От сияющей белизны снега резало глаза. Смотреть на него было настолько же невозможно, как на солнце. А то, еще вчера скрытое плотными серыми тучами, сейчас, будто дорвавшись и желая нагнать упущенное, пекло нещадно. От чего с каждой секундой становилось все жарче и жарче, словно Димка находился не посреди заснеженного и скованного льдом мира, а в пустыне Сахара. Или в калифорнийской Долине Смерти, о которой рассказывал на одном из своих уроков занудливый географ Руслан Юнирович.

Раскаленный воздух обжигал кожу. Особенно губы. Так, что казалось, они вот-вот полопаются, не выдержав, как кожура на сваренной в мундире картошке. А потом и сам Димка начнет плавиться, растекаться или запечется заживо, снаружи покрывшись хрустящей корочкой, а внутри выгорев дотла. Потому что ощущение было, будто вдыхаешь не воздух, а самую настоящую магму, очень горячую, жидкую и почему-то тяжелую, разъедавшую легкие, медленно подбиравшуюся к сердцу. И оно загнанно бухало, все мощнее, все надрывнее, молотом колотило по ребрам.

Голова обессиленно моталась из стороны в сторону. Перед глазами мелькали темные пятна. Или нет, цветные. Крошечные пестрые мошки. Они вспархивали, но почти моментально вспыхивали и сгорали, не выдержав жара.

Снег тоже не выдержал. Но он не просто таял, превращаясь в бегущие к водохранилищу ручейки, а сразу оборачивался паром, который не поднимался вверх, а собирался над желтоватой землей, делался все плотнее, клубился. Совсем как туман.

«Больше не могу», – хотел сказать Димка, но не сумел разлепить спекшиеся губы. Тем более уйти он тоже не мог. И даже не потому, что тело не слушалось, а из-за него, того, кто находился совсем рядом.

Димка давно уже не видел его, но хорошо чувствовал, а еще слышал его тяжелое рваное дыхание. И нет, он ничуть не боялся. Тем более лучший друг и одноклассник Жека Заветов тоже сидел рядом.

Вдруг он зашевелился, поднялся и медленно побрел, пошатываясь.

– Ты куда? – окликнул его Димка.

Не факт, что губы послушались, приоткрылись хоть чуть-чуть и получилось сказать вслух. Но Жека его все равно услышал, обернулся, так же беззвучно ответил:

– В лагерь.

– В какой… лагерь?

Сознание тоже плавилось, мысли путались, становясь тягучими и липкими.

– Ну тот, – произнес приятель. – «Заря». Нас там ждут.

– Жек, ты чего? – встревоженно выдохнул Димка. – Туда же нельзя. Ты что, забыл, что Павел рассказывал? Зайдешь в ворота и уже не выйдешь. Исчезнешь.

– Нас там ждут, – словно у него заело, повторил Заветов. И упрямо поплелся дальше в мутную пелену.

– Жека, стой! – крикнул ему вдогонку Димка, но тот сделал еще шаг, и еще.

Плотные белые клубы накрыли его, обтекли, сомкнулись за спиной, и он действительно исчез, словно растворился в тумане.

– Жек, – пробормотал Димка потерянно, и на этот раз друг, похоже, услышал.

В тумане опять нарисовался размытый серый силуэт. Поначалу больше похожий на блеклую тень, приближаясь, он приобретал все более четкие очертания, темнел, дополнялся деталями. И вдруг раздвоился, а потом и вовсе расстроился.

Трое вышли из тумана, но ни один из них не был Жекой. Хотя тоже пацаны, примерно их возраста или чуть помладше. Только выглядели они довольно странно.

Лица бледные, осунувшиеся, изможденные и какие-то состарившиеся. Но не в смысле, что взрослые. Так старятся не люди, а вещи. Внешне почти не меняются, но, если приглядишься, легко заметишь на них отметки, оставленные безжалостным временем: померкшие, выгоревшие цвета, трещинки, вмятинки, царапинки.

И одежда на мальчишках была будто обветшалая, хотя не порванная, не обтрепанная, абсолютно целая. Парадная пионерская форма и красные галстуки.

Они подступили вплотную, окружили, произнесли хором:

– Идем с нами.

– Нет! Не пойду! – попытался возразить Димка. – Не собираюсь я в ваш лагерь! Не дождетесь! Отвалите от меня! Отвалите! – Но звука опять не получилось.

И отмахнуться не получилось, даже шевельнуться как следует.

– Да не стойте! – выкрикнул один из трех, громко скомандовал: – Быстро! Хватайте его и тащите!

И сразу цепкие сильные пальцы впились в Димкины руки и плечи, дернули, потянули за собой. А он, словно превратившись в безвольную тряпичную куклу, ничего, совсем ничего не мог с этим поделать.

В спортивном зале уже стояла высокая, под потолок, елка. И хотя каждый наступающий год называли новым, на самом деле все из раза в раз происходило абсолютно по-старому, ничего не менялось.

Даже сейчас ученики шестых-восьмых классов выстроились по периметру зала, словно на самом обычном уроке физкультуры. Только не в одну шеренгу, а в несколько, и напротив стоял не физрук, а директор интерната Екатерина Владимировна со старшей пионервожатой Ладой. Как раз возле елки, будто Дед Мороз и Снегурочка.

Они и выглядели вполне в тему. Высокая статная директриса в длинном темно-малиновом платье. Худенькая изящная Лада с густыми светло-русыми волосами, правда, не заплетенными в косу, а подстриженными довольно коротко под каре, одетая в голубую юбку и белую блузку. В образ не вписывался разве только ярко-алый пионерский галстук, но на него не обязательно обращать внимание.

И лица у них были подходящие – загадочно-торжественные. Хотя что такого особенного они могли сказать?

– Ребята, вот и подошла к концу очередная четверть, – начала вещать директриса. – Впереди долгожданные зимние каникулы.

Всё как всегда. Со следующей недели начнутся утренники для малышни, в предпоследний учебный день покажут спектакль, поставленный театральным кружком, вечером устроят дискотеку для старших, а потом бóльшая часть ребят разъедется по домам.

Да, бóльшая, но не все. И этих «счастливчиков» легко было определить по выражению лица.

Майя Бессмертнова тоже из их числа.

Отец сказал, что вернется с вахты не раньше февраля. Да даже если бы он находился дома, самое большее забежал бы на час или на полчаса, всучил подарок, с виноватым видом вывалил кучу причин, почему не мог забрать дочь к себе пусть даже на неделю, и опять бы исчез. А мама…

Тут вообще лучше не вспоминать. Поэтому всё, что Майе светило в «долгожданные каникулы», – череда бесконечно тянущихся скучных дней либо в родном интернате, либо в каком-то другом, где соберут всех оставшихся, назвав подобное унылое времяпрепровождение завлекательным словосочетанием «зимний лагерь».

Но следующие фразы директрисы заставили Майю удивленно встрепенуться.

– Большое спасибо нашим шефам – моторному заводу за такой приятный сюрприз, – многозначительно возвестила Екатерина Владимировна. – Ребята, которые хорошо проявили себя в учебе и общественной работе, но у которых нет возможности провести праздники дома, тоже не останутся в городе, а поедут…

Она выдержала театральную паузу, за время которой по рядам успел пролететь взволнованный шепоток. Кто-то даже предположил, что отличившихся отправят в «Артек» или какой-нибудь санаторий на море. Но реальность оказалась куда прозаичнее.

–…на заводскую базу отдыха! – с показательным энтузиазмом закончила директриса и принялась радостно расписывать: там они будут жить в двухэтажном корпусе с отоплением и со всеми удобствами. Сами нарядят елку, встретят Новый год. Смогут вдоволь покататься на лыжах и на санках. Она повысила и без того бодро звенящий голос:

– Возможно, даже будет организовано катание на лошадях! – И, переждав очередную волну шума, переглядываний и взволнованного шепота, объявила: – А сейчас Лада Евгеньевна назовет ребят, которые своим трудом и старанием заслужили эту чудесную поездку!

– Майка, ты слышала? – пихнула Майю локтем в бок стоявшая рядом подружка Таня Каширина. – Нас тоже назвали.

Глаза ее радостно сияли, но, скорее всего, не столько оттого, что она действительно была в большом восторге от подарка шефов. Просто Танька такая: что бы ни делать, лишь бы не сидеть на месте. А тут действительно долгожданная возможность наконец-то выбраться не только из надоевших стен интерната, но еще и за пределы окружавшего его забора. Далеко за пределы.

Их же даже в город обычно не выпускали без сопровождения взрослых. Только самых старших, кто учился в девятом и десятом. А для всех остальных, особенно тех, кого не забирали домой ни на каникулы, ни на выходные, мир буквально существовал только в пределах интернатской территории.

Детки в клетке. Человеческий зоопарк.

Когда была помладше, Майя частенько подолгу торчала возле забора, вцепившись руками в его металлические прутья и почти прижимаясь к ним лицом, смотрела и смотрела туда, наружу, пытаясь проникнуть взглядом как можно дальше, представляя, что ждало бы ее там и как бы она бродила по улицам.

Без особых намерений, без цели, просто убеждаясь, что в реальности мир гораздо больше и что ей не придется всю жизнь прозябать в пространстве, ограниченном интернатским забором, выкрашенным бледно-зеленой краской, местами облупившейся, местами вздувшейся пузырями, местами разъеденной грязно-рыжими разводами ржавчины.

Когда-нибудь Майя выберется отсюда, обязательно выберется. И конечно, ей хотелось, чтобы это произошло как можно раньше.

Обводя взглядом открывавшуюся перспективу, она очень надеялась, что вот сейчас, с минуты на минуту, появятся мама или папа, скажут: «И что ты здесь стоишь? Давай-ка беги поскорее собирайся, и пойдем домой. И ты больше никогда-никогда сюда не вернешься».

– Бессмертнова, ты чего? – удивленно воззрилась на нее Таня, зашептала обеспокоенно: – Не хочешь ехать? Хочешь здесь все каникулы проторчать? Ты совсем чеканулась? – Затем с выразительным нажимом перечислила: – Бармута тоже едет, и Жека. И Илья. Хотя Марина и предупреждала его, что, если дальше будет откалывать такие номера, его в девятый не возьмут, а отправят в двадцатое ПТУ. Ну которое для самых отпетых и умственно отсталых. И никакие хорошие оценки и спортивные результаты ему не помогут. Но, похоже, директрисе на него все-таки не настучала.

Таня возбужденно переступала с ноги на ногу, теребила пальцы. Она с трудом удерживалась на месте и если не могла двигаться, то болтала почти без умолку. Хотя одновременно болтать и двигаться для нее тоже не составляло труда.

– В принципе Марина вполне нормальная тетка, – продолжила она, когда Екатерина Владимировна объявила, что линейка закончена, и ученики неровным строем потянулись к выходу из зала. – Жаль, что от нее муж ушел.

Майя пораженно и чуть недоверчиво глянула на подругу.

– А это ты откуда знаешь?

– Случайно услышала, как директриса с завучем разговаривали, когда в учительскую за журналом бегала, – охотно пояснила Таня. – И что Марина с нами на базу поедет. А еще Лада, Руслан Юнирович и… – Она, как недавно Екатерина Владимировна, тоже выдержала красноречивую показательную паузу, сделала большие глаза и только потом выдохнула: – Пашечка. Представляешь?

«Пашечкой», произнося это имя непременно с томным придыханием, девчонки называли студента-практиканта Павла, который пришел в интернат две недели назад. Его появление практически с первых мгновений вызвало целую эмоциональную бурю среди местных обитателей. Возможно, включая даже педагогический состав. Но ничего тут удивительного.

Сотрудник-мужчина в любой школе большая редкость. В интернате их тоже раз-два и обчелся. Военрук – подполковник в отставке. Физрук и трудовик, которые тоже уже заметно в возрасте. Пришедший в прошлом году учитель географии Руслан Юнирович. Ну и дворник дядя Вася. Правда, его вообще лучше не считать. Но даже молодой географ на фоне практиканта безнадежно мерк, смотрелся слишком бледно и скучновато.

То ли дело Пашечка. Он был та-аким симпатичным! Со спортивной фигурой, довольно высокий, темноволосый, голубоглазый. Никогда не терялся, всегда знал, как ответить на подначки учеников, не отмахивался безразлично или раздраженно от навязчивого ребячьего внимания и вопросов. Еще и специальность у него необычная, даже какая-то особенно таинственная: пси-хо-лог.

Но главное, он так обаятельно улыбался! В отличие от большинства учителей и воспитателей, вечно ходивших или с очень серьезными, или с откровенно недовольными, или с утомленными лицами. И тоже, в отличие от них, разрешил обращаться к себе не по имени-отчеству, а как вожатая Лада, просто по имени – Павел.

– Пашечка, – с умилением повторила Таня, мечтательно закатив глаза. – И почти две недели на свободе! – Она даже подпрыгнула на ходу и взвизгнула от удовольствия, не в силах сдержать переполнявшие ее эмоции. – Отпад же, Майка! – Потом с недоумением воззрилась на подругу: – Ну ты чего? Совсем, что ли, не рада?

Майя независимо дернула плечами.

Если честно, она была рада ничуть не меньше, что не придется торчать все каникулы в интернате. Предстоящая поездка действительно выглядела притягательно, можно даже сказать, как самый настоящий волшебный новогодний подарок. И пусть рядом окажутся не родители, а все та же знакомая и чуть поднадоевшая компания во главе с воспитательницей Мариной Борисовной, зато остальное…

Но не признаваться же, не прыгать и не визжать от восторга, как подруга. А та уже торопливо рассказывала о своем очередном озарении.

Идеи не просто, как часто рисовали на картинках, словно лампочки внезапно загорались у нее в голове, а вспыхивали по очереди почти без перерыва, как бегущие огоньки на елочной гирлянде. И Таня, не откладывая, сразу делилась ими с Майей.

– А вдруг Пашечка нас гипнозу научит. Если попросить. Вот научимся и будем учителям внушать, что захотим. Например, чтобы они нам просто так пятерки ставили. Или воспитателям. – Таня заводила перед собой руками, взвыла низким потусторонним голосом: – Марина Борисовна, это не мы шестиклашкам в компот соли подсыпали. Это всё барабашка.

Майя не удержалась, хохотнула.

– Ну наконец-то, Бессмертнова! – удовлетворенно подытожила подруга. – Вот теперь я тебя узнаю. – И затарахтела с удвоенной энергией: – И вообще, можно уже начинать собираться. Список составить, что с собой взять. Новый год же. Может, нам и там дискотеку устроят. Ладу точно получится уговорить, она согласится. Да и Пашечка наверняка тоже. А еще я у девчонок из десятого тушь, тени и блеск для губ попрошу. Надеюсь, они дадут, не пожмотятся.

– Наверняка, – кивнула Майя.

Девчонки обнялись и, громко распевая про белые розы, умирающие на морозе[1], потопали дальше к переходу, ведущему из учебного в жилой корпус.

Пока ехали до базы, начался снегопад. Снег валил и валил, не прекращая, крупными тяжелыми хлопьями, похожими на куски ваты, делая и без того плотно укрывавшее мир белое покрывало еще пышнее и толще. Водитель автобуса даже занервничал, с тревогой наблюдая, как заносит проложенную между высокими сугробами колею, но остальные, наоборот, были только рады. Особенно когда узнали, что к самой базе их все-таки довезут на санях.

Те уже заранее поджидали на дороге, скрепленные друг с другом паровозиком. Правда, запряженные не птицей-тройкой, а видавшим виды гусеничным трактором, громко тарахтевшим и пускавшим из трубы легкий серый дымок.

Заметив их, ребята повскакивали с мест, ринулись к выходу, игнорируя окрики взрослых и заставляя водителя занервничать еще сильнее. Тот даже доезжать не стал, надавил на тормоз, открыл двери.

Интернатские, как рассыпанные горошины, запрыгали вниз, нетерпеливо подталкивая друг друга и восторженно вопя. Ну и, конечно, не обошлось без происшествий.

Семиклассник Игорь Сарафанов то ли оступился, то ли оттолкнулся слишком сильно, поэтому, приземлившись, не удержался на ногах, пролетел дальше, воткнулся головой прямиком в высокий придорожный сугроб.

Никто не испугался, никто ему не посочувствовал, только громче заржали, наблюдая, как он выбирался, весь облепленный снегом. Даже лица почти не видно, вместо него комковатая белая маска.

Да он и сам ничуть не расстроился, отплевывался, обтирался, но тоже ржал.

Лада спрыгнула на дорогу сразу за ребятами, устремилась на помощь Игорю, но убедившись, что тот не просто не пострадал, а еще и крайне доволен всеобщим вниманием, остановилась, рассмеялась вместе с остальными, махнув рукой в сторону саней, возвестила жизнерадостно:

– Обещали вам катание шефы, вот! Даже три года ждать не пришлось. И конь в наличии. Пусть и железный.

Следующим из автобуса вылез Руслан Юнирович, огляделся, строго крикнул вслед спешно ломанувшемуся к саням Игорю:

– Сарафанов, куда? А вещи? И вообще, как можно так себя вести? Ты разве не знаешь, что первыми рассаживаются девочки?

Тот остановился, обернулся нехотя, зыркнул недовольно, но в этот момент его окликнул стоявший на подножке автобуса Павел:

– Эй, Игорь, давай сюда. Без тебя точно не справимся. Нам сила нужна.

Сарафанов действительно был самым крупным в группе, но не самым отзывчивым – лишний раз да по собственной инициативе точно не разбежится помогать. А тут не отказался, растянул губы в самодовольной ухмылке, вернулся к автобусу и принялся принимать выгружаемый из него багаж. Еще и пытался командовать девчонками, чтобы они порасторопней разбирали свои чемоданы и сумки.

Когда автобус окончательно опустел, водитель выглянул из дверей, произнес на прощание:

– Хороших вам праздников, счастья, удачи и всего-всего. – Помахал рукой и уехал, а они разместились по саням, на всякий случай устроили перекличку, проверяя, все ли в наличии.

Павел забрался в сани последним и, прежде чем усесться, подмигнул Ладе, поймав ее взгляд. Она немного растерялась от неожиданности, но улыбнулась в ответ, подумала: все-таки хорошо, что обаятельный практикант тоже поехал с ними в качестве сопровождающего.

Он очень быстро нашел контакт с учениками, умел подобрать нужное слово. И ребята потянулись к нему, даже самые несговорчивые и сложные, даже признанные индивидуалисты и одиночки вроде Ильи Храмова. Ну и конечно, с ним было интересней и веселей, чем с какой-нибудь учительницей, больше всего озабоченной тем, чтобы дети вели себя спокойно и дисциплинированно.

– Ну что? Готовы? – поинтересовался тракторист, одетый в фуфайку и шапку-ушанку, и, услышав не совсем стройный, но дружный утвердительный ответ, полез в кабину.

Спустя пару секунд трактор затарахтел еще сильнее, тронулся с места, натягивая трос. Сани первым делом резко дернулись, но потом покатились ровно и плавно.

Ребята, осыпаемые пушистыми хлопьями, радостные, возбужденные, разрумянившиеся, сначала просто переговарились и смеялись. Затем, подхватив за вечными генераторами всяческих идей, как полезных, так и вредных, подружками-восьмиклассницами Майей Бессмертновой и Таней Кашириной, принялись хором горланить песню «Три белых коня»[2].

Лада тоже пела, тоже радовалась и старалась не замечать немного отстраненный взгляд Марины Борисовны. Та как будто была вместе с ними, но одновременно где-то далеко, слишком напоминая заколдованную Марью-искусницу из фильма-сказки, на всё, что ни случалось, повторявшую «Что воля, что неволя, все равно». И ее дочь Света, тоже поехавшая на базу, чтобы не остаться дома одной, легко заражалась настроением матери, не участвовала в общем веселье, не пела, не болтала, а молча смотрела на разворачивавшийся перед глазами почти монохромный пейзаж.

Доехали быстро, даже слишком быстро, но все равно засыпало всех основательно. Уже минут через десять, будто на поляроидом снимке, сквозь снежную пелену проступили высокие ворота с названием «Речные зори» и огромной надписью «Добро пожаловать!». Но трактор не остановился, поскрежетал дальше, прямо по территории, мимо дощатых летних домиков и летней сцены до небольшого двухэтажного кирпичного корпуса, возле которого невысокий поджарый пожилой мужчина воевал с растущими чуть ли не на глазах сугробами.

Завидев торжественную процессию, он воткнул в снег широкую деревянную лопату, направился к двери, зашел внутрь здания, но почти сразу вернулся. И не один, а вместе с полной круглолицей женщиной примерно его лет, которая сразу устремилась навстречу приехавшим, громогласно и жизнерадостно произнося на ходу:

– Здравствуйте! Добрались наконец-то. – Она без труда выцепила взглядом самую старшую и серьезную из всех, Марину Борисовну, и дальше в основном обращалась уже к ней. – Меня Антонина Петровна зовут. Можно тетя Тоня. Я здесь поваром работаю, а сейчас, пока никого нет, еще и хозяйством заведую. – Повариха махнула рукой в сторону мужчины, который не стал подходить близко, а наблюдал издалека, опираясь о свою лопату. – А это Юсуф, мой муж. Когда что понадобится, вы к нему обращайтесь. Так-то он сторож, но и по электричеству, и если что починить. И где всякий инвентарь лежит, покажет.

Пока она говорила, Марина Борисовна кивала в такт словам, но как-то чересчур автоматически, словно старательно создавала впечатление, что внимательно слушала, а на самом деле… На самом деле больше думала о чем-то своем, а чужие слова проносились мимо, почти не задевая и не попадая в сознание. По крайней мере, Ладе так представлялось.

Причину она знала. Ее в основном и обсуждали в последнее время среди педсостава. Причем исключительно по секрету. Но так всегда случалось: чем чаще повторяли про секретность, тем больше народу оказывалось в курсе.

Марине Борисовне и предложили поехать с ребятами на базу из расчета, что той самой не захочется сидеть в праздник без мужа в опустевшей квартире. А такая поездка, рассудили, пойдет ей только на пользу, отвлечет. И саму воспитательницу, и ее дочь Свету, которая тоже училась в интернате и поэтому вполне подходила под статус его воспитанницы.

– Вылезаем, ребята! – бодро скомандовала Лада, махнула рукой.

Притихшие было ученики опять возбужденно заголосили, зашевелились, выбираясь из саней, принялись отряхиваться от снега, налипшего за время пути. Правда, толку от этого было мало: уже через несколько секунд бесконечно сыпавшие с низкого неба белые хлопья опять покрывали одежду.

– Да уж, валит-то как сегодня! – глядя на ребят, воскликнула тетя Тоня. – Юсуф чистить не успевает. – Снова посмотрела на Марину Борисовну. – Но вы не переживайте, внутри тепло, хорошо. И обед уже готов, – сообщила самодовольно, – вас дожидается. Только разложить осталось. – Затем, будто спохватившись, выдала скороговоркой: – И вы проходите, проходите, пока еще больше не засыпало. Вещички заносите. А я вам сейчас и там все покажу.

На вид непримечательное снаружи, здание действительно оказалось довольно уютным внутри. Зайдя в него, они в первую очередь попали в фойе, заставленное мягкими диванчиками и креслами. Тетя Тоня подошла к стоящему напротив дверей столику, или, скорее, к стойке, за которой летом наверняка стоял администратор, занимавшийся размещением вновь прибывших отдыхающих, подхватила лежащий там листок и опять направилась к Марине Борисовне.

– Вот вам списочек комнат с количеством мест. Вы уж сами распределяйте, кого куда. А так там всё уже готово. И кровати застелены.

– Хорошо, – произнесла Марина Борисовна, но даже руки не подняла, чтобы забрать протянутую ей бумажку.

Лада вмешалась, придвинулась, проговорила мягко:

– Давайте мне. – Перехватила листочек.

Внезапно рядом возник Павел, поинтересовался, выразительно дернув бровями:

– Ну и где эти комнаты находятся?

– Так на втором этаже, – пояснила тетя Тоня. – Я вас сейчас провожу.

Но он возразил, сдержанно улыбнувшись:

– Да нет, спасибо, не беспокойтесь. Мы и сами доберемся, не заблудимся. – И опять спросил: – А вам на кухне помочь не надо? На столы накрыть, обед разложить.

Повариха, не удержавшись, тоже улыбнулась.

– Да что вы? – замахала руками, заверила кокетливо: – Я и сама справлюсь. Вас не так уж и много. Как раз успею, пока вы располагаетесь. – И обеспокоенно предупредила: – Только вы уж сильно не задерживайтесь. А то суп остынет.

– Сильно точно не задержимся, – пообещал ей Павел. – Ради вкусного обеда кто ж не поторопится?

И только Руслан Юнирович опять остался в стороне, словно был тут лишним. Ему тоже хотелось, как Павлу, с ходу очаровывать людей, но нужные слова приходили в голову с опозданием, когда уже были высказаны кем-то другим. Да и по жизни Руслан не привык вылезать вперед, привлекать к себе внимание, навязываться. А еще его что-то неуловимо напрягало в практиканте. Хотя тут, возможно, дело в Ладе.

– Обалдеть! – протянула Таня, бросив на кровать увесистую сумку с вещами и еще раз оглядевшись. – Вот это, я понимаю, житуха! – Она вернулась к входной двери, но не стала ее открывать, а распахнула другую, находившуюся в боковой стене совсем рядом, заглянула внутрь, сообщила восхищенно: – Зацените, тут туалет в каждом номере. – Щелкнула выключателем. – И душ. Майка, иди позырь! Тут душ есть. Можно хоть сейчас помыться.

Майя поднялась с кровати, которую как раз тестировала на мягкость и упругость, двинулась на зов подруги. Подошла, привалилась к косяку, заглянула внутрь санузла, по которому с видом увлеченного туриста разгуливала Таня, трогая все подряд, словно проверяя на материальность.

В принципе душ не представлял собой ничего особенного. Просто часть санузла отделили клеенчатой шторкой, за которой скрывалась обычная труба, идущая вверх по стене, с лейкой на конце, да слив в полу. Но зато все такое аккуратное, светлое, чистенькое. Не то что в интернатской банной комнате. Точнее, двух комнатах – одна для мальчиков, другая для девочек.

Там всегда было не только влажно и душно, но и царил полумрак. Правда, последнее к лучшему: ты меньше видишь остальных, остальные меньше видят тебя. Потому что оказаться в банной в одиночестве или вдвоем – это из разряда фантастики. Получилось бы, только если прогулять уроки или глубокой ночью. А тут будто и правда твой личный душ, почти как ванна дома, и для Тани действительно невиданная роскошь.

– Отпад! – выдала подруга. – Нам даже мыло положили одноразовое!

Сгребла с полочки под зеркалом три маленьких шелестящих прямоугольника, обернулась:

– Заберем, да? Не станем тратить? – И сразу распределила по-честному: первый отдала Майе, второй засунула себе в карман, а третий… повертела в руке и рассудительно заключила: – Хотя одно можно. – Она, не откладывая, разорвала упаковку, достала аккуратный бледно-зеленый овальчик, поднесла к носу.

– Светусик же не будет против, поделится? – проговорила, с удовольствием втягивая терпкий травяной аромат. – Ей-то зачем? У нее и так всё есть.

В доставшейся им комнате стояло три кровати, и, естественно, им подкинули соседку, Свету Курдюмову.

– Да почему к нам-то? – услышав, кто будет жить вместе с ними, сердито пробубнила Таня, в поисках поддержки глянула на Майю.

Та вполне разделяла ее возмущение. Вариант не самый лучший, скорее, самый худший из возможных.

Понятно, что все места наперечет и вдвоем их в любом случае не оставили бы, но даже на Полинку Пирогову из шестого они охотнее согласились бы. Ее хоть и считали чуток поехавшей, но зато она добрая, наивная и послушная – что попросишь, то и делала. К тому же она своя, а Курдюмова…

На самом деле Курдюмова была совсем не интернатской. Только учиться приходила, а жила дома, с папочкой и мамочкой. А если и ночевала в интернате, то лишь когда Марина Борисовна оставалась дежурить. Да и то не каждый раз, а очень-очень редко. И на базу она поехала не за какие-то особые заслуги, а исключительно в комплекте с родительницей.

– Вот и чего от такой ждать? В ее присутствии даже не поговоришь нормально. А вдруг она обо всем, что услышала и увидела, станет докладывать маме-воспитательнице? – Пусть подружки и считали Марину Борисовну нормальной, но совсем не хотели делить с ней свои откровения и секреты. Им это зачем?

– Мы что, крайние? – продолжала возмущаться Таня, хотя по-прежнему громко высказать свои претензии не решалась.

Ведь не заявишь Марине Борисовне: «Поселите к нам кого угодно, только не вашу дочку. А с ней мы жить не хотим. Именно по этой причине». Зато сейчас, когда они находились в комнате только втроем, Каширина уже не стеснялась. Закончив с изучением санузла, переключилась на Свету.

– Курдюмова, а ты уверена, что именно тут жить хочешь? – поинтересовалась с язвительным вызовом. – Может, все-таки пойдешь к мамке попросишься? Ты же привыкла всегда с мамочкой. И в школе, и дома. А у них с Ладой тоже комната наверняка трехместная.

Света водрузила на кровать небольшой, на вид почти новенький чемодан, щелкнула замками, откинула крышку, пробормотала тихонько, но достаточно спокойно:

– Меня и тут устраивает. – Но как будто своим вещам, а не Тане, потому что даже не посмотрела в ее сторону.

– Устраивает? – переспросила Каширина, озадаченно приподняв брови, но потом независимо пожала плечами, заключила: – Ну ладно, – и направилась к своей кровати.

Света наклонилась над открытым чемоданом. Но Таня вместо того, чтобы двинуть прямо, внезапно взяла немного вбок и, проходя мимо, толкнула соседку нарочно выпяченным бедром. Довольно сильно толкнула. От чего та качнулась вперед, едва не врезавшись головой в стену и не рухнув на кровать. Спасли ее только выставленные перед собой руки.

– Ой, – театрально выдохнула Таня, пропела тоненьким невинным голоском: – Извини, Курдюмова. Я иногда прям та-акая неуклюжая, просто ужас. Сама не знаю, что с этим делать. Только мамочке, очень прошу, на меня не жалуйся. Я ведь не нарочно. Честное слово.

Хотела похлопать Свету по плечу, по-дружески, хотя наверняка тоже сильнее, чем требовалось, но передумала. Вместо этого, кое-что заметив, стремительно нагнулась, ухватив за один из кончиков, вытянула из груды вещей оранжево-красный тканевый треугольник, воскликнула:

– Майк, ты тока глянь! Она еще и галстук сюда притащила. Пионер всем пример! – Помахала им сначала над головой, потом почти у Курдюмовой под носом, явно рассчитывая, что та сразу бросится его ловить и выхватывать, словно водящий в игре «Собачка»[3].

Но та не поддалась на провокацию, распрямилась, глянула на Таню исподлобья.

– Отдай! – произнесла глухо и твердо.

Майя, устроившись возле окна, наблюдала за происходящим, разрываясь между желаниями осадить подругу и не вмешиваться. С одной стороны, Таня вроде бы перегибала, цепляя Курдюмову. Но с другой – Майя и сама ее отношение разделяла.

Света ведь и ее порядком раздражала. Потому что была чужая, не такая, как остальные. Потому что имела то, о чем большинство из них могли только мечтать и фантазировать.

Даже если родители Курдюмовой развелись, они же все равно оставались рядом, никуда не исчезли, не забыли про своего ребенка. Не отказывались забирать на каникулы и выходные, выдумывая дурацкие оправдания, как Майин отец. И не сдавали ее государству сразу после рождения, будто ненужный хлам, как Танькины.

Да, подруга своих маму и папу никогда в глаза не видела и даже приблизительно не представляла, кто они и какие. Ей и фамилию-имя-отчество давали совершенно посторонние люди, особо не выбирая, от потолка. Что в голову пришло, так и назвали. И Майя прекрасно понимала, почему Таня злится.

Вот и не торопилась влезать, даже когда напряжение возросло почти до предела, а перепалка грозила перерасти в драку. Правда, и без ее участия все благополучно разрешилось.

Раздался стук в дверь, а затем голос географа Руслана Юнировича:

– Ребята, девчата, выходим. Нас обед ждет. Побыстрее.

Майя оттолкнулась от подоконника.

– Идем, – распорядилась громко. – А то правда жрать хочется. – И сама первой двинула к выходу.

Таня разочарованно поморщилась, небрежно скомкав галстук, ткнула им Курдюмовой в грудь.

– На, забирай. – Потом развернулась, потопала за подругой.

Не успели выйти в коридор, как дверь находившейся напротив комнаты распахнулась. Из нее вывалили Димка Бармута и Жека Заветов.

– О! – радостно выдохнул последний. – Вы тут?

– А где мы, по-твоему, должны быть? – фыркнула Таня. – На улице в сугробе сидеть?

– Да я просто не знал, что вы с нами рядом, – принялся оправдываться Жека, но Майя уже не смотрела в его сторону и не слушала.

Потому что, повернув голову, хотя и не собиралась, но, будто что-то подтолкнуло, увидела Илью Храмова. Он тоже вышел из комнаты, следующей по направлению к лестнице, тоже повернул голову, совсем не туда, куда бы следовало, и тоже увидел Майю.

Они зацепились взглядами всего на пару секунд. Дольше Майя не выдержала, почувствовав, как ее привычно обожгло изнутри, торопливо отвернулась. Попыталась вникнуть, о чем болтает Таня с мальчишками, но не смогла – мысли были заняты другим.

Илья учился в параллельном восьмом, и в школе они встречались только на переменах. В жилом корпусе, конечно, почаще. Правда, в основном их общение так и ограничивалось взглядами. Но ведь те были не простыми, а особенными.

По крайней мере, Майе так казалось. Потому что каждый раз, когда глаза их встречались, она замирала, а внутри вспыхивал жаркий огонь. А ведь еще в прошлом учебном году ничего подобного не происходило.

Или все-таки происходило, но только чуть-чуть, и ничто не мешало обратиться, подойти, заговорить. А теперь очень даже мешало. Не получалось просто так, как раньше, и Майя до сих пор не смогла разобраться, что это значило.

Ну, то есть про себя-то она прекрасно понимала, что ощущала, чего хотела и ждала. А что чувствовал Илья?

Да кто его знает!

Иногда Майя верила, будто он тоже к ней неравнодушен. И даже очень. А иначе почему так смотрел?

Но с другой стороны, если до сих пор только смотрел, значит, не испытывал ничего особенного. Значит, она просто додумывала, выдавала желаемое за действительное. Как последняя по уши втрескавшаяся идиотка.

Она даже злилась временами. На Илью, на себя. Твердо решала в следующий раз обязательно подойти, спросить с нахальным вызовом: «Ну вот чего ты на меня выпялился? Влюбился?» Вроде как по приколу. Если так, то не слишком и трудно. Но снова и снова трусила, не подходила, не спрашивала.

– Ребята! – Опять голос географа вырвал Майю из потока мыслей. Тот одновременно и командовал, и уговаривал: – Не стоим, спускаемся. Ждут же нас, и обед остынет. – Руслан Юнирович подошел, подтолкнул в спину оказавшегося к нему ближе остальных Бармуту, повторил: – Всё, идем, не задерживаемся. И другим пройти не мешаем.

Последними в коридор выбрались девчонки-шестиклассницы Полина Пирогова, Юля Рымова и Ралина Хакимова. Географ, убедившись, что все комнаты опустели, двинулся следом за ними.

Столовая, как и кухня, располагалась на первом этаже, но вход в нее находился не рядом с лестницей, а в противоположном конце фойе. И не только в столовую. Сразу за стойкой администратора имелась еще одна дверь, обитая дерматином, высокая, двустворчатая. И сейчас одна из ее створок была широко распахнута.

Полину словно магнитом притянуло к этому проему. Может, успела что-то заметить, а может, подействовала какая-то неведомая сила, например любопытство или интуиция.

За дверью пряталось довольно просторное помещение, в котором, скорее всего, проводили разные развлекательные мероприятия и дискотеки. Тяжелые плотные шторы на больших окнах были не до конца задернуты, и проникавшего между ними света оказалось вполне достаточно, чтобы рассмотреть обстановку.

И ряды откидных кресел, только не фанерных, как в интернатском актовом зале, а мягких, выстроившиеся вдоль стен. И небольшое возвышение вроде маленькой сцены, над которой висел зеркальный диско-шар. Именно на ней стояла обещанная шефами елка, а рядом разместились несколько картонных коробок, наверняка с игрушками и другими украшениями.

– Н-наряжать будем? – широко распахнув глаза, совсем как маленький ребенок, восторженно воскликнула Полина, откинула длинную челку, так, что стал виден оставшийся после аварии уродливый шрам на лбу, кинулась к сцене. – Я умею! Я не разобью!

– Поля! – устремился за ней Руслан Юнирович, нагнал, ухватил за руку, останавливая. – Пока еще не время. Потом. В первую очередь надо пообедать.

Полина обернулась, вскинула голову.

– Н-но ведь можно будет, д-да? И мне? – спросила, заглядывая ему в глаза.

– Конечно.

Разве Руслан Юнирович мог ей отказать? Тем более так и планировали – украшать елку всем вместе. Но позже.

Бросив грустный прощальный взгляд на манящие коробки, Полина послушно вышла назад в фойе и поплелась за географом. А елка осталась стоять в пыльном сумраке зала, такая же, как она, одинокая.

Полине было хорошо знакомо это чувство. Оно возникло и никуда не уходило с того самого дня, когда сначала они ехали в машине втроем, а потом родителей не стало.

Три минус два получилось один. Точнее, одна. И Полина мысленно пообещала елке обязательно вернуться. Как только представится возможность.

Столовая запросто могла бы вместить гораздо больше гостей. Часть столов даже накрывать не стали. Меню, конечно, изысками не баловало, но традиционные первое-второе-компот плюс булочка показались ребятам вкуснее, чем интернатские. Готовила тетя Тоня от души.

Полина, не прислушиваясь к чужим разговорам, торопливо выхлебала суп. Чем быстрее она пообедает, тем скорее вернется в зал. Ей непременно хотелось прийти туда первой, раньше всех, чтобы вволю налюбоваться блестящими шарами, покрытыми серебряным инеем шишками, колокольчиками, прозрачными цветными сосульками и прочими волшебными игрушками.

– Полька, а ты как считаешь? – сквозь мысли пробились обращенные к ней слова.

Она отвела взгляд от тарелки, недоуменно посмотрела на сидящую на соседнем стуле Юлю Рымову.

– Да чего ты у нее спрашиваешь? – с особыми многозначительными интонациями прошипела Ралина Хакимова. – Знаешь же.

Хорошо хоть, у виска пальцем не покрутила, как часто делали многие, но все равно немного обидно. И Полина нарочно уточнила, как всегда запнувшись на первом звуке:

– П-по поводу чего?

– Как думаешь, что нам здесь подарят на Новый год? – проговорила Юля, вздохнула мечтательно. – Я бы от «Ну, погоди!»[4] не отказалась.

– Ага, как же! – фыркнула Ралина. – Закатай губу обратно. Вручат, как всегда, мешок конфет – и харэ.

– Р-разве плохо? – Полина пожала плечами и опять перестала слушать, о чем болтали соседки.

Поспешно расправившись с компотом и булочкой, она выбралась из-за стола, торопливо, чтобы никто не заметил и не успел остановить, выскользнула из столовой и вернулась в зал к елке. Села перед коробками, с радостным предвкушением открыла одну, нетерпеливо отбросила лежащие сверху старые газеты и… не в силах удержаться, громко вскрикнула.

Осколки, осколки, только блестящие осколки! И сколько ни копайся в них, больше ничего не найти. Ни одной целой игрушки!

Полина открыла другую коробку. Всё то же. И лишь в третьей поверх осколков лежал огромный желтый шар. Единственный! Полина подхватила его дрожащими руками и только сейчас увидела, как по пальцам стекает кровь, сочившаяся из тонких порезов.

Буквально в одну секунду она окрасила желтый шар в ярко-красный. Полина завизжала от ужаса. Звук хлестал из горла, будто вода из сорванного крана. И кровь хлестала, постепенно заливая все вокруг.

Полина не услышала, как, ворвавшись в зал, испуганно закричала Лада:

– Поля! Полиночка! Что с тобой?

Не заметила, как она подбежала к ней вместе с Русланом Юнировичем. Только ощутила, как вожатая ее обняла, прижала к себе.

– Чш-ш-ш. Тихо, моя хорошая, тихо, – зашептала успокаивающе. – Все хорошо. Все в порядке. – Гладила по спине, покачивала, словно убаюкивала, совсем как маленькую. Потом осторожно потянула вверх. – Давай, поднимайся тихонечко. Сейчас пойдем в комнату, отдохнешь.

Руслан Юнирович, не понимая, почему чувствовал себя виноватым, может, потому, что не остановил девчушку, позволил раньше времени войти в зал, вмешался.

– Я донесу, – заявил уверенно, не дожидаясь одобрения наклонился, подхватил Полину на руки, легко распрямился.

Та всхлипывала и испуганно косилась на закрытые коробки с елочными украшениями. Бормотала что-то бессвязное про осколки, про желтый шар, про елку, которая не хотела остаться одной.

Руслан Юнирович стремительно зашагал к дверям, затем к лестнице. Лада шла следом.

В коридоре второго этажа толпились ребята, строили догадки, что могло произойти. Географ притормозил нерешительно, вопросительно оглянулся на Ладу:

– В какую комнату нести?

Та растерянно повертела головой. Она тоже пока не запомнила, кто где разместился. Хорошо, Юля Рымова подсказала.

– Сюда, – окликнула, призывно помахала рукой. – Полина с нами живет.

Пройдя в комнату, Руслан Юнирович усадил Полину на ближайшую кровать. Лада устроилась рядом, опять обняла, но успокоить девочку никак не получалось. Она не поддавалась уговорам, с головой погрузившись в собственный кошмар, плакала и жалобно причитала на одной ноте. Ласковые слова, словно скупые капли дождя, падавшие на растрескавшуюся почву, не приносили никакой пользы.

Потом в комнате появился Павел, поинтересовался осторожно:

– Что тут у вас? – Но сам понял, без объяснений, предложил: – Может, я попробую? Не зря же учусь. – Пристально посмотрел Ладе в глаза, произнес негромко: – Доверишь?

Она даже не засомневалась. А почему нет? Он ведь действительно специалист, пусть и будущий, но, судя по его отношениям с учениками, уже и сейчас отличный. Тем более от вида безутешно рыдавшей и вздрагивавшей Полины сердце разрывалось и ныло.

Лада поднялась, уступая Павлу место. Но тот не стал усаживаться на кровать, опустился на корточки, упершись ладонями в ее край, но тут же обернулся.

– Только выйдите все, хорошо? – попросил, добавил шепотом: – У нее истерика. Надо действовать очень осторожно.

И Лада опять согласилась. Приобняв за плечи, мягко подтолкнула Юлю с Ралиной, направляя к выходу, и сама вышла почти на цыпочках, бесшумно прикрыла за собой дверь.

Оказавшись в коридоре, Хакимова показательно вздохнула, пробубнила недовольно:

– Все свои вещи раскладывают, а мы как дурочки здесь торчим. И всё из-за Пироговой.

Она придвинулась назад к двери, прижалась ухом к щели между ней и косяком. Но Лада глянула с упреком, укоризненно покачала головой. Ралина, одновременно смутившись и обидевшись, набычилась еще сильнее и, не удержавшись, негодующе высказала:

– Вот зачем эту придурочную взяли! Как всегда, из жалости? Лучше бы вместо нее кто-то другой поехал.

После ужина действительно собрались в зале на первом этаже, чтобы украсить его и елку к предстоящему празднику. Полина тоже пришла вместе со всеми и выглядела как ни в чем не бывало, словно и не случилось с ней совсем недавно ужасной истерики.

Ее соседки Юля с Ралиной, вернувшись в комнату, пытались выяснить, отчего она так психанула, расспрашивали, но Полина в ответ только удивленно хлопала ресницами, абсолютно не понимая, о чем они говорили. Да не плакала она и после обеда никуда не сбегала тайком, а сразу вернулась в комнату и занялась вещами.

Она и сейчас, пока распечатывали коробки с украшениями, разбирали их содержимое и распределяли обязанности, только радостно улыбалась, не могла устоять на месте от предвкушения и жалостливо канючила:

– А м-можно я, можно я сама выберу и повешу? П-первая. Н-ну можно? П-пожалуйста! – словно не училась уже в шестом, а все еще ходила в старшую группу детского сада.

Лада, конечно, быстро сдалась.

– Можно, Полюшка, можно. Только не торопись. – Потом, под влиянием внезапного озарения, окинула взглядом остальных, объявила во всеуслышание: – Сейчас каждый выберет по игрушке. Но по очереди и аккуратно. Не поколотите. А когда будете вешать на елку, обязательно загадайте желание.

Хотя многие и сделали вид, что отнеслись к ее идее весьма критично, они ведь не маленькие и в подобные чудеса давно не верили, даже похихикали и позакатывали глаза, но в конце концов ни один не отказался. Даже взрослые, даже Марина Борисовна, пусть проделала это с весьма отстраненным и равнодушным видом, взяв из коробки первую попавшуюся игрушку, и на самом деле вряд ли что-то загадала.

Сама Лада выбрала запорошенную снежными блестками избушку, и, конечно же, не случайно. Хотела пожелать, чтобы каждый из присутствующих ребят обрел свой дом или вернулся в тот, который считал родным. Подошла к елке, а пока прикидывала, куда лучше повесить, рядом пристроился Павел.

Он держал за ниточку новогодние часы, навсегда остановившиеся на самом удивительном, самом многообещающем и тревожащем моменте без пяти двенадцать. Казалось бы, что такого, всего каких-то пять минут. Но недаром в старом еще фильме «Карнавальная ночь» героиня Людмилы Гурченко спела про них целую песню.

Лада и сама долго присматривалась к этим часам, но, как бы нелепо и по-детски ни прозвучало, побоялась ответственности. Вот Павлу подобные мысли наверняка и в голову не пришли. Он слишком рациональный и уверенный в себе, чтобы думать о таких глупостях.

Заметив, что Лада рассматривает игрушку, Павел оценивающе прищурился, едва заметно улыбнулся. А у нее сердце непонятно почему забилось чаще. Ну не от того же, что вдруг решила, будто он предложит поменяться, и заранее смутилась.

Внезапно заторопившись, она почти не глядя потянулась к ветке. Но, оказалось, и Павел облюбовал ту же, тоже потянулся, и, не успев вовремя осознать и остановиться, они соприкоснулись тыльными сторонами ладоней и пальцами.

– Извини, – выдохнула Лада, поспешно отдергивая руку.

– За что? – Павел опять улыбнулся, чуть отодвинулся, определил: – Вешай. А я другое место выберу. Я и правда что-то не подумал, что часы должны висеть повыше. Сейчас табуретка освободится, и пристрою поближе к макушке. – Он, запрокинув голову, окинул взглядом елку, потом опять посмотрел на Ладу, спросил: – А ты почему и тут в галстуке? Не надоел?

– Нет. Я же вожатая, привыкла, – откликнулась та. – И сейчас ведь тоже на работе. – Тихонько проговорила, не адресуя конкретно никому, а куда-то в пространство: – Мы все на работе. Постоянно. Пока с ними рядом. – Не устало, не возмущенно, не обиженно, наоборот, ей очень нравилось ощущать себя необходимой частью их большой интернатской семьи.

Лада повесила домик на колючую зеленую лапу, не забыв загадать желание. Еще и добавила к нему: «Пусть эта поездка для всех нас станет особенной». Затем опять развернулась к Павлу.

– А ты почти как волшебник, – произнесла. – Я сколько ни старалась, никак Полю успокоить не могла. А теперь она бегает радостная, словно ничего и не было.

– Да ерунда, – отмахнулся он, чуть нахмурившись. – Типичный случай. Делов-то: просто снять острый фактор, убрать блок. – Павел вовсе не красовался, говорил спокойно и сдержанно, словно объяснял новый материал на уроке. – А ты же вроде в педе заочно учишься. Разве вы такое не проходили?

– Да мы пока только по верхам, – с сожалением призналась Лада. – Наскоком-набегом. Я про такое даже не слышала.

– Если интересуешься, я могу рассказать, – тут же предложил он. – Естественно, что сам уже знаю.

– Конечно интересуюсь, – кивнула Лада, почувствовав себя на месте учеников, которые вечно крутились рядом с практикантом, просили рассказать про гипноз и прочие психологические фокусы, в которые от души верили.

Правда, сама она подобным не увлекалась и вообще относилась весьма скептически. Но про то, как легко и быстро успокоить впавшего в истерику ребенка, отвлечь от печальных мыслей и воспоминаний, заставить снова беззаботно улыбаться, она бы с удовольствием послушала.

Даже в случае обычных домашних детей без таких ситуаций не обходилось. А что уж говорить про их интернатских!

Через час зал уже было не узнать. На шторах белели вырезанные из бумаги снежинки, с протянутых под потолком веревок свисала разноцветная мишура, сделанные из нее же фонарики и напоминавшие помпоны шары. На зеленых колючих лапах елки поблескивали игрушки, переливался дождик, а чуть глубже прятались лампочки гирлянды: красные, желтые, зеленые и синие.

Осталось только убедиться, что она работала. Потому что какая новогодняя елка без праздничных огней?

– Ну что, пробуем или до завтра ждем? – подняв с дощатого пола сцены длинный конец провода от елочной гирлянды, осведомился Павел.

– Д-давайте сейчас, – опередив остальных, воскликнула Полина, немного смутилась, когда на нее обернулись все разом, но все равно упрямо повторила: – С-сейчас. – Исподлобья уставилась на Павла.

– Сейчас так сейчас, – согласился тот, но для начала вопросительно глянул на Марину Борисовну, как на самую главную.

Воспитательница безразлично пожала плечами.

– Свет кто-нибудь выключит? – опять осведомился Павел, присел рядом с розеткой, нацелился в нее вилкой.

Полина и тут бы с радостью вызвалась, но на этот раз постеснялась. Тем более почти возле самых выключателей оказался Илья Храмов.

– Сделаю, – сообщил он коротко, придвинулся поближе к расположившемуся возле дверей рядку пластиковых прямоугольников, вскинул руку, предупредил: – Выключаю. – И не торопясь пробежался пальцами по клавишам, щелкая ими по очереди: первой, второй, третьей.

Зал хоть и не мгновенно, но довольно быстро затопило темнотой. Правда, не кромешной, а чуть прозрачной. Ее разбавлял одновременно и приглушенный, и отраженный по-прежнему густо сыпавшим с небес снегом свет уличных фонарей, который легко проникал сквозь зазоры между неплотно сдвинутыми шторами.

К тому же уже через пару секунд на елке вспыхнули цветные огоньки, разбежались по ветвям, замигали, засияли отсветами на блестящих боках игрушек и серебристых нитях дождя.

Полина, не удержавшись, по-детски захлопала в ладоши, и Лада ее поддержала, и даже Руслан Юнирович, а потом почти и все остальные, поддавшись моменту и на время забыв о своей суровой невозмутимой взрослости. Бармута засвистел. За ним и лучший приятель Жека, и Сарафанов. Бессмертнова с Кашириной, дурачась, коверкая голоса и перекрикивая друг друга, затянули:

В лесу родилась елочка!

А к Ладе подошла Марина Борисовна, тронула за руку.

– Я наверх пойду. Хорошо? Но если что, зовите.

Лада кивнула, не стала возражать. Во-первых, не верила, будто что-то такое уж невероятное могло случиться. Во-вторых, кроме нее здесь Руслан Юнирович и Павел, а втроем они с чем угодно справятся и без воспитательницы. А та пусть и правда отдыхает. Тем более за день до отъезда у нее как раз было ночное дежурство.

Зато остальным уходить совсем не хотелось. Уж слишком тут стало уютно, а еще необычно и даже волшебно.

Возбуждение постепенно сошло на нет, громкие крики и смех стихли. Ребята собрались возле елки, устроились: кто-то на ближайших стульях, кто на краю сцены, а кто и прямо на полу.

– И кто что загадал? – спросил Руслан Юнирович.

Таня Каширина смерила его снисходительным взглядом, разъяснила, как неразумному:

– Так разве можно говорить?

– Не сбудется же, – присоединилась к ней Майя.

Лада украдкой улыбнулась. Ну надо же! То они такие разумные и циничные, злятся, когда их называют детьми, но в чудесные приметы верят.

– Лучше расскажите что-нибудь. Интересное, – попросила Юля Рымова, застав врасплох.

Мысли у Руслана Юнировича заметались, и в первую очередь, конечно, подумалось о географии, о том, на что не хватало времени на уроках. А ведь действительно, столько всего интересного оставалось за бортом. Именно ради этого он уже давно планировал организовать в интернате географический кружок и, если получится и шефы помогут, возить его участников на экскурсии, водить в походы. Так, может…

– И страшное, – сбив его с мысли, требовательно заявила Каширина.

– Страшное? – растерянно повторил за ней Руслан Юнирович, пробормотал озадаченно: – Но я не знаю, что страшное…

И тут, как всегда, выступил Павел.

– Давайте я расскажу. Есть тут одна местная легенда.

Ребята одобряюще зашумели, целиком переключив внимание на практиканта и будто моментально забыв про географа. Он опустил голову, посмотрел на свои сложенные на коленях ладони и чуть слышно вздохнул с досадой.

– Это сейчас кругом снег, – начал Павел. – А представляете, как тут летом? Скалы, лес, водохранилище – почти что море. Хочешь – гуляй, хочешь – по грибы и ягоды ходи, хочешь – купайся или на лодке катайся, на катере. А хочешь – рыбу лови. Я слышал, и охотиться можно. На уток, на зайцев.

Он словно нарочно тянул, подробно расписывая местные красоты, дразнил, отдаляя самое главное. Кто-то уже нетерпеливо заерзал, принялся перешептываться с соседом.

Павел пробежался взглядом по лицам ребят и неожиданно спросил:

– А никто, кстати, не обратил внимания на название, когда в ворота въезжали?

– Название как название, – произнес Жека, пренебрежительно кривя губы. – «Речные зори» вроде бы. И что?

– А заметил, из каких букв оно сложено? – обратился к нему Павел.

Его очередной вопрос показался таким нелепым, что Заветов даже слегка растерялся, не смог сообразить быстро, что ответить. Но ему на помощь пришла Таня Каширина, хмыкнула, высказала снисходительно:

– Из русских, естественно.

– Из железных, – неуверенно пробасил Игорь Сарафанов, тоже решив выпендриться.

– Ну так-то да, – улыбнувшись, согласился Павел и тут же заключил с легким ироничным вызовом: – Но, как я понимаю, внимания действительно никто из вас не обратил.

– Да на что? – недовольно буркнул Бармута, но Павел не смутился, помолчал еще несколько секунд и только потом пояснил:

– Что буквы Р и З немного отличаются от остальных.

– Разве? – недоверчиво уточнила Света Курдюмова, невольно выразив общее недоумение.

А у некоторых, как Лада заметила, вообще был такой вид, будто они прямо сейчас сорвутся с места и помчатся проверять. И хотя ей самой стало не менее любопытно особенно узнать: Павел действительно что-то разглядел или прямо сейчас придумал? – она поторопилась вмешаться, спросила, чтобы рассказ двинулся дальше:

– А почему они отличаются?

– Потому что остались от другого названия, – проговорил Павел с многозначительными интонациями. И больше не стал выдерживать пауз и тянуть. – Еще тридцать лет назад никакого водохранилища здесь не было. Только река. – Он отыскал глазами Руслана Юнировича. – Так ведь?

Географ специально перед поездкой собрал информацию о здешних местах, хотел провести экскурсию, рассказать ребятам. И про водохранилище в том числе. Директриса Екатерина Владимировна его затею вроде и одобрила, но со словами «Если свободное время найдется, тогда конечно». А сейчас он бы и хотел возразить, заявить, что практикант ошибся или присочинил, но не врать же только из личной неприязни. Вот и пришлось соглашаться: «Так», добавляя призовых очков в копилку Павла.

Хотя затея со страшилками на ночь, рассказанными в темном зале, Руслану Юнировичу не очень-то нравилась. Тем более после дневного происшествия с Полиной Пироговой. Но даже Лада оказалась не на его стороне, не сводила взгляд с практиканта, нетерпеливо ожидая продолжения истории, поэтому он и не попытался на правах самого старшего из присутствующих педагогов запретить или приказным порядком сменить тему.

– А на берегу реки, – продолжил Павел, – находился пионерский лагерь. Его после войны построили, и назывался он… «Заря». Ребята в него каждое лето приезжали, отдыхали, набирались сил. Как обычно. Но однажды, когда очередная смена закончилась и родители ждали своих детей в городе… целый день ждали, но они так и не приехали. Вообще никто не приехал: ни дети, ни взрослые. А вернувшиеся ни с чем водители автобусов рассказали, что никого на месте не нашли. И не только людей, но и сам лагерь. Будто его и не было никогда.

– И куда он делся? – дрогнувшим голосом поинтересовалась Ралина Хакимова.

– Исчез, – ответил Павел. – Просто взял и исчез. Забили тревогу, заявили куда нужно, вызвали милицию, опять поехали назад. Обыскали и лес и реку, даже с водолазами, но никаких следов не нашли. Совсем никаких. Тогда расспросили местных жителей ближайшей деревни, и те рассказали, что в тот самый вечер, когда в лагере должен был состояться прощальный костер, закрывающий смену, над рекой поднялся белый туман, наполз и накрыл берег. И такой густой, какого отродясь не видели. Люди сидели в домах, не высовывая носа, а туман продержался целую ночь, только утром рассеялся. Лес, холмы, река – всё на месте. И деревня на месте. А лагеря будто отродясь не существовало.

Павел замолчал. Лада незаметно поежилась. Не испугалась, а просто ощутила себя неуютно и едва не вздрогнула, когда в тишине неожиданно прозвучало:

– А страшно-то когда будет?

Таня Каширина пренебрежительно фыркнула.

– Пока только сказочки какие-то, – поддержал ее Бармута.

– Подождите, не всё сразу, – невозмутимо откликнулся Павел. – А еще в деревне рассказали, что туман был не просто очень густым, но и очень странным. Будто живым. Что, если приглядеться, в нем можно было различить серые размытые силуэты движущихся людей. Они шли и шли мимо и пели. Тягуче, заунывно. То ли помогая себе идти, то ли зазывая сидящих по домам жителей. Сначала вроде бы голоса были только взрослые, а затем к ним присоединились и детские. И так до самого утра. Потом еще местные вспомнили, что старожилы поговаривали, будто такое уже случалось. Только в предыдущий раз пропала деревня с людьми, со скотом, с церковью и тоже во время сильного тумана с реки. Правда, в их россказни мало кто поверил. – Павел дернул бровью, посмотрел на Бармуту. – Тоже посчитали за бабкины сказки. Хотя, куда делся лагерь, так и не смогли объяснить. А через год вниз по течению возвели плотину, река разлилась, часть территории затопило, получилось водохранилище. А еще позже на его берегу моторный завод устроил вот эту самую базу отдыха. И как раз когда ее строили, нашли буквы З и Р, которые когда-то висели на воротах лагеря. В память о пропавших их решили оставить, а базу назвали «Речные зори».

Лада ощутила, как немного спало возникшее в зале напряжение, перевела дыхание, хотела оглядеться по сторонам, проверяя, что с ребятами, но Павел снова заговорил. И она опять замерла, словно завороженная, вместе с остальными, внимательно слушая его.

– Но и это еще не всё. И хотя больше ничего не исчезало, ходят слухи, будто в туманные дни здесь можно услышать звуки горна, бой барабанов и детские голоса. И не только услышать, но и повстречать ребят из пропавшего лагеря. Выглядят они почти как живые, только лица слишком бледные, изможденные и как будто застывшие. Ну и одеты, как на торжественную линейку, в пионерскую форму и красный галстук. Заметив людей, дети сами подходят, заговаривают, просят помочь или зовут в гости. А тех, кто соглашается, приводят к лагерю. С названием «Заря». И вроде опять ничего страшного, но тот, кто заходит в его ворота, выйти назад уже не может. Так там и остается, а для всех остальных пропадает навсегда.

На последних фразах Павел перешел на шелестящий шепот, так что его рассказ не оборвался внезапно, а постепенно утих, как будто растаял или растворился в тумане.

У Лады по рукам пробежали мурашки. И пусть опять не сказать что испугалась, но жутковато стало.

Сидящая перед ней Майя Бессмертнова передернула плечами, словно стряхивая морок или невидимую паутину, повернула голову, глянула на расположившегося неподалеку Илью Храмова. Он тоже повернулся к ней. Будто сработал тайный выключатель, общий на двоих, заставил одновременно совершить сходное объединяющее движение, связал воедино.

Пристроившаяся под боком у Лады Полина не шевелилась, будто окаменела.

– Поля, ты как? – тихонечко спросила у нее вожатая.

Та чуть запрокинула голову, посмотрела широко распахнутыми ярко поблескивавшими глазами, отражавшими огоньки новогодней елки, заверила:

– Хорошо.

Остальные тоже потихоньку зашевелились, начали шептаться, обсуждая услышанное.

– А туман ведь только летом бывает? – уточнил шестиклассник Владик Снегирев.

– А ты чё, боишься, что эти, из лагеря, сюда заявятся? – моментально выдал Сарафанов, хохотнул с показательной бравадой. – За тобой, что ли?

– Ничего я не боюсь! – обиженно вскинулся Владик, оправдался: – Просто интересно.

– Зимой бывает метель и снегопад, – насмешливо-назидательно выдала Таня Каширина, развернулась в сторону окна. – Целый день уже валит и не прекращается. И тоже ни фига ничего не видно.

– Но снегопад же это другое, – заметила Юля Рымова, хотя в ее словах было намного больше надежды, чем уверенности.

И тут, словно услышав ее и подключившись к разговору, раздался осторожный, чуть дребезжащий стук в оконное стекло. С той стороны. Снаружи. Из снегопада, плотной, непроглядной завесой накрывшего мир. Совсем как туман.

Юля тихонько ахнула, и не одна, прижимавшаяся к Ладиному боку Полина едва ощутимо вздрогнула. Да если честно, у Лады и самой сердце на мгновение замерло, ушло в пятки.

– Это кто? – дрожащим голосом прошептала Ралина Хакимова.

– Ветер, наверное, – предположил Руслан Юнирович, но как-то не слишком убедительно.

– Или дядя Юсуф, – торопливо добавила Лада, пытаясь успокоить не только ребят, но и себя, потому что сами собой перед мысленным взором нарисовались пионеры из пропавшего лагеря, именно такие, какими их описал Павел: с бледными, изможденными лицами, в парадной форме, еще и дрожащие от холода.

– А зачем ему стучать? Входная же дверь не заперта, – заметил Владик.

– Не заперта? – пискнула Юля испуганно, и, конечно, все без труда догадались, о чем она подумала, а в ветер и Юсуфа никто не поверил.

Лада обхватила Полину за плечи, чтобы аккуратно отодвинуть, подняться, сказать уверенно и громко: «Так! Спокойно! Сейчас разберемся». Но тут в стекло опять постучали все так же осторожно и тихо, потом в просвете между шторами мелькнула серая тень, показалась на пару мгновений и исчезла. А еще спустя пару секунд раздалось шкрябанье, уже более настойчивое, и не в окно, а в дверь зала, будто кто-то пытался ее открыть, но не знал как, поэтому неумело выцарапывал из проема, затем глухой стон и тоненький, жалобно всхлипывающий голосок:

– Пустите.

А сразу следом опять стук в окно, точнее удар, отчего оно даже задрожало, словно кто-то попытался пробиться сквозь стекло.

Все моментально повскакивали с мест, девчонки завизжали. А может, и не только девчонки. Лада тоже едва сдержала сам по себе рвущийся наружу вопль, попыталась поймать налетевшую на нее Ралину и все-таки крикнула, но не просто что-то бездумное, а вполне осознанное, здравое, пусть и довольно отчаянное:

– Ребята! Стойте, ребята!

Но ее, скорее всего, даже не услышали. И только Павел не поддался общему замешательству и панике, пусть и тоже рванул с места, но в сторону двери.

Кто-то из девочек, увидев это, опять испуганно завизжал:

– Не надо! Не надо! Не открывайте!

Но Павел, подскочив, с силой толкнул створку.

Та резко распахнулась, с грохотом врезалась во что-то. Или, вернее, в кого-то. Отчего этот кто-то вскрикнул и выругался, совсем как обычный живой человек. А Павел стремительно шагнул через порог, ухватил неизвестного за шиворот и втолкнул в зал. И нет, он оказался не призраком из исчезнувшего лагеря.

– Заветов! – хором воскликнули Лада и Руслан Юнирович.

Последний еще и бросился к окну, отдернул штору, и все увидели Димку Бармуту, который упирался в стекло раскрытыми ладонями и, кажется, опять готовился по нему ударить.

– Дебилы! – громко заключила Майя Бессмертнова, отодвинувшись от Ильи Храмова, и остальные одновременно загудели, разделив ее возмущение и одно за другим выдавая новые определения. – Совсем мозгов нет?

Ее подруга Таня сузила глаза и, сердито раздувая ноздри, предложила, тыча пальцем в сторону торчащего за окном одноклассника:

– А давайте входные двери запрем, и пускай этот придурок на улице остается.

Наверное, ее бы поддержали, даже прекрасно понимая, что на таком холоде Бармута быстро околеет, но ни Лада, ни Руслан Юнирович подобного, естественно, допустить не могли даже ненадолго, в назидательных целях.

Географ свел брови, мотнул головой. Дима понял, вздохнул, послушно повернулся и потопал ко входу. Руслан Юнирович двинулся ему навстречу, а уже минуты через три они опять были в зале.

Бармута встал рядышком с Заветовым, оба приняли независимый вид: посматривали в потолок, выгибали брови и пожимали плечами, прикидываясь невинно осужденными.

– Мальчики, ну разве так можно? – отчитала их Лада. – Надо же хоть немного головой думать. Если вы решили, что это будет смешно, то нет, ошиблись, абсолютно не смешно. И, уверена, все ребята тоже так считают.

– Да чего такого-то? – откликнулся Жека с упрямым вызовом. – Подумаешь, напугали немножко. Ничего же ни с кем не случилось.

– А вам хотелось, чтобы случилось? – возмутилась Лада.

– Не хотелось, – буркнул Бармута.

– По-хорошему, за подобные шутки, – как можно строже произнес Руслан Юнирович, – вас бы следовало назад в интернат отправить. Но из-за двух балбесов не гонять же людей туда-сюда перед самым Новым годом. Они-то не виноваты. – Он сделал паузу, затем продолжил весомо: – Хотя не надейтесь, что это вам легко с рук сойдет. Все равно будете наказаны.

– Как? – поинтересовался Жека, все еще продолжая хорохориться, но географ, старательно хмурясь, отрезал:

– Завтра узнаете.

На самом деле он и сам этого не представлял: быстро не придумалось. Но ведь можно посоветоваться с Ладой и с Мариной Борисовной. А чтобы не затягивать бессмысленное препирательство, орать на провинившихся бесполезно, да он и не умел орать, ругать особо тоже, еще и при всех. Руслан Юнирович распорядился:

– А сейчас все расходимся по комнатам и начинаем потихоньку готовиться ко сну. День сегодня был длинный, а завтра будет еще длиннее. Как-никак, новогодняя ночь. И если больше никто не начудит, отбой в честь праздника отложим до часа. Или даже до половины второго.

И никто не возразил, впечатлений всем хватило. Ребята медленно потянулись к выходу, словно разделившаяся на рукава река с двух сторон обтекая топтавшихся на месте шутников, или демонстративно игнорируя, или бросая на них сердитые взгляды.

Таня, поравнявшись с Жекой, притормозила и отвесила ему подзатыльник. Он не обиделся, не разозлился, наоборот, пробормотал миролюбиво:

– Танюх, да чё ты?

Но Каширина свирепо зыркнула на него, и он замолчал, больше не пытаясь оправдываться, а она еще добавила уничижительно:

– Два дебила – это сила.

– И ведь даже никто не заметил, как они из зала смылись, – подхватила Майя, пообещала угрожающе: – Увидела, прибила бы.

Она была в особенно растрепанных чувствах. Во-первых, по-настоящему перепугалась, хотя обычно на подобные детские розыгрыши не поддавалась. Но тут уж слишком удачно или, скорее, неудачно сложилось. Темнота, непроглядная снежная пелена за окном, история про жуткий туман и пропавших пионеров. Рассказывать Пашечка умел, не поспоришь. Так что реально захватило и легко представилось.

Во-вторых, когда все завизжали и повскакивали с мест, Майя тоже подскочила со страха и вцепилась… Нет, не в подругу Таньку, а в Илью.

Она ведь нарочно не торопилась, когда остальные собирались возле елки, и Каширину задержала, дожидаясь, когда он усядется, чтобы пристроиться поблизости. А дальше как-то само собой получилось, что, испугавшись, метнулась в его сторону, впилась пальцами в его свитер. Крепко впилась, будто захотела повиснуть, и, вполне вероятно, тоже завизжала.

Правда, Илья ее не оттолкнул, а вроде бы даже обхватил рукой, но наверняка теперь думал, какая она жуткая трусиха и истеричка, вроде Рымовой или Пироговой из шестого. А это унизительно.

Майя даже не пыталась отыскать его взглядом, как обычно. Напротив, боялась наткнуться случайно и увидеть в его глазах разочарование. А оттого, что Илья ее, можно сказать, приобнял, даже если машинально, становилось еще волнительней и сложнее в сто раз.

Она будто до сих пор чувствовала его руку и частые удары сердца под собственными ладонями, которые не заглушил даже свитер. И которые совсем не хотелось связывать со страхом.

– Уж не знаю, что там придумает Руслан Юнирович, – пока поднимались по лестнице на второй этаж, мрачно вещала Таня. – Наверняка какую-нибудь фигню. Он вообще мямля. Если только пальчиком погрозит. А я ведь реально от страха чуть не обделалась. – Она в поисках поддержки глянула на подругу. – Они еще пожалеют, придурки! Мы же так не оставим, да, Майка? – И, увидев, как та согласно кивнула, зловеще и удовлетворенно ухмыльнулась.

К утру снег закончился, даже тучи разошлись, открыв ясную лазурь неба и солнце. По ослепительно-белому бескрайнему ковру, укрывшему землю, будто рассыпали самоцветы, и они сверкали настолько ярко, что больно было смотреть на это великолепие. И одновременно радостно. Даже дыхание перехватывало от восторга.

Деревянные летние домики почти целиком утонули в снежной перине. И казалось, двухэтажный кирпичный корпус – единственное здание на много-много километров или даже на целой планете, взмахом волшебного дед-морозовского посоха превращенной в сияющий драгоценный камень.

Когда спустились в столовую на завтрак, Юсуф, вооружившись лопатой, уже опять вовсю воевал с сугробами. И наказание для вчерашних шутников придумалось само собой – на какие конкретно общественно полезные работы их отправить.

– Заветов! Бармута! Хватаем лопаты, бойцы, и вперед! – скомандовал Руслан Юнирович, мельком глянул на Ладу и опять строго посмотрел на виновных. – Энергии у вас много, но и работы тоже. Так что рысью помогать Юсуфу Маратовичу. И это не обсуждается.

Они, конечно, недовольно забухтели, но спорить и отказываться не стали. Оделись, вышли на улицу, взялись за работу, но не так все оказалось просто. Снега за сутки навалило столько, что с ним и целой армии не справиться. И три человеческие фигурки на фоне снежных завалов смотрелись весьма драматично, как крошечные гномы, выступившие на битву против могучего исполина.

Пейзаж за окном нестерпимо манил, а Димка с Жекой не только размахивали лопатами, но и успевали перекидываться снежками.

– Не хотите помочь? – поинтересовался Павел, заметив, что парни жадно прильнули к окнам. – А то эти герои и до Нового года не управятся.

– Да не вопрос! – отозвался за всех Илья Храмов, невозмутимо пожал плечами. – Идем.

Нежданная инициатива практиканта свела на нет наказание шутников. Руслан Юнирович смерил Павла недовольным взглядом, но вмешиваться не стал, чтобы не подумали, будто он нарочно устраивает противостояние или ревнует, опять посмотрел в окно.

Вывалив из корпуса, мальчишки обступили Юсуфа, но у него имелось только четыре лопаты, да и то три были уже заняты. Тогда сторож приволок самодельный движок – широкий, почти как отвал у трактора, с П-образной ручкой. Правда, вместе со снегом сдвинуть его с места могли только трое, но это как раз к лучшему. А затем принес лом, долбить наледь, наросшую возле входа, и даже метлы, чтобы подметать расчищенные дорожки.

Инвентарь моментально разошелся по рукам, и работа закипела с умноженной силой. Хотя без игр и дурачеств теперь и подавно не обошлось.

Сначала шестиклассники во главе с Владиком Снегиревым высыпали целую лопату снега на Игоря Сарафанова. Он в отместку гонялся за ними, а поймав, пытался засунуть головой в сугроб. Потом, внезапно объединившись, Бармута, Заветов и Храмов прикопали самого Сарафанова, чтобы не мешал.

– Может, и мы к ним пойдем? – наблюдая, как парни резвятся за окном, предложила Майя Бессмертнова, обращаясь к Марине Борисовне. – Все равно делать нечего.

Та наверняка разрешила бы, и тогда уборка окончательно превратилась бы в веселую возню и затянулась до бесконечности.

– Нет, – пока воспитательница не успела ответить, торопливо встряла Лада. – Лучше… – Но тут же запнулась, не в силах с налета придумать что-то путное.

Хорошо, что, словно прочитав ее мысли, на помощь пришла тетя Тоня, наводившая порядок в столовой.

– Лучше-ка давайте я вас вак беляши[5] делать научу. Напечем побольше, чтоб под елку… с компотом.

– А и правда! – воодушевленно подхватила Лада.

Хотя на что похожи эти вак беляши, она представляла очень приблизительно, как и девочки, но звучало аппетитно. Да и попасть на кухню, в святая святых, тоже показалось интересным.

Первое время они, как в музее, рассматривали огромные кастрюли, сковородки и прочую утварь, пока где-то поблизости что-то не грохнуло, заставив испуганно обернуться. А после едва не взвизгнуть или не охнуть потрясенно, когда из подсобки вынырнула массивная во всех смыслах женщина, к тому же не слишком добродушная на вид. Она остановилась на пороге, нахмурив брови, обвела кухню тяжелым сумрачным взглядом.

Полина уставилась на нее, не в силах отвести глаза. Ралина придвинулась к ней со спины, хотела ткнуть пальцами в бок, чтобы та подскочила от неожиданности, но не решилась: еще уронит что-нибудь, и тогда обеим попадет, зато глухо зашептала почти в самое ухо:

– Какая огромная, да? А вдруг она великанша и людоедка? Сейчас как всех нас сожрет. – Изобразила смачно: – Чав-чав. Особенно тех, кто потолще. – Указала на большие напольные весы. – Сначала взвесит и самых пухленьких пустит в расход.

Полина не шевелилась. Вряд ли поверила, приняла за чистую монету, но, встретившись взглядом с великаншей, машинально пискнула, втянув голову в плечи:

– Здрасте.

– Да не слышит она тебя, – произнесла тетя Тоня. – Глухонемая. А так ее Зина зовут. Подсобницей работает. Посуду моет, убирается, заготовки делает.

Зина занялась своими делами и теперь грузно передвигалась по кухне, не обращая ни на кого внимания.

– А мы сейчас тесто замесим, потом будем пирожки лепить, – объявила тетя Тоня. – Небось в интернате вас такому не учат? – И принялась бойко раздавать указания и командовать, попутно успевая готовить обед.

Под ее руководством все получалось легко и ловко. Девчонки успевали и подцепить сметану пальцем, чтобы слизнуть, и, отщипнув, попробовать на вкус маслянистое тесто. А Зина тем временем перекрутила мясо в мясорубке, почистила картошку, порезала мелкими кубиками, сложила в тазик. Следом туда же отправила фарш и мелко нашинкованный лук, перемешала все огромными руками.

Девочки ее почти уже не замечали, слишком занятые своими делами, а она вдруг рыкнула протяжно и громко, отчего Полина испуганно дернулась. Хакимова, глядя на нее, прищурилась, но сказать ничего не успела.

– Да не шуми ты, не шуми! – воскликнула тетя Тоня, махнув рукой подсобнице, проговорила медленно, четко двигая губами и помогая жестами: – Посолю и поперчу, не забуду. А ты иди уже, иди. – И пояснила остальным: – Отпросилась она, к брату на праздник. Он скоро за ней заедет. – Потом обвела взглядом помощниц. – Девоньки, сходите-ка кто-нибудь в кладовку. Там на стеллаже, который сразу за дверью, на верхней полке корзинка со специями. Несите ее сюда.

Таня Каширина сообразила первой, дернула за рукав Майю, заявила:

– Мы сходим.

Когда они вошли в кладовку и увидели заставленные полки, глаза поначалу разбежались. Чего тут только не было. Крупы, овощи, бутылки с подсолнечным маслом, консервы, трехлитровые банки с компотом, маринованные огурчики и прочие разносолы. Похоже, тетя Тоня хранила тут и свои личные припасы. Или специально принесла гостей побаловать.

У подружек рот наполнился слюной. Варенье: вишневое и, кажется, абрикосовое. Помидоры в собственном соку. Банки с ними в тусклом свете одинокой лампочки выглядели, конечно, жутковато, словно были наполнены густой кровью.

Таня, округлив глаза, красноречиво посмотрела на Майю. Та все поняла без слов, хотя действовать не спешила, заметила разумно:

– А как потащим? Она стеклянная и тяжелая. Вдруг кокнем.

Но отказываться от удачной идеи было слишком жалко, и они опять пошарили взглядом по полкам.

– Тут еще паста томатная есть, – радостно сообщила Таня. – Она в маленькой. Всего двести пятьдесят грамм. Но нам же хватит? – Каширина сняла с полки банку, засунула под кофту, прижала локтем. – Майка, хватай эту корзинку со специями и пойдем. – Добавила уже на ходу: – Главное, потом еще консервный нож не забыть. А то как открывать будем?

– Чего так долго? – вопросом встретила подружек тетя Тоня. – Найти не могли? Опять Зина мне все там переставила?

– Ага, – кивнула Майя, а Таня медленно попятилась к выходу, докладывая:

– Я ненадолго. Мне надо. В туалет. И сразу назад. – Развернулась на пятках, словно ей уже было невтерпеж, заспешила к двери.

А когда она вернулась, спрятав добычу на дно своей сумки, остальные уже вовсю помогали тете Тоне раскатывать лепешки. Большинство отщипывали от теста кусочки, лепили из них круглые колобки, потом передавали поварихе и Майе, а те уже работали скалками.

– А ты давай начинку раскладывай, – обратилась повариха к Тане. – На каждую лепешку по щедрой ложке. Все подготовим, а потом я вам как защипывать покажу.

Последнее оказалось самым сложным. Хотя тетя Тоня повторила несколько раз, но лишь ее вак беляши выглядели ровными узелками с маленькими дырочками сверху, а у девочек чаще получались вкривь и вкось или вообще тесто рвалось и края разъезжались. Только Света Курдюмова быстро приноровилась, да еще Лада, пришедшая на помощь в последний момент.

Налепленные пирожки выложили на смазанные маслом противни, в каждый аккуратно налили по ложке воды и для смака добавили кусочек маслица, потом отправили их в духовку. Но на этом дело не закончилось.

В компанию к вак беляшам приготовили сладкий пирог с абрикосовым вареньем. И, конечно, девчонки не удержались, его попробовали, пока выкладывали на тесто, а тетя Тоня не возражала, только смотрела на них и довольно улыбалась.

Ее муж Юсуф тоже не остался перед ребятами в долгу – в благодарность за помощь предложил затопить сауну, которая располагалась в цокольном этаже. Руслан Юнирович сначала хотел возразить. Все-таки уборка снега затевалась как наказание за нелепый розыгрыш для Бармуты и Заветова, а тут мало что превратилась в общее веселье, так теперь за него еще и награду предлагали.

К тому же сам географ подобные заведения не жаловал, а ведь не отправишь туда мальчишек одних. Нужен сопровождающий взрослый, а для этого не подойдут ни Марина Борисовна, ни тем более Лада.

– Ну, если ты баню плохо переносишь, – как всегда влез вездесущий Павел, к тому же произнес слегка уничижительно, будто это действительно являлось недостатком, – я с ними схожу. Мне нормально.

И Юсуф подключился, заметил рассудительно:

– Да что уж там, заработали ребятки.

И Руслану Юнировичу опять ничего не оставалось, только согласиться, бросив очередной досадливый взгляд в сторону практиканта.

«Сауна» звучало гораздо круче. Да и выглядела она соответственно. Обычные городские да деревенские бани с ней и рядом не стояли. А уж тем более банные комнаты интерната.

Стены и потолок, отделанные золотистой пахучей доской-вагонкой, лампы с красивыми плафонами, плитка в моечной без единой щербинки, аккуратные, будто совсем новенькие, лавки, настоящие деревянные шайки вместо помятых, видавших виды жестяных тазов. А еще идеальная чистота и никаких трещин, ржавых труб, подтекающих кранов.

– Да чего за нами присматривать? – заценив обстановку, с праведным негодованием высказался Бармута. – Мы что, маленькие?

– В интернате мы сами моемся, – подключился Жека, а следом и остальные загалдели:

– Да куда мы отсюда денемся? С подводной лодки. Не надо нас пасти.

– Ладно, пасти не стану, – согласился Павел. – Но проверять буду. И с парилкой поаккуратней. А лучше совсем дверь в нее не закрывайте.

– Ну вообще-то у меня бабушка в деревне живет, – сообщил Илья со значением. – А у нее баня. Там по-другому и не помоешься.

– Ну вот и отлично. – Павел посмотрел на него одобрительно. – Значит, останешься за главного.

Бармута моментально насупился, но ничего не сказал. А стоило практиканту скрыться за дверью, все, конечно же, ринулись прямиком в парилку, словно приняв его предупреждения за вызов и желая доказать: они-то как раз достаточно взрослые и самостоятельные, чтобы самим выбирать, что делать и как. И уж особенно в такой ерунде.

В парилке было обжигающе жарко, еще сильнее пахло деревом и разогретыми камнями. В шайках отмокали дубовые веники. Юсуф постарался, будто для дорогих гостей.

Ребята расселись по полкам, где кому приглянулось. А Сарафанов сразу забрался на верхнюю, растянулся во весь рост, но продержался недолго, уже через пару минут скатился вниз и потрусил к выходу.

– Чего, Сарафанище, уже зажарился? – хохотнул ему в спину Владик Снегирев.

Игорь остановился, обернулся, глянул яростно, но… дальше все равно не выдержал, торопливо распахнул дверь, вывалился наружу, окутанный легким облачком пара, будто и правда дымился.

– А я бы хоть до ужина спокойно просидел, – самодовольно заявил Жека, приняв нарочито расслабленную позу.

– Не-е, – со знанием дела протянул Денис Мокиевский из седьмого класса, вывел без тени сомнения: – Сдох бы.

Жека снисходительно глянул на него сверху вниз.

– Ты за всех-то не говори. Если сам такой. Ты наверняка сдохнешь, а я нет.

– Пацаны! – озаренный очередной идеей, воскликнул Бармута. – А кому по чесноку не слабо́ тут дольше всех продержаться? – Выцепил взглядом Храмова, прищурившись, уставился ему прямо в глаза. – Вот ты, Илюх, сам сказал, что у твоей бабки в деревне баня. И как?

– Нормально, – невозмутимо откликнулся тот.

– Кто дольше? – на всякий случай уточнил Димка. – Забились?

Илья в ответ только дернул бровью. Он ведь уже сказал, так чего повторяться? Другие тоже поддержали, без уточнений и лишних слов. Хотя сразу было ясно, между кем задумывалось главное состязание, но у остальных ведь тоже имелся шанс утереть нос самым старшим, оказаться круче и выносливей. И кто бы отказался им воспользоваться?

Первыми спеклись шестиклашки. Почти в полном составе, стараясь двигаться очень осторожно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, сползли с полков и, не проронив ни слова, высыпали наружу. Дольше остальных продержался только Владик, чисто на предельном усилии, но зато и к выходу ринулся бегом, выскочил из парилки как ошпаренный и чуть не навернулся, предоставив Сарафанову повод злорадно загоготать в отместку за недавнее унижение.

В конце концов самых стойких осталось только трое: Бармута, Жека и Илья. Каждый из них тоже давно бы с удовольствием выбрался из этой небольшой, наполненной нестерпимым жаром комнатки, практически превратившейся в пыточную. Но уступать никто не собирался. Так и сидели, не просто потея, а истекая потом, который ручейками струился по лицу и телу, почти задыхаясь и бесконечно повторяя про себя, словно заклинание, прочно увязшую в раскисшем сознании, полную ненависти и надежды мысль: «Ну когда они уже сдадутся? Больше не могу терпеть. Больше не могу».

Когда возникло стойкое ощущение, что волосы на голове загорелись, а перед глазами стало неотвратимо темнеть, Жека все-таки не выдержал. Осознав, что сделал все возможное, поддерживая друга, и почувствовав, что еще несколько секунд и просто отключится или на самом деле задымится, он кое-как поднялся, добрел до двери.

Жека не просто ее открыл, а навалился всем весом, не в силах стоять, и она сама подалась вперед под его тяжестью. Он едва не упал, но у него наконец-то получилось вдохнуть полной грудью и обычный воздух, а не раскаленную лаву. Только потому Жека и не потерял сознание.

Кое-как преодолев ватную слабость в коленях и сильно пошатываясь, он сделал несколько шагов, на автомате зацепил пальцами край двери, толкнул, захлопывая, постоял немного, пережидая головокружение и хаотичное мелькание мириадов темных точек перед глазами, потом продвинулся дальше.

Как раз в этот момент появился Павел, увидел его, мертвецки бледного, осоловевшего, с трудом державшегося на дрожащих ногах, воскликнул негодующе и одновременно взвинченно:

– Да вы в своем уме?! Предупреждал же! – Он скользнул стремительным нервным взглядом по остальным, моментально вычислил отсутствующих, заорал чуть ли не во весь голос: – Бармута и Храмов где?

Мальчишки, перепуганные его реакцией и внезапно нахлынувшим ощущением чего-то ужасного, растерянно замерли, даже слово не в силах вымолвить, даже не в состоянии рукой махнуть. Но Павел уже и сам все понял, и даже раньше, чем спросил, в несколько широких прыжков оказался возле парилки, распахнул настежь дверь, ввалился внутрь и опять заорал:

– Быстро! Игорь! Денис! Сюда! Бегом!

Услышав свои имена, Сарафанов и Мокиевский машинально вскочили с лавок, бросились на зов, но, заскочив в парилку, застыли на пороге. Однако остановил их не обжигающий непереносимый жар, а представшее перед глазами зрелище.

Парни уже не сидели, а лежали на полке. Илья – откинувшись назад, а Димка – завалившись на бок, абсолютно неподвижные и безвольные, больше напоминавшие кукол-марионеток, у которых разом перерезали все нити, а не живых людей. У Бармуты свесилась вниз рука, лицо впечаталось в доски полка и будто даже промялось, словно пластилин, если надавить на него пальцем.

– Они… – пробормотал Сарафанов, еле двигая непослушным языком и мгновенно пересохшими губами, – умерли?

Мокиевский дрогнул всем телом.

– Не пори чушь! – в который раз проорал Павел. – И шевелитесь! Не стойте! – Сам подскочил к Илье, вцепившись в руки, потянул на себя, ни на секунду не переставая командовать: – Хватайте Димку и тащите! А вы там! Снегирев! Душ включай. Прохладный. Два. Владик, слышал? – Он чередовал приказы с ругательствами и сердитым бормотанием: – Болваны. Малолетки безмозглые. Вот и доверяй вам, идиотам. «Мы сами. Мы уже взрослые». Заветов, тоже под душ! Быстро! Добриков, помоги ему!

Предельно взведенные, на адреналине они даже не заметили, как доволокли двух страдальцев до душа, усадили на пол, привалили спинами к стене.

Павел, не обращая внимания на бившие сверху упругие струи, метался от одного к другому, лупил их по щекам, приводя в чувство. Его футболка и спортивные брюки почти моментально промокли, прилипли к телу, но он не обращал на это никакого внимания.

Жека более-менее очухался, выбрался из-под душа, плюхнулся на ближайшую лавку, обхватил голову руками. Остальные опять застыли, молчали, с потерянным видом широко открытыми глазами наблюдали за происходящим. Слишком четкое понимание, чем все могло закончиться, тяжелым грузом давило на плечи, набатом пульсировало в висках.

Мальчишки зашевелились, только когда увидели, что Илья с Димкой начали приходить в себя. А Павел наконец-то перестал метаться, вздохнул с облегчением, не распрямляясь, обернулся, скомандовал:

– Вы все! Одевайтесь и убирайтесь отсюда. В темпе. И больше никаких вам саун. Даже не заикайтесь.

– Да мы и сами больше сюда не пойдем, – набычившись, пробубнил Денис Мокиевский. – Фигня какая-то.

Павел сердито зыркнул на него, но ничего не сказал. Опустился на колени, на несколько мгновений устало прикрыл глаза, потом подвинулся к стене и тоже сел, привалившись к ней спиной между Храмовым и Бармутой, и только тогда повторил глухо, вроде как даже не ребятам, а сам себе:

– Одевайтесь и убирайтесь к черту.

Хотя подгонять никого не требовалось. Мальчишки высыпали из моечной, даже вытираться толком не стали, несколько раз торопливо мазнув по волосам и по телу полотенцами, натянули одежду и гуськом направились к выходу.

Когда они ушли, Павел, Илья и Димка еще минуты две сидели под душами, словно под дождем, почти не двигаясь и не говоря ни слова. Потом Бармута, не отрывая затылка от стены, чуть повернул голову, посмотрел на практиканта.

– Не говорите никому, ладно?

Тот ответил не сразу, задумчиво молчал какое-то время и лишь затем пообещал:

– Хорошо, не скажу. – Потом резко оттолкнулся от стены, сел прямо, выдохнул сурово и возмущенно: – Но какого лешего вы тут устроили? Хотели копыта откинуть?

– Нет, – возразил Илья. – Просто выяснить, кто выдержит дольше.

Павел поднялся, крутанул краны, выключая воду, сначала на одном душе, потом на другом, одновременно произнося:

– Ага. Или кто сдохнет раньше? Вот это будет вернее. – Бросил ироничное: – Молодцы! – После прищурился, усмехнулся. – Думаете, так определяют, кто достойней?

Бармута вскинулся, пронзительно глянул снизу вверх.

– А как?

Но Павел опять не спешил отвечать, а может, и совсем не собирался, оставляя Димку в замешательстве. Стянул с себя футболку, выкрутил, чтобы отжать, посетовал:

– Ну и как я теперь пойду, весь мокрый?

– Могу вам одежду принести, – предложил Илья, но Павел отмахнулся.

– Да ладно, и так дотопаю. Найду что сказать, если спросят. – И неожиданно добавил, коротко рассмеявшись: – Хотя кому какое дело? Может, я всегда так в сауну хожу. – Он опять посмотрел на парней. – А вы долго еще собираетесь сидеть? Давайте поднимайтесь. – Протянул Бармуте руку.

Димка охотно, даже с каким-то особым удовлетворением, словно ему предлагали не помощь, а дружеское рукопожатие, ухватился за его ладонь, распрямился. Павел хотел помочь и Храмову, но тот уже поднимался сам.

– Вы, конечно, большую глупость сделали, – опять заговорил практикант. – Но да ладно. Я в вашем возрасте тоже такое творил. Опыта мало, а показать себя хочется. Да ведь?

Парни, вытираясь, внимательно прислушивались, догадываясь, что это он и есть тот самый ответ, который так заинтересовал Бармуту.

– И уже то, что вы до конца не отступили, даже понимая, насколько это опасно, о многом говорит. Далеко не каждый готов отвечать за свои слова, рисковать ради принципов. Только настоящий лидер.

Глуховатый голос Павла, наполненный напряженной хрипотцой, проникал глубоко в сознание, вызывая непонятное волнение, которое одновременно и тревожило, и приятно будоражило.

– А вы именно такие, – без тени сомнения заявил он. – Я все больше в этом убеждаюсь. Что вы ребята особенные, не как большинство. Что на многое способны. И знаете что? – многозначительно подытожил, сделав небольшую паузу. – Можете обращаться ко мне на «ты». Конечно, в неофициальной обстановке. – Затем резким движением перекинул полотенце через плечо. – А теперь идем. – Зашагал к двери.

Бармута моментально рванул вслед за ним, не веря, будто Павел сказал уже всё, и очень надеясь услышать что-то еще более значимое и важное. Ну должно же оно быть, непременно должно. А иначе зачем эти слова? Про особенность, про лидера, про риск и принципы. Иначе зачем эта привилегия общаться на равных? Настиг, преданно и внимательно заглянул в лицо и уже хотел спросить вслух: «А дальше? Что нам делать? Как себя проявить? Чтобы все вокруг тоже убедились, насколько мы необычные, насколько достойные», но практикант и без лишних объяснений понял, сдержанно улыбнувшись уголками рта, опять пообещал:

– Потом еще поговорим.

– Когда? – нетерпеливо выдохнул Бармута, а Павел притормозил, произнес с доверительными интонациями:

– Завтра, Дима. Уже завтра. И сейчас вам самое время отдохнуть и до конца в себя прийти. И остальных предупредите, чтобы тоже помалкивали.

После ужина тетя Тоня даже дежурных из столовой быстро спровадила, заявив:

– Дальше я сама справлюсь. Времени еще достаточно. И Юсуф поможет. А вы идите прихорашивайтесь.

И все начали готовиться к празднику. Правда, только девочки сразу разошлись по комнатам, а мальчишки под руководством взрослых сначала вынесли из кладовки колонки и стереосистему. Дядя Юсуф подсказал, где их найти. Установили на сцене, подключили, благо специалистов в этом деле нашлось немало, включая Павла и даже Руслана Юнировича.

Еще приволокли из столовой несколько столиков, чтобы разместить подносы с вак беляшами, абрикосовым пирогом и стаканами под компот. Тетя Тоня специально сварила двойную порцию, чтобы хватило и на обед, и на празднование. А в завершение, опять же по наводке и с разрешения Юсуфа, доставили телевизор из красного уголка. В конце концов, какой же Новый год без речи Горбачева[6] и боя кремлевских курантов? И тогда уже тоже разбрелись по комнатам.

Хотя какие могут быть у пацанов особые сборы, даже ради Нового года? Это только девчонки притащили с собой подходящие к случаю наряды и украшения. Кто-то из них привез даже плойку, пусть и сделанную из электропаяльника каким-то неведомым умельцем. Ее как эстафетную палочку передавали из рук в руки, строго следя, чтобы ни у кого не задержалась слишком долго.

Таня с самодовольной улыбкой извлекла из сумки палетку теней Ruby Rose, тушь для ресниц и самый настоящий карандаш для подводки, как и замышляла, выпрошенные у старшеклассниц. Правда, карандаш был совсем коротенький, не длиннее пальца, со вставленной с другого конца заточенной спичкой, чтобы рисовать тонкие стрелки. Всем этим добром она щедро пообещала дать попользоваться хозяйке плойки, поэтому в первую очередь та и досталась им с Майей.

Майя после долгих сомнений все-таки вынула из маленького кармашка в чемодане польскую помаду Pupa в ярко-красном тюбике с крошечным выдвижным зеркалом внутри, которой когда-то красила губы мама. Помады тоже осталось не так уж много: маслянисто поблескивающий скошенный розовый кончик чуть-чуть выступал над краем, даже если выкрутить по полной.

– Живем! – восторженно определила Таня, а потом привычно прицепилась к соседке по комнате, заметив, что та не суетится, как все остальные нормальные люди, а сидит на кровати и читает книжку: – Курдюмова, а ты чего не собираешься? Планируешь интеллектом брать? – предположила насмешливо, хотя и беззлобно. – А может, думаешь, и так самая красивая? Или особого приглашения ждешь? Прям интересно, от кого.

Света, оторвавшись от книжки, подняла глаза, сообщила негромко и довольно безучастно:

– Я не пойду.

– Ну ты чеканутая! – воскликнула Каширина, уставилась въедливо, поинтересовалась с вызовом: – А что тебе не так-то? Не желаешь тусить с такими, как мы? – И, как всегда, перевела взгляд на Майю в поисках участия и поддержки. – Майка, представь! А мы, оказывается, для Светочки недостаточно хороши, чтобы с нами Новый год встречать.

Но Майя впервые за все время ее не поддержала, бросила пренебрежительно:

– Танюх, да отстань ты от нее. Пусть делает как хочет. Или она тебе реально на празднике нужна?

Хотя не только потому, что жаль было время тратить на глупые разборки, а еще и понимая, почему Курдюмовой не до веселья: ее же отец недавно бросил, ушел из семьи к другой. Естественно, каждому очень хотелось верить, что с Нового года жизнь пойдет по-новому: станет лучше, радостней, счастливей, если расклеилась, наладится и так далее. Только вот иногда, сколько ни старайся, все равно не верилось, а в существование чудес особенно.

Таня показательно фыркнула:

– Да вот еще! Сдалась она мне! – и почти пропела, сладенько улыбаясь: – Меньше народу, больше кислороду.

В зале собрались к девяти. Самое то, чтобы не заснуть ненароком в комнате, не выдержав ожидания, и не слишком устать до боя курантов. Тетя Тоня, убедившись, что все угощения доставлены, включая огромную кастрюлю компота, опустила в нее половник, расправила скатерть, еще раз окинула придирчивым взглядом, но ничего предосудительного не обнаружила и довольно заключила:

– Вроде все в порядке. Ну тогда мы с Юсуфом пошли.

– Куда? – удивилась Лада. – А разве вы не с нами?

– Ну да зачем мы тут? – отмахнулась тетя Тоня. – Только будем вам мешать. – Но услышала в ответ убежденное:

– Не будете. Оставайтесь.

– Ост-тавайтесь, – поддержала Ладу оказавшаяся рядом Полина Пирогова.

Ее всегда притягивало туда, где находились взрослые. С ровесниками она чувствовала себя не очень уютно. Да и кому понравится выслушивать насмешки и дразнилки, ловить пренебрежительные взгляды? Но, возможно, имелись у Полины и другие причины.

– Компотику хочешь? – тут же поинтересовалась у нее тетя Тоня и, не дожидаясь ответа, ухватила половник, сняла с подноса стакан, наполнила, протянула. – Держи-ка, милая. – А затем, словно фокусник, вытащила из кармана кофты большую конфету. – И вот еще.

Полина определила мгновенно:

– «Гулливер». – Добавила: – М-мои любимые!

Тетя Тоня довольно рассмеялась.

– Вот и кушай давай.

Но Полина не спешила разворачивать угощение. Она внимательно и серьезно заглянула поварихе в глаза, спросила:

– А у вас д-дети есть?

– Нет, девонька, – ответила та, вздохнула украдкой, печально улыбнулась. – Бог не дал. Да и встретились мы уже поздно. – Погладила Полину по голове.

Та не увернулась, не отпрянула, не заявила, что не надо с ней так, она ведь уже не маленькая, а опять спросила:

– А в-вы не хотели уд-дочерить кого-нибудь?

Тетя Тоня не ответила, зато посмотрела как-то по-особому. И было в ее взгляде так много всего, что Полина разобраться не сумела – опыта жизненного не хватило. А разъяснять повариха не стала, опять вздохнула, коротко переглянулась с мужем, который напряженно замер и подобрался. Потом обхватила Полину за плечи, притянула к себе, прижала к мягкому теплому боку, поинтересовалась как бы между делом:

– А лет-то тебе сколько, милая?

– Д-двенадцать. Исполнится. З-завтра.

– Первого января, что ли? – ошеломленно уточнила тетя Тоня, но уже через мгновение снова стала привычной, добродушно-веселой. – Надо же! – воскликнула, но после зачем-то повторила шепотом, опять переводя взгляд на Юсуфа: – Завтра. Двенадцать.

Тот в ответ так и не произнес ни слова, лишь кивнул чуть заметно.

Таня Каширина потыкала Майю локтем.

– Глянь-ка, Курдюмова-то все-таки приперлась. А уж выпендривалась-то.

Майя проследила за ее взглядом.

Света действительно находилась в зале, но наверняка только ради Марины Борисовны. Чтобы не давать ей лишних поводов для беспокойства, еще раз напоминая, что в семье у них больше не всё в порядке. И чтобы избежать расспросов. Но держалась она в стороне: устроилась на одном из стульев, почти у самого выхода из зала, только что книжку с собой не притащила, сидела и безучастно пялилась в окно.

А на улице опять шел снег. Правда, пока не такой густой, как вчера. Мелкие хлопья кружились в свете фонаря и, казалось, не падали вниз, а бесконечно порхали и порхали, словно белые мотыльки.

– Пойдем, что ли, попробуем, чего мы там напекли, – предложила подруге Таня, но добраться до столиков с подносами они так и не успели – помешал громкий стук.

Но на этот раз никто не пугался. Хотя, может, только из-за того, что не успели, потому как дверь моментально распахнулась и через порог переступил… Дед Мороз. В длинной красной шубе и шапке с меховой оторочкой, с белой бородой, с тяжелым туго набитым мешком и даже с посохом.

Понятно, что не самый настоящий, а переодетый Руслан Юнирович, которого все узнали без труда. Но раскрывать его и говорить, что в сказочного зимнего деда никто давно уже не верит, никому и в голову не пришло.

– Здравствуйте, дети! – как полагалось, пробасил географ и принялся декламировать:

– Твердой поступью шагает по планете Новый год, Много добрых пожеланий и веселья он несет. Чтоб мечты у всех сбывались, он отсыпет новых дней И заронит искры счастья в души взрослых и детей!

Он только раз запнулся, когда встретился взглядом с Ладой, но быстро продолжил, сделав вид, что просто оправлял бороду:

– Сквозь метели шел и вьюгу, нес с подарками мешок. В час урочный я добрался! Хоть с трудом, но все же смог!

– Ждали дедушку? – Руслан Юнирович обвел ребят взглядом, театрально нахмурив брови.

Если честно, Лада его просто не узнавала и никогда не поверила бы, что он так мог, если бы сама сейчас не видела. Обычно всё, чем он занимался, так или иначе было связано только с географией. Вот там Руслан действительно находился в своей тарелке, умел интересно рассказать и увлечь.

Ученики ни разу не жаловались, что у него на уроках скучно, но, когда дело касалось чего-то еще, о нем вспоминали чуть ли не в последнюю очередь. И роль Деда Мороза Лада с самого начала планировала предложить Павлу, но Руслан сам вызвался, совершенно неожиданно. И ведь справлялся, очень даже хорошо справлялся, открываясь по-новому, с ранее незнакомой стороны.

– Только что-то у вас как-то невесело, – прохаживаясь туда-сюда и постукивая посохом, произнес Дед Мороз. – Даже елочка не горит. А ну-ка, ребятишки, давайте потанцуем да поиграем.

И никто не возразил. Сначала поиграли в «крокодила», потом в «музыкальные стулья». И огоньки на елочке тоже зажгли.

Атмосфера установилась по-настоящему новогодняя, проблемы отступили, уже охотно верилось, что впереди обязательно ждет что-то чудесное, и от предвкушения этого кружило голову. Даже Марина Борисовна улыбалась впервые за долгое время, даже Света отлипла от стула и присоединилась к остальным, поддавшись веселым призывам Лады.

– Ух, молодцы! – стирая со лба несуществующий, а вероятно, и вполне реальный пот, опять пробасил Руслан Юнирович. – Порадовали дедушку. Заработали подарки, заработали. Вот я вам мешок тут под елочку поставлю. Как праздник закончится, заберете.

– А чё? – выступила Каширина, скривив уголок рта, уточнила язвительно: – Стишки дедушке рассказывать не будем?

Географ поначалу растерялся, но на этот раз нашелся довольно быстро.

– Ну, если хочешь, девочка, возражать не буду. Послушаю с удовольствием. – Огляделся по сторонам, скомандовал: – А ну-ка, тащите сюда табуреточку. – И, опять посмотрев на Каширину, объявил: – Сейчас нам Танечка расскажет стишок.

Остальные тоже дружно уставились на нее. Даже Майя не удержалась, подтолкнула, хихикая:

– Иди давай.

Но Таня, кое-как сохранив независимый вид, демонстративно закатила глаза, выдохнула негодующе:

– Я что, совсем ку-ку? И вообще, я просто пошутила.

– Ну тогда ладно, – произнес Дед Мороз. – В следующий раз. А сейчас я дальше пойду. Дел у меня много. А вы веселитесь. Но Новый год, смотрите, не прозевайте. – Заключил громко: – До свидания, детишки! – И затопал к выходу под музыку и мелькание разноцветных огоньков, а проходя мимо выключателей, щелкнул ими, убирая верхний свет.

Когда спустя короткую паузу из динамиков полилась медленная мелодия, обстановка в зале резко изменилась. Уже заранее приготовившиеся к активным движениям и прыжкам ребята мгновенно расслабились, но тут же опять напряглись, чуть-чуть в замешательстве потоптавшись на месте, начали расползаться по сторонам. Кто-то даже просительно проныл:

– Может, лучше что-то побыстрее?

Однако Павел, стоявший рядом со стереосистемой, невозмутимо парировал:

– Следующая будет побыстрее. А сейчас, – он широко улыбнулся, – не стесняемся, приглашаем.

И сам шагнул вниз со сцены, направился прямиком к Ладе, подойдя, протянул ей руку, заявил:

– А старшие должны подавать пример, – не оставляя выбора.

Вот как в такой ситуации она могла отказаться? Тогда и ученики не решились бы, так и проторчали бы по углам всю песню, надеясь, что первым окажется кто-то другой и сожалея об упущенном.

К Майе подошел Бармута, мотнул головой, указывая на середину зала, красноречиво дернул бровью.

– Май, потанцуем?

А она в первую очередь отыскала взглядом Илью. Тот стоял почти спиной и, похоже, что-то обсуждал с Денисом Мокиевским. Даже не смотрел в ее сторону.

И что ей делать? Согласиться? Пойти с Димкой? Храмов же не окаменел, не превратился в памятник, хоть когда-нибудь да развернется и увидит. Ее. Танцующую с другим. И что тогда, интересно, почувствует?

Майя глянула на Бармуту и уже собралась произнести «да», лишь в самый последний момент передумала, поморщилась, проговорила:

– Я очень пить хочу. Сил нет. – И действительно двинула к столикам, сама налила компот, сделала несколько больших глотков, машинально развернулась и… едва не вздрогнула.

Точнее, и правда вздрогнула, но легонько, зато едва не уронила стакан. Судорожно стиснула его.

Илья находился не где-то там с кем-то, а здесь. Совсем близко. С ней рядом. И смотрел именно на нее. И в горле опять моментально пересохло.

Секунды пролетали мимо: первая, вторая, третья. А они по-прежнему просто стояли и пялились друг на друга.

– Ты чего? – наконец пробормотала Майя осиплым шепотом.

Он не ответил, а тоже спросил:

– Идем? – Протянул ей ладонь.

Майя уставилась на нее, почти испуганно, но отказаться даже мысли не возникло. Кивнула, подтвердила:

– Угу.

Илья тихонько хмыкнул, улыбнулся уголками рта.

– Ты… прямо с компотом?

Она, собрав все силы и возвращая себе обычный уверенный вид, выдохнула с вызовом:

– Ну а что? – Но выделываться дальше не стала, тут же поставила стакан на стол, ухватилась за храмовские пальцы, обжигаясь и опять едва не вздрагивая от прикосновения.

Они танцевали. Илья ее пригласил. Но сейчас Майя не пыталась анализировать, к чему это вело и что значило. Были только ощущения, которые волновали, будоражили, делали счастливой, переполняли, а мыслей в голове ну совсем никаких.

Да думать и не хотелось, хотелось просто медленно двигаться, плавно покачиваясь, чувствовать руки Ильи на своей талии и его крепкие плечи под своими ладонями. А сильнее всего желалось, чтобы время растянулось или застыло и песня никогда-никогда не заканчивалась.

А вот Лада, танцуя с Павлом, чувствовала себя не слишком комфортно. И совершенно непонятно отчего. Он же ей, в общем-то, нравился, но, когда они опять оказались слишком близко, даже ближе, чем тогда возле елки, когда касались друг друга уже по-настоящему, а не случайно и невесомо, у нее никак не выходило расслабиться.

Порой Лада и вовсе ощущала себя бабочкой, которой заинтересовался коллекционер-энтомолог. Но при этом оставалось абсолютно неясным, то ли он просто любовался, то ли собирался поймать, насадить на булавку и спрятать под стекло.

Ее настораживала и смущала несокрушимая уверенность практиканта. Тот был смелым, целеустремленным, харизматичным. А Руслан совсем другой. Она неплохо изучила его за год знакомства, и он ей вроде бы тоже нравился.

Но разве так бывает?

Лада не считала себя ни легкомысленной, ни ветреной. Она даже кокетничать особо не умела, в отличие от некоторых интернатских девчонок, которые хоть и младше, но в данном вопросе гораздо более подкованные.

Еще ей частенько казалось, будто она тоже нравилась географу, и думать об этом было приятно. Хотя сейчас в волшебном сумраке зала Лада его не видела, но зато прекрасно чувствовала следящий за ней взгляд. А кому еще он мог принадлежать, если не Руслану? Но ведь тогда получалось, будто, танцуя с Павлом, она играла и с тем и с другим, вводила обоих в заблуждение. И все только потому, что сама с собой не могла разобраться.

Вероятно, именно оттого Лада и ощущала себя неуютно. А когда танец закончился, просто взяла и быстренько улизнула, даже заметив, что Павел хотел ее задержать. Торопливо ринулась к столикам с угощениями, словно очень проголодалась или ей срочно понадобилось переговорить с поварихой. Чтобы как-то оправдать свои действия, подхватила первый попавшийся стакан, но наливать в него компот не спешила.

Тетя Тоня посмотрела на нее, улыбнулась, но расспрашивать не стала, кивком указала на окно и, покачав головой, проговорила:

– А снег-то опять валит. И все сильнее. Не прекратится, так к утру и незаметно станет, что чистили.

– Видимо, трактор придется вызывать, – пробормотал Юсуф.

Внешне, а впрочем, и по характеру они были абсолютно разные. Он смуглый, сухопарый, с когда-то почти черными, а теперь густо разбавленными сединой волосами, сдержанный, скупой на слова и на улыбки. А тетя Тоня – полная противоположность: толстушка-хохотушка, добродушная, разговорчивая, легкая на подъем.

Даже интересно стало, что их свело. И Лада не удержалась, сев на соседний стул, спросила:

– А как вы познакомились? И где?

Тетя Тоня то ли хмыкнула, то ли крякнула, улыбнулась.

– На приеме. В поликлинике, – выложила и принялась рассказывать: – Народу была тьма. Да в принципе, как обычно. Я раньше пришла, а Юсуф попозже. А чего в очереди делать? Разговорились. Слово за слово, и время быстрее пошло. Только доктор меня принял, а его не успел, выдал талон и сказал завтра подойти. Вечер уже, Юсуф не местный, а на прием ему рано с утра. Я и решила, что вроде мужчина положительный, и предложила у меня переночевать. Потом мы с ним полгода письма друг другу писали, иногда звонили. Ну и подумали: чего ж мы время зря теряем? Кто знает, сколько нам его еще отпущено. Может, не так уж и много. Вот и съехались, не стали больше тянуть. С тех пор и живем вместе.

Лада слушала внимательно, не перебивала, удивлялась: чего только в жизни не случается! Захотелось улыбнуться умиленно, легко вздохнуть, словно посмотрела хороший фильм.

Все-таки странная эта любовь. Находит там, где и не подумаешь. А у кого-то ее вообще нет. Даже если живут вместе, но все равно будто бы два посторонних человека. А когда есть, да еще и взаимная, это, получается, счастье?

Она настолько задумалась, что пропустила момент, которого старалась избежать весь вечер. К ней подошел Руслан, произнес:

– Лада, можно тебя? – Словно на танец приглашал.

Но песня играла не медленная, да и смотрел он так, что одновременно тянуло и смущенно отвернуться, и посмотреть прямо в глаза, в самую глубину, поймав в зрачках собственное отражение. Но Лада не сделала ни то, ни другое.

– Что-то срочное? Случилось чего? – спросила, обведя взглядом зал, по привычке проверяя, все ли на месте.

– Ничего не случилось, – возразил Руслан. – Просто… давай отойдем.

Лада недоуменно дернула плечами, но больше ничего выяснять не стала, поднялась с места, двинулась за географом в угол зала, подальше от пятачка, где проходило самое веселье.

– Я… вот… – пробормотал Руслан не слишком уверенно, выставил перед собой руку, которую до этого прятал за спиной, и Лада увидела в ней коробочку духов. – Это подарок. На Новый год.

– Спасибо, – машинально выдохнула Лада, забрала коробочку, но теперь не знала, куда ее деть, вертела в руках. В карман не уберешь, не спрячешь, и вообще… – А я не приготовила ничего, – добавила с легкой досадой.

– Ну и что? – отмахнулся географ, улыбнулся немного неловко. – Это же не ты, а я Дед Мороз. И… – Он на секунду умолк, но потом решительно договорил: – Ты мне нравишься. Очень.

Лада застыла в замешательстве, не зная, как реагировать. А вдруг услышанное признание вырвалось просто под влиянием момента?

Все-таки и атмосфера такая, и музыка, и огоньки мелькают. И Новый год скоро. А в Новый год всегда кажется, будто надо совершить что-то особенное, поменять жизнь. Но они ведь не вдвоем сейчас. У них… дети. Значит, не время и не место. И что ответить, Лада просто не представляла. Хотя, наверное, обязательно следовало.

Она сосредоточенно свела брови, шевельнула губами. Но тут музыка неожиданно смолкла и в установившейся звенящей тишине раздался громкий возглас Павла:

– Эй, народ! Уже без десяти двенадцать!

– Ой! Надо же телевизор включить, – опомнилась Лада. – А то всё пропустим. – Машинально пристроила на подоконнике за занавеской подаренную коробочку, устремилась в нужную сторону.

– А еще компотик, компотик разбирайте! – засуетилась тетя Тоня, наполняя стаканы.

Ребята столпились перед телевизором. Ожидание усиливало и без того бьющие через край эмоции. Возбуждение витало в воздухе, а время летело и тянулось одновременно, хотя никто бы не объяснил, как такое возможно. И вот наконец куранты забили, отсчитывая секунды. Завершающий удар прозвучал особенно гулко и громко, отдавшись в стуке сердец. Грянул гимн, но почти тут же потонул в дружном:

– Ура-а!

– Наступил, – прошептала Марина Борисовна, будто до последнего сомневалась, что это может произойти.

– С Новым годом! – воскликнула Лада.

– С Новым годом! – подхватил Павел, а потом добавил с загадочной многозначительной улыбкой: – Салют не обещаю, но… – Он продемонстрировал то, что держал в ладонях. – Смотрите, что у меня есть.

– Бенгальские огни! – выкрикнул кто-то из девчонок, взвизгнул радостно, и к практиканту тут же потянулось множество рук. – А можно мне? И мне! И мне дайте тоже!

Павел щедро раздавал тоненькие свечки всем желающим, а одну, как цветок, сам протянул Ладе. Потом извлек из кармана джинсов зажигалку, щелкнул, выбивая пламя.

Зал наполнился веселым треском и фонтанчиками оранжевых искр. И конечно, восторженными ребячьими криками и новыми поздравлениями. Только Руслан Юнирович опять держался отдельно, наблюдал со стороны.

Он же не мальчишка, чтобы скакать по залу, размахивая праздничными огоньками. Ему и не досталось, хотя он и сам не стал бы просить. Правда, себе Павел оставил и теперь, словно фокусник, вычерчивал пылающие круги. И Лада веселилась вместе со всеми.

Руслан Юнирович в который раз отыскал ее взглядом, и с губ само слетело, внезапно всплыв в памяти:

– Не собой мы хотим казаться: Лучше, чище быть и сильнее, Забывая себе признаться, Что мы многого не умеем. Но однажды приходит время, Где становимся мы собою, И один вдруг станет сильнее, А другой вдруг слабее вдвое…

И не успел он договорить последнее слово, Лада неожиданно повернулась, посмотрела на него изумленно, будто услышала. Но, конечно же, нет, не могла. Стихи, не долетев до нее, бесследно растворились в общем шуме.

Потом, когда бенгальские огни прогорели, опять немного потанцевали, правда, уже без прежнего воодушевления и прыти. И никто не возмутился, когда Марина Борисовна предложила расходиться.

– Про подарки-то не забыли? – напомнил Руслан Юнирович, подошел к сцене, вытащил из-под елки большой красный дедморозовский мешок, который принес несколько часов назад, развязал, открыл, но к нему, в отличие от Павла, не ринулись торопливо.

Ребята же прекрасно представляли, что там могло лежать. Это ведь не тайный сюрприз от родных и близких, а, как всегда, стандартные сладкие наборы в хрустких разрисованных снежинками пакетиках: шоколадные конфеты, карамельки, несколько мандаринов и большое краснобокое яблоко.

Однако, когда географ принялся их раздавать, все-таки стало и чуть волнительно и приятно. И захотелось получить свой кулек побыстрее.

Остальные уже разбредались по комнатам, и только Майя с Ильей неподвижно стояли у начала коридора.

– А ты почему на каникулы домой не поехал? – спросила Майя не из каких-то там особых побуждений, а просто чтобы оттянуть расставание.

– У меня мама проводником работает. В поездах дальнего следования, – пояснил Илья. – И сейчас как раз в отъезде. А к бабке я не хочу. У них зимой в деревне почти никого нет, одни старички. И чего мне с ними делать? Я у мамы просил, чтобы она меня одного дома оставила. Ничего со мной не случится же, справлюсь. Но она не согласилась. А тут еще эту поездку пообещали. Она и сказала, что это уже не торчать все каникулы в интернате и точно лучше, чем одному дома сидеть.

Слово «папа» ни разу не прозвучало, поэтому Майя и узнавать про него не стала, и так прекрасно все поняла. Значит, папы в жизни Ильи просто не было, и не важно, по какой причине – уважительной или неуважительной.

Вроде не самая праздничная тема, но для них почти будничная. К тому же достаточно личная, чтобы сблизить сильнее.

– А ты почему не дома? – теперь уже спросил Илья.

Майя дернула плечами, выложила не менее откровенно:

– Так папа тоже сейчас в отъезде. У него вахта. Вернется только в феврале.

И, кажется, теперь она гораздо меньше жалела, что так вышло.

Илья вынул из своего пакета мандарин. Самый крупный, самый насыщенно оранжевый протянул ей.

– Это тебе.

И вроде бы ерунда, так себе презент, тем более когда у нее есть свои, но в груди что-то радостно затрепетало, губы сами по себе расплылись в счастливую улыбку. Словно Майе подарили что-то… ну что-то очень дорогое и огромное, о чем она долго-долго мечтала. Да и мандарины, между прочим, она очень даже любила. Хотя и не взяла сразу.

– А ты? – уточнила недоверчиво. – Ты что, их не ешь?

– Ем, – ответил Илья, и она, не раздумывая, дернула за ленточку на собственном пакете, развязала бантик, запустила руку внутрь, тоже достала мандаринку, самую лучшую протянула ему.

– Тогда это тебе.

И опять какое-то время они стояли, смотрели друг на друга и улыбались. Ну да, совсем как дураки. Внезапно выпавшие из общего ритма, общего течения, за несколько секунд создавшие свой собственный особый, наполненный только им принадлежащими чувствами и эмоциями мир.

Но окружающим и в голову не пришло им мешать, даже тем, кому увиденное не очень-то нравилось, все равно молчали, не вмешивались, топали мимо. Только Марина Борисовна наблюдала издалека, но и то не торопилась: даже когда все остальные исчезли за дверями, подождала какое-то время, прежде чем окликнуть.

– Ребята, давайте спать, – проговорила негромко, словно и не распорядилась, а попросила, вздохнула устало, и не получилось ей отказать.

Илья кивнул, но тут же опять посмотрел на Майю, а она на него, и слов никаких не понадобилось, глаза гораздо лучше сказали. Они так и разошлись молча, но, пока шагали до комнат, оглянулись несколько раз.

– Фу-ты ну-ты! – поприветствовала подругу Таня, театрально взмахнула руками. – Это кто ж к нам пожаловал? – Но ни злости, ни обиды, ни стремления задеть в ее интонациях не было. Наоборот, она довольно улыбалась, а уже через мгновение восторженно выдохнула: – Отпад, Майка! – И заулыбалась еще шире. – Я ведь говорила, что он к тебе неровно дышит. А ты сомневалась.

Майя в ответ просто пожала плечами. Не хотелось ей ничего обсуждать. Чувства и эмоции переполняли, теплыми ласковыми волнами плескались в душе, но сейчас она не готова ими делиться. Даже с лучшей подругой. Пока ей самой слишком мало.

– Я в ванную, – сообщила она, а вернувшись, сразу юркнула под одеяло, отвернулась к стене, думая, что долго не уснет, бесконечно перебирая в мыслях, что недавно случилось и что она ощущала, но, как ни странно, очень быстро отключилась.

Разбудили ее резкие толчки в плечо и громкий настойчивый шепот:

– Майка! Да проснись, Майка! Бессмертнова, ты сдохла, что ли? Просыпайся!

Она перевернулась на спину, с трудом разлепила глаза, сморщив лицо, пробормотала:

– Зачем?

– Забыла? – с негодованием выдохнула Таня. – Мы же собирались парням отомстить за тупой розыгрыш.

Майя зевнула, поинтересовалась лениво:

– Думаешь, они уже заснули?

– А то! – фыркнула подруга. – Ты же вон дрыхла, еле растолкала. Сейчас как раз всех вырубило, пушкой не поднимешь. – Она уперла руки в бока, нахмурилась сурово. – Так идем или ты передумала?

Почти передумала, правда, лишь потому, что вставать и куда-то тащиться не хотелось. Но раз уж все равно Таня разбудила. Да и решили ведь вчера, еще до праздника. И зря, что ли, томатную пасту из кухонной кладовки стащили?

Сначала они планировали, как водилось в пионерских лагерях, намазать шутников зубной, но потом на глаза попалась эта, насыщенно красная, цвета крови, и сразу подумалось, что с ней получится гораздо круче и точно страшнее. Классная ведь идея. От такой действительно жалко отказываться.

– Я даже уже открыла, – доложила Таня и приволокла банку.

Майя села в кровати, опять зевнула, подцепила указательным пальцем немного пасты, рассмотрела, поднеся поближе к глазам, потом слизнула, чуток подумала и решила:

– Там на столе стаканы есть. Отложи мне в один половину. Удобнее будет. И надо водой немного разбавить, а то совсем густая.

Каширина спорить не стала, согласилась и, пока Майя натягивала спортивные штаны и футболку, все сделала как надо. Затем глянула на третью кровать, на которой спокойно посапывала Света.

– Может, и Курдюмову заодно мазанём? – предложила, ухмыляясь. – Вот писку с утра будет!

– А потом и себя? – критично осведомилась Майя.

– А себя для чего? – озадачилась Таня.

– Думаешь не догадаются сразу, кто это сделал, когда увидят, что ее намазали, а нас нет?

– А-а-а.

В длинном коридоре было темнее, чем в комнате. Если бы не узкие окна с торцов и светящаяся табличка «Выход» над проемом, ведущим на лестничную площадку, то наверняка вообще «хоть глаз выколи». Но от двери в противоположной стене девчонок отделяло всего несколько шагов – даже зажмурившись не проблема пройти.

Они и прошли, на цыпочках, Таня осторожно надавила на ручку, потянула на себя. Язычок замка не подвел, не щелкнул, дверь бесшумно открылась, и они двинулись дальше.

В комнате царила почти полная тишина, только Сарафанов тихонько похрапывал, а Бармута изредка сладко причмокивал губами. Таня, не удержавшись, хихикнула, прокомментировала:

– Это он что, хотя бы во сне с тобой сосется?

Майя сердито цыкнула на нее, нахмурившись и приложив палец к губам.

Парни будто нарочно подставлялись, никто не лежал, уткнувшись лицом в подушку. Если поначалу и возникали какие-то сомнения, то при виде их руки сами зачесались. Майя наклонила стакан, увесистый темный шматок легко переполз через его край, плюхнулся Димке на лоб.

Она на всякий случай отодвинулась, замерла, ожидая, что будет дальше. А убедившись, что ровным счетом ничего, Бармута по-прежнему дрых без задних ног, подцепляя пасту пальцем, нарисовала толстые полосы у него на щеках.

Таня в это время колдовала над Жекой, а закончив, пару секунд полюбовалась содеянным, затем прошептала, озаренная очередной идеей:

– Давай уж и Сарафанова тоже. И на стены можно побрызгать. Чтобы жутче выглядело.

– Не надо на стены, – чуть слышно возразила Майя. – На них же обои, фиг потом отмоешь. Еще с интерната вычтут за порчу.

Но подруга сдаваться не собиралась, выдала тут же:

– Тогда на дверь можно. Туалетную. Или на зеркало. Которое большое, рядом с вешалкой. А еще в тапки.

– Ну ты разошлась!

– Они сами виноваты, – моментально оправдалась Таня. – Я же говорила, по-настоящему чуть не обделалась, когда Жека в дверь заскребся, а потом Бармута в окно долбить стал.

Майя хмыкнула:

– А чего с Жекой тогда на празднике танцевала?

Каширина поджала губы, вскинула брови.

– Одно другому не мешает, – заявила невозмутимо. – Тем более у меня вариантов не было. В отличие от некоторых. Я, по-твоему, что, с Сарафановым должна была танцевать? Или в сторонке стоять, как дурочка? К тому же я Жеку предупреждала, что он еще пожалеет. А я слов на ветер не бросаю, сама знаешь.

Короче, досталось и Сарафанову, и тапкам, и зеркалу. И за все время парни даже не шелохнулись, только Игореша храпеть перестал, пошевелил носом.

– Ну всё, отваливаем, – скомандовала Майя. – А то вдруг проснутся. – Но тут же сама, ухватив за футболку, тормознула Таню, резво ринувшуюся к выходу: – Банку засунь кому-нибудь под кровать. Не тащить же к себе. А то точно спалимся.

– Ну ты, Майка, гений, – с уважением вывела та. – Я бы о таком даже не подумала. – Затем опомнилась: – А стакан?

– А что стакан? Они в каждой комнате есть. Вымоем, и порядок.

Опять оказавшись в коридоре и плотно закрыв за собой дверь мальчишеской комнаты, они переглянулись. Таня хихикнула одновременно удовлетворенно и нервно, а вот Майя, наоборот, насторожилась.

– Слышишь? – спросила у подруги.

– Что?

– Кто-то плачет.

– Где?

– Ну откуда я знаю. Наверное, в какой-то комнате.

– Или на улице? – внезапно предположила Таня, и почему-то мурашки побежали по рукам, настолько не по себе стало.

Ведь правда же кто-то плакал! Звуки то исчезали, то опять появлялись, едва различимые, приглушенные расстоянием, стенами и закрытыми дверями.

Или действительно застекленными рамами?

– П-посмотрим? – сглотнув, пробормотала Таня, глянула в сторону ближайшего торца.

– Да ну, – отказалась Майя, а в оправдание заметила разумно: – Ну кто там может быть? На улице. Фигня какая. Наверняка в комнате.

И чтобы убедить себя окончательно, они осторожно двинулись по коридору, прислушиваясь, но плач стих и больше не повторялся. Тогда, чуть-чуть не дойдя до противоположного конца, девчонки развернулись, но успели сделать всего лишь пару шагов в обратном направлении.

Они едва не подпрыгнули, потому как даже тихий звук, неожиданно раздавшийся в полной тишине, оглушил и напугал. Подружки замерли на месте, решив, что это кто-то из взрослых все-таки услышал, как они бродят, и вышел проверить, и сейчас их поймают, и уже не получится отвертеться, когда утром выяснится про пасту.

Учителя жили в комнатах, ближайших к лестнице, а язычок щелкнул как раз совсем рядом.

– Бли-ин! – досадливо простонала Таня, но спустя секунду удивленно округлила глаза, проговорила с сомнением: – Пирогова?

Полина вышла из комнаты, неторопливо, но уверенно направилась в их сторону, правда, похоже, в упор не замечала. Или старательно создавала вид, что никого нет, пока Таня не преградила ей дорогу.

– Ты чё, Пирогова? Ты куда ломанулась?

Полина дернулась от ее слов, словно обо что-то ударилась, вскинула голову, уставилась на Каширину. Та растерянно застыла, да и Майя тоже, заглянув Полине в глаза. Те были пустыми, абсолютно пустыми, даже какими-то ненастоящими, неживыми, словно у куклы. Ни одной мысли, ни одного чувства, только бездонная стеклянная глубина.

– Это всё ты виновата, – с ненавистью прорычала Полина, почти не разжимая зубов и, ни разу не запнувшись, выкрикнула: – Уйди! – Изо всех сил толкнула Таню.

Та отшатнулась, едва устояв на ногах, а Полина зашагала дальше, к лестнице.

– Чего это с ней? – в полном замешательстве прошептала Таня, даже не возмутившись и не разозлившись, глянула ей вслед, а потом повернулась к Майе: – Лунатит?

Майя сосредоточенно свела брови.

– Не похоже.

– А может, окончательно сбрендила? Ну, после аварии, – выдала очередное предположение Таня. – Или это Пашечка? Он же тогда оставался с ней. Один на один. После ее истерики. Вот и загипнотизировал.

– Для чего?

– Ну откуда я знаю. Просто тренировался.

– Фигня! – отмахнулась Майя, всучила подруге стакан, сорвалась с места. – Полька, стой! – Нагнала Полину перед самыми ступеньками. – Да стой ты! – Попыталась ухватить, но та резко отпрянула, стараясь увернуться от нацеленной на нее руки, наступила на самый край, покачнулась, и, если бы не Майя, обязательно рухнула бы вниз.

Однако Майя успела каким-то чудом вцепиться мертвой хваткой, дернула на себя. Хотя они все равно упали, даже обе, но не с лестницы, а всего лишь повалились на площадку.

– Черт! – Майя выругалась, почувствовав острую боль, пронзившую тело.

Потом аккуратно пошевелись, спихнула с себя Полину, села. Та тоже зашевелилась, тоже села, изумленно завертела головой.

– Я… К-как я с-сюда попала? В-вы что, м-меня во сне из к-комнаты вынесли? З-зачем?

– Хватит орать! – шикнула на нее Майя.

– Мы. Вынесли, – критично повторила Полинины слова подоспевшая Таня. – Ты, Пирогова, совсем оборзела? Сама тут бродила, как зомби, а теперь на нас хочешь свалить? И вообще, ты куда идти собиралась?

Полина недоверчиво смотрела на нее, хлопала ресницами. Даже шрам на лбу потерла, будто так было легче думать.

– Эт-то вы т-так прикалываетесь, д-да? – спросила простодушно.

– Если бы.

Сердце у Майи до сих пор бешено колотилось, и никак не получалось успокоиться, потому что в сознании снова и снова прокручивалась жуткая мысль: «А если бы не успела? Если бы Полинка скатилась вниз?» Уж слишком легко представлялось, что бы тогда получилось, и тело, лежащее на следующей площадке – безвольное, переломанное, неподвижно застывшее. Боль от обычного падения на пол на фоне этого сущая ерунда.

Майя помотала головой, прогоняя видение.

– Сказала же, хорош трепаться, пока всех не перебудили, – прошипела сердито и, сделав над собой усилие, пристально глянула на Полину, опасаясь опять увидеть бездумную стеклянную пустоту в ее глазах.

Не увидела, украдкой выдохнула с облегчением, оттолкнулась от пола, сначала присела на корточки, убеждаясь, что руки-ноги целы, затем распрямилась и опять скомандовала:

– Подъем, Пирогова! Расходимся.

Они проводили Полину, не столько специально, сколько потому, что было по дороге, пусть и притормозили возле ее комнаты, убеждаясь, что она зашла. Потом наконец-то дотопали до своей, открыли дверь, но на этот раз у них не получилось совершенно бесшумно. Громкий щелчок отозвался эхом в другом конце коридора.

Или вовсе не эхом, а реальным звуком? Потому как подружки не сговариваясь повернулись, подумав об одном и том же.

– Опять, что ли, Пирогова куда намылилась? – удивленно пробормотала Таня.

Но ни одна дверь не открылась, никто не появился в коридоре. Видимо, точно эхо. И они торопливо ввалились внутрь комнаты, чтобы опять улечься в постели и спокойно спать до самого подъема.

Хотя, конечно, было бы интересно глянуть, что произойдет в тот момент, когда Жека и Димка проснутся.

Новый день, относительно новый, с учетом, что спать ребята легли, когда тот уже наступил, как обычно начался со стука. Предупредив о своем появлении, кто-то распахнул дверь, включил свет, сделал несколько шагов и громко произнес, четко проговаривая каждый слог:

– Девочки, встаем!

«Лада», – определила Майя по голосу, не спеша открывать глаза.

– Девочки! – повторила вожатая. – Завтрак уже ждет. Сегодня и так…

Но договорить ей не удалось, помешал разнесшийся по этажу рев раненого бегемота. По крайней мере, то, что они услышали, очень напомнило именно его.

Лада охнула, метнулась прочь из комнаты, а Таня села в кровати, определила:

– Началось. – И сразу откинула одеяло, вскочила. – Майка, бежим. – И они уже вдвоем сорвались с места. Однако из комнаты выходить не стали, остановились перед порогом – им и отсюда было всё прекрасно видно.

Ладе тоже не пришлось бежать далеко и искать, откуда донесся вопль. Стоило ей выскочить в коридор, как дверь напротив распахнулась, открывая взору Игоря Сарафанова, и от его вида сердце оборвалось и ухнуло вниз.

Он еле стоял на ногах, трясся как осиновый лист. Вместо лица кровавое месиво. Точнее, томатное месиво, но, кроме Тани и Майи, правды никто не знал, а без нее выглядело очень даже натурально и устрашающе. В первую секунду Лада даже отпрянула в ужасе, но тут же опомнилась.

– Игорь! Господи! Что с тобой? – выдохнула, едва не захлебнувшись словами, кинулась к нему, вцепилась в плечи, боясь, что сейчас он потеряет сознание и рухнет. – Что произошло? Ты упал? Ты…

Она опять не договорила, потому как в дверном проеме нарисовался Жека, тоже вымазанный «кровью», включая ступни.

Глаза у Лады запредельно округлились, она побледнела.

– Да ничего с ним не случилось, – сообщил Жека каким-то замогильным голосом. – Цел и невредим. Если только крыша поехала. – Шикнул на Игоря: – Сарафан, успокойся.

– Но… – с трудом пролепетала Лада, потому как голос дрожал и плохо слушался, – вы же все в крови. – Потом встрепенулась, опомнившись: – А Дима? Где Дима? Он…

– В ванной он, отмывается, – продолжил за нее Заветов. – И не кровь это. – Он заметил выглядывавших из своей комнаты Таню и Майю, зыркнул на них исподлобья. – Паста томатная.

Лада застыла с приоткрытым ртом. А к месту происшествия уже спешили и Марина Борисовна, и Руслан Юнирович, и Павел. И если бы они четко не расслышали Жекины слова, тоже неизвестно, как бы отреагировали.

Даже подружкам стало не по себе, но не от вида жертв, а от того, насколько впечатляюще у них получилось. Сарафанов, хотя вроде и пришел в себя, до сих пор как-то странно всхлипывал.

– Ну вот и зачем вам это понадобилось? – воскликнула Марина Борисовна, и выглядела она сейчас не просто расстроенной или недовольной, а непривычно обозленной, как будто еле сдерживала себя, чтобы не наброситься на Жеку, не отвесить пощечину или встряхнуть со всех сил. – Да что у вас за шутки такие дурацкие?

– Нам понадобилось? – мрачно переспросил тот. – Вы серьезно считаете, что я стал бы так ляпаться? Я что, совсем сбрендил?

– А кто тогда это сделал? – вмешался Руслан Юнирович.

Жека потупился, буркнул:

– А я откуда знаю? Мы проснулись уже такие.

– Та-ак, – протянула Марина Борисовна. – А ну-ка, пойдемте к вам в комнату. Хватит тут панику наводить. – Она подтолкнула Сарафанова к дверям, обвела взглядом коридор и собиравшихся в нем учеников, раздраженно скомандовала: – А остальные спускаются в столовую завтракать.

Подружки переглянулись, попятились, Таня торопливо прикрыла дверь, поиграв бровями, произнесла:

– А Жека, похоже, все понял.

– Ну так ты сама ему угрожала, – напомнила Майя, предположила задумчиво: – Переживаешь, что сдаст?

– Жека? – переспросила Таня, фыркнула возмущенно. – Не-ет! – возразила с полной убежденностью. – И Димка тоже. Только если из ревности. А Сарафанов никогда не догадается. Он же тупой, как валенок. Правда решил, что это кровь.

В этот момент громко щелкнул запор на туалетной двери, она приоткрылась, пропуская Свету. Подружки как-то забыли о ее существовании, а теперь опомнились, проводили напряженными взглядами.

– Думаешь, она слышала? – мотнув головой вслед соседке, почти беззвучно поинтересовалась Таня.

Майя неуверенно пожала плечами.

– Кто ее знает. – Потом заметила: – Да мы ничего такого и не сказали. – А под конец проговорила громко: – И вообще, пойдем и правда завтракать.

В столовую они заявились не первые, но и не последние, с четким пониманием, что просто так не обойдется. Оно значительно подпортило настроение, и идея с пастой, да и вообще с местью, больше не казалась остроумной и удачной.

Вожатая Лада по-настоящему перепугалась, Марина Борисовна обозлилась и расстроилась, сладкое ощущение справедливого возмездия сошло на нет. И нотаций не избежать, причем всем. Тут даже к гадалке не ходи.

Так и вышло. Убедившись, что большинство уже разделалось с завтраком, Марина Борисовна поднялась из-за стола, хлопнула в ладоши, привлекая внимание.

– Все поели? – поинтересовалась не слишком доброжелательно и потребовала, даже не пытаясь скрыть недовольство: – А теперь скажите, пожалуйста, кто из вас до такого додумался.

Ей ответили дружным молчанием. Конечно же, Майя с Таней тоже не собирались сдаваться. Еще чего! Только спустя несколько секунд раздался одинокий голос.

– Ну ведь в лагере тоже пастой мажут, – ворчливо напомнил Жека, – и ничего. Это же просто прикол. Розыгрыш.

Марина Борисовна неодобрительно глянула на него, уточнила язвительно:

– И что, очень смешно было?

– Не очень, – пробормотал Жека, отводя глаза, а воспитательница мелко покивала, снисходительно поджав губы, и опять заговорила.

– Может, у кого-то все-таки хватит смелости признаться? – осведомилась многозначительно, подождала немного, но, не получив никакого результата, вздохнула, резюмировала с разочарованием: – Понятно. – Усмехнулась. – Ладно, можете расходиться. Пирогова, Рымова, Хакимова, – перечислила бесстрастным приказным тоном, – остаетесь помогать Антонине Петровне. – Потом отыскала взглядом Майю и Таню. – А Бессмертнова и Каширина идут со мной.

– Зачем это? – возмутилась Таня.

– Сейчас все объясню, – сухо пообещала Марина Борисовна.

Пока шли до ее комнаты, подружки не проронили ни слова, лишь красноречиво переглядывались: то хмуро, то недоуменно, то заговорщицки. Когда оказались на месте, они остались стоять, почти соприкасаясь плечами, как партизаны на допросе, а воспитательница присела на одинокий стул. Секунд десять сверлила их въедливым и в то же время каким-то прогоревшим взглядом, затем не столько спросила, сколько предъявила весьма уверенно:

– Ваших рук дело?

– Да почему сразу наших? – тут же отработанно взвилась Таня. – Как что, сразу мы. Будто, кроме нас, никого больше нет.

Марина Борисовна выслушала ее, скептически кривя рот.

– А чьих же, по-твоему?

– Понятия не имею. – Таня гордо выпятила подбородок. – И я не стукачка. В отличие от некоторых.

Воспитательница демонстративно пропустила ее слова мимо ушей, обратилась к Майе:

– А ты, Бессмертнова, что скажешь? Тоже будешь утверждать, что не вы?

– А мне сказать нечего, – сдержанно проговорила Майя, но Марину Борисовну, похоже, только сильнее задела ее невозмутимость.

Голос у нее дрогнул, но не от злости, а, скорее, от усталости и досады.

– И что? И думаете, такие герои? Отмолчитесь, будете утверждать, что ни при чем, и все обойдется? Нет, голубушки, не обойдется! И никакие отговорки вам не помогут, сколько ни прикидывайтесь невиновными. – Она с силой втянула воздух, раздув ноздри, прищурилась. – Ну и раз вы такие героини, значит, и наказание примете достойно. Без нытья и без возражений. Заберете грязное постельное белье у мальчиков, отнесете Антонине Петровне, поможете ей со стиркой. А потом комнату отмоете. Пол, зеркало. Что там еще?

Рассчитывала, что сейчас они дополнят, проколются? Пыталась подловить, как глупых малышей?

– Откуда мы знаем? – буркнула Майя.

Марина Борисовна судорожно сглотнула и продолжила с прежними отчужденными интонациями.

– За всем необходимым – ведром, шваброй, тряпками – тоже к Антонине Петровне. Поняли? А теперь шагом марш, и чтобы до обеда все было сделано.

Спорить они не стали, как и дальше упрямо доказывать, что никакого отношения к случившемуся не имели. Уже привыкли, что, если взрослые назначили виноватыми, переубедить их практически невозможно. А тут-то подружки действительно причастны, хотя…

Почему Марина Борисовна оказалась настолько в этом уверена?

– Все-таки настучала, – сквозь зубы презрительно процедила Таня, когда неспешно плелись по коридору.

– Ты про кого? – уточнила Майя, а Каширина выдохнула с напором:

– Про Курдюмову, естественно. Подслушала и доложила мамаше. Тварь.

Майя не согласилась, но и не опровергла. Ведь других вариантов и у нее не имелось. Бармута и Жека могли лишь предполагать. А Курдюмова, вероятно, не спала ночью, прикидывалась, или они ее разбудили возней и шепотом, поэтому не только слышала, но и видела.

Правда, это не точно. Но Таня не сомневалась нисколечки. Войдя в комнату и увидев соседку, подскочила к ней со спины, вскинув руку, вцепилась в волосы, безжалостно потянула вниз, заставляя наклониться.

– И что, совсем не страшно, Светочка, – зашипела в ухо, – с нами в одной комнате оставаться? Думаешь, если мамаша воспетка, так ничего с тобой не сделается?

Курдюмова замерла, побледнела, черты ее лица болезненно исказились. Рот беспомощно приоткрылся, как у выброшенной на берег рыбы, а в глазах заплескались испуг и растерянность.

Даже жалко ее стало. Немного. Хотя руководствовалась Майя другим, когда бросила короткое:

– Танюх, прекрати.

Подруга уставилась изумленно.

– А чего ты за нее заступаешься? – воскликнула с праведным негодованием. – За крысу.

– Да мне на нее по фигу, – возразила Майя. – Просто сама не хочу опять нарываться. Нам это зачем? Мы же сюда веселиться приехали, а не собирать неприятности.

Таня, сузив глаза, едва заметно ухмыльнулась, крепче стиснула запутанные в курдюмовских волосах пальцы и нарочно потянула еще ниже. Света ойкнула, сгибаясь, вцепилась ей в руку, от отчаяния и боли впилась ногтями, и неизвестно, чем бы закончилось, если бы…

Если бы не вопль: истеричный, громкий, но совсем не такой, как у Сарафанова. Слова на этот раз разобрались легко и по-настоящему напрягли и ошарашили:

– Не собираюсь я жить в одной комнате с этой ненормальной! – разнеслось и эхом заметалось по коридору. – А вдруг она меня убьет!

Полина не поняла толком, кто произнес: «Это не твоя вина», но в голове что-то щелкнуло, и она, будто в телевизоре программы переключили, внезапно очутилась в машине. Совсем маленькая. Играла себе на заднем сиденье, напевала что-то. Папа за рулем, мама рядом, и завтра день рождения. Но они ехали отмечать не его, а Новый год.

В первое время Полина не обращала внимания на разговор родителей, но постепенно их голоса становились все громче и громче. И все раздраженнее.

Такое случалось и раньше. Дома, если делалось страшно, Полина пряталась под стол, как зверек в норку, старалась не высовываться. Но это же не мешало слышать.

Мама сначала истерично верещала, потом плакала. Папа сначала рычал, потом убегал из квартиры, наотмашь хлопая дверью, и возвращался уже поздно, когда Полина спала, или даже на следующий день, зато с цветами, или конфетами, или подарками.

Но в машине не спрячешься. Поэтому Полина тоже запела громче, стараясь заглушить разговор, будто его и не было. А папа развернулся и громко рявкнул:

– Заткнись! – Уже на нее.

Всего на миг развернулся. Но его хватило, чтобы машину мотнуло на обледеневшей дороге сначала вправо, потом влево.

Папа ругался, выворачивал руль, но это ничуть не помогало. Их закружило, будто на карусели, а потом завертело, закувыркало, переворачивая вверх ногами под грохот и звон. Стекла лопнули, стрельнули осколками. Один, большой и длинный, похожий на нож, вонзился Полине в голову, и… темнота.

Но так было в жизни, а сейчас по-другому. Полине дали шанс все изменить. Сказали, можно делать что угодно. Она все равно ни в чем не виновата, если хочет как лучше. Правда, кто это сказал, она не понимала. Мысли путались, но она твердо знала, что непременно должна попытаться.

Чтобы родители не ссорились, не ругались. Чтобы мама не плакала из-за папы. Чтобы он не кричал ни на нее, ни на Полину. Тогда у них точно все будет хорошо.

Она, словно кино, перемотала реальность назад, до того момента, когда начала петь громче. Вместо этого сказала:

– Папочка, меня тошнит.

Папа что-то недовольно пробормотал себе под нос, но машину остановил, обернувшись, зло глянул на маму. Та, не удержавшись, всхлипнула, отвернулась к окну, пряча слезы. Плечи ее мелко затряслись.

– Да сколько можно? – сквозь зубы яростно процедил папа.

Полина, не глядя, нащупала рядом с собой на сиденье осколок. Тот самый, что воткнулся ей в голову, она знала точно, хотя подобного еще не случилось. Не думая, откуда он здесь, крепко сжала, не боясь пораниться об острые края, а затем…

Затем она просто взяла и вонзила стекло папе в шею.

Кровь брызнула ей в лицо, попала в глаза, заставив зажмуриться. Но Полину это не остановило, она опять ткнула, уже вслепую. Мама истошно завопила:

– Поля! Ты что делаешь?! – Попыталась схватить за руки, но Полина уворачивалась, продолжая размахивать осколком, задевая и ее, и себя. А мама по-прежнему кричала, но уже иначе, не испуганно, а зло: – Да что ж ты творишь? А ну успокойся! И нож брось. Кому говорю, брось!

Если бы Полина умела открывать дверь, она бы выскочила из машины и сбежала, а внутри деться ей по-прежнему некуда: не улизнуть, не спрятаться. Поэтому мама без труда ее поймала, стиснула, смяла, словно игрушечную или бумажную, тряхнула изо всех сил. А может быть, и не мама. И тогда уже Полина заверещала во все горло:

– Отпусти! Отпусти! – Забилась отчаянно.

Но державшие ее руки сжались только крепче, выдавливая воздух из легких. Дыхание перехватило, осколок – или действительно нож? – вывалился из ослабевших пальцев, громко звякнул о кафельный пол. В глазах потемнело. И морок сполз, словно обгоревшая кожа, неопрятными липкими ошметками, а за ним проявилось настоящее.

Прежде всего острым железным запахом крови, сочившейся из порезов, не придуманных, а самых реальных. Следом горячими солеными слезами, мешавшими рассмотреть кухню, на которой вчера дружно лепили вак беляши, и валявшийся на полу нож, густо перепачканный красным. Еще шипением воды, стекавшей на раскаленную плиту из-под крышки огромной кастрюли.

Наверное, тетя Тоня поставила что-то вариться и отвлеклась.

Да, отвлеклась. Ведь это именно она держала Полину. Именно ее голос, а не мамин, пытался достучаться до затуманенного поломанного сознания.

Почувствовав, что Полина обмякла и успокоилась, повариха немного ослабила хватку, но отпустить окончательно пока не решалась. Да она понятия не имела, что ей теперь делать, когда девочка, совсем недавно казавшаяся такой милой, тихой и ласковой, вдруг обернулась диким зверенышем, набросилась на нее с ножом.

– Что происходит? Антонина Петровна! – Лада влетела в кухню и остановилась, словно со всего размаха впечаталась в стену.

И новые вопросы застряли в горле. Потому что какой смысл в этих вопросах? То, что она увидела, вызвало озноб, самый настоящий, адреналиновый. От того, как начался этот день и как он продолжился, впору с ума сойти.

Повариха крепко сжимала Полину, та висела у нее в руках безвольным мешком. И опять кровь, везде кровь, и теперь уже точно настоящая, а не томатная паста.

Она текла из порезов на тети-Тониных руках, и на Полиных тоже, пропитала рукава поварского когда-то чисто-белого халата, светилась на нем ярко-красными пятнами, размазалась по девчачьим щекам и кофте.

– В-вы… – с трудом выдавила из себя Лада. – Что вы сделали?

– Это не я! – взвизгнула Полина.

Тетя Тоня выпустила ее, и она моментально метнулась прочь, юркнула под металлический стол, забилась подальше, съежилась, прижала стиснутые до побелевших костяшек кулаки к подбородку и повторила надрывным шепотом: «Это не я».

– Антонина Петровна, – чуть ли не умоляюще выдохнула Лада.

Повариха глянула на нее мрачно, пояснила нехотя, будто сама до конца не верила:

– Накинулась на меня. С ножом. Еле поймала.

– Как это с ножом? – внезапно донеслось из-за спины. – Пирогова? На вас?

Лада стремительно обернулась, прикрикнула на тоже проникших на кухню Юлю и Ралину:

– Девочки! Я же сказала оставаться в столовой! Ну почему вы никогда не слушаетесь?

Но те и сейчас как будто не услышали: стояли словно завороженные, пялились на повариху.

– Она вас убить хотела? – опять спросила Ралина, неестественно спокойно и простодушно, и Лада не сдержалась, крикнула уже по-настоящему, громко и раздраженно:

– Хакимова! Рымова! Прочь отсюда! В столовую. Нет! К себе в комнату! Быстро! Поняли меня? Быстро! Рымова!

Юля очнулась, попятилась, ухватив Ралину за руку, потянула за собой. Когда они скрылись за дверью, Лада, снова посмотрев на повариху, на ее изрезанные, сочащиеся кровью руки, пробормотала:

– Антонина Петровна…

Но та перебила:

– У меня аптечка есть, – сообщила глухо. – В кладовке.

Лада прекрасно видела, что тетя Тоня изо всех сил пыталась не сорваться, остаться разумной, но подбородок дрожал, выдавая предельное напряжение, взгляд оторопело метался по сторонам. Еще и руки тряслись. Она наклонилась, подобрала с пола нож, швырнула в мойку.

– Я сама, – заявила твердо, а может, и неприязненно, когда, вернувшись с аптечкой, вожатая откинула крышку с красным крестом и принялась выкладывать бинт, вату, пузырек с перекисью водорода, зеленку. – И приберу сама. А вы лучше уходите.

– Извините, Антонина Петровна! – стараясь не отводить глаза, виновато проговорила Лада. – Извините. Такого с ней никогда еще не случалось, – заверила и продолжила скороговоркой: – Поля на самом деле очень добрая и послушная. И одинокая. Совсем. Они всей семьей в аварию попали. Родители сразу погибли, и она, думали, не выживет. А она выжила, только с головой стало… немного не то. Еще и случилось все перед ее днем рождения. Поэтому она всегда грустит в это время. Но такого – честное слово! – с ней еще ни разу не было.

Повариха больше не перебивала, но когда Лада сама остановилась, чтобы перевести сбившееся дыхание, сухо повторила:

– Забирай ее и уходите. Мне еще обед готовить. Для вас, – добавила, отделив короткой, но какой-то слишком многозначительной паузой.

– Хорошо, – кивнула Лада, придвинулась к столу, под которым до сих пор пряталась Полина, присела на корточки, позвала:

– Поля, девочка! – Попыталась поймать ее взгляд, но не получилось. – Вылезай.

– Я н-не в-виновата, – прошептала Полина. – Я х-хотела как лучше. Ч-чтобы п-папа не кричал. Ч-чтобы машина н-не п-перевернулась.

Ее фразы воспринимались горячечным бредом. Она и выглядела болезненно: бледная, встрепанная, дрожащая, с красными воспаленными глазами. Вжималась в стену, перебирала ногами, словно пыталась пропихнуться еще дальше, проникнуть внутрь, исчезнуть. Лада протянула руку, не особо надеясь на успех, опять позвала, как можно ласковей и мягче, даже улыбнулась:

– Поля, иди ко мне. Полиночка, вылезай. Нельзя тебе тут.

Но поначалу действительно ничего не получилось.

И что теперь делать? Не звать же опять Павла.

Черт! Павел! А что, если дело именно в нем? До разговора с практикантом подобного с Полиной действительно никогда не случалось. Лада не соврала, лишь бы успокоить тетю Тоню. Подумаешь, порыдала возле елки – обыденная ситуация, и у детей бывает, и у взрослых. Но чтобы с ножом на людей бросаться…

И ведь Павел тогда попросил всех выйти. Зачем? Чтобы никто не помешал, не услышал? О чем же он там наговорил ей?

– Я н-не в-виновата, – повторяла и повторяла Полина. – Я п-просто х-хотела как л-лучше.

И это уже начинало действовать на нервы, но, если бы Лада сорвалась, стало бы только хуже. Поэтому она собрала волю в кулак, напряглась, вспоминая, о чем им там говорили на психологии.

– Да, конечно, я знаю. Ты хотела как лучше, – повторила она за Полиной. – Хотела спасти и исправить. Я понимаю и ни в чем тебя не виню, – заверила как можно убедительней. И почти сразу почувствовала прикосновение горячих влажных пальцев, сначала почти невесомое, затем вполне ощутимое, обхватила их, сжала. – Давай, Полечка, выходи уже. Сейчас мы с тобой умоемся, – пояснила, словно маленькой, но, похоже, на Полину это хорошо действовало. – Успокоимся, вытрем слезки. И больше ты так не будешь делать. Да, солнышко?

Полина медленно и неуклюже выбралась из-под стола, распрямилась и тут же опять съежилась. Украдкой взглянула на тетю Тоню, послушно потопала за Ладой, когда та потянула ее к выходу.

Всё, что случилось недавно, теперь казалось дурным сном. И не верилось, что пострадала именно тетя Тоня, добрая, приветливая, веселая. С чего бы? Она ведь на папу совсем не похожа. Не перепутаешь. Да и прошлое не изменить.

Лада, ни на секунду не отпуская девчачьей руки, довела Полину до комнаты, как обещала, сама умыла, вытерла, пригладила волосы.

Ралина, увидев их, сразу набычилась, а когда они вышли из ванной и направились к кровати, выпучила глаза, спросила ошеломленно:

– И что? Пирогова тут с нами останется?

– А что не так? – раздраженно уточнила Лада. – Она же вам ничего не сделала.

– Нам нет! А тете Тоне! – с праведным негодованием напомнила Ралина. – А если она и на нас нападет? – заявила и посмотрела на Юлю, рассчитывая на поддержку, но та, спрятав глаза, ковыряла заусенцы на пальцах.

И Хакимова разозлилась, отчаянно и яростно проорала во все горло:

– Не собираюсь я жить в одной комнате с этой ненормальной! – Только что ногами не затопала, как разгневанный ребенок. – А вдруг она меня убьет!

Полина застыла, низко опустив голову. Лада поморщилась – от истеричных воплей уже звенело в ушах, – задумалась на пару мгновений, а потом решительно распорядилась:

– Поля, собирай свои вещи. Уходим.

– К-куда? – прошептала Полина чуть слышно.

– В милицию. Или в дурку! – выкрикнула Хакимова.

Но Лада глянула на нее мрачно и сурово, так что Ралина язык прикусила, пояснила:

– К нам с Мариной Борисовной. И если кто-то из вас хоть кому-нибудь расскажет, что произошло на кухне, я найду, как усложнить вам жизнь.

Разумеется, узнав о новой и совершенно непредвиденной соседке, Марина Борисовна восторга не выказала. Хотя она вообще мало эмоций проявила. Коротко расспросила, что случилось, покачала головой.

– Как же я устала! – Вздохнула обреченно, пробормотала себе под нос: – Зря я сюда поехала. Не надо было. Дети эти. Бесконечные проблемы. Да какой тут отдых! – безнадежно махнула рукой. Затем забрала свою кофту, небрежно брошенную на свободную кровать, обратилась к Полине: – Что ж, располагайся, Пирогова.

Полина, продолжая смотреть в пол, кивнула, послушно принялась раскладывать вещи, но действовала, похоже, на автомате: движения заторможенные, скованные. И жутко стеснялась.

Нет, совсем не походила она на наглого распоясавшегося подростка, убежденного в своей безнаказанности. И, пожалуй, когда они вернутся в город, надо будет сводить ее к психиатру. Настоящему опытному доктору, не практиканту. А пока…

Пока Лада поговорит с Павлом. Выяснит точно, что происходило, когда все ушли из комнаты, оставив его наедине с Полиной. Спросит прямо: «Что ты с ней сделал? Что сказал? Отчего она сорвалась настолько». Пусть со стороны это, возможно, и представлялось нелепым. Но почему нет?

Да! Именно так она и поступит.

– А вы куда? – спросил Сарафанов, заметив, что Димка и Жека направились к выходу. – За чистым бельем?

Парни переглянулись.

– Угу, – кивнул Жека.

– Меня подождите, – попросил Игорь, чуть заискивающе заглядывая ему в глаза.

Сарафанов считал, ему повезло, что его поселили в одну комнату именно с Заветовым и Бармутой. Они здесь самые крутые, если не считать Илью Храмова. Но тот почти всегда сам по себе, навязываться к нему в компанию Игорь даже не решался. А Димка с Жекой – это все-таки другое.

Они всегда в центре толпы, в гуще событий, всегда собирают вокруг себя людей. Поэтому Сарафанову и хотелось быть вместе с ними. Тогда его самого наверняка воспринимали бы иначе. Не туповатым здоровяком, над которым частенько потешались, хотя большинство ребят он мог запросто свернуть в бараний рог, а одним из своих, равных.

Сарафанов многое отдал бы за такую дружбу или, для начала, за хорошее отношение, чтобы звали с собой, а не прогоняли и не отмахивались, как сейчас.

– Сам дойдешь, – пренебрежительно обронил Бармута и сразу отвернулся, двинулся дальше, но Сарафанов не обиделся, отлично понимая: расположение таких пацанов нужно заслужить.

И что они отправились вовсе не к тете Тоне, получить чистые наволочки, простыни и пододеяльники, тоже понимал. Если бы к ней, тогда точно захватили бы с собой перемазанное томатной пастой белье. А оно осталось валяться скомканное на полу возле кроватей.

Не настолько уж Игорь и тупой. Сообразил же. А сейчас еще обязательно выяснит, куда на самом деле ушли Жека с Димкой.

Он нашел их на первом этаже, недалеко от лестницы и двери, ведущей в сауну. И не только их, а еще Храмова и практиканта Павла. И опять сразу догадался, что они не просто так собрались тут вчетвером, и оказаться с ними вместе сразу захотелось еще сильнее. Потому что Павел был круче даже Бармуты и Жеки.

Он взрослый, но совершенно не такой, как остальные учителя и воспитатели. Никто из них, заявив, что детишки перепугаются, не стал бы рассказывать жуткую историю про исчезнувший лагерь, когда сидели в полутемном зале. Никто не осмелился бы проверить, что за нечисть скребется и прячется за дверью.

И про случай с парилкой любой из педагогов сразу бы растрезвонил и доложил начальству – ЧП ведь. Пусть и закончилось все благополучно, но взрослым же обязательно надо определить виновных, отругать и наказать. Это у них и называлось воспитанием. А Павел не впал в панику, справился сам и не стал никому жаловаться.

Еще Сарафанов случайно подслушал, как Димка рассказывал Жеке, о чем практикант говорил им в сауне, когда большинство пацанов отвалили и остались только они с Храмовым.

Скорее всего, собравшиеся и сейчас намеревались продолжить тот необычный секретный разговор. И место они выбрали не случайно, чтобы никто посторонний не узнал и не влез.

Да кому в голову придет искать их в сауне? И Сарафанов бы не нашел, если бы задержался на несколько минут. Но он успел и не собирался упускать шанс, как бы там ни обернулось.

Он большими прыжками преодолел последние ступеньки, не боясь оступиться и упасть, подскочил к этим четверым.

– А можно и мне с вами? Я никому не выдам, – воскликнул отчаянно и тяжело задышал от волнения, заглядывая Павлу в лицо.

Тот не выказал ни удивления, ни враждебности.

– С нами? – переспросил, задумчиво приподняв брови.

Илья пожал плечами, показывая, что ему все равно, Димка с Жекой тоже не возразили, хотя, конечно, и не обрадовались. Но сейчас Игорь смотрел не на них, а на Павла с надеждой, с нетерпением, с ожиданием.

Павел не торопился, тоже смотрел в ответ, пристально, с изучающим интересом, будто прикидывая и оценивая, что Сарафанов стоит. На несколько мгновений сжал губы в тонкую твердую черту, затем, качнув головой, произнес:

– Ну хорошо, Игорь. Можно.

Рот у Сарафанова сам собой разъехался в широкую улыбку, глаза засияли восторгом и преданностью.

– Я правда никому, – еще раз заверил он как можно убедительней.

– А мы и не сомневаемся, Игорь, – произнес Павел, а потом они действительно зашли в сауну, в комнату отдыха, благо сторож Юсуф оставил дверь в нее незапертой.

Свет включать не стали, обошлись принесенным Павлом большим походным фонарем. Поставили его на попа, чтобы луч бил в потолок, расселись вокруг, прямо на пол, и стало совсем похоже на какое-то тайное заседание.

– Ну что, вам по-прежнему интересно, – Павел по очереди посмотрел на каждого, – что можно сделать особенного в этой жизни? Как проявить себя? По-настоящему, а не вот это всё. – Он снисходительно усмехнулся, покрутил в воздухе рукой. – Пионеры, октябрята.

– Да мы вообще-то уже комсомольцы, – заметил Илья. – Осенью всех приняли. Кроме Сарафанова. Но он просто еще не дорос.

– Вот именно, всех, – хмыкнул Павел. – Хочешь не хочешь, достоин не достоин. Главное, числишься, и больше ничего. Очень увлекательно?

– Нет, – отрезал Бармута. – Фигня какая-то. Только нудные собрания. И учителя вечно попрекают: «Как так можно? Ты же теперь комсомолец! Какой пример подаешь младшим?»

Павел согласно кивал, пока он говорил, а потом поинтересовался:

– А ты, Дима, хочешь?

– Что? – растерялся Бармута.

– Подавать кому-то пример? Чтобы тебя слушали, любили. И, конечно, уважали.

– Кто же не хочет, чтобы его уважали? – подключился Жека. – И слушали тоже. И любили. – Правда, последнее Жека вслух подтверждать не стал.

– Я тоже так считаю, что каждый хочет. И вы уж точно заслуживаете, – убежденно заявил Павел, добавил с искренним сожалением: – Но почему-то ничего для этого не делаете. Хотя, я ведь уже говорил, вы ребята особенные. Это сразу чувствуется. Так зачем миритесь, что вас равняют со всеми остальными? Вообще со всеми. Относятся, как к неразумной малышне. А вы ведь на многое способны. Да, Жень?

На этот раз Жека не торопился с ответом. Не совсем понимал, что имел в виду Павел. Что-то смущало в его словах, как будто и правильных, а как будто и нет.

Обычно взрослые говорили: «Ты всего лишь часть коллектива, мелкий винтик в огромной машине и только потому хоть что-то значишь», выставляя это не просто нормой, а единственно правильным. «Ты особенный» звучало слегка непривычно, даже предосудительно, но гораздо-гораздо приятней, и в это действительно хотелось верить. А еще выводило из себя вечное обращение «дети». Тут Павел прав однозначно, и сейчас он словно прочитал Жекины мысли, то ли спросил, то ли отметил:

– Ты ведь уже не ребенок?

– Еще бы, – буркнул Заветов.

– А вполне взрослый. Так ведь, Жень?

– Так.

– И самостоятельный тоже. Лучше других знаешь, что тебе делать.

– Конечно.

– И значит, действительно способен на большее, чем тебе позволяют. Согласен?

– Согласен.

А чего тут возражать? Жека не стал. И остальные тоже. Бармута даже подался немного вперед, сверля Павла пытливым взглядом.

– Ну а как так сделать? – воскликнул нетерпеливо и крайне заинтересованно. – Чтобы нас уважали и слушали. Что для этого нужно?

Павел тоже слегка наклонился ему навстречу, произнес весомо:

– Прежде всего дисциплина.

Мальчишки разочарованно загудели, но Павел строго оборвал их:

– Нет, вы сначала дослушайте. Ее ведь не зря придумали. Это не «делай, как тебе сказали, и не возражай», не ходить строем и торчать на скучных собраниях, потому что так положено. Настоящая дисциплина делает нас уверенней, сильнее, сплоченнее. Это ведь хорошо. – Павел положил ладонь на плечо сидящего рядом Сарафанова. – Правда, Игорь?

Тот чуть не подскочил, засиял, как начищенный пятак.

– Ага! – гаркнул басом.

Павел улыбнулся уголками рта и продолжил:

– А еще укрепляет чувство собственного достоинства. Приносит радость и удовлетворение.

Жека критично хмыкнул, но Павел ничуть не смутился.

– Не верите? – уточнил с легким вызовом. – Можете сами убедиться.

– Как? – подал голос Илья.

– Сейчас покажу, – невозмутимо откликнулся Павел и стал совершенно серьезным. Попросил: – Сядьте ровно. Это поможет сконцентрироваться. А теперь, – выдержал короткую паузу, – делайте, что скажу. Вытяните вперед правую руку.

Только Сарафанов послушался сразу, за ним Бармута. Его, с одного взгляда становилось ясно, по-настоящему захватило происходящее. Только Жека и Илья не спешили, но, скорее всего, просто для вида.

– Ну? – с нажимом выдохнул Павел, а дождавшись, когда и оставшиеся выполнили необходимое, принялся выдавать громко и твердо, постепенно ускоряя темп: – Сожмите кулак. Разожмите. Теперь вытяните левую. Тоже сожмите кулак. Разожмите. Теперь правую руку положите себе на левое плечо. Левую на правое. А сейчас руки на колени. Теперь отвечайте четко и коротко, хлопнув в ладоши. Игорь, в каком классе учишься?

– В седьмом, – моментально отозвался Сарафанов и действительно хлопнул.

– Дима, сколько тебе лет?

– Четырнадцать.

– Женя, кем хочешь стать?

– Военным. Как папа.

– А теперь опять правую руку вперед. Сжали в кулак, разжали. Левую. Быстрее.

Мальчишки увлеклись и даже начали соревноваться, кто сделает точнее и не собьется. Сарафанов запутался, и над ним заржали.

– Стоп! – резко скомандовал Павел, и они моментально застыли и замолчали. А он, обведя их взглядом, поинтересовался: – И как? Понравилось?

Бармута шевельнул губами, но Илья его опередил, хотя не ответил, а тоже спросил:

– А дисциплина-то тут при чем?

– Как при чем? Я говорил, вы выполняли. Действительно старательно и четко. Это и есть дисциплина. И вам вполне по силам показать это другим. Научить. Это непросто, конечно. Но разве не достойное дело? Полезное, настоящее. Дима, как считаешь?

– Ну, вообще да, – охотно подтвердил Бармута. – Только как это сделать?

– Для начала… – протянул Павел, но остановился, не договорив, задумался. Мальчишки не сводили с него нетерпеливых взглядов, но не мешали. Внезапно он щелкнул пальцами.

– А если так? – воскликнул, оживившись. – Завтра утром организуйте ребят на зарядку. Всех без исключения. Разбудите раньше, чем Руслан Юнирович и Марина Борисовна, соберите и проведите. Сами. Без чужой помощи. – Павел развел руками, качнул головой, посмотрел пристально. – Так что, возьметесь? Или не решитесь?

– Почему это не решимся? – возмутился Бармута.

– На зарядку? Прикольно, – поддержал его Жека.

– Ага, – старательно закивал Сарафанов.

– Вот и отлично, – заключил Павел. – Я в вас верю. И, – он поднялся, – тогда пойду, пока не хватились. А вы можете еще здесь посидеть, подумать. Будете уходить, уберите фонарь куда-нибудь. Наверняка еще пригодится. – Он сделал несколько шагов к выходу и вдруг остановился, обернулся: – Кстати, Марина Борисовна не ошиблась? Пастой вас действительно Майя и Таня намазали?

– Они, – подтвердил Бармута. – В отместку за то, что мы всех напугали. Тогда, когда елку наряжали.

– А-а, – усмехнувшись, протянул Павел и ушел, но мальчишки тоже не стали сидеть.

– Значит, утром, – многозначительно произнес Бармута, нарочно, без лишних деталей, будто проверяя, все ли действительно в курсе, о чем речь.

Илья скептически скривил уголок рта.

– Лично я пас. Мне это на фига сдалось?

– А тебе вообще никогда ничего не сдалось, – презрительно парировал Димка, уставился на него с вызовом. – Лишь бы ничего не делать, не напрягаться. – Проговорил гнусавым голосом, скорчив жалобную физиономию: – Оставьте бедного Илюшеньку в покое, а то еще переломится. Или скопытится, если на пять минут утром пораньше встанет.

Илья стиснул зубы, так что желваки вздулись, но ничего не сказал. А Бармута махнул рукой, разрешил снисходительно:

– Ладно, катись. Без тебя обойдемся. – Но напоследок предупредил: – Главное, язык за зубами держи. Не разболтай кому попало, что здесь было.

– Да ты сам больше всех болтаешь. – Илья смерил его взглядом, напомнил со значением: – Про девчонок растрепал.

– Я не растрепал! – взвился Бармута, оправдался: – Все и так знают. Вон Марина Борисовна сразу поняла, что это они.

– А если не они? Если я? – прищурившись и чуть заметно усмехнувшись, заявил Храмов.

Димка застыл в замешательстве, но нет, не поверил, и Жека не поверил.

– Так чего не признался, когда Марина девчонок к себе потащила? – поинтересовался, наклонив голову к плечу. – И Павлу сейчас не сказал. А? – Уставился въедливо, предположил: – Струсил? И с зарядкой. Боишься, что не получится, потому и хочешь отмазаться?

– Не боюсь, – возразил Илья, нахмурился и спустя несколько секунд проговорил: – Хорошо. Зарядка так зарядка. Замётано.

В комнате Павла не оказалось.

Лада проверила все места, где он мог находиться, но все равно не нашла, будто Павел пропал, провалился сквозь землю. «Или сбежал», – подумалось внезапно.

Остановившись посреди фойе, Лада даже глянула в большое окно, словно рассчитывала увидеть, как он уходит, медленно исчезая за пеленой снегопада. Но тут же отмахнулась от безумного предположения.

Она решила вернуться к себе, проверить, как там Полина, и вот же бывает! – увидела Павла, не спеша поднимавшегося по лестнице. Нагнала перед следующим пролетом, окликнула и, как только он развернулся, без всяких вступлений огорошила вопросом:

– Что ты ей наговорил?

– Кому? – озадачился Павел.

– Полине. Пироговой, – отчеканила Лада. – Она сейчас на тетю Тоню с ножом набросилась. Говорила, что это ее папа, что хотела его остановить. – Ухватилась рукой за перила.

– Серьезно? – переспросил он обеспокоенно, тоже взялся за перила, только немного повыше, покачал головой. – Надо же! Никогда бы не подумал. – Свел брови, задумчиво молчал какое-то время, а затем поинтересовался: – Но я тут при чем?

И хотя недоумение его было искренним, Лада не отступила, не стушевалась, напомнила с напором:

– Но ты же с ней оставался тогда. Когда она после истерики успокоиться не могла. А всех остальных попросил выйти.

Павел невозмутимо дернул плечами, склонил голову, мягко заглянул в глаза, согласился:

– Ну да, попросил. – Пояснил деловито: – Чтобы убрать лишние провоцирующие моменты. Особенно эту… – Он сделал паузу, сосредоточенно поморщился, потом договорил не слишком уверенно: – Хакимову. – И опять пояснил: – Она же ничуть не меньше истерила. Естественно, в такой атмосфере трудно успокоиться.

Он посмотрел вопросительно, словно в ожидании поддержки, и Лада смутилась, немного, а потом сильнее, когда на лице у Павла появилось обиженное выражение. Но оно исчезло уже через секунду, зато уголки рта дрогнули, едва заметно сдвинулись вверх, обозначив ироничную улыбку.

– А ты решила, я внушил несчастной девчонке повариху порезать? – Павел вскинул брови, предположил изумленно: – Я что, по-твоему, фокусник? Такие номера проворачивать. – Покачал головой, поджав губы, со значением произнес, четко расставляя акценты: – Лада, ты же вроде умная девушка. Неужели тоже поверила во все эти ребячьи бредни, будто психолог это какой-то суперчеловек, колдун, ясновидящий. – Заверил рассудительно: – Я не Калиостро[7]. Не Вольф Мессинг[8]. Всего лишь студент.

Интонации у Павла изменились: из них совершенно пропала ирония, а вот обида опять вернулась, проступила досадой, праведным упреком.

– Да и вообще странно как-то, – глухо проговорил Павел. – Я тебе помочь пытался, сделать как лучше. А ты меня теперь черт-те в чем обвиняешь? – Под конец заключил сухо и отвлеченно: – Похоже, и правда не зря придумали эту поговорку про благие намерения[9].

Лада почувствовала себя если и не виноватой, то неправой. Предвзятой, несправедливой. И недавние теории действительно показались какими-то надуманными, маловероятными.

Тем более она же сама не верила во все эти сказочные возможности гипноза и прочие цирковые трюки. Ладе даже стыдно стало, что накинулась на Павла с нелепыми претензиями. А он ведь на самом деле хороший парень, как может старается, помогает. Согласился поехать сюда, хотя практикант не обязан.

Ей захотелось как-то сгладить ситуацию, сменить тему, но в голову не пришло ничего лучше банального вопроса:

– А где ты был? Я тебя не могла найти.

– Да здесь и был, никуда не пропадал, – доложился Павел. – Объяснял некоторым, что такое дисциплина. Чтобы завязывали с дурацкими розыгрышами. А то вместо отдыха и веселья все на нервах. Мало ли чем может откликнуться, – произнес и сам задумался над смыслом собственных слов, хмыкнул, затем резюмировал негромко и полувопросительно: – Или уже откликнулось.

Намек получился более чем прозрачным. Лада сразу догадалась, что имел в виду Павел. И без того находившаяся на взводе Полина просто не выдержала.

Чересчур оказалось для нее впечатлений, и плохих, и хороших, и всего за два дня. Неожиданная поездка, катание на санях, елка, которую наряжали сами, особое теплое отношение поварихи, бенгальские огни. И в нагрузку эти жуткие шуточки, чуть ли не обернувшиеся общей паникой. Сначала Бармута с Заветовым постарались, потом еще Бессмертнова с Кашириной добавили.

Лада же и сама про себя думала, что просто чудом до сих пор не двинулась умом. А Полинка… она же намного слабее морально. Еще и авария эта ужасная накануне двух самых долгожданных праздников, не обошедшаяся без последствий. Вот и не справилось травмированное сознание, выкинуло в другую реальность.

Ладины размышления прервал дружный топот. Ухо уловило его, и сразу сработали педагогические инстинкты, которые потребовали обязательно выяснить, что происходило. Но, как оказалось, ничего особенного – всего лишь мальчишки поднимались по лестнице. Хотя довольно странная компания: Бармута, Заветов, Храмов и Сарафанов.

Проходя мимо, они прибавили шаг. Лада поймала взгляд Игоря. Тот смотрел сумрачно, чуть ли не враждебно. И что опять не так? Но предположение возникло довольно быстро.

Видимо, с этой четверкой у Павла и состоялся серьезный разговор про дисциплину. Вот теперь они и дулись, как всегда считая себя незаслуженно осужденными, вот и торопились проскочить мимо.

Только при чем тут Храмов и Сарафанов? Они вроде бы не чудили. Хотя от них тоже можно ожидать всякого.

– Я пойду, – посмотрев вслед мальчишкам, произнес Павел. – У нас же сейчас по плану какая-то викторина. Надо помочь Руслану.

– Да, само собой, – машинально откликнулась Лада. – Я тоже подойду. Только сначала к себе заскочу, проверю, как там Полина.

Та уже как будто обустроилась и, когда Лада вернулась в комнату, сидела на кровати, вытянувшись в струнку, до предела напряженная. Кажется, даже дышать в полную силу не решалась. Хотя Марины Борисовны в комнате не было: или тоже ушла на викторину, или, наоборот, укрылась в тихом безлюдном местечке, удостоверившись, что подопечные заняты.

– Скучаешь? – Лада присела рядом. – А чего к ребятам не идешь? Наверняка Руслан Юнирович устроил что-то веселое. Хочешь отведу?

Полина мелко затрясла головой, глянула испуганно, даже отодвинулась, будто опасалась, что вожатая, не слушая возражений, потащит ее силой. Но Лада никогда так не поступила бы.

Она прекрасно понимала: Полина, скорее всего, боится. И саму себя, и того, что Хакимова опять начнет кричать и устроит скандал, даже несмотря на грозное предупреждение. Она на подобное вполне способна. И тогда остальные тоже ужаснутся и отвернутся от Полины. А ведь у нее сегодня день рождения!

Лада вздохнула. Да уж. Просто потрясающе удался праздник.

Впрочем… что мешало его устроить сейчас? Тем более Лада привезла с собой подарок.

Она поднялась, вытащила из шкафа свою сумку, порылась в ней и, загадочно улыбаясь, повернулась к Полине.

– Поля, – позвала тихонечко. – У тебя же день рождения сегодня, да?

– Д-да, – тихонько подтвердила та, но даже не шелохнулась.

– И ты же любишь рисовать?

Полина немного оживилась, подняла на Ладу взгляд, в котором тонким лучиком, пробившимся сквозь плотные облака, затеплилась надежда. И короткое неуверенное «да» в этот раз прозвучало немного заинтересованнее и веселее.

– Тогда держи!

Лада протянула ей сверток, который до этого прятала за спиной. Полина, забрав его, нетерпеливо развязала ленточку, развернула бумагу.

– Эт-то п-правда мне? – выдохнула неверяще, но тут же, не удержавшись, принялась перебирать обретенные сокровища: толстый альбом, фломастеры, кисточки, большой набор акварели.

Она касалась пальцами пушистых ворсинок беличьего меха, гладила плотные белые листы и крышку коробки, в которой лежали краски. Та была необычной, под верхним прозрачным слоем плавали в густой синей жидкости блестящие разноцветные рыбки.

Из глаз сами собой покатились слезы. Полина взвилась с кровати, подскочила к Ладе, обняла.

– Спасибо! Сп-пасибо огромное! – почти не заикаясь, пробормотала куда-то в шею, и Лада в ответ тоже едва не расплакалась, прижала ее к себе.

Так они и стояли, наверное, с минуту, обнявшись и украдкой хлюпая носами. Потом Полина отстранилась чуть-чуть, подняла лицо, поймала взгляд.

– Можно? Можно? – прошептала возбужденно.

– Да, конечно, – откликнулась Лада. – Ну что ты спрашиваешь? Это же все твое. – Она указала на стол: – Устраивайся. – И даже сама принесла из ванной пластиковый стаканчик из-под зубных щеток, наполнив его водой.

Стоять у Полины над душой она не стала, выбралась в коридор, прошлась по нему, проверяя комнаты, нет ли еще кого отделившегося? Но никого не нашла. Спустилась на первый этаж, заглянула в зал, убедилась, что всё там отлично и в ее помощи не нуждаются, и опять вернулась к себе.

Не сумев сдержать любопытства, приблизилась к столу, остановилась у Полины за спиной, заглянула через плечо. Та не обратила внимания, настолько увлеклась рисованием.

Она изобразила зал с елкой по центру, танцующих ребят. Не то чтобы как настоящий художник, но хорошо. Картинка получилась яркой и милой, с большим количеством мелких деталей, как иллюстрация в детской книжке, которую можно долго-долго разглядывать, каждый раз подмечая что-то новенькое.

– Здорово! – воскликнула Лада, но, похоже, не вовремя или слишком неожиданно: рука, сжимавшая кисточку, нервно дернулась и вместо аккуратного мазка вышла толстая кривая линия.

Лада ойкнула виновато, но Полина вроде бы не расстроилась, даже проговорила успокаивающе:

– Н-ничего ст-трашного. В-все равно эт-то б-будет не видно.

Значение второй фразы Лада не совсем поняла, уточнила:

– Ты о чем?

Полина не ответила, только улыбнулась, оглянувшись, а затем принялась закрашивать лист черной краской. Прямо поверх рисунка.

– Поля! Поль, подожди! – попыталась остановить ее Лада. – Ну зачем ты? Ведь, наверное, можно было как-то исправить.

Но Полина, уверенно помотав головой, продолжила методично размазывать черноту, и Лада едва сдержала желание выхватить у нее альбом.

Рисунок, конечно, уже не спасти, но наблюдать, как веселую яркую картинку постепенно поглощает мрак, было жутковато.

Снаружи опять вовсю мела метель. Такая, что даже дорожки чистить бессмысленно. Да и вообще на улицу выходить не хотелось, когда даже просто из окна смотреть настолько неуютно.

Юсуф для успокоения совести потаскал туда-сюда свой самодельный движок, но через какое-то время обреченно махнул рукой – не засыпет же их совсем, в конце концов. Зайдя в здание, он прямо как был, в валенках и ватнике, протопал на кухню, решив, что лучше картошки начистить, чем делать бесполезную работу.

Жена была не в духе. Руки замотаны бинтами. Обожглась, что ли?

– Тут вообще-то кухня, а ты с улицы одетый! – принялась пилить, не успел он переступить порог.

– Я ж помочь, – отозвался Юсуф миролюбиво, сходил в подсобку, послушно разделся, сунул ноги в Зинины тапочки, а вернувшись, дополнил: – Пока твоя подсобница не вернулась.

Антонина Петровна хмыкнула, отмахнулась одной рукой, другой что-то помешивая в кастрюле. Разговаривать совсем не хотелось, а уж делиться произошедшим тем более.

Хотя еще накануне сердце екало, когда смотрела на девочку. И потом даже обсуждали с Юсуфом: не прямо уж удочерение, а то, что жалко этих интернатских, и насколько же им наверняка хотелось оказаться сейчас дома с семьей. Но как екало, так и перестанет.

Повариха еще раз помешала варево и, не глядя на мужа, все-таки спросила, чтобы разрушить начинавшее напрягать недружелюбное молчание:

– Трактор вызовешь?

– Пока так метет, бесполезно. – Юсуф кинул в ведро с водой гладенькую чистенькую картофелину. – Сегодня точно не буду, а завтра с утра посмотрю.

От его сдержанности и невозмутимости Антонине Петровне постепенно становилось спокойнее, взбудораженные нервы приходили в равновесие. Но внезапно муж с непривычной для него прытью сорвался с места, ринулся в коридорчик, ведущий к двери заднего выхода, и стремительно вылетел на улицу.

Заметив, как за окном промелькнула человеческая фигура, упавшая сверху, Юсуф поначалу ничего не понял, но уже через секунду по-настоящему перепугался, подскочил с табуретки. А увидев, как промелькнула вторая, воткнулась в сугроб ногами, ушла в него почти по пояс, догадался: эти малолетние обормоты вовсе не падают, а намеренно прыгают. Но легче ничуть не стало.

Ведь под снегом прятаться могло что угодно. Убиться, скорее всего, не убьешься, но запросто переломаешь, и ноги – это в лучшем случае. А если позвоночник?

Отбросив нож и недочищенную картофелину, сторож помчался к заднему выходу, вывалился на улицу, побежал вдоль стены, проваливаясь в сугробах, но зато успевая хорошо разглядеть происходящее.

Мальчишки были явно не из самых старших. Двое стояли внизу, задрав головы, без курток и шапок. Хорошо хоть обутые нормально, а не прямо в носках или, как Юсуф, в тапках. Третий сидел на перилах балкона, примеривался, но никак не решался прыгнуть.

– Серый, давай! Не дрейфь! – подзуживали его снизу, не замечая Юсуфа.

– Не смей! – гаркнул сторож, но то ли опоздал, то ли мальчишка испугался крика, вздрогнул, потому и не удержался.

Он упал тяжело и неловко, будто мешок с картошкой, рухнул лицом вниз и замер. Двое других тоже застыли в ступоре, уставившись на приятеля и растерянно моргая. А Юсуф, не сдержавшись, выругался:

– Да чтоб вас! Вы чего удумали, шайтаны?

Глубокие сугробы мешали подобраться к пацану, но спустя несколько секунд он уже сам зашевелился. Поднялся, облепленный снегом с головы до ног, встряхнулся, как пес, отфыркался. На первый взгляд вроде бы целый.

Юсуф, пока наблюдатели не очухались, схватил их за шиворот, пихнул в тощие шеи.

– Алга!

– Чего? – Пацаны уставились недоуменно.

– Вперед! – повторил Юсуф уже по-русски и, по-прежнему придерживая за шкирки, повел «героев» к центральному входу, а тот, который Серый, крайний сбитый летчик, сам покорно почапал следом, понимая, что все равно никуда не деться, и из солидарности с товарищами.

Все трое молчали, только кидали на Юсуфа исподлобья угрюмые и неприязненные взгляды, словно на фашиста какого-то. А он, не в силах до конца успокоиться, сердито выговаривал им всю дорогу:

– Управы на вас нет. Разбаловались, привыкли к хорошей жизни. Маетесь ерундой от благополучия. Мне десять было, когда война началась. Так я на завод пошел работать, а не с балкона в снег сигал.

– Так то война, – буркнул один из пацанов. – А сейчас ее нет.

– А тебе нужна, что ли? – припечатал его Юсуф, глянул чуть ли не яростно и опять выругался, уже по-своему.

У дверей намело уже немало, хотя сторож совсем недавно здесь чистил, и пришлось отгребать снег ногами, несмотря на то, что был всего лишь в Зининых тапочках, а иначе открыть нормально не получалось.

Того, что пленники сбегут, Юсуф не боялся. На улицу полураздетыми не вернутся, а здесь он всегда их найдет, хорошо запомнил. Подпихивая в спины, загнал мальчишек в фойе.

– Обмахнитесь тут, – скомандовал, – а то натопчете. И с одежды натечет.

Пока пацаны послушно отряхивались и обхлопывали друг друга, каким-то неизвестным десятым чувством на расстоянии ощутив неладное, появилась Марина Борисовна, вытаращила глаза, всплеснула руками.

– Это еще что?

– Да вот, – отведя взгляд, пояснил сторож. – На улице выцепил. С балкона в сугроб прыгали.

У воспитательницы лицо моментально изменилось, перекосилось болезненно, глаза потемнели, взгляд стал холодным и жестким.

– В сугроб? – переспросила она звенящим шепотом. – С балкона? Да вы… вы…

С каждым словом ее голос становился все выше и надрывней. Казалось, еще чуть-чуть, и она завопит, как пожарная сирена. Но тут, видимо, услышав разговор, из дискотечного зала выглянул Павел, откинул за спину рулон ватмана, который держал в руках, и торопливо ринулся к собравшейся в фойе компании, прямо на ходу произнося:

– Марина Борисовна! Марина Борисовна! Давайте лучше я с этими моржами разберусь? По-мужски.

Сначала воспитательница и на него посмотрела недобро, но уже через пару мгновений опять изменилась в лице. Черты расслабились, словно оплыли, эмоции ушли, уступив место привычному в последнее время безразличному усталому выражению, глаза потухли. Марина Борисовна поморщилась, равнодушно махнула рукой.

– А! Делайте что хотите.

Но, прежде чем уйти, все-таки глянула на практиканта с благодарностью. А тот приосанился, упер руки в бока, сверху вниз уставился на троицу, мысленно перебрав их по именам: Владик Снегирев, Добриков Сережа, Васильев Вова. Кажется, все из шестого класса.

Юсуф, посчитав свою миссию выполненной, медленно побрел на кухню, что-то сердито ворча себе под нос.

– Та-ак! – протянул Павел грозно. – Не живется вам спокойно? Фантазия хорошо работает, только всё не в ту сторону. Кроме как глупости, больше ничего придумать не способны. А завтра что, подледным ловом займетесь? С полным погружением. А?

Снегирев зыркнул насупленно, надул губы, пробормотал чуть слышно:

– Мы, чё, совсем того?

Павел, скорее всего, расслышал, но напрямую соглашаться не стал, продолжил:

– А что, давайте! Идиотов на свете и без вас хватает. Никто и не заметит: тремя больше, тремя меньше.

Владик растерялся. Сначала решил, что практикант так прикалывается – ведь вроде же говорить подобное непедагогично, но, подняв взгляд, наткнулся на встречный. Такой, что захотелось зябко поежиться.

Голубые глаза Павла мерцали жестким холодным льдом. Острый вымораживающий взгляд будто пронзал насквозь, легко проникал до самых печенок. Владику даже показалось, что практикант ничуть не шутит, что он на самом деле не против, если они…

– А чё мы сделали-то? – возмущенно и даже немного испуганно воскликнул Снегирев. – Подумаешь, в сугроб прыгали. Первый раз, что ли? И вообще… вообще… – Он едва не захлебнулся словами и, окончательно утратив самообладание, отчаянно выкрикнул: – Ты кто такой, чтобы тут командовать? Ты вообще даже не учитель!

Васильев и Добриков, совершенно сбитые с толку, топтались на месте, изредка косясь друг на друга и на остальных, думали чуть ли не хором, что Владька сейчас довыпендривается. А за его нахальное выступление, между прочим, всем достанется и еще больше, чем за прыжки с балкона. Но Павел не стал никак реагировать на последние снегиревские вопли, скомандовал негромко, но весомо и четко:

– Марш в свою комнату. Балкон закрыть. Минут через десять приду проверю. Чтобы был полный порядок. – Потом просто взял и развернулся, двинул назад к залу, даже ни разу не оглянувшись, не проверив, а его точно послушались?

Но мальчишки и правда в фойе не остались – смысл тут торчать? Потопали к лестнице. А вот Владик не выдержал, обернулся, буркнул вслед исчезнувшему за дверью Павлу:

– Да пошел ты!

Он так и не смог успокоиться, пока добирались до комнаты. Внутри бушевал огонь негодования и упрямства.

Что дворник – его-то вообще какое дело? – что Марина Борисовна, что Павел устроили трагедию из ничего. Будто они не прыгали с балкона, а, например, шеи живым голубям сворачивали. Особенно этот Павел. Всего лишь практикант, а туда же. Еще и не просто отчитал, а посмеялся, унизил, обозвал идиотами.

– Заманал. Суется везде. Долбаный Пашечка. Сам ноль без палочки, а туда же, – бубнил Владик всю дорогу, хмурился, смотрел в пол и потому едва не врезался в попавшегося навстречу Сарафанова.

Они просто чудом не столкнулись. Но Сарафанов все равно отчего-то взвился.

– Ты это про кого, недоумок? – прорычал яростно и обрушился на Владика.

Сарафанов специально улучил момент, когда Павел остался один, подошел, чуть смущаясь, глянул исподлобья, дождался, когда тот спросит:

– Что, Игорь?

Не только потому, что не решался заговорить первым. Просто Павел, наверное, единственный из всех называл его по имени. Учителя всегда обращались по фамилии, ребята тоже. Или вообще сокращали ее до прозвища «Сарафан», нелепого и унизительного.

Хотя у многих прозвища были. Владика Снегирева звали Снегирем, Дениса Мокиевского Мокич, Заветова Жекой. Бармуту тоже обычно по фамилии, но она звучала по-особенному, загадочно и непонятно. А Сарафан что? Девчачья шмотка. И никто не обращал внимания, что, слыша его, Игорь обижался и злился. А вот Павел…

Павел все понимал. И что Сарафанову не нравится собственная фамилия, и что сам он вовсе не такой, каким его считали другие. Даже если он действительно не слишком быстро соображал и учился так себе, это же вовсе не значило, будто от него совсем никакого толку.

Кто-то должен быть умным, а кто-то сильным и выносливым. Это тоже важно и нужно, на одних мыслях и словах далеко не уедешь. Кто-то много болтает, а кто-то действует. Это нормальное положение дел, когда один говорит что, а другой делает. И каждый по-своему ценен.

Павел тоже так считал. Потому и обращался к Игорю по имени. Потому и смотрел на него внимательно и одобрительно. Как на равного. Почти.

На полное равноправие Сарафанов и не претендовал, прекрасно осознавал: это не просто недостижимо, это вообще неправильно. Ему на самом деле не хотелось быть никаким особенным. Вот Бармута, Жека, Храмов – они да. А Игорю достаточно и таким, как все. Тем более среди этих всех он окажется самым сильным.

– Ты чего-то хотел? – опять спросил Павел, и Сарафанов кивнул, с таким усердием, что даже шее стало больно.

– А можно… – пробасил, сурово сведя брови, чуть замялся, но уже через секунду решительно выпалил, словно рапортующий солдат: – Можно я буду вас охранять?

– Охранять? – удивленно переспросил Павел. Улыбнулся, но почти сразу вновь стал серьезным. – Ну-у… хорошо. Но не то чтобы охранять. Вроде бы мне никто не угрожает. Но помогать, да, можешь помогать, если понадобится. Я буду только рад.

И в который раз рот разъехался чуть ли не до самых ушей. Сарафанов был не просто доволен, а невероятно счастлив и готов взяться за дело прямо сейчас, не откладывая. За любое, вообще за любое! Насколько бы трудным и тяжелым оно ни оказалось. Расчистить весь снег в одиночку. Заставить ребят вести себя дисциплинированно. Да всё что угодно, о чем бы Павел ни попросил. Но тот лишь поинтересовался:

– Кстати, что вы там решили с зарядкой? Беретесь? Или все-таки передумали?

– Не передумали, – гордо возразил Сарафанов, но тут же нахмурился. – Только Илья отказался.

– Илья? Почему?

– Сказал, что ему это на фиг не сдалось, – честно выложил Игорь, хотя тут же добавил: – Но это сначала. Потом тоже согласился.

– Отлично, – произнес Павел, и Сарафанов опять расцвел широкой улыбкой, восприняв его слова в том числе как похвалу лично ему.

Но так ведь и было!

Потом Павел ушел, сославшись на дела, и Сарафанов почувствовал разочарование. Но не в нем, конечно, не в нем, а оттого, что никаких срочных дел и способов проявить себя так и не нашлось. А ведь прямо руки чесались и нервы возбужденно вибрировали от нетерпения. Поэтому, стоило услышать, как Снегирев бубнит под нос какие-то гадости про Павла, у Игоря в глазах потемнело от моментально овладевшей им ярости.

– Ты это про кого, недоумок?

– Сам недоумок! – только и успел огрызнуться Владик, прежде чем Сарафанов с налета впечатал его в стену.

Но бить не стал – еще успеется. Прежде всего вцепился руками в горло, сдавил, перекрывая поток непозволительных слов, приблизив свое лицо к снегиревскому, прорычал сквозь сжатые зубы:

– Не смей, гнида! Не смей так говорить!

Владик пытался вырваться, отбивался, извивался, хрипел, но Сарафанов не ощущал его отчаянных пинков и тычков, даже достаточно сильных. И когда на нем повисли Васильев и Добриков, пытаясь оттащить от приятеля, тоже не заметил, словно начисто лишился чувствительности. Но, вероятно, так и было в действительности.

Праведная ярость не просто застилала глаза, она занимала все мысли, все сарафановское существо. И чем упрямее Снегирев трепыхался, еще и пытаясь что-то там говорить, тем сильнее становилось желание его заткнуть. И не пугали ни ненормально вытаращенные глаза, ни побледневшая кожа, ни прерывистый трепет пульса под ладонью.

– Только попробуй еще хоть раз пасть свою поганую разинуть, – цедил ему в лицо Игорь.

– Сарафан! Сарафан! Ты чего? Он же сейчас задохнется, – долетало откуда-то издалека, но ничуть не трогало, просто тихонько звенело в ушах назойливым писком ночного комара. – Отпусти-и-и!

– Нет! – Сарафанов отмахнулся бы, если бы руки не были заняты более важным.

И все-таки их услышали. Дверь дальше по коридору распахнулась, из комнаты выглянул Илья Храмов, начал хмуро:

– Вы тут… – Но так и не договорил.

Оценив происходящее, сорвался с места, за мгновение преодолел разделявшие их метры, с разгона врезался в Сарафанова плечом, будто тот был не человеком, а дверью, которую потребовалось вышибить.

От мощного толчка Сарафанова мотнуло в сторону, хотя Владика он не отпустил, и того потянуло следом. Он безвольно навалился на Игоря, помешав удержать равновесие, отчего оба не устояли на ногах, грохнулись на пол, раскатились в разные стороны.

Владик так и остался лежать, пучил глаза, ощупывал и тер горло, словно его по-прежнему что-то сдавливало, жадно заглатывал воздух. Сарафанов тоже дышал тяжело, так что ноздри широко раздувались. Но он почти сразу сел и, набычившись, смотрел исподлобья.

Илья выругался, зашипел на него:

– Ты чего творишь? – Потом по очереди оглядел остальных. – Что тут у вас произошло?

– Ничего! – воскликнул Васильев, пояснил, пыхтя от негодования: – Мы просто шли, а Сарафан набросился на Владьку.

– За что?

– А фиг его знает, – подключился Добриков, хотел добавить что-то вроде «сбрендил» или «с катушек слетел», но, скосив глаза на Игоря, промолчал.

Илья тоже перевел вопросительный взгляд на Сарафанова. Тот пробубнил угрожающе:

– Пусть думает, на кого гонит.

Если честно, Илья толком так и не понял, в чем суть. Но и разбираться до конца не очень тянуло.

Он не воспитатель и не учитель. Для него драка не ЧП, а просто жизнь. Всё бывает, иногда по-другому дело не решишь, кто бы там что ни говорил. А взрослым не обязательно сообщать, чтобы испуганно не раскудахтались.

Тем более Илья точно знал: Владик и правда иногда нарывался, намеренно подначивал Сарафанова, пользуясь, что тот один, а сам в компании, да и старшие заступятся именно за него. Ну и тем, что был ловчее и быстрее, бегал хорошо.

Хотя сегодня это не помогло, попался. Но и Сарафанов вроде бы палку перегнул, едва не придушил по-настоящему. Поэтому Илья не торопился уходить: внимательно следил, чтобы больше ничего не случилось, пока пацаны не разошлись по комнатам. Только тогда развернулся, но даже пару шагов не сделал, как его окликнули:

– Илья, подожди!

И пришлось останавливаться, опять разворачиваться, наблюдать, как приближается Павел.

– Все нормально? – поинтересовался тот еще на подходе.

Видимо, пока поднимался по лестнице, услышал возню и крики, заподозрил неладное, но Илья флегматично выдал:

– Нормально.

Оказавшись рядом, Павел машинально заглянул внутрь комнаты.

– Ты один? А остальные где?

– Кажется, ящик пошли смотреть, – опять довольно безразлично сообщил Илья.

– Ясно. – Павел едва заметно кивнул, но не отвалил, произнес по-дружески: – Слушай, давно хотел спросить. А ты почему не в комнате с Димой и Женей? Они ведь, как и ты, тоже из восьмого.

– Из параллельного, – уточнил Илья.

– Ну и какая разница? – Павел дернул плечами. – Разве вы не друзья?

– Нет.

Услышав настолько прямолинейный и бесхитростный ответ, он озадачился еще сильнее, недоуменно свел брови. Как и большинство, ожидал, что Илья начнет юлить, нести какую-то неопределенную ерунду. И сейчас наверняка удивленно, чуть осуждающе и тоже вполне предсказуемо спросит: «Почему?»

Собственно, так и вышло. Вот только ограничиваться одним вопросом Павел не стал, сам и предположил:

– Потому, что они из другого класса? Или… – он сделал паузу, прищурился, – предпочитаешь держаться в гордом одиночестве?

– А что? – Илья усмехнулся, засунул ладони в карманы спортивных штанов, привалился плечом к косяку. – Скажете, это плохо? Нельзя отрываться от коллектива?

– Ну-у, – задумчиво протянул Павел и тоже привалился, только спиной к стене, не вложил руки в карманы своих джинсов, но зацепился за их края большими пальцами, повернул голову, чтобы видеть собеседника, произнес: – Совсем отрываться, думаю, все-таки не стоит. Коллектив, Илья, в целом вещь полезная. Особенно когда нужно совершить что-то грандиозное. Но и сливаться с толпой, согласен, тоже не дело. Поэтому, что «плохо» и «нельзя», точно не скажу. Тут я на твоей стороне, – заявил уверенно, затем, отведя взгляд, добавил немного глуше: – Да я и сам такой. Лучше буду один, чем абы с кем. – И замолчал.

Илья почувствовал, теперь его очередь что-то сказать. И будто бы даже не захотелось, а именно должен.

Их мысли действительно сходились, а это случалось не часто. Ведь обычно взрослые, да и не только взрослые, даже если считали иначе, вслух все равно говорили то, что положено, что надо и как правильно.

Но он так ничего и не сказал – привык отмалчиваться. Все равно же мало кто слушал и еще реже менял мнение, если уже заранее решил, даже убедившись, что ошибался.

Зато Павел продолжил:

– А знаешь, я ведь тоже без отца рос. Только я и мама. Ну и бабушка с дедом. Но они далеко жили, мы у них редко бывали. Раз в год в лучшем случае, не чаще. Поэтому я прекрасно представляю, как это. Когда у остальных полные семьи и один ты не такой. Все: «Папа то, папа это. Научил, обещал, подарил, купил. Завтра мы с ним туда пойдем, а летом вообще поедем». Только мне сказать нечего. Даже имя и фамилию назвать не мог. До тринадцати просто представления не имел, кто он.

Илья слушал, разглядывая линии на полу.

– А после тринадцати? – спросил. – Познакомились?

– Можно сказать, да, – охотно отозвался Павел. – Поговорили даже. – Легко поймал направленный на него взгляд, словно подцепил на крючок душевности и откровенности, поделился доверительно: – Я его к нам в гости позвал. Он пообещал, что придет, только не прямо сейчас, а потом. Адрес записал и телефон. Но не пришел. Сказал, что некогда было, дела и вообще…

Илья оттолкнулся локтем от косяка, встал прямо, качнулся с пятки на носок и обратно.

– А мой приходит, – выдал невозмутимо и весьма бодренько. – Сам. И звать не надо. Когда зарплату и бабушкину пенсию пропьет. Чтобы деньги занять. Он сто раз к нам назад просился, типа сначала начать. Обещал, что завяжет, если мама его пустит. Она один раз поверила, а он, пока нас дома не было, ее швейную машинку вынес и продал. – Затем без пауз и всяких переходов произнес: – Я пойду, я обещал. – Захлопнул дверь и, опять засунув руку в карман, двинул в сторону лестницы.

Димка проснулся даже раньше, чем планировал. В комнате было темно, но зимой же всегда светало поздно. Он закрыл глаза, попытался заснуть, но нет, не спалось.

Глаза сами распахивались, и в кровати не лежалось, словно неведомая сила наполняла и подталкивала. И дело вовсе не в раздувшемся мочевом пузыре.

Хотя первым делом Димка все-таки добежал до туалета. Сушившиеся на батарее после большой стирки тапочки он доставать и надевать не стал, несмотря на то, что пол, особенно в санузле, плиточный, холодил босые ступни. Но это оказалось даже приятным и взбодрило только сильнее.

Вернувшись в комнату, Димка остановился в самом центре и зычно гаркнул:

– Ребзя, подъем!

Пацаны проснулись, возможно, и в соседних комнатах тоже, ошалело вылупили на него глаза.

– Димон, ты чего? – простонал Жека и засунул голову под подушку.

– Забыли, да?

До Сарафанова дошло моментально, он широко улыбнулся, радостно подскочил, тоже потрусил в туалет.

– А-а… ну-у… – протянул Жека, отпихивая подушку в сторону, и тоже принялся подниматься, правда, медленно и без особой охоты.

Поспать он всегда любил, и особенно по утрам, но договорились же.

Оказавшись в коридоре, мальчишки в первую очередь включили свет. Тот залил пространство – яркий, теплый. Ну чем не солнышко?

Храмов объявился в последний момент, когда остальные уже решили, что обойдутся без него. Димка вообще посчитал, что так даже лучше, и досадливо поморщился, увидев, как тот вышел и двинулся к ним.

– Вы ту сторону будите, мы эту, – размахивая руками, распорядился торопливо и, пока Илья не прочухался, первым рванул к двери напротив. Не стучась, распахнул ее, решительно нырнул в темноту, даже не прокричал, а почти пропел, подражая тысячу раз слышанной в лагерях мелодии горна: – Вставай! Вставай! Зарядку начинай!

Девчонки зашевелились, тихонько промычали хором что-то крайне неразборчивое, но недовольное.

– Бармута, совсем офигел? – сердито пробормотала Таня, приподняв голову.

– Вставай, Танюха! – задорно повторил Димка, не удержавшись, закончил известной присказкой: – Подъем! Подъем! Кто спит, того убьем!

– Ну-ну, – зловеще прошелестела Каширина, но Бармута уже смылся, помчался в следующую комнату, увидев в разбавленном лившимся из коридора электрическим сиянием полумраке, как Света Курдюмова, пусть и продолжая кутаться, села в кровати, спустила на пол ноги.

Таня тоже увидела, фыркнула, вывела саркастично:

– Ну кто б сомневался! Наша Светочка-пионерочка всегда готова.

Курдюмова, как обычно, проигнорировала, а Майя тоже чуть-чуть приподнялась и поинтересовалась, лениво зевая:

– Какая еще зарядка?

– Обычная, утренняя, – раздалось в ответ, и она, мгновенно узнав голос, опять торопливо юркнула под одеяло.

Каширина тоже узнала, еще и разглядела.

– О-о-о! – ухмыляясь, протянула многозначительно. – А вот и прекрасный принц пожаловал. Будить поцелуем свою спящую красавицу. – Потом проворковала нежным сладеньким голоском: – Илюшенька, ты не стесняйся, не стесняйся. Мы с Курдюмовой отвернемся, не станем подсматривать.

– Танюх, захлопнись, – посоветовала подруге Майя, но без злости, без угрозы, скорее смущенно, потому как параллельно в голове вертелось: «А что? Почему бы и нет? Ну, если чисто представить. Чего такого?»

Димка в это время носился по комнатам, чувствуя какой-то особый подъем. О том, что пришлось встать пораньше, он ни капли не жалел. Энергия переполняла, не позволяла остановиться, и всё получалось.

А ведь поначалу он очень даже сомневался, что удастся вытащить хоть кого-то без угроз, без подкупа, без долгих упрашиваний. Но его настрой легко передавался остальным, словно и правда самая обычная зарядка вовсе не скукота и обязаловка, а прикол, игра и вообще что-то совершенно необычное, раньше не опробованное.

Димке очень нравилось происходящее: и собственный душевный подъем, и непривычная веселая суета с утра вместо унылого полусонного шевеления, и что творец всего этого именно он. Но, наверное, больше всего ему нравилось наблюдать, как другие выполняли его распоряжения, иногда удивляясь, но особо не возражая и не сомневаясь, что так надо.

Он командовал, его слушались. Бармута даже в комнату к Марине Борисовне и Ладе не постеснялся завалиться, правда, предварительно постучав.

– Пора вставать! У нас зарядка! – сообщил самоуверенно и чуть дерзко.

А что? Чем тут взрослые отличаются? Тем более Полина Пирогова теперь у них обитала.

Но ни вожатая, ни воспитательница уже не спали, сидели на кроватях, приводили себя в порядок. Марина Борисовна вперилась в Димку настороженным и не слишком приветливым взглядом, уточнила с недоверием:

– Это что, очередной розыгрыш?

– Нет – Бармута замотал головой, заявил как можно убедительней: – Всё по-настоящему. И как принято. Новый год начинаем по-новому.

– Вообще-то сегодня уже второе, – напомнила Лада. – А новый год начался еще вчера.

– Первое не считово, – с нахальным вызовом парировал Димка. – Это как разминка.

– Господи, Бармута! – пробормотала Марина Борисовна. – Как-то странно на тебя, да и на вас всех, это место действует. Прямо безумие какое-то.

Но он опять легко нашелся:

– Лагерь у нас тут или нет? – поинтересовался патетично: – А в любом лагере что главное? – И сам же ответил, выставив вверх указательный палец: – Распорядок и дисциплина.

– С ума сойти, – ошеломленно выдохнула Марина Борисовна. – Ты точно не заболел?

Бармута даже говорить ничего не стал, просто хохотнул и вылетел назад в коридор.

– Пойду посмотрю, что там творится, – улыбаясь, проговорила Лада, легко подскочила с кровати и тоже направилась к выходу.

А вот Марина Борисовна осталась в комнате, как и Полина, зато все остальные вышли. Даже Руслан Юнирович.

Даже Таня Каширина, хотя и не переставала ворчать и возмущаться. Но ведь нужно же было выяснить, что это на мальчишек нашло. Вдруг они опять какой-то прикол придумали? Да и Майя, пусть и без особого энтузиазма, но тоже почапала заряжаться.

Правда, тут ничего удивительного – Илюшенька же попросил. А разве Бессмертнова могла отказать своему ненаглядному? Теперь его мнение значило для Майки больше, чем подругино. От чего становилось немного обидно.

Даже сейчас она без конца пялилась на Храмова. Хотя он, в отличие от Бармуты, Жеки и Сарафанова, просто стоял, расставив ноги и заложив руки за спину, как школьный физрук, словно был здесь самым старшим и главным. Не показывал упражнения, да совсем почти не шевелился, а тоже все время пялился на Майю.

Зато остальные трое старались, особенно Сарафанов. Он довольно улыбался, широко, чуть ли не до ушей растянув рот, и настолько увлеченно размахивал руками, что казалось, если подойдешь к нему поближе, тебя обязательно сдует.

Географ и Лада тоже присоединились к ребятам. Скорее всего, хотели показать, какие они молодцы, добродушные и понимающие, даже не считают себя выше учеников. И только Пашечка ничего из себя не изображал, торчал возле дверей их с Русланом Юнировичем комнаты и заинтересованно наблюдал.

«Но вообще-то получилось прикольно», – в конце концов решила Таня. Жека с Димкой неплохо придумали: немного растрясли это до зевоты скучно-правильное царство. Но как-то по-положительному, чтобы не нарваться на очередную выволочку и наказание.

А почему Таня считала, что именно они вдвоем? Так Сарафанов для подобного слишком тупой и просто пытался выслужиться перед ними, чтобы приняли в свою компанию. А Храмов тот еще выпендрежник.

Таня перевела взгляд на Илью, критично поморщилась. И вот чего Майка в нем нашла? Чем ее Бармута не устроил? Где бы получилось: она с Димкой, Таня с Жекой. Настоящая великолепная четверка, самая яркая и самая крутая в местном болоте.

Когда услышала о поездке на базу, Таня рассчитывала, все будет намного более захватывающим и интересным. Что-то действительно невероятное. Но пока складывалось почти как обычно в интернате, если не считать новогоднюю ночь, предсказуемо и уныло: четкий распорядок дня, дурацкие детские мероприятия – викторина, настолки, якобы задушевная беседа о главном, больше похожая на пионерский сбор. Недаром вожатая Лада и здесь частенько расхаживала в красном галстуке.

Даже толком погулять не получалось – снег по-прежнему валил и валил как ненормальный. Словно зима внезапно обнаружила его нескончаемый запас, то ли отложенный на черный день, то ли сэкономленный за все предыдущие годы, начиная с ледникового периода, и посчитала, что надо бы использовать, пока не испортился. Причем не откладывая и как можно быстрее.

Вот для чего они лыжи сюда везли? После завтрака собрались, вывалили на улицу, но, как выяснилось, кататься по мягкой снежной целине без проложенной лыжни, да еще под густым снегопадом – сомнительное удовольствие.

Скакать по растущим на глазах сугробам, при каждом шаге проваливаясь почти по колено, тоже не особо радостно. Еще и снег не лепился, рассыпался в ладонях, сколько ни сжимай. А чтобы с головы до ног вываляться в нем, хватило и пяти минут. Короче, оказалось, на улице сейчас делать нечего, поэтому несолоно хлебавши вернулись в корпус.

– Ну что ж? – пока в фойе отряхивались от налипшего снега, провозгласил Руслан Юнирович. – Раз с лыжной прогулкой не вышло, тогда переодеваемся, собираемся в зале и все вместе решим, чем займемся.

Таня насупилась. Угу, и закончится всё либо очередной викториной, либо нудным рассказом географа о местных достопримечательностях, если они вообще есть, или каким-нибудь турниром по шашкам. Офигеть развлечения!

Каширина отыскала взглядом воспитательницу.

– Марина Борисовна, – подойдя к ней и сделав большие невинные глаза, завела просительно, – а давайте после ужина опять дискотеку устроим. Вы же обещали. И мы со вчерашнего дня хорошо себя вели. Даже зарядку с утра сделали.

Ее охотно поддержали, загалдели сразу со всех сторон, выдвигая новые аргументы:

– Все равно же заняться нечем. Погулять не погуляешь. Вот в лагере же обычно танцы через день. А у нас ведь тоже почти лагерь, да? Только маленький и не летний, а зимний. И вчера дискотеки не было.

Марина Борисовна с ответом не торопилась, молчала, но задумчиво, без негатива. Она и правда размышляла, прикидывала, и аргументов за находилось все больше.

Действительно, почему бы и нет? Раз ученики так хотят, то наверняка соберутся все, будут на глазах, занятые, и вряд ли начудят, понимая, что всего одна выходка – и конец желанным танцам. Руслан Юнирович, Лада и Павел, судя по виду, тоже не возражали.

– Хорошо, – кивнув, проговорила Марина Борисовна. – Но только если и дальше продолжите вести себя как следует.

Они опять собрались в сауне. После обеда. В пионерском лагере как раз был бы тихий час, но здесь о таком даже речи не шло. Малышей из началки с собой не взяли, а в обязательном порядке укладывать спать подростков двенадцати-четырнадцати лет – подобный бред никому из взрослых даже в голову не пришел бы.

Вот и обозначили два часа от обеда до полдника как личное время – каждый занимается чем хочет. Можно помыться, можно почитать или просто посидеть поболтать небольшой компанией.

Они впятером почти так и сделали, только устроились не в комнате, а опять там, где никто их точно не потревожил бы. Как и в прошлый раз, лампы включать не стали, обошлись направленным в потолок лучом фонаря. Расселись вокруг.

– А вы молодцы, – произнес Павел, посмотрел на каждого серьезно и уважительно. – Я же говорил, вы крутые ребята и на многое способны. Организовать, повести за собой. Задумали, взялись за дело, и всё у вас получилось. Даже довольно легко. А думаете почему?

– Почему? – повторил за ним Бармута.

– Потому что вы действовали не каждый по отдельности, а вместе. Сообща. Когда сообща, вы гораздо сильнее и быстрей добиваетесь успеха. Вот ответьте, какой удар мощнее и эффективнее. Кулаком или открытой ладонью?

– Кулаком, конечно.

Павел приподнял руку, продемонстрировал ладонь с растопыренными пальцами, потом сжал их, плотно, до четко выступивших и побелевших от напряжения костяшек.

– Понимаете? – спросил и, увидев, как мальчишки дружно кивнули, добавил: – Важна не только дисциплина, но и сплоченность. Согласен, Дим?

– Согласен.

– Дисциплина и сплоченность, – словно подводя важный итог, с нажимом произнес Павел, и Бармута опять эхом повторил за ним:

– Дисциплина и сплоченность.

А следом и Сарафанов, поймав нацеленный на него ожидающий взгляд:

– Дисциплина и сплоченность.

Жека тоже шевельнул губами, но беззвучно, зато наверняка проговорил про себя, сосредоточенно внимая смыслу, словно в первый раз задумался над ним или наконец осознал всю глубину.

Ведь реально эти слова мальчишки слышали, наверное, уже миллион раз. Взрослые любили их повторять при каждом удобном случае, особенно «дисциплина», но, скорее, машинально, по привычке, ничего не вкладывая от себя. Вот их призывы и пролетали мимо, не задевая, а часто даже раздражали, именно потому, что воспринимались исключительно формальностью и пустозвонством.

– И вот еще. – Павел вытащил из кармана и развесил на ладони узкие короткие кожаные ремешки типа браслетов с мелкими металлическими клепками и с завязками.

– Это что? – спросил Сарафанов, а у самого уже глаза загорелись, будто увидел невесть какие сокровища.

– Это, – не успев начать, Павел почти сразу сделал паузу, затем пояснил таинственно и весомо: – Вроде как знаки отличия. Как орденская цепь у рыцарей. Или зеленые капюшоны у благородных разбойников из Шервудского леса[10]. Или колпак свободы у французских революционеров[11].

– Или пионерский галстук, – неожиданно дополнил Илья, чуть заметно скривив уголок рта.

– В какой-то мере да, – подтвердил Павел, невозмутимо уставился Храмову в глаза, напомнил: – Но ты же сам недавно сказал, их всем дают, без разбора. Даже в обязательном порядке. Ничего особенного. Ведь так?

Так. Трудно не согласиться. А браслеты и правда совсем другое. Мальчишки это и без лишних объяснений прекрасно поняли. Разобрали, стараясь не торопиться и сохранить солидный вид, помогая друг другу, завязали на запястьях.

И волнительно было, даже очень волнительно. Как будто и правда эта тонкая кожаная веревочка, несмотря на невзыскательный внешний вид, имела какое-то особенное значение. Поэтому некоторое время они сидели и молча рассматривали браслеты.

– Это особая отметка посвященных, – опять заговорил Павел. – По которой легко сразу узнать своих. И только те, у кого она есть, могут сюда приходить.

Жека обхватил запястье рукой, сжал, потом поднял глаза на Павла.

– А может, еще Танюху возьмем? Каширину. Чтобы тоже с нами. И Майку. Они нормальные, хоть и девчонки. Не подведут.

– К тому же сообразительные и отчаянные, – Павел улыбнулся, – судя по тому, что они придумали с пастой. Но… – Жека замер. в ожидании ответа. Да и не только он. А Павел покивал, заявил:

– Думаю, можно не только их. Чем больше единомышленников, Жень, тем лучше. Тем мы сильнее. – А после вытащил еще несколько браслетов, протянул Жеке: – Вот. Раздайте тем, кому посчитаете нужным. И пусть в следующий раз тоже сюда приходят.

Когда втроем вернулись в собственную комнату, Жека разложил их на столе, по Сарафанову только скользнул взглядом, потом остановил его на лучшем друге Димке.

– Кого еще позовем? Кроме Танюхи и Майки.

Кандидатура Кашириной даже не обсуждалась. Свой в доску человек. Они в интернате вместе с первого класса. И вообще.

Майка появилась позже. Кажется, уже после началки, когда ее мать в первый раз отправили на лечение, а отец не захотел менять вахтовую работу, надеясь, что это ненадолго. Но зато она сразу и крепко подружилась с Таней. Или, скорее, Таня с ней, как магнитом притянутая к необыкновенному сочетанию одновременной схожести и противоположности. Поэтому без Бессмертновой тоже никак.

– Мокиевского можно, – принялся перечислять Бармута. – Травина, Шалаева. Снегирь тоже пойдет.

Сарафанов насупился, но не возразил. Он же постарался, преподал этому болтуну хороший урок, который тот наверняка запомнил и сделал правильные выводы. А если не сделал, так Игорь может и повторить, объяснить еще более доходчиво.

– Добриков и Васильев, – продолжил Бармута, затем, помолчав задумчиво, уточнил: – А девчонок других будем?

– Надо с Танюхой посоветоваться, – откликнулся Жека. – В принципе, они тоже пригодятся. Павел же сказал, что чем нас больше, тем лучше.

– А Храмов, по-моему, все равно лишний, – упрямо заявил Димка, нахмурился. – Не понимаю, зачем Павел вообще его позвал. Еще и браслет дал. Он только рожу вечно кривит. Всё ему не так.

Жека с пониманием глянул на друга, произнес миролюбиво:

– Да ладно тебе, пусть. – Независимо дернул плечом, добавил, хмыкнув: – Пока посмотрим, а если что, решим. – Обернулся к Игорю: – Да, Сарафанов?

Тот, довольный, что о нем не забыли, что тоже спрашивают согласия, охотно поддакнул:

– Ага, не проблема, решим.

После полдника с прогулкой тоже не сложилось. К снегопаду прибавился еще и ветер, довольно сильный, порывистый. Он сбивал хлопья снега в комки, швырял их в окно, словно издеваясь и насмешничая. А в четырех стенах время тянулось и тянулось, как будто кто-то неведомый, но могущественный переключил его в замедленный режим.

Настолки быстро надоели, как и другие игры. «Супероригинальную» и «совершенно непредсказуемую» идею Руслана Юнировича провести шахматный или шашечный турнир никто не поддержал.

– Давайте лучше телевизор посмотрим, – предложил кто-то.

На том и остановились. В конце концов, каникулы же, в телепрограмме наверняка должны быть и мультики, и нормальные фильмы. Стоило включить телевизор, именно на такой и наткнулись – про индейцев, с Гойко Митичем[12]. А приключения любили все, даже взрослые.

Расселись кто где: некоторые опять устроились прямо на полу, некоторые подтащили поближе стулья, а некоторые не стали ничего менять, так и уселись на ряды вдоль стены. Свет на полную включать не стали, ограничились лампами в задней части зала, той, что ближе к выходу.

Гойко Митич впечатлял и фактурой, и смелостью. Лада присмотрелась к нему внимательней, потом перевела взгляд на географа, неожиданно для себя определив: а они ведь немного похожи.

Мысль смутила и даже чуть-чуть разозлила, потому как не вовремя напомнила: Руслан в новогоднюю ночь подарил Ладе духи, а она, не зная, куда деть внезапный презент, поставила их на подоконник за штору, да так и забыла. И скорее всего, духи до сих пор там стояли.

Неловко. Даже стыдно. И, встретившись с Русланом взглядом, она наверняка смутится, почувствует себя виноватой.

Поэтому Лада выбрала место подальше у него за спиной, примостилась рядом с Павлом. Тот сидел в самом светлом углу, что-то записывал в лежавший на колене блокнот. Заметив Ладу, коротко глянул, улыбнулся и продолжил как ни в чем не бывало. А ей невыносимо захотелось узнать, что он там писал. Но не подсматривать же! И Лада предположила якобы в шутку:

– Стихи сочиняешь?

Павел опять улыбнулся, помотал головой:

– Нет. Курсовую. – Пояснил: – У меня же диплом в следующем году. А это как его часть.

– Ясно, – заключила Лада. – И про что диплом?

– Про психологию коллектива и роль лидера.

– У-у, – протянула она с уважением. Звучало и правда весьма внушительно.

Но не они одни разместились немного отдельно. Еще и Марина Борисовна. Она тоже выбрала стул у стены, только у противоположной, недалеко от елки, там, где самый сумрак. И опять вид у нее был отсутствующий, будто она не только отстранилась от остальных, а вовсе находилась не в зале, целиком погрузившись в собственные нерадостные мысли. Ну и Бессмертнова с Храмовым.

Эти двое не смылись под шумок, чтобы остаться наедине, и не пытались тайком обниматься, пользуясь моментом, пока за ними не наблюдали. Даже за руку не держались. Сидели рядом, легко соприкасаясь плечами и тыльными сторонами ладоней.

Майя лишь сейчас обратила внимание на тонкий кожаный ремешок у Ильи на запястье.

– Это что? – спросила, указав взглядом.

Он приподнял руку, словно давая ей получше рассмотреть. Она провела указательным пальцем по браслету, потом пристально уставилась в глаза и опять спросила с чуть напряженными интонациями:

– Чей-то подарок?

– Нет, – ответил Илья.

Не то чтобы Майя не поверила, просто короткого «нет» показалось ей совсем мало. Раньше бы сошло, но не сейчас. Ведь сейчас это уже не банальное любопытство обычного знакомого человека. Вот она и продолжала смотреть Илье в глаза, вот и ждала. И он понял. Не потому что догадался, а потому что воспринимал так же.

– Я тебе позже расскажу, – прошептал. – Хорошо?

И она кивнула, точно зная: обязательно расскажет. Придвинулась ближе, а Илья зацепил ее указательный палец своим, и словно разряд тока пробежал по нервам. В груди потеплело еще сильнее, даже в горле немного пересохло, и захотелось закрыть глаза, чтобы целиком окунуться в эти чувства и ощущения.

А кино? Да что там какое-то кино!

Оно закончилось, но сразу следом начался выпуск «Ну, погоди!».

– Кто сегодня по кухне дежурит? – негромко поинтересовался Руслан Юнирович, постучал по стеклу наручных часов. – Пора накрывать столы.

– Ну дайте хоть досмотреть! – возмутился Вова Васильев.

Марина Борисовна среагировала, скорее всего на автомате, проговорила саркастично:

– А не напомнишь ли, Владимир, кто совсем недавно говорил, что мультики – это для детсада, а вы тут все взрослые.

Еще и Бармута с Заветовым повернулись, посмотрели красноречиво. Васильев незаметно тронул браслет на запястье, послушно поднялся, пробормотал, обращаясь к Добрикову:

– Пойдем, Серый.

Однако далеко уйти им все же не удалось. Даже с десяток шагов сделать не успели, как лампочки, на прощание мигнув, погасли, а вместе с ними экран телевизора, и зал погрузился в кромешную темноту.

Первым опомнился Руслан Юнирович, поднялся, громыхнув стулом, воскликнул нарочито бодро:

– Так! Без паники! Всем оставаться на своих местах! Сейчас разберемся.

Глаза постепенно привыкали к отсутствию света. Мрак уже не казался настолько беспросветным, как поначалу. Если постараться, кое-что все-таки удавалось разглядеть, пусть и приблизительно. Но если не торопиться и тщательно проверять, что впереди, целенаправленно передвигаться вполне получалось.

Именно таким образом Руслан Юнирович и добрался до выключателей, нащупал их, пощелкал клавишами – безрезультатно.

– Похоже, электричества нет.

– Этого еще не хватало, – обреченно выдохнула Марина Борисовна.

– Может, пробки выбило? – предположил географ, но одной констатацией факта не ограничился, хмыкнул, произнес опять показательно оптимистично: – Интересно, где здесь щиток? Надо у тети Тони спросить. Или у Юсуфа Маратовича.

Лада, развернувшись к окну, раздвинула тяжелые шторы, и все убедились, что ближайшие фонари не горели. Да и остальные наверняка тоже. Правда, на улице темнота была еще менее плотной из-за снега, который, вбирая даже самые мизерные крупинки света, бледно сиял запредельно чистой белизной.

– Значит, дело все-таки не в щитке, – невесело определил Павел и тоже поднялся, подошел к другому окну и на нем отдернул штору на всю ширину, а затем на следующем.

В зале стало еще чуть-чуть посветлее, размытые, почти сливавшиеся с фоном силуэты выделились немного четче.

– А когда опять электричество включат? – раздались голоса. – Мы так и будем в темноте сидеть? Это, интересно, надолго?

– Мы же дискотеку хотели после ужина, – вспомнила Таня Каширина, поинтересовалась сердито: – И что теперь? Облом?

– А ужинать как?

«Кому что», – отметила про себя Лада, даже едва заметно улыбнулась, хотя на душе по-прежнему было неуютно и тревожно.

– Надо все-таки Юсуфа поискать, – заключил Руслан Юнирович. – С ним и разберемся, что тут на самом деле произошло. И может, все-таки получится наладить.

Сторож предсказуемо нашелся на кухне – помогал жене, подсвечивая пространство большим туристическим фонарем. Приготовить ужин она успела, но, когда внезапно выключился свет, от неожиданности едва не опрокинула стопку тарелок, которую как раз снимала со стеллажной полки.

– Скорее всего, авария, – заявил Юсуф, поглядывая в окно. – Вон как метет. Еще и снег мокрый, на провода липнет. Вот и не выдержали, где-нибудь оборвались. – Под конец вывел философски: – Бывало уже такое. Починят.

– И насколько быстро? – озабоченно уточнил Руслан Юнирович.

Здесь уже не требовалось поддерживать видимость, будто ничего особенного не случилось и больших проблем не возникнет. Ведь наверняка почти всё в здании на электричестве завязано: не только освещение, но и кухонные плиты, и в том числе отопление с горячей водой.

– Да вы не переживайте, у нас тут генератор есть, – будто услышав его мысли, успокоил Юсуф. – Правда, слабоват для такого большого дома. Но ничего. Если не злоупотреблять и все одновременно не включать, нормально.

– Солярки-то много? – не к месту осведомилась Антонина Петровна.

– Достаточно, – заверил он невозмутимо, даже как будто беспечно. – Продержимся, пока не наладят. – Дернул плечами, отшутился: – А даже если закончится, не страшно. Снег хорошо сыплет, будем как медведи в берлоге.

Но Антонина Петровна, наоборот, только насторожилась. Она прекрасно знала: раз муж шутит, значит, беспокоится.

Слишком неудачное время для аварии: снегопад, ветер, но главное, праздники. Рабочих, поди, и не собрать, сидят по домам, в ус не дуют, скорее всего, от новогодних застолий еще не отошли, до сих пор отмечают. Это ж не город, где все строго.

Если в поселке электричество тоже вырубило, тогда, конечно, их на уши поднимут. А если обрыв только на отдельной линии, ведущей на базу?

Даже до них с Юсуфом дошел слух, будто заводское начальство не совсем по доброте душевной организовало поездку для интернатских ребятишек. А вроде бы деньги какие-то понадобилось списать да перед очередными депутатскими выборами похвалиться.

Поэтому местные могут быть не в курсе, что на базе еще кто-то есть помимо сторожа с женой. А ради них двоих быстро точно не почешутся, даже если про аварию узнают.

Мысли неприятно царапнули сознание, но Антонина Петровна отмахнулась от них как от назойливой мухи.

Да не может такого быть. Сплетни досужие. А она уж себя, как всегда, накрутила, накрутила…

Но тут как раз ничего удивительного. Просто сложилось одно к одному: то, что началось настолько душевно и хорошо, внезапно обернулось чуть ли не кошмаром. Оттого теперь в первую очередь в голову и лезло дурное.

Еще и темнота эта, от которой Антонине Петровне все больше становилось не по себе, пока сидела в одиночестве, дожидаясь, когда Юсуф вместе с интернатским учителем спустится в подвал и заведет генератор.

Наконец лампочки под потолком робко замигали, потом засветились ровнее, пусть и более тускло, чем обычно. Антонина Петровна с облегчением выдохнула, опять забренчала посудой. А через несколько минут в столовой появились два пацанчика-дежурных, и от обыденных хлопот, от беззаботных ребячьих голосов, а чуть позже от дружного стука вилок и ложек по тарелкам стало еще спокойней.

Жизнь отчасти вернулась в привычное русло. Хотя временами лампочки опять принимались мигать, но это же мелочь. Главное, что свет был и не придется сидеть в темноте, пока электричество не починят. А самая большая неприятность – дискотека накрылась до лучших времен, потому что нельзя чересчур перенапрягать генератор.

Правда, взрослых ситуация напрягала гораздо сильнее. Но на то они и взрослые, чтобы вечно беспокоиться и ждать неприятностей.

Лада почти весь ужин просидела в задумчивости. В памяти раз за разом всплывал рисунок Полины и как она закрашивала его черной краской.

Совпадение? Или нет?

– Слушай, – когда выходили из столовой, Лада нагнала Павла. – А ты в предсказания веришь?

Тот глянул удивленно.

– В смысле? Что ты имеешь в виду? Гадалок? Или Нострадамуса?[13] – Он улыбнулся, даже не постаравшись скрыть откровенную иронию. – Научно не доказано, но жутко интересно.

– Да нет же! – Лада даже рассердилась и решила было ничего не рассказывать, но передумала, пояснила: – Когда человек… обычный человек… вдруг предугадывает какое-то событие.

Павел приподнял бровь.

– И что ты предугадала? – уточнил заинтересованно, но в то же время довольно скептично.

– Не я, – опять возразила Лада, умолкла нерешительно, все еще сомневаясь, стоило ли говорить, раз Павел настроен настолько несерьезно. Но самой не получалось разобраться, и отмахнуться не получалось, поэтому все-таки выложила: – Полина. Пирогова. Она нарисовала елку в зале, ребят, а потом сверху закрасила черной краской.

– И сказала, что электричество вырубится? – вопросительно продолжил Павел.

– Вроде бы нет. – Лада сосредоточенно наморщила лоб. – Но сказала, что это все равно будет не видно.

– Что не видно?

– Пятно. Я ее случайно напугала, заговорила неожиданно, она и ткнула кисточкой не туда. Я предложила исправить, а она отказалась. Закрасила, и все.

Павел пожал плечами.

– Да расстроилась просто, что не получилось, вот и не захотела, чтобы кто-то увидел. И чтобы ты считала себя виноватой, не захотела, – произнес уверенно и чуть свысока, будто объяснил прописную истину. – Вполне типично для ребенка. – Еще и посмотрел так, что сразу потянуло самокритично признать: «Ну да, опять я увлеклась, нафантазировала, сболтнула ерунду, не подумав».

Почти все время Полина проводила в комнате, выбиралась в основном только в столовую. Ее не трогали, разрешали, хотя частенько интересовались:

– Может, все-таки пойдешь к ребятам? Неужели не скучно сидеть тут?

– Не-а, – мотала головой Полина, отвечая сразу на оба вопроса и ничуть не лукавя: с подарком Лады скучно ей точно не было.

Будто голодный, дорвавшийся до еды, или умирающий от жары до прохладного источника, она с головой погружалась в рисование. Ведь благодаря ему наконец-то получалось избавляться от назойливо мельтешащих в голове картинок, перенося их на бумагу.

Полина старательно воспроизводила переполнявшие сознание образы, особо не задумываясь над тем, что именно выходило по завершении. Даже если разница между воображаемым и нарисованным оказывалась существенной, не важно. Ведь в процессе это было почти как кино или мультфильм, невероятно и волшебно.

Особенно рисунки захватывали, когда Полина оставалась в комнате одна. Тогда фантазии вытекали за границы листа, становились объемными, обретали характер и голос.

– Я расскажу тебе историю, – прозвучало в ушах.

– Давай, – согласилась Полина, но на всякий случай проверила, что в руке, кроме кисточки, ничего другого нет.

Ей совсем не хотелось, чтобы пострадал еще кто-то.

– Это будет страшная история, – предупредил некто.

– Хорошо.

Если испугается, она просто закрасит лист черной краской. Или порвет. И никто ничего не узнает. Ведь самое главное, чтобы страшное не вырвалось наружу.

– Жила-была девочка. У нее погибли родители, а она осталась живой. И очень-очень одинокой. – Слова, произносимые негромким вкрадчивым голосом, лились гладко и ровно, обволакивали, опутывали, проникали прямо в сознание. – Чувство вины давило на нее так сильно, что иногда было тяжело вздохнуть. Девочка желала избавиться от него, но у нее не получалось. А все потому, что она не старалась.

– Я стараюсь.

Полина, чуть повозив кисточкой в краске, нанесла первый мазок. Вышло так себе – цвет слишком блеклый. Она макнула кисточку в воду, попыталась набрать больше краски, опять занесла над листом. Повисшая на кончике тяжелая капля плюхнулась на бумагу, стрельнув брызгами, растеклась кляксой.

Некто склонился над ней, заверил твердо:

– Ты можешь делать что хочешь. Я разрешаю и отвечаю за тебя.

– Я хочу рисовать. И больше ничего, – проговорила Полина, рассматривая цветное пятно на бумаге.

Оно выглядело не уродливо, а многообещающе. Из него вполне могло что-то получиться.

– Тогда я выберу кого-то другого, – предупредил некто, не угрожая, а просто ставя в известность.

Полина кивнула.

– Ладно.

– Ты так легко соглашаешься? Почему?

– Потому что хочу только рисовать, – упрямо повторила она.

Несколько новых мазков, и клякса превратилась в толстое округлое тельце, из-под которого в разные стороны вытянулись восемь ног, длинных, изогнутых, с крючковатыми когтями на концах.

– Ну тогда и сказка будет о другом, – опять предупредил некто. – Ты не передумала?

– Нет.

– Точнее, о других, – исправился собеседник и легко продолжил: – Жили-были дети. Они были послушными и делали то, что им приказывали. Правда, дети не догадывались об этом. Ведь они считали себя умнее и лучше других. Но именно поэтому и оказались легкой добычей.

– Я тоже легкая добыча? – спросила Полина и увидела, как клякса на листе потеряла округлость, вытянулась, принимая новые очертания.

Теперь у нее появилась голова, а на ней заостренные паучьи жвалы, которые зашевелились.

– Нет, – донеслось из-под них. – Как выяснилось, нет.

Несмотря на отталкивающий внешний вид собеседника, услышать такое оказалось приятно. Перед глазами мелькнуло что-то блестящее, похожее на пролетевшего мимо жука. Полина отмахнулась от него и потянулась к фломастерам. Выбрала светло-серый, провела линию, спросила:

– И что будет с детьми? Ты их отпустишь?

– Возможно. Но позже. А пока мне надо понять, насколько далеко они готовы зайти.

– А ты?

Полина отложила серый фломастер, взамен взяла другой, потемнее.

– Что я?

– Как далеко готов зайти ты?

Кажется, собеседник немного растерялся. По крайней мере, на этот раз его голос прозвучал не настолько уверенно и ровно.

– Не думал.

– А ты подумай, – посоветовала ему Полина.

Хотя, конечно, странно, что она не могла ответить за него сама. Ведь он пришел из ее головы, был всего лишь созданным ею рисунком. Однако в то же время сидел перед ней, разговаривал и улыбался.

Его очертания опять изменились: голова стала человеческой, да и тело тоже. Образ перетекал и ломался, будто подсказывал, что для него не существовало ни рамок, ни границ. Что он слишком особенный или даже самый особенный. И что отличался от всех остальных.

Но ведь это не так, Полина точно знала, и это неправильно. А значит, его нужно остановить. И заодно предупредить остальных: нарисовать правду, открыть подлинное обличье, обозначить истинные цели.

– Уходи! – бросила она нервно, подскочила со стула, схватила стакан и пошла выливать из него воду.

Когда Полина вернулась из санузла, никого постороннего в комнате уже не было. Точнее, он был, но снова всего лишь рисунком, а справиться с таким легче легкого.

Потом с чувством выполненного долга, но в то же время необъяснимо уставшая, она опустилась на кровать, спряталась под одеяло.

Именно такой Лада ее и обнаружила: укрывшейся с головой, крепко спящей. Подошла осторожно, стараясь не шуметь, и увидела на полу обрывки бумаги. Собрала все до последнего, словно мозаику сложила на столе, посмотрела и невольно поежилась.

Большую часть листа занимала паутина, прорисованная настолько правдоподобно и тщательно, что казалось, приложишь ладонь – и она прилипнет. Совсем как то существо в центре, вроде бы и человек, а вроде бы и нет.

Хотя, если честно, до конца так и непонятно, кто он на самом деле. Может, жертва, а может, именно тот, кто и сплел эти сети.

Лада напряженно свела брови, но долго раздумывать не стала, скомкала обрывки, выкинула в мусорку. Тем более имелись проблемы и поважнее очередного Полининого рисунка.

Электричество.

С момента внезапного отключения пролетело уже больше двенадцати часов, но так ничего и не наладилось. Хотя запущенный сторожем небольшой генератор, находившийся в подвале, отчасти спасал положение, но не помогал до конца избавиться от осознания, что далеко уже не всё в полном порядке и связанной с ним тревожности.

Ветер утих, да и снег уже не валил, а мелко сыпал. Словно, сделав свое черное дело, природа выдохнула удовлетворенно, устало вытерла со лба пот и теперь просто не торопясь выметала остатки снежной пыли, чтобы избавиться от последних следов непогоды.

Теперь опять можно достать движок и лопаты, расчистить пространство перед корпусом. Однако для начала Юсуф и Руслан Юнирович обошли территорию базы на лыжах, пешком не рискнули, но ничего подозрительного не обнаружили.

Если действительно из-за налипшего снега и ветра оборвались провода, то явно в другом месте, а здесь все в целости и сохранности. Но это не успокоило, а только добавило неопределенности, а значит, и тревоги. Сложно оставаться бесстрастным, когда не знаешь точно, что происходит.

– Нужно позвонить, – заявила Марина Борисовна, когда географ поделился результатами обхода.

– Куда? – уточнила Лада, но вовсе не потому, что посчитала идею воспитательницы сомнительной.

– От пожарных, милиции или газовиков тут никакого толку, – добавил Руслан Юнирович тоже без иронии и желания поддеть.

Просто номера экстренных служб известны всем, поэтому первыми и приходили в голову. И в городе-то понятно: при любых коммунальных проблемах сразу звони в ЖЭК[14], и уж там обязательно объяснят, в чем дело. А кто отвечает за базу отдыха, расположенную на берегу реки среди холмов и лесов в ощутимом отдалении от крупных населенных пунктов?

Но Марина Борисовна, похоже, посчитала, будто ее и правда критиковали, еще и посмеивались. Нахмурилась, обиженно поджала губы, посмотрела неприязненно.

– В интернат, – отрезала мрачно. Выдала с сердитым напором: – Пусть они выясняют, что случилось и почему до сих пор не исправлено. Или присылают за нами автобус, если что-то серьезное и ремонт затягивается. И вообще, надо было сразу это сделать, а не дожидаться неизвестно чего. У нас же никто не пошевелится, если не подгонять. А у Екатерины Владимировны связей достаточно. Она и к заводскому начальству может обратиться, и в администрацию. – И уже не дожидаясь, что скажут младшие коллеги, решительно направилась в красный уголок.

Именно там и находился единственный на данный момент в здании телефонный аппарат, стоял на столе недалеко от бюста Ленина. Подойдя, Марина Борисовна подняла трубку, приложила к уху, воткнула палец в нужное отверстие на диске и тут поняла, что не слышит ничего: не только протяжного громкого гудка, но даже далекого, едва уловимого вибрирующего жужжания.

Абсолютная тишина.

– Не работает? – вопросительно проговорила воспитательница, пока еще не испытав никаких эмоций, а лишь слегка озадачившись.

– Может, отключен? – предположил пришедший следом Руслан Юнирович, приблизился, развернул аппарат, ухватился за провод, скользя вдоль по нему пальцами, добрался до телефонной розетки, убедился, что вилка воткнута, но на всякий случай вынул ее, опять вставил, обернулся на Марину Борисовну.

Та снова приложила трубку к уху, но почти сразу разочарованно помотала головой, выдохнула чуть слышно:

– Ну чудненько.

– А давайте еще в фойе попробуем, – предложил географ. – Там, где стол администратора. Летом, когда база по-нормальному работает, там наверняка тоже аппарат стоит. Значит, и розетка должна быть.

И хотя такие действия слишком походили на бессмысленные трепыхания утопающего, оказавшегося в одиночку посреди пустынного океана, все же попробовали. И даже надеялись, что толк будет. Но…

Скорее всего, вместе с электрическими проводами повредило и телефонные.

– И что теперь? – В голосе Марины Борисовны появились истерические нотки.

– Давайте еще немного подождем, – осторожно высказала Лада, а Руслан Юнирович ее поддержал, разложил уверенно и достаточно энергично:

– Ситуация же не критическая. Генератор работает, совсем без света не сидим, еда готовится. А если и завтра электричество не появится, тогда уже что-нибудь и предпримем. Да и в любом случае девятого за нами приедут. Но скорее всего и раньше. Сами забеспокоятся, как узнают, что связи нет.

Но Марина Борисовна его показательного оптимизма не разделила. Она все сильнее сожалела, что согласилась на эту поездку. Как будто мало ей было уже существовавших проблем? Они тут посыпались словно из рога изобилия, конца-края не видно, и чем дальше, тем хуже.

Словно жизнь ополчилась на нее, собралась лишить последних крох душевного равновесия. А вся бравада молодых коллег, их наивная вера в непременное благополучие выводили из себя.

Хотя что с них взять? Лада совсем юная, сама всего пару лет назад была школьницей, Руслан Юнирович пусть и заметно постарше, но по характеру в целом ни рыба ни мясо. Практикант…

Кстати!

– А где Павел? – поинтересовалась Марина Борисовна раздраженно. – Его что, совсем ничего не беспокоит?

– Так с ребятами наверняка, – заступилась за практиканта Лада. – Их одних сейчас надолго тоже лучше не оставлять. А то навыдумывают всяких глупостей, заведут друг друга, запаникуют.

Особенно Ралина Хакимова большой специалист по этой части.

Невидимый груз надавил на плечи еще сильнее. Да, вожатая права: отсюда тоже можно ожидать чего угодно – новых неприятностей, новых проблем, глупых выходок.

Впрочем, Лада и в другом не ошиблась, пусть и сказала почти наобум, точно не зная: в данный момент Павел действительно находился с ребятами. Или, скорее, они с ним. Но не все, а лишь те, у кого на запястьях появились тонкие кожаные ремешки. И сейчас он не пытался оказаться в центре внимания, больше наблюдал со стороны.

Бармута с Заветовым и без него отлично справлялись, объясняя новичкам суть и правила новой игры. Или даже не игры, а самого настоящего секретного союза, или отряда. Тем более вместе с боевой и отчаянной Танюхой Кашириной они чувствовали себя еще уверенней и окрыленней.

– А название у вас есть? – поинтересовалась она.

– Название? – ошеломленно переспросил Жека.

А ведь правда! И чего они раньше не подумали? Ведь название – это как… как документ, подтверждающий взаправдашность, подлинность чего угодно: вещи, чувства, состояния. Да даже человека. А когда просто что-то неведомое, неопределенное – слишком аморфно и несерьезно. Хоть и существует, но вроде бы и не совсем.

– Танюх, ты гений!

Каширина снисходительно фыркнула, но одновременно улыбнулась довольно, посмотрела на Майю, а та… та, похоже, и не слышала ничего, что-то тихонько говорила Храмову. Опять уселась рядом с ним, позади остальных.

Хотя, может, и они обсуждали Танину идею, подбирали варианты.

– Так как назовемся? – нарочито громко спросила она, опять невольно глянула на Майю, ожидая, что та откликнется первой.

– «Волки»! – выкрикнул Снегирев, вдохновленный то ли вчерашним фильмом про индейцев с их звериными именами, то ли даже мультиком «Ну, погоди!».

Следом добавилось еще несколько предложений, но все они уступали снегиревскому.

– Лучше «Тигры», – вмешался Бармута. На самом деле «Волки» и ему нравилось, но выглядело как-то несправедливо, что название придумал только-только объявившийся новичок, да еще из самых мелких. – Они сильнее. И у них тоже есть полоски.

Димка приподнял руку, демонстрируя темный, ярко контрастирующий со светлой кожей руки браслет.

– «Белые тигры», – встрепенулась Таня, вспомнив и про время года, и про пейзаж за окном. – Чтобы не простые, а особенные.

Против Танюхиного дополнения Бармута ничего не имел. Главное, что «тигров» придумал он. Потому и не стал ждать, сразу спросил:

– Кто за? – и сам первым вскинул вверх руку, напряженно поглядывая на остальных, затем обернулся на Павла.

Рука того тоже оказалась поднятой, как и у всех ребят, и Димка опять ощутил особое возвышенное возбуждение, от которого хотелось немедленно сорваться с места, сделать что-то: значительное, дерзкое, смелое.

– А можно еще и флаг свой придумать или герб, – подал голос Павел, от чего ребята зашумели воодушевленно. – И почему бы оставшихся тоже не позвать?

– Ну уж нет! – категорично отрезала Таня. – Без Курдюмовой точно обойдемся.

– Почему? – искренне удивился Павел.

Он, конечно, из взрослых, и, наверное, при нем говорить о подобном не полагалось, тем более Света дочка Марины Борисовны. Но все-таки это же Пашечка, а не Руслан Юнирович, и сидел он здесь не зря: не с учителями, а именно вместе с ними, с ребятами. Поэтому Таня ответила прямо:

– Потому что она доносчица. Сразу обо всем разболтает. – В который раз посмотрела на Майю, рассчитывая, что подруга подтвердит. Но та опять как будто не услышала, не откликнулась не только на слова, но даже на взгляд, и Таня добавила с упрямым нажимом: – И предательница.

– И Пирогову не надо, – тут же подключилась Ралина Хакимова. Не дожидаясь вопросов и ничуть не стесняясь, пояснила: – Она УО[15]. И вообще чеканутая.

Ралина попала сюда благодаря Тане. Когда Жека спросил, кого еще можно взять из девчонок, та сразу о ней подумала. Хакимова, конечно, известная скандалистка, но ведь это как раз и доказывало, что она бесстрашная, не боялась выступить там, где другие молчали.

Майка обычно тоже не боялась, но к происходящему отчего-то выказывала полное равнодушие. И этого Таня не понимала: почему подруга не разделяла охвативших ее эмоций.

– Ну круто же придумано! – воскликнула Таня, когда зашли в комнату и убедились, что Курдюмовой здесь нет. – Ну скажи, Майка!

Та дернула плечами, равнодушно произнесла:

– А чего такого-то? – И ведь она не дразнила нарочно, искренне недоумевала.

– Майк, да ты чего? – не поверила Таня.

Ведь и правда потрясающая идея создать свое особое сообщество, самим устанавливать правила, самим решать, что делать. Самим! Действительно самим! «Белые тигры». Это же не какие-то там пионеры-комсомольцы.

– Ну не знаю. – Майя поморщилась скептически, даже снисходительно, словно такая взрослая и разумная, а Таня перед ней недалекая восторженная дурочка. – По-моему, ничего особенного. И как-то все чересчур. Не думаю…

Каширина не выдержала. В душе давно уже закипало возмущение. И обида, и злость. Вот она и не стала слушать дальше, перебив, выкрикнула:

– Да ты в последнее время вообще ни о чем, кроме своего Храмова, не думаешь! Тебе даже на меня плевать. Димка правду сказал. По фигу тебе, что есть я, что нет. Главное, чтобы Илюшенька рядом.

– Танюх… – растерянно пробормотала Майя, но подруга опять не стала слушать. Бессмертнова же тоже ее не слушала, не только тогда, когда обсуждали название и кого еще позвать, но уже довольно давно.

– Чего? Скажешь, не так? – с вызовом воскликнула Таня. – Ты даже за Курдюмову заступаешься. Даже тут против меня. Хотя эта крыса нас своей мамаше сдала.

– Да не сдавала она нас, – возразила Майя. – Я у Лады спросила. Она ответила, что никто им не говорил, и без того сразу ясно было, никаких других вариантов. Не мальчишки точно, потому что на кухню их никто не пускал. А из девчонок только мы в кладовку ходили, могли пасту стянуть. Ну и никому подобное в голову бы не пришло, кроме нас с тобой.

Но Таня только больше разозлилась.

Вот зачем Бессмертновой понадобилось подобное выяснять? Чтобы потом ткнуть носом, унизить? И ведь, похоже, специально ждала подходящего момента.

– И ты поверила? Даже вожатку ты больше слушаешь, чем меня. И тут. Нарочно высмеиваешь то, что мне нравится. Решила, раз теперь у тебя парень есть, так ты лучше. А я слишком маленькая и глупая?

Майя нахмурилась, выдохнула сердито:

– Тань! Чего ты фигню-то гонишь? – Однако опять больше ничего не успела добавить, даже напомнить, что у подруги, между прочим, тоже был Жека.

– Так я ж и говорю, что слишком тупая для тебя, – тут же выкрикнула Таня. – Да ты нас всех за тупых держишь. И может, тоже хочешь настучать…

Но теперь уже Майя перебила, рявкнула:

– Да иди ты! – Едва сдержала уже готовое вырваться следом «Совсем дура!», а чтобы не продолжать, чтобы не сделать еще хуже, крутанулась на пятке, рванула к двери, вылетела в коридор.

Но и там не остановилась, кинулась к другой комнате, на ходу стягивая с руки браслет и не обращая внимания, как металлические клепки царапают кожу. Стащила его, сжала в кулаке, не стучась распахнула нужную дверь, ворвалась внутрь, даже не сомневаясь, что Илья окажется на месте.

Он и правда там был, сидел на кровати, но, увидев Майю, моментально поднялся, посмотрел удивленно. Она подскочила к нему, ткнула в грудь кулаком с браслетом.

– На!

Храмов, само собой, ничего не понял, только помрачнел, но не принялся расспрашивать, а посмотрел по очереди на живущих с ним в комнате Дениса Мокиевского и Андрюшу Разносщикова, тихого хлипкого отличника в очках, который хоть и тоже учился в восьмом, но выглядел не старше шестиклассника, кивнул в сторону двери:

– Пойдите погуляйте.

И те не стали спорить, послушно отвалили, а Майя процедила сквозь зубы с еще большей неприязнью:

– Забирай! Мне не надо. – Разжала кулак, сунула ладонь Илье чуть ли не под нос.

Храмов уставился тяжелым пронзительным взглядом, и Майя подумала: сейчас он, как и Таня, начнет орать на нее, что не поддержала, не оценила, что посчитала себя умнее всех, и тоже обвинит в предательстве.

К утру четвертого января с электричеством так и не наладилось. Можно, конечно, и дальше ждать и надеяться, что всё образуется с минуты на минуту. Было бы лето или хотя бы конец весны, так и ладно. Но сейчас зима, а они все-таки далеко не медведи в берлоге.

Юсуф решил не тянуть дальше, посвятить учителей в тонкости ситуации: они же явно не совсем в курсе. Чтобы не бродить по зданию, не искать, дождался, когда гости соберутся в столовой и позавтракают, тогда и подошел, но не к Марине Борисовне, и уж тем более не к практиканту или девочке-вожатой, а к Руслану Юнировичу. Отвел его в сторону, сказал напрямую:

– Может, заметили уже, в здании прохладнее стало? Не тянет генератор. Да и соляра убывает. Я ее берегу. Тоня тоже всего одной плитой пользуется, и ту целиком старается не включать, готовит, что побыстрее да попроще. Но если в ближайшее время электричество не наладят, а генератор так, как сейчас, гонять, надолго соляры не хватит. Ну, может, еще дня на два, а дальше… не знаю. А вы ведь тут до восьмого оставаться планировали?

– До девятого, – поправил Руслан Юнирович.

Географ догадался, к чему собеседник клонит, но прежде всего уточнил:

– Думаете, там что-то слишком серьезное случилось? Быстро не починят.

– Так, может, и не чинят вовсе, – проговорил Юсуф глухо и, не дожидаясь вопроса, пояснил: – Если только на нашей линии провода оборвало, так и не знают.

– К базе отдельная запитка идет?

Сторож кивнул.

– Вот так новость.

Руслан Юнирович подошел к окну, дотронулся до батареи. Не холодная, но действительно не горячая, как прежде, настолько, что долго не вытерпишь. А на улице заметно похолодало, после того как снегопад почти стих, и, скорее всего, морозы со временем только усилятся.

Что ж Юсуф раньше молчал? Тоже верил в лучшее? А иначе выходило совсем уж безнадежно, если представлять, что о проблемах на базе абсолютно никто не в курсе. И самим сообщить никак – связи нет, телефон не работает.

Есть, конечно, еще способ, которым пользовались испокон веков, – послать гонца с вестью. То есть кто-то должен взять на себя роль почтового голубя, но не полететь, хотя так было бы гораздо проще, а пойти на лыжах, добраться до нужных людей, предупредить: пусть проверяют линию, устраняют обрыв. Или действительно, как говорила Марина Борисовна, присылают автобус.

Правда, чтобы он добрался до базы, придется для начала расчистить дорогу или опять подгонять гусеничный трактор с санями. Он же как танк, даже после такого снегопада наверняка должен проехать, доставить да хоть прямо до шоссе.

Но в первую очередь, естественно, надо обо всем рассказать Марине Борисовне, да и Ладе, и Павлу тоже, и уже всем вместе принимать окончательное решение. Впрочем, выбирать-то особо не из чего.

Взрослые опять собрались в столовой и уже не пытались показательно бодриться: слишком положение серьезное. Не снег бы, в который сейчас можно провалиться даже не по колено, а повезет, если по пояс, не мороз, так просто бы ушли полным составом налегке. А тут и лыжи взяли не все, да и некоторые из тех, кто взял, ходили на них так себе. Для короткой прогулки и катания на горках сойдет, а для долгого похода никак нет. Опасно настолько неподготовленных вести, точно не зная куда.

– Час от часу не легче. – Марина Борисовна тяжело вздохнула, нахмурилась, не решаясь ни на что конкретное. – И кто поедет? Юсуф Маратович?

– Я могу, – вызвался Руслан Юнирович.

Он и помоложе, и повыносливей, и пошустрее, на местности ориентируется прекрасно, недаром же планировал туристический кружок организовать, а в школьные годы на лыжную секцию ходил. Поэтому без особого труда доберется до ближайшего поселения, там уточнит, к кому лучше обратиться, и найдет телефон, позвонит в интернат.

Ну не каменный же век! Должен же и где-то в деревне иметься хоть один аппарат. На почте или в какой-нибудь колхозной конторе.

А Юсуфу Маратовичу лучше здесь остаться. Он больше всех в местном хозяйстве разбирается, с генератором умеет обращаться, знает, где что включить, где выключить.

Марина Борисовна молчала, задумчиво жевала губы. Сразу заметно, что решать ей не очень-то хотелось, с радостью передала бы свои обязанности и старшинство кому угодно. А самое оптимальное – если бы все решилось без ее участия и без каких-то усилий, само собой.

Она в очередной раз вздохнула, посмотрела на Ладу, до сих пор не проронившую ни слова, отчасти даже с завистью, что та всего лишь вожатая, ответственности на ней по минимуму, а основная обязанность – организовать для учеников культурный досуг.

– Мне тоже кажется, что просто ждать дальше, самим ничего не предпринимая, смысла нет, – высказала Лада довольно убежденно. – Вдруг и правда про аварию никто не знает. И не узнают ведь, если не сообщить. Ну и действительно, видимо, лучше вернуться в город. По-моему, то, что предлагает Руслан Юнирович, это и правда единственный выход.

– Ну да, – признала Марина Борисовна, но скорее вынужденно, без особой охоты, по-прежнему не торопясь принимать окончательное решение. – Просто мне не нравится, что нас здесь станет меньше. А случиться еще может что угодно.

– Разве трое – это мало? – вмешался Павел. – Вполне достаточно. Справимся. Ребята же не маленькие, не беспомощные. Если им объяснить, все поймут.

– Так я собираюсь? – Руслан Юнирович опять решил взять инициативу в свои руки. Вероятно, воспитательница именно этого и дожидалась, не желая отвечать за принятое решение одна. – Даже если произойдет какая-то заминка, до темноты добраться до деревни или поселка всяко успею. А потом, может, сразу и вернусь с подходящим транспортом.

В последние дни Сарафанов неотступно ходил за Павлом, сопровождал его почти везде. Или хотя бы не выпускал из поля зрения. Он же пообещал охранять, вот и держал слово. Да и его помощь могла понадобиться Павлу в любую минуту.

Поэтому, когда тот вместе с Русланом Юнировичем опять зачем-то отправился в столовую, Сарафанов тоже оказался там. То есть не совсем там, не внутри, а рядом устроился возле распахнутой двери, как надежный часовой. И прекрасно слышал, что обсуждали взрослые, и чем дальше продвигался разговор, тем меньше ему нравился.

Особенно самый финал, когда географ произнес:

– Так я собираюсь? До темноты добраться до деревни или поселка всяко успею. А потом сразу вернусь с подходящим транспортом.

А вожатая Лада дополнила:

– Тогда надо предупредить ребят, чтобы отчасти собрали вещи и в любой момент были готовы к отъезду.

Ее слова прозвучали как гром среди ясного неба, оглушили, и Сарафанов едва сдержал желание ворваться в столовую, проорать: «Какой еще отъезд? Не собираемся мы никуда уезжать. Нам и здесь хорошо. Обещали же до девятого, а слово надо держать». Судорожно стиснул кулаки, набычился и больше думать ни о чем не мог.

Кровь тревожным набатом стучала в висках, поэтому он едва не пропустил момент, когда с шумом задвигались стулья, предупреждая, что взрослые поднимались с мест, а значит, собирались на выход. Но все-таки вовремя опомнился, отскочил в сторону, ввалился в дискотечный зал и уже оттуда украдкой наблюдал, как они проходят мимо: сначала мрачная Марина Борисовна, затем вожатая с географом, что-то обсуждая, и, наконец, Павел.

Правда, при виде его сразу выскакивать из укрытия Сарафанов не стал, подождал несколько секунд, только тогда выглянул из зала, окликнул практиканта. Тот остановился, обернулся, вопросительно приподнял бровь. Сарафанов подошел к нему, но заговорил не сразу, опять немного подождал, пока остальные взрослые исчезнут из вида, и только тогда, глядя исподлобья, уточнил глухо:

– Мы скоро уедем отсюда, да?

Павел тоже не ответил сразу, какое-то время изучающе рассматривал и, как всегда, догадался, что Сарафанов слышал, о чем они разговаривали в столовой. Но не осудил, не принялся стыдить – да, собственно, другого Игорь от него и не ожидал, – кивнул, выложил по-честному, доверительно и серьезно:

– Скорее всего. Как только Руслан Юнирович приведет помощь. Сегодня вечером или завтра.

Сарафанов, раздув ноздри, судорожно втянул воздух, протестующе выдохнул:

– Зачем?

– Ты же знаешь, с электричеством проблемы, – напомнил Павел. – Когда все наладится – неизвестно. Поэтому и решили, что лучше отсюда уехать.

И опять захотелось проорать во весь голос, чтобы все услышали и поняли, насколько это несправедливо и неправильно. Но нельзя. Сарафанов прекрасно понимал: нельзя выдавать общие секреты, поэтому зло пробормотал:

– А как же «Белые тигры»? – С отчаянием уставился Павлу в глаза, предположил: – Когда вернемся, мы ведь уже не будем так, как сейчас… Ну вот собираться. И остальное. Всё закончится? – заключил упавшим голосом, и от собственных слов спина ссутулилась, плечи осели, словно придавленные неподъемным грузом.

Сарафанов даже едва заметно покачнулся, настолько тяжелым и гнетущим являлось осознание. Ведь он только-только именно здесь, именно сейчас, когда появились «Тигры», наконец-то ощутил, что вместе со всеми, что нужен и важен. Что вот оно, то самое его, которое он давно искал и ждал.

И он так надеялся, что Павел возразит, успокоит, даже вопреки разумному пониманию, вряд ли. И всё же. Но тот напряженно сжал губы, вздохнул.

– Видимо, да, Игорь, – подтвердил сочувственно, пояснил рассудительно: – Вас же наверняка отправят в другой интернат. Где сейчас остальные находятся.

– А вы туда тоже с нами? – не желая утонуть в омуте безысходности, уцепился Сарафанов за новую надежду, но и она не удержала.

– Вряд ли. – Павел отвел глаза. – Там уже достаточно учителей и воспитателей. Тем более я и не совсем учитель.

Сарафанов внезапно ощутил, как защипало глаза, как давно стоявший в горле острый комок разросся, надавил еще сильнее, мешая дышать. Но Павел не замолчал, а всего лишь выдержал паузу, потом опять посмотрел прямо.

– Честно говоря, Игорь, – произнес уже совсем другим голосом, ровным и уверенным, – и мне здесь нормально. Не вижу ничего критичного. Я б тоже предпочел остаться. По крайней мере до девятого. Как и планировалось. И если бы я мог что-то сделать, ну, я бы обязательно сделал.

Сарафанов едва не подпрыгнул, окрыленный.

– А если я смогу? – выкрикнул радостно, но тут же опять расчетливо снизил громкость. – Что-нибудь сделать. Чтобы Руслан Юнирович никуда не ушел. Если смогу остановить?

Обращенный на него взгляд стал сосредоточенным, испытующим, острым.

– Сможешь? – переспросил Павел, но как-то по-особенному, уважительно, не с сомнением, а словно просто удостоверяясь окончательно.

Сарафанов старательно закивал, слушая воодушевляющее:

– Ну хорошо тогда. Если ты, Игорь, что-то придумаешь, я только за. Что бы там ни было.

– Правда?

– Конечно.

Губы сами собой растянулись в широкой торжествующей улыбке.

Да он уже и придумал! Павел не зря в него верил.

– Я все сделаю, – пообещал Сарафанов. – Он точно никуда не уйдет.

Павел не стал расспрашивать, что он придумал, просто сказал:

– Я на тебя полагаюсь, Игорь.

Видимо, тоже прекрасно осознавал: объяснять – только терять драгоценное время. А его наверняка и без того оставалось в обрез, ведь надо же успеть выбраться из корпуса немного раньше географа. Еще и действовать осторожно, чтобы никто другой не заметил, не отвлек, а главное, не опередил, не отнял у Игоря право сделать намеченное самому.

Вполне вероятно, Сарафанов никогда в жизни не соображал настолько быстро и четко, как сейчас. И настолько хитро. Он даже позаимствовал ушанку и ватник сторожа Юсуфа.

Это же секретная операция! Значит, конспирация не помешает. И всё прошло как по маслу, без сучка без задоринки, – географ до последнего ничего не заподозрил и ничего не понял.

Когда он получил тяжелый удар по голове, глаза его удивленно распахнулись, но лишь на секунду. Потом закатились, так что цветная радужка почти целиком скрылась под веком. Географ грузно осел в снег, а Сарафанов довольно ухмыльнулся, отбросил в сторону ставший ненужным выкрашенный красным топор, снятый с пожарного щита.

Тот провалился глубоко в снег и стал почти незаметен, в отличие от человеческого силуэта, который на фоне кипельно-чистой белизны невольно притягивал взгляд, смущал и раздражал. Тогда Игорь осмотрелся по сторонам.

До довольно крутого склона речного берега было всего несколько метров, и очередная идея тоже возникла почти моментально. Но сначала Сарафанов снял с географа лыжи, чтобы не мешали, заодно подобрал палки. В первую очередь их скинул вниз. А потом уже занялся Русланом Юнировичем.

Ухватив за ноги, кое-как доволок его до склона. Едва не сверзился сам, но обошлось. Столкнул, посмотрел, как он катится вниз, породив маленькую снежную лавину, которая настигла его и засыпала, укрыв почти без следа. Потом отряхнул руки и направился назад, на базу, по пути подобрав и засунув в карман слетевшую с географа трикотажную шапку-петушок сине-бело-красную с идущими по кругу надписями «Спорт».

Пригодится. Предъявить Павлу как доказательство, что до девятого они точно никуда отсюда не уедут. Но главное, что Сарафанов, если сказал, если пообещал, обязательно сделает. И на него можно полагаться как ни на кого другого.

Долгих сборов не понадобилось – всего-то одеться, взять лыжи. Правда, Лада настояла, чтобы Руслан Юнирович прихватил с собой горячий чай в термосе. На всякий случай.

Даже если путь не казался таким уж трудным и длинным. И что? Небольшая сумка через плечо не станет непосильным грузом, а хоть что-то горячее в дороге зимой никогда не помешает.

Сердобольная тетя Тоня, хотя и вела себя уже не настолько открыто и радушно, как до происшествия с Полиной, добавила еще и бутербродов, завернув их в пищевую фольгу.

Руслан Юнирович пытался шутить, что теперь его вылазка больше походит на развлекательную прогулку с пикничком, но его игривого настроя никто не разделил. Хотя в какой-то мере оказалось даже приятным, что Лада по-настоящему волновалась. Не только за успех мероприятия, но и за него лично. А это воодушевляло гораздо-гораздо больше горячего чая, даже будь он с лимоном и мятой.

Пока продвигался по прямой дорожке, ведущей от двухэтажного корпуса к центральной аллее, Руслан Юнирович несколько раз оглядывался, чтобы еще и еще раз увидеть вожатую, наблюдавшую за ним сквозь огромное то ли окно, то ли стеклянную стену, даже разочек помахал ей рукой. А Лада действительно никуда не уходила из фойе, пока одинокий лыжник не скрылся из вида, да и потом не сразу сдвинулась с места.

На душе было беспокойно, и для этого имелось много-много причин. Они ведь все надеялись, что поездка, устроенная шефами, окажется пусть и не потрясающе чудесной, но хотя бы веселой и интересной. А получилось вот как – чем дальше, тем больше проблем, не просто совершенно непредвиденных, а каких-то пугающе странных, почти мистических.

И теперь еще надо поговорить с ребятами, честно объяснить, в чем дело, и сообщить, что придется перейти в режим экономии электроэнергии. Точнее, солярки, на которой работал генератор.

– Одевайтесь потеплее, потому как батареи будут остывать, – деловито перечисляла Лада, стараясь выглядеть достаточно невозмутимой, словно знакомила с привычным распорядком дня или планом мероприятий. – И по этой же причине форточки и балконы без крайней надобности не открывать. Пока светло, зря гонять генератор не будем, только для готовки. – Она периодически посматривала на Юсуфа, словно сверяясь, не забыла ли о чем. – Ну и на ночь придется его остановить, если нас, конечно, до того времени отсюда не заберут. Так что не пугайтесь, если попытаетесь зажечь свет, а он не включится.

– А в тубзик как же? – воскликнул Вова Васильев, уточнил недоверчиво: – Чего, в темноте?

– Юсуф Маратович принес несколько ручных фонарей, – ответил ему Павел. – На все комнаты не хватит, оставим в коридоре на окне, и можно брать, кому надо. Главное, не забываем возвращать на место. А на ночь, – добавил с красноречивым нажимом, – обязательно раздадим самым пугливым. И самым, хм, нетерпеливым.

Кто-то захихикал, кто-то хохотнул.

– Меньше воды перед сном дуй, – посоветовал Васильеву Денис Мокиевский, следом и Сарафанов выступил:

– А чтоб не промахиваться в темноте…

– Хватит! – оборвала его Марина Борисовна резко и даже немного истерично, посмотрела неприязненно. – Нашли что обсуждать. – Потом обвела взглядом остальных. – Всем всё ясно?

– Ясно, – прозвучало в ответ нестройное и недовольное разноголосье, машинально породив обиду: вечно им не так, что ни скажи.

– Тогда отправляйтесь паковать вещи. Сложите чемоданы, под рукой оставьте только самое необходимое. Чтобы в случае чего не тратить лишнее время, а быстренько собраться и выйти.

Сама Марина Борисовна уже мысленно сидела в автобусе, который вез ее домой. Да, пусть там сейчас непривычно пусто, но зато в наличии отопление, свет, газ и все прочие удобства, а из детей только дочь.

Ребята зашевелились, поднялись с мест, потянулись к дверям, живо переговариваясь на ходу, подкалывая друг друга, перебрасываясь шуточками и даже посмеиваясь. Они, похоже, вообще были чуть ли не в восторге от происходящего, воспринимали как занятное приключение. И их нежелание серьезно отнестись к ситуации просто выводило из себя.

Ведь если хоть с кем-то хоть что-то случится, кому придется отвечать? Естественно, Марине Борисовне. Да ей уже и порядком надоело без конца думать, как поступить, что предпринять.

Тем более, сколько ни старайся, сколько ни прилагай усилий, тщательно отстроенный и поддерживаемый мир все равно неотвратимо рушится. И в итоге выходит, положиться лично ей абсолютно не на кого. Зато от нее постоянно чего-то требуют, чего-то хотят.

Вот даже сейчас, когда остальные наконец-то удалились, не только ребята, но и сторож, и Лада с Павлом, и то не удалось выдохнуть спокойно, хотя бы несколько минут побыть одной.

– Мам, – раздалось рядом. Дочь подошла, остановилась, повторила: – Мам.

– Что? – выдохнула Марина Борисовна, даже не пытаясь скрыть раздражение.

Конечно, хорошие матери так не поступают. Но у нее просто уже сил не осталось: ни быть хорошей матерью, ни на что-то другое.

Правильно сказал Павел пару дней назад: нельзя вечно думать только о других, даже о близких, в первую очередь надо позаботиться о себе. И не стоит убегать, не получится. Любую неприятность надо принять и прожить. В тишине и покое. А здесь какой, к черту, покой?

– Ты не переживай. Всё обойдется, – заявила дочь.

Как же банально, бессмысленно! И Марина Борисовна не выдержала.

– Господи! Свет, ну вот ты-то чего лезешь? – выкрикнула она надорванно, взмахнула руками. – Тебе-то откуда знать? Лучше бы собой занялась, подружилась с кем-нибудь из девочек вместо того, чтобы указывать, что мне делать. Переживать или не переживать. Не надо рассуждать о том, в чем совершенно не разбираешься. И я ведь ясно сказала: всем идти паковать чемоданы. А ты почему до сих пор здесь? Думаешь, на особом положении и тебя это не касается? Уж ты-то могла бы меня поддержать.

Света словно пощечину получила.

А разве она не для этого подошла? Она же как раз и пыталась поддержать, успокоить. А мама… мама ничего не поняла. Наоборот, обиделась и разозлилась. Отчитала, словно дочь совершила подлость или гадость. Хотя напоследок вроде бы опомнилась, проговорила отчасти даже миролюбиво:

– Свет, ну правда, иди собирай вещи. Надеюсь, через несколько часов за нами приедут и все действительно обойдется, как ты утверждаешь.

Однако получилось у нее не совсем искренне, будто через силу заставила себя, разумом поняв, что перегнула, может, даже немного устыдившись, но не перестав чувствовать и воспринимать так, как сказала. И это было не просто обидно, а по-настоящему больно, острой занозой намертво засело в сердце.

Впрочем, ничего говорить Света не стала, кивнула послушно и ушла. Шагала осторожно, крепко сцепив зубы, словно боялась расплескать скопившуюся в душе горечь. Глаза щипало, взгляд туманился, но все же она заметила попавшуюся по пути компанию из трех человек: двое мальчишек, Бармута с Заветовым и вместе с ними Таня, которая, сузив глаза, полоснула недобрым взглядом.

Странно, что Майя находилась не с ними, а в комнате, неторопливо и без особого энтузиазма складывала вещи. Посмотрела мельком на вошедшую и продолжила занятие. А Света села на кровать, уставилась на свои колени.

Выскочившая дисциплинированная мысль про чемодан – ведь пообещала маме, что тоже начнет собираться, – уже через секунду бесследно развеялась. Незаслуженная обида по-прежнему выжигала изнутри, оставляя после себя черную саднящую пустоту.

Ладно Каширина и остальные. От них Света и не ожидала ни участия, ни дружелюбия, ни понимания. Сама постоянно держалась в стороне. И одиночество не тяготило, особенно сейчас, наоборот, казалось комфортным, приводило в себя, успокаивало. Но мама… Самый близкий и родной человек. Почему мама обошлась с ней так?

– Эй, ты чего? – прозвучало внезапно и едва не заставило вздрогнуть. Света подняла глаза и наткнулась прямиком на цепкий сосредоточенный и непредвиденно сочувственный взгляд. – Опять с Танюхой поцапались?

– Нет.

– А что тогда? Боишься? Хочешь скорее уехать?

Майя говорила чуть отстраненно, почти бесстрастно, в ее интонациях не было ни надменности, ни насмешки, ни вызова, но Света все равно почему-то вспылила.

– Да не боюсь я! – возразила с возмущенным напором. – Ясно? Ничего и никого!

Зато Бессмертнова ничуть не разозлилась, только хмыкнула, дернув уголком рта, и посмотрела с неприкрытым интересом.

Их собралось шестеро. Кроме Димки, Жеки и Тани еще снегиревская компания: сам Владик да Добриков с Васильевым. Малы́е подвалили, чтобы посоветоваться. Но толком сказать так ничего и не успели – Храмов объявился.

– Вот, возвращаю, – произнес и выудил из кармана треников браслеты, не один, а два. Протянул, небрежно держа двумя пальцами, словно какие-нибудь шнурки от старых кед. – Мы пас.

Бармута, даже не успев ничего подумать, стремительно выхватил их, крепко сжал, точно зная, что уже ни за что не отдаст, даже если Храмов начнет умолять, слезно просясь обратно.

– Кто это – вы? – мрачно поинтересовался Жека.

– А не догадываешься? – вопросом ответил Илья.

Каширина яростно сверкнула глазами, Бармута, не сдерживаясь, выругался, мерзко, грязно.

– А я с самого начала знал… – зашипел исступленно, – с самого начала… что не стоило тебя к нам брать. Что ты не потянешь, кинешь. Хоть и считаешь, что весь такой крутой. А на самом деле тебе просто слабо́.

А Таня посмотрела искоса, добавила негодующе:

– Еще и Майку с толку сбивает.

Илья не стал рассказывать, что на самом деле было как раз наоборот: Майя, заявившись к нему в комнату, сама швырнула браслет, заявила: «Забирай. Мне не надо». Похожая на в любой момент готовую вспыхнуть спичку или до предела натянутую струну, уставилась напряженно, даже не в глаза, а будто четко в зрачки.

У Ильи мурашки по рукам пробежали. Он чуть заметно шевельнулся, словно попытался их стряхнуть, произнес неожиданно осипшим голосом:

– Да и мне тоже. – И сразу ощутил себя вроде как спокойней и уверенней, потому что они с Майкой и тут совпали, обошлось без выяснений.

Его тоже смущало происходящее, не нравилось. Вот не нравилось, и всё, даже толком не объяснить почему. Ведь на первый взгляд вроде и слова верные, и действия – дисциплина, сплоченность, достойные цели, сами, вместе, мы сможем, мы обязательно сделаем.

Вроде бы звучало как надо, не поспоришь, – красиво, гордо, правильно, безупречно. И все равно что-то не так.

Вроде бы игра и в то же время гораздо большее, с каждым часом затягивающее всё сильнее и глубже. Словно зыбучие пески, о коварстве которых не узнаешь, пока не увязнешь до такой степени, что уже не выбраться.

Или Илья действительно просто боялся верить? И в себя, и в других. Сбегал – Бармута прав? – как только наступал момент решить: ты идешь дальше, до конца или останавливаешься, отступаешь, сворачиваешь в другую сторону?

Впрочем, он даже тут колебался, хотя давно хотел сказать: «Я не с вами». Опять боялся по-настоящему отделиться от остальных, а не просто выпендриваться и делать вид? Пока не появилась Майя и не оказалась смелее, пусть и девчонка. Причем уже не впервые.

Это ведь именно она кинулась к нему в темном зале, когда Димка с Жекой устроили дурацкий розыгрыш после рассказанной Павлом страшилки. Надеясь на защиту, ухватилась, прижалась доверчиво. Тогда уже и он ее обнял, и моментально понял: тут даже решать не требовалось. Уже решено, определено, и никаких сомнений.

– Ее не собьешь, – твердо произнес Илья. – У нее собственное мнение есть. В отличие от некоторых. – Окинул ребят насмешливым взглядом. – И ей тоже не сдались ваши дебильные игры.

– Да ты… – сдавленно рыкнул Бармута, наскочил, вцепился в футболку.

Жека дернулся, выкинул вперед руку.

– Вы что это?! – раскатилось по фойе, настолько громкое, что отразилось от стен, породило эхо. – Прекратить! Быстро! – Непонятно откуда появившийся сторож Юсуф стремительно метнулся в их сторону, без страха вклинился в самую середину, расталкивая мальчишек, рявкнул грозно: – А ну разошлись! Или сейчас всё вашим учителям расскажу.

Появись он чуть позже, вряд ли бы что-то смог сделать. На него бы просто не обратили внимания – их же пятеро, еще и Таня накинулись бы, не разбираясь, уже разгоряченные и вошедшие в раж. А тут еще из столовой, привлеченная или, скорее, напуганная криком, выскочила повариха, почапала к ним, тоже явно готовая вмешаться. И окончательно превратила происходящее в нелепость.

Не драться же со стариком и с толстой теткой.

Только у Бармуты сразу не получилось остановиться. Не по собственной воле отпустив Храмова, он попер на Юсуфа, яростно выплевывая ругательства, но теперь уже Жека встал у него на пути, забормотал тихо:

– Димон, Димон, стой. Стой! Потом. В другой раз.

– Я вам покажу «в другой раз», – пригрозил Юсуф, ничуть не меньше распалившись. – Разве не видите, и без вас проблем хватает? Совсем распустились.

Но Жека, не дожидаясь, когда он замолчит, по-прежнему твердил:

– Димон, не связывайся, не сейчас.

Таня тоже подключилась, ухватила за локоть, потянула назад.

– Дим! Дим, пойдем!

Бармута наконец взял себя в руки, отступил. И они действительно двинули прочь всей компанией. Сначала угрюмо молчали, но уже через минуту Снегирев, не выдержав, возмущенно воскликнул:

– Вот чего он вечно лезет-то?

Его поддержали верные Добриков и Васильев, принялись выкрикивать наперебой:

– Сдал нас Марине, когда мы в снег прыгали, и опять. Мало учителя командуют. И он туда же. А кто он тут? Никто. Какой-то дворник паршивый. Мы что, должны каждого уборщика слушать?

Они не разделились в коридоре, а так все вместе и подошли к комнате Бармуты и Заветова. Димка распахнул дверь, ввалившись внутрь, выдал убежденно и жестко:

– Надо его проучить. Чтобы больше не лез куда не следует.

– Пусть свои дорожки чистит и помалкивает в тряпочку, – подхватил Владик. – Старикан вонючий.

– Давно напрашивается, – согласился Жека. – Точно надо проучить.

Таня зашла последней, закрыв за собой дверь, напомнила недовольно:

– А когда ты его проучишь, если сказали, что вечером уезжаем?

Находившийся в комнате Сарафанов услышал последние фразы, ухмыльнулся самодовольно, заявил:

– Не боитесь! Никуда мы вечером не уедем.

На него воззрились удивленно-скептично.

– Гонишь?

– Не-е-е, – протянул Сарафанов. – Я точно знаю.

– Откуда?

– Оттуда. – Он не стал выкладывать, хвастаться. Понимание, никто больше не в курсе, кроме него, что и как произошло, многократно усиливало ощущение собственной значимости, ставило выше остальных. Ничего подобно Сарафанов не испытывал еще никогда, поэтому не собирался отказываться от столь приятно-сладостного чувства. – Знаю, и всё. Не хотите – не верьте. Сами потом увидите.

Но ребята поверили, что он не врет и не придумывает, может, и не до конца, но всё же. Потому что им слишком хотелось в подобное верить.

– Значит, замётано? Проучим? – заключил Жека.

– Как?

– Придумаем.

– А давайте Павла тоже позовем, – предложил Бармута, и ни у кого даже вопроса не возникло «Зачем?».

Наоборот, показалось самым уместным: посвятить его, заручиться одобрением. Ведь именно благодаря ему появились «Белые тигры», а иначе…

Иначе бы всё продолжалось как обычно. Как заведено взрослыми, которые постоянно твердили: «Вы всего лишь дети. Слышите? Де-ти! От вас ничего не зависит. Ваше дело слушать, что вам говорят, и делать, что от вас требуют и что разрешается».

– Я за ним сбегаю, – вызвался Сарафанов, не откладывая рванул к выходу, вывалился в коридор, потрусил к комнате Павла.

И тот пришел, не отказался, уселся на стул, посмотрел внимательно.

– Храмов браслеты вернул, – в первую очередь доложил ему Бармута. – Свой и Майкин.

– Ну что ж, – выдохнул Павел, вроде бы равнодушно дернул плечами, вот только в интонациях отчетливо читались разочарование и оскорбленность: – Это его дело.

– И что? И ничего? – взвился Димка. – Разве он нас не предал?

– Может, он вообще нарочно примазался, – высказалась Таня, – чтобы все разузнать, а потом донести учителям. Выслужиться перед ними.

– Запросто, – поддакнул Васильев.

– И что, мы так и оставим? – воодушевленный общей поддержкой, опять возмутился Бармута.

– А ты, Дима, полагаешь, не стоит? – сосредоточенно сведя брови, поинтересовался Павел.

Димка даже отвечать не стал, только сощурился зло.

– И остальные? – Павел обвел присутствующих вопросительным взглядом. Затем, посмотрев в пол, проговорил негромко: – Кто не с нами, тот против нас, – как будто бы исключительно для себя.

Но ребята тоже услышали, и каждый подумал: «А ведь так и есть. Так и получалось».

Значит, Храмов точно должен ответить. И твердо уяснить: если проболтается, если попытается нагадить, пожалеет еще больше.

– Мы ему хотели объяснить, но дворник помешал.

– Заманал уже. Вот кто он? Никто. А суется. Причем не разбираясь. Думает, если взрослый, всегда прав и ему всё можно.

– А Храмов сам нарывался. Сказал: «Это дебильные игры». И мы что, типа должны стоять обтекать?

– Ну-у-у, – задумчиво протянул Павел, – лично я так считаю. Если во что-то веришь, отстаивай. Если угрожают тому, что тебе дорого и важно, защищай. Делай всё, что в твоих возможностях. И даже больше. А если что-то мешает достигнуть цели, не жалея убери с пути. И не сомневайся. Когда уверен, что именно так и нужно, сомнения излишни. Нужно быть жестким и непоколебимым. Вы согласны?

– Да, согласны! Каждое слово правда! – И «Белые тигры» не дадут себя в обиду, не потерпят отступников и предателей, никому не позволят встать у них на дороге. А кто не с ними, тот против них.

Лада глянула на часы – наверное, уже в тысячный раз за день. Иногда ей начинало казаться, что стрелки на них застыли, будто приклеились. Так и хотелось их подтолкнуть.

Правда, время все-таки двигалось. Уже давно сгустились сумерки, закончился ужин. Но дело же не в этом, а в том, что так ничего и не изменилось: ни телефон, ни электричество не починились и никто за ними не приехал.

Мысли крутились заезженной пластинкой. Руслан ушел задолго до обеда, а, по словам Юсуфа, дорога могла занять часа полтора, максимум два. Значит, к ужину географ точно должен был вернуться на базу, если не с транспортом, то хотя бы опять один, чтобы успокоить, обнадежить, отчитавшись: он сообщил кому надо, вызвал подмогу и скоро всё будет в порядке.

Неужели возникли еще какие-то сложности? Например, телефонная связь не работала в том числе и в поселке и пришлось ехать дальше. Но ведь уже не на лыжах.

– Или решили до утра отложить, – внезапно подключилась Марина Борисовна, саркастично хмыкнула, и Лада поняла, что проговаривала мысли вслух. – День короткий. По темноте искать обрыв и ремонтировать неудобно. Тракторист пьян, автобус быстро не найти.

– Но здесь же дети! – с негодованием напомнила Лада.

– Не дети, а подростки, – довольно сухо поправила ее Марина Борисовна. – А им – ты разве не заметила? – абсолютно плевать на происходящее. К тому же тут есть генератор. Плиты работают, батареи греют. Все это знают, вот и не шевелятся. Зачем? Да и Руслан Юнирович наверняка сидит в тепле, чаек попивает. Он свое дело сделал, успокоился, расслабился. Там же ни за кого отвечать не надо.

Воспитательница так ярко нарисовала картинку, что Лада ее очень хорошо представила и на какое-то время даже поверила, будто всё так и есть. Но уже через минуту безжалостно отогнала прочь и возникшую обиду, и нелепые мысли

Да потому что просто не могло этого быть! Если бы у Руслана всё получилось, он бы обязательно вернулся, а не стал бы бока греть и чаи гонять. А значит, действительно что-то пошло не так. Только вот думать о подобном совсем не хотелось: слишком отчаянно, слишком безнадежно.

Антонина Петровна обтерла о фартук руки и устало опустилась на табурет. Юсуф наблюдал за ней с тревогой. Похоже, эта непривычная зимняя подработка вымотала жену не на шутку.

– Неможется? – поинтересовался участливо.

– Да что-то в груди печет, – ответила она глухо. – Погода меняется. Давление, наверное, поднялось. Надо бы к фельдшеру наведаться, чтобы померить. Только теперь разве получится?

– Еще и Зина твоя, помощница, – Юсуф едва не брякнул острое словцо, но сдержался, зная, что Тоня жалеет глухонемую, – так и не явилась. А с Нового года сколько уже дней прошло!

– А как она явится? – Антонина Петровна глянула на мужа с укором. – Подумал бы хоть!

– И то верно, – кивнул Юсуф. – Похоже, основательно дорогу занесло. Думали, уже сегодня за этими интернатскими приедут, а видно, легко не пробиться.

Он подошел к окну, заглянул в морозную темноту. Мело уже меньше, но зато заметно холодало. Воздух, в котором кружилась мелкая колкая крупка, хрустально искрился, в нем будто извивались прозрачные нити, делая его почти материальным, очень даже ощутимым при дыхании. К тому же днем, разгребая сугробы и прокладывая дорожки вокруг здания, Юсуф основательно продрог, даже несмотря на энергичную работу.

– Ну, может, завтра все-таки съедут эти оголтелые, – пробормотал тихо. – Заодно и тебя до поселка подкинут. Вот и сходишь к своему фельдшеру. А сейчас спать иди.

– А ты?

– А я чего? – Он обернулся с улыбкой. – Мне еще генератор на ночь выключать. Вот уложатся, угомонятся, и пойду. А это еще часок-другой.

– Ну вот и я подожду, – категорично отрезала Антонина Петровна. – Все равно ж не засну, пока не придешь.

Юсуф знал, не заснет, а отдохнуть хорошенько надо. Ей ведь тоже рано с утра вставать, завтрак готовить. Опять одной, без помощницы. И что теперь делать? Не укладывать же, как маленькую, сказками да колыбельной.

– А ты постарайся, – сказал нарочито строго. – Таблетки свои прими да спи. Я же никуда не денусь, здесь буду. А хочешь, рядом посижу, пока не уснешь?

– Скажешь тоже, – Антонина Петровна смущенно отмахнулась, потом поднялась, подошла к мужу, прижалась крепко.

Рука Юсуфа ласково скользнула по спине, и острое щемящее чувство кольнуло в сердце: все-таки жаль, что поздновато они встретились. Вот бы пораньше. Хотя бы лет на десять.

– Да иди уже, отдыхай, – проговорил муж, подтолкнул едва ощутимо, и Антонина Петровна не стала дальше спорить, зевнула, послушно отправилась в комнату.

Точнее, в подсобку, на время превращенную в комнату, чтобы не мотаться постоянно туда-сюда по непроходимым сугробам до небольшого домика-сторожки, в котором они обычно обитали.

Тут было очень даже прилично. И одежный шкаф в наличии, и диван. Пусть и довольно старенький, но вполне крепкий, еще и раскладной. А при пищеблоке имелись все нужные удобства, даже крошечный закуток с душем.

Юсуф, пока дожидался нужного момента, несколько раз заглядывал в подсобку, проверяя жену. Свет не включал, пользовался фонариком, да и тот отворачивал в сторону или прикрывал рукой, чтобы случайно не разбудить.

Подходил неслышно, стараясь не шаркать войлочными ботами на резиновой подошве, которыми сейчас пользовался вместо тапок, стоял рядом с диваном, прислушивался к дыханию Антонины Петровны, к ровному тихому посапыванию, и через пару минут снова удалялся успокоенный.

Постепенно тишина установилась, и в остальном здании вроде бы и дети угомонились, и взрослые. Но даже если заснули еще не все, не так уж и важно, главное, предупреждены. Да и Юсуф не собирался дежурить полночи, подождал еще немного и отправился выключать генератор.

От заднего выхода до подвальной двери идти всего ничего, поэтому он ни ватник, ни валенки надевать не стал, навертел на шею шарф с полосками, который подарила на Новый год жена, нахлобучил на голову ушанку, прихватил фонарь, чтобы на обратном пути, когда электричество отключится, не плутать во мраке.

Как только оказался на улице, холод моментально обжег лицо, попытался проникнуть под одежду. И сразу подумалось: ладно валенки, а вот ватник точно не помешал бы. Но возвращаться Юсуф не стал, словно молоденький козлик, в несколько скачков преодолел нужное расстояние. Порадовался, что не стал запирать подвал.

Хотя замок и висел в петле, но с незамкнутой дужкой, поэтому тратить лишнее время на то, чтобы вставить в него и провернуть ключ, не пришлось. Предусмотрительно натянув на ладонь рукав свитера, чтобы не примерзнуть, Юсуф ухватился за металлическую ручку, потянул, заскочил внутрь, торопливо захлопнул за спиной дверь.

В подвале, конечно, тоже не курорт, если и теплее, чем на улице, то ненамного, изо рта точно так же при дыхании вырывался парок. Но по крайней мере здесь ветра нет и мороз не щиплет кожу.

Да и задерживаться Юсуф не собирался. Выключить генератор недолго: нажать на пару тумблеров, дать двигателю немного остыть да закрыть топливный кран. А соляру он и утром может долить.

Юсуф нащупал на стене выключатель, щелкнул клавишей. Ближайшая лампочка зажглась, слегка разогнав мрак, остальные тоже, обозначившись вдалеке тусклыми огоньками. Но этого вполне достаточно. Юсуф даже фонарь выключил, чтобы зря не тратить заряд, двинулся знакомым путем.

Генератор располагался не возле самого выхода, немного в глубине подвала, но его тарахтенье было слышно и здесь. Оно становилось громче с каждым пройденным метром, но в какой-то момент Юсуфу показалось, будто он услышал еще что-то – посторонний звук, похожий на лязг захлопнувшейся металлической двери.

Сторож невольно задумался, откуда он взялся, но быстро решил, что, зайдя, видимо, второпях неплотно эту дверь прикрыл, вот ветер и доделал за него работу, не слишком-то аккуратничая. Поэтому не остановился, даже не притормозил, да и забыл быстро. Еще и холод, с каждой минутой становясь все более ощутимым, подгонял.

Подвал был поделен стенами на несколько помещений, поменьше и побольше, соединенных проемами без дверей, и генератор находился как раз в следующем. До него осталось буквально несколько шагов, правда, Юсуф их так и не сделал: свет погас, и сторож будто внезапно ослеп, оказавшись в кромешной темноте.

От неожиданности сердце захолонуло, Юсуф оцепенел. Даже не сразу вспомнил, что держит фонарь в руке. Тем более через несколько мгновений столь же внезапно опять что-то лязгнуло, уже поблизости. А затем позади раздался режущий слух скрежет, словно вели металлом по металлу, нажимая изо всех сил, и тихий тягучий полустон-полувздох, преобразившийся в тоненький свистящий голосок.

– Попался, – произнес он, не угрожающе, а вроде как даже радостно. – Теперь никуда не уйдешь. – И захихикал.

Юсуф резко развернулся. Сознание будто раскололось на две части. Одна вполне догадывалась, что на самом деле произошло, зато вторая жила исключительно инстинктами – дремучими, первобытными, животными. И они оказались сильнее, породили неподконтрольные страх и панику, легко заглушившие голос разума.

Спина покрылась липким потом, сердце заметалось в груди попавшей в силки птицей, ноги ослабли, и руки тоже. Пальцы дрогнули, выпустили фонарь, и он упал, глухо ударившись о бетонный пол. Хотя свет все-таки вспыхнул, но не под ногами, а в нескольких метрах напротив.

Тонкий, холодный, ударивший вверх луч, выхватил из мрака лицо: мертвенно-бледное, в темных тонких разводах, напоминающих трещинки и морщинки, искаженное, с перекошенным ртом и неестественно выпученными глазами. В контраст к нему на тонкой шее кроваво сверкнул алый пионерский галстук.

Юсуф охнул, по телу электрическим разрядом прошла дрожь, но уже через несколько секунд сумел взять себя в руки, хотя поначалу только и смог, что пробормотать:

– Ах ты… ах ты…

Мальчишка нахально загоготал. И тут же появились еще несколько, тоже со зловеще размалеванными лицами, тоже в галстуках и с фонариками, с теми самыми, которые Юсуф принес, чтобы ребята не бродили в темноте. И вот же как обернулось.

Яркий свет от нескольких лучей ударил прямо в глаза, ослепил. Сторож машинально вскинул руки, пытаясь от него закрыться, воскликнул:

– Да что ж вы творите, поганцы? Еще и галстуки нацепили. Позорите их. Совести у вас нет.

Но они в ответ только кривлялись, выкрикивая ругательства и какую-то ерунду, а еще постепенно надвигались. И от этого стало не по себе, словно реальность обернулась жутковатой сказкой. И не верилось до последнего, что всё это происходило наяву, потому Юсуф разобраться не мог, как поступить, воспринимать ли всерьез.

Ну не набросятся же мальчишки на него. Ну вроде же нормальные. Дурили, конечно, решая вопросы типичным пацанским способом или прыгая в снег с балкона. Но кто ж в их возрасте не вытворял подобные глупости, считая себя бессмертным и неуязвимым? Вот и сейчас прикрикнуть на них построже, и наверняка опомнятся, разбегутся.

– А ну пошли вон! – рявкнул Юсуф, перекрывая обезьяньи вопли.

Но эффект получился прямо противоположный: мальчишки подскочили, окружили, принялись толкать, хохоча и светя фонариками в лицо, не давая возможности очухаться, вырваться. Шапка давно слетела, шарф тоже. И в конце концов Юсуф вовсе перестал ориентироваться в пространстве, безвольно мотался из стороны в сторону, пока очередной чересчур сильный толчок не отправил его в никуда.

Не встретив опоры, сторож отлетел в сторону, с размаха рухнул на пол, ударился затылком о твердый холодный бетон. Абсолютная темнота снова поглотила его и не ушла, даже когда сознание начало возвращаться. Из-за чего какое-то время у Юсуфа не получалось до конца понять, очнулся он или еще нет.

Но вроде бы действительно очнулся. И даже поднялся на четвереньки, хотя закоченевшее от холода и лежания на студеном бетоне тело слушалось плохо. Подумал: «Все-таки сбежали, мелкие паршивцы, перепугались», ощупал пол вокруг, надеясь отыскать фонарь, но не нашел. Зато наткнулся на стену. Опираясь о нее, распрямился, прислушался.

Генератор по-прежнему тарахтел, подсказывая, в какую сторону идти, чтобы добраться до выхода в противоположную. Юсуф двинулся вдоль стены, скользя по ней одной рукой и выставив перед собой другую. Сделав несколько шагов, почувствовал, будто зацепил ногой что-то, нагнулся, пошарив рукой, обнаружил мягкое и чуть колючее, легко догадался: шарф. Подобрал, намотал на шею, спрятал в нем подбородок и отправился дальше.

Так потихоньку и добрел до лестницы, осторожно поднялся по ней, тщательно проверяя ногами каждую ступеньку. В первую очередь нашел выключатель, щелкнул и наконец-то прозрел. От чего стало гораздо легче. Но лишь на несколько мгновений, пока не толкнулся в дверь.

Та не поддалась, лишь дрогнула, брякнула висевшим снаружи замком.

Юсуф не поверил, решил, что просто толчок оказался слишком слабым. Надавил на дверь сильнее, навалился плечом. И ничего. Дверь по-прежнему только вздрагивала и бренчала.

Неужели заперли? Да как так?

Он ударил обеими руками, выкрикнул:

– А ну открывайте! Что за шутки? – уверенный, что мальчишки стоят с той стороны и ухмыляются, представляя, как он тут бьется. – Кому говорю! Откройте немедленно!

И уже не просто стукнул, забарабанил без перерыва, перемежая команды ругательствами, упрямо отгоняя все больше заполнявшие сознание мысли: нет там снаружи никого, закрыли и ушли, даже не подумав, насколько в подвале холодно, долго не вынести. Хотя, может, именно на это и рассчитывали?

Когда выдохся, а рукам стало нестерпимо больно, кожа на пальцах и ладонях ободралась, потрескалась на сгибах. Юсуф побрел назад к генератору, подобрал шапку, натянул как можно глубже, завязал уши. А вот фонаря так и не нашел – забрали, шайтанята. Потому выключать агрегат, как задумал, не стал, чтобы вновь не оказаться в полной темноте.

Лучше сделать это позже, ближе к утру, и тогда уж точно кто-нибудь явится включить, поняв, что электричества нет. Главное, продержаться. Холод уже пробирал до костей. Трубы отопления в этой части подвала не проходили, иначе можно было бы к ним прижаться, погреться. Да и постучать тоже, чтобы наверху определенно услышали.

Ну до чего же тут все-таки студено!

Юсуф кутался, как мог, прятал ладони в рукава свитера, обнимал себя, похлопывал ладонями по плечам, притоптывал. Не замечая течения времени, ходил туда-сюда, а возвращаясь к двери, снова принимался стучать: и руками, и ногами. Хотя пальцы и там и там окончательно закоченели, Юсуф их давно не чувствовал.

Управлять телом становилось все сложнее. Даже мысли как будто застыли. Апатия наваливалась все сильнее, а с ней и неподъемная усталость, от которой клонило в сон.

С превеликим трудом в очередной раз поднявшись по лестнице, Юсуф обессиленно опустился на верхнюю ступеньку, привалился плечом к двери, не ощутив ответного холода ни бетона, ни подернутого изморозью металла. Еще какое-то время он упрямо долбил по нему кулаком, пока рука, перестав слушаться, не съехала вниз.

Сознание окончательно заволокло плотным туманом, веки сами собой сомкнулись, а голова безвольно свесилась на грудь.

Димка опять проснулся рано, даже слишком. По подъема оставалось еще почти полтора часа, но сон моментально выветрился, словно было не раннее-раннее утро, по-зимнему совсем еще беспросветно темное, а самая середина дня.

Да и вся ночь оказалась крайне беспокойной, словно кто-то командовал «Подъем», заставляя на мгновение очнуться, и сразу исчезал, так и не разбудив до конца. Еще и снилась всякая бредятина. Но основная причина была все-таки в другом, только думать о ней не очень хотелось.

А чего думать-то? Дворник сам виноват. Не совал бы нос куда не следует, чистил бы молча дорожки, ничего бы с ним не случилось.

Хотя и тут ничего особенного не случилось. Ну попугали немного, прикинувшись пионерами из пропавшего лагеря. Ну заперли. Так сейчас пойдут и выпустят. А дворник запомнит, что не фиг лезть не в свое дело.

Жека, похоже, тоже не спал, а просто лежал и дожидался, когда кто-нибудь еще зашевелится. Потому как, стоило Димке сесть в кровати, он сразу приподнялся, спросил, будто прочитал мысли:

– Ты чего? Хочешь подвал открыть?

Бармута кивнул, но тут же спохватился, что в темноте, едва разбавленной только бледным сиянием снега за окном, друг может и не разглядеть настолько незначительное движение.

– Да пора уже, – произнес сиплым со сна голосом. – Пока остальные не встали. А то увидят и спросят, куда это мы.

– Так старикан наверняка сразу жаловаться Марине побежит, – разумно заметил Жека, но Бармута только хмыкнул пренебрежительно, заявил с нарочитой бравадой:

– А чем докажет? Скажем, что врет. Он один, нас шестеро. Но я думаю, не побежит, испугается, что мы опять так не оставим.

– Ну да, – Жека усмехнулся. – Он вчера точно чуть не обделался. Особенно когда Снегиря увидел. – Слез с кровати, подошел к столу, включил висящее над ним бра-ночник, поежился и поскорее натянул свитер. Потом мотнул головой в сторону безмятежно сопящего Сарафанова. – А он?

– Буди, – отрубил Бармута, даже на секунду не задумавшись.

Игорь не просто проснулся, а сразу подскочил, вылупился:

– Чё? – выдохнул резко.

– Идем дворника выпускать, – сообщил или, скорее, распорядился Жека.

– А-а-а, – понятливо протянул Сарафанов, спустил ноги на пол, распрямился, тоже принялся одеваться, не засомневавшись, что именно так и надо, не удивившись, неужели Димка и Жека без него бы не обошлись. Или даже обрадовавшись, что о нем не забыли, тоже взяли с собой.

А вот снегиревскую компанию будить не стали, чтобы не наделать лишнего шума и не топать толпой. И фонарик прихватили только один. Осторожно прокрались вдоль по коридору до лестницы, спустились на первый этаж, пересекли фойе. Немного постояли, прислушиваясь, не гремит ли кастрюлями повариха, а убедившись, что в здании царила абсолютная тишина, через задний ход выбрались на улицу.

Они едва не задохнулись, глотнув обжигающе-морозного воздуха, а Бармуту еще и зазнобило. Но так часто бывало, и у многих, когда после уютного тепла резко попадаешь на холод. Не желая задерживаться на улице надолго, дружно рванули к подвалу, сгрудились перед дверью.

– Открываем? – зачем-то уточнил Жека.

– Угу, – буркнул Димка, зябко поежился, подул на пальцы, потом осторожно ухватил замок, вытащил дужку из петель, машинально взялся за ручку, потянул на себя.

Дверь начала открываться, и за ней сразу что-то зашебуршило. Мальчишки отпрянули прочь, уверенные – это дворник специально притаился у выхода, подкарауливая, когда они его отопрут, чтобы сразу выскочить и поймать.

И они не ошиблись.

Это действительно оказался Юсуф. Только вот он не выскочил, а как сидел на ступеньке, так, не разгибаясь, и повалился к их ногам. И теперь лежал, не шевелился, даже не моргал. Смотрел из-под полуопущенных век прямо перед собой неподвижным остекленелым взглядом.

Его лицо тоже будто остекленело. Застыло, словно превратилось в маску, но, скорее, не стеклянную, а фарфоровую с сетью трещинок-морщин: тронешь неаккуратно – и расколется, рассыплется в мелкую крошку. Как и руки с неестественно скрюченными пальцами.

– О… о… он… ч-что? – еле шевеля внезапно онемевшим языком, пробормотал Бармута. – О-он… – Но так и не договорил, не смог произнести вслух жуткое и непоправимое.

Жека попятился, не в силах совладать с мелко трясущимися губами.

– И как теперь? Как нам теперь?

Сарафанов икнул.

– Павел, – выдавил чуть слышно, затем погромче: – Надо Павлу сказать. – Посмотрел на Бармуту, потом на Заветова, спросил с надеждой: – Он ведь разберется, да?

Должен! Он же всегда знал, что делать. Всегда подсказывал, советовал, выручал. Он ведь вытащил из парилки и Димку, и Илью, когда они едва не угорели. Спас. И опять спасет.

Ступор моментально прошел. Бармута нервно облизнул то ли закоченевшие, то ли пересохшие губы, переступил с ноги на ногу.

– Мы к Павлу, – выдал скороговоркой. – А ты, Сарафан, оставайся здесь. На всякий случай.

– Не пускай никого, – добавил Жека, – если и правда кто-то заявится.

– Так чего не пускать-то, если сразу увидят? – озадачился Сарафанов, растерянно предположил: – Надо, что ли, его назад затолкать? – И разогнавшийся было разговор опять оборвался, обернулся звенящей тишиной.

Приблизиться, а еще и дотронуться, ну нет!

Взгляды, словно примагниченные, сошлись на лежащей на снегу фигуре, приклеились и не желали отрываться. Пока Бармута не догадался зажмуриться. Тогда и в голове слегка прояснилось.

– Дверью, – почти беззвучно выдохнул он, вскинулся чуть ли не с радостью: – Можно дверью подвинуть.

– Точно. Получится, – опять поддержал его Жека.

Они втроем выстроились у наружной стороны двери, уперлись в нее руками, нажали. Та пошла довольно легко, хотя закрывать ее до конца все-таки не стали – не хотели слушать, как дворник покатится вниз по ступенькам, ничуть не меньше, чем его касаться. А после, оставив Сарафанова возле подвала, вдвоем рванули назад в корпус.

– Хорошо, что Павел, как и остальные, не запирал на ночь комнату – стучать не понадобилось. И хорошо, что географ отчалил. Иначе бы…

– Да неважно, что иначе!

Они, не задерживаясь, ввалились внутрь, кинулись к кровати.

– Паш! Паш, проснись! – взывали шепотом, тряся за плечо. – Ну проснись! Па-ша!

Павел распахнул глаза, воззрился ошалело.

– Вы чего? – Приподнялся на локте, встревоженно свел брови. – Случилось что-то?

– Случилось, – кивнул Жека.

– Паш, пожалуйста, вставай! – взмолился Бармута. – Пойдем с нами.

– Куда?

Но он лишь упрямо и отчаянно повторил:

– Пойдем! Пожалуйста!

И Павел, напряженно вглядевшись в склоненные над ним лица, поднялся, натянул брюки и футболку и опять обеспокоенно уточнил:

– Так куда идти-то?

Но Бармута опять не ответил, вместо этого произнес:

– Нет, ты по-нормальному оденься. Как на улицу.

Павел нахмурился, задышал глубже. Сейчас он не старался играть в невозмутимость, по-настоящему встревожился и насторожился.

– Зачем?

– Это в подвале.

– Что в подвале?

– Ты сам увидишь, – пробормотал Димка, отводя взгляд.

– Только тихо, – предупредил Жека. – Чтобы никого не разбудить.

Павел стиснул губы. Прекрасно понял, что дело очень серьезное, но не заявил, как поступили бы прочие взрослые: «Никуда не пойду, пока не расскажете, что случилось» – и не предложил: «Сначала разбудим Марину Борисовну». Потому что был целиком и полностью на их стороне. Хотя, когда спустились в фойе, в очередной раз спросил:

– Да что произошло-то? Объясните уже нормально. – Но не остановившись и даже не замедлившись, а все так же стремительно шагая за мальчишками.

– Сейчас, сейчас объясним, – пообещал Бармута. – Только придем.

Сердце бешено колотилось. И самим идти не хотелось, совсем не хотелось. Вот бы вернуться в комнату, завалиться в кровать, моментально заснуть, а потом проснуться с твердым осознанием, что это был всего лишь сон. Жаль, как же жаль! Что так не получится.

Вот они и шли дальше, даже чуть ли не бежали. Потому как не представляли иного выхода и желали побыстрее разделить непосильную ответственность еще с кем-то, чтобы стало хоть немного легче.

Увидев неподвижно лежащего скрюченного Юсуфа, Павел побледнел, но не отступил. Наоборот, присел перед ним, попытался прощупать пульс, сначала на руке, потом на шее.

Мальчишки не сводили с него глаз, едва дышали, окрыленные надеждой, что, может, все-таки они рано поверили в худшее. Но Павел, обернувшись, помотал головой и сглотнул. И их второй раз беззвучно оглушило – до звона в ушах, до спазма в животе.

– А откуда вы узнали, что он здесь? – глухо поинтересовался он, распрямляясь. – Что вас вообще понесло в подвал, еще и в такую рань? – Сузил глаза. – Или… – протянул задумчиво, потом, на секунду зажмурившись и болезненно сморщив лицо, выдохнул: – Подождите! – пробормотал потрясенно: – Это вы? Вы с ним сотворили? Вы его…

– Нет! – не давая ему договорить, выкрикнул Жека, а затем они уже втроем заговорили, перебивая друг друга:

– Мы его проучить хотели. Наказать. Чтобы не лез не в свое дело. Чтобы не мешал.

– Ты же сам сказал, если что-то мешает, нужно от него избавиться, – заглянув Павлу в глаза, с многозначительным нажимом напомнил Бармута. – Убрать с пути.

– Ну знаете! – взмахнув руками, воскликнул Павел экспрессивно. – Убрать, да. Но не убить же! Вы что? Ничего подобного я не говорил. Мне такое даже в голову бы не пришло. – Он внезапно умолк, потом угрюмо и жалостливо посмотрел на мальчишек. – Вы хоть понимаете, чем это может для вас обернуться? – произнес с горечью.

– Да не собирались мы его убивать! – опять отчаянно заголосили мальчишки, все трое одновременно. – Только напугать. Говорим же, проучить, чтобы не лез. Мы его просто заперли. Просто заперли. А он… он сам. Мы честно не хотели, чтобы так.

– Да верю я вам! – перекрыв их сбивчивые бормотания, громко отчеканил Павел. – Верю! – Правда, после добавил: – Но… – Покачал головой. – Тут уже ничего не исправишь. Ни-че-го. Никаких вариантов. Всё очень плохо, ребят. Очень-очень плохо.

Да они и сами понимали. Ведь потому и позвали его.

– Па-аш. Ну ведь можно же что-то сделать? Ну что-то ведь можно? Па-аш.

Павел, закрыв глаза, с силой потер лицо ладонью, какое-то время скрывался за ней, ничего не делая и не говоря. А мальчишки по-прежнему неотрывно смотрели на него, разрываясь между безысходностью и надеждой, но до последнего тоже не переставая верить. Ему, в него.

И Павел не подвел. Сжал зубы, сделал глубокий вдох, такой, что даже толстая куртка не помешала заметить, как вздулась грудь, как приподнялись и опали плечи.

– Вам нужно спрятать его, – выдал осипло. – Чтоб не нашли. В подвале не оставишь, там же генератор. Кто-то да будет ходить, чтобы за соляркой следить, включать и выключать. Конечно, я могу. Но вдруг еще кто-то, и сразу наткнется. А так – пропал и пропал. – Мальчишки слушали его, затаив дыхание. – Может, сам ушел. Мало ли что ему в голову взбрело. Поэтому обязательно надо его отсюда убрать.

– Куда? – спросил Жека.

Павел подумал немного, предположил:

– Может, вам просто оттащить его подальше, засыпать снегом?

– Оттащить?

– Ну да, оттащить.

– Как?

– Ну как? – чуть раздраженно откликнулся он. – Я же тоже не знаю. Мне никогда не приходилось. Я просто пытаюсь что-то придумать, чтобы вас хоть как-то выгородить. Чтобы вам жить дальше, а не срок отбывать. Ошибиться каждый может. Не только в малом, но и в большом. Но и на второй шанс право имеет каждый. Я же понимаю, что вы не нарочно. Так тоже бывает. Но другие вряд ли станут разбираться. Всем начхать.

Жека стыдливо потупился, Димка тоже. Только Сарафанов продолжал преданно-прямо пялиться на Павла.

– Можно завернуть во что-то, – опять предположил тот. – Чтобы тащить. В простыню? В пододеяльник?

А потом? Как спать с этой простыней, с этим пододеяльником, зная, для чего ими пришлось воспользоваться? Выбросить? Но ведь легко заметят, что не хватает. И у других не попросишь, потому что сразу возникнет вопрос: «Для чего?» Да и спят все. Вот и пусть спят, ни о чем не подозревая.

– Руслана Юнировича ведь сейчас нет, – вовремя вспомнил Павел. – А постель осталась. – Он снова стал спокойным и уверенным, но не безразличным, по-прежнему переживал за них, старался помочь. Оттого и не поддавался тревоге и отчаянию, пытался вести себя сдержанно и хладнокровно. – Дима, идем со мной, – распределил роли. – За простыней. И лопату тоже прихватишь. Одна как раз у задней двери стоит. А вы, – посмотрел на Заветова с Сарафановым, – ждите здесь.

Они слушались беспрекословно, даже не пытаясь думать самим.

– Вас только трое было? – уточнил Павел у Димки, пока снимали белье с кровати географа.

– Нет, – Бармута мотнул головой, выложил честно: – Еще Снегирь, Добриков и Васильев. И Танюха Каширина знала. Мы с ней вместе обсуждали. Только она с нами не ходила. Потому что в комнате не одна.

Павел нахмурился, закусил губы.

– Им надо сказать? – догадался Бармута.

– Придется. Чтоб держали язык за зубами. Да они сами спросят, и им не соврешь. А то еще начнут хвастать, что это они вместе с вами Юсуфа прогнали. Поэтому, Дима, обязательно скажите. – А перед тем как Бармута ушел, держа в руках свернутые в ком пододеяльник и простыню, Павел задержал его еще на минуту. Взял за плечи, посмотрел в лицо. – Только вы быстрее, Дим. Действуйте, не тяните. Это же для вас самих важно. А еще для Снегирева, Добрикова, Васильева. И для Тани. А я тут прослежу, чтобы остальным некогда было в окна смотреть, если начнут просыпаться. И тоже буду молчать. Клянусь. Потому что своих не предают и не подставляют.

Антонина Петровна вставала рано даже без будильника. Но с вечера, как советовал муж, выпила таблетки, поэтому на всякий случай завела. И не зря. Она не только не проснулась вовремя, но и, услышав дребезжащий звонок, еле продрала глаза.

Тело ощущалось неподъемным, словно налитым свинцом, мышцы неприятно тянуло. Еще и мужа рядом не оказалось, и даже место его в постели было уже прохладным.

Хотя чего здесь удивительного? Наверняка Юсуф уже отправился включать генератор, а потом принялся чистить дорожки от снега, раз все равно встал.

Только ее-то почему не разбудил? Пожалел? Решил, пусть поспит еще немного, раз вчера жаловалась на усталость?

Чуть ли не силой заставив себя подняться, Антонина Петровна в первую очередь подошла к окну, выглянула, но мужа не увидела. Скорее всего, чистит где-то в другом месте. Щелкнула выключателем, свет загорелся. Ну, значит, точно уже встал, взялся за дела. Да и ей пора.

Она направилась на кухню, и следующие два часа пролетели незаметно: пока кашу сварила, пока посуду помыла, пока приготовила кое-что к обеду, чтобы опять хоть ненадолго выключить генератор.

В помощники ей сегодня достались два паренька. Тарелки и стаканы Антонина Петровна им не доверила, усадила чистить картошку для супа. Они хоть и не отказались, но и не усердствовали особо, тем более сразу заметно, что к подобной работе не привыкли, больше языками чесали.

– Да я говорю тебе, как будто кто-то стучал, – убеждал один другого. – Я сам слышал, когда ночью проснулся.

– Опять, думаешь, пионеры из пропавшего лагеря приходили? – хохотнул второй.

Но Антонина Петровна особо в их болтовню не вслушивалась. В душе разрасталось беспокойство: чего это Юсуф завтракать не приходит? Давно пора. Если что-то и перехватил перед уходом, пока она спала, всяко бы опять проголодался. Вот же заработался, неугомонный! Даже не заглянул на минутку за целых два часа.

Она не стала дожидаться дальше, пока муж сам объявится, оделась, чтобы позвать. Обошла здание, но нигде его не обнаружила. Да и не похоже, что дорожки с утра чистили. Где же он? В подвале? Возится с генератором? Но и там Юсуфа не оказалось.

Может, и глупо без особой причины сходить с ума, но от волнения у Антонины Петровны сжало виски, а сердце неровно заколотилось. Она гнала от себя беспокойные мысли, но те возвращались бумерангом, не давали сидеть на месте.

Вернувшись в здание, поспрашивала у тех, кто попался на пути:

– Юсуфа моего не видели? – Но в ответ получила от всех короткое «нет».

Только вожатая поинтересовалась:

– А что?

– Да запропастился куда-то. Найти не могу, – пояснила Антонина Петровна, но тут же улыбнулась, махнула рукой, показывая, что ничего страшного, однако на самом деле разволновалась еще больше.

Вот где благоверного черти носят? Может, решил сходить до их домика-сторожки? За чем-нибудь. Но разве нельзя было предупредить? Как всегда, решил, что не обязательно? Ведь беспокоиться не о чем, никуда он не пропадет.

Вот наверняка так и есть, но мучить себя догадками никуда не годится. Лучше удостовериться, заодно и отчитать Юсуфа за бестолковость. Время-то есть. К обеду, что могла, приготовила. Поэтому Антонина Петровна оделась уже как следует и двинула к сторожке, никому ничего не сказав. Но домик встретил пустотой и непривычным холодом, отчего стало совсем уж не по себе.

Сердце почти выпрыгивало из груди, воздуха не хватало даже на улице, а ноги предательски подкашивались. Однако Антонина Петровна уже не могла остановиться, пока Юсуф не отыщется. Даже если придется обойти всю базу.

Она не замечала, как летело время, не обращала внимания ни на глубокий снег, ни на одышку, ни на боль в груди. Обошла, что могла, добрела даже до притулившейся в небольшой рощице беседки.

Летом со стороны ее почти не видно, поэтому в ней частенько прятались любители уединения. А во внесезонье – Юсуф. Чтобы тайком от жены покурить. Но в данный момент беседка тоже пустовала.

Антонина Петровна перешагнула через порог, смахнула с лавки снег и присела, не в силах справиться с навалившейся усталостью.

Отдохнет немного и вернется на кухню. Скорее всего, и Юсуф уже там. Давно сам нашелся, пока она тут баржей по сугробам рассекала.

В груди кололо нормально, не дохнуть. Приходилось довольствоваться частыми неглубокими вздохами. Голова кружилась, перед глазами мельтешили мошки, особенно заметные в чересчур ярком свете.

И откуда такой? Вроде ж солнца нет, по-прежнему прячется за облаками.

Антонина Петровна удивленно запрокинула голову, совсем позабыв, что над ней не небо, а деревянная крыша беседки. И в тот же момент ослепительное сияние затопило мир, накрыло ее, окутало, будто ватным одеялом. А затем сразу погасло.

Незадолго до обеда заявились дежурившие сегодня по кухне Травин с Шалаевым, с порога затянули:

– Маринборисна, а чего нам делать-то?

– Идти в столовую и помогать Антонине Петровне накрыть на столы, – даже ни на секунду не задумавшись, выдала им воспитательница, но тут же насторожилась: – Или вы о чем?

Ей моментально пришло на ум, что с плитами тоже возникли проблемы и теперь придется разводить костер, чтобы приготовить еду. Ну правда, чего уж! Если валить неприятности, то сразу в кучу и побольше. И она даже почти угадала.

– Так мы уже сходили, – доложил Травин, – но поварихи там нету.

– А на кухню заглядывали?

– Ага, – откликнулся Шалаев. – Там тоже никого. И чего раскладывать – непонятно.

– Да что ж такое! – с досадой выдохнула Марина Борисовна.

Вот же, сама накаркала. Но делать нечего, поднялась, отправилась за мальчишками, как ни странно, до последнего надеясь, что те всего лишь пошутили. Если так, она бы даже ругать их не стала – главное, обошлось бы без новых неприятностей.

Встреченная по дороге Лада тоже к ним присоединилась. Так вчетвером и зашли сначала в столовую, потом на кухню и убедились: нет, никаких шуток, чистая правда. Не только Антонины Петровны не оказалось на месте, но и обеда. Лишь кое-какие заготовки.

Ну и как это понимать?

– Она мужа искала. Юсуфа, – вспомнила Лада.

– А теперь и ее искать надо? – сердито поинтересовалась Марина Борисовна.

Но толку-то скандалить и возмущаться? Хотя лучше злиться, чем опустить руки. Только за счет этого и получалось держаться.

– Так, – решительно выдохнула она, посмотрела на Травина и Шалаева. – Будете помогать. И без разговоров. Только сначала кто-нибудь сбегайте Свету мою позовите. И еще кого-нибудь, лучше из девочек. – Потом перевела взгляд на вожатую. – А ты все-таки повариху поищи. Может, она действительно про время забыла.

В первую очередь Лада проверила все помещения на первом этаже, но тетю Тоню так и не обнаружила. Одевшись, вышла на улицу через заднюю дверь, как следует осмотревшись, заметила одинокую цепочку следов на одной из заваленных снегом дорожек, ведущих прочь от здания, двинулась вдоль по ней. Шла и шла, повторяя чужой путь, и тот, конечно, привел ее к беседке.

Еще на подходе разглядев сидящую в ней тетю Тоню, Лада выдохнула с облегчением. Наверняка, набродившись по снегу, повариха устала, решила отдохнуть и не спешила, не зная, что время уже обеденное.

– Антонина Петровна! Антонина Петровна! – закричала Лада, прибавив шаг, но тетя Тоня никак не среагировала, даже не повернулась на ее голос. Так и сидела неподвижно, откинувшись назад, уперевшись затылком в металлические прутья.

Задремала, что ли?

– Антонина Петровна! – в очередной раз позвала Лада, вошла в беседку, приблизилась к поварихе, протянула руку, чтобы разбудить, осторожно тряхнув за плечо, но так и не тряхнула, когда увидела, что глаза у тети Тони широко открыты.

Легкий ветерок пробежал между ветвей, сдул с них горсть снежинок, швырнул в беседку. Они засверкали, падая, несколько попали поварихе на лицо, но… не торопились таять.

Лада отдернула руку, отшатнулась, замерла, собираясь с силами, и опять шагнула вперед. Дрожащими пальцами отодвинула шарф, попыталась нащупать пульс на шее.

Не нашла. И не почувствовала ни капли живого тепла, словно дотрагивалась вовсе не до человека.

– Как так? – прошептала она чуть слышно.

И что теперь делать?

Мысли, на удивление, не метались испуганно, а остались стройными, упорядоченными. Даже слишком.

Значит, кому-то придется взять на себя готовку. Скорее всего, Марине Борисовне. Из всех оставшихся она в данном деле самая опытная. Тем более это наверняка ненадолго, ведь Руслан рано или поздно приведет помощь. Хорошо бы сегодня. А до этого момента надо постараться, чтобы ребят не коснулось произошедшее.

Хотя смерть – часть жизни и многие интернатские с ней уже сталкивались, все-таки лучше, если они ничего не узнают. Да и Марина Борисовна тоже. Она и без того почти на грани.

Вернувшись в корпус, Лада первым делом прошла на кухню. Увидев ее, воспитательница смахнула челку с потного лба, спросила:

– Нашла?

– Нашла.

– И где?

– В домике, в котором они живут. В сторожке. Она заболела. Похоже, что грипп. Вот и ушла, чтобы никого не заразить.

– А предупредить, она считает, не надо? – с праведным негодованием воскликнула Марина Борисовна, поджала губы. – Хотя правильно, пусть у себя там сидит. Нам только и не хватает, чтобы кто-то из ребят затемпературил.

Лада кивнула, тоже принялась помогать. Еще и пообещала, что помоет посуду, ей самой не мешало отвлечься. Хотя как тут отвлечешься, если перед внутренним взором то и дело возникала сидящая в беседке повариха? И, скорее всего, мужа она не нашла.

Или, наоборот, нашла.

Странная, невероятная мысль. Но в голове она почему-то упрямо крутилась.

Затем к ней добавилась еще одна: а ведь надо Юсуфу сообщить. Но где он, на самом деле? Может, утомившись, спокойно сидит или даже спит у себя, не подозревая, какая приключилась беда?

– Сейчас приду, – заявила Лада дежурным, помогавшим ей с мытьем посуды, и, стараясь не думать, с чего начнет, как скажет, направилась в комнату-подсобку, в которой временно устроились супруги.

Но, как и раньше, никого там не застала, хотя рабочий ватник Юсуфа висел на вешалке. А под ним на полу валялась шапка – трикотажный «петушок», бело-красно-синий, с надписью «Спорт».

На Юсуфе Лада ни разу такую не видела. Она подошла, присела на корточки, подобрала. Зато много раз видела на другом.

В точно такой отправился в дорогу Руслан. Но тогда она была чистой. А сейчас на ней большое бурое пятно, к которому прилип волос, не совсем уж коротенький, темный. А Юсуф седой как лунь и стриженный под машинку.

И что всё это значило? Что за пятно на шапке? Кровь? И почему она валялась в подсобке? Почему не на Руслане? И где Юсуф?

Вопросов одновременно возникло так много, что даже показалось, Лада в них сейчас утонет. Она попятилась, привалилась спиной к стене. Внутри что-то тонко и отчаянно завыло, норовя вырваться наружу. Голова будто раскалилась от мыслей. Лада сжала ее руками.

Она больше не в состоянии держать накопившееся в себе. Ей непременно нужно с кем-то поделиться. Посоветоваться.

Все-таки рассказать Марине Борисовне? Нет! Лучше Павлу. Он сильнее, уверенней, сдержанней и хладнокровней. Он не сорвется, не впадет в истерику. И наверняка увидит ситуацию под другим особым углом, найдет рациональные объяснения. Он всегда их находил.

Лада засунула шапку под свитер, на кухню возвращаться не стала, поднялась на второй этаж, но в комнате Павла не оказалось. Опять. Ведь так уже было когда-то. И она ушла бы искать дальше, если бы взгляд не зацепился за разворошенную постель Руслана.

Одеяло отдельно от пододеяльника и простыня небрежно брошены поверх матраса, словно географ перед уходом собирался сдать белье, снял его, но так и не отнес. Но зачем ему это понадобилось?

Копилка вопросов грозила наполниться до самых краев. Или даже переполниться, извергнуться вулканом.

Лада машинально сложила разбросанное, к получившейся аккуратной стопке добавила выпавшую из-за пазухи шапку. Потом присела на кровать, мысленно обратилась к Руслану, пусть его и не было здесь на самом деле. Но ей подумалось, если она проговорит все, что произошло, это поторопит его. Где бы он сейчас ни находился.

– Я просто не понимаю, что происходит, – пожаловалась Лада. – И что с ребятами. Они, конечно, никогда не были идеальными, но тут что-то совсем… – она запнулась, не сразу найдя подходящее определение, – странное. Их словно подменили. Они совсем другие, на себя непохожие. Еще и сторож Юсуф пропал. Генератор работает еле-еле. А тетя Тоня… она… она умерла.

Взгляд бездумно скользил по комнате, перепрыгивая с предмета на предмет, и вдруг застыл, будто споткнулся об оказавшееся на пути черное пятно. Лада сосредоточилась, всмотрелась в него внимательней и без труда узнала блокнот Павла, в который практикант то и дело что-то записывал.

Тот валялся на полу возле ножки стола. Видимо, упал, а Павел не заметил. Лада поднялась, подошла, присев на корточки, подобрала, хотела положить на столешницу, но, машинально прочитав увиденную на приоткрывшейся странице фразу, уже не смогла остановиться.

Манипуляции, воздействие на личность, подавление воли. А в самом конце: «Если перенести зону ответственности с личной на коллективную, то участники легко допустят даже убийство того, кто угрожает безопасности их малого круга».

Разве такое изучают настолько тщательно и подробно? Пусть даже по психологии. Пусть даже для диплома.

Из-за рождающихся в сознании предположений Ладе показалось, будто в комнате стало холоднее, зябкие мурашки пробежали по рукам, и даже волосы на затылке едва ощутимо зашевелились. Она осторожно закрыла блокнот, словно опасалась, что тот вот-вот взорвется, подняла глаза, повернулась, то ли привлеченная каким-то тихим звуком, то ли под действием особого шестого чувства, и… увидела Павла.

Он стоял на пороге, небрежно навалившись на косяк, сложив на груди руки, смотрел на Ладу абсолютно спокойно, будто и не застал ее в своей комнате со своим блокнотом в руках. А встретив ее взгляд, и вовсе улыбнулся, осведомился вежливо:

– И как? Достаточно интересно?

– Он на полу лежал, – только и смогла выдавить из себя Лада, выставив перед собой блокнот, как щит.

Она пыталась отыскать на лице Павла, в его глазах хоть какую-нибудь эмоцию, но он оставался равнодушно-невозмутимым. Приблизился, забрал блокнот, напомнил:

– Я ведь тебе уже говорил, что собираю материал для диплома. В том числе в нем будет про позитивное и деструктивное влияние на личность.

– А мы у тебя вроде подопытных хомячков? – негромко, но с легко читаемым вызовом предположила Лада.

– Зачем? – Павел хмыкнул, дернул бровями. – Ты хоть представляешь, сколько всего на эту тему уже написано? Изучай не хочу. Сколько проведено экспериментов? «Летний лагерь» Шерифом[16], «Третья волна» Джонсом[17], «Я и другие» Мухиной[18].

– И ты тоже решил не отставать, провести свой?

Павел опять улыбнулся, отчасти снисходительно, отчасти миролюбиво.

– Лад, ну не смеши! Кто мне такое позволит? Я ведь не ученый с именем. Пока только студент.

И Лада наконец поняла, чем ее всегда смущала его улыбка. Она была какой-то ненастоящей, словно искусственно налепленной, приклеенной, потому что никак не затрагивала глаза.

– А ты чего пришла-то? – поинтересовался Павел, небрежно бросив блокнот на стол.

– Посоветоваться хотела, – выложила она честно.

– По поводу?

Лада сглотнула, перевела дыхание.

– Тетя Тоня, повариха… умерла. Я наткнулась на нее в дальней беседке. Наверное, что-то с сердцем. Она волновалась, что муж куда-то пропал, и, видимо, пошла искать.

– Нашла?

– Не знаю. Но вряд ли.

Павел качнул головой.

– И что ты думаешь?

– Не говорить про нее ребятам, – поделилась она. – И Марине Борисовне. Я так и оставила тетю Тоню там. Пока. Ведь мороз. Просто забрала простыню из их домика и накрыла. А еще вот, – Лада указала на шапку. – Она лежала в подсобке на полу. Под ватником Юсуфа. Но это ведь Руслана. Да?

– Без понятия. – Павел пожал плечами. – Никогда не присматривался, что он носит.

– А я прекрасно помню, что он именно в такой ушел за помощью, – с напором высказала Лада. – А Юсуф все время ходит в ушанке.

– Тогда спроси у него, откуда она там взялась?

– Его так и нет. Нигде.

– Странно, – хмыкнув, задумчиво заключил Павел.

– Конечно, странно. – Лада и без него это знала. Потому и пришла и заговорила. Однако продолжить помешал истошный девчачий вопль в коридоре: «Полине плохо!», который моментально сорвал Ладу с места.

Она выскочила из комнаты Павла, бросилась к своей, распахнула дверь. Но Полина, как обычно в последние дни, сидела за столом, увлеченно рисовала и даже не сразу заметила вошедшую вожатую.

– Ты в порядке? – растерянно осведомилась та.

Полина повернулась, посмотрела удивленно.

– Д-да.

И тут за спиной раздался стремительно приближавшийся дробный топот и окрики:

– Лада! Лада!

Как быстро выяснилось, плохо стало не Полине, а Ралине. У нее, когда с соседкой Юлей Рымовой бежала вверх по лестнице, нога подвернулась. И Хакимова упала, ударилась лбом о перила и теперь лежала на лестничной площадке между этажами. К тому же не просто лежала, ее трясло.

Судороги пробегали по телу, выгибая его, руки и ноги часто вздрагивали, голова билась о пол. Глаза закатились, изо рта выступила пена. Лада даже не заметила, как преодолела пролет, упала рядом с Ралиной на колени, вскинув голову, с ожиданием глянула на Павла. Но тот не спустился к ним, застыл, не дойдя несколько ступенек, смотрел сверху вниз. Зрачки расширились настолько, что, казалось, заполнили всю радужку.

Неужели испугался? Растерялся? Никогда с подобным не сталкивался? Хотя и Лада не сталкивалась. Поэтому пришлось вспоминать всё, что только видела и знала.

Она повернула Ралину на бок.

– Платок! У кого-нибудь есть носовой платок?

– У меня, – откликнулся кто-то, но Лада выяснять не стала кто, не глядя протянула руку.

– Дай сюда!

А когда платок оказался у нее, скрутила его валиком, засунула Ралине между зубами, приподняла ее голову, положила себе на колено. Вероятно, помогли бы какие-то лекарства, но Лада о них понятия не имела. Да и вряд ли они бы тут нашлись. С Хакимовой такое тоже впервые, иначе бы ее не отправили в поездку, а оставили в интернате под присмотром врача.

Врач! Да! Самым лучшим было бы вызвать «неотложку». Чтобы не только помогли, но и забрали пострадавшую, увезли в больницу, взяв на себя хотя бы одну из многочисленных безжалостно давивших на плечи нош. Но как? Они здесь на базе не будто бы, не понарошку, а по-настоящему отрезаны от мира. Словно робинзоны на необитаемом острове.

Ну когда же наконец вернется с помощью Руслан? Ведь уже больше суток прошло после его ухода, а проблем у них даже не с каждым днем, а почти с каждым часом становилось все больше. Он что, реально сидел у кого-то в гостях и чаи гонял? Или подался в город, забыв обо всем?

Не впасть в панику помогло только присутствие ребят и осознание, что, похоже, из троих оставшихся здесь взрослых только она одна была более-менее вменяемой. Поэтому Лада терпела, старательно создавая видимость, будто ничего совсем уж запредельного не происходило, будто она точно знала, что делала.

Ралину наконец-то перестало колотить, она с трудом сфокусировала взгляд, и Лада едва не разревелась от облегчения и охватившего ее безудержного счастья. Она вскинула голову, посмотрела снизу вверх, но мало чего увидела сквозь все-таки выступившие слезы, только размытый дрожащий силуэт.

– Ты отнесешь Ралину в комнату? – спросила, возможно, чересчур резко и услышала в ответ мягкое и как всегда невозмутимое:

– Конечно.

Вот теперь Павел спустился на площадку, склонился над Хакимовой, даже произнес, улыбнувшись:

– Не бойся, всё в порядке. – Легко подхватил ее на руки, понес.

Лада двинулась за ним, и вместе с ней судорожно всхлипывавшая Юля Рымова. Она размазала мокрые ручейки по щекам, заглянула в лицо, осведомилась опасливо, толком не договорив ни одной фразы:

– А Ралина… С ней же больше не будет… Ну, как сейчас. А вдруг ночью…

– Не переживай, – перебила ее Лада, обняла, хотя сама ничуть не меньше боялась, что приступ повторится или случится что-то похуже, заверила: – Сегодня я буду спать у вас. – И опять подумала: «Ну когда уже, когда вернется Руслан?», безжалостно отогнав вылезшую было мысль о найденной в подсобке окровавленной шапке.

Сарафанов наткнулся на альбом случайно. Пирогова с ним почти не расставалась, носилась, как курица с яйцом, но тут на что-то отвлеклась после завтрака и забыла его на столе в столовой.

Ну и как не сунуть нос, не посмотреть?

Он торопливо перелистывал страницы. В целом ничего такие картинки, прикольные, но слишком девчачьи. Ему подобное совсем неинтересно, и Сарафанов точно бы захлопнул альбом, если бы не следующий рисунок.

Хотя его и рисунком-то назвать нельзя. Лист целиком замалеван черным, из-под которого еле проглядывали неясные изображения.

Похоже, у Пироговой крыша окончательно поехала. Сарафанов ухмыльнулся и перевернул еще одну страницу. Да так и обмер, увидев на ней тигра. ТИГРА! К тому же не просто стоящего или лежащего, а нападавшего на человека.

Зубастая пасть широко распахнута, лапы с острыми когтями нацелились на жертву, которая по сравнению с огромным зверем казалась маленькой и совершенно беззащитной. И сразу становилось ясно: человечку не удастся ни убежать, ни дать отпор. Всё, кранты! И никто не придет на помощь, никто не спасет, ведь кругом безлюдная белая равнина, и только тонкими темными штрихами обозначены одинокие деревца без листьев.

Сарафанов поспешно пролистнул дальше.

А это что? Или кто?

Вроде бы человек, но не нормального «человеческого» цвета, а почему-то бледно-синий, еще и вмерзший в глыбу льда. На шее шарф с белыми полосками. Совсем такой, как у дворника Юсуфа.

Сарафанова словно холодной водой окатили. По спине пробежал озноб, дыхание сбилось.

Откуда Пирогова узнала? Что-то видела или слышала? Когда? Как? Шпионила за ними? Не вовремя выглянула в окно? А если она кому-то расскажет?

Она же живет в комнате с воспитательницей и вожатой. Ей даже далеко ходить не надо. Или они сами заглянут в ее дурацкий альбом, спросят, чего это она накалякала.

Но ведь Павел сказал: никто больше не должен узнать. Никто-никто. И они поклялись, что будут молчать во что бы то ни стало, не выдадут ни себя, ни остальных. А иначе не человечку с картинки, а им всем кранты. Не понарошку, по-настоящему.

А Пирогова не с ними. Она не «Белый тигр», и ей ничего не помешает проболтаться. Она еще и блаженная, не поймет, что нужно молчать. Вот же нарисовала. Почти сдала, гадина.

Сарафанов стремительно захлопнул альбом, засунул под олимпийку. Теперь он его ни за что тут не оставит и не отдаст, заберет, покажет ребятам, чтобы вместе определить, что с ним делать. И с Пироговой тоже. Ведь с альбомом просто – его можно спрятать, порвать или сжечь. А как быть с ней?

Собрались всемером, в сауне, чтобы точно никто не подслушал, и свет на этот раз включили. Смотрели на рисунок, но высказываться никто не торопился. Даже думать толком не получалось. Или, вернее, не хотелось. Потому что это как смотреть в пропасть бездонную, холодную, мрачную: и вопреки рассудку манит неподконтрольно, и непомерно страшно. До сосущего ощущения под ложечкой, до тревожного трепета в груди, до пересохшего горла.

Они снова все оказались под ударом, и, бесспорно, так оставлять нельзя, требовалось что-то предпринять. Но даже подобное произнести вслух никто не решался, каждый ждал, что первым заговорит другой. Молчание затягивалось, а напряжение усиливалось, невольно заставляя то стискивать зубы, то сжимать кулаки.

– Это точно Пирогова рисовала? – наконец выдавил из себя Бармута, словно выбирая окружной путь или выгадывая отсрочку.

– Точно она, – подтвердил Сарафанов. – Там на обложке изнутри написано. Да я и сам видел, как она рисует. Когда… ну-у помните?.. заходил к ним. За пионерским галстуком. Будто бы вожатка попросила его принести.

– Так, может… – начал Жека, но не договорил.

Входная дверь скрипнула, распахнулась, заставив их вскочить всех разом.

Это оказался Илья Храмов. Вошел, усмехнулся, кинул презрительно:

– Опять заседаете?

– Тебе-то какое дело? – прицельно сощурившись, огрызнулся Бармута.

Илья в ответ тоже уставился на него.

– Такое, – процедил негромко, но весомо, потом обвел взглядом остальных. – Вы же в курсе, да, что дворник пропал? И именно после того, как на вас наорал. Странно, правда? Случайно, не знаете, что с ним?

– А почему это мы должны знать? – выкрикнул Владик, но получилось у него не возмущенно и не грозно, а как-то слишком тонко и почти истерично.

Жека резко дернул его за руку, заставляя замолчать, шикнул:

– Не говори ничего! Нефиг ему отвечать. – Потом перевел взгляд на Илью, отчеканил с многозначительным нажимом:

– А ты, Храмов, мотай отсюда. И быстро. Пока мы тебе не помогли.

А Бармута не просто сказал, а надвинулся, набычившись.

– Ты вообще не имеешь права здесь быть! – выдохнул яростно. – Ты сам отказался от браслета!

Они и без того были словно порох, готовый вспыхнуть от крошечной искры. Или словно закрученные до предела пружины. Одного неосторожного движения достаточно, чтобы сорвались. Одного неправильного слова.

– Да плевать я хотел на ваши браслеты, – произнес Илья навстречу Димке.

Будто на спусковой крючок нажал.

Вот так и знала Майя, так и знала, что не стоило Илью слушать, оставаться за дверью, что нужно было заходить с ним. Тогда бы, может, и вышло по-другому.

Или все равно не вышло?

Ведь они, интернатские, обычно держались вместе, стояли друг за друга или хотя бы не подставляли намеренно. И вдруг всё это рухнуло, сломалось, исчезло. Даже с лучшей подругой Таней они не просто разругались и теперь не разговаривали, а будто стали чужими.

Та и в комнате появлялась, только если ей что-то требовалось или когда наступало время ложиться спать, а все остальное проводила с мальчишками. Точнее, с «Белыми тиграми». Кажется, так они себя называли?

Поначалу Майя решила, это просто очередная игра, придуманная ребятами со скуки. И очень удивилась, когда Таня восприняла ее настолько всерьез, по-настоящему взбесилась из-за того, что подруга не поддержала. Хотя сама Майя тоже разозлилась.

Злость и сейчас осталась, но появилось еще много чего. Даже, наверное, страх. Потому что она почти не узнавала тех, с кем вроде бы давно была знакома, жила рядом. Она ведь предполагала, чем закончится разговор, но до последнего не верила беспокойным предчувствиям. Это же Жека, Бармута и Танюха. Ее Танюха.

Но точно ли она?

Услышав возню, которую ни с чем не спутать, Майя ворвалась в сауну. Именно так и случилось, как подсказывала интуиция: мальчишки накинулись на Илью. Все, вшестером. И она без раздумий и сожалений обрушилась бы на эту звериную свору, дралась бы, царапалась, кусалась, но ей наперерез кинулась Каширина.

– Не лезь, Бессмертнова! Слышь, не лезь! – врезалась, вцепилась, повисла.

– Пусти меня! – рявкнула на нее Майя, попыталась оттолкнуть, но Тане на помощь кинулись Добриков и Васильев. Схватили за руки, потянули к выходу.

– Пустите, уроды! – Она выворачивалась, дергалась, ругалась: – Шакалы! Сволочи! Толпой на одного!

– Майка, не лезь! Не лезь! – твердила Каширина. – Для тебя же лучше.

– А то что? – Майя глянула на нее с вызовом. – И меня станете бить? Ты первая, да? – Выдохнула, брезгливо скривившись: – Подруга.

У Тани подбородок затрясся, она судорожно втянула воздух.

– Да ты сама меня бросила! – выкрикнула срывающимся голосом. – Променяла на него. Ты… ты…

– Хватит! – внезапно проорал Бармута. – Хватит! – Потом повторил тише: – Хватит уже с них. – С каким-то особым, приятно пьянящим восторгом убедился, что его не только услышали, но и послушали, без возражений, без вопросов: он велел, остальные сделали. И теперь уже он с презрением и превосходством глянул на поверженного противника, насмешливо скривил уголок рта, добавил: – На первый раз. – Снова скомандовал, махнув рукой в сторону двери: – Идем отсюда! – И снова его послушали.

Когда выходили, наткнулись на вожатую Ладу. Она, конечно, спросила:

– И что это вам там понадобилось? – переводя с одного на другого въедливый озадаченный взгляд.

Но они прошли мимо, намеренно не обратив внимания и в то же время едва не задевая плечами. А Лада, пусть растерялась и встревожилась еще сильнее, не стала никого хватать, останавливать, допрашивать. Кинулась к двери, распахнула, ввалилась внутрь и, конечно, сразу увидела и сидящего на полу Храмова, и его разбитые губы, и текущую из носа кровь, и Майю рядом.

– Это… – начала, но голос подвел, застрял в горле. Лада сглотнула и все-таки произнесла: – Это они тебя избили?

– Никто меня не бил, – мрачно заявил Илья, поднимаясь с пола и распрямляясь. – Сам упал. Неудачно.

Лада, больше не в силах держать себя в руках, подлетела к нему, вцепилась в плечи, тряхнула, выкрикнула рассерженно, негодующе:

– Ты издеваешься, да? Я, по-твоему, совсем дура? Или что? Ты считаешь, это такая доблесть, прикрывать товарищей? А они тебе точно товарищи? Ты уверен? – И снова тряхнула. – Да что с вами со всеми? – выкрикнула отчаянно и зло, уставилась на Майю. – Тоже молчать будешь? Или подтвердишь, что он сам упал? Так страшно сказать правду?

– Не страшно, – возразила та. – Просто… просто мы сами точно не знаем. Ну, всё, до конца.

– А что знаете? Что?

Храмов наклонил голову, отвел взгляд, Майя облизнула пересохшие губы.

– Да что ж вы молчите? – Лада отпустила Илью, с досадой всплеснула руками. – В героев играете? И все ни при чем, и никто ни за что не отвечает. А вы подумайте, если сейчас так, что будет дальше?

И словно ее кто-то еще услышал, ответил, точнее показал, что дальше. Лампы мигнули и выключились, мир заполнила густая темнота.

Лада чуть не застонала, закрыла ладонями лицо, качнулась из стороны в сторону. Хорошо, что ее не видно.

Правда, когда она убрала руки от лица, темнота стала чуть прозрачней. Сквозь открытую дверь даже в сауну кое-как пробился дневной свет, указал дорогу.

Не успели они втроем выбраться в фойе, объявилась Марина Борисовна, вышла из столовой и то ли пожаловалась, то ли возмутилась:

– Да что опять за фокусы? Я только суп на плиту поставила. – С подозрением глянула на Храмова, при виде ее резко отвернувшегося и теперь стоявшего вполоборота с низко опущенной головой и натянутым аж прямо на нос воротником водолазки. Но решила не обращать внимания, потому что имелись дела поважнее. – Ведь договорились не отключать электричество на время готовки.

– Никто вроде и не собирался отключать, – откликнулась Лада.

– Может, генератор сам сдох? – предположил прямо сквозь воротник Илья. – Или солярка закончилась.

Марина Борисовна махнула на него рукой.

– Типун тебе на язык, Храмов. – Покачала головой, вздохнула тяжело. – Надо Павлу сказать, пусть проверит.

– Да мы сами проверим, – возразила Лада.

Почему-то не хотелось вмешивать Павла. Похоже, она ему больше не доверяла, даже в подобных мелочах. Тем более опять вклинился Илья.

– У бабки в деревне тоже генератор есть. Так что я разбираюсь, – заявил уверенно. – Только фонарь нужен. В подвале же окон нет.

– С кухни пока возьмите, – распорядилась Марина Борисовна. – Там большой.

В подвале оказалось намного студеней, чем наверху, почти как на улице, разве что снега нет. Майя, которая на этот раз категорически отказалась остаться в корпусе и ждать, зябко поежилась.

– Ну и где этот генератор? – шаря лучом фонаря по сторонам, уточнил Илья, но Лада тоже не знала, ни разу тут не была.

– Наверное, дальше, – предположила наугад.

Они двинулись в сторону видневшегося впереди черного проема, однако сделали всего лишь несколько шагов, как подвальная дверь с лязгом захлопнулась, заскрежетала. Илья сорвался с места, бросился к ней, взлетел вверх по ступенькам, врезался плечом. Дверь дрогнула, брякнула, но не открылась.

Черт!

– Нас что, заперли? – смятенно пробормотала Лада.

После того как повариха тетя Тоня заболела, Марина Борисовна почти не вылезала с кухни. Готовить она умела, но раньше ей никогда не приходилось кормить разом под тридцать человек, а это уже совсем другое. Она и дочь подрядила в вечные помощники. А Света, хоть и не слишком любила домашние заботы, не возразила, не отказалась, а даже обрадовалась.

Ну потому, что после того, как папа ушел, они ничего не делали вместе. Мама жила будто на автопилоте, машинально выполняя то, что требовалось, а когда дел не было, просто сидела, целиком и полностью погрузившись в свои переживания, и почти не разговаривала. А если и разговаривала, то абсолютно безразлично, не выказывая ни заинтересованности, ни эмоций, или срывалась.

Но рутинная и довольно тяжелая работа, как ни странно, лучше всего остального отвлекала от ненужных мыслей и возрождала. Мама ожила, стала почти прежней, хотя с непривычки сильно уставала. Но зато они постоянно были вместе и общались, как раньше.

– Неужели и правда с генератором что-то случилось? – Марина Борисовна вопросительно посмотрела на дочь, вроде бы в ожидании ответа, как обычно смотрела на Руслана Юнировича или на вожатую Ладу. Правда, тут же сама без подсказок определила: – Светусь, сходи поищи Павла. Пусть все-таки тоже спустится проверит.

– Ага.

Света передала недочищенную морковину тихому восьмикласснику Андрюше Разносщикову, который сам добровольно вызвался помогать на кухне, поднялась с табурета, зашагала довольно быстро, но не слишком. Подходя к наружным дверям столовой, услышала голоса, сквозь открытый проем рассмотрела компанию – несколько мальчишек и Таню Каширину – вывалившую в фойе со стороны заднего выхода.

А вот они Свету не сразу заметили, поэтому не замолчали вовремя.

– Пусть сидят в подвале. Тогда уж точно ничего не скажут, – долетело до нее четко и явственно.

Она попятилась назад, но скрыться не получилось. Ее увидели. Каширина, как всегда, резанула неприязненным, полным подозрительности взглядом, но наверняка решила: Света только что подошла. И та неосознанно сделала вид, что так и есть, однако двинулась совсем не туда, куда собиралась, а свернула в закуток с общими туалетами. Стояла там, прислушиваясь к шагам и дожидаясь, пока ребята окончательно не уйдут, поднявшись по лестнице.

Ну не могла она оставить без внимания их слова, внушить себе, будто ничего не поняла. Когда очень даже поняла. Тут и догадливости особой не нужно.

В подвал проверить генератор совсем недавно отправились вожатая Лада и Майя с Ильей Храмовым. Получалось, это про них: «посидят в подвале». Больше не о ком. Так неужели те, кто прошли мимо, их там заперли?

Но почему? Для чего? И что означало «Тогда уж точно ничего не скажут»?

Хотя неважно. В любом случае это подло, ужасно, неправильно и несправедливо. Так нельзя!

И Света больше не стала раздумывать, предполагать. Выглянув из закутка и убедившись, что никого поблизости нет, как была, без шубы, шапки и в тапках, ринулась к заднему выходу, выскочила на улицу, устремилась прямиком к подвалу, подгоняемая доносящимся оттуда стуком.

Однако возле двери она остановилась, посмотрела на висящий замок. Дужка продета в обе петли, но не замкнута, изнутри не открыть, а снаружи запросто. С опаской тронула его. Нет, вовсе не из-за страха и неуверенности, а переживая, вдруг пальцы примерзнут. Но обошлось, металл просто сильно обжег холодом. Тогда Света ухватила замок как следует и только-только собралась вынуть его из петель, как совсем рядом раздалось:

– Светочка, а чего это ты тут делаешь? – приторно-сладенькое, чуть ли не нежное.

Но она-то прекрасно понимала, насколько притворны эти добренькие интонации. Хотя и вздрогнула от неожиданности, замок не отпустила, наоборот, дернула торопливо, надеясь успеть.

Не успела. Еще и дужка от резкого движения, словно назло, застряла. И сразу сильный безжалостный толчок отбросил ее прочь, сбил с ног. Правда, она не упала, а всего лишь села в снег.

Каширина опять подскочила, наклонилась.

– Крыса! – выплюнула в лицо.

Похоже, она не случайно появилась, а следила, все-таки по-настоящему заподозрив. И кто тогда крыса?

А Каширина наклонилась еще ниже, нависла.

– Очень интересно, что там внутри? – поинтересовалась, уставившись в глаза, потом пообещала: – Сейчас узнаешь. – Ухмыльнулась криво. А еще торжествующе, потому что ни капли не сомневалась, что именно так и случится, даже если Света вдруг начнет сопротивляться.

Ведь та была одна, а Каширина нет. Остальные тоже появились с застывшими каменными лицами: и Бармута, и Заветов, и Сарафанов, и другие.

– Подними ее! – скомандовала Таня Сарафанову.

Тот подошел, послушно ухватил за шиворот, дернул вверх. Света извернулся, пробуя вырваться. Но верхний край свитера лишь сильнее врезался в горло, надавил, одновременно сбив дыхание и спровоцировав рвотный позыв. Она закашлялась, беспорядочно замахала руками.

В этот момент дверь заднего выхода снова открылась, из-за нее выглянула Марина Борисовна, пока еще не вникнув в суть происходящего, заключила удовлетворенно и даже радостно:

– Вот вы где!

Хотела добавить еще что-то, но, почти моментально почувствовав неладное, перестала улыбаться, вгляделась как следует, заметила: и дочь, беспомощно извивающуюся в руках Сарафанова, и остальных ребят, столпившихся вокруг, но даже не пытавшихся ему помешать.

Сейчас все они смотрели на нее тяжелыми угрюмыми взглядами, от которых становилось не по себе даже ей, воспитательнице интерната с многолетним стажем. И недавнее воодушевление, и впервые за несколько дней возникшее ощущение расслабленности испарились без следа.

– А что, собственно, здесь происходит? – делая между словами настороженные неуверенные паузы, уточнила Марина Борисовна, но ей никто не ответил.

Только в устремленных на нее взглядах появилось еще больше холода, мрака и враждебности.

Когда выехал за ворота, Руслан Юнирович чуть притормозил, осмотрелся по сторонам и убедился: от колеи, проложенной тащившим сани трактором, за несколько дней снегопада не осталось и следа. Даже крохотного намека.

Впереди, насколько хватало взгляда, расстилалась девственно-чистая нетронутая снежная целина, которая драгоценно сверкала даже под рассеянными лучами едва проглядывавшего сквозь неплотные облака солнца. С ней ярко контрастировали деревья, располагавшиеся то поодиночке, то небольшими группками, то сливавшиеся в сплошную стену густого мрачного леса. И никаких ориентиров. Даже высоких опор ЛЭП, похожих на обелиски неведомых техноцивилизаций.

Отдельное ответвление линии электропередачи подходило к базе в другом месте. А ближайший достаточно крупный населенный пункт, по словам Юсуфа и тети Тони, находился именно в этой стороне. На берегу реки.

Значит, можно ориентироваться по ней, двигаться вдоль берега. Или даже по самой реке. На льду и снега меньше, его легко сметает ветер, и уж точно не собьешься с пути.

Когда до берега осталось совсем немного, Руслан увидел еще одного лыжника, вынырнувшего из кустов тоже со стороны лагеря. Похоже, кто-то пытался его догнать. Интересно зачем? Вроде бы ничего не забыл.

Он остановился, защищаясь от слепящего белого сияниями, прикрыл ладонью глаза, посмотрел на догонявшего, узнал Юсуфа. По тулупу, большой глубокой шапке-ушанке, сшитой из какого-то мохнатого желто-бурого зверя и вечно сползавшей сторожу на глаза. По темному шарфу с белыми полосками, прятавшему от хрусткого мороза нижнюю часть лица.

Юсуф как-то странно кособочился, опускал голову. Видимо, уже начал задыхаться.

– Что? – крикнул ему навстречу Руслан, но сторож не ответил, только ниже опустил голову, а географ, наоборот, запрокинул ее вверх.

Смотреть на небо, да еще отвернувшись от солнца, оказалось намного проще. Серый ажур облаков не резал глаза. Местами сквозь него проглядывала насыщенная синева, но мелкие снежинки все равно сыпались, словно мука сквозь прорехи.

Руслан улыбнулся, не торопясь отвлекаться от зрелища и поджидая, когда Юсуф подъедет, окликнет его сам, объяснит, в чем дело. Но вместо ответов получил внезапный тяжелый удар по голове.

Сознание мгновенно померкло, даже ни единой мысли не успело возникнуть – не хватило слишком резко оборвавшегося времени. А когда оно снова появилось и поползло вперед, спрашивать уже было не у кого.

В первый момент Руслан вообще не понял, где находится, не чувствовал ни рук, ни ног, но и холодно не было. Его охватывало странное оцепенение, что-то пограничное, полусон-полуявь. Оно мешало верно оценить обстановку и собственное состояние.

Географ попробовал пошевелиться – получилось. Но даже простые движения давались тяжело, тело одеревенело и слушалось нехотя. Однако Руслан все равно приподнялся, сел, осторожно, стараясь не потревожить звенящую тяжесть в голове, огляделся.

С одной стороны пологой стеной уходил вверх берег, с другой простиралось ровное, покрытое льдом и снегом пространство реки. Он что, так неудачно съехал вниз, навернулся, ударился, отключился? И куда делись лыжи? На ногах их определенно не было.

Мысли путались, не хотели собираться во что-то связное. И все из-за чертового звона, который заполнял сознание, отдавался в висках и ушах. Руслан провел рукой по голове, от лба назад до шеи, поморщился, ощутив боль. Не сразу, но осознал, что шапки тоже нет, а волосы с одного бока почему-то слиплись в сосульки.

От них на перчатке остался темно-красный след. И это точно не томатная паста. Откуда ей тут взяться? Значит, что? Кровь?

Воспоминания возникали обрывочными картинками. Ну да! Его же ударили чем-то очень твердым и тяжелым. А кто? Сторож Юсуф. Но зачем? Чего вдруг на старика нашло, когда сам предложил ехать за помощью, объяснил дорогу?

Передумал? Нарочно обманул? Захотел избавиться? Но каких-то личных счетов между сторожем и Русланом нет. Или Юсуфу понадобилось, чтобы за интернатскими не приехали, чтобы они остались на базе? И для чего?

Разумных объяснений не находилось.

Да и черт с ними, Руслан потом разберется. А сейчас ему нужно идти дальше, до поселка. Но как? Без лыж? Пешком по сугробам? Вернуться назад на базу за другими? И всех перепугать, а заодно расписаться в собственной никчемности и бессилии?

Руслан досчитал до десяти, оттолкнувшись руками, поднялся окончательно, распрямился и сразу в нескольких метрах от себя увидел одну лыжу, чуть дальше вторую. И обе целые.

Он кое-как доковылял до них, подобрав, осмотрел, убедился, что все в порядке. Только крепления оказались забиты затвердевшим снегом, и пришлось их чистить, надеясь, что не сломаются.

Любое действие по-прежнему требовало дополнительных усилий и со стороны, скорее всего, выглядело замедленным, но все же Руслан благополучно прицепил лыжи к ботинкам, на пробу сделал несколько шагов.

В голове до сих пор звенело, она немного кружилась, возможно, еще и от холода. Тогда географ натянул капюшон, затем прошелся туда-сюда, отыскал палки. Вспомнил про термос, который лежал в сумке, надетой через плечо. Благо она никуда не делась, не потерялась, пока он катился со склона. Да и термос выдержал, не разбился, а чай не остыл. От него внутри разлилось хоть и слабое, но приятное тепло.

По алевшему над горизонтом солнцу Руслан прикинул, что с момента отъезда прошло где-то около двух часов. Долгонько же он провалялся, словно медведь в берлоге, и стоило поторопиться. В том числе чтобы еще согреться на ходу.

Убрав термос назад в сумку, географ двинул вдоль берега. Сначала медленно, с трудом справляясь с застывшими мышцами, но постепенно разгоняясь все быстрее, быстрее. Изо рта вырывался пар, а в голове мелькали недавние вопросы.

Так все же почему Юсуф на него напал? Ударил, столкнул со склона, выбросил лыжи. Зачем ему это?

Они подстегивали, но Руслан не пытался найти ответы, просто цеплялся за них, как за канат, и те исправно тянули вперед к цели.

Когда надвинулись сумерки, похолодало еще сильнее. Теперь дыхание вырывалось из груди со свистом, усталость наваливалась, ноги наливались свинцом, в голове пульсировала боль, мысли путались. Но главное сейчас не останавливаться, не подпускать слабость.

О себе Руслан не думал. Собственное готовое сдаться тело воспринималось врагом, с которым он боролся безжалостно. Но лыжи все чаще цеплялись друг за друга, как у недоспортсмена-недоучки. И в какой-то момент, запнувшись, географ не смог удержать равновесие, покачнулся, завалился на бок.

Тело все-таки подвело, моментально обмякло, будто по мановению волшебной палочки он превратился в тряпичную куклу, и, сколько Руслан ни пытался, подняться до конца так и не удалось. Усталость камнем придавила к земле, точнее, к снегу, и накопленное за время бега тепло стало переходить в него и бесследно растворяться. Даже чай толком не помог, оказавшись просто теплым вместо горячего.

Руслан лежал на боку, смотрел прямо перед собой, мысленно уверял себя, что сейчас отдохнет немного и тогда уж точно поднимется, продолжит путь. Главное, не заснуть. Нельзя. И до поселка наверняка осталось не так и много, теперь уже точно меньше, чем до базы. А там на него полагаются, его ждут ребята, Марина Борисовна, Лада.

Лада! Мысль о ней осветила изнутри. Даже захотелось улыбнуться. Но губы не слушались, словно смерзлись. А как бы хорошо произнести имя вслух, позвать. И тогда она обязательно придет, она такая. Хрупкая, невысокая, нежная, но решительная и смелая и сразу бросается на помощь к тем, кто в ней нуждается.

Вот и сейчас даже не понадобилось произносить, достаточно было подумать, и она появилась. Руслан видел, как она подходила даже сквозь муть, застилавшую взгляд, даже сквозь непослушно сомкнувшиеся веки. Приблизилась, склонилась, повернула на спину, осторожно похлопала по щекам.

– Живой? – спросила. Хотя нет, голос не Ладин, чужой. К тому же мужской. – Эй, ты кто? Городской? Васёк!

Никакой он не Васёк. Руслан. Но возразить не получилось, только слушать. Да и то слова пробивались в сознание с трудом, казались непонятными и бессмысленными.

– В поселок его надо. Совсем замерз. Как бы не окочурился… Нашел тоже место для прогулок. Какого лешего его вообще сюда занесло?.. Надо сани спустить, подогнать. Там дальше берег низкий, выедем…Давай я за подмышки подцеплю, а ты хватай за ноги. Да лыжи-то сначала сними, идиот.

Руслан почувствовал, как его приподняли и опять куда-то положили, но теперь уже точно не на снег. А еще рядом оказалось что-то большое, мохнатое и теплое. Он машинально придвинулся, привалился, даже не пытаясь выяснить, что это.

Да и какая разница, если так лучше и если его повезут в поселок. Ему ведь туда и надо! Рассказать про отключившееся электричество, про людей, оказавшихся в снежном плену без возможности выбраться с медленно остывающей базы.

На душе стало спокойней и легче, и Руслан то ли заснул, то ли потерял сознание. А когда снова пришел в себя, внезапно понял, что бредет, но уже не на лыжах по замерзшей реке, а пешком по темному лабиринту.

Непомерно тяжелая голова горела, словно ее наполнили расплавленным чугуном. В груди давило, дышать было тяжело и больно. Руслану становилось то нестерпимо жарко, то холодно до озноба, но он все равно не останавливался, хотя не видел у пути ни конца ни края. Куда ни глянь, всюду только тьма. А еще одиночество и тишина.

Заполнявший мир густой сумрак казался осязаемым, лишь изредка сквозь него пробивались лучи света, принося с собой образы и звуки. То обстановку совершенно незнакомой комнаты. То голоса. Вроде бы мужские и один женский. Ладин? То уж вовсе странное – мелодию вступительной заставки «Прожектора перестройки»[19].

И все-таки в какой-то момент тьма отступила, прихватив с собой жар и озноб. Сознание прояснилось, глаза распахнулись.

– Очнулся! – прозвенел совсем рядом девичий голосок. – Па-ап! Слышишь, па-ап? Он очнулся!

Следом раздались тяжелые шаги, приблизились, и над Русланом склонился крепкий бородатый мужчина лет сорока.

– Ну здорóво, браток! – произнес, заглянув в лицо, спросил: – Как себя чувствуешь?

Руслан с трудом разлепил пересохшие спекшиеся губы, кое-как просипел:

– Нормально. – И сразу приподнялся. – Мне в поселок надо.

Мужчина повернул голову, обратился к стоящей неподалеку девушке:

– Маш, принеси ему воды. А лучше отвара.

Та кивнула, без лишних слов сходила куда-то, принесла эмалированную кружку, наполненную чем-то вроде чая насыщенно-травянистого вкуса, теплого и приятного.

Руслан сел, жадно сделал несколько глотков и упрямо повторил:

– Мне в поселок надо.

– Зачем?

– Позвонить.

Мужчина изумленно уставился на него, даже переспросил, думая, что ослышался. Или решил, что Руслан по-прежнему не в себе и бредит. Опять обратился к девушке, которая, скорее всего, была его дочерью:

– Ты градусник куда дела? Убрала?

– Не нужен никакой градусник, – отмахнулся географ, даже разозлился. – Говорю же, я в порядке.

А слабость, гулкая пустота в голове, ломота в мышцах – это абсолютная ерунда. Он с ними справится.

– Ну да, – критично хмыкнул мужчина. – Нашли тебя чуть тепленького на реке, даже думали, не довезем. А потом полтора дня в отключке провалялся, и все с ним в порядке, ага.

– Как полтора? – Руслан едва не застонал от отчаяния и досады, но тут же взял себя в руки, решительно свесил с кровати ноги. – Мне срочно идти надо. – И, пока собеседник снова не принялся его останавливать, пояснил сам: – Там, на базе, на заводской, которая «Речные зори», ребята из города, из интерната. А электричества нет, отключилось. Видимо, где-то провода оборвались. И это еще второго числа случилось. Вечером. А сейчас, получается, уже… – Он запнулся, с трудом подсчитывая в уме.

– Шестое, – подсказал собеседник.

– Шестое, – эхом повторил за ним Руслан. – Уже шестое.

Мужчина, нахмурившись, уставился с пристальной подозрительностью.

– А ты, ненароком, не придумываешь? Точно не прибредилось, пока тут в жару метался? Да еще ж головой ударился.

– Не прибредилось! – взвился Руслан. – Не верите, в третий интернат позвоните. Они подтвердят, что там почти тридцать человек. А я их учитель, географию преподаю. – Он назвал свои имя и фамилию, добавил для весомости: – Еще там, на базе, сторож с женой. Юсуф Маратович и Антонина Петровна. И работница была. Зина. Только она в поселок уехала перед Новым годом.

– Зина? Глухонемая, что ли?

– Да! Она наверняка и сейчас в поселке. Можете у нее спросить. А лучше меня туда отведите. Юсуф сказал, там управление колхозное. Я сам все объясню и позвоню.

Трактор громко рычал, выдыхал из трубы серые клубы дыма, утюжа гусеницами снежную целину, тащил за собой цепочку саней. В первых сидели фельдшер из колхозной больницы и Руслан Юнирович.

Он наотрез отказался оставаться в поселке и на самом деле чувствовал себя вполне сносно. Беспокойство о тех, кто ждал его на базе, наполняло силами, бодрило. Правда, пока ехали, он едва не заснул, но моментально очнулся, как только сани тряхнуло на невидимой неровности.

На этот раз путь занял гораздо больше времени, и хотя трактор активно пёр вперед, его все равно хотелось подогнать. Но вот показались знакомые ворота с огромной надписью «Добро пожаловать!», рождая успокоительное ощущение, что они не просто бесконечно ехали, а действительно приближались к заветной цели.

Однако и волнение тоже возрастало. Ведь с тех пор, как Руслан Юнирович ушел отсюда, прошло почти два дня. И еще этот необъяснимый поступок Юсуфа.

Если бы не глубокий снег, географ давно бы выскочил из саней, помчался вперед, не дожидаясь, и точно бы обогнал, ему так казалось. А трактор наконец-то въехал на территорию, проскрежетал мимо дощатых летних домиков и летней сцены.

Увидев впереди двухэтажный кирпичный корпус, Руслан Юнирович все-таки не выдержал, выпрыгнул еще до того, как сани остановились, кинулся к двери. Ему навстречу выбежала Марина Борисовна, воскликнула:

– Господи! Ну наконец-то! – и тут же нетерпеливо оглянулась. – Пойду скажу, чтоб собирались. И побыстрее. А то уже сил нет. Напасть за напастью.

Она стремительно ринулась назад в здание. Руслан Юнирович нагнал ее, спросил встревоженно:

– А в чем дело?

Марина Борисовна выдала скороговоркой:

– Повариха заболела, отлеживается у себя в домике. Сторож тоже куда-то делся. Наверное, за врачом отправился. И опять не предупредив. Теперь все самим приходится. А вчера вечером Хакимова упала на лестнице. Подвернула ногу, ударилась головой о перила, и с ней случился приступ. И генератор, скорее всего, тоже вырубился. И обед теперь не приготовить. – Похоже, ей не хотелось оставаться на базе даже лишнюю минуту, потому что, выложив новости, она, не делая паузу, сразу распорядилась: – Вы поднимайтесь наверх, а я на кухню загляну. Там у меня Андрюша Разносщиков. – И опять нетерпеливо сорвалась с места, а Руслан Юнирович, махнув заходящему в фойе фельдшеру, направился к лестнице, поднялся на второй этаж и наткнулся на Павла.

Тот, увидев его, изменился в лице, выдохнул ошеломленно:

– Ты? – Но уже через секунду усмехнулся, произнес с претензией: – А мы уж подумали, ты на нас забил. Еще и Лада решила, что нашла твою шапку в подсобке у сторожа. – Указав рукой, констатировал со значением: – А ты вон в шапке.

– Это не моя, – машинально возразил Руслан Юнирович.

– Где тут упавшая девочка? – вклинился в их разговор подошедший фельдшер.

– Пойдемте, – выступил Павел, – я покажу.

А географ устремился к ближайшей двери, постучал, вошел, сообщил громко:

– За нами приехали. Собираемся. И желательно побыстрее. – Затем двинул к следующей.

Правда, у себя в комнатах оказались не все. В двух вообще было абсолютно пусто.

– Ну как всегда! – всплеснула руками присоединившаяся к нему Марина Борисовна. – Вечно этой компании не сидится на месте. И надо же, Светка моя тоже куда-то запропастилась. Может, внизу, в зале?

– И Лада там? – спросил Руслан Юнирович.

Странно, но она ни разу на глаза не попалась.

– Лада? – задумчиво проговорила воспитательница. – Нет, она еще в подвале, наверное. Они с Храмовым отправились туда генератор проверить. Сейчас схожу, позову. А вы, Руслан Юнирович, пока свои вещи соберите. Вы ведь один не собранный, а мы давно уже приготовились.

Он не стал спорить, прошел в комнату, которую делил с Павлом, торопливо покидал в сумку одежду, в том числе и лежавшую на стопке постельного белья свою трикотажную шапку с бурым пятном. И не захотел больше ждать, чуть ли не бегом бросился к выходу, чтобы побыстрее увидеть Ладу.

Про заднюю дверь он даже не подумал, выскочил через главную, обогнул здание и нашел там всех: и Марину Борисовну, и ее Свету, и других ребят – Бармуту, Заветова, Сарафанова, Каширину. Те стояли неподвижно, будто окаменевшие, видимо, сраженные новостью и не сразу в нее поверившие.

– И чего вы не торопитесь? – воскликнул Руслан Юнирович, подходя. – Еще и раздетые на морозе. Закаляетесь?

– Да! – выдохнула Марина Борисовна вроде как с облегчением, потом скомандовала резко: – Ну-ка, все быстро по комнатам! За нами приехали. Берем вещи, как следует одеваемся и спускаемся вниз в фойе.

Ребята зашевелились, отводя взгляды, зашагали к заднему выходу. Только Света осталась на месте.

– А ты чего?

Она, не ответив, шагнула к подвальной двери, вынув из петель навесной замок и, дернув за ручку, распахнула.

Руслан Юнирович, конечно, удивился. Зачем было запирать, когда внутри кто-то есть? Но почти мгновенно забыл обо всем, когда увидел Ладу. Она тоже увидела его, негромко и чуть недоверчиво прошептала:

– Руслан? – и кинулась навстречу.

В комнату заглянул дежурный.

– Бармута, к тебе пришли!

Димка поднялся с дивана. Прикидывая, кто бы это мог быть – неужели мать, у которой никак не получалось устроить личную жизнь, наконец-то вспомнила о нем и приехала? Спустился на первый этаж, но застал там только семейную пару. Кажется, пожилую. Со спины точно не определишь.

Она невысокая, полная, в длинном пальто, на меховом воротнике которого празднично поблескивали снежинки. Он среднего роста, чуть сутулый, без верхней одежды, зато в шапке-ушанке и полосатом шарфе.

Услышали Димкины шаги и обернулись. А его словно к полу пригвоздило.

– Вот, решили тебя навестить. Раз уж в городе. Пирожки привезли. Специально напекла.

Повариха тетя Тоня ласково улыбнулась, переглянулась с мужем. Тот кивнул, но слишком сильно, отчего шея его стеклянно хрустнула. По ней поползла неровная трещина, с каждым мгновением сильнее разветвляясь и становясь шире.

Тетя Тоня досадливо прицокнула языком, вскинула руки, покрепче затянула темный с белыми полосками шарф, не давая голове дворника отвалиться.

– Замерз он, – оправдала виновато. – Так-то ничего. Только тепло не переносит.

Между тем трещинки поднялись выше, разбежались по Юсуфовым щекам, кроша их. Разрушенная плоть осыпáлась вниз мерцающими осколками и снежной пылью.

Димка посмотрел под ноги, но увидел не пол. Лед. Опять поднял взгляд и понял, что стоит не в фойе жилого корпуса, а посреди замерзшего водохранилища. И лед на нем прозрачный-прозрачный. Сквозь него хорошо видно лагерь на дне и снующих по нему пионеров в белых рубашках и алых галстуках.

– Ты возьми. Кушай.

Тетя Тоня протянула Димке тарелку с двумя румяными аппетитными пирожками, и он моментально ощутил зверский голод. Торопливо схватил один, надкусил. Зубы клацнули обо что-то твердое.

Димка отодвинул пирожок от рта, пригляделся. Вместо начинки из него торчали скрюченные, посиневшие от холода человеческие пальцы.

– И как? Вкусно? – встревоженно осведомилась повариха.

– Мы теперь часто станем к тебе приходить, – пообещал дворник, продолжая трескаться и рассыпаться, но не сводя с Димки мертвых стеклянных глаз. – Будешь нас ждать?

– Нет. Нет! Нет!!!

Димка не выдержал, с размаха врезал ему кулаком, и сразу белое снежное сияние сменилось густой темнотой.

Он находился не посреди водохранилища и даже не в фойе жилого корпуса, а в интернатской спальне. Сидел в кровати, мокрый от холодного пота, и пялился в никуда невидящим взглядом. Сердце бешено колотилось о ребра, в ушах звенел собственный беззвучный крик.

На соседней кровати зашевелился Жека Заветов, приподнялся над подушкой, спросил:

– Димон, ты чего? – Но тут же сам и ответил: – Опять приснилось?

Да, опять. Однако подтверждать Димка не стал, наоборот, помотал головой, будто это могло помочь избавить от жутких образов, вытряхнув их из сознания. Но те никак не желали убираться: постоянно вылезали в ночных кошмарах, тревожили странными совпадениями, разъедали изнутри, словно ржавчина.

Это было хуже самого жесткого наказания – помнить. Особенно пустой стеклянный взгляд из-под полуопущенных век, который, казалось, направлен именно на тебя.

Сейчас Димка с трудом представлял, как у них хватило решимости дотронуться до мертвого тела, перевалить его на подстеленный пододеяльник. И все же они справились, а Жека сразу набросил сверху простыню, чтобы их жуткая ноша слилась по цвету со снегом, стала почти незаметной: не только для посторонних, но и для них самих.

Димка с Сарафановым тянули, а Жека шел сзади, следил, чтобы дворник не сполз с пододеяльника и укрывавшая его простыня тоже. Нарочно выбирая путь не по открытому месту, а по кустам, между деревьев, они оттащили его к летним домикам, скатили в небольшую дренажную канаву, засыпали сверху снегом.

Если не знаешь, ни за что не найдешь. По крайней мере до весны, пока снег не начнет таять.

Хотя на территории базы дворника и не искали, посчитали, тот сбежал куда подальше после «нападения» на географа. И с ребятами случившееся никак не связали, даже расспрашивать про него не стали. Но, если бы и стали, они все равно бы не сказали правду, все равно бы непробиваемо молчали. Потому что поклялись!

Однако их троих – Димку, Жеку, Сарафанова – поставили на учет в детскую комнату милиции. Но исключительно за драку и глупое хулиганство: за то, что заперли в подвале Бессмертнову с Храмовым и вожатую.

Про «Белых тигров» тоже никто не проронил ни слова. Даже Илья с Майкой.

Когда выясняли причины драки, Храмов, повторяя за ними, отвечал, что ничего особенного. Ну как обычно у пацанов бывает? Не сошлись во мнениях, поспорили, поссорились, не справились с эмоциями, потому и разодрались. А Майя, скорее всего, молчала из-за Тани, даже несмотря на то, что сейчас с ней почти не общалась.

После возвращения в интернат Каширина долго таскалась за подругой, клянчила:

– Май, ну Май! Ну прости. Не знаю, что на меня нашло. Мне просто обидно стало, что ты больше не со мной, а с ним. Вот я и разозлилась. Мы же всегда и везде вместе были, а тут… Майка, ну правда! Я больше никогда-никогда так не сделаю. Ну пожалуйста, пожалуйста, прости.

– Я уж простила, – говорила ей Майя. – Но это ничего не меняет. Сама не знаю почему, но не меняет. Тань, извини, не могу.

Каширина ходила как в воду опущенная, смотрела волком, огрызалась. А однажды Димка с Жекой застали ее в слезах и поразились: такое они видели впервые. Чтобы Танюха плакала?

Попытались выяснить, что случилось, а она взбесилась, набросилась на них с кулаками, но только наорала, оттолкнула и сбежала. И Димке почему-то стало жалко, что действительно не побила. Он бы не защищался, не останавливал.

Павел ушел из интерната сразу после каникул – практика закончилась – и больше не появлялся. Но он тут и ни при чем – он просто предложил им игру, а дальше… Дальше они сами.

Время неумолимо летело вперед, зима уже подходила к концу. Всё двигалось, всё менялось, и только они будто навсегда застряли в той треклятой неделе января, намертво прикованные к ней гнетущими воспоминаниями.

В комнату отдыха заглянул дежурный. Точнее, дежурная, смуглая черноволосая девчонка класса из пятого.

– Тебе чего? – недовольно буркнул сидящий на диване Димка.

Она с любопытством уставилась на него, уточнила:

– Это ведь ты Бармута?

– Ну да, я, – подтвердил Димка.

Девчонка улыбнулась и сообщила с многозначительным нажимом:

– К тебе пришли!

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Имеется в виду песня «Белые розы» группы «Ласковый май». Музыка и слова С. Кузнецова.

Песня из советского телефильма «Чародеи». Музыка Е. Крылатова, слова Л. Дербенева.

Также «Белочки-собачки», «Белки-собачки», «Мяч по кругу», «Поймай мяч». Игра с мячом, во время которой играющие встают в круг и перекидывают/передают друг другу мяч, а водящий (водящие) пытается его выхватить или отнять.

Портативная игровая консоль серии «Электроника ИМ» с игрой, в которой волк ловит корзиной яйца, очень популярная в восьмидесятых годах прошлого века. Среди детей бытовал миф, что, если набрать в ней 1000 очков, консоль покажет серию мультфильма «Ну, погоди!» или на экран выбежит заяц и подарит волку букет цветов.

Вак беляш, вак бэлиш – традиционное блюдо тюркских народов: татарской, башкирской, калмыцкой, ногайской и казахской кухонь. Небольшой округлый открытый пирожок из пресного или дрожжевого теста с мясной начинкой.

Горбачев Михаил Сергеевич (1931–2022) – советский и российский государственный, политический, партийный и общественный деятель, глава СССР с 1988 по 1991 г. Первый и единственный президент СССР (1990–1991).

Граф Калиостро (настоящее имя Джузеппе Джованни Батиста Винченцо Пьетро Антонио Маттео Франко Бальсамо) (1743–1795) – итальянский мистик, алхимик, авантюрист. Согласно некоторым источникам, владел так называемым животным магнетизмом, предшественником гипноза.

Вольф Григорьевич (Гершкович) Мессинг (1899–1974) – советский эстрадный артист (менталист), выступавший с психологическими опытами по чтению мыслей, заслуженный артист РСФСР. Утверждал, что владел гипнозом, и помогал раскрывать различные преступления с помощью своих экстрасенсорных способностей.

Павел имеет в виду крылатое выражение, известное в ряде языков, в том числе в русском: «Благими намерениями вымощена дорога в ад». На его авторство претендует сразу несколько британских литераторов и мыслителей: Джордж Герберт, Самуэль Джонсон, Вальтер Скотт.

Шервудские разбойники – легендарный отряд под предводительством Робин Гуда. Согласно английским народным балладам, они жили в Шервудском лесу около города Ноттингема, наказывали злых и жадных, грабили богатых, а добытое раздавали беднякам.

Также фригийский (фракийский) колпак, головной убор древних фригийцев, обычно красного цвета. Во времена Великой французской революции стал символом борьбы за свободу и равенство.

Киноактер, каскадер, режиссер сербского происхождения. Наиболее известен ролями индейцев (Чингачгука, Виннету, Текумзе и других) в немецких вестернах («Чингачгук Большой Змей», «Сыновья Большой Медведицы», «Золото апачей» и т. д.).

Мишель де Нотрдам, больше известный как Нострадамус (1503–1566) – французский врач-фармацевт, писатель, поэт, астролог и алхимик. Знаменит своими пророчествами, собранными в астрологические альманахи «Центурии».

Аббревиатура от «жилищно-эксплуатационная контора». Первичное подразделение единой системы домоуправления в СССР, которое занималось обслуживанием домов государственного жилого фонда, а также общественной и социальной деятельностью.

Аббревиатура от «умственно отсталый».

Общее название серии социально-психологических экспериментов по изучению причин межгрупповых конфликтов в условиях, «приближенных к естественным». Проводились психологом Музафером Шерифом и его коллегами в период с 1948 по 1961 год.

Пятидневный психологический эксперимент, который в апреле 1967 года провел в американской средней школе учитель истории Рон Джонс с целью наглядно объяснить ученикам, что такое диктатура и почему жители Германии поддержали власть нацистов. Именно этот эксперимент и взял за основу Павел.

Серия из шести социально-психологических экспериментов, разработанных и проведенных в 1971 году кандидатом психологических наук Валерией Мухиной для научно-популярного фильма Феликса Соболева.

Информационно-аналитическая передача, которая выходила на советском телевидении в конце 80-х годов.