хорошего или плохого расположения целиком зависит победа или поражение в партии». Франсуа-Андре Даникан Филидор и сам думал так, но не мог бы точнее сказать.

Нет! Петр Третий не менее Великий чем его дед! За два года, пока Франсуа был с турне по столицам Европы, Император не только преуспел в государственном деле, но и так сильно подтянул в игре приёмную дочь и сына! А значит преуспел в шахматной игре и сам.

— Пешка е4 на е5, — глядя на доску произнесла Катя и взглянула на лицо посредника.

— Допустимо. Ход чёрных.

«Ну и дети! — пронеслось в голове француза, — это же новое развитие! „Детский“? Non! „Русский дебют“! Даже скорее уже „Русский гамбит“. Да что там! „Русская партия“ это! Я не видел ещё такой игры!»

Филидор играл не только в шахматы, и не только на фаготе и скрипке. И знал он не только этих инфантов. А из королей Франсуа играл не только с Пьером III. Русский Император неординарный, нет — уникальный человек! Гений! Ради знакомства с ним, и ради этих детей стоило ехать в эту заснеженную страну и учить русский и язык жестов! Перед Чемпионом Мира сейчас на досках изобретённого русским Императором «кригшпиля» явственно проступало то, что русские ведут свою партию. Ведут они её и в Европе. У Франсуа-Андре не было сомнения, что в идущей «военной игре» на полях Европы русские не упустят своей победы. За Кёнигсбергом скоро может и Берлин пасть. Лондон будет опечален. Да и в то, что это понравится Парижу Филидор не верил.

Да, русского Императора серьезно недооценили в Европе. Ведь, в сущности, что такое шахматы? Игра? Простая настольная игра? Нет, это искусство, наука, анализ, умение делать прогнозы действиям противника, и, конечно, своим действиям. Это не только математика, но и чутье, интуиция. Фридрих слишком полагался на своей военный гений, а русский Пётр работал системно, превратив фактически Империю свою в военный лагерь, где балы и торжества случались только по необходимости, а не как это было при Елизавете Петровне — из прихоти или из скуки. Петр остановил постройку державных дворцов и не приветствовал роскошь среди знати и Двора. Деньги шли не только на армию, но и на фабрики и заводы, на строительство железных дорог и пароходов, световой телеграф всё глубже проникал в Россию, связывая связью столь необъятную страну.

Филидор поймал себя на мысли: «Интересно, если Пётр Великий уже был в истории России и создал эту Империю, то как назовут в истории Петра Третьего?»

— Пешка c7-c5, — не отрывая взгляд от доски чётко выговорил Цесаревич.

«Снова сильный ход, — отметил мысленно Филидор, — случайно, или растёт Цесаревич? Так Поль и меня лет через пять победит. Ой, Европа! Что с тобой будет при нём…»

Француз дал добро переместить фигуру и передал ход.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ОРАНИЕНБАУМ. ПАРК. 15 сентября 1757 года.

— Христиан Август, по-моему, вы преувеличиваете, — пытался я остудить пыл своего обер-камергера, — дядюшка Адольф слишком осторожен чтобы принять британцев.

— Ваше Величество, Питер, епископ Любекский, старается сам ничего не решать, — продолжил вещать мне мой старый наставник, — но его супруга Амелия очень активна и благоволит своему брату, она может без согласия попытаться вмешаться и переправить своих соотечественников в Гольштейн…

Вчера до нас дошла весть о подписанных в Цевене условиях выхода из войны Ганновера. Пришло через французов. Так что я пока не особо верил всему ими сказанному. Уничтожение нами прусского корпуса под Гросс-Егерсдорфом и оккупация Восточной Пруссии, конечно, растянула к востоку прусские силы. И Берлин не мог пока помочь Ганноверу. Принц Уильям Август, конечно, та ещё падаль, но, как бы не обзывали его шотландцы Камберлендским мясником, командующим он был не плохим и мне трудно было поверить в подписание им фактически полной капитуляции его армии перед французами и дармштадцами. Ганновер выходил из войны, его войска отплывали в Англию, союзные же им разоружались. Французы, по условиям «Цевенской конвенции», до конца войны размещались в германских владениях моего царственного брата Георга, а также в Гессен-Касселе и Брауншвейг-Вольфенбюттельде. Пруссия оказывалась в кольце врагов, вступивших в её границы. И у неё мог появиться соблазн метнуться на помощь ганноверцам, прихватив «по пути» и мои родовые земли. Но, у нас там не всё так просто.

— Полноте, Броксдорф, переговоры шли при посредничестве Дании, а у нас там такая чересполосица, что даже если Амелия сможет провести англичан по воде из Штаде, то французы не последуют за ним чтобы не обидеть посредника, — меня уже забавлял сегодняшний напор престарелого генерала.

— Но, Ваше Величество, даже если так, то момент для дальнейшего наступления очень удобный, — продолжал упорствовать Христиан Август фон Брокдорф, — мы сейчас можем своим наступлением принудить и пруссаков к сдаче, и французов, не желающих отдать нам Берлин, от Гольштинии отвлечём.

Кто же так накрутил моего генерала? Вчера мне было не до беседы с ним. Воздвижение Креста Господня — двунадесятый господский праздник, у меня полдня на службы ушло, а вторая на арсеналы да госпитали. И, главное, зачем паниковать? Даже если Ганновер пал, то нам только польза. Война фактически заканчивается. Пруссию мы с Францией и Англией быстро дожмём. Может даже без нас справятся.

Конечно, я рассчитывал на большее. И в части земель и тренировки армии. Но, с другой стороны меньше денег потратим, и людей сохраним. А с нас и Восточной Пруссии хватит. К присяге мы тамошних обывателей привели, Царство Прусское в титул мой включили, Канта на факультет философии в Москву наняли, осталось только Кёнигсберг переименовать. В Царск или Королевец, а может в Балтийск. Никто против не будет. Швеция вернёт себе Штеттин, Австрия Силезию, Франция кое-что в колониях и может ещё Клеве с Бергом прихватит. Так что…

В целом, битва при Гросс-Егерсдорфе родила новую Легенду, вдобавок к Легендам Маастрихте и Гельсингфорса. И пусть я не командовал непосредственно войсками в Гросс-Егерсдорфе, но всё понимали, что без меня эта победа бы не состоялась или была бы не такой блестящей. В общем, мой авторитет снова вырос.

Вообще же, мы и при Елизавете Петровне готовились, и при мне готовились. Я не стал повторять некоторых её ошибок. Например, не назначил Апраксина командовать армией, сразу назначив Салтыкова. Подготовка к сражению была проведена намного лучше, а то тот же Апраксин, имея кратно превосходящую пруссов армию, умудрился даже не провести разведку местности перед боем и растянул сильно свои силы, дав пруссакам возможность занять лучшие позиции и активным внезапным манёвром серьезно потрепать наши войска на марше. Да и полно других ошибок наделал Апраксин, осторожничая и уверенный в том, что Фридриха победить невозможно.

С графом Салтыковым я потратил много времени на подготовку к сражению. И к войне в целом. Перед войной возможные (и памятные мне) места сражений посещали наши дипломаты, военные и купцы, внимательно изучая местность. Во время марша и во время сражения мы активно использовали воздушные шары с наблюдателями. Шары двигались вместе с войсками, привязанные к подводам, гружённым камнями и песком, которые тащили вперед четыре или шесть лошадей в упряжке. Темп движения колонны был сохранён, а голубиная почта давала Салтыкову и его генералам информацию о реальной местности вокруг и не допускала внезапного удара по нашим войскам. Кроме того, летучие отряды гусар и калмыков обеспечивали непосредственные данные с поля, корректируя данные от наблюдателей воздушных шаров. С воздуха тоже не всё видно. Леса и овраги с кустами могут прятать неприятеля и их батареи. Так что доразведка проводилась со всем тщанием, давая возможность отцам-командирам ясно видеть местность, противника, учитывать всякие моменты и вносить поправки в схему сражения.

У нас было кратно больше пушек, чем у прусской армии. Полковая артиллерия, артиллерия полевая, секретные дальнобойные гаубицы числом в сто единиц. У нас было намного больше боеприпасов и для пушек, и для ружей, и для оружия кавалерии, по сравнению и с войском Пруссии, и несостоявшейся армии Апраксина. Благо российская промышленность могла производить предостаточно и вооружений, и боеприпасов, а выстроенная железнодорожная, речная и морская логистика позволяла накапливать это всё счастье на складах ближе к западным границам. Я помнил ситуацию в русско-шведской войне, когда у шведов на бумаге всё было хорошо, а потом, внезапно, склады оказались пусты. Мы старались категорически этого не допускать.

Заводы Сестрорецка, Тулы, Петербурга, Москвы, Нижнего Новгорода, Екатеринбурга… клепали оружие и боеприпасы. Конечно, армия и война — это только оружие. Солдата нужно одеть, накормить, спать уложить и дать развлечься. Иначе это не армия, а унылая уставшая толпа с оружием. Да, мы по-прежнему уступали прусской армии в выучке стрелков, но наша армия была лучше вооружена и обучена, и нас, элементарно было намного больше. Так что, если война закончится быстро, весь этот массив войск и припасов придётся применять в другом месте. Полностью обученная и снаряжённая армия не может просто стоять. Иначе пушки начнут стрелять сами по себе.

И, да, армия наша умеет воевать не только вне распутицы весны и осени в летний сезон, но и обучена воевать зимой. Серьезно и быстро воевать, что является ещё одним нашим преимуществом перед противниками и союзниками.

Можно ли считать Русскую Армию ныне лучшей в Европе? Не знаю. Одной из лучших — да. Готовы ли мы сейчас воевать со всей объединённой Европой? Особенно, если европоиды присоединят к коалиции против нас ещё и Османскую империю? Скорее нет, чем да. Проблемы Крымской войны середины XIX века актуальны и для нас нынешних. Главный затык — логистика. Мы можем быть сколь угодно сильны в одном или нескольких направлениях, но мы не можем оперативно перебрасывать войска с одного театра военных действий на другой. От Швеции и Пруссии до Крымского ханства, Османии и Кавказа. А если ещё из степей Туркестана двинут в набеги местные племена, да ещё и внутри России начнутся бунты, типа Пугачёва или Разина, то нам будет ничуть не лучше, чем было Николаю Первому в Крымскую войну.

Поэтому, РАЗДЕЛЯЙ И ВЛАСТВУЙ. Старый римский принцип. Но, и наши враги отнюдь не дураки. Будут разжигать и стравливать. И вести переговоры об объединённом союзе против «варварской Московии». Потому торопиться побеждать нам не стоит. Пусть сначала наши противники и союзники ослабят, а лучше истощат друг друга…

Брокдорф вернул меня на грешную землю.

— И всё же, Петер, — надо бы хотя бы флот к Килю отправить, и тысяч пять солдат послать, — продолжает барон фон Брокдорф, — и выдвинутся бы хотя бы к Данцигу.

Кто-то ему всё же напел. Надо узнать кто. Голландцы или австрияки?

— А вот это идея хорошая, генерал, — останавливаюсь я, заставляя долговязого старика сделав по инерции ещё несколько шагов развернуться ко мне лицом, — флот туда наш пойдет, и не один, время не спокойное, студентов и труппу «Русского театра» надо сопровождать.

Смотрю как вытягивается и без того длинная Христиана Августа физиономия.

— Французы или пруссаки если на Киль пойдут, то и десяти тысяч солдат не хватит, — поясняю я барону, — потому герцогство наше и не воюет, а гастроли в Киле, Ростоке и Копенгагене покажут, что и не собирается, для солдат же у нас сражений ещё хватит.

По листьям засеменил собиравшейся с утра силами дождь. К удаче.

Мы уже молча поспешили к Дворцу. Бабье лето — закончилось. А война — нет.

ПРУССИЯ. ШТЕТТИН. 17 декабря 1757 года.

— Ваши задачи Генрих, просты, — вещал Фридрих Прусский генералу фон Мантейффелю, — вы продолжаете шведов в Штральзунде держать и смотрите что бы русские не появились в Померании.

— Ваше Величество, после пленения корпуса Левальда, и с учетом возможных десантов русских у нас мало сил для решения этой задачи, — барон фон Мантейффель склонил голову перед монархом и продолжил, — но я сделаю всё возможное что бы не подвести Вас.

— Генрих, я знаю, что у вас мало сил, — с досадой сказал король, — наши планы здесь расстроило это досадное поражение под Гросс-Егерсдорфом, но перед вами нет сейчас достойных противников.

— Но, мой Король, шведы получили субсидию от Франции и к весне нарастят свои силы, — возразил барон, — а поход русского кайзера на Рейн в сорок восьмом показал их стремительность и непредсказуемость.

Фридрих II поморщился. Голштинский принц вырос. И все увещевания придворных, что Петер Третий случайно прославился под Маастрихтом, да ещё и Германию любит, нисколько не убедили Старого Фрица. Мальчишка прекрасно играл в шахматы и на скрипке, уже одного этого было достаточно для понимания, что правитель Московии очень умен и настойчив. Ещё личный бой Петера под Гельсингфорсом показал Фридриху, что у этого мальчишки за маской зубрилы скрыта настоящая ярость. Почти, как у братца Генриха. Тот, впрочем, слишком осторожен, а вот Петер… Жаль, что от Левальда не вырвался никто из того боя. Что же ещё изобрёл это «Сюрприз московский»?

Иоганн фон Левальд

— Барон, я разделяю Ваши заботы, но, может ли сравниться полученная нами от англичан и французская шведам субсидия? — Фридрих начал прохаживаться перед генералом, — шведы даже называют её подачкой.

В Стокгольме некоторые даже смеются. Письма бывшей принцессы Цербсткой отцу лучшее тому доказательство.

— Русские встали на зимние квартиры, в Данциг, мой Король, — осмелился сказать фон Мантейффель, — флот же активно курсирует между Ригой и Килем.

— Барон, в эту зиму русские не собираются здесь наступать, — Фридрих постарался сказать это уверенным голосом, — Салтыков увел основные силы в Познань, у нас там стоит резерв в Кюстрине и мы его сможем быстро перебросить если они пойдут к вам, а не в Силезию, к тому же, вы знаете, что в мы намерены французов из Ганновера прогнать, а для этого нужны все свободные силы.

Генерал поклонился. Он понимал, как крутится в Нижней Саксонии, после почти состоявшегося предательства англичан, принц Фердинанд Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Но, Генриху фон Мантейффелю и своих проблем не мало. Да и судьба пленённого кузена и убитого племянника заставляла опасаться русских.

— Мой король, французы не умеют зимой воевать, — начал он осторожно, может перебросить часть сил к Лауэнбург, тогда Петер вынужден будет русский корпус в своё герцогство морем послать…

— Оставьте, Генрих, Гольштейн не воюет, — махнул рукой Король Прусский, — мне уже предлагали захватить Киль и потом его на Кёнигсберг поменять, только Петер так меняться не будет.

— Почему? — удивился барон.

— А Вы сами стали бы в его положении менять? — саркастически заметил Фридрих, — для него Гольштейн балласт.

— Но ведь этого его родовые земли, — уточнил генерал.

— Ну и что? Он без них как был Императором, так и будет… — Фридрих вздохнул и не стал уточнять, кто он сам будет без короны Восточной Пруссии, — выхода по суше у него туда нет, в океан же мимо Зондских проливов там ходить поля и леса мешают. Я даже, вообще, думаю, что он его бы как раз устроил обратный размен, только у Пруссии туда тоже прямой дороги в океан нет, её союзный пока Ганновер преграждает.

Петер Дритте изобретательный человек! Похитрее даже его деда Петера Великого. Одно слово — немец. Фридрих понял, что его в Киль приглашают, когда услышал про направленный туда вместо войск театр. Но, он постарше этого петербургского мальчишки будет. И призадумался. Молодой голштинец уже много чего наизобретал и сделал. Прожекторы вот для связи в эту войну вся Европа пользует. Ну и термосы хороши и новое обмундирование. Гаубицы были интересны у него в Голландии. Чем-то новым наверно и Левальда удивил русский немец. Эх. Знать бы чем. Уж не эти же чадящие «паровозы» он на войну приволок. Они и в мирной то жизни только зря дрова сжигают.

* * *

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. ОПЕРАТИВНЫЙ КАБИНЕТ. 9 января 1758 года.

Традиция ездить в Москву важная, но очень муторная. Санкт-Петербург конечно забрал все высшие инстанции себе, но Москва третье столетие реальный центр. Здесь центр торговли и реальные нити управление, переплетённые родовыми узами кланы русского купечества и боярства. Санкт-Петербург пока витрина, убежище власти, он только при Елизавете Петровне, светлая ей память, начал расцветать. А реальная жизнь, по-прежнему здесь — в Москве. Здесь зимует большинство моего нетитулованного исконного дворянства. А в них пока опора государства. Так что Императору Всероссийскому нельзя старой столицы не посещать.

Смотрю из окна. За колоннами парк, Моховая, стены и башни Кремля. Место хорошее — мне даже видно Ивановскую и Соборную площади. Надо будет ещё ели вдоль кремлёвских стен рассадить. Голубые вроде из Айдахо? Или из Колорадо как жуки. Надо дать задание очередной готовящейся в те края экспедиции. Найти и привезти. Ели конечно. А то как-то даже непривычно.

Два года как закончил Ухтомский наконец весь комплекс моего Петровского дворца. Пожары, случившиеся в Москве в дни гибели тётушки моей Императрицы Елизавета немного освободили участки вокруг Ваганьковского холма. Я их оперативно скупил, а проект Дмитрия Васильевича подправил и расширил. Денег было жалко, так что пришлось и с предложенной Ухтомским барочной лепниной и позолотой повоевать. Князь даже отстранился немного, стал своих учеников к воплощению моих псевдоантичных идей привлекать. В результате у меня первый, пожалуй, почти неоклассический дворец от Петра Никитина с элементами русского стиля и привнесённой Матвеем Казаковым псевдоготикой. Молодых проще было убеждать. Даже вдохновлять скорее. Потому у меня снаружи хоть и чуть эклектично, но строго и красиво. Внутри же лаконично, функционально и удобно.

Вот и этот зал под куполом не просто хорошо освещён и отоплен, но и позволяет большие совещания собирать. Оперативный кабинет. С рабочим и деловым кабинетом Императрицы и моими Большим и Малым их совершенно не спутать. Комната для совещаний. Даже скорее стратегических игр. Мозговой центр Империи. В Санкт-Петербурге такой же я думаю в новом дворце создать. Даже лучше. Место тоже высокое. В прежнем будущем там Таврический дворец. А сейчас предместье, где мое конногвардейцы квартируют.

Но, это после войны, а сейчас мы тут собрались чтобы эту войну обсуждать. Оперативным кабинетом, в оперативном кабинете.

Перед нами стол с картой Европы, глобус ещё большой, из Киля, чтобы можно и другие земли обозревать. Я ж не зря титулуюсь владетелем всякого рода Обеих Алясок и Гавайев с Антарктидой?

Через пять минут начнём. Вижу уже что прибыла карета вице-адмирала Льюиса.

Иду к столу. Здесь у нас по-простому. Случайных людей нет. Потому камердинеру не надо двери открывать и каждого представлять. Лестницы парадной на этот этаж нет. Внизу проверили и на лифте подняли. Гидравлическом. Электрического варианта пока нет. А скрежет винтового или гул парового лифта мне тут без надобности.

Отрываю взгляд от заснеженного Кремля. Красота. На Боровицкую бы ещё часы воткнуть. Наблюдал бы прямо из окна. Но, не сейчас. На Спасской после войны восстановим, а тогда уж здесь. Сажусь. Остальные встают. Напольные часы начинают последнюю минуту отбивать. Входит Льюис. Видно, что устал. Может не стоило старика утруждать? Но, здесь часто до смерти своей служат. Да и не сам он шел на четвёртый этаж.

— Здравствуйте, Государь.

— Здравствуйте, Виллим Фомич, проходите, — делаю приглашающий жест, — присаживайтесь господа.

Что ж пора начинать. Чувствую мы до темна сегодня протолкуем.

— Алексей Данилович, — говорю встающему генерал-поручику Татищеву, — сегодня начнём с вас.

— Государь, в глубинных землях Ваших всё спокойно, татей да разбойников мы ловим, — начал мой генерал-полицмейстер, — только чечены ещё бунтуют, генерал фон Фрауендорф с приданными силами и отрядами соседей пока к покорности их не принудили, но как снега на перевалах убудет — усмирим мы это разбойное племя.

Киваю. И не верю. Не верю, что горцев к покорности принудят. Ещё два с половиной века те точно будут восставать.

— А как с комплектацией провинциальной полиции? — спрашиваю генерала.

— В центральных губерниях нашли толковых на усиление, а Кунгур да Сибирь пока не смогли послать, — разводит руками Татищев.

— Людей нет?

— Есть, Государь, учим, — поясняет генерал-полицмейстер, — смелые-то там и свои есть, а знающих указанные вами науки пока только в столицах можно перенимать.

Киваю. Понимаю я его трудности. До недавних дней на Москве вообще в первых сыскарях был Ванька Каин. Тот ещё тать. Поймали, изобличили. В крепость посадили. Там он новых криминалистов моих и учит. Повесить я его всегда успею, но знаний, как у Ваньки, я сам не смогу передать.

— Спасибо за службу, садитесь, — говорю Татищеву, — в вам Василий Иванович есть что нового здесь сказать?

Суворов встаёт, говорит кратко и сухо.

— В моём ведомстве всё по-прежнему, новых угроз Державе Вашей нет, Государь.

С главой Тайной Канцелярии мы ещё вчера всё обсудили, в том числе список тех, кто здесь будет. Не всё так безоблачно, но нет того что всем здесь надлежит знать.

— Благодарю бургграф, садитесь, — закрываю тему.

А отец-то будущего князя Италийского, принятую от Александра Шувалова, ношу тянет. За то и титул. Нашел бы он мне ещё следы Иоанна Антоновича, я бы и на графа не поскупился. А вернул бы бывшего Императора, так и князя мог бы дать. Но, пока нет вестей об Иване III пусть с немецким титулом походит. Французских «маркизов» да «баронов» я решил пока не раздавать.

— Христофор Антонович, — обращаюсь я к своему премьеру.

— В прошлом году недороду не было, доходов с таможен да от податей больше намеченного собрали, Государь, — начинает поднявшись Миних, — армейские запросы и прошения от ведомства Императрицы Елизаветы Алексеевны удовлетворены полностью, чугуна и стали сделали на двадцатую часть против прошлого года больше, золота даже на восьмую с приростом, сукна тоже больше произвели и продали, пароходы на Волге и Исети строим, железную дорогу к Кунгуру ведут от Усть-Утки, даже ещё Демидовы свою к Чусовой с Тагила тянут…

— В общем год у нас хороший? — останавливаю главу моего Кабинета министров, в бумагах, лежащих на столе у всех нужные цифры есть, а старый инженер на память может ещё час продолжать.

— Именно так, Государь, — отвечает Христофор Антонович, — прогноз на начавшийся год хороший, если какой засухи или мора не будет, то ещё прирастём.

— Даст Бог таких сюрпризов не будет, — завершаю диалог, — спасибо маркграф.

— Пётр Семёнович, — говорю начинающему генерал-фельдмаршалу Салтыкову, — обрадовали вы нас в прошлом году победами, готова ли армия снова наступать?

— Государь, армия рвётся к сражениям, — отвечает с поклоном граф, — в провианте и припасах боевых, да оружии нам отказа нет, готовы, как австрияки в прошлом октябре, по весне хоть Берлин взять.

Старый вояка говорит с юмором. Но, настроения в армии отражает верно. Вдохновили моих солдат взятие Мемеля и сдача немцами после разгрома под Гросс-Егерсдорфом всей Восточной Пруссии вместе с Кёнигсбергом. Только вот Фридрих Прусский умеет такие горячие порывы охлаждать.

В целом, битва при Гросс-Егерсдорфе показала и нашим войскам, и всей Европе, что Русская Армия и Россия в целом стали намного сильнее и организованнее. Мы скрывали подготовку к войне, как только могли, всячески занижая наши успехи и возможности, но, хорошо обученная и вышколенная в манёврах и походах, восьмидесятитысячная экспедиционная Армия не рождается вдруг и на пустом месте.

Четыре года я на Троне и моя Армия — это не только солдаты. Это промышленность, это наука, техническое развитие, логистика, это инициативные генералы и офицеры, это деньги, это передавая военная наука в конце концов!

Война и подготовка к ней — это всегда чудовищно дорого. И будь экономическая ситуация в России ощутимо хуже, то мы бы не вытянули ни войну, ни предвоенные мероприятия.

— Ещё раз Вам и всем воинам русским спасибо, Пётр Семёнович, — благодарность за такое дело никогда лишней не будет, хоть я за все победы щедро всем причастным отдарился, — чуть позже мы все тут обсудим, как нам Берлин лучше взять, да не так как гусары генерала Хадика, а, чтобы долго не отдать.

Все улыбаются, зашедший на полдня в Берлин словак Андрей Хадик уже стал притчей во языцех. Но, нас, «пограбить» не устраивает. Нас устаревает чтоб Берлин без нас не мог головы поднять.

Показываю рукой садиться.

Смотрю на вице-адмирала. Англичанин встаёт.

— Ваше Величество, Флот Российский в полном порядке, кроме неизбежных на море приключений, — начинает глава Адмиралтейств-коллегии, — в Балтике мы со Шведами хозяева. Ни британцев, ни пруссаков в наших водах нет, на Каспии пока лёд, а в дальние колонии мы плаваем беспрепятственно.

Пока моряки ещё здесь по морю не ходят, а плавают. И главное толк от них есть. Как и «неизбежные приключения». Чуть два линкора под Новый Год не угробили. Маневрировали в проходе косы у Пиллау, да не выманеврировали — бортами встретились. Неосвоенный видите ли фарватер. Ладно. Разберутся. Научатся. Время у них ещё есть.

— Благодарю, адмирал, — повышаю условно докладчика в чине, — садитесь.

Надо бы ему что ли действительно звание дать. Хотя, ему скоро на покой. Я «первым лордом Адмиралтейства» стараюсь никого дольше года не держать. Ладно отличится флот в этом году в Померании — дам этому давно русскому флотоводцу титул. А адмирала получит при выходе на пенсию. Не долго её ему ждать.

Что ж время доклада канцлера. Год выдался в дипломатии удивительный, но граф Воронцов всегда находит возможность впечатлять.

Киваю президенту Иностранных дел коллегии. Воронцов бодро встаёт. Самый он тут за столом молодой. Ну, если мои годы из прошлой жизни считать.

— Государь, — начинает канцлер, как принято у меня здесь так «по-простому», — год и для наших союзников выдался успешным, но осенью они были пруссаками не один раз биты, после смены командующего в Ганновере им с англичанами удалось французов из этого королевства прогнать, Стокгольм просит в долг амуниции и помочь им летом с наступлением на Штеттин, Вена просит направить наш корпус в Силезию, Париж тоже просил выступать активней, но, субсидию, хотя бы в суммах что он выделил Швеции не торопится нам предлагать.

Далась Михаилу Илларионовичу эта субсидия. Откусить от неё я бы ему много не позволил. Хватает и тех взяток что ему иностранные послы заносят, а он с моего благословения принимает, не стесняясь половину на благотворительность жене моей отдавать. Мою установку он знает. Потому мы, в отличии от Стокгольма, у Луя XV денег и не просили. Свои есть. На них воюем. За своё, а не за интересы чужие. Знаем мы, как потом эти невозвратные субсидии приходится разным луям отдавать.

Что же до хотелок союзников в части помощи. То дядюшке моему любимому — королю шведскому помогу чем смогу. За денежку. Французскую. Но Стокгольм и остальные пусть пока сами повоюют. А нам есть куда войска направлять.

Показываю рукой Воронцову садится. На своё место. Кресло главного дипломата, занятое им, как раз то, что мне нужно. Пока война не кончилась менять его точно не буду. Некем пока. Не выросло моё поколение до такого места. Эту войну мне со старыми кадрами выигрывать.

— Спасибо, господа, за вести и за службу, — подвожу черту под введением, — а теперь посмотрим на лежащую перед вами карту, особенно на Кольберг, Цорндорф, Берлин, Штеттин.

Встаю не спеша. Остальные тоже поднимаются «что бы лучше карту видеть», ну и из-за к моей Императорской персоне почтения. Не положено сидеть, когда Государь соизволят стоять.

— В этом году мы с вами должны решительнейшим образом добиться выполнения Решения Сената от пятьдесят третьего ещё года. А именно: «не только оказывать сопротивление все возрастающему могуществу прусской державы, но и воспользоваться первой же возможностью, чтобы подавить превосходными силами Бранденбургский дом и низвести его к прежнему состоянию среднего государства», — обвожу глазами всех собравшихся, — так вот, господа, момент этой «первой же возможности» настал и желания упускать её у меня нет.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ДОМОВАЯ ЦЕРКОВЬ. 15 марта 1758 года.

Воскресенье.

Батюшка ведёт церковную службу.

Крещусь вместе со всеми. Рядом Лина, Павел, все дети.

Вокруг ближние сановники и военные. Никакого официоза. Просто домовая церковь. Это непубличное мероприятие.

Есть время абстрагироваться от суеты и спокойно подумать.

В целом, ситуация на фронтах успокоилась. Зима знаете-ли. Крестьянин торжествует и всё такое прочее. Нет, мы могли наступать и зимой. Обучены. Но, зачем нам это? Так ещё чего доброго война закончится, а нам этого не надо пока.

Так что я пока, можно сказать, на отдыхе. Весь в планах касаемо весенне-летней компании. Впрочем, скорее, летне-осенней. Думаю, что спешить воевать не стоит. Пусть наши союзнички повоюют.

Что мы пока получили в первый год войны? Тут нет однозначного ответа. Да и не может быть. Ну, разве что разбили прусскую армию Левальда. И не стали добивать Берлин и Фридриха. Получили Восточную Пруссию? Спорный вопрос. Тут как карта ляжет. То, что я провозгласил себя Царём Прусским, для европейских монархий абсолютно безразлично. Хоть Царём Марсианским. Восточная Пруссия для них носит статус временно оккупированной русскими войсками территории. Такие же территории есть сейчас и у Австрии, и у Франции, и у той же Пруссии.

От короны Фридрих не отрекался и мирного договора с признанием утраты Восточной Пруссии не подписывал. Так что пока всё слова.

И, вообще, армия Пруссии была сильна и вполне доставит нашим союзникам массу неприятностей. Ну, и прекрасно. А мы подождём, оказывая им мощную моральную и вялую военную поддержку. С нулём по технике. У нищих слуг нет.

А то опять прислали посла. Мол, подсобить надо. Фридрих совсем житья не даёт.

А Фриц, что тот Фигаро — носится между фронтами и баталиями. Пока мы его сильно не тревожим, а он нас, соответственно.

Пауза у нас. Оперативная.

Победа при Гросс-Егерсдорфе была важной и хорошей. Мы потеряли убитыми и раненными три с половиной тысячи солдат и офицеров. Общие потери Пруссии мои генералы оценивали где-то в двадцать пять тысяч. Это если считать убитых, раненых, пленных и дезертиров. Объективно убитыми Фридрих потерял тысяч пять-шесть (пойди посчитай на поле боя, а это был не единственный бой первого года войны), но, главное, он потерял эти самые 25–30 тысяч опытных бойцов, не считая территории и местное население. А местное население — это не только восторженно бросающие в небо шляпы и прочие чепчики. Это мобилизационный ресурс и податной базис войны, то есть деньги.

То, что мы, по любому, удержим под своим контролем Восточную Пруссию до конца войны я не сомневался. Налогов с местных я в Российскую казну не получу, потому как объявил им о том, что Россия ближайшие пять лет будет расходовать все их налоги в самой Восточной Пруссии. Грабить не будем. Выгребать все деньги местных не будем. Не из альтруизма и человеколюбия — мне нужно привязать аборигенов к себе, да и содержать квартирующую там армию тоже на что-то нужно. Пусть моя армия тратит деньги на месте. Если захочет, конечно.

Обязанность воинская у пруссаков всеобщая, крепостных в их армии хорошо если треть. Подходящие возраста братец Фриц уже выбрал. Так что и с новобранцами там тоже не особо. Разве что солдаты, из числа местных, принесли мне присягу, но, рассчитывать на них в бою я бы не стал. Самое слабое звено. А присяга европейцев в наше время… Сегодня одному монарху присягнул, завтра другому, послезавтра третьему. Те же генералы и офицеры переприсягали на раз-два. Что говорить о солдатах. Так что, придётся отправлять их в тыл, подальше от столиц, формируя команды и батальоны, сильно разбавленные русским личным составом. Пусть немцы забирают семьи и едут охранять что-то в меру важное. Мосты. Дороги. Фабрики и прочее. Я утрирую, конечно, но, в принципе, лучше их иметь в Карелии, чем в Восточной Пруссии.

Были ещё наёмники. Тоже не три человека. С этими было проще. Швейцарцы, итальянцы, французы, испанцы. Прочих с бору по сосенке. Батальоны наёмников вполне спокойно подписали новый контракт, но уже со мной. Им-то что? Они воюют не за идею или патриотизм, а вполне за конкретное золото и серебро. Контракт с Фридрихом они честно выполнили. Сражались. Не побежали. А то что прусские генералы сражение проиграли, так и что? В чём вина Гильдии солдат удачи? Проиграли. Обычное дело. Военная фортуна отвернулась. Бывает. Новый контракт. Будут теперь против Пруссии воевать. А мне что за убыток? Меньше русских погибнет. Расплачусь звонкой монетой с наёмниками. СВОЕЙ ЗВОНКОЙ МОНЕТОЙ. Не субсидиями из Парижа и Лондона. Я и Россия им ничего не должны, хотя их, как докладывают дипломаты, это весьма напрягает, поскольку они теперь не могут ставить России никаких принципиальных условий, которые выгодны им, а не нам.

Но, была и другая категория — военнопленные. Их было много. В основном из Померании и Бранденбурга. Пятнадцать тысяч пленных. Присягать мне они отказались. Видимо рассчитывали на то, что война вскорости закончится и они поедут по домам. Но, Семилетняя война потому и Семилетняя, что вдруг не закончится. А в эту эпоху кормить даром пленных как-то не принято. И, вообще, никаких Гаагских и Женевских конвенций о Правилах ведения войны и по обращению с военнопленными тут нет.

В общем, поедут, точнее пойдут, эти пятнадцать тысяч пленных валить лес или канал какой рыть. Дон-Шати, например. Который соединяет в единую транспортную систему Каму-Волгу-Оку и Дон. Дед там всё почти сделал. Но, после него, успели многое растащить. Обмелел канал. Миних говорил, что там надо по уму кое-что перестроить. Что ж, натренируются там — будут соединять Оку с Днепром. У Орла там до Десны недолго рыть. У нас впереди война за Новороссию, нам остро нужны транспортные пути на юг для переброски войск и припасов. Железных дорог там у меня ещё нет. И нескоро появятся. Потому лучше рек не найдёшь пока вариантов коммуникаций транспортных.

В целом же, война шла пока прогнозируемо, согласно утверждённых мной планов Генштаба. Ни шатко, ни валко.

Я усмехнулся. Посмотрим, сколько из пятнадцати тысяч пленных бранденбуржцев пожелают по итогу остаться в России. Немцы — ребята работящие. Весьма полезные. Только не надо их компактно селить. А даже если деревнями, то где-то в Новороссии. Там ещё долго у нас будут проблемы с населённостью. Целые программы переселения будут. Пройдоха Чичиков не даст соврать. Государство ещё не одно десятилетие будет серебром и ассигнациями оплачивать переселенческую программу.

Да и греков с армянами из Крыма придётся выводить.

И православных всех.

— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…

Идёт служба. Августейшее семейство смиренно шепчет «Символ Веры».

… — И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца. И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь…

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 4 мая 1758 года.

Мы с Катей вдвоём сидели в креслах у камина и пекли в золе картошку. Сидели, дурачились, смеялись.

Смех у Екатерины достаточно специфический, и мы ничего с этим сделать пока не могли. Речь поставили, по губам она понимает, её часто трудно отличить от слышащей барышни её возраста, но вот смех…

Катерина знала об этой проблеме и на людях ограничивалась просто милой улыбкой. Зато в семье она не стеснялась и смеялась от души. Любит она это дело. Она очень весёлая.

Я ей травил байки, она тоже мне рассказывала интересные случаи, ведь я не всегда дома. В основном про проказы братьев и сестёр. Нет, не в плане наябедничать, а просто. По-доброму. Ведь она им старшая из наших детей и много лет они у неё на глазах.

Почему мы вдвоём печём картошку в камине? Потому что все заняты. Младшие на занятиях, а у мамы нашей сегодня дел с Ведомствами Императрицы Екатерины Алексеевны слишком много накопилось. В общем, мы с Катей вдвоём.

Дочь вытащила кочергой картошку из золы и принялась руками чистить, пачкаясь в саже и смеясь. Она была в простом домашнем платье, плюс в фартуке, так что не сильно переживала за грязь. Все свои, а стирать сие явно не ей.

Картошка давно уже при Дворе принятое и приличное блюдо. Не всем нравится, но ведь и во времена моего деда не всем нравилось, что Царь боярам бороды отрезал собственноручно. Сказано: «Ёжик мягкий — садись». В общем, мыши кололись, плакали и продолжали жрать кактус, как говорится. Царь ест, и ты жри. И улыбайся Государю.

Семейству моему картошка по нраву. Так что в нашей такой посиделке нет ничего особенного. Печёную картошку Катя обожала и часто выступала застрельщиком и вдохновителем такой семейной идеи.

В свою очередь отламываю кусок чёрной запёкшейся кожуры от моей картофелины и отправляю в рот.

— Как твоя инспекция института?

— Девочек мало пока на каждом курсе и в каждом классе. Преподавателей не хватает. Так что предложение создать отделение Смольного в Москве я маме рекомендовала не одобрять. С Петербургом бы разобраться.

Катерина потёрла нос, отчего он стал чуть чище, чем у шахтера в забое. Вообще, она чистюля, каких поискать, но, иногда, хочется и такого вот. Семейного. Домашнего.

Лукавый вздох.

— Пап, иногда я всё же жалею, что вы с мамой мне в Смольном институте учиться не дозволили.

Да, мы были против, хотя она очень хотела. Она получала прекрасное образование дома. Лучшее в России. К ней приходили, как и ко всем нашим детям, очень хорошие преподаватели, часто знаменитости (Императору ведь трудно отказать в личной просьбе), дети получали блестящее домашнее образование, как это принято в эту эпоху (и не только в эту). Юные Великие Князья и Княжны как-то не посещали лицеи, институты и университеты.

Да, Катя очень хотела в коллектив, и я бы разрешил, если бы не одно обстоятельство — её глухота. Я боялся, что у неё за спиной над ней будут смеяться, шушукаться, дразнить, и она с этим ничего сделать не может. Не приставлю же я к ней охранников и соглядатаев? А «Закон об оскорблении Величия» очень суров. Вплоть до смертной казни. А Екатерина Антоновна — очень значимый член Императорской Фамилии, пусть не может наследовать Престол. Но, извините, приёмная дочь Императора и таких пурпурных кровей, что…

Кроме того, Смольный институт благородных девиц — это весьма жёсткое, изолированное от внешнего мира, элитное учебное заведение. Фактически — интернат. Смолянки там живут и живут очень сурово. Так формируется женская элита Империи. А тут вдруг будет являться Катерина в режиме свободного посещения. Кому это понравится? Никому. Ни смолянкам, ни их преподавателям и воспитателям.

Совместного обучения юношей и барышень у нас пока нет и не факт, что будет при моём правлении. Разве что в Университетах. Инерция общества слишком велика. Да и представляю я себе эти романы и вежливые (или не очень) приставания к барышням. Нет-нет, не та эпоха. Девочек таскать за косы и бить портфелем по голове не дозволяется. Так что мальчики туда, а девочки в другую сторону. И всякие совместные балы в старшем возрасте только под присмотром. Мне тут скандалов лишних только и не хватает. Они и так есть при Дворе. Дуэли всякие. Но там же взрослые люди чудят, а тут лишь повзрослевшие отроки.

В Ведомствах Императрицы Екатерины Алексеевны она уже не последний человек. Маме помогает, посещает с визитами и инспекциями учебные заведения, сиротские приюты, больницы, дома призрения, богадельни. Катерина очень набожна и часто бывает в храме помимо службы. Стоит. Молчит. Смотрит на образа. Крестится. Иногда её губы шевелятся, но я не умею читать по едва движущимся губам. А мне и не надо. Она не со мной говорит. С Ним. Он её услышит.

— Катя, в Смольном для барышень нет ничего хорошего. Ты много раз бывала там с инспекцией и всё видела сама. Это военная казарма для благородных девочек. Да и не могла бы ты там учиться. Ты и старше их, и образование, по факту, у тебя уже университетское. Лучше, чем у многих преподавателей в Смольном. Сама говоришь, как тяжело мы формируем преподавательский состав. Я понимаю твои фантазии побыть простой дворянкой, раствориться в толпе сверстниц, пожить, как обычная барышня, но ты — очень не простая дворянка. Ты — дочь Императора, член Августейшего Семейства и Императорской Фамилии. У тебя очень много державных обязанностей, а не просто хмуро воспитывать железный аскетизм и смиренное послушание. Ты — другая совсем. И не для этого создана Богом.

Дочь грустно улыбается. Конечно, она сейчас подумала о своём увечии и глухоте. Для чего Бог послал ей такое испытание? Уверен, что в храме она часто у Него спрашивает об этом. Конечно же, ответа ей не приходит. Мы с ней тоже много раз беседовали об этом. Она хочет понять не «почему», а «для чего»? Какая у неё миссия? Что Бог ей предначертал?

— Ты красива, умна и добродетельна. Я горжусь и восхищаюсь тобой.

— Спасибо, папа. Вы с мамой многое для меня сделали.

Она не была глухой. Низкие частоты и ритм барабана она слышала вполне.

Любила шахматы. Любила общество. Любила танцы.

Она была просто наперекор всему.

Наперекор ужасной судьбе.

Наперекор несчастьям.

Беру её ладошки в свои.

— Доча, мы с мамой делаем всё, чтобы ты была счастлива.

Кивок.

— Я знаю, пап.

— Ты уже взрослая. Ты скоро выйдешь замуж за того, за кого пожелаешь.

Кивок.

— Доча, я не хочу, чтобы между нами были недомолвки. Твои настоящие родители живы.

Кивок.

— Я знаю. Но, я не помню их.

— Они давно не живут вместе. У них разные семьи.

Екатерина помолчала. Потом кивнула.

— Да, пап. Я понимаю.

— Хочешь их увидеть?

Молчание.

Немая молчит.

Немая ли?

Выдох.

— Нет. Не хочу. Не рождай сомнение в моей душе. У меня нет другой семьи и других родителей, кроме тебя с мамой. Я знаю, что хочешь, как лучше. Но, не надо. Прошу тебя. Для меня и сестры нет иной семьи.

— Ты могла стать Императрицей.

Кивок.

— Могла. Зачем?

— Это большой соблазн, доча.

— Я знаю. Я не маленькая уже.

— Совершеннолетняя.

Вновь кивок.

— Я не предам тебя, папа. Я выйду замуж. Рожу тебе внуков. Уверена, ты будешь их любить.

— Конечно. Это же мои внуки. Не появился ли кто на примете?

Неопределённое:

— Не знаю, пап. Князь Барятинский мне мил. Но, я не уверена. Он очень оказывает знаки внимания. Хотя я и уродка.

— Ты ничуть не уродка. Ты в самом деле настоящая красавица.

— Я — глухая.

— Если Барятинский тебя действительно любит, и ты принимаешь его любовь, то я поддержу твоё решение. Не самая плохая партия, кстати сказать. Князь умён и родовит. Черниговский Рюрикович.

— Конечно, пап. Я знаю. Но хватит ли этого мне для счастья?

— Тут, доча, я не знаю. Посоветуйся с мамой если хочешь. Она очень умная женщина.

— Не знаю. Я не решила пока.

— Мы с мамой всегда будем за тебя, помни это.

— Да, знаю.

— Ты — наша дочь. Мы никогда тебя не предадим.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 2 июня 1758 года.

— Государь! Государыня приглашает вас к ужину.

Ярина Ильинична сделала придворный реверанс.

Киваю.

— Да, Яра, спасибо. Я уже сейчас иду.

Хорошая девочка. Взял её тогда на время в штат, но так и осталась моим всевидящим и всюду присутствующим ассистентом. Удачно выйдя замуж княгиня Несвицкая, в девичестве Голенищева-Кутузова, оставалась при мне, с лихвой заменив крепостную девку Катьку, ныне баронессу Екатерину Нартову эдле фон Прозор, она реально была моей правой рукой в организационных вопросах текущего и будущего планирования моего распорядка, подготовки соответствующих бумаг, справок к повестке и к каждому совещанию, а, если требуется, и характеристиками на людей, с которыми мне предстоит встреча. И их окружение. Она была в курсе всего вокруг.

Нет, Катю она не заменила, конечно. Она не ездила за меня для контроля текущих дел, не возглавляла мою частную разведку, не грела мне по ночам постель, но была умна, талантлива, сообразительна и умела принимать очень нестандартные решения.

Впрочем, Катя тоже давно мне не грела постель. Прозвучало неоднозначно, но факт есть факт. Иногда я с ностальгией вспоминаю о прежних горячих ночах. Судя по её взглядам, она тоже. Но, нет. У нас нынче сугубо деловые отношения с баронессой. Сугубо доклады о том, где, кто и о чём болтает в высшем свете и в посольствах.

И чай, конечно же.

Блин, какая женщина… Конечно, до Екатерины Алексеевны в части мудрости ей очень далеко. Из неё такой Императрицы не получилось бы. Но…

Я люблю Лину, но Катя так и не оставила моё сердце окончательно.

Это я что-то отвлёкся. Пора на ужин. Жена ждёт.

Иду по залам дворца. Терпеть не могу проходные комнаты. Хоть в квартирах, хоть в огромных дворцах. Абсолютно бессмысленные по функционалу помещения. Парад роскоши. Идешь к Государю на доклад через весь дворец. Зал за залом. Роскошь. Эпохи. Античность. Золото. Картины. Сверкание. Блеск. Идиотизм.

Нет, я понимаю для чего это всё. Трепещи, червь, перед Величием. Но, любить сие меня никто не заставит.

А вот и искомая дверь.

Лакеи распахивают позолоченные изяществом двери настежь. Церемониймейстер возглашает:

— Его Императорское Величество Государь Император Пётр Фёдорович!

Лина встает мне навстречу. Отнюдь не как к Императору, а как к мужу.

Дверь сзади закрывается.

— Здравствуй, любимый. Как вечер?

Целую её в губы.

Пауза.

— Здравствуй, любимая. Вечер прекрасен, ведь мы рядом. Позволь поухаживать за тобой.

Провожу её к месту в торце стола и пододвигаю стул.

— Спасибо, любимый.

— Всё для тебя, любовь моя.

Занимаю своё место в другом торце довольно длинного стола с яствами. Нет, тут не пир. Легкий ужин. Но, это же дворец с его церемониями и традициями. До многого на столе мы физически дотянуться не сможем, но нам и не надо. Слуги есть для этого.

Церемониймейстер, поймав мой взгляд, даёт отмашку. Заиграл невидимый нам камерный оркестр. Лёгкая вечерняя музыка. Для улучшения пищеварения Августейшей Пары.

Вообще, обычно, мы ужинаем вместе с детьми. Так что стол обычно не пуст. Но, сегодня графики так сложились, что мы с женой вдвоём за столом.

— Дорогая, что тебе предложить?

Лина улыбнулась и вздохнула.

— Мечтаю о бокале хорошего вина. Но, нельзя пока. Так что только чай.

Да, кормящей маме алкоголь нежелателен и Каролина, как врач, понимает это.

— Что ж, дорогая, я присоединюсь к тебе в этом.

Неслышно двинулись слуги. Чай. Ужин. К чаю. Порхание движений. Туда-сюда. Вновь исчезли. Хороший дворцовый вышкол.

Визуально в зале никого. Конечно, стоит мне или Лине сделать знак и тут же всё вновь бесшумно придёт в движение. Изысканный и выверенный танец почтения Величию. Но пока никто не стоит у нас над душой.

Свечи в серебряных подсвечниках на столе. Приглушённый свет ламп Нартова. Приятный аромат в воздухе. Легкое потрескивание живых огоньков. Живые цветы из оранжереи. Фрукты. Ананасы. Романтика.

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы мы с женой говорили о делах. Это не благоприятствует пищеварению, а слуги имеют свойство трепать языком где не надо. Мы даже детей научили при слугах не болтать лишнее. Поэтому говорили о всяких пустяках, шутили и улыбались.

Ужин прошёл хорошо и умиротворённо.

Малахитовая комната встретила нас тишиной и спокойствием. Камин. Кресла. Напитки. И никаких слуг. И никаких ушей. Комнаты проектировал во дворце я сам и знал точно, что тут нас подслушать не сможет никто. Так тут устроена планировка. Да и гвардейцы стоят снаружи по периметру. Но, они тоже ничего услышать не могут в принципе.

— Как дела, любимая моя?

Вздох.

— Крупные хищения в Москве. Ассигнования на приюты списывались на несуществующих сирот, которых и не было. Много. Когда началась ревизия, оказалось, что, цитирую, часть сирот умерло, а большая часть разбежалась, устроив бунт в приюте.

Хмыкаю.

— Ничто не ново под луною. Много украли?

— Ну, не так чтобы катастрофа, но порядка десяти тысяч рублей ушли в песок. Ещё надо разобраться куда именно и в чьи карманы. Там всё не так просто. Круговая порука, знаешь ли. Крайних нет.

Киваю.

— Как обычно.

Москва — это государство в государстве. Петербург там столица сугубо номинально. У московских своих порядки. Потому и езжу туда минимум два раза в год. Плюс проездом ещё. А я много езжу по России.

— Генерал-губернатор в курсе?

— Да. Но ты же Шувалова в Малороссию на ревизию услал. Левашев пока на хозяйстве. Разводит руками. Возмущён такой наглостью и всё такое. Обещает разобраться и наказать.

— Ага. Наказать невиновных и наградить причастных. Знаем. Думаешь пора менять вице-генерал-губернатора?

Лина пожимает плечами.

— Тебе виднее. Насколько он виновен в данном деле я не знаю. Но, систему московскую он не изменил. Они там по-прежнему сами по себе. И твоя воля там достаточно свободно толкуется.

За Москвой глаз да глаз нужен. И генерал-губернатор Москвы — это не генерал-губернатор Новгородской земли. Тоже стратегически важна земля, но, Москва — коренная столица России. Город, который создал и собрал Империю.

Левашев вроде справный малый. Но местный. Надо его в столицу переводить. А Александр Иванович приедет из Киева прознает кто стащил. У него на это глаз намётанный — почти десять лет Тайной канцелярией руководил.

— Хорошо, я изучу доклады и ситуацию по Москве более внимательно. Не так чтобы этот случай был вопиющим, но, часто, оказывается, что случайно вскрывается проблема огромного масштаба.

Мог кто-то напеть это в уши Лины? Вполне. Я всегда проверяю первоисточники. Особенно, когда «вдруг» и «случайно». Пожуём, как говорится, увидим.

Жена отпила чай.

— Как у тебя день прошёл? С утра тебя не видела.

Пожимаю плечами.

— Верфи посещал. Флот расширяем. Много кораблей в постройке и ремонте. Нам за океан ходить, да на Балтике ещё долго воевать. И не только в этой войне.

— Тогда в чём твоя забота?

В свою очередь отпиваю чай.

— Понимаешь, солнце, каждый корабль — это не просто так. И не только подготовленные экипажи к нему. Это — пушки. Много. И припасы к ним. А пушки на корабле — это те пушки, которые могли быть на поле боя на суше, согласна?

Кивок.

— Согласна. Но, ты же сам говоришь, что мы впереди всей Европы в части техники и её развития.

— Дорогая, позволь обновить тебе чай в чашке.

— Благодарю, любимый.

Пауза. Продолжаю мысль.

— Да, у нас есть паровозы, но пока они не имеют решающего значения в части переброски грузов, в частности, военных. Их мало и пропускная способность существующей железнодорожной сети невелика, не говоря уж о том, что она даже между важнейшими транспортными узлами не проложена. Сама знаешь транспортная перемычка только между Чусовой да Исетью проложена. Царскосельская — одно баловство, да витрина для вкладчиков. Планов то у нас громадьё. Но пока война идет мы сможем строить не больше сорока вёрст в год, а этого однозначно недостаточно.

— А пароходофрегаты?

— Использовать пароходофрегаты на всей Балтике мы не можем. Нет топливных станций в достаточном количестве. Да, мы их строим на верфях Петербурга и Стрельны, но это больше отработка опыта и некий запас на будущее. Для нормальной войны их много нужно. Но, повторюсь, главное — пушки. И для Флота, и для Армии. И припасы к ним в избыточном количестве.

— В избыточном?

Киваю.

— Опыт военной жизни показал мне, что припасов всегда в реальности мало, даже если тебе кажется, что за всю войну столько не израсходовать никогда. Пройдёт полгода и склады наши покажут голый пол и стены. Хорошо, если полгода. Поэтому я гоняю наши заводы — больше! Больше! ЕЩЁ БОЛЬШЕ ядер, пороха и прочего. Порох ведь тоже не вдруг где взять. На барахолке не купишь. Целое дело. Особенно во время войны. Сама знаешь. Его произвести нужно из чего-то. Хранить порох тоже искусство.

Зачем я гружу женщину этой неинтересной ерундой? А затем, что я не сижу на месте. И, вдруг что, она — и.о. Царя. То есть Правительница Империи. Она должна понимать, что и как в этой Империи происходит, откуда берётся и куда девается. И зачем. И почему.

Помолчали.

— В Тулу собираешься?

Вздыхаю неопределённо.

— Чай опять остыл. Надо Яру кликнуть. Нет, в Тулу я пока передумал. Боюсь уезжать далеко от Петербурга. Я бы вообще перенёс Ставку Верховного Главнокомандующего куда-нибудь в Ригу. Или ещё дальше. Поближе к фронту. Телеграф телеграфом, но личное присутствие рядом с местом событий может быть решающим. Фридрих там близко, а я аж в Петербурге. Могу не успеть среагировать вдруг что, а Фриц ещё тот выдумщик. Я надеюсь на графа Салтыкова, но доверяю только себе. И тебе.

Лина мило улыбнулась, отсалютовав мне чашкой.

Взаимно.

— Петер, так что ты хотел в Туле?

Каролина очень основательный человек и не упускает ничего, пролетающее мимо, даже если её это на первый взгляд не касается.

— Тула? А Тула вчера сама ко мне приезжала. Привозили образцы новых казнозарядных ружей. Пока сыро и очень много вопросов. Штучно получаются неплохо, а по лекалам пока — хоть свет туши. Может лет через двадцать дозреем. Или десять. Тут как Бог даст. На днях ещё броню будем испытывать.

Кивок.

— Да, ты рассказывал свою идею. Это так подстегнёт военную мысль?

— Подстегнёт? Ха! Это новое слово в военном деле! Но, многое нужно ещё сделать. Так что пока это фантазии на будущее. В этой войне мы сможем даже проверить образцы в деле, но, на ход самой войну это не повлияет.

Усмешка.

— Милый, так ты и про воздушные шары говорил, а ведь пригодились. Или я не права?

Неопределённое.

— Ну, да. Но, идея-то была не в этом. Идея была управляемо летать по небу и сбрасывать бомбы на боевые порядки и тылы неприятеля.

Любящая улыбка:

— Петер, тебе кто-нибудь говорил, что ты — фантазёр?

Киваю.

— Ты. Постоянно.

Смех.

— И ты, любимый мой, всякий раз мне доказывал, что ты не фантазёр, а очень умный провидец!

— Чего не сделаешь для любимой женщины!

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН ВОЕННОГО МИНИСТЕРСТВА. 9 июня 1758 года.

Идёт война.

Я вновь на испытательном полигоне.

Если кто-то думает, что война побеждается на фронте, то он не совсем прав. Часто совсем не прав. Честь и хвала нашим солдатам, но воевать палками они не будут, грызть кору с деревьев они не будут и питаться пойманными крысами тоже не будут. Мы так и не смогли догнать Фридриха по частоте залпов в минуту. Но, обошли кое в чём другом. И стараемся обходить на повороте не только его.

Да, идёт война. Тем больше усилий нужно для обеспечения армии всем необходимым. В том числе и оружием. В том числе и бронёй. Да, нынешние кирасы — это не композитные многослойные бронежилеты моего времени со всеми наворотами. Но, я пытаюсь и из них извлечь максимум.

Не всякая современная мне сейчас пуля пробивала кирасу. Зависит от расстояния, угла атаки, кучи факторов, включая везенье. Кирасы тяжелы. Неслучайно пехота первая отказалась от них. Они банально тяжёлые, а в линейном бою могут и бывают опасны тем, что сковывают движения. А топать в кирасах десятки километров, неся их на себе — в бой можно вообще не вступать, если тебя перехватят, не дав разбить лагерь и обустроиться за пару дней. Отдохнуть заодно.

Кавалерия кирасы носила дольше. И вес на себе не таскаешь, для этого конь есть, переходы не нужно преодолевать с грузом на плечах. И для рубки он мешает не сильно. Да и пулю чаще принимает конь под тобой во время атаки. Но, всё больше это для парадов. Мой любимый кирасирский полк сейчас пытался мне доказать обратное. И мои инженеры тоже. Да и я сам.

Бах!

Смотрю в подзорный бинокль.

Вмятина на кирасе. Пробития нет.

— Ещё.

Бах!

Бах!

Бах!

— Результаты.

Побежал к мишени корнет.

Прибежал.

— Государь! Одно пробитие сквозное, одно пробитие внешнее, две вмятины!

Киваю.

— Благодарю, граф.

Юный корнет с энтузиазмом убежал на своё место.

Я прошёлся вдоль смотровой площадки.

Одно пробитие внешнее — это понятно. Одно пробитие сквозное — плохо. Не так чтобы совсем, да и бой такая штука, что может и в лицо просто попасть, но, всё же.

Мы испытывали местный вариант бронежилета. Материалов, современных мне у нас нет, но логика построения конструкции есть. Эффект не тот, но пробовать надо.

— Принесите.

Тут не корнет побежал, он офицер связи, а два простых солдата.

Принесли.

Осматриваю.

Две вмятины. Пробитие, но с обратной стороны нет. Хотя удар был таким, что минимум синяк, а то и рёбра поломает. Две пули кираса выдержала.

Нет, мы не изобретали новые материалы. Мы пользовались моими знаниями и тем что есть под рукой. Металл кирасы. Слой войлока. Слой внахлёст чешуек из металла. Вариант современного поддоспешника за кирасой. Многослойная защита разных сред и свойств. Пуля должна завязнуть в слоях. Завязли не все. Конечно, одно сквозное пробитие из четырех — это уже результат. Но смысл был в том, что первые ряды будут одеты в такие кирасы и примут на себя первые залпы.

Да, сие тяжёлая броня. Но и моих солдат никто не принуждал тащить к месту сражения их на себе. Кавалеристы доверяют коням, а пехотинцы будут полагаться на обозы обеспечения и их подводы. Если новые кирасы снизят мои потери хотя бы на треть, то можно считать, что я выставил на поле боя на треть большую армию. Это вам не шесть выстрелов в минуту.

— Господа. Новое испытание. Офицерские кирасы.

Бах!

Бах!

Бах!

— Принесите.

Тут лучше. Но, дорого. Слои шёлка между войлоком и чешуйками внутреннего слоя ощутимо поглощали энергию пули. В Корее умудрялись целые кирасы делать из многих и многих слоёв шёлка. Пуля европейского оружия шёлковые слои пробивала не всегда. Но, там, было слоёв сто. Почти как на наших генеральских кирасах. Самые лучшие кирасы у меня и у Павла. И, у Лины, конечно. Стрелять она тоже умеет. И шпага у неё не декор совсем.

Русское Августейшее семейство — это совсем не про балы.

Да.

А доспехи новые… Ну, что доспехи? Мы уже ушли от средневековых рыцарских доспехов, но ещё не пришли к полному броннику моей эпохи. Так чтобы с наплечниками, набедренниками и напашниками. После Семилетней войны и наших пристрелок по генералам и офицерам военная мысль качнётся и в эту сторону.

Солдатам в массе может и не надо. А офицерам и генералам вполне пригодится.

Сменят треуголки на шлемы если что.

Кардинал Ришелье при осаде Ла Рошели

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ. КЁНИГСБЕРГ. КОРОЛЕВСКИЙ ЗАМОК. 18(29) июля 1758 года.

— Ну, и как тебе?

Павел усмехнулся, с интересом оглядывая казематы.

— Пыточная, как пыточная. Очень старая только. Сколько народу растянули на этой дыбе?

Пожимаю плечами.

— Сын, откуда мне знать? Замок старый. Менялись века. Правители менялись. Вопросы у правителей возникали и нужны были ответы.

Я уселся на дубовый стул палача, сделав приглашающий жест занять высокое кресло дознавателя. Был и третий стул для протоколиста, но мы здесь не для протокола.

Цесаревич оглядывал мрачное подземелье. Мы с ним с утра бродим по замку. Я здесь никогда не был ни в этой жизни, ни в прошлой. Но, имея опыт жизни в Кильском замке, я мог отвечать на вопросы сына о том, как всё устроено и как работает.

Третий день мы в Кёниге. Торжественный въезд и всё такое. Всякое верноподданническое и лучшие люди города и королевства имели честь и счастье нас приветствовать.

— Пап, а правда людей сильно пытают в таких местах?

Смеюсь.

— Нет, сын, чаще всего, — нет. Это больше театр. Но, люди верят в сказки. Достаточно допрашиваемого привести в такой каземат, освещённый зловещим светом, напугав, задёргав и затолкав в спину по пути. Чтоб ржаво скрипели где-то петли. Чтоб стоны звучали невыносимые. Чтоб истошно орал кто-то за стеной. Что-то вроде: «А-а-а, я всё скажу!» Показать страшную дыбу, на которую перед тем налили свиной крови, и большая часть начинает петь, что те соловьи на рассвете. У людей очень впечатлительная натура.

— Но, их же тоже растягивают?

— Часто — да. Но, не для ответов. Просто, чтоб на будущее не было желания сюда попадать ещё раз. Да и как растягивают? Пугают больше. Чуть-чуть боли, много страха и ужаса, и пошёл вон отсюда. Как говорится — иди и не греши больше.

Павел погладил подлокотники кресла.

— Забавно. Вот тут сидит дознаватель и…

Я его перебиваю:

— Забавно? В точно таком же кресле сидел твой прадед Пётр Великий, допрашивая на дыбе своего старшего сына Алексея Петровича за заговор против отца. И там был не театр. Боль была настоящей и Августейшая Кровь на дыбе тоже. Помнишь, чем для Алексея это закончилось?

Хмурый кивок. Разговор ему неприятен. Ничего, пусть помнит. Тут нет розовых слоников с мыльными пузырями.

— Сын, всегда будь внимателен к мелочам. Никто тебе ничего не должен, если ты не держишь власть. Власть имеет свойство расползаться, что тот песок между пальцами. И больше всего будь внимателен к тому, кто наследует тебе. А кто наследует за тобой Корону?

Нехотя:

— Лёшка.

Киваю.

— Верно. Алексей Петрович. Я, не дай Бог, не хочу наговаривать на твоего брата, но всегда помни, что Корона и Престол очень соблазнительные вещи. Люди ум теряют от этого. И всегда найдутся те, кто будет шептать и шептать на ушко о том, что Трон надо взять правильному Императору. А это соблазн. Пётр Великий пытал собственного сына, расследуя заговор. До него в истории это было далеко не один раз. Анна Леопольдовна подозревала свою Цесаревну Елизавету Петровну, и та, действительно, устроила государственный переворот. Елизавета Петровна всегда подозревала меня и относилась с опаской, просто не давая мне возможность такой переворот совершить. Но, я его совершил.

— Но, она же погибла при взрыве?

— Да. Но, я не имел точных сведений об этом происшествии. Но, мятеж я поднял и возглавил.

Усмешка:

— Боишься, что я устрою мятеж против тебя?

Устало тру глаза.

— Сын, вопрос не в тебе пока. Ты ещё юн для этого. Но, ты — Государь Наследник-Цесаревич. Император и Самодержец Всероссийский, вдруг что со мной случится. Ты можешь и не знать о заговоре. И, тем более, не участвовать в нём. Всё решат без тебя. Но, неизбежно какая-то суета вокруг тебя будет так или иначе. Помни, что если со мной что случится, то убъют и твою маму. Она, в качестве Регента не нужна заговорщикам. А так, ты — просто мальчишка на Троне, за которого всё решают. Вспомни Петра Второго.

— Да, я помню его историю.

— Если бы Пётр Второй не умер случайно, то был бы или куклой на Троне или с ним бы что-то случилось вдруг. Поэтому, сын, смотри по сторонам и слушай. О малейших сомнениях говори со мной. Договорились?

Кивок.

— Да, пап. Договорились.

— И Алексей может не знать о заговоре против тебя. Не подозревай его почём зря.

Угу. Как Александр Первый «Не знал» о заговоре против своего отца — Павла Первого.

— Но — будь внимателен.

Мы помолчали.

Заинтересованное:

— Пап, а много людей, которые выдерживали пытки на дыбе?

Пожимаю плечами.

— Не знаю таких.

— Но, я вот читал дело Лопухиной. Особо подчёркивалось, что Бестужева-Рюмина под пытками ничего не сказала и никого не оговорила.

Откидываюсь на спинку жёсткого стула палача и прикрываю глаза.

— А её, сын, никто ни о чём и не спрашивал.

Пауза.

— Это как, пап? Поясни.

— Обыкновенно. Следствию её ответы были не нужны. Елизавете Петровне тоже. Всё было ясно и без её показаний. Наговорит ещё лишнего, разбирайся потом. Так что её и не спрашивали толком. А тут я ещё уговорил Матушку не рвать Бестужевой-Рюминой язык и даже не высылать в Сибирь в монастырь. Так что её слегка попугали и выслали в ссылку в её собственное имение.

— Это из-за Ягужинской?

Открываю один глаз:

— Сын, ты что-то больно умный стал. Ну, да, из-за Анастасии. Где это ты нахватался таких знаний?

Усмешка:

— При Дворе. А ещё говорят, что баронесса Нартова — твоя любовница.

Ох, грехи мои тяжкие, прости Господи.

— Отвечу тебе, как мужчина мужчине. Нет, баронесса Нартова не моя любовница. Но, мы жили вместе до приезда в Россию твоей мамы. Удовлетворён ответом?

— Вы были очень близки?

— Да, что ж такое-то!

— Пап, я уже не совсем маленький мальчик. Тем более я вырос при Дворе.

Справедливость в его словах есть. Кто ему лучше ответит на щекотливые вопросы моего прошлого — я или зловредный злопыхатель, шепчущий в неокрепшие уши всякую грязную дрянь, смакуя подробности?

— Да, Павел, мы с Екатериной эдле фон Прозор были очень близки. Удовлетворён?

Кивок.

— Спрашивай у меня, если что. Не слушай сплетни.

— Хорошо, пап. А на дыбе все откровенны?

— Зависит, как спрашивать. И кого. С военными, которые прошли всякие битвы, сложнее, а со всякими дамами, гражданскими чиновниками и прочими тыловыми крысами всё просто. Человек пуглив по своей сути. На самом деле, если не под протокол и прочие формальности, то даже самый ярый ветеран, если правильно спрашивать, расскажет все через четверть часа допроса.

Особенно, если устроить экспресс-допрос. Но, допрашиваемого потом не соберёшь в кучку. Но, Павлу пока незачем об этом говорить.

Мрачно.

— Сын, мне тут надоело. Пойдём. Погуляем.

… Мы вышли во двор. Позади было довольно утомительное путешествие из Петербурга. Конечно, большую часть дороги мы ехали в карете, и лишь подъезжая к военным лагерям или городам, мы с Павлом садились в седло. Встречи. Смотр войск. Лучшие люди. Приём. Бал. Всё, как всегда. Цесаревич неплохо танцевал, так что местные барышни только о нем и шептались, вздыхая. Какой прекрасный и романтичный Кронпринц!

Душка просто. То ли ещё будет.

Конечно, самый роскошный приём был в Кёнигсберге. Зал Московитов в замке был богато украшен, приём, танцы, лучшие люди, танцы, лучшие люди, «Государь Император, Государь-Наследник, имею честь и счастье представить вам свою жену и дочь…»

Зал Московитов

Лишь на третий день мы с Павлом добрались до пыточной. Что ж, надежда на то, что нас там не станут беспокоить, вполне оправдалась. Ведь даже тут, во дворе замка, на нас смотрит несколько десятков пар глаз. Близко не подходят, так чтоб сильно явно и нагло, но, «случайно», на пути попадаются. Реверансы, то-сё.

Кто мы для них? Не могу сказать однозначно. Мы с Павлом — православные. И всё Августейшее семейство наше — православное. Потому враги по вере. Ортодоксы и еретики. Но, они и Чингисхану присягнули бы по ходу дела. С другой стороны, мы — немцы. Свои. И у меня с Линой одна с ними вера. Была. А сменить конфессию для высшей (и не только) аристократии пусть и не два пальца об асфальт, но, вполне обычное дело. Из дочерей Николая Второго лишь одна наотрез отказалась выходить замуж за заморского принца и менять веру. Все жёны русских Императоров принимали православие. А дочери — наоборот чаще всего, отказывались от него. Смотря за кого замуж.

И это не мы такие — жизнь такая. Не было принято в Европе настолько уж придерживаться веры и конфессии. Было. Не спорю. Но, не так чтобы уж совсем не случались переходы. Католики больше держались, а всякого рода реформистские конфессии смотрели на жизнь просто.

Да, и католики. Париж стоит мессы, как сказал в своё время новый католик Генрих Наварский. Он к ним. Невесты в обратную сторону. На улице у нас XVIII век просвещения.

В конце концов, мы все — христиане.

Мы с Цесаревичем слегка киваем, сохраняя достоинство, и продолжая беседу вполголоса.

— Как тебе Кёниг?

— Типичный немецкий город. Что-то вроде нашей Риги той же. Петербург не такой. И хоть у нас вокруг столицы полно немецких названий, но, у нас другой стиль. Не такой мрачный. Ты, как, собираешься Кёниг вообще присоединять к России?

Делаю неопределённый жест.

— Я не знаю, сын. Как жребий ляжет. Понимаешь, есть всегда желание получить всё, а потом хотя бы половину, а в конце — хоть что-нибудь.

— И что для тебя «хоть что-нибудь»?

— Мемель и округа. Нам нужен незамерзающий порт.

— Но, пап, ты же провозгласил себя Царём Пруссии.

Киваю.

— Да. Но, этого никто не признаёт. Твоему прадеду понадобилось два десятка лет, чтобы титул Императора Всероссийского признала та же Франция. Это политика, торги, расклады, союзы. Очень много всего. Часто приходится где-то что-то уступать. Или, наоборот, откусить пожирнее, а потом торговаться насчёт того, что мы готовы вернуть обратно и за что на обмен.

— Земли?

— Не обязательно. Условно, если в бою будет пленён наследник престола противника, то с его папашей, или кто там на троне, уже можно торговаться об уступках и каких-то признаниях, в обмен на освобождение пленённого. Всяко бывает.

Помолчали.

Вдруг Павел выдал потрясающую по глубине фразу:

— Немцев тут много. Даже больше чем в Петербурге.

Я чуть не расхохотался привселюдно.

Киваю.

— Интересное и глубокое наблюдение. Мы, вроде как, в Германии.

Сын усмехнулся.

— Шучу я. Хотя, да, немцев много. Что мы с ними будем делать?

Улыбаюсь:

— Устами младенца… Не знаю пока, сын. Посмотрим. Отдавать их Августейшему брату Фрицу у меня нет никакого желания. Точно не сейчас. Да, и, вообще. Возможно, кроме Мемеля, и не стоит их включать в Россию. Впрочем, посмотрим по итогам войны и мирного соглашения.

Мы говорили по-русски. Как только мы пересекли границы Германии, мы, не сговариваясь, перешли на русский. Почему? Не знаю. Может потому, что мы тоже, в сущности, немцы. Но, двум Государям Всероссийским, Самодержцу и Цесаревичу, говорить в Германии на немецком — это какой-то моветон. Мы — русские. Хоть и немцы по крови большей частью. Особенно Павел. Впрочем, для середины XVIII века понятия немец и немецкий язык не несут какого-то политического или даже национального содержания. Всяких немцев в Европе вагон и маленькая тележка. Да и сами немцы сходу не перечислят сколько у них всяких герцогств и княжеств. Есть Священная Римская Империя германской нации, но это довольно аморфное образование. И Империя эта Римская мало как мешает своим частям воевать между собой и с соседями. Так что немцы благополучно и с упоением продолжают резать друг дружку. Бог им в помощь и Бог им судья. Как говорится, Бог узнает своих.

Я не пастор, чтобы учить их жизни и проповедовать благочестия. Своих дел хватает.

С нами раскланивались всякими реверансами. В целом, по докладам, настроение, в городе и округе было сносным. Шла война и Пруссия, похоже, её проигрывала. Ну, даже, если и выиграет по итогу, как это отразится на жителях Восточной Пруссии? А никак. Перепресягнут Фридриху и радостно встретят своего Государя. А проиграет Фриц войну, так и местным что за беда? Зато избавились от тягот войны и разрушений. Налоги, как собирались, так и собираются. Рекрутов пока не забривают. Тех солдат и офицеров, кто перепресягнул Петеру Третьему, просто выводят из города и оттягивают вглубь тыла. Обычная предосторожность от возможных мятежей. А так, ничего эдакого не происходит. Торговля идёт. Никаких грабежей и насилия.

В конце концов, Петер Третий и Пауль — немцы. Свои, практически. Чего нервничать понапрасну?

— И что ты хочешь, пап?

Пожимаю плечами.

— Трудно сказать определённо и категорично. Повторюсь, идёт война. И у нас нет выхода в Мировой Океан. А это плохо.

— А Архангельск?

Что ж, наши занятия географией и политэкономией проходят не зря. Да, Павлу всего двенадцать. Но, я, всё же, профессор университета из далёкого будущего, да и мама наша очень образованная и просвещённая. Не говоря уж о целой веренице преподавателей самого высокого здешнего уровня, которые готовят России Наследника Престола.

Кривлюсь.

— Ты до Архангельска самого доберись сначала. Тем более с серьезным грузом. Тем более, что там сезон не такой уж и продолжительный. Потому я тебе и говорил, что нужно нам ещё хотя бы два порта в незамерзающей части Финляндии и Норвегии. Как и Мемель на Балтике. Кстати, сын, напомни мне, на чём поднялись немецкие города на Балтийском море?

Тот пожал плечами. Типа очевидный же ответ.

— Ганза.

— Именно! Ганзейский союз установил льготные пошлины для своих членов. Но, после присоединения Новгорода к Москве, нас с побережья Балтики вышибли. Твой прадед, после неудачных попыток это сделать до него, таки смог пробить это самое «Окно в Европу» и мы вновь получили доступ к Балтийскому морю. Я лишь расширяю это окно. Да, это не Мировой Океан, по крайней мере в военное время, когда Любекский канал и проход мимо Дании заблокированы. Но, даже в таких условиях, при наличии сильного флота, мы можем обеспечить морскую торговлю и перевалку грузов между нашими городами на Балтике. А дешевле транспорта, чем река и море, просто нет. Да и быстрее намного.

Кивок.

— Да, я знаю. Пап, когда мы поедем на саму войну?

Самый неприятный момент.

— Ты останешься в замке. В Штабе Ставки Верховного Главнокомандующего.

Он едва не плакал.

— Ну, пап, ты же обещал меня взять…

— Я тебя обещал взять с собой в Восточную Пруссию. Вот мы здесь.

— Пап…

Вздыхаю.

— Сын. Потерпи. На твой век войн ещё будет предостаточно. В той огненной каше, что будет на поле боя ты ничего сейчас не поймешь. Дым, огонь и суета. А здесь, у тебя будут офицеры Генштаба и карта с фигурками артиллерийских батарей, бригад, полков и батальонов, воздушные шары, тылы, фланги, обозы. Офицеры будут тебе комментировать что происходит и почему то или иное происходит. Это тебе не игрушки в Петербурге на манёврах. Это настоящая битва. Световой Телеграф будут приносить новости и изменения. Учись. Война не завтра закончится. Ты даже успеешь вырасти. Так что не волнуйся о том, что всё пройдёт мимо тебя.

— Пап. А можно, после сражения туда мне приехать?

— Зачем?

— Я хочу видеть, как оно на самом деле.

С сомнением смотрю на него.

— Поле боя — не лучшее зрелище, уж поверь мне. И пахнет там не розами. Будешь просыпаться в кошмарах. Тебе не понравится.

— Я не барышня, чтоб падать в обморок. Это война. Если я этого не увижу своими глазами, для меня все эти карты будут такими же игрушками, как в нашем дворце в Петербурге. Позволь.

Хмыкаю.

— Твоя мама меня убьёт. Ладно, я подумаю. Но, только после битвы.

Всё там, конечно, не уберут, но, хоть самое вопиющее. Впрочем, аромат битвы и через неделю не выветрится. Это не зимой сражаться. С другой стороны, зачем я сына сюда тащил? Цветочки нюхать? Видами любоваться? Он — Наследник Престола и будущий полководец. Или я его сегодня в пыточную водил просто поглазеть? Нет. Я рощу и воспитываю Правителя Всероссийского. А там не только балы и приёмы, но и грязь, и кровь.

И дерьмо.

— Хорошо, сын. Договорились.

— Спасибо, пап.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. НОЙМАРК. ЦОРНДОРФ. 23 августа 1758 года.

Гвардии секунд-майор Анучин высоко сидел в своём гнезде старого дуба оседлавшего высокий холм у правого берега Гроф-Брука, ручья не широкого, но топкого. Подчинённые ему два отделения егерей заняли позиции в окружавшем Ивана леске ещё вчера утром. Пошумев, сюда выгнав местных и живность здесь сначала прошли гренадёры Любомирского. Они же выставили из трёх человек пикет у моста Дармицель. Собственно и этот пикет, и мост, и ещё три мост справ и два слева Анучину с его лёжки прекрасно видно. Так что, Иван Агапович и своих вставших у Картшена, и пруссаков, прошествовавших за его спиной по дороге до моста у мельницы через речку Миттель рассмотреть успел.

Иван после Персии немного и на «стратегических курсах» поучился, потому недоумевал, отчего учивший их генерал-фельдмаршал Кейт выбрал такую неудобную для обороны позицию. Нет, если бы Фридрих прямо от Кюстрина наступал — то позиция хороша. Но он то заняты русскими Кварченский холм с востока обошел. Можно было бы одними егерями пруссаков на переправах сдержать. Яков Виллимович командир опытный, но что вчера не было даже приказа пожечь мосты. Если бы не осмотревший позицию и те же переправы вчера Государь, то секунд-майор не сомневался бы что расположение войск оказалось ошибочное. Но! «Где Пётр Фёдорович — там победа». Значит готовит русский император Фридриху какую-то каверзу. Ему же, Анчуину, да и Фридриху, рано знать об этом!

У Ивана тут свои задачи есть. Его меткачи контролируют не только ближайшие мосты. Хотя уже этим они перекрывают возможность скрытного скопления у наших войск в тылу противника. У пятерых из них лучшие длинноствольные штуцеры-«винтовки», заряжаемые с казны. Ручная работа! Снаряжённые с аптекарской навеской патроны, пули «распирающие» особые, капсюльный замок, откидной в бок винтовой патронник, над стволом трёхкратного увеличения прицел. Окуляры — две капли чистейшей родниковой воды размером с алтын. На переднем метки. Очень для стрельбы удобные. Уверено на версту и пару цепей бьёт, то есть на тысячу двести мер по новой императорской системе. В общем, не винтовка — песня! Стоит правда каждая как вся Иванова деревня. И весит не мало: четырнадцать с половиной фунтов, по-новому это почти шесть кило. Так и с того что? Не егерям за винтовку платить, и не им в бой стоя ходить. Выбрал позицию, оборудовал лёжку, положил ствол на упор и сам рядом лежи. Главное глаза открытыми держи — цель пожирнее не упусти.

Остальные его меткачи, тоже не с пустыми руками, конечно, по номерам распределены. Ещё у пяти штуцеры попроще. У остальных пистоли и подзорные трубы. Они больше для наблюдения и охраны. Да вот один такой на соседней ели на десять метров выше Ивана сидит. «Тювик» самый легкий, у него два пистоля, бебут да трубы бинокулярные увеличением четыре у короткой, а у длинной двенадцать.

Глазастый малый. Как Сыч, он же сержант Ганнибал, после Гросс-Егерсдорфа с дерева свалился удачно, пришлось новые «глаза» искать. А тут Гурий Иваныч к отцу из Шляхетского корпуса сбежал… Выпороть бы. Да ведь на войну бежал, а не обратно. Вот и сидит второй день лейб-гвардии каптенармус Анучин младший высоко на ели, пропитывается смоленым и боевым духом. И много ещё чем. Такая уж у егеря жизнь. Не розами она пахнет.

Тювик поднимает руку над головой. Держит. Опускает её указывая на восток.

Хумай отвечает таким же понятием руки. Берёт подзорную трубу. Наводит. Ничего особенного. Тучки и солнце. Снизу пруссаки готовят к атаке полки. Что же сын увидел?

Повернувшись Иван видит, как глазастый отпрыск сложив из пальцев козу «торкает» её вперёд. Потом раскрывает ладонь и, покачав в локте, чуть поднимает её.

Секунд-майор напрягает глаза. В далеке, над холмами у самого горизонта невысоко парит странная птица. Иван поднимает командирский бинокль. Точно! Планер. С едва различимым даже с четырёхкратным увеличением наблюдателем. В верстах наверно в десяти-двенадцати.

Указательный палец Тювику вверх и кивок. Зоркий. Тихий. Терпеливый. Будет из парня толк. Бой ещё не начался, а то что не уйдёт отсюда Фридрих без короба сюрпризов сын увидел.

А Фриц похоже начинает, артиллеристы подпалили фитили. Анучин сложил руки и щебет свиристели полетел над лесом. Лес затих. Только где-то у реки зарянка поддержала беспокойную птицу.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. НОЙМАРК. ЦОРНДОРФ. 23 августа 1758 года.

— Ваше Королевское Величество, — фон Мантейфель отдал приветствие приблизившись к обозревавшему дымы сражения начальству.

— О, Генрих! — приветствовал генерал-лейтенанта король, — на какую няньку ты оставил своих померанцев? На Цитена? Этот старый Буцефал может не дождавшись Вас начать наступать.

— Не наговаривайте на Ганса, Ваше Величество, — ответил генерал, — он не Зейдлиц чтобы приказы обходить.

— Ну, ну, Генрих, я не смогу вам второй раз стоять против вашего кузена Ивана, — ухмыльнулся король, — если он его захватит первым, то вы брата у русских не обменяете, он же вроже как раз у этого русского Цёге-фон-Мантейфеля заложником в поместье?

— Да, Ваше Величество, — под твердил Генрих, — даже письмо недавно прислал.

— Что пишет?

— В основном семейное, — пояснил генерал, — но вот отмечает когда они русским под Гросс- Егерсдорфом в тыл вышли то их встретили щиты.

— Только ко то?

— Нет, Ваше Величество, но когда мы подступили к русским они тоже выставили щиты, — к отметилфон Мантейфель.

— И как это им против наших пушек помогло? — удивился Фридрих, — разметало уже наверно в клочья вместе с стоящей за ними пехотой⁉

— Разметало, и горит как захваченный с утра нами русский обоз, — подтвердил генерал.

Фридрих скривил нос. Оказавшийся сенным русские вагенбург с самого утра противно чадил.

— Стоп! Генрих! — повернулся в недоумении король Прусский, — там что так много щитов что бы дымить?

— Так точно, Ваше Королевское Высочество! — отрапортовал генерал, — мои лазутчики сползали к их позициям, так вот их «стойкие гренадеры» тоже в массе своей горят.

— И не уходят? — удивился Фридрих, — железные люди!

— Стойкие. Но не в этом дело. Это чучела.

— Чучела? — изумился Фридрих.

— В основном одетые в русскую форму и кирасы чучела, — пояснил фон Мантейфель, — а за ними есть невысокий бруствер и наверно окоп, русские жду наше атаки там.

Фридрих сжал губы и нервно задышал.

— Dreckiger Arschloch! Выродок голштинский! — выплюнул правитель Бранденбурга, — варварами правит и так и воюет, подло! От пуль прячется, а беззащитный Кюстрин сжёг!..

Генерал фон Мантейфель слушал высочайший словесный мат стоически. У правящего Гогенцоллерна была очередная истерика. Ему надо выговорится. Найти виновного. Ведь не может же король быть виновен в том что уже спалил четверть порохового запаса артиллерии, и потерял пятую часть батарей в ответном огне, паля по сути по воробьям?

— Scheiße! Генрих, езжайте к своим батальонам и принесите мне голову придумавшего это бесчестие! Фермора или Кейта. А я её оправлю их московскому ордынцу! И пленных не брать! Трусы не достойны жить! А за сгоревших детей и немок Кюстрина не знайте этими варварам пощады! Идите!

Козырнув, генерал вскочил на коня и поспешил к своим кирасирам. Конечно первой должна пойти пехота, но ворваться в русский штаб суждено будет не им. Пруссии нужна эта победа! И Генрих фон Мантейфель, как и его король Фридрих Великий, за ценой её не постоит.

* * *

БРАНДЕНБУРГ. НОЙМАРК. ЦОРНДОРФ. 23 августа 1758 года.

Капитан Лопухин пользуясь краткой передышкой собирал немногих уцелевших гренадер своего первого гренадерского полка. Полковник Языков державшийся после ранения из последних сил был отправлен в тыл, а сам Авраам Степанович остался за старшего офицера. От полка если и осталось разве что на батальон, то хорошо, потому Лопухин ставил в строй и смешавшихся уже на поле стрелков Санкт-Петербургского и Вятского полков. Капитан последних, фон-Вейсенштейн, был сильно ранен прусскими штуцерниками и потому старшинство сбереженного от сабель и пуль Лопухина без возражения принял.

Странная штука жизнь. Старший брат и отец Авраама сгинули в сибирской ссылке. Мать, прежняя Императрица, из прихоти своей, изуродовала. Но, двенадцатилетнего Абрашу не тронула, дала родственником поднять его и обучить в Рыцарском ещё корпусе. Господь гнев Царский отвёл. А сегодня от ран и смерти пощадил. Для чего? Что б Петру Фёдоровичу служить? Тому, кого брат с матерью, как говорят, придушить вожделели? А. Пустой. Трёп один был, да и не стали б они и говорить ежели б знали какой сильный будет и заботливый у России Государь.

А сегодня…

Сегодня, за час до полдней, пруссаки как начали палить… Полегли бы все солдатики под их пушками. Так фельдмаршал Кейт вместо гренадеров под огонь чучела пустил, пока Лопухин прятался с гренадерами в окопах. Пока дымом не заволокло конечно и в чучельном полку немало живых было. Изображали движение, даже стреляли немного. Но потом Фридрих час по соломе в мешках да кирасах свои ядра изводил, а как понял, что к чему, то гвардию на их фланг бросил. Первую атаку отбили. Полк ещё целый был. Задумка Царская сработала. Что это не Якова Вилимовича хитрость та была, вся армия твердит. Кейт командир умелый, но с фантазией у него не очень. А вот Государь… Государь — велик полководец! Хитёр, дерзок, но обстоятелен в своих дерзновениях.

За пехотой король прусский на гренадер Зейдлица своих пустил. Еле устояли. Побили их немцы много. Дяде Василию Абрамовичу даже пришлось лично дрогнувших Вохонжцев собирать. Чуть сам в плен не попал. Авраам, как увидел, что генерала Лопухина уводят, так ротой и ударил в штыки. Коробочку тем раскрыл. Дядю спас, хоть тот и ранен сильно, а половину своих положил. Если бы не кирасиры генерала Демику, ударившие ударившие прусским «коллегам» во фланг, то и сам бы Авраам пал и положил всех кто остались от его роты.

— Капрал, — крикнул, хрипя Лопухин прокопчённому усачу бредущему с парой фузилёров Вохонжского полка, — давай суды!

Окликнутые солдаты повернул к гренадерам.

Пару взводов вроде Лопухин собрал. Уже не плохо.

Немцы ж не просто откатили. Наверняка каверзу готовят. Пушки их вроде притихли. Значит, опять конницу ждать. А её только встав в квадрат только и можно сдержать пехоте.

— Становись, вторым рядом, — скомандовал Авраам пришедшим, — патроны есть?

Капрал кивнул. Показал пальцами три.

«Немой что ли?»

Негусто.

— Кристов, — кликнул он своего фурьера.

— Да ваше благородие!

— Дай им ещё по одному на ствол, — распорядился командир,

Патронов нет. И те что есть — «трофейные». Что успели у мертвых собрать впопыхах собрать, то между бойцами и распределили.

Где патроны? Дайте патроны!!!

— Абрам Степанович, а может по два выдать? — спросил фурьер.

Лопухин покачал головой. Если кто останется в живых, то нет патронов на них. Совсем. И взять негде. Будь ты хоть трижды герой. Да, тут и один успеть бы перезарядить в поле. А потом в штыки.

Как и всегда.

Вот и немцы скачут в пыли.

— Сомкнуть ряды! В коробочку! — кричит Авраам, — стрелять по готовности!

Не до залпов уже.

Вот и первые гусары полегли. Но, темп не снижая, налетели на пехоту. Разрядили пистоли. Кристов, пронзенный рядом с командиром насквозь, даже не охнул. Он успел перезарядится и сил хватило фузею поднять. Так что, напоследок, ещё одного пруссака фурьер грохнул. Лопухин, забрав из слабеющих рук фузею, занял его место в каре. Пустое сейчас приказы раздавать. Солдатики службу знают. Не отступят.

Укол. Выпад. Саблю отбить. От пуль дрожать.

— Казаки! — орёт кто-то.

Казаки?

Казаки…

Ну, может, сегодня не придется Аврааму умирать…

Удар. Кровь на плече. Достали вроде.

Стоять. Стоять. Саблю вместо фузеи достать.

Врёшь…

Не возьмёшь меня так…

Снова над капитаном заржала лошадь.

Всё?

Нет. Замахнувшийся на него немец проткнут пикой. Но, и сам, спасший Абрама казачок, наземь летит. Молодой вроде. Мельком пролетел. Новый угрожающий силуэт.

Лопухин приседает и тащит здоровой рукой мальца к себе. Затопчут же в «хороводе».

— Сюды! — хрипит капитан.

— Я…

— Молчи… Не помочь им… Не мешай… Затопчут… Голову береги…

Конная канитель кружится вокруг каре. Ощетинившейся штыками пехоте и казакам с гусарами и нет дела до них.

Лязг металла. Выстрелы. Взрывы. Свист шрапнели. Всё кипит. И воздух. И земля.

— Тихо… Сдвигаются… Двинулись от нас… Дальше…

Лопухин поднял голову.

— Повезло нам с тобой. Не затоптали нас пруссаки копытами. Могли и затоптать. Неудачно легли под них. Конь страшен, если ты упал под его копыта. Ладно, беги к своим.

— А ты?

— Подожду лекарей из команды. Ранен я… Кровь перемотаю… Возвращайся. Как тебя зовут-то, воин?

— Емелька, — ошалело отвечает тот, — из донцов. Спасибо, ваше благородие, — дрожа голосом говорит казачок, — век что спасли не забуду.

— Это тебе спасибо, казаче, — морщась, отвечает Лопухин, — что — первый твой бой?

Емельян кивает.

— Он видно, его главное пережить, — говорит Авраам, — а ты не просто пережил, ты с толком бой принял. Вон немец с твоим копьем в боку не шевелится уже вроде.

В глазах казачка удивление и ужас. Но, трясучка, вроде, проходит.

Емельян тяжко вздыхает. Поднимает оброненную кем-то фузею. Поднимается.

— Будь здоров, дядька.

— И тебе не хворать. Фамилия-то у тебя есть какая?

Кивок.

— Пугачёвы мы. Емельян Пугачёв я. Прощай, дядька.

— Свидимся.

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. НОЙМАРК. У БЛОМЕНБЕРГА. 23 августа 1758 года.

Люблю я высокие места. И этажи, и горы и ложи… Сидишь себе спокойно. На красоту глядишь. А если ещё оптика есть. Бинокль там театральный или вот как у меня — бинокуляр с шестидесятикратным увеличением. Стекло конечно чуть мутновато, хотя нет надо линзы протереть. Отрываюсь от неплохого по здешним временам телескопа. Ветерок колышет листву ясеня, затеняющего мой наблюдательный пункт на холме. Пробравшееся между листьев солнце уже за правое ухо светит, но обзору не мешает.

Хорошо. Спокойно. Мошка не докучает.

За Цорндорфом Битва кипит. Но, шум её крадут холмы да лес. Да и догорающий наш обоз немного немецкие тылы закрывает. Хотя, какие там тылы. Фридрих уже всё почти в дело пустил. С утра вот пытался снести наш южный фланг, теперь на северный нападает. Прижимает Броуна к Квартшену, но, тот не даёт себя сбросить в обрыв. Лапухин ему огнем пытается помочь, но соединится Галген-Груд мешает. Овраг с мелким ручьем, но берег там крутой. В общем, сложная диспозиция.

Из этой войны, в прошлом, я, собственно говоря, помню только три названия: Госс-Егерсдорф, Цорндорф и Куненсдорф. Как и то, что все три раза Фридрих нас почти побил, но, потом, сам едва ушел. Причем здесь вот, в «Деревне гнева», была наиболее кроваво. Значит Фридриху глянулась позиция и подловить я его мог только здесь. В других местах мой запас послезнаний вовсе в ноль шёл. Местные вроде умные. Задним числом. А как я увидел, как эти «рыцари» воют, так у меня разве что ум за разум не зашел. Подучил их как мог их конечно. Я всё же военный потомственный, хоть сам только срочку служил и по срочке сержантом ушел. Но, читал много. С какой стороны пушки с фузиями заряжают здесь уже тоже знаю. С обоих, кстати. Хотя пока с казны меньше. Но, я стараюсь.

Вот и сейчас мои мелкие пушки косят загоняющих нас к краю холма пруссаков. Стреляют и единороги. Навесом, как гаубицы. Пехотинцы плотно сошлись. Линия у нас узкая. Потому немцы почти и не стреляют. Впрочем, не только по тому, Александр Никитич Вильбоа половину немецких пушек огнём подавил, да расчёты выбил. Но, если на край наших загонят Фридрих напрямую наводку свою артиллерию выведет. Вижу, что дерутся немцы жестоко. Добивают наших раненых, сволочи. Воздам я за то им.

Непременно.

Братца Фрица я конечно тоже понимаю. Разнёс три дня назад мой Фермор его основные склады и магазины. Ну, и, заодно, стоявший вокруг них городок Кюстрин спалил. Бывает такое на войне. Фридрих вон тоже в начале лета сделал то же самое с половиной Праги. Да и не может город, названный основателями Костров, не гореть! Карма у него такая. Мы тут ни при чём. Почти. Но, разгневался Фриц. Осерчал. Потому и пришел.

Купился.

Ну, ещё мою армию от Берлина отбить пожелал. Да и на меня в подзорную трубу посмотреть. Он не знает, но, на Берлин я бы и сам не пошел. Потому, может, я вижу сейчас в две трубы бинокля самого Фридриха, а он меня нет.

Вау! Вот мой Августейший брат терпение потерял. Знамя выхватил. Обеими руками держит. И впереди своей пехоты пошел.

Дурак!

Вот убьют его, что я буду делать?

— Александр!

Подзываю я адъютанта.

Будущий «принц Италийский» спешит с охотой.

— Да, Главком! — вытягивается Суворов во фрунт.

Быстро усвоил что не надо по новому Уставу меня по всем величествам и высочествам на передовой величать.

— Скачи к сигнальщикам, — инструктирую секунд-майора, — скажи точно следующее «Передайте в лес 'Отбой!» срочно. Подпись «Коба», лети, одна нога тут другая здесь!

Александр Васильевич, взлетев на коня, спешит на соседний холм.

Смотрю в бинокль. Дурак он и есть дурак.

О треуголка отлетела!..

Дуррак! Я! Я! Dummkopf! Там же рядом со своими снайперами Анучин!

Подстрелят Фрица! Как рябчика на охоте. Надеюсь успеет Суворов.

Вроде успел Суворов. Огонь прицельный прекратили. Но, всё равно Фридрих вспыльчивый дурак. Гений. Но, дурак. Если что, то Наследник у Фрица весьма юн. Значит, армию в руки Генрих брат Фридриха возьмёт. А тот стратег! Не будет переть со знаменем под пули, и солдат зря класть своих солдат не будет, ном маневром и измором своё возьмёт. Зачем мне сие кино?

— Что ж, господа, — обращаюсь я к окружающим меня генералам, — работаем по плану, через четверть часа выступаем, скачите к своим войскам.

До поля битвы моим чудо-богатырям минут сорок ходьбы. Через лес. Конница Александра Понятовского и Петра Румянцева будет там конечно раньше. Их задача отвлечь пруссаков и выманить проламывающих мои полки кирасир Зейдлица на кавалергардов Голицына и тяжелых кирасир Мюнхгаузена. Иероним давно графом стать хочет. Вот пусть постарается.

— Хлавкм, — выдохнул вернувшийся обратно галопом Суворов, — передали.

— Там поняли?

— Да, Главком, ответ, пришел.

Ну надеюсь успел. Пора.

Фридрих вон тоже торопится, и мы как люди вежливые больше не будем его заставлять ждать.

Пора и мне на сцену.

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ДАЛЬНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. ПОД СТЕНАМИ КОЛЬБЕРГА. 28 (17) сентября 1758 года.

— Пап, а правда, что моя Царственная прабабка Екатерина была солдатской девкой из такого же военного обоза?

Киваю.

— Правда. Не совсем из такого, но, да, правда. Как говорится, из песни слов не выкинешь. Что было, то было. Нормальная история для того времени. Шла Северная война со всеми прелестями её. Половая девка Катька зарабатывала на хлеб насущный как могла и чем могла.

Павел усмехнулся, но дал мне продолжить рассказ. Лишь похлопал по шее своего коня, тот фыркнул и потрусил дальше.

Шла планомерная осада крепости Кольберг и Цесаревичу это довольно быстро наскучило. Бах и бах. Никакого движения. Скука. Вчера бах. Сегодня. И завтра. Никаких тебе героических взглядов за горизонт. Все заняты своими делами. Подвоз. Снабжение. Смена подразделений на позициях.

Госпитали.

Кубы дистиллированной воды.

Кухни. Еда и припасы.

Полевые сортиры и выгребные ямы.

Борьба с дизентерией.

Ловля дезертиров. Повешенье перед строем сослуживцев.

Проза.

Осада крепости Кольберг

Война оказалась немножко не такой, как ему представлялось. Осада — это не баталия стенка на стенку. Это артиллерия, военные инженеры, сапёры, конные разъезды, разведка, посты и пикеты, блокировка подъездных дорог. Время от времени осаждённые делают вылазки. Мы отвечаем имитацией легких штурмов. Так, чтоб войска не застаивались, и противник не расслаблялся почём зря.

В общем, мало тут яркого героизма, пожарищ и прочего, о чём он с упоением читал в книгах. Просто военная работа. Часто унылая и скучная, да так, что солдаты начинают забывать о том, зачем они здесь. Солдату тоже скучно и поддерживать дисциплину офицерам и всякого рода фельдфебелям бывает непросто. Придумывают солдату занятие, чтоб некогда было дурным мыслям залезать в его голову. Ну, а какие у бойца занятия? Оружие чистить, в караулах стоять, постираться, быть поближе к кухне. Иногда в атаку сходить. И так день за днём.

Это будни военной работы, а не муштра для парада. И я поощрял это. Да, каждый солдат должен знать свой манёвр и без бесконечной шагистики и постоянных учений добиться слаженности строя было невозможно, но я совершенно не страдал показушной частью воинской службы. Тяготы и лишения — это суровые будни, а не придурь начальства. Солдат должен уметь побеждать. Иметь навык к этому и волю.

И я против героизма. Героизма, в плане надрыва, исполнения чужих идиотских приказов и ошибок командования. Нисколько, упаси Бог, не ставя под сомнение героизм русского солдата, я против того, чтобы солдат мой жизнью своей расплачивался за бравурные отчёты или глупость командования.

Да, перед Семилетней войной у меня был свой 1937 год. И головы полетели, и прочие чистки случились. Это не добавило мне популярности в высшем свете. Но, пока, переворот мне не грозит. Скорее «случайно» убьют на поле боя.

И похоронят державно в Петропавловской усыпальнице.

Ладно, пустое.

Да, я готовился к этой войне. И армию свою готовил. В том числе и в части униформы войск. В отличие от моей реальной истории, я решительно отказался от копирования «лучших европейских образцов» в части формы одежды, обуви и прочего. Уж, тем более, я не пытался копировать прусскую армию. Мои солдаты не носят штиблет. Для рядовых полусапожки для лета, валенки или чёсанки с прочной подошвой и кожаным носком на зиму. В каждом батальоне своя «швальня» — отделение шорников, портных, сапожников. Мундиры и головные уборы я почти не менял. Дорого и времени мало. Да и то что уже на складах лежало изношено быть должно. На новую же войну уже в испытании образцы есть. Та же форма егерей более удобна и носка.

Усмехаюсь. Тут уж, после моих зимних походов, сам Фридрих начал перенимать наши лучшие и опробованные наработки. Не потому что мы сильно умные, а потому что он увидел на практике эффективность русской одежды для солдат во время той же битвы при Маастрихте. Наша армия совершила марш-бросок через заснеженные пространства Европы и получила минимум обморожений. Ни одна европейская армия зимой действовать не могла и уходила на зимние квартиры. И Фридрих не был бы Фридрихом Великим если бы не умел анализировать и извлекать уроки для себя. Потому прусская армия всё больше напоминала русскую. Фриц умел перестраивать свою военную концепцию и стратегию, в том числе и в части снабжения. За ним в этом вопросе выстроились шведы, которые тоже менялись. А вот австрийцы и французы — нет. Ну, это их горе. Они ничему не научились и после вторжения Наполеона в Россию.

Концепция, что правильная одежда и обувь порой важнее, чем ружья и пушки, в их головах так и не созрела. Так что по адекватности военного мировосприятия пока лидировали три державы — Россия, Пруссия, Швеция. Остальные собирали одуванчики и бабочек на своём хуторе.

Их учить и спасать я точно не собирался.

Бог подаст.

Как там было у Ильфа и Петрова: «Дело спасения утопающих — дело рук самих утопающих».

Это же касается осаждённых. С моря Кольберг блокирован нашим флотом вице-адмирала Андрея Ивановича Полянского. С суши город в двойном кольце. Вызванный мною фон Корф командует авангардом, а дядя мой Фридрих Август второй линией. Над всеми генерал-аншеф Фермор. Виллим Виллимович в атаках не смел, но он инженер и силён именно в осадах. Румянцев с мобильным корпусом отбивает потуги пруссаков провезти в Кольберг провиант. Но, ни Фридриха, ни бывших с ним у Цорндорфа генералов у Берлина нет. Только израненный Зейдлиц от нас и вырвался. Впрочем и мы там много генералов положили. Романус, Лопухин, Салтыков погибли. Кейт ранен — сейчас лечится и губернаторствует в Кёнигсберге. Восемь тысяч русских солдат осталось там. И вдвое больше пруссаков. Дорого далась мне та победа.

Здесь всё чинно пока. Раненых у нас даже почти нет. А там… горы трупов и овраги превращённые в могилы. Я знал что так будет. Потому и Павла туда не взял. Не должен ребенок видеть это.

Но не показать сыну войны тоже нельзя. Потому и привез его Корф на эту вот битву-лайт. Конечно, Павел слега (мягко говоря) разочарован увиденным. Ничего, пусть знает, как оно на самом деле. Война — это не праздник, не карнавал и не фейерверк. Тот, кто рассчитывает на феерию битв, как правило, может ярко выиграть одно или несколько сражений, но, почти наверняка, по итогу проиграет войну.

— Так, вот, сын, половая девка Катька проявила достаточно гибкости…

Цесаревич заржал, что тот конь под ним.

Купился на провокацию с моей стороны.

— … чтобы всё время находить интересные для себя варианты покровительства. Сначала солдаты-ветераны, потом офицер. Один или несколько. Я свечку не держал. Потом Меншиков. Потому уж Пётр Алексеевич — наш любимый предок.

Мы с ним возвращались с обзорной экскурсии по нашим обозам. С отрядом, конечно. Я рассказывал, что, где, как, почему, для чего. Поели с ним каши из солдатской полевой кухни. Офицеры отвечали на вопросы Цесаревича.

Осмотрел он и завоз новых партий зимней одежды для солдат. Конечно, мы в Европе, но уже конец сентября и здесь тоже случаются заморозки. В Кольберге отсидятся за стенами и в помещениях, а моим войскам может быть и зябко, мягко говоря. Лечи потом тех, кто не помер от переохлаждения. Шинель же вещь универсальная. Если тепло — можно под голову скаткой положить. Или укрыться от в палатке от утренней свежести. Впрочем, пока прибывшее не покидало обоза.

— А мы здесь до зимы собираемся стоять?

Усмехаюсь.

— Я мог закончить войну капитуляцией Пруссии ещё три недели назад. Сам знаешь.

Кивок.

— Знаю. Потому и спрашиваю. Ты не хочешь мира. Почему?

— Мир нам ничего не даёт. Мы не для этого столько лет готовились и столько времени воевали. Мне не нужна капитуляция Пруссии. Даже если вместо неё будет Бранденбург. Пусть всё идёт своим чередом. Поэтому с взятием Кольберга я не особо спешу. Зачем мне губить лишние жизни наших солдат? Генрих исчерпал почти весь свой людской ресурс. Сам видел, с каким облегчением Восточная Пруссия, воспользовавшись оккупацией, быстро перепресягнула мне?

— Видел.

— Вот. Там же ж тоже не дураки. Они, по факту, вышли из войны и сохранят тысячи, десятки тысяч жизней своих мужчин для будущего своего народа. Да и женщины с детьми пострадали бы. Жители Кёнига и всей Восточной Пруссии приняли мудрое решение, поняв, что война для Берлина закончится если не катастрофой, то очень больно.

— Поэтому ты не стал их беспокоить всякими повинностями?

Улыбаюсь.

— Отчего же не стал? Стал. Ещё и как. Прежние же повинности я не отменил. Только сборы тратятся теперь в самой Восточной Пруссии. Но и сверх них местные власти и купечество весьма щедро и обильно финансируют наши гарнизоны. Знаешь, у евреев есть поговорка: «Боже, спасибо, что взял деньгами». Точно так мыслят и в Восточной Пруссии. Проще дать деньги, чем нести тяготы в виде разрушенной торговли и остановки всего на свете. Не говоря уж о жертвах. В том числе и среди людей Королевства. Война, сын, стоит чудовищных денег. И я возьму с них сполна. И они об этом знают. Помни, что для торговли не имеет значения, кто сидит на троне и какой флаг развевается над главным замком. Стабильность. Внятные и твёрдые законы. Безопасность. Защита торговли. И они присягнут кому угодно. И хорошо, если ты в своём правлении будешь придерживаться такой умеренной и взвешенной политики. Деньги любят тишину. Купечество и дворяне готовы нести повинности, если видят практический смысл — победы или защита. Победа, как расширение их возможностей, а защита — как забота о незыблемости их собственности и интересов. Но, если ты начнёшь тратить деньги на балы всякие и роскошь, то тебя не поймут.

— Как не поняли Елизавету Петровну?

А вот это что-то свежее у него в голове. Кто-то подсказал или сам придумал?

Делаю неопределённый жест.

— Всяко могло быть. Но, ты должен всегда помнить об этой возможности. Ты — будущий Самодержец, а Самодержавие в России ограничено только длиной удавки. Или мощностью порохового заряда у тебя на пути.

Павел возразил:

— Да, но Людовик Четырнадцатый сказал в своё время «Королевство — это я». Это как понимать?

Пытливый ум у молодого человека. Хочет сам разобраться. Ну, оно и к лучшему. Конечно, этот Павел совсем другой человек по сравнению с оригинальным Павлом Первым, просто физически и генетически другой, но проблемы власти и её правильного применения никуда не делись. А то и вправду можно получить апоплексический удар табакеркой в висок.

— У Людовика была другая ситуация. Он унаследовал корону, которая почти ничего не стоила. Если бы не кардинал Ришелье и граф де Рошфор, то всё рухнуло бы ещё при Людовике Тринадцатом. Поэтому Король-Солнце ломал дворянскую вольницу через колено, доводя свою власть до полного Абсолюта, так, что самые благородные дворяне травили и душили друг друга за само право утром надеть на Короля, при его пробуждении, левый носок. Абсурд, конечно. Но, в этом был смысл тогда. У тебя будет другая ситуация. Мне вот носки никто из моих генералов не надевает. И даже первый министр не бегает с моей ночной вазой.

Мы помолчали. Лишь наши кони стучали копытами по земле окрестностей Кольберга.

Вновь пауза.

— Пап, а тебя никак не смущает, что твоя бабка — солдатская подстилка?

Вот же ж…

Спокойно отвечаю:

— Нет, не смущает. Я тебе больше скажу, подавляющее большинство современных блестящих родов — это потомки пиратов, разбойников, душегубов и просто лихих людей, которые так или иначе прибились к правителю. И женщины у них были соответствующие. Это потом уже начали придумывать родословные и мериться благородством векового рода. Так что даже не переживай на сей счёт. Твои предки были людьми, которые знали, чего хотят в этой жизни и как им этого достичь. И мы лишь наследники их воли и умений. Учись править и меньше всего слушай дураков. Да и умных слушай с особой опаской. У Правителя нет друзей. Однажды Никола Макиавелли сказал: «У победителя много друзей, и лишь у побеждённого они настоящие». Я добавлю от себя — «У правителя нет друзей. Есть соратники, есть враги, а есть дураки и слащавые лизоблюды. Приближай к себе первых и удаляй от себя вторых».

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ЕЁ ВЕЛИЧЕСТВА. 29 сентября 1758 года.

Императрица отпила чай из чашки. Устала за утро. Совещания, поездки, инспекции. Открыла вот сегодня Санкт-Петербургское архитектурно-промышленное училище. Будут готовить архитекторов, художников городской и промышленной застройки, железнодорожных вокзалов и путевых станций. Других чертёжников и прочих. Всего двести человек в год будет выпуск, но пора России и тут наводить более-менее единообразный порядок. Правильно спланированный и построенный вокзал, или, та же фабрика — это искусство. И организовать такое училище не вдруг. Пусть это и не университет, но тут тоже нужны свои мастера и специалисты, которые смогут научить новое поколение и дать Империи новый толчок в развитии.

А развитие, часто, из таких мелочей и состоит. Вот, спрашивается, какая разница, как выглядит вокзал тот же? Большая разница. Типовой по плану и структуре вокзал, пусть со всеми индивидуальными рюшками и прочими украшательствами, стоит ощутимо дешевле и более функционален, чем построенный по принципу «как Бог на душу положит». Каталог типовых архитектурных и технических проектов не только упрощает выбор варианта и работу над ним, но и сильно упрощает снабжение и подбор мастеров, количество строителей и рабочих, позволяет быстро перебрасывать их с объекта на объект, что тоже ускоряет строительство. Оптимизация, как выражается Петер.

Как они там, в Пруссии? Петер хотя бы пишет письма, а паршивец Пауль написал всего два письма, и то, явно, отец дал по шее. Ладно, им там точно не до неё. Муж даже не слишком интересуется тем, как у неё идут дела в управлении государством. Впрочем, очевидно не хочет показывать, что он ей не доверяет и проверяет. Ему всё равно поступают доклады от маркграфа Миниха, от Суворова из Тайной канцелярии, из Коллегий и прочего. Так что Император в курсе происходящего и без лишней опеки. Доверил государство Императрице, значит — доверил. И Лина отдавала должное такту мужа.

Осада Кольберга затягивается. Впрочем, Петер сам её и затягивает.

Лина усмехнулась. Пишет Петер, что Паулю уже наскучило там. Молодой. Нетерпеливый. Научится. Ему всего двенадцать. Впрочем, и мужу всего тридцать. Почти юный возраст для Правителя. Конечно, бывают гениальные полководцы и сильно младше, но, им, часто не хватает опыта не просто что-то завоевать, но и удержать. Тот же Александр Македонский завоевал полмира, но его империя рухнула и распалась сразу после его смерти.

Её Петер куда более основательный. У него почти отсутствует тяга к бессмысленным, но очень громким, блестящим победам. Он всё делает планово и вдумчиво. У Петера уже несколько громких побед в этой войне, у него за плечами и блестящая победа при Маастрихте. Но он ничуть не упивается славой. Наоборот, старается, чтобы в Европе о его военном гении говорили, как можно меньше и тише.

Вот и сейчас он мог блестяще выиграть войну и отойти. Не захотел. И добивать Пруссию не захотел. Ждёт. Говорит, что спешить некуда. Нужно беречь солдат и готовиться к новой большой войне на юге. Подготовка к ней волнует Петера куда больше чем война текущая.

А пока Лина на хозяйстве. Нет, для текущего управления делами государства есть президент кабинета министров Миних, есть генерал-прокурор Синода Шаховский и прочие. Но, отсутствие Императора всегда чревато тем, что вся державная машина начинает замедляться, а власть начинает распадаться. Элиты нельзя оставлять без того, кто даст палкой по голове, как говорит Петер.

Исполняющая обязанности Царя. Так шутит про её заботы Царственный муж. В целом, да, он прав. Это так и есть. С его отъездом у неё к заботам в Ведомствах Императрицы Екатерины Алексеевны добавилось и много того, что раньше относилось к ведению самого Императора.

Что ж, она будет тащить воз под названием Российская Империя столько, сколько потребуется и столько, сколько потребует любимый муж. Ну, дай Бог, как говорится. В конце концов ей самой уже тридцать пять лет и опыт, жизненный и государственный, у неё имеется.

Стук в дверь.

— Да.

Секретарь доложила:

— Государыня, к вам Генерал-полицмейстер с докладом.

— Проси.

Кочетов вошел и поклонился.

— Ваше Императорское Величество.

Кивок.

— Рада вас видеть, Дмитрий Иванович. Присаживайтесь.

— Благодарю, Ваше Величество.

— Чем, барон, порадуете?

— Сводки, Государыня.

— Чаю?

— Благодарю, Государыня, сегодня воздержусь.

Лина позвонила дважды в электрический звонок, нажав кнопку на столе. Беспокоить не будут. Под столом у неё была ещё одна кнопка. Тревожная. Вдруг что — дверь распахнётся и появится вооруженная охрана Её Величества. Но, за всё время нажимать эту кнопку ей приходилось только несколько раз, да и то в порядке учений по чрезвычайным ситуациям. Впрочем, с оружием в её кабинет никого не пускали.

После гибели Елизаветы Петровны Петер очень серьезно ужесточил меры безопасности и требовал от всех неукоснительного выполнения правил. В том числе от жены и детей. Царственный муж сформировал Императрице и Цесаревичу по собственному отряду личной Гвардии, и создал им их личные Службы безопасности. У каждого своя. И Лина, и Цесаревич получали ежедневные доклады от глав их Служб. Конечно, большая часть СБ и Собственной Охраны Цесаревича отбыла в поход вместе с ним, но и в Петербурге осталось кому работать, оберегая возвращение Наследника Престола, когда он вернётся.

Государственные службы безопасности и правопорядка тоже были усилены. Появилась, как говорил Петер, военная и гражданская разведка, ту же полицейскую службу предшественник нынешнего генерал-полицмейстера Татищев развернул в полноценную коллегию.

Все «силовики» подчинялись непосредственно Императору. Но пока она за него. Вот и Кочетов сегодня в своё назначенное время с ежедневным докладом Её Величеству о настроениях в столицах.

— Моя Госпожа, пока главной темой разговоров в Петербурге и Москве является осада Кольберга. Так же обильно обсуждается Восточная Пруссия.

— Что говорят?

— Про Кольберг ждут вестей о капитуляции гарнизона крепости. Известие о гибели короля Фридриха породило разговоры о скором окончании войны. Ждут возвращения Его Императорского Величества в Санкт-Петербург, считая вопрос этой войны решённым. Спорят только пойдёт ли Государь на Берлин или просто примет капитуляцию Пруссии, подписав Договор о мире или «О Вечном мире». Даже ставки делают.

Лина усмехнулась. Высший свет ничуть и никогда не меняется.

— А о Восточной Пруссии что говорят?

— Гадают, моя Госпожа, включит ли Государь Восточную Пруссию в состав нашей Империи или будут другие варианты.

— Например?

— Например обсуждается возможное Коронное соглашение о личной унии.

Императрица провела сталью ручки по своему ежедневнику. В принципе, всё ожидаемо.

— А конкретнее?

— Обсуждают, моя Госпожа, в частности, не хлынут ли из Восточной Пруссии немцы в Петербург и на весь Северо-Запад нашей благословенной Империи. В кругах высшего общества это вызывает определённое беспокойство.

Ну, да, тоже ожидаемо. Конкуренции никто не любит. А тут заявятся новые «родственники», голодные и рвущиеся к кормушке. Кому это понравится? Потому и живо обсуждают сие.

— Что ещё?

— Ещё, Государыня, среди купцов и промышленников идут разговоры о том, что скорое окончание войны может привести к отмене казённых заказов на многое. От обмундирования армии, до приостановки выпуска новых пушек и припасов к ним.

— Это где говорят?

— В Петербурге, Москве, Новгороде, Туле, Сестрорецке, Нижнем Новгороде, Самаре и Екатеринбурге, Государыня.

Кивок.

Понятно. Везде говорят, кого касаются военные казённые заказы. А там жирные деньги на многое.

Развитие сети Телеграфа позволяло за считанные часы получать сведения не только о количестве произведённой там продукции и прочем, но и о происшествиях с настроениями. Конечно, после случая с захватом башни Телеграфа во время гибели Елизаветы Петровны система связи была предельно ужесточена и дублирована, а сами сообщения передавались в шифрованном виде, но определённая настороженность к приходящим сообщениям у Петера и самой Каролины сохранялась. Но, тут, похоже, ничего эдакого.

Лина читала отчёты Миниха. Вроде всё с поставками идёт по плану. Особых срывов по срокам и объемам не наблюдается. Хищения и приписки есть, как без них. Но, особо ничего чрезвычайного. Терпимо. Не стоит пока колотить воров почём зря. Петер разберётся.

— Что ещё?

— Идут разговоры, что по случаю Победы Его Величество будет даровать отличившимся земли и крепостных. И не только отличившимся на войне.

— И много об этом говорят?

Склонённая голова.

— Да, моя Госпожа.

Ожидаемо, хотя и плохо. Насколько знала Лина, её Петер не собирался вообще раздавать крепостных. Награды, титулы, особняки, имения — да. Но, помещики хотят крепостных. А с ними стало сложно.

— Что говорят о крепостных?

— Да простит меня моя Госпожа, говорят, что тяжело стало жить. Всё больше крепостных становятся казёнными. А те, кто вроде суконщиков были вольными, те вольными и остаются. Без земли покупать крепостных нельзя и семьи разлучать нельзя. А это обуза, от которой в хозяйстве нет никакого проку. Не всем нравится сие.

Ещё бы такое нравилось.

— Что по слухам у нас?

— Пошли разговоры что Иоанн Антонович чудесно спасся и пребывает сейчас в Европе. Во Франции, Италии или Швейцарии. Некоторые ждут его возвращения. Особенно из старших. Тех, кто застал малолетнего Иоанна на троне и успел принести ему присягу. Говорят, что при Иоанне Третьем дворянство и помещики получили бы больше прав и привилегий.

Да, проблема Иоанна существует. Где он — неизвестно. Но, появись он в России, дворянство и помещики, пусть не все, но могут его поддержать.

— Барон, слухи и разговоры о Иоанне держите на усиленном контроле. Нам тут только ЛжеИоаннов не хватает.

Склонённая голова.

— Слушаюсь, моя Госпожа.

— Благодарю вас. Аудиенция окончена.

Кочетов встал, изобразил поясной поклон и покинул кабинет.

Взглянув на напольные часы Императрица поднялась. Пора. Дочери ждут.

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. БРАНДЕНБУРГ. БЕРЛИН. 11 (01) октября 1758 года.

— Итак, сэр Эндрю, что вы можете мне нового рассказать? — уставший полномочный министр Сент-Джеймского двора при дворе Прусском своего коллегу в свете свечей почти и не видел, — только не пересказывайте газет. Про то что принцесса смогла уговорить Генриха отпустить своего полюбовничка, я уже со всех сторон знаю.

Митчелл поморщился. Так уж случилось, что в Берлине было два представителя Лондона. Он, Эндрю Митчелл, сидел здесь уже два года, обеспечивая согласования по Лондонской конвенции между прусским монархом и его великобританским дядюшкой. Митчеллу удалось очень доверительно сойтись с королем Фридрихом. Но, по весне, стало ясно, что Берлин не сможет обеспечить безопасность Ганновера без новых субсидий. Потому была подписана новая конвенция, и, для усиления взаимодействия с уже полномочным министром, сюда был прислан этот вояка Джозеф. Естественно, что каждый из них, вполне по-джентельменски, тянул первенство на себя. Вот и сейчас барон дал понять Митчеллу, что после исчезновения у того местного монаршествующего конфидента, Эндрю в их дуэте поет теперь вторым номером. Что ж придется потерпеть это от юнца, ведь Джозеф Йорк хорошо сошелся с принцем Генрихом, а тот сейчас здесь фактически правит.

— Барон, у меня две новости, плохая и очень плохая, — возвращая инициативу в разговоре, — с какой начать?

— Хм, начните с плохой.

— Мы так и не нашли Фридриха, — сказал Митчелл и закурил.

Повисла пауза.

— По-вашему это плохо, Эндрю? — удивился Йорк, — может ваш конфидент ещё жив?

— Я очень уважаю Фридриха, но нам сейчас опасна неопределённость, Джозеф, — посол медленно выпустил дым, — твой Генрих не рвётся в бой, он, в отличие от Фридриха, расчётлив, и если бы не принцесса Анна Амалия, то желание воевать у здешних сословий уже бы прекратилось.

Йорк скривил губы от недовольства. Собеседник исподволь кидал ему упрёк. И беда в том, что упрёк был верный. Ему, барону Дувру, с трудом удалось отговорить Генриха Прусского от поиска перемирия.

— Какова же очень плохая новость? — снова взял руководство беседой Джозеф.

— Очень плохая? — Митчелл отложил сигару, — русские не хотят брать наши деньги и уходить.

— Но… ваши же агенты сообщали, что царь Петер не хочет после взятия Кольберга воевать? — удивился полномочный министр.

— Сообщали. Только другие источники сообщили, что он зимнее обмундирование завёз. На всю армию свою, — аргументировал Митчелл, — а ещё он заявил моему поверенному, что готов прекратить войну и даже защищать после неё Ганновер, если мы отдадим ему Саксен-Лауэнбург и будем платить ежегодно половину от предложенной суммы.

— Смело, только мы не можем с вами, сэр Эндрю, это решать.

— Да не можем, сэр Джозеф, — согласился Митчелл, — к тому же, что помешает этому северному варвару взять наши деньги и на нас же напасть?

— Если он будет делать всё по соглашению с нами перед тем, то даже Роял Неви не помешает, — усмехнулся барон, не удивляясь русскому коварству, — да и нужен сейчас флот совершенно в другом месте. Русский Петер это отлично знает.

— Вот и я том, Джозеф, — вздохнул Эндрю, — если русские не уйдут, то Берлин до конца зимы может пасть, а за ним и Ганновер.

Да. Тупик. И они катастрофически ничего не успевают Георгом II и премьером Пелэм-Холлсом согласовать.

— А знаете, сэр Эндрю! — воодушевился Йорк, — у меня кажется есть решение!

— Да, Джозеф, я весь внимания.

— Второго дня прибыл к Генриху за поддержкой татарский хан Кырым-Герей, — заговорщики начал барон, — очень повоевать с русским хочет.

— Похвальное намерение, — кивнул Митчелл. — Чем он нам поможет в данном случае?

— Так вот я и думаю, а что если убедить Генриха этого крымского хана поддержать, даже дать боеприпасы и субсидию? — продолжил рассуждать Йорк.

Митчелл мысленно улыбнулся. А барон-то далеко не глуп хоть и дурак. Пока не может всего просчитать…

— Вы правы Джозеф, — кивнул опытный дипломат, — крымцы отвлекут войска русских из Пруссии, и разладят их союз с Францией, которая стоит за турками, тем самым даст нам шанс спасти Ганновер. Да и Пруссию не дать растерзать…

— Сколько этому татарину мы можем обещать?

— Сто тысяч фунтов стерлингов и тридцать пушек и боезапас на тридцать тысяч его разбойников, — ответил Митчелл, — впрочем обещайте ему хоть манну небесную, и по скорее, завтра же вам надо его повстречать!

* * *

КОРОЛЕВСТВО ПРУССИЯ. ВНЕШНЯЯ ПОМЕРАНИЯ. РЮГЕНВАЛЬДЕ. 30 (19) сентября 1758 года.

Я неспешно поднимался на второй этаж родового замка. Скрытая на маленьком острове у древнего Дарлова резиденция Померанских герцогов была мне почти родным местом. Замком, конечно, владела Пруссия, но, формально, он продолжал был быть собственностью датских Ольденбургов. А я ведь тоже из младшей их ветви…

Последние годы здесь пруссаки хранили соль. Не во всех залах конечно. Но это крепко подсушило и оздоровило полузаброшенное почти век место. Большую часть соли немцы конечно до нашего продвижения увезли, но для интендантов Балтфлота и оставшейся хватило с лихвой. Потому никого не удивляло наличие здесь гвардейского экипажа. Ну, а егеря отдыхали и лечились здесь после Цорндорфа. Так что и лекари здесь вроде были к месту.

Впрочем, до этой дыры никому и дела нет. Потому я и выбрал её для лучшего выздоровления моего Августейшего гостя.

По замку плывёт чуть заунывный, но, в целом, светлый голос флейты. Пациент явно на поправку пошел.

А ведь, как вслед за знаменитой треуголкой, мне показали её хозяина, он «совсем умертый был». О чём кстати и заключение врачебного консилиума есть. Прусские обер-фельд-шер Теден и его помощник Шталь подписали акт о смерти вместе с саксонским придворным врачом Эрмелем. Моей армии генерал-штаб-лекарь Лерхе, уроженец кстати Потсдама, тоже подписал. Тело было искалечено и явно не подавало признаков жизни. Лишних дыр, правда, в нем не было. Мои снайпера успели отстрелить угол черной треуголки, а дальше он вроде сам неудачно споткнулся и под обстрел ядрами попал. Война. Безумству храбрых поём мы песнь…

Я сразу же тогда распорядился отнести упокоенного в его же палатку, рядом с которой теперь стояла и моя. Вызвал на бальзамирование молодых русских врачей. Пока за теми ходили почтил память своего венценосного брата и решил проверить его ещё «на зеркальце». Оно запотело. Не «Старый», как оказалось, Фриц едва-едва, но дышал!

Расстраивать маститых коллег я не стал. Усилил охрану. С Татариновым и Политикой ещё раз осмотрел тело. Вправил сломанную голень. Тут Фридрих и застонал. Тихо-тихо. В сознание не пришел. Так что, помыли, наложили гипс. Переодели и приставили наблюдать за больным поздно добравшегося к нам Щепина. Понятно, что со всех троих я клятву о неразглашении пока взял. Под роспись. Мой флигель-адъютант Александр Васильевич Суворов оформил все честь по чести. Батюшка у него — глава моей Тайной канцелярии, так что, если у кого и чесался язык, то молодые медикусы решили его поберечь и чесать в другом месте. Саня же лишнего не болтает. И это у них семейное.

Я же ломал голову как поступить.

Погибни Фридрих, или дай я ему сбежать, ко мне бы ни у кого не было больших претензий. Фриц, в моей истории, после пары поражений чуть руки на себя сам не наложил. Здесь, наверное, у него бы духа на это хватило. Пруссаки быстро бы объявили наследника трона королём, и война бы спокойно продолжилась. Причем руководил бы ею не импульсивный Фридрих II, а расчётливый Генрих Прусский.

От австрияков, настойчиво подталкивающих меня в одно лицо Берлин взять, я бы рассказами о «больших потерях» отговорился. А вот если бы они узнали, что у меня в плену Король Прусский… Потребовали бы делиться успехом и Пруссию срочно к капитуляции понуждать. Они ещё сильны и могут постараться мне по итогу ничего не дать в финале. Даже на корону Восточной Пруссии уже удочки закидывают.

Не хотят мне отдавать никак.

Мол, спасибо, русский варвар, иди с миром. Без тебя разберёмся у себя в Европе.

А я не уйду. Если уж вставил ногу в дверь, то хрен с вами, я у вас заберу последнее.

Я всегда был сторонником концепции, что Россия и Германия могут и должны быть ближайшими союзниками, вместе строить (во всех смыслах) Европу и мир. Но для этого их следует сначала крепко побить. Немцы уважают порядок и силу. И перспективу. Объединяться немцам тоже противопоказано. Германия прекрасна в удельном разнообразии.

Это я, как немец, говорю.

Берлин мы брали не раз. И Знамя Победы над рейхстагом устанавливали. Потом, расслаблялись, и победу, по итогу, обращали в тлен. Я постараюсь этого не совершать. И Павлу заповедую. И потомкам его. Германия нам не враг. Конкурент — да. Конкурент, который, дай мы ему сплотиться, ухватит за наше горло — да. Ну, так слабакам тут и не место. Но, у нас много совместных интересов. Их, реально много. Польша, вот, та же.

Мы с немцами мыслим схоже. У нас схожая философия. Неслучайно так много немцев у нас в России. Отличаемся только языком и вероисповеданием. Но, двести лет вперёд показали, что немцы вполне адаптивны в России. Мои предки уральские не дадут соврать. И Урал в целом. Много немецких корней за Камнем.

А враги нам Франция и Англия. И я готов дружить с одними против других. И наоборот. Но, они нам точно не друзья. И даже не дальние родственники, как те же пруссы. Не были и не будут никогда. В отличие от той же Австрии. Точнее от тамошних славян, которых там уже до трети. Я же рассчитываю эту долю там до половины нарастить. Нам с Веной ещё турок не раз воевать. Да и Польшу. Вообще, Ярослав Мудрый хорошую там определил границу. Пусть цессарцы забирают всё что дальше.

Но Польша — это даже не завтра. И тот же Бранденбург мне нужен чтобы потом правильно её поделить. Новороссию же я теперь могу взять раньше.

Стоящий на дверях гвардеец вытягивается во фрунт.

— Здравия желаю, Ваше Императорское Величество!

Киваю ему.

Камергер открывает дверь. Не дав ему себя объявить прохожу дальше.

Фридрих играет спиной ко мне. Что ж, не буду пока торопить. Смотрю на сидящего в кресле, с положенной на пуфик ногой, немца. Он, видимо чувствуя взгляд, завершает свою Сонату си минор не переходя к оживлённой части.

— О, Петер, Guten Tag, — оживляется он, — извини что не могу оборотится к тебе.

Флейтист догадлив. Из русского приветствующего бубнежа часового за дверью он ничего не понял., но… Впрочем, кто ещё вот так, без стука, может, пусть даже к пленному, но королю, зайти?

— Moin, рад видеть тебя в хорошем настроении, Фриц, — отвечаю на галантную колкость и обхожу место его сидения.

— И я рад, Петер. Хотя не столь сильно, как ты, конечно. Что уж тут говорить, — король мрачен, но прежней смертельной горечи я уже не слышу в его ответе.

Фридрих пришел в себя уже после того, как мы его успели под Кольберг переместить. Горевал сильно. Что остался жив. Что погубил свою страну. Потребовалось время чтобы примирился он с поражением. Чтобы перестал желать себя убить. Уйти в свою Вальхаллу или куда он там собрался.

Я был против и острые или огнестрельные предметы ему не давали. У него был бзик — умереть как воин. Банально повеситься он не желал. Ну, тут, как говорится, Бог в помощь, прости Господи.

Во всяком случае, идей распустить вязаные носки и удавиться у него не было.

Вот и славно.

Итак, якобы Фридрих мёртв. Официально мы это никак не подтверждали. У них там началась суета — чей трон? Берлин уже неделю был в недоумении.

На следующий день после Цорндорфа я послал Румянцева к Кюстрину. И в этот раз с наскока удалось его захватить. Прусские сигнальщики успели сообщить в Берлин о том, что мы подходим к Одеру. Мне мой, ещё не «Задунайский», тёзка привез потом найденные там газеты. В них я и прочел, как Фридрих постарался меня варваром за этот городок в немецкой прессе изобразить. Тем сам навел на мысль что и я могу поиграть с этим.

Так что, пока наследник Прусский бежал в Саксонию к будущему регенту Генриху, я тоже закинул сообщения в газеты. Так что еще неделю «Spenereche Zeitung» и «Magdeburgische Zeitung» спорили жив король или убит. А потом, с подачи «Hamburgische Unparteische Korrespondent» гадали где похоронен Фридрих II или «северный варвар» будет возить его тело с собой и выставит на обозрение как мумию герцога де Круа, сдавшего русское войско под Нарвой'.

Бывших со мной поляков и австрийских добровольцев я тогда в Силезию отпустил. Так что Вена поверила отбывшему с ними Иоганну Фридриху Эрмелю, который лично подписывал свидетельство о смерти бранденбургского монарха. Париж был далеко, его агентов ребята генерал-квартирмейстера Волконского у меня давно повывели, так что братца Луи тоже тогда устроили сообщения из Вены.

Берлин же, поняв, что я не пойду столицу забирать, почти месяц с властью у себя рядился. Юного кронпринца Фридриха Вильгельма решили пока только местоблюстителем называть, а регентами при нём назвали дядю его принца Фридриха Генриха Людвига и тётю принцессу Анну Амалию. Которая, пока брат сдерживал австрияков, навела порядок в гражданском управлении, и заодно выпустила своего возлюбленного фрайххера фон дер Тренкова из форта Берге. Последнюю неделю газеты трубили уже об этом.

— Могу тебя дважды обрадовать, мой венценосный брат. Андриян Иванович, сказал, что завтра ты уже можешь вставать, — ободрил я немца.

— Спасибо, Петер, герр Татаринофф — очень хороший врач, — искренне ответил Фриц.

Ещё бы он был не хороший. Андриян последние годы был правой рукой Лаврентия Блюментроста и полностью перенял его, точнее мой, «метод».

— Я ему передам, Фридрих, но хочу сказать тебе ещё, что твои подданые высоко тебя ценят.

— О! Петер, мне ли этого не знать, — усмехнулся король прусский, — ты же сам говоришь, что к тебе каждую неделю приезжают желающие забрать моё покойное тело.

Вот же язва потсдамская! Но, мне ли его упрекать?

— Раньше, Фриц, тебя хотели получить бесплатно. Просто так. Я не согласился на столь дешевую сделку. Они подумали и решили, что за тебя можно поторговаться, — возвращаю сарказм пруссаку, — сегодня Генрих прислал парламентёра с предложением поменять тебя убиенного на Кольберг и начать переговоры о мире.

— Ого. Я и Кольберг! Я тронут. Братец мой — унылый счетовод. Хорошо хоть не согласился Кёнигсберг за тобой признать, съязвил король, — но, скажи, Петер, сколько ты будешь меня здесь держать? До смерти моей, или только до твоей победы?

— Не знаю пока. Понятно, что ты или твоё тело им нужны для окончательного определения вопроса о том, кто на троне. Я подумаю и посмотрю, когда им сообщить неприятный факт, что ты жив. В любом случае, Фриц, сам понимаешь, что союзники мои захотят тебя получить и лично ограбить.

— А ты не хочешь меня ограбить? — гневно изумился Фриц, — твои славянские варвары издеваются над, называемой тобой «любимой Германией», ты же хочешь лишить немцев всего освоенного за половину тысячелетия!

— Отнятого, Фриц, отнятого, — этот предвестник бесноватого фюрера всколыхнул во мне ненависть ко всему худшему в немцах, — отнятого у славян, венедов, варгов, лугиев, поморян, бодричей… Славянская кровь побуждает моё войско побеждать, как, впрочем, и твоё. Бранденбуржцы — это наполовину славяне и ты проиграешь, если забудешь это.

Король едко возразил:

— Немцы? Отняли? Не несли цивилизацию и христианство? Именно отняли? А, позволь вопросить? Русские не тем же были заняты всё это время? Ты сейчас их император, но ты не можешь отрицать очевидное и изображать из себя фарисея.

Поиграть в умника решил? Так и я так умею.

— Москва восстанавливала единство Руси, которое старательно разрушали монголы с одной стороны и немцы с другой. Это наши земли. Мы в своём праве. А где земли пруссов? Кстати, а куда делись сами пруссы не напомнишь? Практически славяне ведь были.

Фриц усмехнулся.

— Конечно, Петер. Русь твоя восстанавливает былое единство. От Балтики до самого Тихого океана. Это всё исконно русские земли, не так ли? Твои корабли плавают от Америки до Австралии и Антарктиды. Тоже восстанавливают Древнюю Русь, не так ли? Я правильно понимаю? Или ты оставишь фарисейство своё и согласишься, что вы тоже несёте цивилизацию дикарям и безбожникам? Ты сам — немец. И отлично знаешь, что те же тевтонские рыцари несли христианство на восток по указанию Папы Римского, а не только исходя из своего желания подчинить земли и народы. Это тоже было, не спорю. Но, твоя Россия большей частью расширялась на восток не ради веры и цивилизации, а просто из желания покорить дикарей и ограбить их.

— Или, как минимум, из желания обезопасить свои земли от набегов и грабежей беспрерывных.

Иронично:

— Да-да. Так и было. Пушнина и прочее — исключительно с целью обезопасить свои земли от набегов. Петер, не строй из себя праведника. Россия такая же точно империя, как и все прочие. Чем вы отличаетесь от монголов Чингисхана и его Орды?

Усмехаюсь.

— Ничем. Мы и есть Орда в её новой формации. Вы же в своей Европе считаете нас Ордой и варварами? Почему мы должны стыдиться этого?

Декламирую Александра Блока по памяти:

Millionen seid Ihr. Uns — Unmenge gibt's

Versucht nun mal, mit uns zu kaempfen!..

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!..

Читаю я понятно на немецком. Блок мне нравился всегда, как и немецкий. И нас хорошо учили в советской школе. Может где-то я и отхожу от оригинала, но не отступаю от сути.

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас —

Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал

И заглушал грома лавины,

И дикой сказкой был для вас провал

И Лиссабона и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток,

Копя и плавя наши перлы,

И вы, глумясь, считали только срок,

Когда наставить пушек жерла!

Da kam die Zeit…

Вот — срок настал. Крылами бьет беда,

И каждый день обиды множит…

Обрываю на этом поэтическое просвещение собеседника. Всё сказано. Да и не помню я дальше твёрдо.

— Так что, Фриц, мы не империя в классическом европейском понимании. Мы — целый мир. Мы — пространство от океана до океана. У нас даже дорог нет, если ты не знаешь. Есть только направления. И мы идём по ним своим путём, как велит нам Господь Бог.

Король хмуро буркнул:

— Ты же немец. Мог бы объединить Германию.

Удивлённо смотрю на царственного брата.

— Это ещё зачем? Мне это не нужно совершенно. Мне Германия мила во всём её многообразии. Да и объединена она в Священной Римской империи германской нации. Уверен, что немцы сами разберутся и без моего участия.

Фридрих, видимо поняв бесперспективность дискуссии, спросил:

— И что ты намерен делать по итогам этой войны?

Пожимаю плечами.

— Я бы сказал «просто жить», но ты же мне не поверишь?

Кивок.

— Не поверю. Ты слишком амбициозен. И удачлив.

Морщусь.

— Дорогой мой Фриц. Удача — это слово, которое я не очень люблю, хотя и склоняю голову перед ней. Я не настолько горяч, чтобы, положившись на Удачу, хватать знамя и вести за собой полки в атаку.

— Я бился до последнего. И я жалею, что не погиб с этим знаменем в руках.

Киваю.

— Извини. Это был не упрёк. Возможно, в похожей ситуации, я бы поступил так же. В Средние века короли водили своё войско в атаку лично. Но, позволь спросить у тебя, мой дорогой царственный собрат, чем закончилась битва, в которой ты внезапно и глупо погиб?

Фридрих залился краской.

Упрямо:

— Я сражался до последнего. И не бежал с поля боя. Вас просто было намного больше. И вы были лучше. Признаю.

— Да, Фриц. Нас было намного больше. И ты знал это. Ты знал, что мы лучше вооружены и мои войска лучше обучены. Партия, выражаясь шахматным языком, была безнадёжной. Цугцванг. Каждый следующий ход ухудшает положение. Почему ты не предложил мне мир? Неужели корона Пруссии так важна для тебя?

— А для тебя не важна?

— Не особо. У меня этих корон столько, что устанешь перечислять, стараясь ни одну не забыть. Не в них дело. Мне Бранденбург нужен как союзник. Но, извини, с тобой договариваться можно только через твоё поражение на поле боя. Ты же не желаешь никого слушать и полагаешься исключительно на свой гений.

Едко-иронично:

— И ты вернёшь мне Восточную Пруссию?

Спокойно:

— Нет. Нет, Фридрих, нет. Считай это платой за урок. Но, я постараюсь сделать так, чтобы ты по итогу сохранил свою власть и, возможно, свою корону. Или получил другую. Ты же за Германию сражаешься, а не за Пруссию, не так ли? И я помогу тебе в этом деле. Если мы договоримся, и я пойму, чего ты хочешь в итоге всего этого.

Фридрих Великий прикрыл глаза.

— Я хочу создать единую Великую Германию. Это цель всей моей жизни.

Король ничего не понял. Почти. Но мне и нужен именно такой Фридрих.

Он выдохнул.

— Чего, ты хочешь Петер?

— За мир со мной и мою помощь в будущем, ты уступишь Швеции Померанию западнее Кольберга, России — Восточную Пруссию, Гольштейн-Готторопам — Кольберг и Восточную Померанию, — обозначил я свои притязания, — курфюрсту Саксонскому надо будет захваченное вернуть и ещё что-то пообещать, если он согласится, то сразу, а нет — так позже.

Сникший на начале фразы Фриц, снова загорелся надеждой.

— А Франции с Австрией? — спросил он.

— Разбирайся с ними сам, — успокоил я его, — мир я тебе гарантирую, даже часть пленных верну.

Фридрих приободрился. Генералов у него толковых ещё полно. А вот умелые солдаты, те что «по шесть выстрелов в минуту», в большинстве полегли под Бреслау и Цорндорфом. Я могу вернуть Фридриху часть ветеранов, которые у меня скопились. Мне они ничего не решают. И я их могу вернуть. Если их штыки будут обращены не против меня, а против Австрии и Франции.

— Какие гарантии, Петер?

— Большую часть войска я отведу, — удовлетворяю я любопытство собеседника, — от тебя же приедут ко мне погостить наследник и регент.

— А я? — спрашивает вздохнув курфюрст Бранденбурга.

— Перед началом переговоров я обменю тебя на новых гостей на новой границе, — отвечаю ему спокойно, — как подпишешь мир с остальными участниками, гостящие у меня к тебе приедут.

— А не боишься, что я потом сразу нападу?

— Фридрих, ты уже сейчас не можешь свои земли освободить, — привожу последние аргументы, — а через год ты уже и лилипутов в армию выгребешь и всё одно против всех не удержишься.

Фридриху Прусскому не нравится сказанное. Правда всегда глаза колет. Но, Фриц велик именно потому, что может слушать правду и делать выводы из этого. Сейчас я дал ему шанс хотя бы корону курфюрста сохранить. Для Бранденбургского дома это — Чудо.

Фриц кивает.

Он явно надеется, что это чудо не последнее.

Посмотрим. Цена вопроса — 10 пфеннигов.

ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ. ЗАМОК НОЙХАУЗЕН. 15 (04) декабря 1758 года.

Как всегда, глухой стук копыт по уже схваченной морозом почве. Если кому-то кажется, что Император и Цесаревич только и то делают, что сидят в своём шатре, то спешу разочаровать — это не так. Полководец, который сидит всё время в своём шатре, просто самонадеянный дурак. Сама идея надеяться на доклады глупа по своей сути.

— Сын, ты уже думал о женитьбе?

Тот улыбается.

— Пап, мне двенадцать лет. Какая женитьба?

Киваю.

— Да. Я, между прочим, твою маму выбрал в тринадцать. И женился на ней по итогу лет. Хотя там баталия была пострашнее этой осады, хотя, конечно, что-то общее с осадой Елизаветы Петровны у меня было. Я выбрал себе будущую жену и шёл к этой цели год за годом.

— Ты маму любил?

Качаю головой.

— Нет, сын. Не слушай эти бредни. Любовь с первого взгляда — это просто опасный приступ лихорадочного безумия, всплеск горячечной страсти. Это приятно, забавно, но и очень опасно для стабильности брака. Любого. Даже если ты простой крестьянин или купчина. А ты — Цесаревич и будущий Император. Стабильность и удачность твоего будущего брака — это стабильность и удачливость державы твоей. Не полагайся на случай. Думай. Выбирай. Смотри по сторонам. Ты же знаешь принцип, по которому выбирала мне невесту Елизавета Петровна?

Кивок.

— Нужна была достаточно родовитая, но, не слишком влиятельного рода, немецкая принцесса.

— Да. Но, не обязательно немецкая. Были разные варианты. Французская, итальянская, датская… Брак Цесаревича — это всегда политика. Укрепление династических связей. Союзы. Прицел на будущее междержавных отношений. Но, Россия давно не нуждается в этом. Россия больше не нуждается в одобрении Европы. Мы — Империя. Мы — Третий Рим. Мы берем лучшее ото всех, но не заискиваем ни перед кем. Ты видишь, как идёт эта война.

— Да, пап. У нас победа за победой.

— Нет, сын, тут ты не прав. Это не вдруг и не само собой разумеющееся. Каждая наша победа — это тяжёлый труд. Плод интриг и державной политики. И во время войны. И до неё. И, главное, после неё. Мы к этой войне готовились долгие десять лет, а упустить плоды победы можем просто одним неразумным решением. Но, я не об этом сейчас. Ты — юн. Твоя кровь бурлит. Просто отделяй горячку взросления от выбора будущего. Своего и Империи. Вокруг тебя будут суетиться множество советчиков, которые будут лить патоку в твои уши. Не верь никому. Они не за тебя. А, часто, и не за себя. А за тех, кто даёт им деньги. И это, как правило, не друзья тебе. Присмотрись и к европейским династиям, и к российским родам. Подумай, какая жена нужна тебе. И Державе нашей. Для укрепления её и процветания. Не торопись. Не спеши быть взрослым. Иногда нужно изображать наивность и неуверенность. Иногда — решимость и непреклонность.

Кивок.

— Да, я понимаю. Это как шахматы. Проще уступить фигуру, но выиграть партию.

Чешу перчаткой шею.

— Не совсем, но, да. Жизнь сложнее шахмат.

— Но, ты сам говорил, что шахматы — это концентрация жизни.

— Да. Концентрация. Но не вся жизнь, с её нюансами. Жизнь не так проста, как шахматные схемы. Вот, например, Фридрих, прекрасный полководец. Но, мы его побили. Почему?

Павел Петрович задумался.

Наши кони стучали копытами по земле Пруссии. Два Государя. В плену у которых сам Фридрих Великий.

И очень важно, что Фридрих пленён в бою. Едва живой. Поступок его был героический, но, и, вместе с тем, весьма глупый. Идти с флагом во главе войска. Но, не в этом сейчас вопрос. Важно для формирования Павла то, что нет авторитетов, которых нельзя опровергнуть. Или просто побить. Павел будет разумно осторожен, но не будет заведомо бояться. Хоть Фридриха. Хоть Наполеона. Хоть кого. Он видел Фридриха Великого в клетке. Пусть и клетка эта в виде в меру роскошного замка. Побить можно кого угодно.

В том числе и тебя самого.

Я принимал в моём теперь охотничьем замке родственников. Прибыли с наследниками два моих дядюшки: наместник Карельский и король Шведский. Стреляем по кабанам, Пруссию и Померанию делим. Намеревается прибыть ещё Август Саксонский, но неделей позже. Пока мы тут распишем всё чисто по-семейному. Хорошо. И погода тоже. Приятно так вот ехать по малому снегу и просто дышать закатом.

Наконец я нарушил затянувшееся молчание.

— Как тебе принцы?

Павел пожал плечами.

— Густав Шведский упивается войной. Карл Двенадцатый его кумир. Пётр Карельский, конечно, ему оппонирует. Но, нормальные ребята. С ними не так скучно.

— Надоело здесь? Поедешь в Петербург к маме?

Усмешка.

— Нет, не настолько мне надоело, чтобы ехать к маме. Я пока тут побуду.

— Вот и славно. Впрочем, мы приехали.

Навстречу нам бежал дежурный офицер.

— Мои Государи! В Кёнигсберг, на Мекленбургских судах, прибыла делегация переговорщиков из Берлина.

Павел хмыкнул.

— Не спится людям.

— Вице-канцлер Нарышкин их разместит с дороги, сын, — отвечаю Наследнику.

— Со всем почтением, но, па, ты же знаешь, что Семён Кириллович не даст никому скучать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. КОРОЛЕВСКАЯ КАРЕТА. 6 июня 1759 года

Королева изволила смотреть в окно. Санкт-Петербург. Они здесь с официальным визитом уже второй день. Нет, они, понятно, приехали раньше, им дали отдохнуть с дороги и привести себя и свиту в порядок. Официальный визит начался только вчера. В их честь даже дали бал. Редкость для нынешней России.

Что ж, Российская империя может себе такое позволить. Страна богата, а власть Петера практически незыблема. Сказал, что балы — это пустое мотовство денег во время войны, значит так и будет. Конечно, это лишь публичная сторона. Балы никуда не делись. Их просто официально не проводили. А частным порядком сколько угодно. Заявлялось лишь, что это не бал, а приём, вечер музыки, а к ним уже прилагались, так сказать, танцы. Но и тут Корона следила за приличиями. Хочешь устроить приём? Хочешь, чтобы тебя посетил Император или Императрица и оказали тебе ЧЕСТЬ? Сделай что-то для Империи или соверши что-то для Отечества своего. Не обязательно на полях сражений. В науке. В торговле. В благотворительности. Построй школу или приют. Дай приличные деньги на университет или на науки. Вложись в строительство дорог. Особенно железных. Создай производство. Позаботься о сирых и убогих. И монархи почтут тебя ВЫСОЧАЙШЕЙ ЧЕСТЬЮ и МИЛОСТЬЮ прибыть к тебе на приём под охи и ахи окружающих.

К сожалению, в Швеции это невозможно. После череды войн «шляпам» удалось экономику оживить, но в Швеции нет своего хлеба и страна всё ещё бедна настолько, что не может себе позволить демонстрировать бедность. Маскарады, театры, танцы… Безумный шик. Вплоть до полной безвкусицы. Пир и чума рядом.

Да и власть Короля слишком слаба после Северной войны. Даже войну с Россией в сороковых не смогло Королевство потянуть. Полномочия сословий стали слишком велики. И все тянут в свою сторону.

Душно стало в Швеции.

Имперские амбиции величия никуда не делись. Но, сил на них слишком мало. И денег нет. Пацифистские субсидии Англии не покрывают расходы. Французы же за мир не готовы платить. Окончившаяся победой война с Пруссией принесла приобретения территорий, но лишь разогрела аппетиты. Преобладающие в парламенте «шляпы» хотят реванша за проигранную Северную войну. Эта же партия третирует людей Софии, не давая укрепить Королевскую власть. Пока подачки французов и англичан их вроде сдерживают. Но, неровен час, Лондон возьмёт и решит субсидию на войну с Россией предложить. Шляпы будут не против. Только за.

Вернуть территории.

В том числе и земли, на которых стоит ныне Санкт-Петербург.

Санкт-Петербург.

Позор Швеции.

Город, ненавистный любому шведскому патриоту. Город, бросающий вызов и оскорбляющий самим своим существованием.

Королева смотрела в окно своей кареты. Санкт-Петербург строился. Она читала доклады, но увидеть своими глазами это было полезно. Россия выдержала только что большую войну и влезла, похоже, в ещё одну, но новая столица продолжала строиться, невзирая ни на что.

Вчера, их, с Наследником Густавом Кристианом и старшей дочерью Фредерикой Альбертиной, торжественно принимали в Зимнем дворце. Фике обратила внимание на то, что дворец порядком обветшал. Не запущен, нет, но явно требовал ремонта. Насколько она знала, предыдущая императрица Елизавета уже заказала строительство нового, очень роскошного дворца, но Петер, взойдя на трон, строительство остановил. Мол, у государства нет денег на роскошь. Армия. Флот. Заводы и фабрики. Дороги. Наука. Образование.

Дворцы подождут.

Балы подождут.

Не до них сейчас России.

И, что интересно, дворянство терпит это. Хотя, как доносит посольство, недовольных много. Но, пока терпят Петера.

Пока терпят.

Фике вздохнула.

Петер. Какой сильный человек! А ведь она могла стать его женой. Не сложилось. Мама поспешила выдать её замуж за своего брата Георга Людвига. Конечно, быть Королевой Швеции приятно. Страна протестантская и культурная. И София Августа Фредерика Шведская сейчас имеет вес и влияние в Королевстве. Но, ведь она могла стать и императрицей России. При определённом везении, конечно.

Не сложилось.

Сегодня у неё «женский визит». Дети ещё до полудня уехали с цесаревичем осматривать железную дорогу. Страшно, но пришлось с фрейлинами отпустить, Густаву это будет полезно, да и Фредерике нелишним будет поближе узнать русского кронпринца. Софии же предстояла встреча с глазу на глаз с Каролиной Луизой Русской. Или как её тут зовут — Екатериной Алексеевной.

Императрицей Всероссийской.

Русской.

Русской. Смешно. Из неё такая же русская, как из самой Софии шведка. Немки обе. Петер хотя бы по матери русский. Относительно, конечно. С учётом того, кто его бабка. Но, хотя бы отдалённо. А Каролина немка чистокровная. Да и сын их Пауль тоже немец, хотя убеждён, что он русский. Впрочем, и сама София с мужем воспитывали детей, как шведов. Такова судьба и жизнь монархов. Ты тех, чью Корону носишь.

Вот дядя Фридрих теперь просто курфюрст Бранденбургский. С короной Пруссии пришлось расстаться. Впрочем, война ещё не окончена и Фриц вполне может свои дела и поправить. Ему удалось главное — Россия и Швеция из войны вышли. А короны — дело наживное.

Фике мысленно «помолчала», глядя на проплывающие за окном виды.

Война между Швецией и Россией неизбежна, это факт. Пока монархи друг другу улыбаются и заверяют о вечном мире. Петеру сейчас не до Швеции, и им самим пока не до России. Но, время придёт. Царственный муж воевать с двоюродным племянником не хочет, но у него нет выбора. Понятно, что отвоевать земли Санкт-Петербурга не удастся, тут хотя бы вернуть всю Финляндию с Выборгом, но, всё же, даже у неё щемит сердце, глядя на просторы улиц, каналов и проспектов. Как Карл Двенадцатый умудрился всё это потерять?

Плохо, что Петер Третий молод и не приходится надеяться на то, что власть в России вскоре сменится. Хотя, кто знает? Царица Елизавета была отнюдь не стара, но, и на неё нашлась бомба. Впрочем, у Петера есть наследник, а жена у Петера весьма умна и властна.

А вот и Новый Итальянский дворец.

Сегодня визит полуофициальный и царица Екатерина принимает свою гостью не в главном дворце. Хотя, это почти её домашний дворец в Петербурге. Она с семьей живёт в нем, когда они в столице. Во всяком случае, в Царское Село или Ораниенбаум гостей возят редко. Вот самой Софии и Георгу Людвигу там бывать не доводилось пока. В Москву иноземных правителей тоже не особо допускают. Русские «позволяют заглядывать европейцам к себе лишь в форточку» — для них только официальный Петербург. Не более того. Ощущение, что Пётр Великий Русский поставил здесь город на болотах именно для этого.

Карета остановилась. Дверца распахнута. Ковровая дорожка. Почётный караул. Церемониймейстер. И главная встречающая — статс-дама баронесса Нартова. Бывшая (?) фаворитка императора Петера. Каролина Луиза явно утончённо унизила бывшую соперницу, послав встречать Фике именно её. Точнее, унизила их обеих. И Софию тоже. Каролина Луиза могла бы прислать кого-то другого. Не бывшую рабыню и наложницу несостоявшегося жениха Королевы Швеции.

Стерва. Так все говорили о Каролине в Европе. И они правы. Стерва она и есть. Боже, какая стерва! Как только муж её терпит? Такая жена и задушить ведь может! Опасная женщина!

Официальный реверанс.

— Ваше Королевское Величество, Её Императорское Величество Государыня Императрица Екатерина Алексеевна ожидают вас.

София Августа Фредерика Шведская не удостоила баронессу даже кивком. Просто прошла мимо, спиной чувствуя полный холодного до отвращения презрения взгляд баронессы.

Что ж, любить Фике в России никто не обещал. Ладно. Ещё посмотрим кто кого.

* * *

ПАРИЖ. ВЕРСАЛЬ. БОЛЬШОЙ ДВОРЕЦ. САЛОН ИЗОБИЛИЯ. 17 (6) июня 1759 года.

— Проходите граф, — лениво кивнул Людовик Возлюбленный, — можете попробовать моих пирогов и кофе, я конечно не русский Пьер, но уж кофе получше его могу заварить… да садитесь уж, а то обольётесь ещё…

Король хохотнул. Премьер поклонился, и начал искать глазами куда бы присесть. Ситуация была патовая. Ему не полагалось сидеть на докладе у Короля, но на это сейчас было прямое монаршье повеление…

Людовик задорно посмотрел на застывшего во внутренних метаниях министра.

— Садитесь на пол Этьен, столик достаточно низкий, — снизошел монарх с разъяснением.

Этье́н-Франсуа́ де Шуазёль граф Стенви́ль не стал больше медлить. Король сегодня в хорошем расположении не в Бастилию же, а на пол посадил. Это же привилегия, а не унижение!

Луи показал премьеру на его чашку, которую загодя сам и налил. Собственно, и пироги были испечены Луи. Король имел к ним и паштетам исключительное умение.

— Вам уже удалось шведов уговорить? Или Мне с де Ришельё и де Брольи прикажете одним выигрывать сражения?

Этье́н-Франсуа́ де Шуазёль

Де Шуазель пригубил кофе и поставил чашечку на столик. Вопрос был труден и пока не нашел окончательного решения. Короля всё более напрягала эта война. После разгрома вернувшимся Фридрихом IIфранко-саксонской армии при Бергене, раненого принца де Субиза снова сменил герцог Эммануэль Арман де Виньеро дю Плесси-Ришельё. И вскоре, князь де Брольи отбил у ганноверцев Мюнден, снова выведя из англо-прусской коалиции Гессен-Кассель. Победа стоила тысяч жизней, но Возлюбленного Короля расстроила необходимость урезать дворцовые траты, предложенная генеральным контролёром финансов де Силуэтом. Выкрутились снова за счёт займов, но, тёзка де Шуазеля прав — без умаления запросов Двора и введения налогов на богатых, Франции не выиграть этой войны. Хотя, скорее Этьен де Силует лишится своей должности, чем Король пойдёт на это. И мадам Помпадур, благоволящая обоим Этьенам, ничего не сможет с этим сделать.

— Король Георг Людвик слишком прислушивается к своему петербургскому племяннику, но мы работаем с сословиями, Ваше Королевское Величество, — ответил премьер уклончиво.

— И… — поднеся чашечку кофе к рту протянул Король, — каковы ваши успехи?

Что тут говорить? Шведы не нарадуются на Георгиебургский мир, вернувший им все потери в Померании, да еще добавивший Старградские земли к тем, что когда-то у них были в прошлом.

— Канцлер фон Хёпкен сдерживает порывы к войне с Россией, но его «партия шляп» с Пруссией воевать не хочет, они считают, что взяли там всё что могли, — продолжил вещать де Шуазель, — но нам удалось склонить на нашу строну «молодую партию колпаков», они сильно ориентированы на королеву Софию, опасающуюся за свой родной Ангальт-Цербст, она же отправилась погостить в русской столице…

— Putain!! Encore ces femmes! — выплюнул король.

Этьен застыл. Чёрт! Его тоже раздражало, что это войну зовут в Европе «Войной Четырёх женщин». Говорят, сам Фридрих этот ярлык запустил. И он прав в общем-то. Францией фактически правит Жанна-Антуанетта Пуассон маркиза де Помпадур, Австрией — Мария-Терезия, Швецией — София Ангальт-Цербсткая, а Россией руководит королева Екатерина Алексеевна. Царственные мужчины у всех героические, некоторые даже сейчас при своей армии, но правят за них, а часто просто ими — эти женщины.

— Что с турками? — сменил тему Король, — янычары ещё не придушили возлюбленного брата моего Мустафу III?

— О, нет, султан Мустафа жив, — оживился премьер, надеясь, что сможет правильно подать свои успехи, — в Стамбуле всё спокойно, самые горячие головы отправлены защищать Багдад от персов.

— А русские?

— Они гоняют напавших по английскому наущению на них татар, но не трогают турецкие крепости, — зачастил первый Королевский министр, — пока нам удается прямого столкновения с русскими не допустить, а турки не пропускают к крымским татарам боеприпасы и продовольствие.

Луи вздохнул. Пока История зависла в предвкушении.

— Как дела в Америке?

— Тяжело, Сир, — вздохнул и де Шуазель, — при Бопоре нам удалось Вольфа отбить, но англичане теснят, кстати, там отличился какой-то русский, маркиз де Сен-Веран прислал представление на получение им генеральского патента.

— Русский? — оживился король, — как зовут?

— Мм, Сабба Закревски де Орлик, Сир, — припомнил Этьен.

— Де Орлик? — удивился король.

— Да, это графа де Орлик приёмный сын, — подтвердил премьер.

Король задумался. Этот молодой человек где-то в уголке его сознания жил.

— Берите пироги, граф, — выпав ненадолго из задумчивости проговорил Луи.

Де Шуазель украдкой посмотрев на последний глоток кофе взял то что монарх предложил. Если бы Луи так же правил, как готовил!..

— Этьен, я хотел бы увидеть этого молодого человека, — сказал наконец король.

Граф де Станвиль сглотнул и возрадовался что пирожок он только что успешно проглотил.

— Это будет трудно, Сир, — сказав он, приподняв плечи, — англичане блокируют нам связи с колониями, доходит только один транспорт из трёх.

— Ну так добавьте боевых кораблей, — возразил Луи.

— Сир, нам нужны все силы что бы подготовится к высадке в Шотландии этой осенью, — решился возразить де Шуазель, — а ещё русские сопроводить свои корабли для давления на турок в Средиземное море просят.

— Русские нам не союзники, Шуазель, — отрезал Людовик XV, — так что обеспечь мне прибытие генерала Закревски, но напиши в приказе только что его сильно раненный при Бергене отец видеть хочет. Иди.

Премьер-министр встал и начал пятиться к двери.

— Этьен, — окликнул его король, — как тебе мои пирожки?

Первый министр притормозил и растёкся в верноподданической улыбке.

— Как всегда, бесподобно, Ваше Величество! — искренне похвалил венценосного кулинара де Шуазель. Они в отличии от капризов монарха никогда не застревают в горле.

* * *

Королева Шведская София Августа Фредерика

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ. 6 июня 1759 года.

Длинный путь. Залы и коридоры. Нартова на два шага позади. Позади Нартовой идёт церемониймейстер. На пути почти никого. Лишь изредка попадаются придворные, которые склоняются в полупоклоне. Они вполне могли так и баронессу Нартову встречать. Наверняка её так тут встречали и без Королевы Софии.

Но, тут не может быть каких-то официальных претензий. Вчера ведь по протоколу была встреча чин по чину. Со всем шиком. И дворец им с дочерью и Наследником отвели самый лучший в Петербурге. А сегодня просто визит Королевы к императрице.

В гости, так сказать.

Сверкающие сталью торжественные кирасиры при дверях.

Фике остановилась.

Двери распахнулись.

Церемониймейстер вышел вперед и доложил:

— Ваше Императорское Величество! Королева Шведская София Августа Фредерика!

Из глубины огромного кабинета донеслось спокойное:

— Проси.

Фике, входя, приветливо поджала губы в подобии улыбки.

— Каролина.

Кивок.

— София. Счастлива видеть тебя в добром здравии.

Кивок в ответ.

— И я тебя безумно рада видеть в добром здравии.

Проклятый протокол.

Две женщины, которые терпеть не могут друг дружку, но вынуждены утончённо издеваться, не имея других возможностей. Конечно, Каролина знала о том, что Фридрих Прусский именно Софию сватал нынешнему императору Петеру. И царственная тётка Елизавета была весьма благосклонна к этому браку.

Но, не сложилось.

Что не мешает Каролине Луизе победно ненавидеть соперницу, которая вполне могла отобрать у неё мужа.

Что может быть страшнее уязвлённой женщины, которая вынуждена гостеприимно принимать ту, которую с радостью бы сварила в адском котле? Пусть Каролине Луизе и повезло опередить Софию, но императрица Русская ведь ничего не забыла. И вспомнит ещё не раз.

— Чаю? — И не дожидаясь ответа гостьи, — баронесса, сделайте нам вашего великолепного чаю, как вы умеете.

Нартова сделала реверанс.

— Да, моя Госпожа.

Императрица повернулась к гостье.

— София, по твоему предпочтению я повелела приготовить и кофе, его сейчас подадут кофе-шенки.

— Спасибо, Екатерина, но трудно отказать себе в удовольствии испить чай, приготовленный лучшей мастерицей, — растеклась в улыбке шведка, — а правда, что баронессу сам Петер учил?

— Правда, — на автомате ответила императрица.

— Всегда мечтала его отведать, — сказала София, — а кофе я могу и дома попить.

Прозвучало слегка двусмысленно. Впрочем, ни хозяйка, ни Нартова не обратили внимания на её слова. Или сделали вид, что не обратили. А жаль. Заготовленная фраза была весьма и весьма пикантна.

— Ступай, Лизонька, ступай, — проводила обер-чай-шенкиню императрица.

Говорят, что Нартова уже давно гофмейстерина у старших дочерей Екатерины и редко теперь занимается приготовлением чая. Но, Софии, всё же, было приятнее думать об этой выскочке на пару чинов ниже. Не обращать же своё раздражение на императрицу. Им сейчас обеим ещё важные вопросы решать. Так что «спрячь Фике в кулачек» всё личное и до отплытия не выпускай.

— Как вам погода, Софи? — салонно начала хозяйка.

— Немного прохладно, но у нас в Стокгольме в это время так же.

Прозвенел звонок, занесли чай.

Кроме сахара кубиками к нему подали ещё обваленные в нём и подсушенные фрукты. Они были разрезаны такие же как сахар кубики и посажены на деревянные булавки. Весьма оригинально.

— Угощайся, Софи, это печёные цукаты, — поспешила разъяснить Императрица, — у нас их прозвали конфеКтами, а фрукты выращены лично великой княжной Екатериной, вот попробуй манго, Петер говорит, что для сердца этот плод очень замечательный.

Вот умеет же русская правительница сразу и проявить к гостье радушие, и её самомнение опустить. Ладно. Попробуем. Не будем обижать «старушку».

Пары чашек чая хватило чтобы дамам все новости европейской моды, театральные и книжные новинки обсудить. Нет, они могли бы так болтать часами. Великосветские бездельницы так и делают. У Софии будет ещё время это с Екатериной обговорить. Здесь же и сейчас они собрались для работы. И шведская Королева была благодарна хозяйке что она не стала долго церемонии разводить.

— Извини, София, пока Петер в войсках у меня очень много дел, потому отложим пока светскую беседу, — подлив себе ещё чая перешла к делу Лина, — говори прямо с чем приехала.

— Понимаю, сестра, я тоже в Стокгольме не скучаю, — парировала Фике, — не так конечно, как ты…

— Знаю, знаю, Софи, ты, в отличие от Георга, страдаешь что парламент с канцелярией не хотят вас к большим делам подпустить, но, поверь, иной раз мне кажется правление сословий полезным, жаль только, что в России нельзя этого допустить. Итак?

Вот же стерва. Но и сама София такая. Хочешь править — будь стервой. Веками так было. Есть и будет быть.

— Кэтрин, Шляпы тормозят переброску наших войск из Финляндии. Говорят, что вы медлите с отводом, — София покрутила в руках дольку ананаса, — они уже отзывали маршала фон Словения-Штерберга из Або и намерены послать туда графа фон Ферзена, пока он по моей просьбе инспектирует войска в Штеттине, но долго в Славинии я не смогу его держать.

— Софи, ты отлично осведомлена, что мы выводим свои войска по графику, — ответила Императрица, — тебе чаю ещё налить?

Всего пара фраз и понятно кто у себя хозяйка, а кто может только подолом свои дворцы мести.

— Наливай, — продублировала кивок Королева, — давая ещё с молоком попробую; а по Финляндии я не могла тебя не предупредить.

Императрица налила в новую чашку томлёного молока и немного заварки, затем кипятка из новомодного самовара. Надо себе в новом Дворце завести.

— Тебе, сестрёнка, надо занять своих военных делом, — поставив чай перед гостьей сказала бывшая Дармштадская принцесса Каролина, — говорунов твоих силы удержать, кроме пуль, нет.

София Августа Фредерика, пригубила кремовою по цвету жидкость. Недурно. Не кофе конечно, но, надо попросить своих кофе-шенков так заваривать научить. «Сестрёнка» говоришь? Младшая? Тонко. Может тебя пару раз «тётушкой» назвать? Ладно, пока пропустим.

— Так, другого дела кроме войны с вами или с Фридрихом у нас для вояк не предвидится, — не ставя чашки произнесла София, — с Данией или Англией воевать желающих нет, за это даже не от кого субсидию получить.

— С Фридрихом вы одни в Померании не справитесь, а нам на юге ещё год — полтора воевать, — заметила Екатерина, — каштаны из огня для других тоже таскать не дело, особенно бесплатно.

— Вот, и мы с Людвиком так думаем, — вздохнула Королева Шведская, — он хотел узнать не можете ли вы нам что-то интересное предложить?

Теперь с чашкой в руке застыла хозяйка кабинета.

— Ну, мы совместно можем наши войска из Финляндии в Померанию вывести, — начала вслух размышлять Императрица, — флотом, борт в борт… Хотя нет.

Екатерина Алексеевна встала, поставив на столик чашку и подошла шторке на стене. Отодвинув которую открыла для Софии карту.

— Подойди.

Королева только и ждала приглашения.

— То, что я скажу только для твоих и мужа твоего ушей, — негромко, но четко произнесла Императрица, — в конце лета половина нашего флота уйдет в Средиземноморскую экспедицию, точнее некоторые в колонии, но большая часть поплывёт турок топить…

София Фредерика аж замерла. Если русские уведут флот, то Шляпы точно могут новую «Северную войну» продавить.

— Идти флот будет не торопясь. Зайдет в Киль, Копенгаген, Гамбург… А дальше неспокойные воды. И если бы у нас был нейтральный компаньон, то проще кораблям было там проплыть, — завершила Императрица.

А что? Хитро. Если увести хотя бы половину флота, то с поставками в Финляндии будет сложнее, да и всего своего побережья толком не прикрыть… Хитра, однако, Каролина! Вот что значит университет и быть старше. Русские бы и так, и так ушли. Не взирая на опасения. Георг Людвик может быть и сам, узнав, захотел бы сопроводить их хотя бы до Зунда, а теперь, получается, что это не шведская услуга русским, а русское шведом одолжение… Да. Надо чаще встречаться. Каролина может ещё многому научить.

— Заманчиво, но Риксдаг может не утвердить расходы, — ответила София.

— До Гамбурга мы оплатим золотом прогулку экспедиции. Если пойдёте дальше, — мы то готовы рассчитаться хлебом, — спокойно ответила Императрица, — а знаешь что, подруга, а если вам вместе с нами на турок сходить?

Шведский Крит? А может быть Кипр? Иерусалим? Ааа… Да просто пограбить богатые города побережья! Вот это действительно интересно. В Швеции еще не все потомки викингов перевелись!

КРЫМСКОЕ ХАНСТВО. ДЖАМБОЙЛУКСКАЯ ОРДА. КАЗЫКЕРМЕН. ПОЛЕВАЯ ИМПЕРАТОРСКАЯ СТАВКА. 11 сентября 1759 года.

— Мы услышали тебя Якуб-ага, Русский Император умеет быть милостивым и милосердным.

Толмач перевел. Глаз моего собеседника дернулся.

— Бар! Сине чакырырлар, — закончил я аудиенцию.

Рудзевич застыл на минуту открыв рот. Поклонился и попятился к двери. Понял скотиняка. Зря что ли у меня первая жена была из башкирской деревни?

Смелый человек. Он рисковал выйти от меня без головы. Но я просто сказал: «Иди! Тебя позовут». На его языке. Почти на его. Пусть мою доброту ценит.

Зимой едисайские и буджаксие ногаи разорили Ново-Сербию. А по весне уже сам крымский хан с едишкульской ордой разорил Славяно-Сербию, сжег Бахмут. Набеги для ногаев и крымцев — обычное дело. Их нефть — люди. Точнее ясырь — рабы собираемые во время таких налётов. Бахмут я простить не мог. Здесь у меня в две тысячи двадцать третьем году младший сын погиб. Да и повод увести войска из Европы был удобный. Так что, после подписание в Георгенбургском замке мира с Пруссией, точнее уже с Бранденбургом, половина моей тамошней армии на юг пошла, в будущую Новороссию. В мае я тоже отправился в Малороссийские земли.

Ставку я расположил тогда в Киеве. Туда ещё раньше отбыл знакомый с местными ландмилицейскими делами генерал-фельдмаршал Салтыков. Войска стягивались и из Первопрестольной, и из столицы. Я рассчитывал быть готовым к апрелю. Но, не успел.

Пленённые мною немцы не смогли восстановить Ивановский канал, точнее там мало оказалось водицы… В общем, половину пришлось, как всегда, на себе, да на лошадях тащить. Не рассчитывал я что так удачно выйдет с Фридрихом. Надеялся с турками в будущем году сцепиться. Но, уж если дважды к ряду так подфартило, то грех Судьбу испытывать.

Ушедший Якуб-бей, он же Яков Измайлович Рудзевич происходил из татарских княжат Литвы. Он знал несколько языков и уже давно подвязался у единоверцев ногаев Едисана по коммерческой и дипломатической части. Собственно, он мне механику этих набегов и открыл. Пока Фридрих был у меня на лечении, Кырым-Герай вышел на принца Генриха Прусского и помочь ему в нападении на русские земли уговорил. После Георгенбургского мира набег бы сорвался, но гарантом сделки был не Берлин, а Лондон… Англичан не касался наш мир с Бранденбургом. Им было нужно, чтобы я войска оттуда подальше переместил. Собственно, как и всегда: Business, nothing personal. Бизнес, ничего личного.

Never say never.

Я догадывался об этой сделке. И даже был уверен что «англичанка будет гадить». Потому начал готовить уроки приучения её к толчку заранее. Лондон заботится об ущемляемом русскими народе крымских работорговцев? Ну так я тоже позабочусь. На Островах не один ущемляемый народ есть… Так что на ногайцев с крымскими татарами я злобы не держал. Они как дети. Поймут если хорошо высечь. Степь потому всё лето горит, но отвечать должны и взрослые. А значит за сожженные Новомиргород и Бахмут ответят пожаром Шеффилд и Лондон.

Never say never. Business, nothing personal.

Но и сюда я не с миром пришел. Едисанских ногайцев больше нет. Кто сбежал в Буджак, кто сдался в полон, а кто и не успел… Некоторые в Очакове. Но, это пока турецкая крепость Ач-кале и мы всего лишь осадили её требуя беглецов выдать. Джомбойлукские ногаи успели за Перекоп уйти, но немало стад и семей здесь бросили. Едишкульцам сейчас воздают за набег запорожцы Билецкого да торгуты Шеаренга. Казаки искупают то, что татар в Ново-Сербию пропустили, тамошних граничар даже не предупредив. А калмыкам-торгутам земли для кочевья нужны. Джунгария разгромлена и тамошние монголы к нам в прошлом году как раз пришли. Поддержать джунгар против Китая у меня не было сил. Далеко, да и пока бессмысленно. Горный Алтай мы и так под шумок заняли. И в Туву вошли. Беженцы же оттуда к нам пришли как раз вовремя, лет через десять мне тех же торгутов селить было бы не где. Сейчас же кочевники снова теснят кочевников.

Торгуты воины и буддисты. Тем и хороши. С турками они не споются, а значит, набеги за рабами прекратятся. Такого варварства в традиции торгутов нет. Дурное дело не хитрое, конечно. Но у меня будет время крепости поставить, отвоёванные чернозёмы земледельцами заселить. Надо только вот с женщинами для поселенцев вопрос решить. Казаки с калмыками гоняя ногаев, как раз занимаются этим. Без женщин никак не заселить эти земли.

— Ступай и ты Александр, — отпустил я капитана Никифорова бывшего при нашем разговоре переводчиком, — скажи, чтоб через полчаса почту принесли.

— Слушаюсь, Ваше Императорской Величество, — толмач поклонился и вышел.

Мне надо подумать, что делать с ногаями. И как вообще менять этот разнообразный мир. Его многогранность это благо и зло, и вершины духа и кровавые усобицы…

Разница вер и языков всегда многое решала в Истории. И мне сейчас эти различия кстати. Я это понял ещё под Кольбергом. Там ко мне Йоганн Горчанский и Михаэль Френцель пришли. Точнее Ян и Михал. Сорбы лужицкие. Надежды у них большие на меня. Знают ведь, что последних славян из Ганноверского Вендланда я в сорок восьмом под Петербургом поселил. Всего-то семь последних носителей полабского языка. Ещё человек тридцать понимали его, но не почти не говорили. Переселил чисто для эксперимента. Когда в сорок втором из Киля бежал к тётке Елисавете, слышал их речь. О том во время похода на Маастрихт и вспомнил. Так что, из прихоти моей, полабы ещё в этом мире есть. Вот лужичане с кушубами и словинцами верой в меня и преисполнились.

Кашубы с лужичанами и в прошлой моей жизни ещё многочисленны были. Мазур же со словинцами после оккупации поляки с карт стёрли. А здесь у них шанс есть! Но, это не тридцать восемь полабов. Мне-то в них вкладываться что толку? Культуру поддержать могу, конечно, это не слишком дорого. Но, они «царства просят». Своего. Немецкое над ними уже есть. Пришли с этим. К немцу…

Чудны дела Твои, Господи!

А ведь и польза от этого мне прямая есть! Включая сейчас онемеченные земли в Россию, я, сам почти став здесь немцем, могу и Россию онемечить. Радости мне в том нет никакой, да и смысла нет. Империю строят народы к вере и языку других терпимые. А это не про немцев. Разломают они на части Россию. Как и Германию разломили. А вот если сначала славянское восточней Одры всколыхнуть, а потом и восточней Лабы-Эльбы… Энтузиасты местные есть. Славян ещё в этих землях много. Не во всех, потому я и решил не брать Померанию западнее Кольберга. Там славян уже нет, почти. Может и появятся. Но позже.

Моё убеждение ещё больше укрепили потом делегаты из Польши. Там немало лютеран. Славян-лютеран. Таких же как мазуры, словинцы и многие кашубов. Ляхи-католики век терпели наличие у протестантов равных с ними прав. Но, в начале века кальвинистов с лютеран и разных «братьями» подравняли под православных холопов. Такая вот демократия и толерастия в современной мне Польше. В прежнем моём мире выходило что для славян-протестантов кроме неметчины нет земли. В общем выбирай: язык или вера. Вот я и дам им возможность этот выбор не делать. Дам им свою страну. За спиной которой будет Россия. Которая только и может не дать их растерзать Бранденбургу и Польше…

За мной опыт двух с половиной веков. И я знаю что не смогу убедить любить Россию ни ляха, ни турка, ни англичанина. Они всегда будут стараться нас ограбить и обмануть. Мы часто будем смотреть друг на друга через прицел. Не в моей власти убавить у России врагов. Но, почему бы не добавить друзей? Что я и делаю здесь и сейчас. Потому помогаю кельтам, торгутам, протестантам Польши…

Что из этого выйдет? Я не знаю. Но я точно знаю что надо заканчивать с татарской работорговлей, не дать вырасти Прусскому монстру. Моя История для этой — Альтернативная, хоть и направление их общее. Потому я подкрепляю обрывки своих исторических познаний работой своих разведок. И скоро у меня будет пожалуй последний шанс вовремя применить рассказы деда-каперанга. Жаркая осень ждёт Европу. Даст Бог, огонь запылавший здесь спалит и Лондон.

КОРОЛЕВСТВО ВЕЛИКОБРИТАНИЯ. СЕВЕРНЕЕ ЛУТОНА. 4 января 1760 года.

— Джон, Джон!

Граф O'Рурк притормозил коня. Если уж так орёт, то что-то важное принёс Фергюсон.

В Англии королевского светового телеграфа нет. В России есть, в Пруссии, во Франции, даже говорят в Швеции имеется… Когда его тот же Патрик под Ньивпортом разбудил, то ему именно световой телеграф принёс известие о разбитом англичанами при Кибероне французском флоте вторжения. Медлить было нельзя. И добирайся посыльный, как принято здесь, у «Кельтской бригады» шанса не было бы. Англичане удачно, для O'Рурка, растянули флот. Помимо ушедшей к Нанту на указанную битву, одна эскадра караулила шведов и русских гостивших в Гамбурге, а вторая сопровождала русских же обходящих Шотландию севернее на пути в Средиземное море. Путь был открыт нельзя было медлить.

Джон за эти месяцы не только собрал бойцов, но и весь местный флот изучил. Рыбацкий и торговый. Учел все суда хотя бы с одним парусом от Дюнкерка до Остенде. Потому он быстро подняв шотландцев и ирландцев в ружьё, в достатке транспорты и захватил. Заплатил конечно хозяевам. Но согласия не спрашивал. Благо голландские ложи стоящие за генералом Броуном были щедрыми. Без неизбежных приключений этот разномастный флот доплыл. Потерял конечно пару рот и четверть пушек. Но из сотни коней Посейдон ни одного не захватил. O'Рурк тогда, стоя в Кингсдауне на английском берегу, в полный успех свой поверил.

Через месяц после Цордорфа его позвали к раненому генералу Броуну. Георг, а правильнее Сеоирге де Брун, тогда и посветил в суть дела. План был отчаянный. Пока французы готовят высадку сорокатысячного корпуса в Шотландию, подготовить свой десант, частный, пусть и поменьше. Собрать охочих гаэльцев по рассеянным по континентальным армиям, взять и из пленных. Фергюсон кстати из них. Деньги мол дают недовольные усилением англичан голландцы, а все почти подготовили масоны на русской службе, что привели к власти русского царя. До этого, мол, O'Рурка хорошо проверили, да и брат его, давно служащий русским, порекомендовал, так что деваться теперь некуда… Джон и не хотел деваться! Он всегда за хорошую драку! А ещё если удастся отомстить за поруганную Ирландию… К тому же, ему предлагают быть старшим, командовать бригадой. Броун сказал что сам хотел, но не знает теперь сколько ему осталось жить. Мог ли граф O'Рурк отказаться?

— Ну что там, Пати? — спросил O'Рурк нашедшего его наконец гонца.

Тот запыхался.

— Alba gu bràth, бригадир. Генерал Кардаган. Вошел с моряками в Лондон, — выпалил Фергюсон.

— Fág an Bealach! Вошел? С моряками?

Кельтская бригада уже перешла холмы Читерн и после Лутона могла только заревом за лесистыми вершинами видеть Лондон. Но, в арьергарде, с мощной оптикой стояли на вершинах патрули. Но, всё равно, как можно разглядеть за тридцать миль какой именно генерал входит в город?

— Да. Наши рванули склады и мосты. Вроде ушли. Просемафорили из Хэндана.

O'Рурк смог привести только четыре «русских сигнальных фонаря», точнее французских. Теперь их у него три. Оставшиеся точно не смогут с четвёртым выйти сейчас из окруженного Лондона. Придется им его бросать часовне на Хэнданском холме в паре миль от границ Лондона.

— Погони за нами нет? — спросил наблюдателя Джон.

— Нет. Англичане заняты Лондоном, — улыбаясь ответил Патрик.

Король Георг за месяц успел собрать силы, даже из Ганновера под давлением Парламента вытащил. O'Рурк удвоил за месяц местными единоверцами свою Бригаду. И успел вовремя её увести. Сейчас город во власти банд и немногих оставленных Джоном диверсантов. Плебс грабит и жжет храмы, богатые дома, склады. Банки, и, главное, их архивы в Сити люди, приставленные Броуном, уже давно вдумчиво обнесли. Но, королевский штандарт Стюартов реет над Парламентом. Англичане по-прежнему думают что кельты провозгласив возвращение на трон Якова III Стюарта будут для него город сторожить. Наивные. Каждый второй в бригаде сам бы с удовольствием придушил этого «Старого претендента». Предателям и трусам мало кто хочет служить. Георга Ганноверского бы тоже поймав придушили, но повезло только с принцем Уильямом Августом. Висит сейчас утопивший Шотландию в сорок пятом году в крови «мясник» герцог Камберлендский. Лихо принц собирался ополчением и кадетами прошедших по десятки войн кельтов остановить. Глупец.

Висит теперь. Прямо перед Вестминстерским дворцом висит. Полезут снимать — снесёт всё на Парламентской площади.

O'Рурк посмотрел на Фергюсона. Юноша вдохновлён. Приятно шотландскому сердцу когда Лондон горит. Но им ещё далеко идти. И впереди много английских городов. Ни Джон ни Патрик не знают куда каждому из них суждено дойти. Впрочем, генерал кельтской бригады граф O'Рурк знает куда он ведёт Бригаду и верит в её победу.

* * *

КРЫМСКОЕ ХАНСТВО. ОР-КАПУ. 17 марта 1760 года.

Иван смотрел вдаль с вершины самой высокой башни. Ему даже не надо было прикладываться к прицелу что бы лицезреть у горизонта убегающую толпу. Толпу вчерашних хозяев Крыма.

Ещё прошлым летом русские осадили Перекоп. Часть ногаев северной Тавриды успела уйти на полуостро. Забрали они и большую часть своих стад, которых ещё толком не откормили. Блокады самого Крыма полной не было. В море хозяйничал турецкий флот. Но турки бесплатно единоверцам сена не возили. В середине зимы начался падёж. Кырым-Герай приказал ногаям резать свой скот, делать казы и морозить туши. Те возмутились. Но татары быстро их к покорности привели. Впрочем, свой скот они тоже тогда во множестве под нож пустили.

В феврале лёд стал прочным и русская армия перешла Сиваш, калмыки тоже по Арабатской стрелке ворвались в Крым. Крепости не трогали. Просто обходили. К марту после ряда боёв силы Ханства были зажаты между защитным рвом на севере полуострова и защищающей вход на него крепостью Ор-Капу. Грабежи торгутов и казаков всё кочевья крымских татар южнее разорили. Выхода у крымцев не было. И вчера утром у Когенлы Кията закипело сражение. Татары казалось пытались снова ворваться в свой Крым. Но, в полдень, ситуация изменилась.

Орда ринулась на большую землю по прочному в этом году льду Олю дениза. Пушки Ор-капу тоже заговорили. Основная русская армия была в Крыму. С севера Перекоп блокировала малочисленная артиллерия и пехота. Приданных им для посылок и разведки гуссарского полка было явно недостаточно. Осадному корпусу генерал-поручика Бибикова оставалось только наблюдать за исходом татар из Крыма.

К вечеру с полуострова рысью уже хан с охраной и остатками войска ушли. Анучин наблюдал это в бинокль. Стрелять было далеко, да и по световому телеграфу запрет препятствовать бегству татар пришел. Так что осталось довольствоваться наблюдение. А потом занятием крепости оставленной гарнизоном. Татарские артиллеристы ушли последними расстреляв в хлам орудия. Анучин ещё днём положил двоих их них, гася копящееся от бездействия охотничье предвкушение.

Крымцы звали перекопскую крепость Ферх-Кермен — Город Счастья. Теперь их счастье здесь, счастье построенное на крови и горе миллионов погибших и угнанных в полон русских закончилось. Даст ли им их Аллах новое счастье? Иван не знает. Да ему до этого и дела нет. Главное что Государь Петр Фёдорович строить такое счастья на русской крови не допустит.

* * *

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ПОД ПОЛТАВОЙ. 30 апреля 1760 года.

— Пап, почему Карл Двенадцатый проиграл битву?

Киваю удовлетворённо.

— Сын, ты начинаешь задавать правильные вопросы. Ведь в сражении не всё было однозначно и русские несколько раз могли упустить викторию. Напомни мне, почему шведское войско вообще оказалось под Полтавой?

— Ну, это общеизвестно. Шведский обоз под командованием графа Адама Людвига Левенгаупта, имея личный состав в тринадцать тысяч человек, был разгромлен мои прадедом в битве при Лесной. В результате армия Карла Двенадцатого не получила столь нужное продовольствие и обеспечение припасами, что заставило войско Карла отложить поход на Москву, и двинуться на юг от Смоленска.

— Почему?

— Во-первых, Карл всё ещё надеялся навязать русским генеральное сражение, от которого наша армия уклонялась, уходя на юг…

— А что помешало Карлу сразу идти на Москву?

— Русская армия, уклоняясь от генерального сражения, фактически вела шведов за собой, уничтожая за собой на пути противника все припасы, используя, как ты выражаешься, тактику выжженной земли, а разгром Петром Великим обоза Левенгаупта, шедшего из Риги на соединение с Карлом, лишил шведского короля столь необходимых для продолжения похода средств и припасов. Шведская армия была вымотана бесконечным походом на восток с сентября 1707 года, но, Карл был слишком уверен в себе и решил не прекращать кампанию 1708 года. Правда его армия зимовала в Польше, остановившись.

Ухмылка Наследника Русского Престала.

— А зимой шведы воевать не умеют. Как, впрочем, и никто в Европе не умеет.

Качаю головой.

— Вот тут, сын, нужно быть осторожнее. Самоуверенность погубила в истории не только Карла Двенадцатого. Европейцы учатся. Шведы тоже. Не надо следовать нехорошей традиции про «Мы их шапками закидаем». Продолжай.

Но, Павел возразил:

— Да, но личностей масштаба Карла Двенадцатого у шведов сейчас нет.

Что ж, мы с Цесаревичем немало времени посвятили обсуждению темы «роль личности в истории». Я ему старался привить и этот момент, и классические (для меня) законы развития общественных процессов и прочую диалектику с марксизмом-ленинизмом. Её тоже не дураки придумали. Наследник должен понимать, как в жизни всё устроено и работает.

Впрочем, я надеюсь явить миру ещё одну личность для яркой роли в истории России, Европы и мира. Личность, которая сейчас привычно сидит в седле своего боевого коня, сверкая сталью своей кирасы. В походе, если мы не ехали расслабленно в карете, Павел всегда был на коне, и всегда в броне своей. Конечно, кирасу ему делали по размеру и каждое полугодие у него появлялась новая. Растёт молодой человек, а броня на будущем полководце и Императоре не должна сидеть, как на корове седло.

Да, нынешний Павел, это совсем другой человек даже физически и генетически, но я всё же невольно сравниваю его с Павлом Первым из моей истории. Мог ли он стать такой личностью, со своей ролью в истории? Мне, кажется, что мог бы. Его просто неправильно воспитали.

— Нет, сын, не рассуждай легкомысленно. У Швеции есть такая личность.

Цесаревич озадаченно на посмотрел.

— Есть? Разве? Нынешний король Шведский и в подмётки не годится Карлу Двенадцатому. А без такого вождя они ничего не смогут.

— Ты опять самоуверен, сын мой и Наследник Всероссийский.

— Разве?

— Например, ты сам говоришь, что наследник Шведский мечтает повторить славу Карла Двенадцатого. И его есть кому воспитать правильно. И, вообще, ты напрасно смотришь только на нынешнего их короля. Там и без него есть кому.

— А кто там кроме короля? Риксдаг и сословия?

— София Августа Фредерика, королева Швеции.

— В смысле? Она же женщина!

— Великая женщина, поверь мне. А твоя мама разве не женщина, позволь спросить? Не она ли правит сейчас Российской Империей, пока я тут на юге с войсками? И поверь, если бы маме потребовалось, она бы могла командовать и войсками. И победоносно командовать. И София Августа тоже может. А женщины коварнее мужчин, помни об этом.

Павел помолчал, обдумывая сказанное мной. Конечно, у него не было послезнания и про Екатерину Великую, Императрицу и Самодержицу Всероссийскую он ничего не знал, но моя убеждённость в сказанном должна была его заставить иначе взглянуть на Софию Августу. Пусть подумает. Пусть присмотрится к ней и под этим ракурсом. Уж, я-то знаю, на что способна эта дама. Не зря я столько сил и времени потратил на то, чтобы избежать женитьбы на ней.

— Ладно, сын, вернёмся к Полтаве. Так что там, во-вторых?

Павел на несколько секунд подвис, вспоминая на чём мы остановились, потом продолжил:

— Предательство гетмана Мазепы, переметнувшегося на сторону шведов. Мазепа обещал Карлу, что Малороссийский край только и мечтает сбросить власть московитов, а в Полтаве собраны огромные припасы для русской армии, которая собиралась войной идти на юг, отвоёвывая для России новые земли на северном побережье Азовского и Чёрного морей. Мазепа обещал Карлу войско в пятьдесят тысяч запорожских казаков, продовольствие и деньги Сечи.

— Но?

— Карл доверился Мазепе. А предателям верить нельзя. Roma traditoribus non praemiat.

Киваю.

— Рим не награждает предателей. Всё верно. Но, пользуется ими, если это необходимо. Тоже не забывай об этом. В битве при Фермопилах один предатель позволил персам разгромить спартанцев. Так что Мазепа?

Усмешка.

— Пообещав многое, дал Карлу слишком мало, кроме обещаний. Казацкая старшина в большинстве своём отвергла предложение гетмана перейти на сторону шведов.

— Почему?

— Ну, хотя бы потому, что Царь Пётр был православным и они присягали ему, как православному Государю. А Карл — лютеранин. Чужак и иноверец.

Ага, я тут его и подловлю.

— И это тоже, сын. Но, вспомни, я ведь тоже был лютеранином. И мама твоя тоже. Но войско наше православное верно нам. Тут как?

Цесаревич хмыкнул.

— Вы более не лютеране, а настоящие православные Государи. А я лютеранином и не был никогда. Я истинный православный. Какие у народа моего и солдат моих тут могут быть сомнения? Я — настоящий истинно православный Государь Наследник-Цесаревич. И подданные присягали мне, как Наследнику Престола.

Растёт мальчик. Тринадцать лет. Молодец. Легко и уверенно вышел из логической ловушки, в которую ваш покорный слуга пытался его загнать.

В свои тринадцать я уже тоже был Наследником Всероссийским. И владетельным Герцогом Гольштейнским в придачу.

— Так что с Мазепой?

— А что с ним, пап? Вместо пятидесяти тысяч за ним пошли только пять. Склады в Полтаве оказались бы доступными только после виктории на поле боя, а Карл был слишком самоуверен и не стал уклоняться от столь желанного им генерального сражения. Которое он проиграл. Впрочем, уклониться от сражения Карл уже и не мог.

— Почему Карл был столь самоуверен? Ведь русских было больше. И на своей земле. И с опорой на Полтаву. Почему?

— Хм. Слишком верил в своей военный гений?

— А него не было оснований в него верить? Под Нарвой Карл разгромил Петра Великого, у которого было намного более многочисленное войско.

— Да, но Пётр тогда был очень молод.

— Карл тоже не был стариком.

Усмешка:

— Но, у моего прадеда рано умер отец, не оставив сыну лучшей армии в Европе. Всему пришлось учиться самому, методом ошибок и поражений. А у меня такие умные родители…

— Павел, а тебе никогда не говорили, что льстить некрасиво и нехорошо?

Его явно забавляла ситуация и он ответил лукаво улыбаясь:

— При Дворе, если красиво льстить, то бывает и хорошо.

Растёт, шельмец.

— А если серьезно?

— А если серьезно, то армия прадеда была набрана из крестьян, которые толком и ружье не держали в руках. А у Карла была вышколенная армия, закалённая в боях. А имея во главе военного гения, они не могли не победить толпу. Майор О'Рурк вон парой полков половину Англии спалил, опытные ветераны всегда лучше инвалидов и ополченцев.

Киваю. Джон, точнее уже Шон I О'Рурк Верховный Король Ирландии и Король Брейфне меня приятно удивил. Он не только смог высадится с пятью тысячами ирландцев и шотландцев на рыбацких шхунах в Кенте и взять Лондон, объявив Якова III Стюарта Королем Великобритании. Правивший уже там Георг II очень на это обозлился. Спешил моряков, кадровые английские части из Ганновера отозвал, кассельских наёмников притащил. Пришлось Шону срочно на север уходить, сжигая на своём пути юг Англии, включая Шеффилд, Бирмингем и Лондон с его Сити. Упершись под Йорком в кадровые части и шотландских роялистов вчерашний майор смог снова перепрыгнуть море и занять свой родовой трон в Ирландии. Я не удивлюсь если он к осени возьмёт Дублин и выметет англичан с Изумрудного острова. С моей, Людовика XV и Божьей помощью. Военный гений не я же в него вложил. Столкнись я с таким же, как О'Рурк кто знает что случится. Шон — это же Иоанн⁈ Надо подумать над этим позже.

— Допустим. Но, надеюсь, в военном гении Фридриха Великого ты не сомневаешься?

Кивок в ответ.

— Не сомневаюсь. Он серьезный противник. Очень умный противник. Мне понравилось разговаривать с ним. И я смотрел, как вы с ним играли в шахматы. Он был хорош. Хотя и проиграл тебе. Ну, тут чуда нет и не было. Ты просто лучше играешь в шахматы. Но, Фриц достойно принял поражение тогда.

— Если ты про шахматную партию, то — да. А вот поражения на поле боя… Я боялся, что он застрелится.

— Мог?

— Если бы ему дали пистолет, то, да. Он бы так и поступил.

— Почему? От позора? Так не все битвы можно выиграть. Если бы все так стрелялись, то…

Он замолчал, обдумывая мысль.

— Впрочем, генералы иногда стреляются. И адмиралы тоже.

— Да, сын. Воинская и дворянская честь очищается кровью. Потому Фриц хотел застрелиться.

— А Карл? Он же не застрелился после Полтавы и позорного бегства.

— Карл верил, что он вернётся в Швецию, соберёт новую армию и даст русским, и всем прочим по голове. Он не считал, что всё потеряно. А Фридрих считал. Кадровая армия разгромлена. Восточная Пруссия и корона потеряны. Путь на Берлин открыт. Всё, о чём он мечтал — погибло.

— Но, он же сейчас прекрасно воюет и бьет австрийцев с французами.

— Да. Однако, это только благодаря мне. Я не стал добивать поверженного Фрица и дал возможность Фридриху вновь стать Великим. Ну, и помог, чем мог. России выгодно продолжение этой европейской войны, при том, что мы в ней больше не участвуем. У Фрица есть мечта — объединенная Великая Германия. Вот пусть и сражается за неё. Нам ещё с ним Польшу делить.

Кивок.

— Да, я помню. А нам точно нужна Великая Германия?

Смеюсь.

— И это говорит немец по крови?

Павел насупился.

— Я — русский.

— Сын, кровь — это то, что дал тебе Бог и родители. Да, ты, безусловно, русский. В этом нет никаких сомнений. Настоящий русский. Истинный. Но, ты и немец тоже. Пользуйся преимуществами этого и учитывай проблемы, с этим связанные.

— Например?

— Например, для немцев в частности и европейцев вообще, ты — немец. То есть в какой-то мере свой и понятный. И для части твоих будущих подданных тоже. Да, православный, но, немец же! Не какой-то там, как они выражаются, варвар-московит.

— А проблемы?

— Те же самые. Да, пока ты в глазах подданных успешный и истово верующий православный — ты свой. Но, стоит тебе наделать ошибок, и тебе тут же начнут вспоминать что ты — немец. И без разницы, что ты родился в России, православный и всё прочее. Люди обязательно найдут к чему прицепиться. Не был бы ты немцем по крови, тебе бы припомнили что-то другое.

Павел усмехнулся.

— Да, я помню твоё выражение: «Старика Митрофаныча не любили в деревне. Его прадед однажды уронил и разбил бутылку хлебного вина».

— Вот именно. Просто помни об этом и учитывай это в своей политике. Ладно, сын, пора возвращаться в Полтаву. Нас там ждут, как ты помнишь.

Кивок.

— А потом в Киев?

— Да.

В Киев. Не на Киев. Надеюсь ни мне, ни моим потомкам не придётся ходить походом НА КИЕВ.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. КИЕВ. ИМПЕРАТОРСКАЯ СТАВКА ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО. 21 мая 1760 года.

Для чего Император в Киеве? Руководить войсками? Нет. Я это мог делать и из Петербурга. Световой Телеграф не слишком задерживает сообщения между Киевом и столицей. Войсками я отсюда не руковожу. У меня для этого есть генералы. Уж, тем более, я не собираюсь уподобляться Фридриху, который схватил знамя и лично повёл свои полки в атаку. Это героическая глупость.

В моё, ещё советское время, существовала историческая байка (а, может, и не байка). В общем, Курская битва. Где-то прорыв и немцы уже танками утюжат первую линию обороны. Позиции на грани. Генерал, срывается из штаба и едет в точку прорыва. Подхватывает знамя и лично возглавляет атаку. Позиции отбиты. Идёт рапорт в Москву. Ответное сообщение из Ставки: «За оставление штаба во время сражения генерала (Имярек) разжаловать в рядовые. За проявленный героизм рядового (Имярек) наградить медалью 'За отвагу».

Фридрих и проявил себя как этот самый (Имярек). Глупейшим образом. Я понимаю эпоху и всё такое. Но, спрашивается, зачем тебе генералы? Ордена носить? Ты сам в каждую бочку затычка? Сиди на холме и делай умное лицо, давая ценные указания. В данном случае, мой «холм» — это Киев. Театр военных действий — десятки тысяч квадратных километров. Территория, которую предстоит взять — сотни тысяч квадратных километров. Я должен лично быть везде?

Так зачем я в Киеве тогда?

Причин несколько. Во-первых, Государь в Киеве. В Ставке Верховного Главнокомандующего. Не в Санкт-Петербурге. Что означает — Император лично на войне, а не балы проводит в столице, вкушая рябчиков. Во-вторых, Пётр Третий по-прежнему, лично руководит войной. Для армии, для солдат, это очень важно. Мой авторитет в войсках, слава Богу, пока велик. В-третьих, Государь Император именно там, где и должен быть — на командном пункте всего. А не шляется героически по всяким оврагам и подворотням. Как говорили в моё время — бегущий генерал в мирное время рождает смех, а в военное, рождает панику. А что рождает в войсках суетящийся и паникующий Император?

Пока я не видел смысла ехать на передовую. Там и без меня есть кому командовать. Шведская и Маастрихтская кампании, текущая европейская война, подняли из глубин и проявили множество молодых инициативных блестящих командиров. Я их тщательно взращивал, бросая из огня в пламень, опуская в лёд студёной воды, когда необходимо. Жаловал чины и титулы, поднимая вверх ступень за ступенью. Или низвергал вниз. Премию Дарвина тоже никто не отменял. Я растил новую Армию и новый Флот. И битва за Новороссию — это проверка не только их умений, но и моих подходов. А они проверяются только в реальном деле.

Год за годом. Десятилетие селекции. Ведь главные битвы у нас всё ещё впереди. И большинство генералов времён Елизаветы Петровны уйдут на покой окончательно. Большинству из них я не доверю даже кафедру в военном училище. Они будущих командиров научат только вчерашнему дню. Не зря говорят, что генералы вечно готовятся к прошлой войне. Особенно, генералы армии-победительницы.

Поэтому — в топку. В смысле, с почестями на пенсию. Моей Армии и моему Флоту они не нужны. Пусть дают балы, выдают дочерей и внучек замуж, пристраивают сыновей и внуков. Сидят по-стариковски, играют в домино. Зря что ли я его внедрил в обиход. Модная штука стала. Генерал, Осел, Козёл… Многим трудно в шахматы играть.

Моя мануфактура выпускает эти плоские костяшки тысячами наборов в год.

Красиво. Стильно. Дорого. Престижно.

Очень модно в высшем свете.

Мне карманные деньги тоже нужны, и я множу их где и как только могу. Pecunia non olet, так сказал римский император и я с ним согласен. Деньги, действительно, не пахнут. Да, я сейчас самый богатый человек в России, если считать просто личный капитал, но, от лишних трёх рублей я тоже никогда не откажусь. Мне, как сказали бы в Одессе, таки есть на что их потратить. Казна не резиновая. Часто приходится финансировать большие проекты самому. За свой счёт.

Ничего. Дам балов меньше. Построю меньше дворцов. Мне и Лине тяга к роскоши абсолютно чужда. Ровно в рамках приличий. Не более.

Повезло мне с женой.

И, в этом плане, мне Фридрих по духу ближе и понятнее, чем Людовик номер пятнадцать, с его бесконечными безумствами в части роскоши и балов всяких с маскарадами. Франция в долгах по уши и катится в пропасть революции. Как там сказала (якобы) Мария Антуанета? «У них нет хлеба? Пусть едят пирожные!» И покатилась её голова в корзину у гильотины.

Вполне заслуженно, кстати. Надеюсь не допустить того, чтобы наши с Линой головы украсили Лобное место в Москве. Павлу, возможно, повезёт, но нас с Линой точно кокнут вдруг что.

А приезд мой под Ачкалу — Очаков или Одессу — Хаджибей ничего не решит и не изменит. Ну, кроме криков: «Виват!». Тем более что мы там пока только неплотно осаждаем, но не воюем. Пусть полевой Телеграф неповоротлив и приходится линии дублировать, но он мобилен. Переносные малые станции Телеграфа перевозятся на телеге и развёртываются в течение часа. Да, это не Башни Телеграфа. Таких лёгких передвижных станций требуется много. Они ненадёжны. Горизонт у них предельно низок и зависит от складок местности. Но, в Новороссии, в основном степь, лесов почти нет. Зато есть холмы и можно организовать связь. Иногда с использованием воздушных шаров, когда местность не позволяет. Сообщения передаются оперативно. Насколько возможно. Связь — это моё оружие, в котором мы опережаем наших противников лет на десять. Не пушками едиными. Пусть у меня нет дронов и танков, но у меня есть системы Телеграфа.

Зря что ли я создал в своей армии прообраз будущих войск связи? Их подразделения движутся вместе с войсками, и, по мере движения вперёд, оставляют за собой мобильные станции Телеграфа и команду охранения. И таких параллельных линий минимум три по каждому направлению. Так что, более-менее, информацией с мест я владею и мои повеления до мест доходят. Нет смысла рыпаться в герои.

А вот в деле будущего освоения Новороссии я тут действительно нужен.

Подхожу к окну. За окном ночной Киев. Отнюдь не огни моего времени. Лишь отдельные огоньки кое где.

Спит Город.

Великий Город, которому так часто не везло. Проходимцы у власти — это бич. Возможно даже Бич Божий. Я не Десница Господня. Это просто город моей Империи. Один из. А как оно будет в дальнейшем — не мне решать.

Я в прежней жизни был в Киеве десятки раз. Прекрасный город. У меня были любимые места. Я наслаждался ими, всякий раз гуляя там. Но, не сложилось.

Что ж, я брал на штык много городов. Взял бы и Киев, если бы он уже не был моим. Сын в прошлой моей жизни не успел, хотя рядом был. Мне лишь остается попробовать сделать так, чтобы этот Город русским больше не приходилось штурмом или измором брать.

Киев.

Изменилось ли что-то оттого, что я здесь? И да, и нет.

Здесь Ставка. Центр военного управления. Временный центр. Но, отнюдь здесь не столица. Есть ошибочное мнение, что столица там, где Государь. Это не так. Столица там, где столица. Там, где все государственные органы управления. Император вне столицы — это плохо. Император вне столицы — это некий акт. Эпатаж или демонстрация. Будут чиновники ездить каждое утро ни свет, ни заря в Версаль, Царское Село или какое-нибудь Марфино, трясясь в дороге от холода и страха. Но, всё равно, столица от этого не переместится в Версаль, Царское Село или какое-нибудь Марфино. Или в Александровскую слободу. Так это не работает.

Император вне столицы — это плохо.

Потому Императрица сейчас неотлучно в столице, в Санкт-Петербурге, в своём дворце. Не уезжает в Царское Село, Ораниенбаум или Москву. Лина держит в руках все нити государственного управления, пока я в отъезде на войну.

Мой дед, Пётр Великий, уезжая в Европу с посольством, оставил власть князю Ромодановскому. Повезло. Получил власть обратно по возращению. Я бы не оставил власть никому. Пётр был молод, восторжен и глуп. Я оставил власть жене, и то, обеспечив балансы всякие и контроль процесса. В том числе и через Световой Телеграф, хотя история с гибелью Елизаветы Петровны показала, что и на старуху бывает проруха. В общем, пусть текущая власть у Лины, но, вся Власть, у меня. И Лина ничего сделать не сможет против меня, даже если захочет. Мне истории одной, не случившейся, Екатерины Алексеевны достаточно.

Помню.

У меня и против Павла Петровича есть механизмы. И против Екатерины Антоновны. И против Елизаветы Антоновны тоже. Равно как и против Иоанна Антоновича тоже.

Я не мальчик с улицы.

Оборачиваюсь. Стойка со шпагами.

Вынимаю свою.

Взмах.

Звук рассекаемого воздуха.

Смотревшие всякого рода фильмы с мушкетёрами не понимают, что такое шпага. Шпага — это меч. Полтора килограмма сверкающей стали. В полтора раза тяжелее снаряжённого пистолета моего времени. И шпагой нужно ещё и рассекать воздушное пространство. И тыкать этой железкой в тушку противника.

Рассечь врага пополам у вас шпагой не выйдет. Тут тяжелый меч нужен. Но, шпага — это тоже меч. Пусть и лёгкий.

Павел, вне дома, почти всегда в броне и при шпаге. Может, это и мальчишество. Нравится ему эта бравада. Этот милитари-шик. Нравится? Хорошо. Я только за. Он вырастет. А с ним вырастет и размер его кирасы. Зато Армия всё время видит Наследника. Видит того, кому она присягала. Не жеманного мота и любителя утончённых непотребств. Армия и Флот присягали не мальчику, но мужу, который с ними на каждой войне. Солдаты видят его. Самозванцам (и не самозванцам) будет сложнее отнять у него Корону. Елизавета Петровна смогла свергнуть Анну Леопольдовну трёмястами даже не головорезами, а просто тремя сотнями не пойми кого. И при этом Армия, Флот, и, главное, Гвардия — бездействовали. Я же пытаюсь создать систему, когда дворцовый переворот возможен, но всегда чреват выступлением войск, которые поднимут на штыки того, кто попытается свергнуть или свергнет монарха. Но, тут важно чёткое понимание Престолонаследия.

Шпага встала на своё место. Тут не Зал Клинков. Тут Киев. Тихий провинциальный город. Но, это Киев. Великий и легендарный. Один из центров русской культуры и Веры Православной.

Сегодня вот, с Павлом, открывали новое архитектурно-строительное училище. Вроде мелочь. Очередное училище. Мало ли их теперь в нынешней России? Немало. Но, специализация киевского, ко всему прочему, строительство храмов. Тоже нешуточный вопрос. Нам вновь нужно осваивать эти земли. Ставить мосты. Строить города. И окормлять людей.

Южнее Кременчуга и Переволочны у нас просто Дикая степь. Нет, там есть и запорожские казаки, и население кое какое в Черкассах и прочих, но цепи наших крепостей нет пока. Новую Сербию и Бахмут татары сожгли. Надёжна только старая линия южных опорных городов, отстоящая от Днепра восточнее. Они опираются на прежнюю, ещё времен Московии, Засечную Черту, прикрывавшую тогда ещё Русское Царство от набегов. Прикрывавшую не всегда и не обязательно надёжно. В конце концов Москву сжигали во время набегов. И не только поляки. Кочевники Крымского Ханства, в союзе с нашими прекрасными союзниками из Сечи Запорожской, тоже сжигали и грабили Москву и всю нашу Русь. Украинская линия, идущая южнее и восточнее Изюмской Засечной Черты, как показал последний поход крымцов и ногаев, сильно расстроена.

Конечно, я сделаю то, за что в моё время всякие украинские деятели-историки проклинали несостоявшуюся здесь Екатерину Великую — разгоню всю эту пьяную лихую вольницу — Запорiжську Сiчь к чертям собачьим. Такие союзники, которые готовы ударить в спину в любой момент и которым Россия априори должна всегда и за всё на свете, и должна ещё повиниться при этом, мне тут ненадобны. Нет-нет, ребятки, все на фронт. На Кубань. На Днестр. Остров Хортица и Днепр как-то обойдутся без вашей беспробудной и бессмысленной вольницы. Докажите свою верность России. Или становитесь русскими людьми. Никак иначе. Другие вы мне не нужны. Приходите. Принимайте Присягу Императору Всероссийскому. Даже закрепощать не стану. Но, Сiчь — это туда. В дальнюю Степь. За горизонт. Я слишком хорошо знаю историю после. Вы мне тут не нужны с дулей в кармане.

Вообще, в Новороссии будущей, крепостное право мной не предусматривалось ни для кого. Да, его тут толком и не сделаешь. В моей истории России понадобился почти век на то, чтобы нормально заселить эти земли. У меня лично нет столько времени, хотя я, как всякий нормальный правитель и государственный муж, мыслю столетиями вперёд, не теряя нить времён, памятуя столетия прошлого своего народа и своей земли.

И у меня нет времени, и у Российской Империи его нет. России нужен хлеб, нужен уголь, нужна руда, нужна металлургия и прочие фабрики. А для этого всего нужны рабочие руки. Вольные рабочие руки. Пример Урала и Поволжья показал-доказал, что крепостные — это не выход в данной ситуации. Эффективность слишком ограничена. Но, и отменить крепостное право я пока не могу. И не только потому, что меня просто задушат гвардейским шарфом. Российская экономика этого просто не выдержит сейчас. Только поэтапно и на новых землях, не ломая хозяйственный уклад, который уже как-то сложился в стране.

Вообще, это только в киношках и книжках про попаданцев можно «Священным Авторским Произволом» учредить что угодно и провести любые реформы. Увы, попробуйте провести радикальные реформы в СССР 1970−1980-х годов. Один Меченный дурак уже пробовал. А у меня тут всего лишь 1760-й год от Рождества Христова.

Вот взять, к примеру, моё желание ограничить срок службы в Армии и на Флоте хотя бы до двадцати пяти лет выслуги вместо пожизненного служения. А лучше до двадцати для рядового и унтер-офицерского состава. Вы думаете, что солдат обрадуется этому? Да как бы не так! Нет! Плюньте либеральным радетелям о счастье народном, типа тех же декабристов (прости Господи), в их хрустобулочные морды! В их фантазии безумные! Они же о себе любимых пекутся! Для них Царь-Батюшка ненавистен именно потому, что он сдерживает их порывы закабалить всех и вся! Поверья народные о Добром Царе взялись отнюдь не на пустом месте. Народ чутьем своим глубинным понимал, что лишь Богопомазанный Царь может хоть как-то защитить простых людей от ЭТИХ.

Да. Жалует Царь, но не жалует псарь. И страшно представить, что сделают с людьми псари без Царя. Их не будет сдерживать вообще ничего. Бога они не боятся, а на земле им бояться будет некого.

И восстания типа пугачёвского — это просто лишь фон. Да, у нас не 1917 год, революции не случится, но…

Но, даже, возвращаясь к ограничению срока службы в Армии, это будет воспринято теми же офицерами-дворянами, как послабление (можно не всю жизнь служить, а, к старости, нахватав наград и почестей, отправиться пить наливочку в своё собственное пожалованное имение), но вот солдатами и унтерами это будет воспринято яро злобно и крайне агрессивно. Жизнь солдата и моряка в Империи (любой) всегда намного вкуснее и надёжнее, очень гарантированнее, чем жизнь вечно голодного крестьянина, тем более крепостного. Многие молодые парни с радостью записывались в солдаты, только чтобы вырваться из этого бесконечного цикла — бесконечный, практически каторжный труд в поле, голодная жизнь, и беспросветность для тебя, и семьи твоей.

В Армии, и, особенно на Флоте, сравнительно, прилично кормили, одевали. Для вчерашнего простого крепостного, жизнь вполне себе надёжная и удачная. Не говоря уж, что солдат за время своей службы повидает новые земли и края. У него даже мыслей нет о том, чтобы вернуться назад в свою голодную глухую деревню. Фантазии и мечтания о беззаботном детстве — это просто фантазии. А тут, вдруг, говорят солдату — двадцать пять лет отслужил, и ТЫ СВОБОДЕН! В деревню!

Да они меня на штыки поднимут за такое кидалово.

Угробил солдат или матрос всю жизнь молодую, служа Императору и Империи, а их на старости лет выбрасывают на помойку жизни этой самой? Это благодарность такая? В эти времена сорок лет — это очень серьезный возраст. Тем более после битв и бесконечных походов. Пятьдесят лет — почти старик почтенный. На завалинке патриархом рода сидеть. Вот я могу их так «освободить и осчастливить»? Что будет делать такой, уже сильно немолодой, мужчина, вернувшись в свою деревню? У него нет ничего. Ни реальных знаний крестьянской жизни, ни, главное, здоровья. Для общины он обуза. Отношение к нему такое же. Жениться разве что на вдовушке. Дети? Не факт. Может быть. Но они не подспорье семье. Когда они подрастут, мужик уже одряхлеет совсем. Что солдату-ветерану делать с ЭТОЙ СВОБОДОЙ?

ОСЧАСТЛИВИЛ Я ИХ, ДА?

Да буду я трижды проклят, с их точки зрения, за такую СВОБОДУ!!!

И тут явится Емелька Пугачёв или Иоанн Третий и пообещает мужику и солдату… Армия не станет ждать своей заслуженной пенсии (прости Господи).

Так что вернуть ветеранов обратно, в их деревни, вообще не вариант.

Но, и без отмены (пусть и поэтапной) крепостного права — тоже не вариант. И отмена не вариант. На том же Урале, на Волге остановятся заводы, верфи и фабрики. Нет сейчас столько свободных рук. Рабочий класс ещё нужно формировать. И это, не говоря уж о крестьянском труде в части производства хлеба насущного. Экономика Империи просто рухнет с такими прожектами.

Стук в дверь кабинета.

— Да!

Флигель-адъютант полковник князь Барятинский доложился:

— Государь, срочная депеша.

— Давай.

Читаю. Ну, что сказать. В Константинополе новый султан и халиф. Добравшиеся до османской столицы татары вместе с янычарами придушили миролюбивого Мустафу III. Восставшие посадили на трон, томившегося в Кафесе с другими наследниками, Баязида так же номером Третьего. Тот сразу войну России и объявил. Событие ожидаемое. Но, были надежды, что французы от последнего шага турок удержат. Хотя, маршал де Ришелье и преуспел с избиением Ганновера, сейчас наше возвращение к избиению Пруссии Парижу кажется неуместным. Так что турки нас займут в ближайшее время.

Были у меня надежды, что, хотя бы, год — полтора у нас есть в запасе, чтобы разнести войну против Крыма и Константинополя с новой европейской. Но, не всё так, как мы хотим в этой жизни.

Даст Бог, султану не отсыпали много денег на эту войну. И в Париже и в Лондоне с ними сейчас не густо. Но, могут и поскрести по сусекам. А значит, снова надо гнать в Средиземное море флот. Бурбоны борьбу ирландцев и без нас поддержат.

Что ж, война так война.

Видит Бог — я не хотел.

Не из-за миролюбия нашего. Отнюдь. Османы — серьезный противник.

Мы не готовы. Как всегда. Одно дело гонять татар кочевых по Крыму, а другое дело сцепиться с, пусть региональной, но сверхдержавой. Во всяком случае, на Чёрном море османский флот господствует безраздельно. Да и в целом. Одних турецких крепостей сколько в том же Крыму.

И война — это про деньги. Их всегда мало. Рубль к рублю, но миллиона всё равно не хватает.

У нас даже походная телеграфная линия доходит только до Перекопа. Донская эскадра вполне уже годная, но на Днепре достроенного флота почти и нет. Пороги.

Все планы боёв и строительство надо ускорить.

— Иван, — позвал я своего флигель-адъютанта.

— Да, Ваше Императорское Величество, — князь Барятинский возник в моей двери.

— Извести членов Ставки что я собираю всех, — дал я распоряжение, — через четыре часа. И сообщи каждому приватно, что турки войну объявили, ступай.

Полковник «взял под козырёк». Иван Сергеевич расторопен и смел, отдавая ему поручение или приказ я всегда был уверен что они будут исполнены.

* * *

ОТТОМАНСКИЙ ХАЛИФАТ. АЧ-КАЛА. 14 июня 1760 г.

«Ну-ка гренадёры — надевай мундёры»…

Колонна Первого гренадерского полка пела слажено.

'Проверяй затворы, расправляй усы!

Только-бы пуля, да буря-непогода

С дуру не попортила нашей красы!'

Иван оглядел вверенный ему третьего дня второй батальон. Орлы! Все как на подбор с иголочки. Под камзолами легкие стальные кирасы. На суконных митрах стальные же, с начищенными до блеска двухглавыми орлами налобники с кожаным козырьком. У самого комбата такая же митра, только кожаная да орел позолоченный и кираса попрочнее. Позолота, офицерский горжет, да три звезды на погонах подполковника не сильно его заботят. Даже если есть у турок его вчерашние коллеги-меткачи, то отличие Анучина от своих солдат трудно будет рассмотреть. Будь он с фузилёрами так приметен, был бы его эспонтон с серебряной кистью. А у его солдат в строе каждый десятый тоже с удобной для бомбард рункой. Попробуй её со стены от эсподона отличи. У остальных ружья с примкнутым штыком. Зарядка с казны. Так что можно хоть на ходу перезарядить. Но пока не до того. У унтеров и офицеров штуцера есть и пистоли. До них и бебутов дойдёт, как удастся стены пройти.

Пока комбат рассуждал, песня пошла по новому кругу.

' Эй, гренадёры, отставить разговоры,

Запевала нашу запевай

И не щадея глоток и не жалея пяток

В направлении Берлина выступай.'

Анучин попал в батальонные командиры из госпиталя. Его орлы где-то под Керчью, а он-то, как по весне простудился, так два месяца в Казы-кермена в госпитале у дивизионного врача Полетики и пролежал. Еле выкарабкался, спасибо Ивану Андреевичу. Побольше бы таких русских врачей.

В конце мая турки объявили войну. В госпиталях готовились к приему новых раненых. Выздоравливающих отправили долечиваться в осадную армию. Четыре дня назад Иван сюда и прибыл. Старый его знакомец, граф Румянцев, командовавший осадой Ач-калы поставил его временно на батальон гренадерского полка. Прежний комбат сейчас полком командует, а генерал-майор Чернышев повышен до командира дивизии и ведет их «вторую колонну» на штурм крепости. Вот и доверили Ивану батальоном командовать. Так вот строевым командиром Анучин и стал.

Не его профиль? Ну, так зря что ли на Стратегических курсах учился? Да особой нужды ему тут изворотливость ума применять не надо. Солдаты обучены, дисциплинированы. Офицеры боевые: все или у Цорндорфа бились или на Маастрихт хаживали. Так что, немало и знакомцев. Труса уж точно не будут праздновать.

Вот и ведет он своих солдат к огрызающейся турецкой крепости. Ключу от Днепровского лимана. Начали на рассвете тихо, но турки быстро опомнились и первую атаку отбросили. Потому и поют сейчас гренадеры не таясь. Но, турки их не слышат. Ворота и стены русская артиллерия сносит. Окопались артиллеристы за год хорошо, так что пока ими и заняты пушкари турецкие. С моря вон тоже грохот доносится. Значит какие-никакие корабли из Белховича дошли и не дают турку с моря по гренадерам стрелять.

Впереди с грохотом рухнула стена.

Судя по доносящимся командам, первый батальон вошел в зону обстрела турков.

— Разомкнуть строй! Дистанция вытянутой руки! Интервал по удару штыка держать! Быстрей шагать!

Авангард полка уже подобрался к низу пробоины и начал карабкаться по битому камню. С уцелевших частей стен зазвучали частые хлопки. Идущие по флагам гренадеры стали часто оседать.

— С пятой шеренги по бойницам, по готовности, пли! — скомандовал Анучин.

Первым шеренгам патроны в стволах могут и понадобится. А у следующих может ещё быть время что бы перезаряжать.

Захлопали выстрелы гренадеров. Не прицельные. Но плотность была достаточной чтобы остудить стрелявших в первый батальон турок. Пользуясь передышкой авангард полка почти добрался до вершины насыпи. Но, чуть раньше туда подоспели защитники крепости. Как только первые их головы показались из-за битого камня, ближние к ним ряды гренадер начали разряжать свои фузии. Турки тоже стреляли. Но редко. Преимущество казнозарядок снова было несомненно.

Следующие волны защитников гренадеры приняли уже в штыки. Будь против них янычары или хумбараджи, наступающие бы вперед не прошли. Но откуда лучшим войскам султана взяться в отдалённой крепости их империи? Ополченцы-азапы и добровольцы-делы, состоявшие к тому же в немалом числе из бежавших в крепость и спешенных там ногаев, сдержать наступления кадровых русских частей не могли. Лавина наступавших ворвалась в город и забралась на его стены.

Бой был жестокий. Сопротивлялся кажется каждый дом. Старший из офицеров на два сводных уже полка Анучин принимал капитуляцию Бекир-паши трёхбунчужного коменданта Ач-калы в текущем кровью камзоле, с багряной кисточкой эспонтона и хлюпающим в ножнах бебутом. Пистолеты его и поломанная сабля лежали где-то в городской грязи среди десятков тысяч тел турок и тысячи русских воинов. Время Ач-калы истекло, золотое знамя с двухглавым орлом гордо реяло над новым городом Российской Империи.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. КИЕВ. 17 августа 1760 года.

Киев, в сущности, совсем небольшой город по современным представлениям. Отнюдь не Москва. Про столичный Петербург говорить не приходится, ведь там сочетание имперского стиля и размеров нового города. Но, Киев-то город очень древний. Древний и давно пришедший в упадок. Жизнь ещё идет — торговая да студенческая. Три ярмарки в год, таможня, Киево-Могилянская Академия…

Павел слегка пришпорил коня, и вся кавалерийская процессия прибавила шаг, следуя за Цесаревичем по улицам старой столицы Древней Руси.

По узким улицам ходили люди. Немало останавливалось поглазеть на всадников. Многие уже видели Императора и Наследника на улицах, а потому и узнавали. Кое кто махал приветственно рукой, кто-то смотрел молча, кто-то шушукался и переговаривался.

Обычный, глубоко провинциальный город, каких немало в России.

Отец, как-то назвал Киев Матерью городов Русских. Почему? Отец на вопрос лишь улыбнулся, пожав плечами. Мол, так говорят. Выражение такое.

Почему? Потому что столица бывшая? Так ведь не первая столица и не последняя. В конце концов, почему Мать, а не Отец? Мать, уж скорее, — Москва. Но, история — тёмное дело. Царственный родитель уж два десятка лет опекает группу тех, кто сочиняет историю. Почему сочиняет? Потому что, в основном, в истории этой сплошные домыслы и догадки, которые сам Император одобряет или отметает. И если про времена вековой давности или, хотя бы, времена Ивана Грозного или Смуты той же, ещё есть записи и какие-то свидетельства, то что было во времена Древней Руси — это сплошные догадки и рассуждения, которые толком ни на что не опираются.

Вот был Рюрик? Или Рорик? Может какой и был. Многие рода России ведут свою родословную от него. Или, к примеру, Софийский собор. Говорят, что построил его то ли Ярослав Мудрый, то ли ещё кто, но это не точно. Старый собор, в общем. Каких-то покрытых мхом времён. Что представлял собой Город тогда? Не сильно отличался от Москвы, когда в ней весь град состоял из Кремля, Китай-города, Белого города и Земляного города. Да и то, больше по названию. Деревянные города всегда горели и горят хорошо сейчас. И от нашествий, и сами по себе. Пойди разберись, что и как было даже сто лет назад, не говоря уж про лет пятьсот.

На пожары списывают отсутствие записей. Мол, даже монастыри горели. И даже Александрийская библиотека сгорела. Так говорят.

Пытливый ум Цесаревича искал ответы среди догадок о прошлом. Не может же быть, что всё сгорело и пропало? Вот и сегодня он отправился в экспедицию по Киеву, разглядывая старые укрепления и сохранившиеся церкви. Ему даже местных знатоков старины подобрали, чтоб объяснять, что и где в незнакомом Наследнику городе.

Не сказать, что Киев Павла разочаровал, но он ожидал большего. Когда Цесаревич пожаловался отцу, тот лишь рассмеялся. Сказал: «Запомни, сын. Историю пишут победители. Почти каждый новый правитель в любом государстве велит исправить что-то в истории, чтобы он и его предки, часто выдуманные, выглядели в глазах потомков героически и основательно. Поэтому не верь всему, что тебе рассказывают. Всё было не так. И до меня исправляли историю, и я исправляю, и ты будешь исправлять, и потомки твои будут. Успокойся на сей счёт». Потом добавил, что более-менее подтверждаемой истории Руси лет двести-триста. А на пятьсот в целом достоверной хронологии нет. Да и то с поправками на постоянные исправления и переписывания летописей. Нет и оригиналов, которых, кроме писавших их монахов до Татищева, никто из историков не видел. В них многое противоречиво и спорно. Киевская летопись Святополка Окаянным величает, узурпатором, а ведь он Владимиру Святому старший сын. Законный наследник. О последнем и наша летопись говорит, а немецкие и польские это прямо отмечают. Даже в новгородской летописи Ярослав четвёртый в списке наследования, а Святополк — первый…. Но тогда сын рабыни Ярослав победил. Святополка с женой полячкой и её духовника, епископа Колобжегского, в темницу посадил. Как было и не узнать сейчас, но, хотя бы, что происходило можно понять из летописей разных стран. Западных, византийских, арабских… Русских хроник раньше Лаврентьевского списка нет. Всё остальное — народные сказания в вольном изложении переписчиков.

Но, Павел не был удовлетворён словами отца. Павел искал ответы. Он — Наследник. Это его Отечество. Как он может править, не понимая страну свою и народ свой?

«Откуда есть пошла Земля Русская?» Так написал Нестор в своей «Повести временных лет». Или не написал? Поди знай. Но, визит Августейших в Киев не принёс Павлу ответов. Ни в монастырях, ни в документах, ни в сказаниях народных.

Ничего.

Пусто.

Нет ничего, что можно было бы не просто принять на веру. Мол, верь, так и было, отрок!

Павел не любил такие допущения. Слишком часто история переписывалась прямо у него на глазах. Отец правил её безжалостно, сметая целые пласты в мусорный ящик. Отец создавал новую Россию и её легенду.

Помойка. Мусорный ящик. Да. Есть такой. В Кремле. Куда относят всё, что отличается от официальной истории. Таково повеление Императора. Когда-нибудь, какой-то новый Император решит, что пора явить миру эти записи. Когда-нибудь. Если эти времена вообще когда-либо наступят.

Записи сии крайне неприятны. Позорны и постыдны. Павел их читал. И точно не прикажет их показывать.

Никогда.

История Европы тоже полна допущений и приписок. Но, там, хотя бы, монастырей больше, где переписывались книги. Их тоже чистили и правили все правители, но, всё же. В России с этим куда печальнее.

Впрочем, при каждом европейском (и не только) Дворе, есть своя помойка знаний, вроде библиотеки Кремля. Ватикан, например.

Но, хочется знать.

Государь Наследник-Цесаревич Всероссийский вздохнул. День прошёл зря. Снова придётся довериться словам учёных мужей, которые сами ничего толком не знают. Лишь умные мысли на челе их изображены.

Хотелось бы поехать в Рим, Константинополь, Иерусалим. В Афины те же. В Александрию Египетскую. Но, как тут поедешь? Замятня с Турцией, в Европе идёт война, да и, вообще, кто отпустит юного Наследника в такие дали? Мама точно будет против. Да и отец тоже.

В общем, Киев не оправдал его надежд на новые знания, к которым он так стремился. Алексею вот достался возрождённый герцогский Померанский Престол в Кольберге — Колобжеге. Он же ещё в трёх пограничных с Померанией анклавах Великий Князь Словинский. Может, как вырастет он, по Европе что нового из истории о Руси вместе найти удастся. Он-то будет для них совсем свой. Все же Померания — часть Священной Римской Империи. Может что и сохранилось что. Хотя бы на европейский взгляд.

А вот и здание Ставки. Приехали.

Здание совсем небольшое, потому и путь не был дальним. Коридоры, вытянувшиеся смирно посты, вот и дверь кабинета Императора.

— Его Императорское Высочество Государь Наследник-Цесаревич Павел Петрович!

— Проси.

Зашел.

— Здравствуй, пап.

— Привет, сын. Как дела?

— Профессора латынью весь мозг извели. День впустую.

Усмешка.

— Опыт, даже печальный, тоже опыт. А у нас новость — турки Билхович пожгли, десант наши их сбросили, так что я завтра на юг в Таванскую Ставку еду.

— И я?

— Нет, студент, учись, к людям приглядывайся, месяца через два, как разберусь, вызову, там Строганов должен прибыть, вот с Александром Сергеевичем и приедешь. Пока там тебе нет науки.

* * *

КИЕВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПОЛТАВСКИЙ ПОЛК. КЕЛЕБЕРДА. 10 октября 1760 года.

— Ну, что Иван Гаврилович, всё обошли? — спросил Строганов маркшейдера.

Куроедов был приставлен к графу в столице, когда Государь вызвал компаньона к себе. И в целом Алексей Сергеевич рад был обществу опытного горного инженера. Претензии у него были только к необходимости ехать в эту опасную глушь. Но ему хватало ума не сознаваться даже себе в недовольстве таким Императорским приглашением.

Можно конечно и поюлить. Строганов вернулся из Европы и не успел даже насладится вдоволь оставшимся от батюшки положением. Но, оно же и обязывало. Да и скучна стала столица на фейерверки и балы. А все эти концерты и преставления граф уже и в Европе видел. Причем в лучшем исполнении. Вот же батюшка услужил! Быть частным компаньоном Государя конечно солидно и денежно… Но, охота же и для себя пожить. Пока молод. Суетятся с поручениями пусть стряпчие да управляющие. Александру было тягостно, что он фактически оказался в их положении.

Куроедов, поднимаясь в гору, с ответом не спешил. Но граф и сам видел что геодезисты уже сворачивают свои приспособления.

— Обошел, Александр Сергеевич, — ответил став рядом маркшейдер, — да не всё.

— Что ж сворачиваетесь? — удивился граф.

— Тут за раз всё не обойдёшь. Богатое месторождение.

Да богатое. Как Государь и говорил. В читанном ими во время поездки сюда отчете берг-мейстера Келлера значится ещё три: у Кобеляк, Кременчуга и по Псёлу севернее. Оттого и погнал компаньона здесь «первые колышки» вбивать. Мол, река здесь рядом, климат лучше, да и ближе чем с Урала. Зачем в чужие руки рудные жилы отдавать? Верно, конечно. Но, кто будет эти залежи копать? Татары, и те сбежали или где к стройке приложены. Но, Петр Фёдорович явно требует ускорения.

— Жила широкая, ровная, видно, что и на север, и на юг за Днепр идёт, — продолжил Куроедов, — залегание неглубокое. Где с аршина прямо начинается, но, в среднем, метров двадцать нужно будет копать, а где и пятьдесят.

— А выходов таких много? — показал граф на блямбы красных кварцитов взгорка, на котором он наблюдал за мерным реки течением.

— Есть и такие. Возле них как раз лучше и вскрывать, — обнадёжил маркшейдер, — если Государь бульдозеры и экскаваторы по весне подбросит, можно хоть сразу начинать разработку месторождения.

Да. Эти машины чудо как хороши. Если верить инженерам, то после установки новых броневой стали подшипников они и ломаются уже не часто. Но топлива им не будет хватать. Леса нет. Редкие ивняки у рек, та тальники. Отчеты говорят, что ниже, в сечевых землях, уголёк есть хороший на Волчьей реке. Его пароходом можно сюда будет таскать. Благо река Самара, в которую впадает Волчья, сама впадает в Днепр выше порогов. А значит, уголь с шахт у Волчьей можно будет вести по реке беспрепятственно. Государю можно верить. Он и машины поставит, и людей на них работать умеющих. Но, одними «операторами» руд здешних не поднять. Население здесь жидкое. Дворцовые деревни переселить и к новому руднику и заводу Государь не хочет приписать. С Урала много не возьмёшь. Там все при деле. Придется видно немцев силезских да саксонских приглашать. Там мастеров горного дела много, а от идущей войны у них полное разорение.

Да и вольные они. Платить им будет надо. Обустраивать….

Эх. Что горевать! Никуда же не денешься!

Сказано после войны ещё под Керчь сплавать. Там, мол, тоже хорошие руды есть. С народом там погуще, да и море рядом. Но, видно, придется и англичан из Шеффилда таскать. Демидовы в столице хвалились, что сыны их с хорошими мастерами с тех мест приехали. Государь даже разрешил за застрявшими отпрысками конкурента целых два фрегата сгонять, по согласованию с Георгом III, конечно. Так что в порт Гринсби дорожка русскими накатана. И в этом-то Государь себя не будет обделять. И компаньону перепадет конечно.

— А что химики? — спросил Строганов, смирившись с неизбежным, — подтвердили состав?

— В полевых условиях? — хмыкнул маркшейдер, — могу сказать только, что образцы с исследованными в Санкт-Петербурге совпадают, да и по виду в этих магнитудах железа до половины, доедем до Кобеляк, там, в крепости, и произведу измерения.

Граф кивнул. Показал на соседний раскладной стул. В ногах правды нет. Ещё не меньше четверти часа работнички собирать приборы и сворачивать лагерь будут. Батюшка же покойный учил, да и Государь требует, выказывать к таким знающим людям, как Куроедов, искреннее расположение.

Полезно сие.

Для дела полезно.

* * *

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. КОРОННЫЙ ЗАЛ. 24 декабря 1760 года.

Сочельник.

Семейный праздничный вечер.

Мы опять в Москве. Августейшая зима в Первопрестольной — старая добрая Традиция. Ну, не только Традиция, ведь в России две столицы. Голова в Петербурге, а сердце здесь, в Москве.

Мы здесь минимум два раза в год — зимой и летом. Мои и Павла проезды туда-сюда не в счёт, ведь это просто рабочие командировки. А вот так, основательно и семейно — зимой и летом.

Мероприятие плановое. Все службы в Санкт-Петербурге переведены на усиленный режим работы, контрпереворотная операция проводится в штатном режиме. В Москве тоже не так, чтобы лишь сплошное веселье. И Генерал-прокурор Шаховский, и мой Президент Кабинета министров Миних, и даже Обер-прокурор Синода князь Щербатов работают со мной в Москве. Я ещё тот параноик. Не люблю неприятных сюрпризов. Нет, люблю, конечно, но от себя любимого врагам своим.

В Коронном зале установлена шикарная карельская ель. Всё как положено. Везли Царю-Батюшке со всем почтением и глубоким уважением.

Чем мы заняты сейчас? Банально продолжаем донаряжать ёлку. Слугам мы не разрешили к нашей Рождественской Ели даже прикасаться. Это наше семейное Древо.

Конечно, мы не успели к Сочельнику. Ель большая, а нас не так много в семье. Десять человек всего. Ничего. Две стремянки нам в помощь. Главное, чтобы, не дай Бог, не упал никто. Остальное ерунда. Сколько успеем нарядить, столько и будет. Ещё Новый год впереди.

В Кремле я бываю редко. Только по сильно официальным поводам. Нечего там делать. Вот, кроме как посмотреть ход реконструкции, вообще нечего делать. А реконструкция, кстати, забавные результаты приносит. То потайные комнаты обнаружатся, то лишние слуховые отверстия, то скелеты какие. Библиотеку Ивана Грозного, увы, не нашли. Может это просто миф. Зато подземелья и ходы из Кремля — сколько угодно. Всё методично документируется и засекречивается.

В общем, Кремль практически «разбирается по кирпичику» и собирается заново. Чтоб без сюрпризов. Потому фактическая официальная Императорская резиденция — Петровский дворец на холме через реку Неглинную. Прямо напротив Боровицкой башни. На ней уже установили часы, русской работы, чтобы мне было видно из кабинета. Отлаживают. Через пять с половиной дней куранты на Боровицкой башне отобьют впервые Новогоднюю полночь. На Спасской старые английские часы ещё чинят. Пока разместили только додедовских времен ещё циферблат со славянскими и арабскими цифрами. Года на два ещё в башне работы.

Стоящая на соседней стремянке Императрица выдыхает.

— Фух! Хочу глинтвейн!

Усмехаюсь.

— Приказать, чтобы тебе доставили прямо на лестницу?

Фырканье.

— Я думала, что ты меня любишь. А если я кувыркнусь отсюда, кто будет тебя любить?

— Тогда отложим глинтвейн на после застолья.

— Договорились. Ловлю на слове.

Смех.

— А куда я от тебя денусь?

Кивок.

— Никуда. Ты попал, как ты выражаешься.

Да, словечки из будущего, так или иначе, просачивались в это время. Я болтну, семья подхватит, за семьей придворные, потом Двор, и пошло-поехало по всей России. И не только.

В том числе и завтра.

Большой Рождественский Высочайший приём.

Почти эпохальное событие. Получить приглашение — это большая честь и большая удача. Приглашения высылаются за два месяца по всей России. Лучшим людям. Лучшим, с нашей точки зрения. Титулы и должности значения не имеют. Только то, что ты сделал за год для Отечества нашего. Поэтому тусовка достаточно демократична.

Конечно, к нам, в Москву, едут. И из Петербурга едут. И из Нижнего Новгорода. И из Екатеринбурга. И из Киева того же. Отовсюду едут.

Даже сам факт того, что Приём не в столице, а в Первопрестольной, придаёт ему некий полуофициальный, камерный характер. Даже не в Кремле. Просто Петровский дворец. Для своих. Для доверенных. По-домашнему.

И ёлка. Ёлка, которая наряжена руками самого Августейшего Семейства. Лично. Никаких слуг. Каждую игрушку с Древа потом продадут на аукционах по всей России. Особенно «верхние игрушки», которые наряжались руками Императора и Императрицы. Конечно, деньги полностью уйдут на благотворительность. На приюты. На сирот и инвалидов. На вдов. На стипендии для тех, кто хочет и способен учиться, но у кого нет денег на это.

Ведь Рождество.

Время чудес. И чудеса должны исполняться.

И завтра тоже будут приниматься благотворительные взносы. Это не обязательно, но Высочайше приветствуется. Вся собранная сумма тоже уйдёт на благотворительность. Рождество ведь. Мы с женой из своих положим больше всех. Добавит и Наследник. А дальше от каждого по мошне его. Самый большой шик — положить на рубль меньше Императора. А я не жадный…

Вчера взяли Кефе — бывшую генуэзскую Кафу. Столицу османского в Крыму пашалыка. Это подарок мне.

Ждем весны. Флот надо-таки в Средиземку довести. Без него ни Ахитияра, ни Хаджибея нам не отбить. Да не факт, что удержим даже Кафу эту.

Вся эта кровавая проза сейчас далеко. К счастью.

Здесь же — счастливая жизнь. У нас Сочельник. Время семейных чудес и сказок. Коробки с подарками ждут всех наших детей от мала до велика. Каждому свой. Личный. С изюминкой. Мы с Линой долго обсуждали каждый подарок. Так происходит каждый год перед Рождеством.

Рождество. Волшебный праздник.

Павел снизу подаёт игрушки мне, чтоб я повесил на хвойные ветви. Катя подаёт маме. Младшие наряжают ёлку внизу.

Лина улыбается. Поворачивается лицом к Кате.

— Катенька, что ты счастливая такая сегодня? Никак замуж собралась?

Рука дочери дрогнула, и она раздельно произнесла:

— Мама. Папа. Спуститесь, пожалуйста, с лестницы. Я боюсь…

Она действительно как-то растерялась. Лина расстроила сюрприз?

Спускаюсь. Подал руку жене.

Смотрим на Катю.

Та выдохнула:

— Папа. Мама. Князь Барятинский сделал мне предложение. Я так счастлива. Я прошу вашего родительского благословения.

Что ж. Рождество. Время чудес.

Обнимаю дочь и говорю бесшумно, но так, чтобы она видела мои губы:

— А я думал, что он никогда не решится. Смелый поступок. Стать зятем Императора — это не в атаку сходить.

У Катерины покатилась счастливая слеза и она кивнула. Да, она всё понимает. Зять Императора — это не только головокружительная карьера и почести. Тем более, зять мой и Лины. Тёща с тестем ещё те подарки. Рождественские.

Лина тоже обняла Катю.

— Я так рада за тебя. Конечно, мы благословим. Будь счастлива, моя девочка. Барятинский — хороший человек.

— Спасибо, мама.

Вмешиваюсь в идиллию.

— Так, а я не понял, а сам князь где?

Екатерина промокнула платочком глаза и улыбнулась.

— На своём посту. Где же ему ещё быть.

Громко требую:

— Князя Барятинского! Срочно!

И негромко слугам:

— Икону мне. Быстро.

Быстро — это про князя. Он ждал призыва.

— Иван Сергеевич.

Склонённая голова.

— Да, мой Государь и моя Государыня.

— Нам Екатерина Антоновна сообщила весть о том, что вы просите её руки.

Кивок.

— Да, мой Государь и моя Государыня. Я имел честь сделать вашей дочери предложение. Мы просим благословить наш брак.

Катя встала рядом с ним, взяв его за руку.

Тут и икону принесли.

Подушки не принесли, так что Иван и Екатерина опустились на колени просто на пол.

Гляжу на жену. Та кивает.

Что ж. Рождество. Время чудес.

Конечно, для нас с Линой это не было таким уж сюрпризом. Всё к этому шло. Но, всё равно, всё равно… Событие.

Теперь у Кати появится фамилия. У неё никогда не было фамилии. Как и у всех нас. Гольштейн-Готторопы и Брауншвейг-Вольфенбюттели — это не фамилии. Дома. Роды. А Катя после замужества станет княгиней Барятинской Великой Княгиней Романовой. Высочайший Титул её дети не унаследуют, но у неё его никто забрать не может.

Кровь Императора священна.

Аминь.

Беру икону.

— Дети мои. Благословляю ваш брак. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Будьте счастливы.

«Новогоднее угощение».

Великая княгиня Ольга Романова, младшая дочь Императора Александра III. 1935 г.

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. КАБИНЕТ ИМПЕРАТРИЦЫ.21 января 1761 года.

Баронесса Нартова подала чай и удалилась, покачивая бёдрами. Замечаю, как Павел, буквально, почти облизываясь, провожает её взглядом. Да, Катенька в самом соку и весьма следит за собой, так что посмотреть было на что. Тем более, «Царскосельский экспресс» (и я, грешный) внесли новую нотку в женскую моду. Пышные юбки, в которых невозможно даже повернуться, ушли при Дворе в прошлое. Мы сейчас где-то на уровне бала Наташи Ростовой в начале XIX века, опередив историю лет на пятьдесят. Столичная знать уже переняла наш «дворцовый ампир» точнее «русский стиль». Так что на Нартову «было на что посмотреть».

И облизнуться.

Я-то при жене умею не отсвечивать в этом вопросе, всё-таки, даже в этом теле, мне уже тридцать три, но Павла, кроме рамок приличий, не сдерживает ничего.

Да, пора-пора думать о будущей свадебке. И о невесте. Да и вообще. В сентябре уже пятнадцать лет парню. Гормоны так и бурлят. Тем более что барышни (да и мадамы) часто весьма благосклонно на него поглядывают, явно возбуждая его… интерес.

А что? Парень видный, красивый, крепкий, высокий уже, да ещё и Цесаревич. Не мальчик изнеженный, но воин. Блестящий, закалённый в походах и войнах, офицер в чине полковника Атаманского казачьего Своего Имени полка. Как тут не похлопать глазками, прикрывая лукавую улыбку веером? Как минимум — забавное приключение. Будет что вспомнить и чем хвастать. Но, пока, мы неболтливых подберём.

— Пауль, вернись к нам. Чай остынет.

Сын вздохнул.

— Прости, мам. Замечтался что-то.

Кивок.

— Я заметила.

Уверен, что Лина думает о том же самом, что и я. Пора думать о будущем. Катерина уже помолвлена с Барятинским. Лиза и Наташа тоже крутят головами, прицениваясь к возможным женихам. А Паша пока шалопай. Всё в войнушки и историю залипает, как выразились бы мои внуки и правнуки из будущего. Нужна хорошая девочка. Старого благородного рода. Православная, лучше бы и вовсе русская. Ищем. Подбираем. Но, уверен, что вопрос разрешится сам собой.

Императрица отпила чай и вернула разговор в, прерванное появлением Катиной попки, русло.

— Так что будем делать, Августейшие? Вопрос серьезный.

Следую её примеру. В смысле — отпиваю чай. Качаю головой:

— Лина, нам просто негде брать врачей и вообще медицинский персонал. Мы строим больницы и госпитали быстрее, чем можем готовить врачей и сестёр милосердия. В Европе мы выгребли почти всех, кого было возможно.

— Петер, мы не сможем нарастить население так, как планировали. В течение первого года умирает каждый пятый младенец. В деревнях почти нет медицины. Да и в городах не особо есть. Твой замысел обязать помещиков за свой счёт обучать фельдшеров из отставных солдат ни на что не опирается. Помещики отчитаются о том, что нашли и наняли. Пойди проверь. Сам знаешь статистику — примерно четверть своих крепостных помещики утаивают от переписи, чтоб меньше платить податей. С фельдшерами вообще ерунда получится. И считать они будут таких лекарей своими крепостными или должниками. В лучшем случае, надел дадут, да скотину какую, чтоб совсем с голода не помер, обученный-то. Да и много ли тех отставников будет? Вся медицина в деревнях — это знахарки и бабки повивальные. Потому и умирает каждый пятый младенец.

Пожимаю плечами.

— Лучше так, чем никак. Народная медицина хоть как-то работает.

Каролина поморщилась.

— Напомню, согласно переписи населения 1759 года в Империи примерно 20 миллионов человек. Цифра, как ты понимаешь, условная. Если верить нашим прикидкам, то, по факту, где-то миллиона двадцать четыре реально. Плюс-минус миллион. Это с учётом утаек помещиками численности своих крепостных. Это очень мало для такого масштаба страны. По данным, которые у нас имеют место быть, в среднем одна детородная женщина рожает 8–10 детей. Младенческая смертность и смертность с года до совершеннолетия отнимает от этой цифры чуть меньше половины.

Киваю.

— Да, но пять-шесть детей доживают до совершеннолетия.

Глаза Императрицы сузились.

— Ты в чём меня пытаешься убедить?

Отпиваю чай.

— Ни в чём. Мы просто не успеваем обучить и взрастить требуемое количество фельдшеров. Они вдруг не появляются. Тем более в глубинке. В деревнях.

— Твоя идея с фельдшерами, силами помещиков, ошибочна!

— Аргументируй.

— Солдат твоих будет, что капля в море. Может кто из офицеров и обучит перед отставкой своего ординарца. Просвещённые же помещики, кто поприличнее, выгребут у нас всех фельдшеров! В наших больницах некому работать и так, а ты хочешь, чтобы длинным рублём переманили по поместьям последних!

— Предлагай.

Лина вздохнула. Здесь рабочее совещание, а не банальный семейный скандал. Нужно дело делать, а не оставлять последнее слово за собой. Сдать назад не постыдно. Тем более что нас только трое здесь.

— Я не знаю. Просто руки опускаются.

— По крайней мере мы честны перед собой.

— Ну, давай хотя бы расширим курсы акушерок и сестёр милосердия. Они лучше, чем знахарки.

— Нет, милая. Далеко не всегда. Это комплексный вопрос. Плохо обученные барышни часто хуже стареньких знахарок, знания которых передаются из поколения в поколение. Если бы народная медицина не работала, знахарок давно бы извели.

Павел подал голос, с усмешкой, спросив:

— На костре бы сожгли?

— Нет, в деревне таким изыском не страдают. Камень на шею и в реку. И никто ничего не видел. Дознаватель, если он и будет, не найдёт ничего и никого.

— Логично.

— А раз бабки живы, значит — работает.

Лина хмыкнула:

— Ага. Умирают у них не все пациенты. Некоторым везёт выжить после их ворожб и приговоров. Ладно, мы не об этом. В Европе точно всех мы смогли выгрести?

— Сама знаешь. Из Европки к нам, в варварскую Московию, соглашаются ехать только за очень дорого и только на чистые места. В университет, в институт, в училище какое, в больницу крупную в губернском центре. В деревню ехать они не хотят.

— А студиозусы?

— Эти шалопаи?

— Ты сам таким был!

Павел усмехнулся, но, промолчал, не желая вмешиваться в рабочую пикировку родителей. Ну, и молодец.

Парирую:

— А что «студиозусы»? В большинстве своём они такого налечат, что лучше было бы дать больному умереть спокойно. Да и учатся они. Нет у них диплома.

— Дипломы Петербурга в Европе признали.

— И?

— Пусть переводятся Санкт-Петербург. Мы доучим. У нас останутся.

— Забесплатно?

— Доучим? Нет, конечно. Оплатим их переезд и подъемные. И хорошие стипендии дадим сверху. И комнату оплатим. И гарантированную службу после. Чтоб на хлеб с маслом хватало. Захотят уехать из России — пусть выплачивают назад в казну все расходы на них. У тебя есть другие идеи?

— Да, нет, идея, в целом, рабочая. Только и студиозусов в Европе не так много. А уж согласится переехать в Россию далеко не каждый. Но, даже для них, в наших пяти университетах не хватит мест! Мы фельдшеров-то в достатке подготовить не можем.

— Понимаю я, — устало поправляет очки Лина, — но, тяжело смотреть, как дети умирают. И на сирот… Я езжу. Я вижу…

Лина отворачивается, сдерживая слёзы.

Я кладу ладонь на её. Она отстраняется.

Всё она понимает. Война. Отсутствие кадров и средств. Но, тем тяжелее, что, глядя на людское горе, ты ничего не можешь сделать при всей своей власти.

Может я много, уезжая на войну, переложил на неё? Она семижильная, но…

— Пап, мам, — подаёт голос Павел, — может с другой стороны подойдём?

Выдох Лины.

— Говори, сын.

Мы с женой смотрим на него.

— Всего мы разом если не обоймём, то отчего бы нам к самому важному большИе силы не приложить? Вы же меня сами учили что половина болезней от грязных рук и невежества. Расширим профилактику.

Тема хороша. Как минимум, нужно выводить Каролину из настроения «всё пропало».

— И как же ты предлагаешь народ учить? — спрашиваю сына. — Учителей ведь нет лишних.

— Пусть в народ идут, — улыбается Павел, — пусть те же профессора, да и студенты во время каникул по губерниям проедут, расскажут, как хвори предотвратить, может и вылечат кого, да и сами увидят народные методы.

Чешу нос. Что-то типа общества «Знание» моего времени. Лекция в стиле: «Есть ли жизнь на Марсе». С другой стороны, лучше так, чем никак. Лучше «Есть ли жизнь на Марсе», чем просто оставить, как есть. И профы со студиозусами поглядят на народ в глубинке.

— А Пауль, дело говорит, — отмечает жена, — ведь с беседами можно не только медиков по селам пустить…

Да, мы с женой подумали одинаково.

— Даже священников! — поддерживаю идею я, — я переговорю в Синоде, пусть напишут в проповеди и наставления для священников, будут с амвона правила гигиены нести, в меру их сил конечно.

— Умный, ты у нас сын, — улыбается Каролина, — как тебе такое на ум пришло?

— Ну, так я же в Армии был, — парирует Павел, — там отец обучение гигиене и самопомощи ввел, так неужели не попавшие в рекруты крестьяне тупее?

А ведь верно. Я как-то с этой стороны и не смотрел. А ведь и сам лектором общества «Знание» был. Да фельдлекари Татаринов с Полетикой при мне с казаками такие беседы вели, и на хутора с ними ездили. Даже плесень какую-то земляную лечебную у тамошних знахарей раздобыли… В общем, идея то очевидная и полезная.

— Но врачей и фельдшеров с акушерками больше готовить надо, — вздыхает жена.

— С каждым годом больше готовить и будем, — успокаиваю её я, — Лесток, вон в Томске, из медицинского училища целый Университет развил. Просится поближе к столице. Пусть теперь и в Екатеринбурге медфак сделает. Преподаватели найдутся. Те же англичане, после того как O'Рурк их вспугнул, всё охотнее к нам едут.

* * *

ПАРИЖ. ШАТО ДЕ ШУАЗИ. ОРАНЖЕРЕЯ. 14 февраля 1761 года.

— Да, Жанни, здешние ананасы просто прекрасны, — продолжая светскую беседу сказал король.

— И всё же, Луи, ты так же напряжен, — ответила собеседница, — что же с тобой происходит.

— Да, со мной-то особо ничего, — ответил Людовик, — а вот Аделаида стала очень настойчива.

Мадам де Помпадур постаралась не показать лёгкое неодобрение дочери короля. Аделаида была главой фронды, направленной лично против официальной фаворитки, но ни та, ни другая ничего не могли с существованием друг друга сделать.

— Снова протестует против меня или «Оленьего острова»? — сочувственно спросила Жанна-Антуанета.

— Нет, когда вы не видитесь, она не напоминает мне о тебе или твоих «девочках», — успокоил старую любовницу Луи, — Адели надоело быть «Мадам Третьей». И не быть при этом мадам.

Жанна внутренне улыбнулась.

— Возлюбленный, я понимаю девочку, — посочувствовала она принцессе, — но ты же не позволишь ей неравный брак.

Мадам знала, что король уже дважды по политическим причинам такой брак «не позволил», а равного католического принца для дочерей Людовика нет.

— Просто тут появились варианты, — замялся король.

— Вы о Шоне Ирландском, мой король? — заинтересовалась фаворитка.

— И о нём, — поморщился Людовик, — Аделаида даже его видела, когда он был на нашей службе, вроде сказала, что не урод.

— Ну так сердцу не прикажешь, — поддержала «падчерицу» Жанна, — нам вроде не чего боятся новых осложнений с Англией.

Убрать эту занозу было бы для мадам де Помпадур очень даже хорошо. Остальные дочери короля не были столь твёрды против неё и властны.

— Мой царственный брат, Карл III Испанский, передал, что, после заключения Семейного пакта Бурбонов, вступит в войну с Англией, — поведал Король Жанне то, что она и так знала, — и намерен отправить для О'Рурка два ирландских полка служащих испанцам.

Хорошее начинание. Англию надо додавливать. Только с чего Испанский король стал таким щедрым?

— У него тоже большие планы на Шона Ирландского?

— Ты как всегда прозорлива, — вздохнул Людовик, — Карл хочет предложить инфанту Марию Хосефу в жены ирландцу.

Мысли мадам де Помпадур понеслись.

То, что ирландец ищет жену, знали по всем дворам Европы. О'Рурку нужен был династический брак чтобы закрепить захваченный им трон. Ирландцы уже изучали вопрос в Австрии, где на выданье было сразу три Марии. Искали принцесс в Баварии, в Саксонии. Наверняка даже в Санкт-Петербурге.

— Сильная партия, но не принесёт ли это больше вреда Испании? — спросила Жанна-Антуанета.

— С Карла не убудет, но мы уже направили в Ирландию два наших кельтских полка, да и вложили сотни тысяч ливров, — с досадой сказал король, — а теперь, придя на всё готовое, братец получит там всё, да ладно если он, а то ещё какие-нибудь русские! Нам мало пользы если они от того с Лондоном поссорятся.

Та-ак. А какая польза от этих свадеб для мадам де Помпадур? Если Аделаида останется здесь, то их вражда только усилится. А если уедет в Ирландию, то станет сильнее сможет поддерживать сестёр… Или забрать к себе. Хотя нет. В Ирландии опасно и всех девочек Луи туда не отпустит. Вот если бы в какой-то Милан и ли Брюссель…

— У Аделаиды сильные позиции, — начала официальная фаворитка, — я была бы даже искренне рада если она найдет себе достойного мужа, но Ирландия опасна, да и не убежит она от нас теперь…

— Что ты предлагаешь, любимая?

— Скажи Мадам Третьей что ты не будешь против её брака, даже что постараешься чтобы у неё было меньше соперниц, — начала Жанна.

— Только сказать? — уточнил король, — ты знаешь Адели, она проверит и с шеи не слезет.

— Не только, сделай что-то чтоб было известно, — пояснила де Помпадур, — русским пообещай надавить на Турцию, с Марией Терезией поторгуйся…

— Так я понимаю, что, не делая из этого тайны? — спросил Людовик.

— Делая, но что бы об этом могли узнать, — продолжила фаворитка, — уверена, что Англия оценит такой торг и готова будет уступить больше и скорей…

— Ты умна, Жанна, что бы я делал без тебя! — вздохнул король.

Мадам де Помпадур скромно улыбнулась.

Людовик был первым, но не последним, кто её ум оценил.

Мечущийся сейчас в агонии страны Фридрих бранденбургский назвал происходящее «войной четырёх юбок». Лучший флот и лучшую армию Европы добивают сейчас генералы, но исход этой борьбы решили женщины стоящие за троном. Женщины знающие свою силу и место. Женщины знающие свою силу и место. Екатерина Русская, София Шведская, Мария Терезия правят по праву своей короны. Мадам де Помпадур правит по праву любви. Ни у Фридриха, ни у обоих английских Карлов такой женщины за спиной не нет. Потому они и проиграли.

В политике мало всё рассчитать, важно не терять меры и чувства. Рядом с королём, идущим к славе, всегда должна быть женщина, которая поможет вовремя остановиться, повернуться и не потерять цель. Жанна-Антуанетта Пуассон не была рождена принцессой, даже дворянкой. Потому она использовала свой шанс и понимала, чем королю ценна. Пусть она уже давно не делила с ним ложа, но всё ещё решает кто займёт с ним это место. Решает и то, кто займёт какой пост, с кем Франции дружить и с кем воевать. И за кого будет лучше для Франции и её Возлюбленного короля выдать замуж его дочь.

Говорят, что короли всевластны. Нет. Всегда найдется кто-то или что-то, ставящее границы власти. Чаще кровью. Жанна знала, что любовь, в её случае, держит верней.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. НОВЫЙ ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ КЛИНКОВ. 8 марта 1761 года.

Великие Княжны отсалютовали шпагами.

Указание:

— Ната, Элиза, связка 5 и 7.

Императрица и сама могла бы показать им кое-что. Немецких принцесс учили не только вышиванию. И она учила своих принцесс. Да и в Университете Каролина вполне достойно представляла акушерскую школу в мензурном фехтовании. Там, конечно, соревнуются стоя и в защите… Впрочем и девочки сейчас были в защите, и, даже, в масках. Петер совершенно был не против учить дочерей «искусству клинка», но всегда требовал чтобы девочки тренировались в броне. Впрочем, она у них не тяжелая — шелковая.

Сегодня легкий день. Просто отработка движений, ловкости и мастерства. Четвёртый год гоффейхтмейстер Герих Фридрих Ру учит Августейших девочек делу клинковому. Не всё же им в куклы играть!

— Эльза?

Елизавета Антоновна кивнула и закрутила свой клинок, перебрасывая его из одной руки в другую. Она крутила с упоением. Ей это очень нравилось, она прям жила этим.

Глаза светились. Глаза горели огнём восторга.

Наталья не столь увлечена фехтованием, но она упорно повторяет за старшей родственницей.

— Хальт! — скомандовал мастер Ру.

Наталья прекратила упражнение. Сестра словно и не слышала команды, с упоением рисуя в воздухе фигуры.

— Августейшая… Фройляйн!

Donnerwetter.

Лиза наконец услышала и остановила веер стали.

Склонённая голова.

— Мастер.

— Фройляйн, вы увлекаетесь слишком! Вы не на балу! Противница не даст вам любоваться собой! Ещё раз!

Лиза выдохнула, досадуя на себя.

Вдох.

Выдох.

Вновь сверкает сталь. Меньше эмоций. Больше техники.

Вновь нет.

— Мастер.

— Фройляйн, опять то же самое! Не надо красивостей! Работайте кистью! Ещё раз! En garde!

Лина следила за падчерицей. Увлекается. Слишком увлекается. Впрочем, Императрица прекрасно понимает сегодняшнее настроение Лизы. Ей всего восемнадцать. А тут такое предложение. Хотя нет, ещё не предложение. Только зондаж. Генерал Кроун представил вчера заинтересованность короля Ирландии в браке с Елизаветой Антоновной.

А вот Наталье Петровне такого предложения ещё не делали. Мала ещё. По росту и кости конечно она не уступает приёмной сестре, хоть та на два года и старше. Натали ещё растёт, потому её движения не всегда точны. Но она более рассудительна и спокойна. Лина считала, что фехтование воспитывает мозг в точности и учит выверенной сдержанности. Шпага — это математика. Так считала она ещё до того, как стала русской Императрицей. Похоже, что это убеждение передалось и дочери.

Пушки, ружья и прочие штурмы — это не для женщин. Шпага, рапира, кинжал, танец сверкания и блеска, влияние и интриги Двора — это женские утончённые изысканные украшения. То, что вместе с детьми, делает её настоящей Августейшей Правительницей. У Эльзы характере властный, а у Наты домашний.

Эльза опять ошиблась. Горяча слишком.

Запыхалась.

— Простите, мастер.

— Что? Устала? Может слуг кликнуть с напитками?

— Нет. Я готова продолжать.

— Бог в помощь, как говорится. Êtes-vous prêt? — решает закончить с разминкой гоффейхтмейстер.

— Готова, мастер

— Натали?

— Готова к поединку, фехтмейстер.

— Минута на отдых, фройляйн! — даёт-таки Ру ученицам отдышаться.

А Лиза упорная. Все эти годы называет мамой покойную Елизавету Петровну. Лину только через год, как после гибели прежней Императрицы в семью приняли, стала Матушкой звать. Не больше. Хорошая партия была бы для Павла. Старше? Так и Лина старше Петра. Родственники? Дальние. Законы наследственности, открытые Екатериной Антоновной, не дадут соврать. Ведь не могли же Академии старшей Лизиной сестре только за её титул Высочества прямо на защите звание доктора философии дать? Но, даст Бог, у Эльзы с О'Рурком срастётся.

Девочки становятся друг против друга. Салют. Екатерина становится справа во французскую стойку. Наталья, чуть подумав, выбирает стойку немецкую.

— Allez! — командует Ру.

И они начали.

Вновь сверкание стали.

Выпад.

— Pas compter!

Обе промахнулись с первым уколом.

— A gauche!

Укол за Натальей.

— A gauche!

— A droit!

Лиза кажется собралась, нанеся удачный укол.

А теперь:

— Double!

Попали обе.

— Halte!

Поединок остановлен. Бой за Натальей.

Девочки снимают маски. Жмут руки. Елизавета явно не разочарована, да и Ната не воодушевлена победой.

Это не их борьба. Да они и не соперницы. Хотя, как знать. Обе они принцессы козырные. Жизнь же странно тасует колоду. Могут ещё схлестнуться и за корону. Вряд ли за российскую. Но мало ли корон в мире этом? Тот же Шон I О'Рурк может по итогу и Наталью замуж позвать. Дочь не откажет ирландцу. Но, будет ли брак, не девочкам решать.

Даже не Лине.

Император — Пётр. И он пока выбора не сделал. Думает. Прикидывает варианты.

Она может лишь советовать.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ЦАРСКОЕ СЕЛО. 20 марта 1761 года.

Павел смотрел на иконы в углу и губы шептали по-русски молитву:

— От сна воста́в, благодарю́ Тя, Свята́я Тро́ице, я́ко мно́гия ра́ди Твоея́ бла́гости и долготерпе́ния не прогне́вался еси́ на мя, лени́ваго и гре́шнаго, ниже́ погуби́л мя еси́ со беззако́ньми мои́ми; но человеколю́бствовал еси́ обы́чно и в неча́янии лежа́щаго воздви́гл мя еси́, во е́же у́треневати и славосло́вити держа́ву Твою́. И ны́не просвети́ мои́ о́чи мы́сленныя, отве́рзи моя́ уста́ поуча́тися словесе́м Твои́м, и разуме́ти за́поведи Твоя́, и твори́ти во́лю Твою́, и пе́ти Тя во испове́дании серде́чнем, и воспева́ти всесвято́е и́мя Твое́, Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.

Троекратно перекрестившись, Цесаревич поднялся с колен. Сегодня будет трудный день. Петербург. Потом дорога в Москву. Дальше опять на юг. К отцу. В расположение.

Вести с войны шли своим чередом. В тех краях весна уже полным ходом. Так что и турки активничают, и наши не сидят. Осады, манёвры, стычки. Генерального сражения пока нет. Решающего перелома тоже нет, хотя всем ясно, что русские эту войну выиграли. Не всем в Европе это по нраву, но, пока они заняты сами собой.

А турки заняли Россию, чтоб не мешала европейским державам увлекательно убивать друг дружку.

Что ж, всем свой черёд и всему своё время. У отца грандиозные планы. Конечно, Павел в курсе всех (или основных) их. Прадед Цесаревича был Великим, но, отец его, не менее велик. И, главное, Павел чувствует, как родитель гранит его самого, как ювелир гранит алмаз, превращая его в сверкающий бриллиант. Паша чувствовал огромную разницу между собой и наследниками других держав и корон, с которыми он общался немало. И лично. И письмами переписывался. Мама настаивала, что лично знать тех, с кем, увы, придётся союзничать или против кого посчастливится воевать, очень важно с младых ногтей. Отец кивает. Говорит, что многое опирается на личные отношения и договорённости. Но, мама более категорична. Порой Павлу даже страшно представить, если бы мать правила полновластно. Она бы Европу порвала на куски. И не только Европу. Папа более умерен и постепенен. Мол, не всё сразу. Широко шагать — штаны лопнут. Женщинам и шотландцам в этом смысле проще.

Иногда папа прав. Иногда мама.

По ситуации.

Стук в дверь!

— Ja!

— Endlich die Kaiserliche Hoheit! Es ist Zeit, auf die Straße zu gehen!

Цесаревич поморщился и перешёл на русский. Павел часто не думает, на каком языке думает и на каком говорит. Оба языка родные. Но, он же — русский Kronprinz!

— Да, Карл. Я помню. Пора в дорогу.

Адъютант кивнул.

— Так точно, Государь! Паровоз уже под парами!

Павел огляделся. Вроде ничего не забыл важного. Остальное купим, как выражается отец.

— Едем!

Четверть часа спустя их короткий состав тронулся. Три вагона всего. Собственно, вагон Цесаревича и вагон сопровождения. Штаб и всё прочее. И третий вагон — его Атаманцы и Собственная Охрана. Вообще, существовало четыре Именных вагона — Императора, Императрицы и Наследника. И просто Августейший. На нём путешествовали прочие члены Императорской Семьи. Нет, чаще всего, когда они ездили все вместе, то собирались в каком-то одном вагоне. Не обязательно Императорском или Цесаревича. Тут не было правил и излишний почтений. Но, вот, как сегодня, когда Наследник едет один, у него свой собственный вагон.

Путь в Петербург не так далёк. К сожалению, дороги в Москву пока нет. И в Елисаветпорт тоже нет. Никуда пока нет. Только старая довоенная дорога Петербург-Царское Село. Почему старая? Да и обновлять пора, да и видел Павел новые проекты, так что смотрит на сие с известной грустью. Почему единственная? Отец запретил тратить деньги на строительство большой железной дороги. Война очень дорого обходится. Не до шика. Даст Бог, разобьём в этом году турка и случится пауза в войнах, тогда и дорогу до Москвы и Елисаветпорта строить начнём. По плану должны за десять лет построить. Цена, конечно, чудовищная — по смете тридцать, а то и сорок миллионов рублей серебром. Понятно, что отец запретил пока такие траты. Хотя дорога железная очень нужна России.

Но, нет. Пока нет.

Не сейчас.

Проплывали мимо станции. Именной поезд шёл без остановок.

Проплывали мимо Башни Телеграфа. Телеграф охватывал уже все основные направления России и Империя во многом уже перестала быть совершенно непонятной и необъятной. Конечно, расстояния никуда не делись. Но, когда ты в течение пары часов получаешь вести хоть с Архангельска, хоть с Алтая, держава как-то… ближе вся становится. Вот, например, вести с фронтов Цесаревич получает, как выражается отец, в режиме реального времени, а не через месяц после событий.

Европа, разумеется, учла новшество и полным ходом строит свои станции телеграфа, но весьма отстаёт от России в этом деле. Хотя расстояния у них меньше. А вот турки почти не строили у себя телеграф, потому войну и проиграют.

МОСКОВСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ДВОРЦОВОЕ СЕЛО ИЗМАЙЛОВО. ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН ДЕМИНСКИЙ ЛУГ. 27 марта 1761 года.

— Ваше Императорское Величество⁈ — удивлённо оборачивается барон Нартов, — мы только завтра вас ждали…

Вот же «святая простота». Что в голове, то и на языке. Наверно за это его Катарина и ценит.

Катя. Моя Катя… Не понимаешь ты, Андреич… Почти два десятка лет «не понимаешь»…

— Спешу, Степан Андреевич. Война, знаете ли… Сегодня, что же, ничего не покажете?

— Покажем, как не показать! — с гордостью говорит Нартов, — Андрей, Семен, Коська!

Ветер в лицо, но голос у Степана зычный. К нам направляется молодёжь, толпившаяся возле летательного аппарата.

— Здравствуйте Ваше Императорское Величество, — неровно приветствуют меня подошедшие.

— Добрый день, над чем колдуете авиаторы?

— Над катапультой Государь, — говорит за всех старший.

В университете вроде должен быть. Хотя, отец-то у него там же профессором механики… Ну как отец. Породу мылом не отмыть. Степан знает, Лина знает, я знаю, да и у парня глаза есть. Может потому усы и отращивает. Хотя высший свет уже давно и не шепчется. У Лины ко мне претензий нет. До неё то случилось. По нынешним временам это нормальное дело. Случилось и случилось. На наследование никак не влияет. Пусть будет.

— А где она? Я только планер вижу, — отвечаю отпрыску.

— Да она на холме стоит, — отвечает Семён, — могу проводить.

Средний Степаныч бойкий, в мать. Ямочки у него на щеках Катины.

— Ну Сусанин, веди.

Нартов делает приглашающий жест. Мальчишки спешат на взгорок. Мы за ними идем степенно.

Интересуюсь у Степана:

— Как дела в целом?

Барон пожал плечами:

— Вот скажи, Пётр Фёдорович, если я скажу, что всё хорошо, ты поверишь?

Усмехаюсь:

— Тогда я крикну: «Бегите все быстрей сюда! Спешите видеть довольного барона Нартова!»

Кивок.

— Этого не случится, уж поверь.

— Верю. Так что у нас?

Тот молча достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул мне.

Пробегаю глазами по списку.

— Однако! Губа у тебя не дура, Степан!

— Это минимум. Надо больше.

— И золотом посолить?

— Обязательно, — откликается барон, — но лучше бальзой.

Усмехаюсь на скромный ответ. В моё время бальсовая древесина была ценна, а сейчас она стоит дороже платины.

Холм уже лыс — без снега стоит. Да и в полях под ним проплешины. Пехорский пруд вдали ещё подо льдом. Позже приходит весна в восемнадцатом столетии. Тем более на широтах Москвы.

Подхожу к металлической балке. «Рынды» мои расходятся по «номерам». Анучин со здешним безопасником говорит. Секретность здесь строжайшая. Для болтунов убийственная. «Режимный комиссар» здесь очень зоркий и ответственный.

— Вот, Пётр Федорович, наш аппарат, — начинает Степан, — с резиной у нас не получилось, да и с паром как вы предлагали не заладилось, старший вот предложил иначе решить. Экспериментируем.

Да. С резиной сейчас труба. Бразильцы её не делают. Да и в Панаме тоже какой-то молочай местный изводят на спортивные мячи. Каучуконосы и рядом есть. Та же бруслина скажем. Вот только она ядовита. В казахскую степь пока нашим ботаникам хода нет, остается радоваться, что Крым теперь наш и там вроде находили подходящие одуванчики. В общем, собираю понемногу и отовсюду. «Для опытов». Подходящую гевею конечно мои ботаники ищут. Но без фанатизма. Сейчас она мне без острой надобности. Пока у меня на экваторе и колоний-то нет. Будут. Моряки и дипломаты очень стараются. Справимся.

Позже.

— А что с паром не зашло? — спрашиваю старшего Нартова, — герметизации нет?

— Нет, — покачал головой Степан, — но это мы обошли, давления всё одно мало, даже пустой планер не летит.

Да, проблема. Тоже пока не сможем её решить. Впрочем, не к спеху и это.

Станок, вроде, на предложенный мной, похож. Направлявшие, тянущий крюк…

Поворачиваюсь к Андрею.

— Ну, студент, что изобрёл объясни.

— Так это, — немного смущаясь начинает потомственный механик, — в направляющих, на роликах в гнезде сложного профиля, размещён крюк, на нем свободной петлёй канат крепится, канат тянет планер на тележке по эстакаде, а в конце разбега петля в прорезь спадает и аппарат взлетает по инерции.

Умно.

— А кто канат то тянет?

— Так, паровая машина, Петр Фёдорович, — изумляется студент, — она там ниже стоит и на вал мотает канат ускоренно.

Подхожу к задранному концу станины. Действительно. Метрах в десяти стоит паровик и бухта для каната.

Оборачиваюсь. Смотрю на возмужавшего Андрея. С начала войны я его не видел. Я всё в походах, а у него школа Инженерно-артиллерийская…

Андрей.

Что тут скажешь? Живой портрет герцога Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторопского по прибытию оного в Россию на коронацию… Глаза только добрые — Катины. От Нартова тут только скромность и тяга в Небо. Но, это воспитание и пример.

— Канат от трения не горит? — спрашиваю изобретателя.

— Нет, — улыбаясь отвечает Андрей, — у нас смазка нефтяная из Ухты.

— А не полыхнет пенька то? — удивляюсь ответу.

— Да, не. Нет там пеньки, — улыбается студент, — канат у нас стальной, ваших заводов выделки.

Последнее мог бы не уточнять. Кроме нас со Строговым никто стальные канаты сейчас и не делает.

Пора давно парня Двору представлять. Ну, не Двору, конечно. Мне, Лине и Павлу. Но как? Да-а. Надо с женой посоветоваться. Она, конечно, к Андрею холодно относится, но вопрос всё равно надо как-то решать, ибо не дело сие.

— Молодец! — хвалю Андрея, — и далеко планер летит?

Господи. Как же хочется его обнять. Внезапно. Прям наваждение. Хочу, но не могу. Никак.

— Половинного веса пролетает до двухсот метров, — вырывает меня из морока старший Нартов.

— А полного?

— Как раз завтра собирались с пилотом запустить, — отвечает Степан.

— А сегодня?

— Боимся, что и на десять метров без попутного ветра не взлетит, — разводит руками мой начальник полигона, — да и пилота сейчас подходящего нет.

Десять метров. Граница, с которой можно восходящие воздушные потоки ловить. Сейчас как раз южная сторона холма черна от земли, прогрета. Но ветер действительно — «вмордувинт». Может до вечера сменится.

— Па, как это нет пилота? А я? — вступает в разговор Коська, — Вы же обещали, и оказия есть.

А младший хоть и тих, но настойчив.

Прижимаю к себе «пилота». Тот поднимает на меня лицо. Глаза на мокром месте.

— Я тебя услышал, Константин Степанович, — говорю ему, — не спеши, ты обязательно полетишь, и не один раз и будешь летать долго.

— Правда, дядь Петь?

Дядя… Ну пусть так.

— Правда, — ободряю я отрока, — и ты полетишь, и Степан, и Андрей, и даже я с отцом твоим, веришь мне?

— Верю!

Насколько я ещё в этом времени? Бог весть. Но мы полетим. Дорога показана. И с неё не свернут ни Константин. Ни Степан. Ни Андрей.

* * *

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 27 марта 1761 года.

Карету, Павел, привычно проигнорировал. Что может быть лучше коня? За ним его отряд цокает по брусчатке. Прохожие приветственно машут. Барышни так вообще. Явно стараются выделится на фоне общей массы красоток.

Дело привычное. Цесаревич приветственно машет и барышням, и их мамашам, и почтенным мужам.

Сейчас пойдут по столице разговоры: «Наследник вернулся». Вернулся. Проездом. Но, публике о сём знать не следует.

Улыбаемся и машем, как выражается отец.

По Телеграфу сообщили, что мама не в Итальянском дворце, а в Зимнем. Что ж, поедем туда.

* * *

Двери распахнуты.

— Его Императорское Высочество Государь Наследник-Цесаревич Павел Петрович!

В кабинете мамы какие-то барышни. Встали. Реверанс. Всё, как положено. Заслышав имя вошедшего, каждая из барышень постаралась показать себя во всей красе с самой выгодной стороны.

Цесаревич с интересом оценивающе оглядел с интересом смотрящих на него барышень.

— Привет, мам.

— Привет сын. Позволь представить тебе соискательниц магистратуры нашего Петербургского университета. Княжна Екатерина Романовна Елецкая.

Реверанс.

— Государь.

Наследник кивнул в рамках этикета.

— Рад знакомству, княжна.

— Княжна Наталия Михайловна Белосельская.

Реверанс. Этикет.

— Государь.

— Рад знакомству, княжна.

Благо барышень мало. Чай не бал и не официальный приём. Но, всё равно напрягает одно и то же.

Императрица продолжила:

— Княжна Екатерина Петровна Трубецкая.

— Мечтала о встрече с вами, мой Государь!

— Рад знакомству, княжна.

Знакомое лицо.

— Герцогиня Каролина Фридриховна Гольштейн-Готторопская.

«Кузину», точнее «троюродную сестру», Павел знал и кивнул:

— Приветствую в Петербурге, кузина. Как дела в Померании?

— Всё хорошо, мой Государь.

— Отлично.

Мать представила ещё одну милую барышню с цепким взглядом.

— Графиня Екатерина Романовна Воронцова.

Наследник кивнул. В рамках проклятого придворного этикета.

— Рад знакомству, графиня.

— Я счастлива, Ваше Императорское Высочество!

Барышни все как на подбор. Залюбуешься. Настоящий цветник. Возможно, даже умные. Но, красивые — точно.

Императрица улыбнулась, понимая эффект.

— Сын, ты хоть на обед останешься?

— Ну, разве что на обед. Экспедиция уже ожидает.

— Фронт не убежит. Войны приходят и уходят. Отобедай. Я и так тебя редко вижу.

Цесаревич довольно вольно рассматривал девиц. Да и они не особо стеснялись, стараясь произвести впечатление. Тихонь тут не было. Да и что тихоням делать в университете…

* * *

КЕРЧЕНСКИЙ ПРОЛИВ. БУХТА КАМЫШ-БУРУН. 17 мая 1761 года.

В «вороньем гнезде» было уютно. Конечно эта небольшая площадка на макушке грот-мачты боевого брига была меньше марсовой площадки на фоке, но она была заметно выше — под самым флагштоком. Впрочем, Оське и в этой широкой бочке было удобно. При желании он мог здесь, свершавшись калачиком, даже спать. Борта у фок-марса высокие, да и пристёгивающийся к мачте ремень не дал бы во сне даже при сильной качке «выпасть из гнезда». Потому Осип оборудовал свой пост любовно. Со всем тщанием.

Почти четыре года назад забрал его брат у егерей. Ну, как у егерей. Из госпиталя. Под Грос-Егерсдорфом Осип, уже после сражения, с вяза упал. Поскользнулся. И неудачно. Командир егерей секунд-майор Анучин родителям о том написал. Хвалил в письме, мол глазастый, но для их дела громкий. В море же как раз ценят голос звонкий. Но, у егерей, да. Там нельзя себя выдавать.

Третий год Осип во флоте. Уже все службы изучил. «Варяг» — второй его корабль. Брат его, Иван Абрамович, как с бомбардирского корабля «Самсон» перешел, так и Осипа с собой забрал. Корабль еще в Таганрогской верфи стоял. Всем экипажем тогда помогали достраивать, в каждую щель лазили. Интересно же. Боевой пароходофрегат — дело новое.

Оська как-то случайно ведро краски в открытый люк угольной ямы свалил. На глазах у боцмана. У Филофеича аж гудок изо рта выпал. Не будь дурак, Осип сразу голыми пятками вверх по грот-мачте до самой брам-реи и сиганул. Трудного в том нет ничего когда свободные фалы висят — не на голую елку же влезать? Взобравшись Оська увидел, что снизу стоит боцман, капитан и брат. Разговаривают. Махают чтоб слез. А куда денешься? Стоя в доке, в море не получится сигать. Спустился. Оправился. Подошел за наказанием. А капитан Синявин боцману и говорит: «Филофеич, не серчай! Арапчонок, блин, марсовый! Как закрепят, будет в „вороньем гнезде“ обитать! Даже если дымом зацепит — сильно не запачкается». Все на палубе со смеху и легли. И брат. А он поболее Осипа будет шоколадным.

В общем прижился здесь Осип Ганнибал, за эту войну в подшкиперы уже выбился. Сейчас вот помогает вице-адмиралу Овцыну течения изучать. Ну как помогает. Сидит у себя на марсе и за силой и направлением воздуха следит. Записывает в журнал и по рупору вниз сообщает. Лепота. Корабль на четырёх якорях едва качает. Ветер тёплый. Уверенный. Из гнезда и крымский, и таманский берега хорошо видно. Солнце далеко над морем. А что там появилось с Оста?

Паруса. Один, два, три…

Осип прильнул к подзорной трубе.

Большие корабли. Четыре, пять шесть…

Турки!

Осип гудит в свисток.

— Фалундер! Вижу семь вымпелов Ост-зюйд-ост, — кричит он уже в рупор.

На корме старший офицер Чичагов вскидывает свою подзорную трубу. С палубы едва ли ещё видно.

— Флаги слева по борту, — подтверждает сообщение Ганнибала фок-марсовый.

Чичагов сам спешит на фок-марс. Что-то кричит в рупор. Осип плохо слышит что происходит внизу. Но видно, что все забегали. Выбирают лоты, вытягивают измерительные бочки. Нет. Рубят их канаты. Синявин, Овцын, Чичагов совещаются.

Осип смотрит в окуляр.

Турок можно уже не только посчитать, но и по силуэтам различить. А за ними…

— За кораблями противника вижу суда десанта! — кричит Ганнибал в медный раструб.

Десант или не десант пока не ведомо. Но зачем восмидесятишестипушечные корабли и пятидесятипушечные фрегаты столько мелочи притащили? Да и по парусам видно, что не боевые кораблики.

Снизу снова забегали.

Появившийся в трубах дым говорит о начале прогрева машин. На юте расчехляют свой фонарь сигнальщики. Если поставить паруса и принять к берегу, то даже не разводя паров можно успеть уйти к Ени-кале или хотя бы к строящейся на Ак-Буруне крепости. Оттуда можно и до Азова успеть добежать. Если угля хватит и при попутном ветре. Турок много. В основном линейные корабли и фрегаты. Двух стоящих в керченской бухте бригов и баркентины остановить их точно не хватит.

Со стоящего в десяти кабельтовых пинка «Тавров» что-то промигали фонарщики. Осипу особо некогда смотреть. Видит только, что на берегу не было пока вспышек сигнальщиков. Может просто светового телеграфа там ещё нет. Откуда ему-то знать?

Снизу что — кричит Овцын. Сигнал взлетает флагами на грот-мачте. Неудобный для марсового ракурс. Но, можно разобрать что адмирал приказывает пинку срочно уходить к Керчи. Своих предупредить. А вот ответ. Капитан Хметевский не хочет покидать флагман.

Снова обмен сигналами. Тут Осип уже следит за набором флагов. «Керчь подготовить к десанту. Флот сохранить. Овцын».

«Тавров» ставит паруса и отваливает.

Пинки суда медленные. Течение у крымского берега встречное. Но, ветер сейчас попутный. Должен успеть. Да и помогли бы «Варягу» двадцать тавровских пушек?

«Варяг» вытравил якоря и дал ход. Поднятые грота-гаф-трисель и кливеры. Ветер наклонил корабль мористее, к попутному течению. Два стотридцатисильных паровых двигателя понесли шестидесятипушечный бриг навстречу противнику.

* * *

НОВОРОССИЙСКОЕ НАМЕСТНИЧЕСТВО. БИЛХОВИЧИ. УКРЕПЛЕНИЕ АЛЕКСАНДР-ШАНЦ. ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕРЕДОВОЙ КОМАНДНЫЙ ПУНКТ. 17 мая 1761 г.

Война шла своим чередом. Руины и пепелище на месте города. Не знаю, как будет называться новый город. Может, Херсон. Может и нет. Не решил ещё. Усть-Днепр, Борисфен, Павломорск, Павлопорт, Павлополь. Склоняюсь к последнему варианту.

Карабаглы Сулейман-паша с флотом в двенадцать кораблей выжег мне все Белховичи, вместе с верфью и строящемся портом. Почти достоенный артиллерийский пароход тоже сгорел. Орудий на нем еще не было. Охранявший его лейтенант Креницын сам взорвал машины, и с оставшимся экипажем и мастеровыми, смог отступить, за то и был награждён мной вчера Георгиевским орденом. Сулейман-паша же успел ещё и Кинбурн почти снести, а сейчас даёт нам прикурить у Хаджибея. Пока у нас здесь нет флота, турок нас будет бить. Не будет нам покоя у моря. Построить Черноморский флот мы сейчас не успеваем. И это, и то, что я своими «успехами против Англии и Франции» нашей Балтийской эскадре путь в Средиземное море закрыл, мы уже с сыном обсудили. Как и многое другое. Что и на старуху бывает проруха. Не учёл я этот аспект геополитики. Нет нам хода в Средиземку. Теперь хлебаем ситечком проблему за проблемой.

Павла сейчас же интересовал другой вопрос:

— Пап, а зачем ты повелел создать Третье отделение Собственной Твоего Императорского Величества канцелярии, а при нём Отдельный корпус жандармов? Есть же Генерал-квартирмейстерское бюро и Тайная канцелярия? Нартова, да и генерал-аншеф Корф в твоей Императорской курьерской службе тоже не сбором пожеланий на Рождество занимаются.

Черчу прутиком фигурки на земле.

— Ну, ты же знаешь что генерал-квартирмейстер Веслитский в ГКБ только военной разведкой занимается?

— Знаю, хоть ты так четко раньше и не говорил, — отвечает сын, — но, баронесса Нартова-то точно не военными секретами занимается, да и Николай Андреевич явно не только в иных землях свои дела ведёт, мне конечно никто не говорил, но у меня и свои глаза есть, а его ИКС только на тебя замыкается.

Умный у меня сын. Зоркий. Меня вот не таится. Но, если забалует, то я не дед мой, чтобы в Сенат семейные проблемы выносить. Да и в домах моих венценосных братьев тоже у меня потребности кого приморить случаются. Корф понимает, как такое сообразить. Вдруг. Случайно. При этом на моё участие ничто не должно указывать…

— Ну, о бароне Корфе и его делах я тебе позже расскажу. Он немного другим занимается. А все другие, кого ты отметил, вместе ведут политический сыск. Но, сын, тут нельзя в одну корзину все яйца сложить. Они и за друг другом приглядывают и у каждого своя делянка есть. Вот Тайная канцелярия — занимается, если так можно сказать, отдельными делами. Точечно. Особо важными. И далеко не всегда политическими. Заговоры только часть её задач. Политический сыск должен стать системным. Близятся смутные времена, сын.

— Хуже даже, чем сейчас?

Хмыкаю.

— Сейчас тишь, да гладь, да Божья благодать. Война — это ерунда. Внешний враг не так страшен. Но, сам знаешь, сколько лет мы готовились к европейской войне и к нынешней с турком. И ошиблись со Средиземкой. И как готовимся делить Польшу, возвращая наши исконные земли. Но, это всё текущие задачи, вполне решаемые текущим аппаратом государства. Страшнее внутренний враг.

— Заговоры?

Киваю.

— Заговоры. Бунты. Самозванцы. Недовольное дворянство. Помещики. Вольнодумцы всякие.

Мы сидели на бревне у костра, и, как обычно, болтали о всяком. Житейском и жизненном. Как отец с сыном и сын с отцом. Часто о мелочах. Иногда и не о совсем мелком и мелочном.

Павел подлил из термоса в мою чашку чай.

— И кто будет бунтовать? Крепостные?

— Спасибо. Нет, крепостные в последнюю очередь. Да и не страшен для власти бунт крепостных. У них нет организации, оружия и знания военного дела. Пожгут какие-то поместья, да и всё. Разбегутся при приближении войск.

— Тогда кто?

— Дворяне и помещики в первую очередь. И заграница денег даст на сие. Казачки могут и наверняка будут. Они люди лихие, с оружием дружны, вольница опять же. Но, помни, казаки не за освобождение крепостных крестьян. Они их людьми-то и не считают, и всячески презирают. Как говорили древние: «Хочу, чтобы все люди были свободными и у каждого было не менее трёх рабов». Вот, это про казачков наших как раз.

Вспомнился мне тот же Дон, где было чёткое деление на казаков и пришлых. Примерно та же история везде.

— И, сын, помещики, как ты здраво понимаешь, тоже отнюдь не за освобождение своих крепостных. Они их могут отпустить сами в любой момент. Показав пример просвещения и исполнения Божьих заповедей.

Цесаревич хохотнул.

— Они? Божьих заповедей? Да они отца и мать своих продадут, если им предложат цену.

Циничный у меня сын. И это хорошо. Полезно для будущего правителя.

— Вот именно. Дворяне и помещики недовольны существующей политикой Императорской власти. Им хочется всего и побольше. Земель, имений, главное — крепостных побольше. А я не даю. Устроить заговор сейчас не так просто, как при Матушке Елизавете Петровне. Но, они готовятся.

— Баронесса Нартова докладывает о крамольных разговорах в домах дворян и помещиков?

— Да, сын. Заметь, среди купцов таких разговоров меньше. Пока. Не созрело у нас купечество до требования первых ролей в государстве, но дозреет.

— Когда?

— Трудно сказать. Пока замятня им не очень интересна. Это плохо влияет на торговлю. А вот в Европе вполне уже. Буржуазия набирает вес. И хочет прав. Буржуям дворяне вообще не нужны. Лишние они при распределении денег. Так что революция в Европе неизбежна.

Павел помолчал.

— И где, думаешь, случится сие?

Если б я знал. Нет, историю моего мира я знаю, и тут готовлюсь, но, всё же меняется.

— Не знаю. Возможно, Франция. Или Англия. Там тоже чёрт знает что сейчас. Обе державы долгах по уши.

— А Австрия и Бранденбург?

— Всё может быть, сын. И у нас может быть. Потому и создаю Третье отделение. И жандармов к нему.

— Чтобы предотвратить?

Продолжаю чертить фигурки.

— По ситуации. Предотвратить. Или, наоборот, спровоцировать. Гнойник нужно вскрывать вовремя. Но, не сомневайся, крови с гноем польётся много. Очень много. Я — хирург. Моя рука со скальпелем не дрогнет. Будь готов к этому.

Отпиваю чай. Павел молчит, переваривая сказанное.

— Мы можем победить турок сейчас?

— Нет.

— Почему? Мы же сильнее.

— Ну, мало ли что, что сильнее. Мы их даже с юга Крыма выдавить не сможем сейчас. Турецкий флот полностью контролирует Чёрное море. Подвоз припасов и продуктов гарнизонам в Крыму на севере Причерноморья идёт полным ходом. И мы ничего сделать с этим пока не можем.

Киваю в сторону руин и пепелища.

— Будем строить тут город и порт. И верфи. Нам нужен большой флот на Черном море. А пока его нет, мы можем только жать турок вдоль берега. Даст Бог — дойдём до устья Дуная, но сомневаюсь. Не в этот раз, видимо. Да и со Средиземным морем не сложилось у нас, сам знаешь. Эскадры у Ирландии и Голландии не могут быть перебазированы в Средиземку. У нас нет там баз и дружественных портов. А флот без обеспечения не может воевать. А у осман там огромное побережье с портами и базами. И сильный флот. Так что, скорее всего, русско-турецкие войны будут продолжаться своим чередом. Одна за другой. С паузами. Даст Бог, лет за двести справимся.

— Так долго?

— А ты как хотел? Учись мыслить столетиями. Это полезно для будущего Императора.

— Ваше Императорское Величество! — прерывает меня подбежавший Барятинский, — срочное донесение из Керчи!

— Читай, — князь, конечно, мне практически зять, но порядок знает, и, если уж позволил наш конфидент с Наследником потревожить, значит случилось что-то действительно важное.

— Турецкая эскадра, не менее чем из семи крупных вымпелов, вошла в Керченский пролив, — четко начал Иван Сергеевич, — вице-адмирал Овцын приказал привести к обороне крепости и флот уводить…

Корабли нам там нужно сохранить. А крепости отобьются. Это Овцын верно отметил. Но. Рубать-колотить! Как же это мои «квартирмейстеры» не проследили⁈

— Сам же лично находясь в южном проливе принял бой на «Варяге», — закончил мой флигель-адъютант.

Абзац. Приплыли.

— Auf Deck, Kameraden, all' auf Deck!

— Was, Vater? — Спрашивает Павел

— Heraus zur letzten Parade!

Эмм…

Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!

Пощады никто не желает!

Сын с лёгким удивлением смотрит на меня. Но потом, кажется, понимает что у меня очередное «озарение».

— Vater, надо известить об опасности Азовский и Таганрогский гарнизоны, — напоминает мне сын.

Смотрю на Барятинского слегка расфокусированным взглядом.

— Полковник Суворов приказал сообщить приазовским гарнизонам о нападении сразу после сообщения, — отвечает мне на не заданный вопрос Барятинский.

Не по инструкции. Но, не буду своего дежурного по Ставке офицера ругать сейчас. Получит нагоняй позже. У нас война. Всё в Уставах не пропишешь. Но, порядок должен быть. Барятинский мне хоть и почти зять, но, при исполнении. Службу должен знать. Иначе бардак. А Александр Васильевич всё правильно сделал.

Мысли хаотично стучатся о стенки черепной коробки. Хорош сидеть.

Киваю.

Протягиваю руку. Павел помогает мне встать с бревна.

— Иван, прикажите тут всё затушить, а то загорится степь, — говорю я флигель-адъютанту, — пошли сын.

Перешагиваю бревно и иду в Ставку.

* * *

КЕРЧЕНСКИЙ ПРОЛИВ. У МЫСА АРЧИК. 17 мая 1761 года.

«Варяг» медленно выбрался из направленного на юг течения и, влекомый уже ветром начал уверено сползать на норд. Южная коса, идущая цепью островов и отмелей от Тамани, перекрывала проход в Азовское море. И туркам не оставалось ничего как идти через глубоководную узость между мысом Арчик и островом Дальним, точнее отмелью Южной косы тянущейся за этим островом. Может турки бы и прошли меж наносными островками, но, как говорил вице-адмирал Овцын, «турки не заморачиваются измерениями». Осип уже знал, что Дмитрий Леонтьевич был лучшим на флоте гидрографом. Да и мог ли вчерашний юнга опытному вице-адмиралу не верить?

Подрабатывая малым колесом и парусами русский паровой бриг застыл между течениями. Наличие двух движков давало возможность подруливать поперечным колесом. При этом большое колесо, продольное, продолжало давать ход. Из четырёх труб валил сероватый угольный дым, смешанный с водой в искрогасителях. Двойной корпус, прикрывавший расположенные внутри него колёса, встречал набегающие на нос волны.

Турки уже шли почти прямо на них. Из своего «вороньего гнезда» юный Ганнибал мог уже уверено определить, что головной турок это не «Бурчи-Зафир». Три дня назад, как сообщили им на поверке, турецкая эскадра, ведомая этим восьмидесятишестипушечным кораблём под флагом Карабаглы Сулейман-паши, сожгла Белховичи. С ними сгорели и строящиеся суда русского флота. Вчера вроде видели того турка у Хаджибея. Значит это другие.

Осип пригляделся к приближающейся эскадре. Головной «Нехенжи Бахри» или «Анкай Бахри». Они новее, но пушек на них меньше. «Нехенжи» — флагман капудан-паши. Таких как этот корабль линии в надвигающейся массе два. Значит наверно и Нишли Мехмед-паша командующий турецким флотом наверно здесь. К добру ли это? Турецкий адмирал из янычар. Соли морской ранее не глотал. Но силы турок собрал здесь немерено…

Но не его подшкиперское дело о том гадать. На это адмирал и капитаны есть. Осип проорал вниз названия кораблей, оставив при себе собственные размышления.

И новый флаги. На фок-мачте.

«Остановитесь. Ваш курс ведет к опасности».

Находящиеся на марсах видели, как смеются османские капуданы. Будь бы у Осипа Абрамовича его штуцер… Но Осип уже давно не егерь с позывным Сыч. Да и что уж себе льстить два корабля так качает, что и Хумай, то есть майор Анучин бы не попал. А вся армия знает, как он оставил короля Фридриха без треуголки.

Турки стали поворачивать к «Варягу». То ли опасаются отмелей у косы. То ли хотят наказать дерзкого русского. Выкинули сигнал. Дали залп из носового.

«Сдавайтесь. Или будете уничтожены».

И второй.

«Остановитесь для приема трофейной партии».

Семь против одного. А уж по орудиям… Расклад для турок ясный. Вот и идущие за флагманами стараются стройно поворачивать. Крайние отворачивают от косы. Прожимаются к метелотам. Глаза капитанов начинают на новый курс смотреть. Зря. Мористее от косы сильное течение. И камни…

«Варяг» сползая к северу практически стоит. Передние турки неспешно раскрывают орудийные и якорные порты. Осип видит, как снизу цейхвахтер с боцманами уже закрепили бронещиты на баке. Борта тоже подняли бронекозырёк. Какая — никакая, а защита. По бортам «Варяг» дубовыми брусами ещё при строительстве до бархаута укреплён. Выше до румпеля бруса меньше, но перед ним решетка из стали. Осип сам на неё столько краски извел… Ржавеет броня. Но лучше уж ржа, чем лужи крови.

Играют «Все по местам!»

«Варяг» стреляет из передней правой каронады. Марсовые сообщают наблюдения по углу и дальности. Осип тоже сообщает их для брата. Иван Абрамович всего на семь лет старше, а уже лейтенант и старший артиллерийский офицер. От его канониров сейчас зависит что будет дальше.

На палубу вынесли икону.

Новый сигнал на фок-мачте.

«Шапка», «Живете», «Аз».

Осим снимает свою унтерскую шляпу-гречаник. Молится.

'Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище Твое.

Не приидет к Тебе зло, и рана не приближится телеси Твоему. Помилуй мя грешного. Аминь.'

Снизу пошел черный дым. Видно плеснули кочегары к углю местной чобечикской нефти. Кливера свёрнуты. Всплески волн говорят, что оба двигателя работают на ходовое колесо. «Варяг» устремляется к туркам.

На фалах фок-мачты рвутся вперёд флаги:

«Погибаю, но не сдаюсь».

Только мы ещё посмотрим кому сегодня умереть.

Турки палят неточно. «Варяг» успевает сделать четыре залпа из носовых каронад. Сбрасывает ход и начинает медленно проплывать между двумя флагманскими турками. Турки не ожидают такой прыткости от странного брига и даже не успевают встать на якоря и открыть нижние пушечные порты. «Варяг» же, притормаживая задним ходом, палит из стоящих по обоим бортам двадцати бомбовых пушек и двадцати бомбовых единорогов. «Нехенжи Бахри» или «Анкай Бахри» получают десятки брандскугелей на правый или соответственно левый борт. При этом первый турок идет впереди второго на половину корпуса и половина орудий борта даже не начинает стрелять.

Разрывные снаряды русских пробивают высокие турецкие борты. Турки же успевают только пробить грота-гаф-трисель «Варяга» и погнуть пару бронещитов над верхней палубой. Соскользнувшее с них на шкафут ядро быстро гасится.

Осип молится. Наблюдает. Докладывает.

Проскочив корму турецкого флагмана, бронированный бриг снова сбрасывает ход и резко поворачивается, подняв стаксели и бросив по левому борту задний якорь. Кормовые каронады бьют по рулю и полуюту «Нехенжи Бахри». Промазать с такого расстояния трудно. Но флагман, с пожаром в адмиральской каюте и со снесённым кормовым флагом, успевает проскочить вперёд. А идущий вторым «Анкай Бахри» успевает получить попадания в корму и на палубу. Курс он держит. Но, этот курс протаскивает его тыл перед бортом «Варяга». Простая статистика говорит, что трудно так не повредить руль. Это и случается, одна из гранат, выпущенных из русского единорога, взламывает гельпорт. Невезучего турка тянет течением от метелота, но тот пытается развернуться правым бортом на бешенного русского. Курсы у турок сходящиеся. Но, они похоже это замечают.

Пока линейные корабли стараются не встретится, выруливая против ветра и течения, «Варяг» начинает огонь по подходящим фрегатам пятидесятипушечникам. Турки не отвечают, опасаясь перелета по флагманам.

Снова машина дает полный ход. Овцин или Синявин выбрали новой жертвой второй от берега турецкий фрегат. До него уже достают носовые каронады. Турок пытается отвернуть. И толкает правого своего соседа на мель. Третий от берега турок тоже отворачивает и пытается закидать идущего под косыми парусами русского книппелями. Двойное ядро звенит цепями обняв мачту Осипа ниже грот-брамселя.

Второй и третий турок начинают нещадно палить по «Варягу» проходящему между ними. Выносит пару пушек по правому борту. На корму тоже попадание. Но Осипу не до нижней суеты. Он смотрит и помечает всё что потом попадет в Шханечный журнал. Сообщает на палубу только о том чего не видят другие. Например, сейчас лишившийся управления «третий» турецкий фрегат срезает «четвёртого». И эти похоже не вырулят.

На палубе явно что-то горит. Но это не проблемы марсового. «Варяг» вырывается на десантные корабли. При них какая-то каравелла. Но, главное, что у турок замешательство. Ветер и течение гонит их к «Варягу» вдоль косы. После начала боя половина транспортов сгрудилась. Остальные сбросили паруса. Может и на якорь встали. Но, на них тоже пушки должны быть. Так и есть, стреляют. Мелкашки. Может даже ядра каменные. Ловя косыми парусами нужные галсы и напрягая машины, «Варяг» идет вдоль строя смешавшихся турецких кораблей. Бригантина благоразумно от этой массы отвалила. Может просто течение её так несёт? Хотя скорее всего там даже орудия не заряжены были. Транспорты горят. Отворачивают к берегу. Но, там — мели. Да острова. Ближний и Средний. Наиболее шустрые пытаются между ними и косой проскочить. Может кто и прорвётся, Аллах бывает милостив. Ставшие на якорь у самой косы турки, пытаются уйти. Выбирают якоря. Но, куда же вы при таком ветре и течении денетесь? Мимо несущейся по морю паровой смерти не проскочить. Тут разе только на берег.

Снаряд с последнего турка сносит марс с фок-мачты. Турки за кормой. «Варяг» разворачивается. Теперь по течению и при полном парусном вооружении. Кроме сорванного грот-стень-стакселя. Грота-гаф-трисель прорван, но дыра невелика и им можно пока рулить.

Есть минутка вниз посмотреть. Снесена одна труба, пара больших подпалин на палубе. Левый борт без трёх единорогов стоит. Деферентов вроде больших нет. Что там под верхней палубой Осипу не видно. Но он наверху первым знает куда корабль наклоняется.

На юте кровь. Синявин на месте. Чичагов на носу руководит. Брат тоже цел вроде. Филофеич в дудку дудит. Живой значит. Адмирала не видно. Но, может, он в машинное спустился или на вторую палубу. Тела погибших канониров завернули в парусину, спускают в трюм.

Транспорты османские что побойчее, да не сильно повреждены успели мористее уйти, пока «Варяг» разворачивался. Но, много и на берегах да мелях. «Анкай Бахри» у Дальнего острова чадит. Не сильно, но заметно. Между ним и мысом идет бой. Видно шнявы «Башкир», «Черкес» да баркентина «Эллин» подошли. Там вроде оставалось всего два целых турка. Да и «Тавров» должен тогда там быть. Туркам бы и корабельного секретаря Клокачёва и лейтенанта Бешенцева хватило. Боевые капитаны у «Башкира» и «Черкеса». А уж в четверо против двух должны справится. А где «Нехенжи Бахри»?

Осип отнял глаза от подзорной трубы. Турецкий флагман нашелся мористее. Он видно смог увернуться от столкновения. Там течение должно было его южнее понести. Вот и смог развернуться и снова по ветру в нужные воды войти. А вот и «четвёртый» за ним спешит. Видно капудан-паша боится плыть в Стамбул после такого избиения. Каперанг Синявин что-то внизу кричит. Из заштопанной трубы снова начинает валить дым. Сейчас за русских и ветер, и течение. А если прибавить к ним семь узлов от поровых машин… Алексей Наумович видно не хочет турка упустить. «Варяг» идет с «Нехенжи Бахри» на сближение…

* * *

НОВОРОССИЙСКОЕ НАМЕСТНИЧЕСТВО. БИЛХОВИЧИ. УКРЕПЛЕНИЕ АЛЕКСАНДР-ШАНЦ. ИМПЕРАТОРСКИЙ ПЕРЕДОВОЙ КОМАНДНЫЙ ПУНКТ. 17 мая 1761 г.

Смотрю на сводки. Световой телеграф медленный. Отнюдь не спутниковая группировка онлайн. Сообщение последовательно получают, записывают и передают на каждой из стоящих через двадцать-двадцать пять вёрст станции. А это время. Уйма горячего времени.

Уже понятно что турки не прошли. Потеряли пять больших кораблей. Половина десанта выброшено ими у Тамани, но они даже не атакуют, пешком пытаются отойти к турецкой ещё Анапе. Нам их некем там преследовать.

Наши захватили севший на мель «Анкай Бахри». Серьёзно пострадала наша баркентина «Эллин». О «Варяге» точных известий нет. Сообщают что на горизонте видят пожар и слышат редкие залпы каронад.

Но чем бы всё не кончилось адмирал (да, уже адмирал!) Овцын, похоже турок разбил. Дам ему третьего орла на погоны и «Георгия» второй степени. Да что уж там! Князя за такое не жалко! К тому же Дмитрий Леонтьевич — Рюрикович. Да и остальных моряков посмотрю, чтобы награды не обошли. Чувствую, что «Варяг» дал в этой войне решающее сражение.

МОСКВА. КРЕМЛЬ. ТАЙНИЦКАЯ БАШНЯ. 3 января 1762 года.

Терпеть не могу славословий, хотя сам мастер в этом.

Ненавижу показные бодрости на публику. Но, увы, без этого никак.

У нас сегодня финал. Чемпионат России. Всё очень серьёзно.

Тайницкая башня. Высочайшая трибуна. Месяц готовились. Благо с погодой подфартило. Лёд нормально на реке встал и даже выровняли, чтоб без торосов. К счастью, Москва не Нева. Там сложнее. И Балтика близко, и приливы всякие с отливами. А тут — просто замёрзшая река. Не очень широкая. Даже не Ока. Не говоря уж о Каме с Волгой.

Во что играем? Клюшкование. Оно же «клюш». В хоккей то есть. С шайбой.

Летом играли в чемпионат по футболу. Точнее, по пиначу.

Денег это требует не больших. Особенно пинач. Коньки же и клюшки у нас давно известны. Ещё дед мой Пётр на Неве в клюш играл. Мячи кожанные, но надувные. На камеры для них и шайбы я каучуков и гутаперчи в достатке нашел. Студенты Ломоносовские даже научились эту резину вулканизировать. Меценаты у команд тоже есть. У спорта всегда полно энтузиастов. Страна у нас большая, так что и война не могла соревнованиям повредить. Соревнуются губернии. Нет пока сборных Армии и Флота. Военным есть чем заняться. У меня есть надежда на долгие мирные годы. Лет на десять-пятнадцать. Могут вояки и заинтересоваться. Но, для них лучше отдельные чемпионаты проводить. Впрочем, офицеры и унтера гарнизонов и так ядро в каждой губернской команде.

Я всячески старался развить в России массовый спорт. Форматы были разные, но суть одна — нужно много активного населения, которое будет вне рамок шор и условностей. Эдакий социальный лифт для разных слоёв. Ловок? Умён? Тренирован? Готов? — Империя ждёт тебя!

Официальная церемония представления команд. Взаимное приветствие…

Казань вчера обыграла неожиданно Питер, а Кёниг победил Москву. Так что, первым матчем сегодня делили между собой бронзу и медь две столицы. Я на своей трибуне на башне понятно тоже был. Сам то я хоть только в детстве шайбу гонял, но больше семидесяти лет за свердловский «Автомобилист» честно болел. Как бы он в разные годы моей прошлой жизни не назывался. Надо же нам, Царям, как-то отдыхать? Год, как и прошлый, трудный был. А что с женой, что «про чай», всегда работа промеж ласк лезет. Здесь же меня никто не тормошил. Да и кому. Президент Сената князь Шаховский — здесь, премьер маркграф Миних — здесь, канцлер граф Воронцов — здесь… с семьями. «Лучшие люди города». Митрополита Тимофея только нет. Но, ему лучше и не смотреть на это.

Белосельская и Полторацкий заходят в ощетинившуюся в разные стороны рупорами крытой дикторскую, построенную на набережной Москва-реки перед нашей трибуной. Сопрано и бас-баритон. Начинают петь. Можно ладно.

— Боже, Царя храни!

Сильный, державный,

Царствуй на славу нам;

Царствуй на страх врагам,

Царь православный.

Боже, Царя храни!..

Молитва русского народа во славу Государя Императора.

Я его еще до войны ввел. Начинают с него мероприятия, когда я там есть. А я сейчас здесь. И каждый матч — мероприятие.

Хорошо поют Марк Фёдорович с Елизаветой Осиповной! Не простыли бы только.

Их голоса сейчас тоже символ России.

Новой России. Моей. А у новой России новы и символы.

Рядом все негромко поют мне эту здравицу. Что на других трибунах я не слышу. Но, вроде, рты раскрывают и какой-то ровный гул есть.

Царский Гимн короток и уже допет.

Начинается финал клюшкования.

Короче, Чемпионат России по хоккею. Финал. Команды Кёнигсберга и Казани.

Понятно, что я соблюдал внешнюю нейтральность, но, болею за Кёниг, ввиду того что в там в команде мои кирасиры, и ввиду отсутствия в финале команд столиц или родного для меня прежнего Екатеринбурга.

Игра началась.

Шайба вброшена.

Пошла распасовка.

Взмах. Шайба полетела в ворота волжан. Вратарь в ватнике, шапке и щитках отбивает шайбу. Подхватили. Повезли к воротам кёнигов. Столкновение корпус в корпус. Это хоккей… простите, это клюшкование. Мужской спорт.

Бейте их.

А тут как бабка нашептала. Полетели клюшки и рукавицы на лёд. Мордобой. Как полагается. Стенка на стенку. По барабану — это русский мужик из-под Казани или из-под Кёнигсберга. Суть та же.

Трибуны улюлюкают.

Бей!

Бей!!!

Нет тут зла. Лишь удаль молодецкая.

Судья дал возможность начистить рыло и дал три свистка.

Чем это отличается от битв гладиаторов в Древнем Риме? Ну, гладиаторы не бегали в тулупах или ватниках по льду. А в целом — ничем. Вместо мечей — клюшки.

И всё.

Толпа собралась и смотрит.

Morituri te salutant!

Случаи с убийствами клюшками уже были. Если каска слетела и прилетело с размаху неудачно. Вратарям тоже доставалось. Защиту то для них и маски я конечно сразу предусмотрел. Но в полном облачении играют пока только на чемпионатах. На поле сословий нет. У «простых» денег на экипировку не хватает, а у дворян случаются приступы рыцарского «благородства». Слабоумие и отвага. Но этой опасностью игра и привлекательна.

Драчунов разняли. Юшки кровавые снегом и рушняками вытерли. Сменили составы.

Вбрасывание у прусских ворот.

«Мустаев забрал шайбу. Пас Врангелю. Обвод. Обвод. Древиц пытается прижать казанца к борту. Правая передача на Бармалеева…»

Это конечно не я вещаю. Комментатором сегодня Пётр Алексеевич Татищев — отставной Лейб-Гвардии Преображенского полка секунд — майор. В гвардии и хоккеем, извинюсь клюшеванием, увлекся. Там и комментировать поднаторел. У меня немного «стажировался». Ну чтоб при дамах мог быстро сказать так что б они не покраснели.

«Бармалеев выходит один на один с вратарем. Удар…» — ревет снизу динамик.

— Гол!!!

Это уже у нас на трибуне. Наследник радуется. И ещё какой-то голос во втором ряду. Девичий.

1:0

Казанцы размочили счёт.

Горазд мой отрок за бусурман болеть! Истинно русский Царь! Хоть пока и Наследник.

Дальше игра несётся стрелой.

1:1

Я и моя трибуна орёт. Не вся.

1:2

Мы с Минихом чуть ли не обнимаемся. Павел насупился. Богатые трибуны на левом берегу тоже радуются. Там биноклей моих немало. Так что степенной публике хорошо видно.

2:2

Уже Павел вскакивает с места. И еще несколько голосов подхватывают за ним. Правая берег Москва-реки тоже ликует.

Свисток первый тайм.

Встаю со «стариками», прогуливаемся до башни. Ноги надо размять. Чайку испить. Свежего. С коньячком. Так-то у нас на столах всё есть. И напитки, и закуска. В туесах и термосках. Наследник со мной не идёт. Такое лучше с «одноклубниками» конечно обсудить. Мы же «противники» сейчас и «на взводе». Ругаться точно нам незачем. Лучше я вот с Минихом поговорю как мы удачно в этот раз побили турок. Россия теперь от Днестра до Кубани. Крым наш. Хоть и не весь.

Второй тайм тоже летит. Ещё по шайбе татары и немцы закатили в ворота. Трибуны волнуются. Не подрались бы, да и трибун бы не поломали, а то в азарте ещё на лед Москвы свалятся. И так там солдаты стойко пробравшихся поближе мальчишек сдерживают.

«Палембах обводит Врангеля. Передача Хиппелю. Не точно! Шайба у Бармалеева. Нет. Её тут же отбирает Болотов. Обходит Звягина. Пас вдоль ворот Мюнхаузену. Удар… Шайба отскочила от щитка Харламова. Еще удар. Гол. Финальный свисток».

Моя трибуна ликует. Я после первого порыва с трудом сдерживаюсь чтобы не закричать. Павел расстроен, но не раздосадован. Молодец сын! Умеет себя держать. А вот кто-то из барышень расстроен. Сын идёт утешать. Кто же там? Но меня отвлекает канцлер, а затем зовут награждать.

Команды построены. Жму руку Толстому — тренеру казанцев. Барятинский вручает диплом. Ученицы московской женской гимназии на конках подъезжают к игрокам и вешают им на шеи медали. Медные, но покрытые платиной. Чтоб не зеленели. У нас она в новинку. Но испанцы не зря её сразу стали «серебришко» называть.

Теперь победители. Та же процедура. Только медали золотые и я жму руку, а зять вручает кубок графу Мюнхаузену. Играющий-тренер. Он, будучи комендантом Кёнигсберга, вместе с моими конногвардейцами, учил пруссаков в клюш играть. Талантливый бестия. И верный. Мне верный. Но, глаз лучше с него не спускать. Да и с прочих тоже.

В честь победителей соревнований готовятся поднять национальный флаг.

Стягов сейчас в стране много. Я не большевик и не стал менять всё. Бело-сине-красный флаг остался торговым. Андреевский сине-белый остался военно-морским. Красный широкий крест с гордым Орлом и с Георгием Победоносцем на белом благородном фоне — Знамя нашей Армии. Чёрный двуглавый орёл на золотом фоне остался символом Императора и Династии.

Но страна — это не только Династия и армия с флотом военным и торговым. В этой стране ещё народ есть. И становясь нацией он нуждается в национальных символах. Во Флаге. И в Гимне.

Их выбор — непростой вопрос. Мы между собой долго обсуждали. Не было однозначного мнения. Гимн без Царя напоминал республиканский. Еретический по сути. Но, я не хотел Гимн, который просто «Государство — это я». Да, я — Помазанник Божий. Для меня персонально у русского народа уже «Молитва» есть. Но, я — часть своего народа и своего Государства. И не хотел, чтобы мои потомки вдруг подумали, что народ для них, а не они для народа.

Лина, мудро и осторожно, была против. Павел, по молодецкой своей удали, — за.

Пусть Павел пока молод. Но, это его страна. И я не допущу того, чтобы она на него просто вдруг обвалилась. Ему после меня править, и лучше, чтоб меньше пришлось переправлять.

Какие уж тут шутки.

Он тоже несёт ответственность.

Потому никого более к выбору символов и не привлекали.

В Присяге народа нас было ТРОЕ.

Вот нам ТРОИМ и решать.

Мороз. Вырывает меня из размышлений.

Церемония награждения заканчивается.

Августейшая Великая Княжна Наталья Петровна величественно подошла к конструкции громкоговорителя. Заиграл новый Гимн Российской Империи.

Наталья запела:

— Россия — священная наша держава,

Россия — любимая наша страна.

Могучая воля, великая слава —

Твоё достоянье на все времена!

Пополз по флагштоку вверх русский флаг. Золотой Андреевский Крест в серебряном обрамлении на фоне цвета Алого Стяга Христа Спасителя Нерукотворного.

Павел начинает негромко подпевать. Барятинский. Белосельская. Полторацкий. Пою и я. Гимн новый. Но мы все его готовили. Лиза с Марком в первый на новогоднем концерте в Опере исполнили.

На припеве вступает слажено команд Кёнинга.

Откуда? Слов мы пока не распечатывали. Ай, да Иероним Георгиевич! Ай, да пройдоха! Половина же немцев русского то толком не знают. Но, сумели за два дня слова разучить!

Пруссов поддерживают казанцы. Не так слаженно, но громко. Подхватывают и куплет.

Богатые трибуны сидят тихо. Но после второго куплета припев запевают посадские.

— Широкий простор для мечты и для жизни… — поет дочь.

Мы семьёй и команды поддерживаем, не сдерживая голоса. В рупор всё одно сильней.

— Нам силу даёт наша верность Отчизне.

Так было, так есть и так будет всегда!

На последний припев наконец робко и нехотя «просыпаются» благородные трибуны.

Твари.

Я всё вижу.

И помню.

Рука не дрогнет.

А на правом берегу поют уже громко и ладно. Гимн наверно слышит теперь вся Москва.

— Славься, страна! Мы гордимся тобой!

Пение окончено, но кремлёвские стены продолжают гудеть.

* * * * * *

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ АВТОРСКИЕ:

СЕРИЮ «МИРЫ НОВОГО МИХАИЛА» — https://author.today/work/1

ЦИКЛ «СВЕТЛЕЙШИЙ» — https://author.today/work/329568

РОМАН «ЭРА ВЕЧНОСТИ. ГРААЛЬ» — https://author.today/work/310989

МОСКВА. БОРОВИЦКАЯ БАШНЯ-ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. 3 января 1762 года.

— Ваше Императорское Величество! На вверенном моему командованию объекте никаких происшествий не произошло! Дежурный офицер полковник князь Белосельский!

Схожу на снег.

— Благодарю, князь. Прикажите чаю. Скоро все подъедут.

— Понимаю, Государь. Уже всё готово.

Киваю.

— Благодарю, князь.

— Всегда рад служить Вашему Императорскому Величеству!

Ехать от Боровицкой башни не так далеко. Рядом. Мы через Боровицкий мост доехали не так уж и медленнее, чем сигнал из Кремля достиг Петровского дворца. И чай, и всё прочее к ужину были уже либо готовы, либо на подходе.

Колонна длинна. Мы не едем вместе. И опыта Елисаветы Петровны хватает, и вообще, достаточно ума.

Приехал с эскортом Павел.

Выходит.

— И как тебе финал?

Сын пожимает плечами.

— Наши выиграли.

«Наши» у нас разные. Он, как истинный русский, болел за команду из Казани. Я, как немец, болел команду Кёнигсберга. Но, да, «наши из Кёнига» наваляли «нашим из Казани». Плюс драки и всё, как положено в таких случаях. «Танец рыцарей» во всей красе.

— А что понравилось больше всего?

Усмешка.

— Не что, а кто.

Ответ я уже знал, но спросил для праформы.

— И кто?

Мечтательно:

— Графиня. Умна и хороша.

Какая именно графиня я знал. Спрашивать было глупо. Болела она на клюшковании ярко. Да и знал её по истории. Не подарок, конечно. Но, и Лина, сильно не подарок.

От Кремля до Петровского дворца близко, но ехать довольно долго. Мост. Кортеж. Всё такое…

Павел выдохнул:

— Пап. Я твой Наследник?

Началось в колхозе утро.

Киваю.

— Ты. А кто ещё?

— Пап…

Я понимал о чём он. Есть претенденты и постарше. А он не дурачок с базара. Дурные мысли лезут в голову. И советники, нашептывающие, найдутся. И ночная кукушка рядом на подушке.

А мне тараканы в его голове совсем не нужны. Я не хочу потом пытать сына на дыбе в пыточной Тайной канцелярии, как пришлось это делать моему великому деду.

— Павел, ты мой Наследник. Не сомневайся в этом. Ты — будущий Император Всероссийский.

Выдох. Кивок.

— Спасибо, пап.

Я обнял сына.

* * *

СВЯЩЕННАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КНЯЖЕСТВО БРАУНШВЕЙГ-ВОЛЬФЕНБЮТЕЛЬ. КАЛЬФЁРДЕ. 04 января 1762 года.

Сабба стоял у скромного могильного камня. Берег скованной льдом Оре не высок. Как у киевской Почайны. Река для этих мест немаленькая. По ширине почти как Яуза у Москвы-реки.

Под камнем лежит его приемный отец. Второй или третий, это как счёт вести. Если верить лежащему под этим камнем Григор Орли де Лазиски, то отец Саббы жив. Но, так ли это? И кто он вообще есть? Граф де Орлик выкрал его, убив прежних усыновителей. Потом дал своё имя и титул. Григорий Филлипович сам был изгнанником. С тех же лет, что и Сабба. Мечтал отомстить. Мечтал «звильныты Батькивщыну». Саббе пришлось поверить, что и у него такая же мечта есть.

Потеряв отечество, служил Григор чужому монарху честно. Под его знаменами маршаль де кап Григор Орли де Лазиски в чужую землю и лег. Кровавая была здесь осенью битва. Маршал де Ришельё прижал в этом брауншвейгском анклаве Фридриха Прусского. Тот даже был ранен. Но, на удивление, железная воля бывшей при армии принцессы Луизы Ульрики Прусской и талант её супруга, герцога Августа Вильгельма Брауншвейг-Бевернского, позволили бранденбуржцам организованно за реку отойти. Французы тоже были обескровлены. И когда, при посредничестве русских, начались переговоры, то стало понятно, что это было последнее, в длящейся больше пяти лет всемирной войне, сражение.

Победители раскроили начавшую ту войну Пруссию. Силезия в большей части вернулась Австрии. Отделённые от Бранденбурга анклавы получили собственных правителей. В большинстве своём Гогенцоллернов. Русские со шведами урвали свои куски раньше. Русскому императору, точнее герцогу Гольштейн-Готторпскому, досталось и герцогство Саксен-Лауэнбургское. Ганноверцы передарили его за то, что, по договоренности, Петр III, заняв Люнебург, интернировал там англо-ганноверскую армию. Англичанам солдаты были нужны на Острове и в колониях. Как и посредничество в переговорах и последующее обещание Санкт-Петербурга защищать Ганновер.

Парижу это не нравилось. Но, русским тоже был нужен «мир сейчас». Лондон же смог обеспечить это, сменив силами турецкого флота «янычарского» султана Баязида III. Нуман I был сговорчивей, и в прошлом сентябре последовало примирение России и Великой Порты. У турок отняли черноморские земли от Анапы до Аккермана. В Крыму сел на трон вассальный русским калмыцкий хан… Россия оглушительно победила. Париж неодобрительно гудел и на это. Но, сам Сабба де Орлик, чувствовал внутреннюю гордость.

Но полно! Обратного хода на Родину нет. Так же вот как не было его для Григора. Для Григория. Впрочем, какая разница как тебя называют Григор, Григория, Савватий, Иван… Какая разница? Для изгнанника.

Саббу выдернули из Америки когда они с товарищами отбили крепость Квебек. Посланник губернатора настаивал, что его отец очень его видеть хочет. Ага. Знал бы посланец кто хочет Саббу видеть и, кто его отец. В общем, явно по монаршей воле, его в Европу препроводили. Но, он всё равно не успел к «звавшему». Вот теперь на могилке его стоит.

— Граф, соболезную, — вывел де Орлика их раздумий подошедший, — мы воевали с вашим отцом здесь в одном звании вместе.

Сабба повернулся. Он узнал этот голос. Впервые он, ещё Савватий Закревский, услышал этот вкрадчивый баритон одиннадцать лет назад, в Польше.

— Благодарю вас, маркиз де Руффек, — ответил он учтиво, — как граф Григол погиб?

— Героически, ваше сиятельство, они почти сбили немцев с переправы.

«Сын» вздохнул.

— Отец был смелым человеком.

— Да, мой мальчик, и он просил вам передать, что хотел бы что бы вернули себе корону, — перешел к делу Шарль-Франсуа.

— Корону? — изумился Сабба, он уже начал понимать, но решил проверить догадку, — какую корону? Брауншвейгскую? Так мне даже регентство при Вильгельме Адольфе не предложили!

Его снова поймали в силки. Держат в Европе, не выпускают ни в Америку, ни в море. Там его место. Там жизнь! А корона? В гробу он видел все эти короны!

— Полноте, — остановил нарастающее возмущение граф де Брольи маркиз де Руффек, вы же понимаете, что я знаю, и говорю о настоящей короне.

— Настоящей?

— Да, настоящей, Ваше Императорское Величество!

КОНЕЦ ЧЕТВЕРТОЙ КНИГИ

МОСКВА-ОРСК. 2025

Продолжение истории — книга пятая, роман «Пётр Третий. Бунт и Империя» — https://author.today/work/511052

* * *

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ АВТОРСКИЕ:

СЕРИЮ «МИРЫ НОВОГО МИХАИЛА» — https://author.today/work/1

ЦИКЛ «СВЕТЛЕЙШИЙ» — https://author.today/work/329568

РОМАН «ЭРА ВЕЧНОСТИ. ГРААЛЬ» — https://author.today/work/310989