Ворон был юн и ещё умел удивляться. Крылья его окрепли и уже в полной мере дарили радость полёта. Он кружил в утреннем небе, наслаждаясь видами вокруг и чувством неограниченной свободы. Его внимательный взгляд скользил по миру, принося новые знания и впечатления.

Внизу раскинулся во все стороны безбрежный океан тайги. Верхушки вековых деревьев колыхались под ветром, будто волны, и ворон с удовольствием парил над безмолвным зелёным простором, впервые оказавшись так далеко от мест, где родился.

Ему нравилось небо — холодное, прозрачное, с лёгкой проседью облаков. Нравился игривый ветер, перебирающий его перья. Нравились горы вдали, похожие на лежащих медведей-великанов, сторожащих покой тайги. Он с интересом оглядывал всё с высоты: ручьи, посверкивающие на солнце, каменные россыпи на склонах покатых увалов, следы зверей на глинистых берегах рек. Мир внизу был живым и казался безмятежным.

Вдруг он заметил движение среди деревьев и присмотрелся.

В глубине леса, в самой чаще, меж поваленных стволов, пробирался человек. Ворон замедлил полёт и с любопытством следил за странным двуногим, оказавшимся так далеко от своих сородичей. Он пролетел немного вперёд, посмотреть, куда же тот идёт.

Дальше лес расступался, давая место лугу. На границе между ними зияло тёмным пятном озерцо. Вода его напоминала чёрный, не отражающий свет зрачок. Ветер не тревожил её поверхность, гладкую и мёртвую. Эта вода не пела, не журчала и не дышала. Она смотрела вверх недобрым взглядом.

Неподалёку на берегу стояло покинутое жилище людей — посеревшие от времени, в пятнах лишайника, но всё ещё величественное. В отличие от озерца оно казалось живым, словно израненный затаившийся зверь.

Ворон замедлил полёт. Холод коснулся его перьев. От воды тянуло опасностью. Даже воздух здесь был каким-то тяжёлым, с трудом наполнявшим лёгкие.

Он чувствовал, что не стоит тревожить это место, оно не ждало гостей. Ворон каркнул хрипло и повернул обратно. Он взлетал всё выше, стремясь туда, где светлее, где поёт ветер и ласкает солнце.

И прежде чем навсегда покинуть это недоброе место, он бросил последний взгляд вниз.

Крохотная человеческая фигурка упрямо двигалась вперёд.

Всё было, как описывали легенды: лесная чаща расступилась, и я увидел перед собой старый заброшенный особняк. Серое от времени строение стояло на берегу небольшого болотца, окружённое мрачным вековым лесом. Сквозь неясную пелену тумана в пасмурном небе проглядывали две далёкие сопки.

Место мне сразу не понравилось. Здесь было мертвенно тихо, как если бы я находился внутри написанной каким-то угрюмым художником картины. Лишь лёгкое покачивание травы да рябь, пробегающая по зеркалу воды, нарушали эту иллюзию. Птицы не пели, не жужжали насекомые.

Я оглядел особняк. Нижний этаж здания был оплетён разросшимися травами, отчего впечатление запустения и заброшенности только усиливалось.

Вход, похоже, находился с обратной стороны дома, и я двинулся к нему, обходя болото слева. Вода в нём была чёрная, и от неё исходило хоть и слабое, но вполне ощутимое зловоние.

Шёл осторожно. Мне привычно странствовать в одиночку по безлюдным и опасным местам, а потому страха не было. Как и не было чувства опасности в этом безрадостном пейзаже. Лишь гнетущее ощущение мертвенности этого места.

Парадный вход, как и ожидалось, оказался обращённым к горам. От него разбегались давно нехоженые, но всё ещё приметные дорожки и одна большая дорога, струившаяся вдаль к сопкам.

Собственно, по ней я и добрался сюда. Но, увидев старый, чудом сохранившийся указатель, что до Ирия осталось десять вёрст, я решил сделать крюк по лесу, чтобы не выходить к усадьбе в лоб. Мало ли. Всегда лучше сначала понаблюдать издали и заходить с тыла. Но, оказалось, здесь таиться было незачем, так что бдительность проявлял скорее по привычке.

Дорожки, расходившиеся паутинками от особняка, были выложены брусчаткой. Но имелись и протоптанные тропы, явно не звериные. На границе с лесом виднелись какие-то хозяйственные постройки. Брёвна и доски посерели от времени, а поднявшаяся поросль уже начала скрывать стены.

Я подумал, что скоро наступят сумерки, и решил, что осмотрю всю усадьбу утром, а пока нужно было устраиваться на ночлег. Хорошо бы до заката осмотреть дом изнутри и найти место, где можно безопасно поспать. Путь сюда был довольно долгим и непростым, а потому тело ныло и требовало отдыха после длительных переходов по тайге.

Скинув с плеча винтовку, я поднялся по ступенькам крыльца. Доски были старые, но добротные. Ни одна из ступеней ещё не прогнила и не провалилась.

Парадная дверь была массивной, двухстворчатой, украшенной красивой резьбой с русскими народными орнаментами. Я потрогал ручку. Та подалась, и между створками появилась узкая щель. Открыто. Кто бы здесь ни жил последним, он не счёл нужным закрыть дом перед уходом. Впрочем, вполне возможно, никто никуда и не уходил. Бывает, что смертный час застаёт дома. А если ты живёшь один в глуши, то и дверь закрыть некому.

Холл встретил меня тишиной и толстым слоем пыли на некогда красивом паркете. Я не спешил идти вперёд, осматривая, насколько мне позволял вечерний свет, пол. Никаких следов я на нём не заметил. Похоже, здесь давно никто не ходил.

Это обстоятельство меня немного успокоило. Я повесил винтовку на плечо и начал осматриваться. В дальнем конце холла была большая лестница, которая раздваивалась, уводя на второй этаж правого и левого крыльев особняка. Её также покрывал слой пыли, штукатурки, осыпавшейся с потолка, и какого-то мусора.

Немного поразмыслив, я повернулся к парадной двери и задвинул тяжёлый кованый засов. Неизвестно, есть ли в доме другие входы (наверняка есть) и закрыты ли они, но времени на полноценную разведку не оставалось. Оставалось надеяться, что закрыты.

Я решил подняться, чтобы при свете уходящего дня осмотреть окрестности из окон. Лестница была деревянной, с массивными резными перилами, хранившими память о былой роскоши и мастерской руке краснодеревщика, когда-то их сработавшего.

Первый шаг отозвался негромким, но отчётливо прозвучавшим в тишине поскрипыванием. Это было замечательно. Я решил обосноваться на ночь наверху, и если ночью пожалуют незваные гости, их будет слышно.

Медленно я поднялся по лестнице, прислушиваясь, но мои шаги были единственными звуками, нарушавшими покой мёртвого дома.

Лестница привела меня в просторную гостиную, которая когда-то служила местом отдыха хозяев. Посреди комнаты стояли стол и диван, обшитый кожей. За диваном у стены виднелся стеллаж, на котором угадывались в неясных тенях запылённые бутылки.

На столе тоже стояли бутылки. Все они были открыты и пусты. Тот факт, что они были не убраны со стола, говорил о том, что дом был покинут внезапно. Или хозяева не заботились об уборке в свои последние дни.

Я подошёл к одному из широких окон. Из него открывался вид на сопки, дорогу, прямой линией уходящей к лесу через неухоженный и годами не кошенный луг. Не увидев ничего, заслуживающего внимания, я вернулся к дивану, смахнул с него пыль и присел.

На удивление, диван был исправен, пружины нигде не выпирали, а кожа нигде не потрескалась. Похоже, эту вещь делали на века. Но, зная личность бывшего хозяина, трудно представить, что он экономил на мебели.

В пыли, покрывавшей пол гостиной, также не было никаких следов. Можно было не беспокоиться о том, что в соседних комнатах подстерегает какая-то опасность. И я решил, что посплю эту ночь на диване, а утром осмотрюсь как следует и намечу план действий.

Прежде чем приступить к поискам, которые меня сюда привели, нужно было убедиться, что здесь безопасно, насколько может быть безопасной для одинокого странника тайга.

Это место уже много лет заброшено и пользуется дурной славой. Мне даже людей, знавших в него дорогу, удалось отыскать с трудом.

Называлось оно «Ирий». Так в древности язычники на Руси именовали рай. Когда-то Ирий был процветающей загородной усадьбой, где проживал известный промышленник Михаил Николаевич Стужин. Он построил эту резиденцию для своей дочери, которая была больна. Оказалось, что вода местного озера помогает ей поправляться, и отец обустроил роскошное жилище прямо в сердце тайги.

Некоторое время дела в Ирии шли хорошо, но потом в усадьбе начали происходить странные события. В нём пропадали и внезапно умирали люди и животные. Дурная слава пошла по округе, и никто больше не хотел туда ехать.

В конце концов в доме остались лишь Стужин и его дочь Софья. А потом исчезли и они.

Местные жители — народ суеверный, а чаща непроходимого леса таит в себе немало неожиданностей. Никто не захотел проверять рассказы сбежавших из поместья людей, и постепенно история Ирия обросла мистическими подробностями, превратившись в пугающую легенду.

Впрочем, конечно, горячие головы нашлись. Те, кто захотел проверить правдивость того, что усадьба вымерла. Тем более, что о богатстве Стужина знали все, и соблазн разграбить оставленное им имущество был велик.

Спустя год после того, как поместье покинул последний человек, принёсший оттуда новости, туда отправились трое искателей приключений. И пропали. Через год и ещё через год снова были снаряжены две экспедиции. Но одна вернулась, якобы не найдя Ирий, а другая тоже пропала.

Я бы подумал, что второй отряд нашёл усадьбу и разграбил её, припрятав и потом потихоньку сбыв ценности. Если бы не обстоятельство, что после этого туда отправилась третья группа и пропала, как и первая.

Целых два года ушло у меня на то, чтобы собрать разрозненные сведения от участников тех событий и подготовиться к этой авантюре, прежде чем я ступил на эту бесприютную странную землю.

Я подошёл к стеллажу и осмотрел бутылки. В них были коньяки и вина. Все дорогих марок. Бутылки были запечатаны. Грех пропадать такому добру. Пожалуй, глоток хорошего коньяка не помешал бы мне перед сном, тем более ночь обещала быть прохладной, а с розжигом камина я решил повременить.

Мой выбор пал на бутылку A.E. DOR. Было странно встретить такую изысканную редкость в такой глуши, где почти не бывает белых людей. Кто бы мог подумать, что среди дремучего векового леса судьба угостит меня дорогим коньяком, который и в столице-то не просто найти?

Сургуч, которым была залита пробка, я срезал походным ножом, а на столе среди пустых бутылок отыскался штопор. Похоже, хозяин, если это был он, не утруждал себя уборкой в последние дни.

Я сделал большой глоток. Ароматная жидкость приятно обожгла гортань и стекла вниз, разливаясь по телу теплом. Усталость от долгого путешествия понемногу брала своё, но сон пока не заключил меня в свои объятия. Я поставил бутылку рядом, прилёг на диван и стал вспоминать.

Двумя годами ранее. Санкт-Петербург

Проспал я довольно долго. И это было немного странно. Обычно меня будит пение птиц. Но за окном было мертвенно тихо. Впрочем, долгий сон можно списать и на усталость от трудного похода.

Я поднялся с дивана, на котором уснул вечером, немного размялся, чтобы разогнать кровь, и решил отправиться на разведку.

Нужно было осмотреть окрестности и усадьбу, чтобы попытаться распутать клубок загадок, которые породила эта тёмная история.

Я спустился в холл, с удовлетворением отметив, что мои следы так и остались единственным свидетельством пребывания тут человека за прошедшую ночь.

День за дверью был хмурым, таким же, как и вчера. По лугу перед входом стелился до самого леса туман, скрывая частично вековые деревья. Была в этом какая-то атмосфера готического романа, с той лишь разницей, что находился я не на улочках старой Европы, а был затерян в бесконечных просторах сибирской тайги.

Выбрав одну из мощённых серым камнем дорожек, я зашагал к краю леса, где неясно угадывались руины каких-то строений. Пока я шёл, я рассматривал луг. Меня смущало, что травы и кустарники на нём были низкими, выродившимися. Создавалось впечатление, что нечто подавляло их рост. Вместе с густым туманом и пронзительной тишиной это усиливало недоброе впечатление, исходившее от этого места.

Я продолжал прислушиваться, но тишину так ничего и не нарушало. Ветра не было, а потому из леса не доносилось ни шелеста, ни скрипа деревьев. Лишь мои шаги по брусчатке были единственным источником звуков в этом сонном царстве. Когда до развалин осталось саженей пятьдесят, стали видны кости, торчавшие из жухлого низкого травостоя. К ним я и направился.

Кости были старыми. Дожди, снега, ветер и солнце давно выбелили их, и они уже успели частично врасти в неприветливую здешнюю землю.

Это был скелет лошади, которая, видимо, пала и не была захоронена. И это подтверждало рассказ конюха о странной хвори, поразившей лошадей, а позже и людей. Что ж, тут ничего сверхъестественного не было. Эти дикие места только-только начали системно изучаться учёными, а потому я вполне допускал, что в этих краях могут существовать болезни, до сих пор неизвестные современной науке. Нужно будет осторожно относиться к местной пище и воде, если, конечно, мне вообще удастся тут добыть пропитание.

Я двинулся дальше к развалинам. В отличие от особняка, время не пощадило это строение. Серые доски, покрытые узором бурых лишайников, местами прогнили, а прошедшие годы выгрызли в стенах и крыше дыры.

В вытянутой постройке угадывалась конюшня, что было ожидаемо, учитывая мою находку. В торце обнаружился вход. Истлевшее дерево перестало держать когда-то тяжёлую дверь, петли вывернулись, и обе створки теперь лежали на земле, по бокам от зияющего тёмного провала.

На некоторое время я задумался, стоит ли вообще заходить внутрь. Что я там могу найти? Но сомнения были побеждены мыслью, что я проделал сюда длинный как по расстоянию, так и по времени путь, а потому должен подойти к разгадке тайны Ирия скрупулёзно, не упуская ничего. Иногда подсказки находятся в самых неожиданных местах.

Бывает, что старые здания населяют звери. Поэтому я скинул с плеча винтовку и двинулся вперёд, готовый в случае опасности стрелять. Стараясь ступать по возможности бесшумно, я вошёл под своды разрушающейся постройки. Немного постоял, давая глазам привыкнуть к окружившему меня полумраку.

Конюшня была добротной. Вначале обнаружилось несколько хозяйственных помещений, включая амуничник и фуражную. Далее следовал длинный коридор с чередой денников по обе стороны. В конце также имелся выход. Двери его удержались на петлях и были приоткрыты.

Я шёл, методично заглядывая в каждый денник, но все они были пусты. Обойдя конюшню, я не нашёл ничего примечательного и вышел из другого торца постройки.

Конечно, было заманчиво посвятить первый же день обследованию Ирия. Но прежде нужно было озаботиться вещами прозаичными. В пешем походе не унести с собой много провизии, а потому нужно уметь добыть пропитание в тайге. Это является ключевым навыком выживания в любом авантюрном приключении вроде моего. И если запасы еды у меня кое-какие имелись и можно на время затянуть пояс, то найти источник воды было необходимо в кратчайший срок, так как, возможно, мне придётся провести здесь довольно долгое время. А зловонное озеро возле особняка не внушало доверия.

В душе я надеялся, что быстро найду разгадку этого места. Но лучше заранее обеспечить себя всем необходимым и разобраться с главными вопросами существования, а уж потом заниматься расследованием.

По дороге сюда я запомнил ручей, пересекавший мой путь. Он был довольно близко, примерно в двух верстах. Стоило снова разыскать его, а заодно выяснить, нет ли других, более близких ручьёв или родников. Также мне хотелось узнать, где заканчивается эта полоса мертвенной тишины в лесу и появляются звери и птицы.

Я двинулся к дороге, которая уводила от Ирия. К чему ломать ноги по лесу, если можно было пройти пусть по заросшей, нехоженой, но всё же дороге?

Луг, окружавший поместье, закончился. Деревья сомкнули кроны над моей головой. Захрустела под ногами опавшая хвоя. Я оглянулся, охватывая взглядом целиком весь пейзаж.

Мне представилось, как давно, двенадцать с лишним лет назад, по этому самому месту проезжал экипаж, на котором приехала в усадьбу Соня Стужина с отцом. Я знал, что это случилось весной.

Луговые цветы, должно быть, уже распустились, расцвечивая зелёное полотно травы вокруг новенького и уютного особняка. Деловито жужжали шмели, щебетали птицы, работники, трудившиеся вокруг усадьбы, оторвавшись от повседневных дел, приветливо улыбались и кланялись молодой хозяйке, а из трубы валил дымок, говорящий о том, что на кухне готовят что-то вкусное к приезду Стужиных.

Должно быть, картина в самом деле была райской и идиллической. Но по какой-то причине благодать ушла из этого места, уступив место тишине и тлену.

Я продолжил путь по старой дороге, шагая всё дальше вглубь леса. Двигался медленно, внимательно присматриваясь к стене окружавших меня деревьев и к земле под ногами. Если глаз набит, то обязательно найдёшь признаки жизни — отметины от когтей рыси на коре, след животного на влажной почве, гнездо на развилке веток, порои кабанов или помёт птицы под деревом, где она любит присаживаться.

Барабанная дробь прозвучала так неожиданно, что я вздрогнул. Не было ничего устрашающего в этом привычном звуке — где-то рядом занимался поиском добычи дятел. Просто мой мозг слишком привык к лесному безмолвию, окружающему усадьбу. Я даже обрадовался и пошёл на стук. Хотелось увидеть кого-нибудь живого.

Птица сидела неподалёку, деловито долбя ствол. Вся чёрная, с красной «шапочкой» на голове. Желна. Дятел, заметив меня, спрятался за ствол и замер, потом не вытерпел и выглянул. Я подмигнул ему и зашагал дальше.

Чуть позже нашёлся и ручей. Лес по мере удаления от Ирия оживал. Стало слышно пение птиц, да и насекомые попадались на глаза. Вверх по ручью в одном месте на влажном берегу обнаружились заячьи следы, где косой остановился попить. Значит, с голоду не помру.

Вода в ручье оказалась холодной и вкусной. Было приятно умыться и почувствовать свежесть на лице.

Взбодрившись, я продолжил разведку.

Оглядев место, где наследил заяц, я обнаружил узкую звериную тропку, выходящую к берегу. Пройдясь вдоль неё, выбрал место, где было удобно поставить петлю.

Несколько свитых из конского волоса петель я специально прихватил с собой, заранее решив, что ружьём пользоваться по возможности не буду.

Одну из них я приладил над тропой, решив, что вернусь сюда завтра с рассветом и проверю ловушку.

Можно было, конечно, подкараулить и подстрелить зверя, но я пока не хотел стрелять, чтобы не выдавать себя, если вдруг в окрестностях кто-то живёт.

Выстрел в тайге слышен далеко, и звук его ни с чем не спутать. Лучше на всякий случай без нужды не шуметь. И беречь патроны. Да и время, которое придётся провести в засаде, лучше потратить на разведку.

Запасы у меня ещё были, и в ближайшие дни голод не грозил. Хотелось быстрее решить насущные задачи и заняться разгадкой Ирия. У меня было двойственное чувство: я любил тайны и приключения, но заброшенная усадьба вызывала чувство какой-то необъяснимой опасности и тоски. Не было никакого желания проводить там лишние дни.

Я снял с пояса флягу, достал из кармана куртки вторую, опорожнил их и наполнил свежей водой. Можно возвращаться. Ещё остаётся время осмотреть какую-то часть особняка и найти если не ответы, то хотя бы какие-то зацепки, которые помогут распутать клубок тайны, окружавшей исчезновение Стужиных.

Но планам моим не суждено было сбыться.

Я собрался было идти к Ирию и выбрался с берега ручья обратно на дорогу, когда на неё из густого непроглядного подлеска бесшумной серой тенью выскочил зверь.

— Знаете, Никон Архипович, а мне нравится ваше предложение. Этот вопрос, так или иначе, всегда оставался для нас нерешённым. С годами он хоть и стал менее острым, но всё же было бы хорошо поставить в нём точку. Правда, брат? — спросил дородный лощёный мужчина, сидевший в кресле за огромным столом. Его звали Никифор Аркадьевич Степанцов. А вопрос он адресовал старшему брату — Фёдору Аркадьевичу, такому же дородному и лощёному, стоявшему неподалёку и дымившему в задумчивости сигарой.

Фёдор Аркадьевич выпустил густой сизый клуб и произнёс:

— Соглашусь. Дело деликатное. И мы готовы в нём поучаствовать. Наш интерес в нём понятен, но хотелось бы понять, что вы хотите получить от этого предприятия?

Братья Степанцовы были племянниками по матери известного и таинственно пропавшего промышленника Стужина. И самое главное — были его наследниками. Люди они были предприимчивые и к моменту пропажи своего дяди уже имевшие капитал и дело. Они занимались табаком.

Когда признали Стужина и его дочь официально пропавшими, они вступили в наследство, но продолжать труды родственника не стали, решив заниматься тем, в чём они разбирались. Они довольно выгодно продали заводы и рудники дяди его конкурентам, а на вырученные деньги развили своё дело, построив несколько новых табачных фабрик, обширные складские помещения и открыв несколько розничных магазинов в крупных городах империи.

Табачный лист им поставлялся с Кавказа, из Крыма и Турции. Особым спросом в верхних слоях общества пользовались сигары, которые братья везли с Кубы и Филиппин. Их последним приобретением стало большое грузовое судно для собственной перевозки сигар и особенно качественного табачного листа из-за океана.

И хотя наследниками они стали вполне официально и действовали исключительно в рамках законности с полученным наследством, всё же их тяготил факт, что тело дяди так и не было найдено и смерть его была лишь допущением. Им хотелось получить определённость в этом вопросе. С одной стороны, как бизнесменам, с другой стороны, как родственникам. Собственно, они были в хороших отношениях с братом матери и не желали смерти дяди ради его капиталов.

Меж ними даже обсуждался вопрос, что будет, если дядя вдруг обнаружится. Ведь продажа его дела была, по их мнению, мерой вынужденной, чтобы дело это не обанкротилось, а деньги были преумножены там, где они преуспевали сами.

Николай Архипович Суздалев, которому адресовал вопрос один из братьев, на некоторое время задумался и произнёс:

— Как я вам уже сказал, я еду в экспедицию в те края. Частным консультантом. История Стужина меня заинтересовала. И я думал, что, окончив свои дела, я мог бы взяться за разгадку тайны. Однако я не знаю, насколько это затянет моё возвращение, да и к тому же мне придётся понести определённые расходы, к которым я, честно сказать, не готов лишь ради удовольствия удовлетворить своё любопытство. Вот я и подумал, что если бы вы взялись понести некоторые финансовые неудобства, конечно, имей вы к этому делу интерес, возможно, мы сможем поставить точку в этом запутанном деле.

— А о какой сумме идёт речь? — осведомился Никифор Аркадьевич.

Суздалев назвал сумму и добавил:

— Естественно, я не могу вам гарантировать, что тайна будет разгадана, но результаты моего путешествия будут представлены вам в полном объёме. Если же по каким-то причинам я не смогу добраться до Ирия, я верну вам остаток за минусом фактически израсходованных средств. Правда, поручительством достоверности полученных в ходе экспедиции сведений могут быть только мои честное слово и репутация.

— Этого нам вполне достаточно, Николай Архипович. Да и сумму вы назвали весьма скромную. Я полагаю, мы сможем её удвоить, — сказал Никифор Аркадьевич и посмотрел на брата, тот выпустил клуб дыма и кивнул, после чего Степанцов продолжил: — А о размере премии мы договоримся по вашем возвращении, в зависимости от результатов экспедиции. Согласны?

— Это больше, чем я рассчитывал, — ответил Суздалев и улыбнулся: — Да я и сам не привык делить шкуру неубитого медведя.

Они ещё некоторое время обсуждали детали, после чего расстались, скрепив свой договор крепкими рукопожатиями.

Волк. Я замер, вглядываясь в зверя. Удивительно, что он вышел вот так, не таясь. Волк смотрел на меня, поводя головой из стороны в сторону. Пасть его была открыта, бока тяжело вздымались и опадали, как после долгого бега.

Рука моя невольно потянулась к ружью, висевшему на плече. Я бросил быстрый взгляд на ближайшие деревья. Пожалуй, успею забраться. Если понадобится, можно пристрелить его, сидя на ветке. Но вдруг обойдётся.

Хищник постоял, ворочая головой, и потрусил ко мне. И было в его движении что-то неестественное. Бег его был небыстрым, прерывистым. Он забирал то влево, то вправо. Хвост был поджат, голова клонилась к земле, и я заметил, как из его пасти срывается на землю слюна. Бешеный!

Только этого ещё не хватало! Один укус, и меня ждёт верная мучительная смерть. Я ринулся к ближайшему дереву. Нижняя ветка росла высоко, но я допрыгнул, подтянулся рывком, и тут она неожиданно обломилась.

Приземление было неудачным: под ногу попался камень, я потерял равновесие и перекувыркнулся через спину. Время шло на секунды. И было уже не до соблюдения осторожности. Ружьё как бы само спрыгнуло с плеча и удобно легло в руки. Глаза моментально нашли цель. Волк сбежал с дороги, нас отделяло шагов двадцать и полоса редких кустов. Не лучшая позиция для стрельбы, но выбирать не приходилось.

Присев на одно колено, я вскинул ружьё, прицелился, задержал дыхание и спустил курок. Прогремел выстрел. Приклад привычно толкнул в плечо. Зверь дёрнулся, коротко взвизгнул, но продолжил свой бег. Промазал. Я чертыхнулся и отбросил оружие на землю. Перезаряжать и целиться времени не было. Выхватив из кобуры наган, я взвёл курок и отступил на шаг, прижавшись к стволу дерева спиной. Десять шагов. Волк проламывался сквозь кусты. Голова с ощеренной пастью вынырнула из поросли. Пять шагов. Выстрел.

Волк будто налетел на невидимое препятствие и неуклюже ткнулся мордой в землю. Попал. Пуля вошла в череп, разворотив его на выходе. Моя взяла. Повезло.

Я перевёл дыхание и подошёл поближе рассмотреть свой трофей. Его левый бок пересекал росчерк ружейной пули, оставившей на шкуре длинную кровоточащую борозду. А ведь мог и с первого раза уложить! Практиковаться тебе нужно, Никон Архипович!

Осознание близости смерти, как всегда, пришло немного запоздало. Как всё же хрупка человеческая жизнь, и как сильно она зависит от случая и удачи. Ещё минуту назад у тебя всё в порядке, жизнь прекрасна, и ты ещё не знаешь, но бешеный волк уже бежит тебе навстречу.

Впрочем, долго подобные мысли держать в голове вредно. Особенно, когда путешествуешь один в тайге. Неуверенность порождает страх, а страх — панику. Верная дорога к смерти.

Я присел, привалившись спиной к дереву, чтобы отдышаться и унять лёгкую дрожь в теле. Я читал несколько лет назад статью поляка Цыбульского из Ягеллонского университета в Кракове, который описывал причину этой дрожи выработкой физиологически активных экстрактов наших надпочечников. Что ж, если верить Цыбульскому, с моими надпочечниками, похоже, всё в порядке.

Передохнув, я поднялся и подобрал ружьё, вложил новый патрон вместо использованного и повесил оружие на плечо. Потом перезарядил наган и вложил его в кобуру. Можно возвращаться.

Я вышел обратно на старую дорогу и зашагал по направлению к Ирию.

Несмотря на то, что инцидент окончился для меня благоприятно, расслабляться было нельзя. Наоборот — бешенство не врождённый порок, а инфекция. И раз есть один заражённый зверь, значит — могут быть и другие.

Конечно, вряд ли эта зараза могла быть причиной гибели Ирия. Вероятность того, что все обитатели были в короткий срок укушены, почти невозможна. Стужин и его люди были опытными, не могли не знать об опасности. К тому же с ними был профессор Вернер. Уж он-то точно знал, что это за напасть, и, вернувшись из усадьбы, сразу бы оповестил об этом власти. Так что версию о бешенстве можно пока не рассматривать.

Я шёл не быстро, немного прихрамывая, так как подвернул ногу при падении, и она давала о себе знать.

Плохо, конечно, что пришлось стрелять. Если в этих местах до сих пор живёт тот, кто погубил Ирий, он наверняка теперь знает о моём присутствии. Да и пропажа двух отрядов авантюристов-мародёров тоже не добавляет оптимизма.

К тому же у меня был рассказ ещё одного очевидца, участника второй вылазки в опустевший Ирий. Конечно, его нельзя было принимать за чистую монету, уж больно ненадёжным был этот человек, но и не принимать в расчет ничего, из рассказанного им, было бы легкомысленно.

Два года я собирал сведения об этом происшествии. Разрозненные фрагменты причудливой мозаики, которая никак не укладывалась у меня в голове в целостную картину. Не хватало каких-то важных частей.

Как раз этим я и собирался заняться по возвращении в усадьбу. Нужно будет изучить комнаты жильцов, подвал и лабораторию профессора. На неё была особая надежда.

Лес расступился, и я вышел на уже знакомый луг перед усадьбой. Здесь ничего не изменилось. Я решил, что исследованием окрестностей, пожалуй, продолжу заниматься завтра, а сегодня осмотрю, насколько позволит время, комнаты особняка. Нога всё ещё побаливала, а долгие прогулки могут и подождать.

За этими мыслями я вдруг понял, что изрядно проголодался и пора было подкрепиться. Как и прошлой ночью, огонь решил не разжигать. Конечно, мои выстрелы были слышны далеко, но кто знает, может быть, источник угрозы (если таковой вообще имелся) находится в противоположной стороне от Ирия?

Звук выстрела слышно версты за три. Но я отошёл от усадьбы примерно на две, стало быть, есть шанс, что моя пальба меня не выдала. Так что лишняя мера предосторожности не помешает, и меня не затруднит провести ещё день без огня. Ночи пока стоят тёплые, да и запас сухого пайка ещё изрядный. Впрочем, дальнейшая разведка покажет, стоит ли таиться и ждут ли меня тут какие-то особые опасности, кроме тех, которые обычны в тайге.

Подойдя к особняку, я осторожно зашёл на крыльцо, достал наган и тихо приоткрыл дверь. Ничего подозрительного. Покрывало пыли, лежащей на полу, всё так же хранило лишь мои следы. После меня тут никого не было.

Перекусить я решил в гостиной, где провёл ночь, мысленно присудив ей роль моего лагеря. Почему-то не хотелось занимать комнаты людей. Пусть и давно заброшенные, они всё же хранят память о своих хозяевах. Глупо, но чувство незваного гостя не покидало меня.

Я подошёл к своим вещам, устроенным на поняге. Жители городов носят вещи в сумках, чемоданах и саквояжах. Но это не годится в путешествии. Руки отсохнут нести. В тайге используют понягу — деревянную рамку с полкой внизу, на которую ставят поклажу. От рамки идут лямки — плечевые и поясные. Сама рамка изогнута по форме спины. Бесценное приспособление, если идёшь в долгий поход. Я представил себя бредущим сквозь чащу с саквояжем и усмехнулся нелепости этой картины.

На поняге покоился мой большой рюкзак из превосходной парусины. Я сам изобрёл его конструкцию, добавив по бокам петли, куда можно было приспособить топорик, небольшую лопату или геологический молоток, в зависимости от цели похода, а сверху клапан, не позволяющий воде заливаться внутрь во время дождя. Ведь сухость вещей и продуктов — чуть ли не самое важное в успехе любого путешествия.

Запустив руку в рюкзак, я извлёк оттуда пару галет, несколько тонких полос сушёного мяса и присел на диван, чтобы насладиться трапезой. Ел не спеша, запивая из фляги маленькими глотками.

После трапезы на свет божий из рюкзака был извлечён мой кисет и трубка. Табак был наилучшего качества, презентованный мне одним из Степанцовых из его личного запаса.

Я взял со стола початую бутылку коньяка и сделал глоток, после чего закурил, прикрыв глаза. Что и говорить: с прикрытыми глазами, сидя на роскошном диване, попивая дорогой коньяк и покуривая трубку с превосходным табачком, можно было представить, что я нахожусь в закрытом клубе столичного высшего общества.

Но я был далеко-далеко, в сердце Сибири. Да и приехал сюда не отдыхать. Так что позволил этой иллюзии продлиться лишь считанные мгновения. Впрочем, подобная слабость простительна. Утреннее происшествие с волком немного выбило меня из колеи, и я был рад восстановить силы на этом сибаритском привале. В конце концов, не каждый день отбиваешься от бешеного зверя. Даже с моим опытом это случилось впервые.

После отдыха нужно было осмотреть комнаты, и в первую очередь мне хотелось найти лабораторию профессора Вернера.

Ирий не случайно возник именно тут. Какая-то аномалия была в этом месте. Сначала она помогала больной девочке поправляться, а затем превратила окрестности Ирия в бесприютную картину, лишённую радости.

Первое, что приходило в голову, — я имею дело с каким-то событием, неизвестным науке явлением, которое могло изменить судьбу обитателей усадьбы. Никаких определённых построений и выводов разум мой не делал, но интуиция подсказывала, что ключ к разгадке может быть найден в деятельности профессора.

Впрочем, как писал классик, есть много под луной такого, что и не снилось нашим мудрецам. Мой мозг настойчиво требовал дополнительные сведения для анализа, а сведения, как известно, сами к тебе не приходят.

Было логично начать разведку с первого этажа. Скорее всего, лаборатория находится именно там. Хорошо бы успеть перед сном осмотреть её. Возможно, найдётся какая-то зацепка.

Центральная лестница привела меня в холл, от которого отходили влево и вправо два длинных коридора. После короткого раздумья был выбран левый.

Он был длинным с рядами дверей по обе стороны. Я решил дойти до конца и производить осмотр в обратном порядке, начав с самой дальней из них. Коридор окончился большой двустворчатой дверью. Я потянул створки на себя, и они с лёгким скрипом подались, открывая моему взгляду обширное пространство. Это была кухня.

Вдоль стен располагались шкафы с бесчисленными дверцами и полочками, перемежавшиеся с открытыми участками, куда были ввинчены крючки, на которых висела разная утварь: половники, вертела, и какие-то хитрые приспособления, названия которых человеку, питающемуся большую часть жизни сушёным мясом и галетами, знать не положено.

Отдельный ряд крючьев хранил обширную коллекцию тесаков и разделочных ножей. Когда-то я читал, как известный драматург Чехов утверждал, что если ружьё висит на стене в пьесе, то оно обязательно должно выстрелить. Это замечательное наблюдение весьма некстати всплыло у меня в голове, и я подумал, что предпочёл бы оставить все эти тесаки бессмысленной и немотивированной декорацией моей истории в надежде, что Судьба не знакома с трудами Чехова.

У противоположной от двери стены во всю её длину располагалась печь внушительных размеров. Я подошёл поближе. Она была произведением печного искусства, облицованная голландскими изразцами, цветными, украшенными затейливыми орнаментами и покрытыми глазурью. На металлических частях печи стояли клейма собственных заводов Стужина. Похоже, промышленник гордился своим делом и был уверен в качестве, раз не стал заказывать детали из-за границы. Похвально.

На печи стояли кастрюли и сковороды. При желании можно было развести огонь и готовить. Но я слишком ленив и непритязателен в еде, чтобы тратить время на кухне.

Во всём помещении царило запустение. Толстый слой пыли покрывал это уютное некогда место. Кое-где со шкафов и потолка свисали клочья паутины, а на металле появились пятна ржавчины — следы, оставленные неумолимым временем.

Прохаживаясь вдоль стен, я открывал наугад дверцы шкафов, находя там посуду и испортившиеся продукты, превратившиеся буквально в прах, или бесформенные высохшие комья чего-то, что трудно было определить по прошествии стольких лет. Ничего ценного я для себя не нашёл, не считая соли, лампы и запаса фитилей и масла к ней, хранившегося в плотно запечатанном сосуде. Теперь можно не экономить соль, набрав её на обратный путь здесь, а вечер коротать при свете лампы.

Я решил не задерживаться на кухне и, прихватив лампу с маслом и фитилями, отнёс их в гостиную к своим вещам, чтобы не искать потом в потёмках. Потом снова спустился вниз, но решил проверить, чем заканчивается правый коридор. Не терпелось найти лабораторию профессора.

В конце второго коридора также обнаружилась массивная двустворчатая дверь. По счастью тоже не запертая. Войдя внутрь, я осмотрелся. Вне всякого сомнения, передо мной была лаборатория.

Это был настоящий храм науки. Думаю, что многие университеты мира позавидовали бы оснащённости рабочего места немецкого учёного. Я ожидал чего-то более скромного, но открывшееся мне зрелище было достойно чертогов Гефеста, если бы античный бог жил в наше время.

Я прошёлся среди запылённых стеллажей, шкафов и стендов с приборами и приблизился к окну, под которым стоял массивный рабочий стол, окружённый полками с плотными рядами книг. В неясном свете, падавшем сквозь грязные стёкла, было трудно разглядеть названия на корешках.

Однако я искал нечто совершенно определённое. На столе обнаружилась толстая, прошитая шнурками тетрадь. Я взял её, смахнул пыль с обложки и прочитал название. Губы мои непроизвольно растянулись в улыбке. Ну вот. Кажется, я нашёл, что искал.

Экономка взглянула на пришедшего посетителя: одежда была на нём приличная, вид — опрятный, статная фигура и приятное лицо. Да и возраст его не подходил для студента. Не обнаружив ничего её смущавшего, она спросила:

— Что вам угодно, сударь?

— Я бы хотел увидеть профессора. В университете мне дали его адрес. Могу я с ним встретиться?

— Как о вас доложить?

Визитёр извлёк из кармана визитную карточку и протянул женщине:

— Вот, пожалуйста.

На карточке значилось: «Никон Архипович Суздалев, путешественник». Экономка перевела взгляд на господина, стоявшего перед ней, и ответила:

— Извольте подождать тут, сударь. Я доложу.

Через пять минут Илья Петрович Иванов встречал гостя в комнате, которая была идеальным хрестоматийным образцом профессорского кабинета: практически все её стены занимали шкафы с фолиантами научных трудов на разных языках, свободные от мебели участки стен были украшены дипломами. На небольшой этажерке имелось подобие кунсткамеры с различными диковинками, видимо, найденными учёным либо подаренными ему коллегами. Илья Петрович был палеонтологом и, как и полагается настоящему палеонтологу, страстным коллекционером древних окаменелостей. Полноту картины дополняли массивный старинный стол, заваленный какими-то рукописями и черновиками, и три таких же старинных одинаковых кресла: одно — для хозяина, два — для его посетителей.

Илья Петрович усадил гостя на одно из кресел, а сам уселся напротив, на второе, проигнорировав своё, стоящее за столом. Он с любопытством посмотрел на путешественника и нарушил молчание:

— Итак, Никон Архипович, чем обязан?

Суздалев вздохнул, задумчиво улыбнулся и ответил:

— Видите ли, Илья Петрович, я пришёл к вам по вопросу довольно непростому и деликатному одновременно. У меня необычный род деятельности: я — путешественник.

— Ну, полно, кто же не знает вас в среде просвещённых людей? Как же, с большим интересом читал ваши дневники из последней экспедиции. Нахожу их весьма занятными.

Суздалеву была приятна похвала профессора и даже немного смутила его. Перед ним сидел известный учёный, и Никон Архипович и представить себе не мог, что его скромные труды служат не только развлечением для праздного дворянства, но и находят своих читателей в высших сферах научной элиты.

Иванов меж тем продолжил:

— Вам требуется консультация по какому-то вопросу, относящемуся к палеонтологии?

— В том-то и дело, что нет.

Брови профессора от удивления приподнялись, а его гость виновато развёл руками.

— Если честно, мне были нужны не вы, а ваш друг, ныне, увы, покойный. Но, так как с ним я пообщаться не имел возможности и чести, мне посоветовали обратиться к вам, ведь, по словам его коллег на кафедре, именно с вами он был более всего дружен. Я имею в виду Августа Альбертовича.

— А, понимаю. Вам правильно отрекомендовали меня. Август, действительно, был моим другом. — Илья Петрович на несколько мгновений замолчал и продолжил. — Вы пробудили моё любопытство.

— Чем же, позвольте узнать?

— Как известно, профессор Вернер был химиком, и вряд ли вы пришли ко мне с каким-то вопросом о химии. Было бы логично задать его на кафедре, которую вы посетили, его же коллегам. Стало быть, вопрос личного характера, но на биографа вы не похожи. Да и с чего бы путешественнику писать биографию химика?

Суздалев улыбнулся:

— Всё верно. Но, как я уже сказал, вопрос деликатный. И начать стоит, пожалуй, с того, что я представляю интересы наследников промышленника Михаила Николаевича Стужина. Вы слышали о нём?

— Ах, это… — понимающим тоном ответил палеонтолог. — Ну конечно же. Эта тёмная история здорово подкосила Августа. Целый год после возвращения из Сибири он был не в себе. Отмалчивался и не хотел обсуждать поездку.

— Его что-то там напугало?

— И да и нет. — Иванов поджал губы, на его лбу проступили морщины. Он нахмурился.

— Поделитесь со мной? — спросил Суздалев. — Мне будут ценны любые сведения касательно этого дела. Если, конечно, ваш покойный друг не завещал вам хранить его рассказ в тайне, или если вы не думаете, что это как-то повредит его посмертной репутации учёного или человека.

Некоторое время Никон Архипович выжидающе смотрел на Илью Петровича, а тот погрузился в раздумья. Видимо, что-то для себя решив, старый профессор, наконец, ответил:

— Пожалуй, я расскажу всё, что знаю. Обстоятельства этой истории и правда туманны и при определённом толковании могут кинуть тень на моего друга. Поэтому я хочу сразу вас уверить: Август Альбертович был человеком порядочным в высшей степени и учёным, который свою добросовестность в научных исследованиях почитал наиглавнейшей ценностью. Попрошу вас держать эти два факта в голове, когда вы услышите мой рассказ.

— Разумеется. — Суздалев кивнул с совершенно серьёзным видом. Илья Петрович, не заметив в собеседнике и намёка на улыбку, продолжил:

— У нас в университете ходили разные пересуды, почему профессор Вернер оставил кафедру химии и решил поехать со Стужиным в Сибирь. Люди злые и недалёкие полагали, что дело в деньгах. Дескать, богатый промышленник ради своей прихоти заманил известного учёного быть советником в личных вопросах, а тот в свою очередь оставил академическую науку ради развлечения и прожектов очередного сумасбродного богатея. Однако скажу вам со всей ответственностью, что эти люди очень далеки от истины. Мой друг был человеком добрым и кротким, и его до глубины души тронула история отца, который готов положить любые средства на здоровье своей дочери. Но это частный мотив. Был и общий. Начинание Стужина имело благородные цели. Безусловно, как отец он в первую очередь хотел вылечить Софью. Кажется, так звали несчастную девочку. Но этим желание Михаила Николаевича не ограничивалось. Он хотел найти способ вылечить всех людей, страдающих душевными недугами. А вы знаете, как ныне обстоят дела в этом вопросе?

— Да, знаю. Я сам врач, — ответил Суздалев. — Хоть и не по этой специальности. Но в целом мне известно, что человечество только-только начинает приоткрывать тайны человеческого мозга, а к разгадке излечения душевнобольных не приблизилось вовсе. Всё, чего мы пока достигли, — смогли лишь описать некоторые болезни, классифицировать их и по возможности обеспечить уход, если средства семей несчастных позволяют это сделать.

— Именно. Но Август не верил в термин «душевнобольные». Да, собственно, он и в душу не очень верил. Его холодный рациональный немецкий взгляд на вещи сформировал у него уверенность, что причина повреждения рассудка в каких-то физиологических изъянах, возможно, связанных с ходом биохимических процессов нашего организма в целом или мозга в отдельности. Когда он услышал от Стужина, что в Сибири есть озеро, вода которого помогает его душевнобольной дочери, он буквально загорелся желанием устроить туда экспедицию. Ведь если он найдёт средство лечения болезней мозга — это будет сенсация! Революция в медицине!

— Вне всякого сомнения, это так, — подтвердил Суздалев, слушавший Илью Петровича очень внимательно и, как показалось профессору, с большим интересом. Поэтому старый учёный воодушевлённо продолжил:

— Стоит ли удивляться его согласию, когда вместо экспедиции Стужин предложил Августу устройство научного стационара, оборудованного по последнему слову современной науки, и возможность проводить исследования на месте, да ещё и имея согласного на опыты пациента.

— А Софья была согласна? Или просто была покорна воле отца?

— Насколько я понял, девочка была больна нетяжело. Точнее не так. У неё случались тяжёлые помутнения рассудка, однако большую часть времени Софья была мила, болезнь свою осознавала и очень хотела от неё избавиться.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Как я и сказал, Август видел в предложении промышленника не способ сделать себе карьеру или сколотить состояние, а возможность совершить великое открытие на благо всего человечества. Он был из тех исследователей, которые не заботятся регалиями, званиями или богатством. Даже перспектива войти в историю его не волновала. Наука в чистом виде и благо людей. Квинтэссенция гуманизма. Ах, какой был человек! Знали бы вы, как его любили студенты!

Иванов на некоторое время замолк, и было видно, как он сдерживает навернувшиеся на глаза непрошеные слёзы гордости за друга. Он достал платок и промокнул края глаз. Суздалев деликатно молчал, ожидая, когда палеонтолог справится со своими эмоциями. Тот несколько раз глубоко вздохнул и продолжил:

— Август договорился, что покинет кафедру на время. Неопределённое, впрочем. Но его авторитет был настолько велик, что его уверили, что он сможет вернуться к своим лекциям в любое удобное для него время. Потом, когда всё было подготовлено к его работе в Ирие, он с Михаилом Николаевичем отправился в Сибирь. Я долгое время не получал от него вестей. Понятное дело, жили они в уединённом месте, без постоянной связи с ближайшим городом. Да и зная моего друга, предположу, что он просто увлёкся работой и по рассеянности забывал мне писать.

— А когда вы в следующий раз увиделись с другом? — поинтересовался Суздалев.

— Это случилось примерно через полгода после его отъезда. Он приехал ко мне в один из выходных. Я поразился, увидев, как изменился Август. Он осунулся, постарел, вид имел неопрятный, будто забывал следить за своей внешностью. Но это не главное. Более всего меня поразила его подавленность. Я начал расспрашивать его о поездке и об исследованиях. Но он отвечал без интереса, привычного, когда он говорит о работе. Вид он имел угрюмый. Было видно, что его что-то тревожит и мучает. Ему хотелось кому-то открыться, но то, что он хотел рассказать, похоже, пугало его самого.

— Он рассказал вам, что приключилось в Ирие?

— Да, позже, когда он немного оправился от пережитого потрясения. Рассказ его, впрочем, не проливает свет на судьбу усадьбы, так как некоторые события он объяснить затрудняется, а некоторые мои вопросы остались без ответов, или ответы были сформулированы туманно, что не свойственно той ясной и чёткой манере Августа изъясняться, к которой так привыкли все люди, его знавшие.

— Насколько мне известно, Стужин и профессор благополучно добрались до Ирия. И некоторое время дела в усадьбе шли хорошо.

— Именно так. Август рассказал, что разместились они с удобством, место было живописным, а его исследования свойств воды из озера мало-помалу продвигались. Софье действительно становилось лучше. И в первое время он не мог понять почему, испытывая свойства воды и ставя различные опыты. В какой-то момент ему показалось, что он нашёл ниточку, которая, возможно, приведёт его к выходу из лабиринта этой научной загадки, но… — Илья Петрович неожиданно умолк и погрузился в себя.

— Но… — подбодрил его Суздалев, который настолько увлёкся историей, что хотел быстрее услышать её продолжение.

— Вы знаете, он сам толком не мог сформулировать, что произошло потом. Всё началось с каких-то мелких происшествий. Потом пропал любимый пёс Софьи. Потом появились какие-то странные фигурки из веток на берегу озера. Но это всё были незначительные события, пока не начали пропадать и умирать люди.

— А как они умирали? — не удержался от вопроса Суздалев.

— По-разному. Кто-то от несчастного случая, кто-то от неизвестной болезни, а кто-то и вовсе пропал. Но дальше случилось и вовсе непредвиденное — вода в озере начала меняться.

— Она перестала помогать Софье?

— В тот-то и дело, что нет. Софье становилось лучше, хотя анализы показывали существенное изменение состава. Я не очень понимаю в тонкостях химии, но Август говорил, что сделанные им прежде выводы оказались неверными. Если бы его первоначальная гипотеза подтвердилась, то Софье, очевидно, должно было становиться хуже, и она ни под каким видом не должна была пить воду из изменившегося озера. Но новый состав воды оказывал даже более сильный положительный эффект на здоровье девочки.

— Любопытно. Но почему же профессор Вернер вернулся?

— Это самая необъяснимая часть его истории. Он рассказал, что перемены начали происходить и с Михаилом Николаевичем. Он стал подозрителен и резок с дочкой. Временами куда-то пропадал. Несколько раз между ним и Софьей происходили ссоры. Что до того момента считалось немыслимым для всех, кто знал Стужиных. Ведь его любовь к дочке была притчей во языцех. Промышленник так обожал девочку и так потакал ей во всём, что было трудно представить, чтобы он не то что гневался, но даже голос на неё повысил. В какой-то момент он объявил профессору, чтобы тот прекратил давать Софье воду до окончания исследований. Август возражал и говорил, что видит положительный эффект, но Михаил Николаевич был категоричен и не желал слушать доводы моего друга.

— Это Стужин выслал его из Ирия?

— Выслал — не вполне подходящее слово, и сейчас вы поймёте почему. Август имел характер мягкий и первое время послушал Стужина. Но мой друг стал замечать, что состояние Софьи ухудшается. Он несколько раз заговаривал с Михаилом Николаевичем о том, что для девочки было бы хорошо возобновить приём воды, но тот оставался непреклонен. Дело дошло до того, что промышленник после одного из таких споров заявил, что если Август Альбертович соизволит ещё раз поднять этот вопрос, то он готов компенсировать ему все издержки и отправить обратно в Санкт-Петербург, а исследования свернуть. Как я и говорил, мой друг был гуманистом и мечтал, что сделает важное для человечества открытие, поэтому долгое время колебался, не смея перечить Стужину, ради продолжения своих научных изысканий.

— Но в какой-то момент что-то толкнуло его на решающий конфликт?

— Именно так. Дело было в Софье. Как я и упомянул в начале, большую часть времени она была прелестным ребёнком, и что самое важное — осознавала свою болезнь и хотела излечиться. После запрета отца она несколько раз приходила к Августу, упрашивая его дать ей воду. Поначалу мой друг отказывал ей, ссылаясь на распоряжение Михаила Николаевича и советуя объясниться с отцом, чтобы уговорить его продолжать лечение. Но девочке становилось всё хуже, приступы безумия стали сильнее и всё чаще имели над ней власть. После одного из них она снова пришла к Августу, умоляя дать ей воду. Она пообещала ему, что найдёт способ покончить собой, если он ей откажет.

— А почему она сама не набирала воду из озера и не пила?

— Ах, да… совсем забыл упомянуть! Память уже не та, — пожаловался Илья Петрович, — подводит временами. Последние две недели до этого, так сказать, ультиматума Софьи, Стужин велел не выпускать её из дома в его отсутствие и запирал её в комнате на ночь.

— Но, я так понимаю, профессор ослушался Михаила Николаевича?

— Верно. Он начал тайно давать воду девочке, и та снова стала поправляться. Её душевное здоровье начало крепнуть. День ото дня ей становилось лучше. И Август рассудил, что ничего дурного он не делает. Более того, он был уверен, что поступает правильно, а распоряжение Стужина считал ошибкой. Так или иначе, Софья раз в день приходила к нему в лабораторию получить порцию воды. За одним из таких визитов их и застал Стужин.

— Это и послужило причиной возвращения профессора в Санкт-Петербург?

— Нет, тогда всё обошлось, но, как признался мне Август, он в первый раз испугался всерьёз. И за себя, и за девочку. Вначале он попытался спорить, приводить свои аргументы, но промышленник и слышать ничего не хотел. Тогда мой друг попросил объяснить причины, по которой Софье отказывают в лечении. Но Стужин лишь ответил, что это личное семейное дело, и следующее ослушание его прямого наказа в отношении дочки может привести к роковым последствиям. Сказано это было таким тоном, что Августу стало не по себе. И он на время снова перестал давать девочке воду. А Софью Стужин стал опекать ещё сильнее.

— Довольно странно, — заметил Суздалев. — По словам людей его знавших, промышленник имел репутацию человека рассудительного, спокойного и безмерно любящего свою единственную дочь. Что же могло его так изменить?

— Как я уже упоминал, в Ирии стали умирать и пропадать люди. Возможно, Стужин что-то знал или догадывался о причинах их несчастий. Возможно, произвёл собственное расследование. Трудно сказать. Август был так увлечён своей работой, что считал происшествия несчастными случаями, не вдаваясь в подробности и обстоятельства смертей, полагая это делом властей и хозяина. В конце концов, ведь убийств как таковых не было. А пропажа человека в тайге — дело хоть и трагическое, но не такое уж и невероятное.

— Неужели он не заметил, как Ирий стремительно обезлюдел?

— Конечно, заметил. Но Стужин его успокоил и сказал, что ничего страшного в этом нет, что в город послана весть, и вскоре прибудут новые поселенцы, а среди них и доктор, который будет тщательно следить за здоровьем всех обитателей усадьбы.

— Что же тогда послужило причиной отъезда профессора?

— Софья, конечно же. Последние несколько ночей её мучили приступы. Она кричала и стучала в запертую дверь, попеременно требуя и прося, чтобы её выпустили. В последнюю ночь мольбы о помощи были так неистовы и отчаянны, что Август не выдержал и пошёл в лабораторию, где он набрал для девочки воды. Он уже подошёл к её спальне и полный решимости собрался взломать дверь, когда чуть не лишился чувств в тот момент, когда пуля вошла в дверной наличник прямо над его ухом. В коридоре стоял Стужин с револьвером в руке. И хотя он не кричал и не буйствовал, тон его не оставил сомнений: если мой друг не подчинится ему — его ждёт верная смерть. В тот момент в Ирие оставались только он и Стужины. Михаил Николаевич дал Августу несколько минут собраться и потребовал покинуть усадьбу немедленно. Он был так одержим этим решением, что даже позволил моему другу забрать последнюю лошадь.

«Август Альбертович, — произнёс промышленник, — к моему великому сожалению, пути наши сейчас расходятся. Я не могу объяснить вам всех причин моего решения. Да вы, скорее всего, в них не поверите. Возможно, нам будет суждено ещё встретиться. И если мне удастся решить возникшие тут трудности, я обязательно извещу вас, а скорее, даже появлюсь лично с самыми подробными объяснениями для вашего суда о правильности моих поступков. Возможно, мне даже получится снова убедить вас вернуться и продолжить исследования, ведь мы оба понимаем, какую важность они имеют. Возможно, всё так и будет. Но сейчас я вынужден потребовать от вас покинуть Ирий немедленно. Софья остаётся со мной. Это наше семейное дело. Собирайте личные вещи, забирайте последнюю лошадь и бегите отсюда так быстро, как только можете. Если вы решите остаться, я не гарантирую, что это утро вам посчастливится встретить живым».

— Так описал мне причину своего отъезда Август, — продолжил Илья Петрович. — Он впопыхах собрал вещи, всё самое необходимое, помещавшееся в дорожную сумку. А когда вышел к конюшне, ему навстречу шёл Стужин, придерживая под уздцы осёдланную лошадь. Он помог моему другу усесться в седло, приторочил его сумку и с какой-то торжественной грустью произнёс: «Храни вас Бог, профессор». И добавил со странной усмешкой: — «Впрочем, я сильно сомневаюсь, что Бог в этих местах бывал. Здесь правят другие, не знающие нашего Бога силы». Мой друг хотел было ещё раз попытаться уговорить Михаила Николаевича оставить его в усадьбе, чтобы помочь Софье, но лицо того сделалось какой-то неживой маской, он странно посмотрел на Августа, поднял руку с револьвером и взвёл курок, давая понять, куда может привести дальнейший спор.

— Невероятная история, — задумчиво проговорил Суздалев. — Насколько я понимаю, Август Альбертович был последним человеком, который видел Стужина. Интересно, если бы Михаил Николаевич появился в Санкт-Петербурге, профессор согласился бы вернуться в Ирий к своей работе?

— Строго говоря, — заметил Илья Петрович, — последним человеком, который видел Стужина, была, вероятнее всего, его дочь. Ведь, полагаю, после того как мой друг уехал, Михаил Николаевич вернулся к ней в дом. А что касается вашего вопроса, то да, думаю, вернулся бы. И в первую очередь из-за Софьи. Ах, если бы вы знали, как его тяготило остаток жизни то обстоятельство, что девочка осталась там, в таёжной глуши, наедине с отцом, отрицающим всякую ей помощь. Он испытывал какое-то странное чувство вины, что бросил её там. Я много раз пытался переубедить его, что он жертва трагических обстоятельств, что ничего дурного он не сделал, занимался наукой на благо людей, и что Софью он не бросил, а оставил с родным и, как все знают, любящим её отцом. Он соглашался со мной, и согласился бы окончательно, если бы не тот прискорбный факт, что ни Стужин, ни его дочь так не вернулись из Ирия и пропали без вести. «Возможно, — говорил Август, — если бы я сумел убедить Михаила Николаевича оставить меня, всё было бы иначе».

— Возможно, ваш друг и был прав, — произнёс Суздалев. — Но возможно так же и другое. Вместо двух сгинувших людей было бы трое.

— Я тоже это ему говорил. Но это не сильно утешало его.

— Понимаю. А скажите, Илья Петрович, может, всё же вы помните какие-то подробности о том, какие именно исследования проводил профессор и к каким выводам пришёл?

— Он несколько раз пытался объяснять мне. То ли я был не в том настроении, то ли биохимия не тот орешек, который мне по зубам, но я так и не смог вникнуть в суть. Впрочем, кое-что, пожалуй, вам может показаться полезным. Если вы отправитесь в те края и сумеете попасть в Ирий, поищите журнал, в котором Август фиксировал ход своих опытов и личные наблюдения. Он очень сокрушался, что от страха за свою жизнь и, переживая за Софью, совсем забыл о своём долге перед наукой. Журнал остался лежать в лаборатории на его рабочем столе. Вероятно, там вы сможете найти то, что поможет раскрыть тайну, окутавшую мраком судьбу несчастного промышленника и его дочь. И, конечно, коллеги Августа на кафедре будут вам безмерно благодарны, если вы сможете доставить его записи сюда.

— Ничего обещать не могу, — улыбнувшись, сказал Суздалев, — ведь я ещё даже не отправился туда. Могу лишь уверить, что если мне выпадет удача найти журнал покойного профессора, я обязательно постараюсь его привезти, если позволят обстоятельства.

В этот момент в кабинет вошла экономка и пригласила:

— Илья Петрович, ужин готов. Не изволите ли пройти в столовую с гостем?

Профессор повернулся к Суздалеву и, лукаво улыбаясь, сказал:

— Ну что, Никон Архипович, я вас рассказом, надеюсь, развлёк. Не откажите старику в удовольствии, развлеките меня и вы за нашей скромной трапезой. Уж больно соблазнительно услышать о ваших приключениях из первых рук. Вы в одной главе своих дневников писали, что встретили какие-то необычные кости среди пустыни…

Глава 7. Суздалев

Красивая кованая калитка отворилась, и привратник посторонился, впустив Суздалева внутрь.

Это было частное учреждение, занимавшееся опекой над душевнобольными из обеспеченных семей, и потому оно мало походило на казённые дома призрения, напоминавшие тюрьмы.

Дорожка, идущая от калитки, вела через живописный парк, в котором росли раскидистые дубы и белоствольные берёзы. Тут и там пространство было украшено скульптурами и фонтанчиками, а в тени деревьев были установлены лавочки.

В глубине парка высился величественный особняк в викторианском стиле. В парке было довольно много людей. Одни просто прогуливались, другие читали книги, третьи рисовали. Если бы не вид некоторых больных, сидящих в креслах-колясках или сопровождаемых персоналом лечебницы в униформе, можно было подумать, что это какой-то загородный клуб для творческих людей.

Суздалев остановил сестру милосердия, шедшую ему навстречу, и сказал, что ищет директора.

— Вам назначено? — спросила девушка.

— Назначено.

— Тогда следуйте за мной. Михаил Юрьевич сейчас осматривает пациентов на прогулке.

Они обошли здание и вышли к старой липе, под которой стояла лавочка. На лавочке сидела женщина, которая слушала внимательно мужчину, что-то объясняющего ей.

Провожатая Суздалева кивнула в их сторону:

— Это — Михаил Юрьевич. Подождите, пожалуйста.

Доктор боковым зрением увидел Суздалева, на короткий миг отвлёкся, повернулся к пришедшим и кивнул, давая понять, что знает об их присутствии.

Суздалев поблагодарил девушку, и та ушла по своим делам. Он же стал ждать. Ожидание было недолгим. Михаил Юрьевич ободряюще коснулся плеча женщины, улыбнулся ей и направился к ожидавшему его посетителю.

— Михаил Юрьевич Соколов, главный врач этой клиники, — приветливо сказал он, протягивая руку.

— Никон Архипович Суздалев, путешественник.

Они обменялись рукопожатием. Суздалев объяснил цель своего визита, и директор клиники пригласил его присесть на свободную лавочку неподалёку.

Доктор был невысоким коренастым мужчиной, побритым наголо. Он не носил ни усов, ни бороды, отчего совсем не был похож на хрестоматийных докторов, какими их принято рисовать в своём воображении: высоких, худощавых, с острой бородкой и в круглых очках в тонкой оправе. Движения его были неторопливы, жесты скупы, а взгляд — внимательный и благожелательный. Это был редкий тип людей, которых интересно слушать и которым легко рассказывать.

Суздалев объяснил, что хочет попытаться найти пропавшего Стужина с дочкой, и что действует с позволения наследников и представляет их интересы. Доктор выслушал, не перебивая, и сказал:

— Конечно, я помню Соню. Прелестная была девочка. И я полагаю, что раз вы пришли ко мне, то хотите узнать что-то о её болезни?

— Да, вы правы. Дело это считается запутанным и тёмным. И я пока только ищу сведения, которые бы могли натолкнуть меня на путь к разгадке. Версий у этой истории много, и одна фантастичнее другой. Но, по моему наблюдению, чем фантастичнее версия, тем меньше знаний за ней стоит. Строить гипотезу, не имея фактов, всё равно, что строить дом, не имея кирпичей. Вы меня понимаете?

— Понимаю, — серьёзно ответил доктор.

— Позволит ли вам профессиональная этика рассказать мне о том, что же на самом деле было с Софьей?

— Что ж, как вы и сами, должно быть, знаете, судя по вашему вопросу, разглашать сведения о состоянии пациентов в нашей среде не принято. Но, исходя из того, что я слышал о трагической пропаже Михаила Николаевича и его дочери в тайге, есть два обстоятельства, которые следует принять во внимание. Первое — скорее всего они погибли, что само по себе не является причиной делиться сведениями о душевном состоянии девочки, которые мне стали известны за время лечения. Но есть и второе — возможно, они не погибли. И тогда вы, вероятно, сможете их спасти. И хотя такая вероятность ничтожна, всё же вопрос жизни и смерти в данном случае перевешивает врачебную этику.

— Поверьте, у меня нет и малейшего намерения узнавать подробности частной жизни и тем более болезни кого-либо. И хоть я сам также слабо надеюсь на то, что Софья или её отец живы, но пока их тела не найдены, подобную возможность исключать нельзя. А допуская её, мы должны положить все силы, чтобы спасти их из беды.

— Согласен. А позвольте узнать, какая именно, по-вашему, беда могла приключиться со Стужиными? У вас есть предположения?

— Да, имеются. Разной степени фантастичности.

— Поделитесь?

— Охотно. Самая маловероятная версия — со Стужиным что-то случилось. Например, несчастный случай, в результате которого он повредил спину и не может ходить. Или, например, с ним мог случиться апоплексический удар, в результате которого он мог утратить способность двигаться или даже мыслить.

— Почему же, позвольте узнать, она вам кажется маловероятной? И несчастный случай, и удар — вещи вполне обыденные.

— Я, похоже, неправильно выразился. Простите. Всё дело в том, что я хочу верить, что Стужины живы. И если сделать подобное осторожное допущение, то объяснить их пропажу тем, что Михаил Николаевич потерял способность двигаться, почти невозможно.

— То есть всё-таки возможно. И что же стоит за вашим «почти»?

— Тот факт, что двенадцатилетней девочке, выросшей в достатке в городе, придётся выживать в тайге и добывать пропитание себе и отцу. А это требует определённых знаний и практики. Если бы Стужина хватил удар, лишивший его речи или рассудка, они бы, скорее всего, умерли с голоду. Но, положим, он не повредился в уме, а лишь потерял способность ходить и мог объяснить дочке, как ставить силки на зайцев и птиц и какие растения и грибы можно собирать. В таком случае, они бы некоторое время жили, но он неизбежно умер бы от…

— … пролежней, — закончил фразу за Суздалева доктор. — Ну, конечно же! Михаил Николаевич был мужчиной рослым и массивным. Соня не смогла бы обеспечить ему должный уход, так как девочкой она была хрупкой, и ей было всего двенадцать.

— Вот именно. Поэтому эта версия убивает почти все надежды, оставляя лишь самую малую из них.

— Но есть и более обнадёживающая гипотеза?

— Да. Впрочем, она оставляет шансы лишь девочке. Тайга ещё мало изучена в тех местах. По сути, Стужин с его изысканиями и разведкой рудных месторождений был пионером тех мест. Мы не знаем, какие народы могут её населять. Ирий вполне мог быть разорён одним из враждебных племён. Но в таком случае я не думаю, что Стужина оставили бы живым. А вот девочку могли оставить в качестве престижного трофея — иметь в племени белую женщину.

— Да уж, не хочется в такое верить. Эта пугающая гипотеза.

— Не такая уж и пугающая. В конце концов, девочку могли воспитать в традициях племени, и она, возможно, могла бы смириться со своим положением и жить более-менее сносно. Меня больше пугает третья версия, которую я считаю наиболее вероятной.

— Что же может быть хуже?

— В тех краях законность сохраняется лишь в городках и факториях. Порядок в обществе хрупкий. А окрестные леса служат убежищем многим изгоям — беглым каторжникам, незаконным старателям, религиозным фанатикам. Трудно сказать, чем могло бы окончиться столкновение Стужиных с лихим людом, скрывающимся в тайге. Если рассматривать худшие из вариантов, то пленом или убийством.

— Да уж, картины, которые вы рисуете одна мрачнее другой.

Суздалев грустно кивнул, немного помолчал, обдумывая что-то, и продолжил:

— Это, конечно, не самые лучшие варианты. Жаль только, я не могу придумать более оптимистические версии с правдоподобным основанием. Может быть, если вы расскажите мне больше о Соне, у меня будет больше места для манёвра в моих предположениях.

— Хорошо. Но я не знаю степени вашей осведомлённости. Что вам уже известно о девочке?

— Я слышал, что она была больна и у неё был какой-то умственный недуг. В самых общих чертах.

— Да, это действительно так. Соня страдала формой душевного расстройства, которое мало изучено к настоящему моменту. Разные специалисты по-разному описывают и по-разному классифицируют расстройства подобного типа. В общем и целом в нашей среде этот комплекс недугов называется dementia praecox.

— Раннее слабоумие?

— Вы знаете латынь? — удивился доктор.

— Да, как и все доктора, — улыбнулся Суздалев.

— Простите, но вы сказали, что вы путешественник.

— Да, так и есть. Я окончил Императорскую Военно-медицинскую академию. Был штатным врачом в нескольких экспедициях в Азию. Но сейчас я не практикую и занят подготовкой к самостоятельной экспедиции. Так что по образованию я врач, а по образу жизни — путешественник. По крайней мере, в настоящий момент.

— А, теперь ясно. Стало быть, мы коллеги.

— Да, только я специализировался на хирургии, а психиатрию знаю лишь в общих чертах. Поэтому не ожидайте от меня обширной осведомлённости в вашей профессии. Вы упомянули раннее слабоумие. Что это за болезнь?

— Это непростой вопрос. Мы не знаем точного ответа. Исследования в этой области ведутся и у нас, и за границей. Но единой точки зрения нет. В общих чертах речь идёт о нарушении целостности мышления, распаде мыслительного процесса.

— Вы имеете в виду раздвоение личности, как в книге Стивенсона о докторе Джекиле и мистере Хайде?

— Ну, история Стивенсона хоть и блестящая по своему художественному содержанию, но все же далека от научной даже в вопросах множественной личности, которые являются также предметом многочисленных дебатов в наших кругах. Нет, речь именно о распаде личности. Одной личности. Пациент теряет возможность полноценно мыслить, увязывать события в единую логическую цепь. У него возникают бредовые идеи, иногда вместе с галлюцинациями.

— То есть у Софьи были видения?

— Видите ли, галлюцинации не всегда бывают зрительными. У девочки были слуховые галлюцинации.

— И что же она слышала?

— Голос своей матери.

— Я так полагаю, это случилось после того, как мать умерла?

— Верно. По моим наблюдениям, да и по наблюдениям моих коллег, подобные недуги часто возникают именно в результате какого-то несчастья, личной трагедии, пережитой человеком.

— И как это влияет на больного? Насколько слуховые галлюцинации мешают жить?

— В некоторых случаях они могут проходить сами собой. Зависит от силы личности и от масштабов пережитой им драмы. Также это зависит от окружения человека. Душевная рана подобна телесной. Чем глубже рана, тем дольше она заживает. Чем лучше уход, тем вероятнее благополучный исход и тем быстрее поправляется несчастный.

— Но, насколько я знаю, Софья неоднократно и подолгу бывала у вас. При этом, насколько я могу понимать, затруднений с уходом и ласковым окружением у неё не было. Отец, насколько я слышал, очень любил её.

— Всё так. Михаил Николаевич души в ней не чаял. И, естественно, не скупился на уход и содержание Сони. Но были симптомы, при которых домашний уход не помогал.

— Вы упомянули раннее слабоумие. Кроме галлюцинаций, девочка стала терять разум?

— Я бы так не сказал, — ответил доктор и поморщился. — Я сам не очень люблю этот термин. Он не вполне соответствует состоянию тех пациентов, которых я наблюдал за время моей практики. Просто такой термин принят среди коллег. Но он не вполне точный. Многие больные обнаруживают довольно острый ум, а их бредовые идеи подчиняются довольно изощрённой логике, если не принимать во внимание, что зерно их идей не соответствует реальности, объективно наблюдаемой прочими людьми.

— А что, если указать такому человеку на нелогичность его построений? Попытаться его переубедить?

— Абсолютно бесполезно, — покачал головой Соколов. — Все доводы, которые не вписываются в его воображаемую картину мира, просто игнорируются.

— С галлюцинациями происходит то же? Если сказать, к примеру, что никто не видит или не слышит то, что мерещиться больному?

— Тут-то и заключается главная трудность. Есть разные галлюцинации. Одни, например, могут возникать в результате травм или перенесённой болезни, повредившей мозг. Наиболее простой пример — белая горячка. Пациенту кажется, что он видит то, что видим и мы. Но это не самый тяжёлый случай. Есть особый род галлюцинаций, когда больной знает, что его видения или голоса посланы исключительно для него и только он может воспринимать их. Поэтому довод о том, что никто более не видит и не слышит его наваждений, не работает, так как вполне вписывается в логику его бреда. Страдающий такой формой безумия заранее знает, что именно ему посланы видения и адресованы голоса. Эти иллюзорные друзья, или враги, или советники всегда тесно связаны с идеями самого бреда, подталкивают и продвигают их, способствуют погружению в иллюзорный мир.

— И что? Выхода нет? Если человек игнорирует логические доводы и верит, что его галлюцинации посланы лично ему, он со временем окончательно окажется в полной власти безумия?

— Бывает и так. Но, как я и сказал ранее, всё зависит от того, насколько тяжёлой была душевная травма и насколько сильным был характер человека. А также от того, насколько хорош уход, которым его обеспечили, и насколько крепка связь с близкими, которые его поддерживают.

— И как вы определите характер Софьи? Он был сильным? Она была способна излечиться?

— Трудно сказать. Она была чудесной девочкой: доброй, умной, любознательной, при этом прекрасно воспитанной, с развитой внутренней дисциплиной.

— То есть были все предпосылки к её выздоровлению?

— Были. Но было и другое. Соня была очень впечатлительной и сочувствующей девочкой. И сильно любила свою мать. Если переводить на пример понятной вам хирургии, у пациента очень крепкое здоровье, но нанесённое ранение настолько тяжёлое, что дать сколько-нибудь определённый прогноз весьма затруднительно.

— Болезнь в итоге прогрессировала? Или, напротив, пациентке становилось лучше?

— Нам удавалось справиться с симптомами. У неё наступали длительные периоды ремиссии, но периодически болезнь снова проявлялась.

— А как вообще лечатся такие болезни?

— Если вы имеете в виду, есть ли какие-то препараты, способные влиять на болезнь и её развитие, то буду откровенен с вами — таких средств нет. Наша наука сейчас находится в экспериментальном поиске. Мозг человека слабо изучен. Мы мало что знаем о его физиологии, о биохимических процессах в нём протекающих, да и анатомия мозга таит ещё немало загадок.

— Как же вы тогда помогаете больным? — Суздалев был немного озадачен.

— Как я уже сказал, на многих пациентов благотворно действует комплексный уход, спокойная обстановка и подобранная для них диета. Также мы осторожно изучаем воздействие на пациентов холодной воды и электрического тока. Кроме того, в моменты буйного помешательства мы можем назначать больным различные препараты.

— Какие, например?

— Это могут быть средства на основе опиума, гашиша, белладонны. Мы также экспериментируем с веществами, открытыми в Европе, — хлоралгидратом, паральдегидом и солями мочевой кислоты.

— И они помогают?

— Не всем. Каждому пациенту приходится подбирать препарат и дозировку. Во многих случаях, особенно тяжёлых, нам удаётся добиться положительных результатов. По крайней мере, ослаблять симптомы буйства или сводить их на нет.

— На Софье какие-то из этих средств применялись?

— Нет, она не страдала буйными формами психических расстройств.

— То есть у вас она просто отдыхала, питалась по назначенной диете и находилась под наблюдением?

— В общем-то, да. Михаил Николаевич осторожно относился к экспериментам, связанным со здоровьем его дочери.

— Но неужели он не мог организовать надлежащий уход за дочерью дома? С его возможностями и достатком он мог бы себе это позволить.

— Безусловно, мог. Но есть вещи, которые нельзя купить за деньги, — опыт врачей и персонала, ухаживающими за нашими подопечными.

— Но вы упоминали, что Софья не была буйной. Стало быть, и особых трудностей не должна была создавать.

— Буйство не самая большая проблема. Основной опасностью для некоторых больных является угнетённое состояние, которое часто оканчивается самоубийством.

— Вы хотите сказать…

— Да, такие опасения возникли у Михаила Ивановича. И это неудивительно, учитывая все обстоятельства. К тому же он надеялся, что наше пристальное наблюдение поможет подобрать ключ к болезни или хотя бы ослабить её, сделав периоды ремиссии более продолжительными.

— Вам это удалось?

— Нет, состояние её было стабильным. Мы не наблюдали ухудшений, но и улучшений не наблюдали.

— Девочка осознавала свою болезнь?

— Да. Когда обострение проходило, она становилась прелестным ребёнком. Её тяготило то, что она доставляет столько хлопот отцу. Ей хотелось стать нормальной, и она была готова на любое сотрудничество с врачами, лишь бы побороть то несчастье, которое с ней приключилось.

— Вы сказали, что был риск того, что девочка покончит с собой, «учитывая все обстоятельства». Какие именно обстоятельства вы имели в виду?

— Как? Вы не знаете? — удивился доктор. И, видя обескураженное лицо Суздалева, объяснил: — Вера Александровна, супруга Михаила Николаевича, покончила с собой. Она страдала тем же расстройством, что и дочь. Правда, у неё это проявилось в довольно зрелом возрасте. В обществе этот факт не афишировался и даже тщательно скрывался. Обострения у неё были редкими, но всегда сопровождались апатией и угнетённым состоянием духа. В очередной раз она приняла большую дозу лауданума и утонула в своей ванной. Её обнаружила Соня, которая пришла утром, чтобы попросить мать расчесать ей волосы. Михаил Николаевич был тогда в отъезде на своих заводах, а потому не смог быть с дочкой и поддержать её в момент острого кризиса. Ведь путь из Сибири в столицу неблизкий, и возвращение заняло время.

— Но как такое возможно? Разве мать не предвидела такой развязки? Неужели она могла оставить дочь-малышку лицом к лицу с такой потерей?

— Мы не знаем, какие голоса и что шептали ей. Возможно, в эту минуту она искренне верила, что делает это во благо Соне. А возможно у неё произошёл такой упадок духа, с которым она не нашла сил бороться. Здоровому человеку это кажется непостижимым, неприемлемым, но в этом и суть душевных болезней. И не дай нам Бог самим испытать это состояние.

Несколько мгновений Суздалев стоял потрясённо, пытаясь осмыслить сказанное доктором. Наконец он поборол охватившее его замешательство и продолжил:

— Скажите, Михаил Юрьевич, а как вы отнеслись к тому, что Софья уехала в Сибирь? Вы, конечно же, были в курсе, что там нашли какое-то чудодейственное озеро, вода которого якобы помогала девочке.

— Да, конечно, мне было об этом известно. Михаил Николаевич приходил ко мне за консультацией. Как я вам уже сказал, анатомия мозга и физиология мыслительных процессов изучены слабо. Мы только стоим на пороге понимания причин душевных болезней. Я вполне допускаю, что воды какого-то источника могут содержать вещества, способные улучшить состояние людей с расстроенной психикой или даже исцелить их вовсе.

— Почему же вы тогда не поехали со Стужиным изучить этот вопрос на месте?

— Я бы очень этого хотел. Но, к сожалению, не мог оставить клинику и моих пациентов. Вы же знаете, заведение у нас непростое, здесь бывают люди из очень влиятельных семей. Многие из них попали сюда исключительно из-за моего авторитета и репутации заведения. Боюсь, если б я уехал, разразился бы скандал. Но меня утешало, что туда едет профессор Вернер. Это гениальный химик, по моему мнению. Я встречался с ним накануне отъезда. Нас свёл Михаил Николаевич. Он целый день был у меня в гостях, и я самым подробным образом его проконсультировал его касательно моих соображений, какие классы веществ представляют особый интерес в нашем вопросе, на что стоит обратить внимание в первую очередь. Он заверил меня, что произведёт все изыскания самым тщательным образом и привезёт мне с собой результаты всех анализов и опытов, сделанных им в Ирие.

— Вы не встречались с ним после его возвращения?

— Увы, когда он вернулся, он не принимал никого. Потом я уехал на международный конгресс по психологии, который проводился в Лондоне. По возвращении я узнал, что профессор Вернер скончался. К моему великому сожалению, я так и не смог встретиться с ним и получить журнал его исследований и комментарии к нему из первых рук.

— Вы бы и не смогли этого сделать, даже если бы встретились с ним.

— Позвольте узнать, почему вы так в этом уверены?

— Я имел удовольствие беседовать с другом Августа Альбертовича, профессором палеонтологии Ивановым. Он сообщил мне, что журнал и все записи его друга остались в Ирии.

— Ах, как я сам не догадался наведаться к Илье Петровичу! Они были очень дружны, и мне нужно было догадаться, что из всех людей именно с ним профессор Вернер встретился первым. Но почему же, позвольте узнать, бумаги остались в Сибири? Не может быть, чтобы столь серьёзный учёный, с репутацией аккуратного и педантичного исследователя, просто взял и забыл о своих записях, содержащих ход опытов и результаты проведённых анализов.

— Это тёмная история. В Ирии стали погибать и пропадать при загадочных обстоятельствах люди. Август Альбертович рассказал другу, что вода из озера действительно помогала Софье. Потом её химический состав стал меняться, но при этом девочке от неё становилось даже лучше. Однако позже Стужин стал вести себя странно. Он запретил дочке принимать воду. Девочке становилось хуже. Она боролась с болезнью и умоляла дать ей озёрную воду, так как не хотела возвращаться в состояние безумия. Но её отец был неумолим и настолько категоричен в этом вопросе, что даже запер Софью в спальню и тщательно следил, чтобы она не приближалась к озеру, когда выпускал её на прогулку. А когда профессор попытался тайком дать воду несчастной, между ним и промышленником случился конфликт. Некоторое время Август Альбертович продолжал свои химические опыты. Меж тем приступы Софьи становились всё тяжелее. Она билась в закрытую дверь и умоляла дать ей воды. Тогда профессор решился дать ей порцию, пренебрегая запретом Стужина, но был пойман ночью, когда пытался пронести пузырёк к спальне девочки. Угрожая смертью, Стужин выгнал Вернера из Ирия при таких обстоятельствах, что потрясённый учёный буквально бежал из усадьбы, забыв захватить свой журнал и личные вещи.

— Да уж, это поразительная и мрачная история. И в свете того, что вы рассказали, она видится мне даже более пугающей, чем вначале.

— Я рассказал нечто, что подтвердило какие-то ваши давние опасения?

— Боюсь, что так.

— Могу я узнать, что же именно вас так встревожило?

— Как я вам уже упоминал, началом болезни может служить какое-либо потрясение.

— Да, вы сказали, что вероятной причиной могло быть самоубийство матери.

— Верно. Но это лишь одна из вероятностей. Есть и другая. Не только самоубийство Веры Александровны, но и сама Вера Александровна могла быть причиной Сониной болезни.

— Что вы имеете в виду? Боюсь, я не вполне понимаю ход ваших мыслей.

— Сейчас вы поймёте. Видите ли, по моим личным наблюдениям, которые, впрочем, согласуются с наблюдениями моих коллег, не только сильные переживания и потрясения могут быть причиной душевного расстройства. Есть некоторая зависимость между болезнью родителей и ребёнка. У людей, страдающих психическими нарушениями, чаще рождаются дети, наследующие недуги родителей.

— А в случае Софьи мы имеем оба этих неблагоприятных обстоятельства в сумме.

— Боюсь, что мы столкнулись не с двумя, а даже с тремя возможными причинами болезни Сони.

— Тремя?

— Да. Впрочем, это лишь моё осторожное предположение. Подчеркну, что моих наблюдений недостаточно, чтобы сделать подобное заключение и оно было бы признано в научных кругах. Но, тем не менее, не могу не заметить, исходя из своего опыта, что болезнь передаётся по наследству в основном мужчинам.

— То есть безумие матери, скорее всего, не является причиной болезни дочки?

— Скорее всего, является, но требуется ещё одно редкое условие, при котором несчастная наследственность весьма вероятно будет передана девочке. И этим редким условием являются оба больных родителя.

Суздалев с изумлением посмотрел на доктора и несколько секунд молчал, укладывая новый неожиданный штрих в общую картину дела. Потом уточнил:

— Стужин также страдал безумием?

— Я бы не удивился, узнав, что это так.

— Но как такое возможно? С его положением в обществе это точно заметили бы. Да и вы много раз виделись с ним. Он совершал поступки или говорил нечто такое, что натолкнуло вас на эту мысль?

— Нет, по моему мнению, в те разы, что нам случалось встречаться, он был абсолютно нормален. Но долгое напряжение нервов могло привести к началу болезни. Вполне возможно, что у Михаила Николаевича это случилось уже в Ирии. Несмотря на то, что в научных кругах мы называем это ранним слабоумием, далеко не всегда оно раннее и далеко не всегда слабоумие. Человек может полностью сохранить интеллект и скрывать свой недуг, особенно если он обладает сильной волей и острым умом.

В этот момент подошла медицинская сестра и что-то прошептала доктору на ухо. Тот озабоченно кивнул и спросил Суздалева:

— Никон Архипович, меня вызывают по срочным делам. Я могу быть вам ещё чем-то полезен?

— Не смею вас задерживать. Вы дали богатую пищу для размышлений. Премного вам благодарен.

— Не сочтите за труд, дайте знать, если дело продвинется или вам случится отыскать журнал профессора Вернера.

— Конечно, Михаил Юрьевич. Можете не сомневаться, я дам вам знать, если узнаю что-то новое.

На этом они попрощались. Доктор поспешил в клинику, а Суздалев в задумчивости пошёл к выходу.

Глава 9. Суздалев

За окном пылал закат. Лучи, простреливающие через небольшие окна с мутными стёклами, оставляли на столах длинные полосы тёплого света. От бутылок и стаканов протянулись мягкие тени.

В небольшой зал единственного в Александровске трактира «Старатель» медленно, но неотвратимо вползал полумрак, скрывая убогость местной обстановки.

Посетителей было немного, большая их часть появлялась позже, с приходом темноты.

В дальнем углу помещения за неказистым деревянным столом, стоящим напротив окна, сидели двое. Один из них был явным завсегдатаем этого места. Одежда его имела обносившийся вид: на локтях и колёнях была затёрта, кое-где имелись заплаты. Говорил он не в голос, а громким шёпотом, периодически озираясь, будто боялся кого-то встретить. Компанию ему составлял Суздалев.

Никон Архипович потратил немало времени, чтобы найти своего собеседника, которого звали Семёном Сальниковым. Он был одним из участников мародёрского похода на Ирий, который так и не увенчался успехом в силу того, что шайка его подельников якобы не смогла найти усадьбу.

Трактирный лакей только принёс полуштоф с водкой и нехитрую еду: две тарелки щей, чёрный хлеб да сковородку жареной картошки с грибами и мясом.

Суздалев налил четверть стакана себе и собеседнику. Потом поднял свой и сказал: «Ну, будь здоров!» Они чокнулись и выпили. Семён закусывать не стал. Только крякнул да рукавом занюхал. После чего сам начал разговор.

— Так что, вашбродь, вы узнать изволите?

— Хочу, чтобы ты поведал мне подробности нескольких дней твоей жизни, которые произошли около десяти лет назад.

— Так давно? Я тогда ещё в Александровск не перебрался, уж могу и не вспомнить, что там было… — начал было Сальников, но осёкся, заподозрив, о чём пойдёт речь.

— Не думаю, что ты забыл. Дело-то неординарное вышло тогда. Я про твой поход в усадьбу Стужиных. Припоминаешь?

В глазах плута промелькнул страх, и Суздалев тут же успокаивающе поднял руку и добавил:

— Я отношение к стражам порядка не имею и расспрашиваю из личного интереса.

Сальников немного успокоился и недоверчиво поинтересовался:

— И что за личный интерес такой? Небось, тоже хотите за поживой туда отправиться?

— Нет, я действую по поручению племянников Стужина, которые хотят узнать судьбу своего дяди и двоюродной сестры. Родственные интересы, ничего больше.

— Так уж и ничего? — Семён хитро прищурился.

— Ничего, — твёрдо ответил Суздалев и сразу перешёл к главному: — Я хочу знать, что случилось с вашим походом и почему он закончился неудачей?

Сальников заёрзал, зачем-то обернулся и, противно осклабившись, признался:

— Так заблудились мы, вашбродие. Поскитались по лесу да и обратно пришли.

Суздалев опустил голову, поджал губы и несколько секунд молчал, уставившись в грязное пятно на полинявшей скатерти. Потом он посмотрел пристально Семёну в глаза и спросил:

— Как же вы это заплутать ухитрились, братец? Да ещё и всей компанией. Люд вы вроде бывалый. Да и в Ирий дорога прямая шла. Сдаётся мне темнишь ты!

Тот отвёл взгляд и потупился. Никон Архипович не стал его торопить с ответом, а вместо этого взял бутыль и ещё раз наполнил на четверть стаканы. Сальников следил жадным взглядом за тем, как лилась водка. И стоило Суздалеву приглашающе кивнуть, тут же схватил стакан, отсалютовал им и со словами «Ну, будем здоровы!» опрокинул содержимое в глотку. Кадык его пару раз дёрнулся. Он снова, как до этого, крякнул, утёрся грязным рукавом, но в этот раз взял кусок ржаного хлеба и закусил. Никон Архипович тоже выпил и стал пробовать щи. Щи были дрянными, но до той степени, чтобы оставаться съедобными.

Семён тоже уткнулся в тарелку и с аппетитом уплетал за обе щёки. Видимо, был голоден и привычен к местной стряпне.

— Так что, братец, расскажешь мне, как дело было? Уж больно интересно узнать, как это вы на дороге-то заблудились? — вернулся к беседе Суздалев.

— На какой дороге?

— Так на той, что к Ирию шла. Всем известно, что Стужин туда от реки дорогу провёл.

Семён понурил голову и вздохнул. Суздалев ждал. Повисшая тишина затянулась настолько, что Сальникову стало неловко, и он чувствовал, что нужно отвечать, а потому он неуверенно начал:

— С самого начала всё как-то мутно вышло, вашбродь. — Он поднял глаза на Суздалева. Никон Архипович усмехнулся и ответил:

— Да уж, в этом я и не сомневаюсь. Ты продолжай. Не стесняйся. Мне до твоих грехов дела нет, но если что полезное мне поведаешь, отблагодарю, как обещал.

— Эт я понял. Вот только не соображу, с чего бы начать, чтоб понятнее вышло.

— А ты начни с начала, как вы компанию свою сбили, и кто лично тебя надоумил в Ирий идти.

Семён замер, собираясь с мыслями, и начал свою историю:

— В ту компанию меня позвал Васька Хомутов, приятель мой, с которым мы работали вместе на лесозаготовке. А его позвал человек один, с которым Васька выпивал накануне. Тот и поведал ему, что, мол, нужны люди надёжные. Дело верное и, скорее всего, неопасное. О том, что усадьба Стужина брошена, все в городе знали. И то, что богатств там полно, тоже знали. Прошёл уж год, как полицейские объявили, что господа в Ирии пропали. Тогда почти сразу нашлись желающие, которые решились пойти в усадьбу да прибрать к рукам всё ценное, что найдут. Но они пропали.

— И среди вас это никого не остановило?

— Нет. Не остановило. В той компании мужики лихие были. Может, кумекали мы, они дошли до Ирия, а потом начали делить тамошнее богатство, да не поделили. Кто-то, скорее всего, остался жив, но то ли не захотел возвращаться в город, то ли сгинул один в лесу. Я бы не удивился, если бы узнал, что именно так всё и вышло.

— Так если бы кто раньше вас добрался, неужто всё не вытащили?

Сальников хихикнул:

— Шутить изволите! Там добра — десяти возов не хватит! Да и не знали мы, может те, первые, и вовсе до усадьбы не добрались? В общем-то, терять особо было нечего. Уговорил меня Васька. И отправились мы к Ирию, значит.

— И много вас, таких любителей попытать счастья, набралось?

— Не. Четверо. Да нам и не нужно было больше. Добычу-то на всех делить.

— Ясно. И кто у вас за главаря был?

— Главаря? Обижаете, вашбродие. Мы ж не шайкой какой были. Все люди честные.

— Ой ли? — усмехнулся и недоверчиво прищурился Суздалев.

— Хотите верьте, хотите нет. Но ни бывших, ни беглых каторжан среди нас не было. Все мужики были обычные, без мутного прошлого.

— Так чего же вы тогда усадьбу грабить пошли?

— Да разве ж это грабёж? Усадьба-то ничейная. Брошенная. Ни хозяев, ни наследников. Чего добру зря пропадать? К тому же, признаться, дела у всех нас шли плохо. Нужда нас в этот поход погнала.

— Ну хорошо. Поверю тебе. И всё же кто-то у вас за старшего был?

— Да, Климом звали. Он эту всю затею и придумал.

— И чем он до этого занимался?

— Клим-то? Охотником был. За пушным зверем ходил.

— Так и чего ж он тогда нужду испытывал?

— Спину себе повредил, тяжело ему стало в тайгу надолго ходить. Да и годы его подкашивать стали. Хотел последний раз сходить, нажиться, да дело какое-то своё в городе открыть. Он среди нас самый старший был и опытный по части леса. Так что никто и не противился тому, что он главный.

— Понятно. Вы, стало быть, с Васькой на лесозаготовке тогда трудились, Клим охотником был, а четвёртый кто?

— Егором звали. Он переселенцем сюда приехал. Да не свезло ему: по дороге в наши края обокрали. Здесь в первый же год, пока обустраивался, засуха случилась, и земля не уродила. А под конец и вовсе — пожар случился, и дом его сгорел. Он к Климу в найм пошёл, помогать. Клим мужик одинокий был, и по хозяйству ему и в делах помощь требовалась. Вот они и сошлись.

— А вы с Васькой зачем нужны были? На двоих-то всё как-то приятнее делить, чем на четверых.

— Так-то так. Но слухи дошли до него, что ещё желающие нашлись в Ирий идти. Вот и рассудил Клим, что пара лишних ружей не помешает, если вдруг столкнёмся с остальными и не поделим чего.

— Ну ладно. Давай уже к походу перейдём. Уж больно мне интересно узнать, как это вы так дорогу не нашли в Ирий? Прямо от пристани же, говорят, дорога к самой усадьбе шла.

— Верно говорят! — осклабился Семён, показав пеньки гнилых зубов. — Да токмо, вашбродие, до пристани ещё добраться как-то нужно.

— Известно как: по реке и добрались бы.

— Сразу видно, вы в краях наших не бывали. Река-то оттуда к нам течёт. Это из Ирия по реке добираться сподручно. А в Ирий против течения не погребёшь: Ашуга — река быстрая, с ней руками не сдюжишь. У Стужина-то паровой буксир имелся, для баржи, грузы по рекам доставлять. А нам только пешком можно было до усадьбы его добраться.

Никон Архипович поморщился, недовольный своей невнимательностью. Он ведь изучал карту тех мест и должен был понять, что река текла от Ирия к городу, а не наоборот.

— Так и что же вам помешало до цели вашей дойти?

— Фарту не хватило. Мы решили пойти вверх по реке, дойти до старой пристани, от которой дорога в Ирий шла. С самого начала не везло. Только мы вышли в поход, как начались дожди. Мы шли, мокли, часто вставали и ждали, когда сильно лило. На полпути нам встретилась речка, которая в Ашугу потом впадает. Уж и не помню, как называлась, Клим говорил, да я позабыл уже. И не важно! — Семён досадливо махнул рукой и продолжил: — Из-за дождя вода поднялась, и перейти мы ей не смогли. Пришлось плот смастырить. Да только и плот нам не помог. Уж больно разбушевалась речушка, понесла нас да неподалёку о камень и расшибла. Мы до берега добрались кое-как, слава Богу, да вот припасы почти все в воду ушли. А Васька тот вообще свой мешок утопил, сам насилу выплыл.

Сальников замолчал и принялся за картошку. Никон Архипович торопить не стал, вместо этого плеснул собеседнику ещё четверть стакана, себе немного, и приглашающе кивнул. Тот не заставил себя ждать, подхватил стакан и, уже не церемонясь, быстро опрокинул его в глотку. После этого Семён наколол гриб, закусил и продолжил:

— Костёр так и не смогли разжечь с самого утра. Из-за дождя всё вокруг промокло, и на ночь мы просто легли спина к спине, чтобы хоть как-то согреться. Наутро дождь перестал, однако Клим прихворал. Ещё день он держался. Но потом слёг с горячкой. Мы два дня ждали, но ему лучше не становилось, а припасы у нас уменьшались. Тогда мы решили, что Егор останется с Климом, а мы с Васькой дальше пойдём. Договорились, что разведаем всё, и если усадьба ещё цела, то будем ждать там. А если нет, то пойдём обратно, навстречу, если к тому времени горячка у Клима спадёт, и они вперёд пойдут.

— Бросили, стало быть, товарищей?

— Почему бросили? Оставили им все припасы. Ружья у них имелись. Люди они опытные, не должны пропасть были. А мы ушли. Что время терять да с Климом всем сидеть?

— Ну ладно. Так почему вы до Ирия не дошли?

— Говорю же, фарта не было. Мы даже до пристани не дошли. Через два дня, как мы Клима с Егором оставили, Васька ногу подвернул и жилы себе, кажись, порвал.

— Где? — из профессионального любопытства спросил Суздалев.

— А вот тут! — Сальников выпростал из-под стола ногу в стоптанном сапоге и показал пальцем на место, где ступня соединялась с голенью. Никон Архипович кивнул, и Сальников продолжил: — Мы подождали день. Но нога распухла. Васька криком орал, наступить на неё не мог. Что было делать? Бросать приятеля я не хотел, да и самому идти в тайгу, ещё и без припасов и так далеко, не хотелось. Не ровен час и сгинуть можно.

— И как же вы поступили?

— Да как? Сделали Ваське посох да побрели потихоньку обратно. Через два дня дошли до лагеря, где Клим с Егором оставались, а их там нет. Пошли тогда обратно в город. Удача, правда, не совсем бросила нас. У меня несколько раз получалось подстрелить дичь, да и дожди унялись. Так что мы дошли, как видите, и до сих пор здравствуем.

— А что с Климом и Егором?

— Дык и они дошли. Клим, как оклемался, слабым стал и исхудал весь. Как только жар начал спадать, они с Егором в город вернулись. Уж не знаю, как там дело было, тащил его Егор на себе, или тот сам дошёл.

— Так а после этого виделись вы?

— Виделись, да только никто уже не хотел снова фарт свой испытывать. Предупредила нас тайга. И мы её послушали. А после нас в Ирий ещё люди пошли. Да сгинули. Вона как бывает. — Сальников наставительно поднял палец.

— И вся история?

— Вся! Как на духу, не вру! — Семён потупился, а потом, глядя подобострастно Суздалеву в глаза, добавил: — Вашбродие наградить обещались вроде за честность.

Никон Архипович, который переживал в тот момент разочарование и досаду за потраченное на поиски Сальникова время, поморщился. Он кликнул полового и приказал принести ещё полштофа водки, после чего попрощался с Семёном, дав тому серебряный рубль, и вышел из трактира прочь.

Спалось мне скверно. И не потому, что я суеверен и соседство со скелетом меня как-то обескураживало. Любой врач за время учёбы настолько привыкает к виду человеческих останков, что относится к ним без особого пиетета.

Причиной моего плохого сна был холод. Температура после захода солнца резко понизилась, и я совершенно продрог, а потому спал урывками, часто просыпался, топал ногами и махал руками, чтобы согреться, снова ложился спать, и в таком мучительном состоянии провёл ночь, встретив рассвет совершенно разбитым.

К тому же меня одолел голод, поэтому, когда наступило утро, я вышел под первые лучи солнца и решил пройтись, чтобы немного согреться, а заодно и посмотреть, что можно добыть себе на завтрак. Изучение же останков в пещере оставил на потом.

Было бессмысленно искать вчерашнюю раненую косулю, ведь её след был потерян во время моих скитаний в тумане. Пожалуй, лучше всего было спуститься и найти реку — самый надёжный и верный ориентир, по которому в крайнем случае можно вернуться в Ирий к своим запасам.

Спускаясь, я обнаружил малинник, где с удовольствием полакомился ягодами. Ещё несколько времени спустя мне встретилась полянка, где нашлось немного боровиков, которые в этих местах называют толстокоренниками. Я срезал все грибы, забросил их в котомку и устроился под ближайшим деревом на перекур. Хотелось обдумать, что и в каком порядке предпринять после того, как позавтракаю. Однако мысли мои были внезапно прерваны.

Неожиданно чуть правее, шагах в пятидесяти от меня, на берёзу села тетёрка. Это уже само по себе было крупным везением, но подлинная удача заключалась в том, что на ветку птица опустилась так, что оказалась ко мне спиной.

Стрелять с места или подобраться поближе? С одной стороны, бить птицу пулей не самое простое дело. Есть высокая вероятность промахнуться. Если сократить расстояние, можно попасть наверняка. С другой стороны, любой шум: треск ветки, на которую нечаянно наступил, или звук покатившегося из-под ноги камня — мог спугнуть желанную добычу. Риск был и в стрельбе, и в подкрадывании. Я больше полагался на своё умение стрелять, чем на умение красться, поэтому выбрал первый вариант.

Для успеха дела требовалось немного выждать. Это важно: не шевелиться первое время, чтобы птица могла освоиться на новом месте и убедиться, что ей никто не угрожает. Если первые полминуты тетёрка не улетит, можно попробовать двинуться.

Птица, похоже, успокоилась. Медленно и плавно я поднялся, так как стрелять лёжа было невозможно из-за высокой травы. Теперь меня скрывал ствол дерева. От него примерно на уровне груди отходил обломок толстой ветки, который годился для упора. Наученный опытом, я знал, что если есть возможность использовать для стрельбы упор, ни в коем случае эту возможность упускать не следует.

Тетёрка сидела неподвижно, будто нарочно предоставляя мне возможность хорошенько прицелиться. «Ну что ж, Никон Архипович, если сейчас промажешь, то винить будет некого. Не промахнись во имя своего многострадального желудка!» — мысленно напутствовал я себя, ибо больше меня подбодрить было некому.

Похоже, это подействовало, ибо мой выстрел на удивление точно поразил птицу, которая беззвучным кулём свалилась с ветки. Закинув винтовку за плечо, я побежал за добычей и, подобрав дичь, двинулся дальше.

Река при свете дня отыскалась легко. Я быстро соорудил костёр на берегу и подвесил над ним котелок с водой. Тетёрку решил оставить до вечера, так как нужно по меньшей мере два часа, чтобы хорошо проварить дикую птицу. Поэтому завтракал я грибным супом, сварив его из найденных до этого боровиков, добавив к ним соль и сушёную траву из моих запасов в котомке.

Сытость и разлитое в воздухе утреннее тепло придали мне сил и побуждали к действиям.

Вполне естественно, первым делом я решил подняться к пещере и осмотреть найденные мной останки.

Подъём не занял много времени, ведь дорога уже была известна, и можно было ни на что не отвлекаться и не тратить попусту время.

Вход в пещеру был обращён к юго-западу, и солнце, уже почти достигшее зенита, хорошо освещало нутро моего ночного убежища.

При свете дня меня ещё издали смутил вид останков, а, подойдя вплотную, я убедился, что скелетов было два. Среди человеческих костей, хорошо знакомых мне, бросались в глаза огромные рёбра. Чуть поодаль обнаружился и череп. Вне всякого сомнения, это был медведь.

Похоже, когда-то давно человек и зверь сошлись здесь в схватке, из которой никто не вышел победителем. Возможно ли было в точности восстановить картину произошедшего? Наверное, да. Если вы знаменитый сыщик Шерлок Холмс, герой рассказов сэра Артура Конана Дойла, невероятно популярных в последнее время в Российской Империи. Но я, хоть и курил трубку, годился лишь на роль доктора Уотсона.

И всё же я попытался применить дедуктивный метод, и мне удалось сделать кое-какие выводы и догадки.

Вначале я осмотрел место целиком. Останки довольно сильно присыпало песком и листьями, которые нанесло в пещеру ветром. Из этого можно было сделать вывод, что смертельный поединок между человеком и зверем состоялся давно.

Немного поработав руками, я расчистил оба скелета. Среди костей нашёлся большой охотничий нож. Лезвие его поржавело, но было целым. Чуть далее от него обнаружилось ружьё, металл которого был также изъеден ржавчиной.

Это была берданка, однозарядная винтовка, хотя уже и устаревшая, но всё ещё не списанная со счетов. Я подёргал затвор. Он нехотя поддался. На пол пещеры выпала гильза. Значит, владелец успел выстрелить, но перезарядить винтовку не успел. Я посмотрел в ствол на просвет: пули там не было.

Затем я осмотрел скелет человека и уверился, что его убил медведь. Конечно, до осмотра можно было с натяжкой предположить, что человек и медведь умерли в отдельности, а пещера по воле случая стала их последним пристанищем в разное время.

Но характер отметин на костях человека говорил о том, что причиной смерти послужили множественные травмы. Лучевая и локтевая кости левой руки, а также шестое и седьмое рёбра слева были сломаны. Череп при ближайшем рассмотрении был покрыт глубокими царапинами. Было похоже, что хищник пытался раскусить его, но не преуспел. Я невольно поморщился, представляя, какими страшными ранами было покрыто лицо несчастного. В довершении всего несколько шейных позвонков были раздроблены. Предположительно зубами зверя.

Мне не доводилось осматривать старые скелеты убитых медведем людей, поэтому я лишь строил догадки, исходя из увиденного мной характера увечий.

Положение костей позволило сделать предположение, человек умер лёжа на животе. Возможно, он пытался инстинктивно закрыться от подмявшего его зверя, или его мог перевернуть медведь.

Все остальные кости погибшего были в порядке, если не считать hallux valgus — ту шишку у основания первого пальца стопы, которая обычно возникает при плоскостопии. И тут медведь был не при чём.

Далее я приступил к осмотру скелета зверя. И сначала не нашёл ничего стоящего внимания. Я уж начал думать, что медведь пришёл в пещеру, когда человек уже умер, и раны были не прижизненными, а следствием того, что медведь грыз тело. Но было трудно понять, почему тогда умер медведь. В самом деле, не объяснять же всё невероятным совпадением, что наевшись человечиной, медведь тут же умер от старости на месте. К тому же не перезаряженная винтовка со стреляной гильзой внутри явно говорила о том, что человек стрелял и не успел перезарядить оружие для второго выстрела.

Пуля могла пройти через мягкие ткани и поразить один из жизненно важных органов или перебить крупный сосуд, вызвав внутреннее кровотечение. Так бы я и гадал, если бы при тщательном повторном осмотре не обнаружил пулю, застрявшую в одном из поясничных позвонков зверя.

Эта рана была смертельной и, несомненно, обездвижила нижние конечности медведя. Но всё же не убила сразу, хищник сумел добраться до человека.

Последним я изучил нож. Как только я рассмотрел его внимательно, стало ясно, кому он принадлежал. Незаржавленные места на лезвии были покрыты типичными для булата узорами, рукоять сделана из лосиного рога, а главное: из-под пятен ржавчины проглядывала хорошо различимая надпись, сделанная буквами в древнерусском стиле: «Ирий».

Это был один из ножей, которые упоминал профессор в своём журнале. Такие ножи были подарены всем первопоселенцам «Ирия», а также участникам первой геолого-разведывательной партии.

Скелет, лежащий в пещере, не мог принадлежать никому из геологов, так как, по известным мне фактам, первая партия вернулась в город в полном составе. Стужину он тоже не мог принадлежать, потому что у промышленника имелась коллекция превосходных ружей, и было трудно представить, чтобы он отправился на охоту с простенькой берданкой.

Оставались трое работников Ирия: Степан, Савелий и Иван. И, вероятнее всего, это были останки Степана, пропавшего первым. Савелий и Иван, как я знал, отправились в тайгу вместе. И хотя, конечно, они тоже могли погибнуть порознь, я всё же решил считать, что нашёл именно Степана, если только другая находка не докажет обратного.

На этом с дедукций было покончено. Нужно было возвращаться в Ирий, чтобы успеть до темноты.

Я некоторое время колебался, раздумывая, что делать с останками. По-хорошему, мне следовало похоронить их. Но это отняло бы немало времени. В пещере пол был каменный, могилу не вырыть. Вытаскивать кости и нести их по склону, где кончается каменная осыпь, чтобы потом закопать, казалось мне делом целого дня. Ведь я не имел при себе ни мешка, чтобы собрать разрозненные фрагменты скелета, ни лопаты, чтобы вырыть яму.

В итоге я перенёс все кости без разбору в конец пещеры, сложил их горкой под дальней стеной, рядом пристроил берданку и нож. Потом принёс снаружи достаточное количество камней, чтобы сложить невысокую стенку между полом и сходящим на нет сводом. Получился небольшой склеп. Я ничего более не мог сделать для этого несчастного. Лишь выполнил свой человеческий долг.

Конечно, здравый смысл говорил мне, что это была напрасная трата времени, но то, что я делал, не было плодом строгого мышления или высокой нравственности. Скорее это был сентиментальный порыв, движимый чем-то иррациональным, что, видимо, и именуется в нас душой.

Может быть, я видел в этом погибшем охотнике себя. Один на один с тайгой. Да и со всей жизнью. Жены и детей нет. И кто знает, что будет завтра, и не случится ли так, что ты сгинешь в борьбе с грозными силами природы, не оставив о себе следов в памяти людей?

Выходя из пещеры, я остановился, бросил последний взгляд на сложенную мной стенку и отсалютовал лежащим за ней костям. Не знаю откуда, но у меня возникла уверенность, что мне не суждено будет ещё раз побывать здесь. И с этим предчувствием я зашагал прочь, вниз к реке.

Чтобы вернуться в усадьбу, нужно было идти вверх по течению. Первым ориентиром должно было служить место водопоя, истоптанное зверями, и отходящая от него заметная тропа. Затем нужно было двигаться ещё выше по течению, к моему вчерашнему кострищу. А потом продолжить путь вдоль реки до места впадения ручья. Далее подняться ещё немного по ручью, проверить петли на зайцев и возвращаться в Ирий. В точности так я и прошёл.

С зайцами что-то не везло. Снова петли мои были пусты. Но я решил дать этому месту третий шанс. Говорят, третий раз — самый удачный. Тем более у меня с собой была подстреленная тетёрка, и очень хотелось добраться до темноты в Ирий, чтобы успеть собрать дрова для костра, на котором я планировал сварить дичь. Для этих целей была извлечена из котомки и наполнена в ручье большая фляга. Две поясные фляги поменьше также были опорожнены, вымыты и наполнены заново. Пока у меня не возникало желания попробовать воды из болотца возле усадьбы, так что водой приходилось запасаться.

По пути в усадьбу ничего примечательного не произошло. Мёртвый особняк ждал моего возвращения, уставившись на меня тёмными глазницами окон. Тишина снова облепила меня со всех сторон, как только я вышел на луг, но я уже привык к этому и не испытывал такого тягостного чувства, которое вызвал у меня Ирий в день, когда я нашёл его.

Вечер прошёл так, как я и запланировал. Тетёрка была сварена. Горячий бульон растворил мои тревоги и подарил умиротворение моему недовольно бурчащему животу. Я вспомнил, как провёл прошлую ночь, лёжа на жёстких камнях пещеры и стуча зубами от холода.

Всё же, каким бы мрачным ни казался мне особняк и его окрестности, было гораздо приятнее заснуть на диване, да ещё и сделав пару изрядных глотков превосходного коньяка на сон грядущий.

Я раскурил трубку и задумался. Нужно было решить, что делать завтра с утра. К настоящему моменту, на мой взгляд, судьбы трёх несчастных женщин и, предположительно, Степана, мне были известны. Оставалось понять, что произошло со Стужиными, управляющим и двумя работниками.

Я решил не отходить от первоначально намеченного плана и продолжать распутывать тайну исчезновения людей в том порядке, в каком они пропадали, в соответствии с хронологией журнала профессора Вернера.

Соответственно нужно было разобраться с пропажей Савелия и Ивана. В журнале учёного упомянуто, что охотники нашли какие-то горячие ключи на востоке от Ирия и отправились туда по поручению Августа Альбертовича прямо перед своей пропажей. Что ж, пожалуй, стоит совершить вылазку на восток и попробовать найти те чудодейственные термальные источники. А заодно, может быть, и найдутся следы пропавших мужчин.

Я встал, прошёлся по комнате, чтобы размяться, и подошёл к окну. Солнце только село, и наступили сумерки. Вид сонного хмурого луга дышал потусторонним покоем, и я заскользил взглядом по кромке молчаливого леса, окружавшего усадьбу. Тьма пока не окончательно его укрыла, и я, хоть и с трудом, ещё различал силуэты деревьев, медленно тонувшие в чернилах разливающейся ночи.

Внезапно мне показалось, что на дальнем краю луга, в сплетении неясных теней, глаз мой различил какое-то осторожное движение. Я пристально всмотрелся в то место. Действительно, на опушке леса виднелось тёмное пятно, напоминающее очертаниями человека. Сейчас оно не двигалось, и можно было бы подумать, что это просто игра теней, если бы не странное чувство, от которого у меня по затылку и шее пробежали мурашки. На меня смотрели. Я чувствовал это в раз обострившимися инстинктами. И пусть ни зрение, ни слух не подтверждали это наверняка, но я был уверен, что там, на краю поляны, кто-то стоит и разглядывает меня.

Я замер. Фигура вдалеке тоже не двигалась. Впрочем, нельзя было поручиться, что это чья-то фигура, а не просто сгусток сумеречных теней. Да и в том, что я видел движение, твёрдой уверенности не было.

Не знаю, сколько прошло времени, но ночь окончательно опустилась на Ирий, скрыв все детали. Только тогда я позволил себе отойти от окна и присесть на диван, чтобы обдумать, как поступить дальше.

Можно было допустить, что в гнетущей обстановке этого места у меня просто разыгралась фантазия, вызывая в душе первобытные страхи перед темнотой и одиночеством. Но что, если нет?

Тут же вспомнились слова профессора о том, что кто-то убил в усадьбе пса и что убийство было похожим на ритуальное. А что если это какие-то местные враждебно настроенные коренные жители, неизвестный нам туземный народец, который прячется в тайге и не терпит появления в своих землях чужаков? Это могло бы объяснить многое, кроме, пожалуй, болезни женщин и лошадей.

Я постарался рассуждать здраво и, не поддаваясь панике, оценить моё положение. А положение, окажись гипотеза о туземцах правдой, было бы скверным. Я тут один. У меня имеется оружие и приличное количество патронов. Но даже если я забаррикадирую все входы в Ирий, то как долго я смогу продержаться без воды и припасов съестного, да ещё и в одиночку обороняя огромный особняк? К тому же я не знал, чем вооружены эти люди, что у них за цели и какое отношение к чужакам вроде меня.

Разумнее всего было не лезть на рожон. И, если все мои домыслы верны, стоило попытаться познакомиться, наладить общение и убедить их, что я не имею дурных намерений. Но это лишь в том случае, если они и сами не имеют дурных намерений и покажутся мне добровольно.

А что если имеют? Ну, тогда можно попытаться отбиться или бежать. Не зная даже приблизительной численности противника, разумнее всего бежать. Но наверняка они знают эти земли значительно лучше меня. С другой стороны, если отбиться не получится, но я кого-то успею ранить или убить, то замять конфликт переговорами станет невозможно, и своим сопротивлением я обреку себя.

Как ни крути, моя позиция в такой партии была не самой выигрышной. В ней был лишь один утешающий момент: всё это могло быть плодом моей фантазии, отравленной страхами одинокого путника, застрявшего в проклятом месте. Возможно, мне всё померещилось. А тёмная тень на границе зримого ожила лишь благодаря моему воображению, с которым тревога и нервное напряжение сыграли злую шутку.

В итоге я рассудил, что если меня обнаружили, то нет особого смысла дальше таиться. А если никто, кроме моих фантазий, не наблюдал за мной из леса, то смысла таиться было ещё меньше. Я счёл резонным обойти наспех весь особняк со свечой и проверить, все ли окна закрыты, а двери заперты. К моему удовлетворению оказалось, что все. Стёкла в некоторых окнах имели трещины, однако ни одно стекло не выпало, и не было ни одного отверстия, через которое можно было бесшумно попасть в дом.

Последней я запер на засов парадную дверь, после чего поднялся обратно в гостиную. На всякий случай я проверил, как заряжены моя трёхлинейка и наган. Винтовку положил на пол перед диваном, чтобы, проснувшись, можно было мгновенно её схватить. Наган же сунул под свёрнутую куртку, которая служила мне на время сна подушкой. В общем-то, это всё что я мог предпринять.

Конечно, можно было бы не спать и караулить возможных непрошеных гостей. Но это было бы неразумно. Рано или поздно сон сморит меня. Даже если я продержусь без него эту ночь, в следующую мне всё равно придётся поспать. Нет смысла истязать себя из-за возможно мнимой опасности. К тому же сплю я чутко, особенно, когда есть повод быть настороже. Я сомневался, что кому-то удастся забраться в дом через окно или дверь, не потревожив меня. Да и к тому же лестницы в старом доме довольно громко скрипят, как и доски рассохшегося паркета.

Чтобы немного расслабиться, я отхлебнул несколько добрых глотков коньяка, с грустью подметив, что он заканчивается. Потом выкурил трубку, приводя мысли в порядок, и лёг спать. Будь что будет.

Костёр догорал. Угольки ещё потрескивали, стреляя в сгустившуюся темноту яркими искрами, быстро гаснущими на лету.

Седобородый старик поднялся от костра и подошёл к куче валежника, заготовленной с вечера для ночлега. Он достал из неё пару толстых веток, с натугой переломил их о колено и бросил в огонь. Умирающие языки пламени ожили, жадно облизывая новую пищу.

Старик снова сел, подобрал с земли две веточки, наклонился над костром и выхватил ими, словно щипцами, рдеющий уголёк. Он раскурил трубку, глубоко затянулся и выпустил вверх небольшое сизое облачко.

Его звали Тэгуй. Он происходил из древнего народа нэнгов и был известен среди таёжного люда благодаря своей необычной судьбе.

Когда ему было пять лет, семья его погибла от эпидемии оспы, и он остался один на один с тайгой. Как истинный сын этих мест, он боролся за свою жизнь, перенёс болезнь и сумел найти воду и немного еды. Измождённым, полубессознательным, но не сломленным его нашли геологи, и увезли в приисковый посёлок. Там мальчика приютила семья местного священника, у которой не было своих детей.

Тэгуй рос, впитывая русский язык и быт, но, несмотря на заботу приёмных родителей, так и не почувствовал себя своим. Когда ему исполнилось шестнадцать, он ушёл в тайгу к соплеменникам и начал вести кочевую жизнь. Однако священника и его жену не забывал, почитая их за отца и мать, часто навещая их и принося подарки.

Время шло. Похоронив приёмных родителей, Тэгуй окончательно ушёл к своему народу, а с русскими общался лишь по делам — когда приходил на ярмарку выменять шкуры на нужные ему товары.

Среди поселенцев он прослыл ценным проводником: знал тайгу, лучше прочих нэнгов говорил по-русски и имел репутацию надёжного человека. Так, по людской молве, его и нашёл Суздалев.

Никон Архипович был откомандирован в Сибирь Медицинским департаментом Министерства внутренних дел. Ему поручили изучить эпидемиологическую обстановку среди местного населения и собрать сведения о санитарных условиях таёжных поселений и стойбищ.

На подготовку экспедиции — согласования, получение средств, наём людей и закупку снаряжения — ушло несколько месяцев. Один месяц заняла дорога. Ещё какое-то время Суздалев провёл уже в Сибири, занимаясь последними приготовлениями и утрясая дела с местными властями.

Потом начались долгие походы по сёлам, каторжным острогам и стойбищам коренных народов. Состав экспедиции был невелик: кроме Суздалева и проводника Тэгуя, по местам отдалённым с ними скитались трое солдат, выполнявших роль стрелков и носильщиков, и фельдшер, помогавший Никону Архиповичу проводить осмотры и вести журнал экспедиции.

Большая часть поставленных перед Суздалевым задач уже была выполнена. Работы оставалось на месяц-другой, потом путь обратно в Вознесенск. Там нужно было завершить дела, рассчитать участников, сдать отчёт местным властям и немного отдохнуть. А после можно было браться и за личное расследование, в котором Никон Архипович надеялся на помощь Тэгуя.

У костра постепенно собирались остальные участники экспедиции. Последним к ним присоединился Суздалев, закончив вносить данные в полевой журнал. Пока закипала вода, завязалась беседа. Никон Архипович рассказывал байки о своей студенческой жизни в академии, и народ то и дело посмеивался над очередным поворотом сюжета курьёзных приключений студента.

Он закончил рассказ и начал набивать трубку. Молчание прервал Тэгуй:

— Ты, Никон, говоришь интересно. Но я не понимаю вашу жизнь в городах. Странная.

— Хочешь, по окончании моей экспедиции я возьму тебя с собой на Большую Землю? Посмотришь на всё своими глазами.

— Большая Земля… — повторил старик и покачал головой. — Там люди живут тесно в каменных домах. Дома ваши не двигаются. Люди привязаны к ним. Далеко не ходят. Жить мало места. Разве это, — он обвёл глазами простор вокруг, — не настоящая Большая Земля? Тайга велика. Здесь живут народы. Не встречаются. Или встречаются редко. А есть места, где человек не живёт.

— Всё так, — улыбнулся в ответ Суздалев. — Но ты недооцениваешь мой мир. Он тоже велик, хоть мы и живём в тесных городах. Неужели тебе не интересно хоть одним глазком взглянуть?

— Я стар. Новое — для молодых. И мой народ очень старый. Он умирает. Нас осталось немного. Не все мужчины увидеть своих внуков. Зачем нам ваши города? Последние годы хочется провести в покое. Дома.

— Горькие слова ты говоришь, Тэгуй. Неужели совсем никого не осталось?

— Вы молодой народ, — продолжал старик, будто не слышал вопрос. — Смотрите вперёд. Где смерть для молодого? Далеко. В тумане. Не видно даже с высокой горы. Старики видят другое. Так должно быть. Разве молодой кедр думает о смерти? Или оленёнок, который ещё сосёт у матери? Мы живём сколько можем. Кедр. Олень. Человек. И народ. Человек боится — знает, что умрёт. А олень и кедр — нет. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил Суздалев. — Пожалуй, ты прав. Как только мы узнаём о том, что наша жизнь не вечна, мы начинаем думать о смерти. В молодости редко, но с годами всё чаще.

— Но помогают ли такие мысли жить?

— Не знаю. Это трудный вопрос. Его стоит обдумать на досуге.

— Не нужно думать. Пока ты жив — ты жив. Зачем тебе страх в сердце, пока живой? А умер — уже не можешь бояться.

— Как замечательно ты сказал! Так просто, но так глубоко, что мне нечего возразить. Я запомню твои слова. Они мне по душе.

— Ваш народ молодой, — продолжил Тэгуй. — Ваша дорога не похожа на нашу. Любите всё узнавать. Всё трогаете, всё меняете. Хотите, чтобы камень, вода, огонь служили вам. А мы так не жили. Мы всегда были частью нашей земли и не пытались её переделывать.

— Может, это и послужило причиной тому, что ваш народ умирает?

— Старики умирают от времени. Любая дорога ведёт к одному. Если только не нашли тропу, где смерть не ходит.

— Увы, не нашли, — улыбнулся Суздалев и развёл руками.

— Зато в этой экспедиции мы нашли много всего интересного. И всё благодаря твоей помощи, хоть ты и не веришь в пользу моих поисков.

— Польза? Ты наносишь на карту земли, что мы и так знаем. Сушишь листья, знакомые нэнгам с давних времён. Берёшь шкуры зверей, что бегают рядом. И что? Это поможет твоему народу обмануть время?

— Эх, Тэгуй, ты просто не понимаешь. Нельзя подняться вверх по лестнице, пропуская все ступени и сразу оказаться на верхней. Шаг за шагом! Мы будем идти вперёд, изучать, постигать, проникать всё глубже в устройство мироздания.

— Вы разрезаете всё на части, чтобы понять жизнь глазами, посмотреть, что внутри. Но жизнь нужно понимать сердцем. Глазами не видят, что сердце видит.

— А чего мы не видим?

— Не чего, а кого. Тех, кто не хочет, чтобы вы их видели. Есть силы, которые можно увидеть только если они сами захотят тебе показаться.

— Ты о духах? Не думал, что ты всерьёз веришь в эти сказки.

— Я не верю. Я знаю. Духи живут среди нас. Они как кедры, как берёзы, как птицы и звери.

— Но как можно верить в то, чего ты никогда не видел?

— Чтобы знать, что рядом с тобой лось, не нужно его видеть. Можно увидеть следы, услышать голос, место, где он пасся, где чесался о лиственницу.

— Да, но лося я могу выследить и увидеть.

— Духов тоже можно выследить. Но они сильные. Могут убить тебя или лишить разума. Только глупец злить духов и искать их против воли.

Где-то неподалёку глухо загукала бородатая неясыть. Тэгуй затянулся и выпустил в небо большой клуб дыма.

Огонь потрескивал, и искры взлетали вверх, растворяясь в темноте. Остальные молчали: кто-то сидел, обхватив колени, и внимательно слушал, кто-то глядел в огонь, будто в нём можно было увидеть то, о чём говорил старик. Даже шутник-фельдшер не рискнул нарушить тишину.

— Расскажи мне о лесных духах, — попросил Суздалев. — Спать ещё не хочется. Ты говоришь, что твой народ умирает. Позволь мне записать ваши сказки для моего молодого и любопытного народа.

Остальные у костра поддержали Никона Архиповича. В тайге вечера длинные, и истории у огня, пожалуй, самый древний способ скоротать время перед сном.

— Почему бы и не рассказать? — ответил Тугэй и улыбнулся. — Мне приятно, что тебя интересует мой народ. Только это не сказки. Впрочем, думай, как хочешь.

— Погоди, — попросил Суздалев. Он достал из сумки блокнот, карандаш. Потом набил и закурил свою трубку. Он положил блокнот на ногу и приготовился делать пометки.

Старик, видя, что его друг готов, начал неторопливо рассказывать.

Когда я открыл глаза, первой мыслью было: «Обошлось!». Никто на меня не напал, да и вообще ничто не потревожило моего сна. При свете утра я почти разуверился, что видел кого-то, но всё же решил, что стоит сходить к тому месту, где, как мне казалось, вчера стояла загадочная фигура. Хотелось не догадываться, а знать точно, ведь нет ничего хуже, чем неизвестность, ибо фантазия порождает ненужные страхи и тревоги.

Однако это ждало. Сначала я умылся водой, которая оставалась в одной из начатых фляг. Потом вышел из дома на луг и вернулся к своему вчерашнему кострищу, чтобы разогреть остатки супа и тетёрки. Позавтракав, я заварил себе чай и закурил трубку. Прихлёбывая горячий ароматный напиток, я решал, как с пользой провести сегодняшний день.

Прошлая моя вылазка позволила узнать хоть и трагичную, но вполне реалистичную участь, которая выпала на долю Степана, одного из работников Ирия. И у меня пока не было оснований думать, что драма, разыгравшаяся двенадцать лет назад в Ирие, имела хотя бы отчасти сверхъестественную природу.

Гибель женщин не представлялась мне загадкой, так как она произошла на глазах у свидетелей и довольно подробно описана профессором. Конечно, было бы неплохо узнать, какая именно болезнь послужила причиной смерти этих несчастных, но в целом этот вопрос не являлся, как мне представлялось, звеном в цепи причин и следствий, приведших процветающую усадьбу к запустению.

Но тем не менее усадьба бы заброшена, а судьбы оставшихся людей неизвестны. Если следовать хронологии журнала профессора Вернера, то после смерти женщин в усадьбе пропали два работника: Савелий и Иван. Они ушли на охоту и, судя по тому, что написал Август Альбертович, отправились к найденному ими термальному источнику, в котором учёный попросил их набрать лечебную грязь для анализов и его старых костей.

Исходя из записей, выходило, что путь туда и обратно занимал максимум двое суток. Зная немецкую педантичность профессора, можно было смело положиться на достоверность дат. К тому же охотники снабжали усадьбу дичью, а потому двигались не быстро, выслеживая зверя. Имелось и описание места: небольшая лощина меж двух холмов, с термальным источником на дне.

Я решил, что мне стоит найти это место и осмотреть, и если я не найду следов пропавших мужчин, то вернусь в Ирий и начну методично, шаг за шагом обыскивать дом и окрестности усадьбы в поисках ответов на мои вопросы.

Трубка была докурена и выбита. Я вернулся в гостиную, собрал свою путевую котомку и спустился на крыльцо, готовый отправиться в путь. Правда, сначала я пошёл к тому месту, где, как мне казалось, вчера я видел таинственный недвижимый силуэт человеческой фигуры.

Тропинки туда не было, поэтому я пошёл напрямик по выцветшему лугу: сухие стебли путались под ногами, кое-где торчали стоймя, кое-где лежали спутанными полосами. Каждый шаг отзывался лёгким эхом, отчего возникала тревожная иллюзия, будто рядом ступает кто-то ещё.

Достигнув цели, я начал внимательно осматривать землю. Но явных следов, ни человеческих, ни звериных, я не нашёл. Мне казалось, что кое-где трава примята, но утверждать с уверенностью, что это отпечаток чьей-то ноги, было невозможно.

Тогда я подошёл к краю леса. Подлесок, окаймлявший луг, был довольно густым. Я начал присматриваться к ветвям кустарников и древесной поросли, пытаясь отыскать место, сквозь которое мой предполагаемый визитёр мог вернуться в лес. Но, как и в случае со следами на траве, очевидных свидетельств чьего-то пребывания тут не было. Вроде бы там обломана веточка, а тут потревожен листовой опад. Но дать гарантию, что веточка сломалась прошлой ночью, я не мог. Да и листья мог потревожить какой-нибудь небольшой зверёк. И тоже необязательно вечером.

Я не мог поручиться, будто что-то видел, но и утверждать обратное не стал бы. Это был тупик, и не было смысла ломать голову над догадками. Если здесь кто-то был, и я ему интересен, то, скорее всего, рано или поздно этот таинственный гость себя обнаружит. А пока нужно отправляться на восток, как и было задумано.

День был погожим, и, как обычно, по мере удаления от Ирия из души уходило ощущение тоски и подавленности. Настроение у меня стало приподнятым. Тревога, вызванная вечерним происшествием, прошла, а само происшествие в свете тёплого прозрачного утра казалось игрой рассудка, утомлённого одиночеством и тленом, царившим в усадьбе.

Я вышел на одну из звериных троп, которая вела на восток, лишь немного отклоняясь к югу. Идти по ней было удобно, и можно было неспешно любоваться красотой летнего леса.

Лучи солнца простреливали густые кроны берёз и осин, расплёскиваясь по земле золотистыми пятнами. Сквозь зелень листвы, прокладывая себе путь, тянулись к небу рыжие колонны сосновых стволов. Подлесок пестрили рябины с тяжёлыми гроздьями и черёмухи с почерневшими ягодами. На полянках догорали костры отцветающего кипрея, оставляя россыпи пурпурных искр в сочной высокой траве. Осень ещё не пришла в эти места, однако нижние листья уже тронула тонкая жёлтая кайма.

Жизнь всюду проявляла себя. Где-то в ветвях переругивались хриплыми голосами сойки, словно торговки в воскресный день на рынке. Неподалёку слышалась дробь дятла. Бурундук, недоверчиво сверкнув в мою сторону бусинками глаз, спрятался за поваленный ствол от греха подальше. Пару раз на тропе мне попадались следы косуль.

Я шёл не спеша. Черника уже поспела и в изобилии росла в прогалинах. Спелые ягоды окрасили пальцы в тёмный фиолетовый цвет, но это никак не отбивало у меня желания подкрепиться таёжным лакомством.

Несколько раз мне встречались грибы. Я собрал несколько крупных подберёзовиков, немного маслят и рыжиков и уложил свои находки в котомку.

Чуть позже тропа привела меня в низину. Лес расступился, а в прогалине оказалось живописное озеро, поросшее по берегам ивняком. У кромки воды тянулись заросли рогоза. Его похожие на сигары початки напомнили мне, что пора сделать привал и перекурить.

Я собрал охапку сухого валежника и срезал несколько тонких веток для подвеса. Повозился с разведением огня: щепа сперва чадила, потом нехотя занялась, и лишь после нескольких тонких сухих веток языки пламени заплясали увереннее. Вскоре мой котелок уже висел над костром, и в нём закипала вода. Я размешал гороховую муку, бросил горсть грибов, посолил, добавил сушёной зелени. Запах варева — землистый, тягучий, с грибной горчинкой — приятно щекотал ноздри.

Походный суп вышел нехитрый, но сытный. Горячая похлёбка согрела изнутри и сняла усталость. Я поел не торопясь, вытер ложку, ополоснул котелок и отставил их в сторону. Потом привалился к толстому стволу старой ивы, подложил под голову котомку и закурил трубку. Дым тянулся ленивыми струйками и смешивался с запахом костра и сырости.

У озера тихо шуршал от лёгкого ветерка камыш, пару раз по водной глади расходились круги от всплеснувшей рыбы. Вверху бежали сахарные облака, неторопливо превращаясь то в животных, то в неведомые мне фигуры и образы. Солнышко пригрело меня, веки отяжелели. Я разомлел, затянулся в последний раз и, положив трубку рядом, задремал.

Спал я недолго, судя по тому, как несильно сместились тени. Скорее даже не спал, а дремал, продолжая сквозь сон слышать пение птиц и лесные шорохи.

Я встал, размялся и умылся водой из озера. Нужно было продолжать путь. Я закинул за спину котомку, повесил на плечо ружьё и зашагал наверх, выбираясь из низины.

Одолев подъем, я остановился перевести дух. Рядом росла старая, искривлённая ветрами сосна, и я вскарабкался на неё, чтобы осмотреть окрестности. Дальше, на северо-востоке, начинались увалы. Их покатые волны тянулись к сопкам в предгорьях главного хребта.

Я рассудил, что именно среди увалов и нужно искать ложбину с термальными источниками. Собственно, никаких других зацепок у меня не было, кроме упоминания в дневнике профессора того факта, что прямо перед пропажей охотники ушли на восток и должны были набрать образцы грязи из природной ванны, которую они обнаружили незадолго до того, как пропали.

Я спустился с дерева и продолжил свой путь. По мере моего продвижения к цели лес начал меняться, лиственные породы постепенно уступали место хвойным.

Стало прохладнее и темнее. Свет просачивался узкими полосами между лапами елей и пихт. Иногда попадались могучие сибирские кедры — то единичными деревьями, то куртинами по несколько деревьев (так обычно всходят кедры из забытого кедровкой тайника). Время орехов в этом году ещё не наступило, какая-нибудь неделя-другая — и можно будет поживиться.

Идти было приятно: под ногами пружинила подстилка из хвои и мха. Подлесок стал скупее и потому хорошо просматривался. Кое-где пятнами тянулся багульник, в тенистых местах попадались папоротники, а на солнечных прогалинах — ягодники черники и брусники.

Жизнь вокруг не бурлила — скорее текла медленно, неявно и для внимательного наблюдателя складывалась в полотно, сотканное из деталей, едва уловимых, но от этого не менее значимых. То промелькнёт, стелясь по земле, тень соболя, то стремительно пронесётся над головой силуэт мелкой птицы, то послышится мягкий стук упавшей на хвою шишки, обронённой белкой, то раздастся хлопанье крыльев рябчика, испуганного человеческим появлением.

К увалам я дошёл за несколько часов пути. Сделал небольшой привал. Съел пару полос сушёного мяса, запил водой из фляги и выкурил трубку. День клонился к вечеру, и мне хотелось забраться на вершину холма, чтобы подумать о месте ночлега.

Примерно такое расстояние должны были преодолеть Иван и Савелий, чтобы на следующий день вернуться в Ирий. Получается, что и их термальный источник должен находиться где-то неподалёку.

Я поднялся на вершину ближнего холма, продираясь сквозь густую поросль кустов. Подъём давался нелегко: земля сыпалась из-под ног, ветви цеплялись за одежду, задерживая каждый шаг. Всё вокруг будто стихло. Далёкие голоса птиц изредка прорезали густой лесной воздух и напоминали о жизни где-то в стороне. Остановившись перевести дух, я оглянулся: позади тянулись склоны, покрытые лесом, по кронам которого ещё скользили золотые полосы заходящего солнца.

Впереди же картина была совсем иная. Между этим и соседним холмом притаилась небольшая лощина, образованная крутыми склонами с выходами горных пород, сужающаяся на дальнем от меня конце. Она резко выделялась, ибо по мере того, как взгляд скользил вниз, растительность редела, как бы не решаясь спускаться. Лощина тонула в тени и от этого выглядела ещё неприветливей. Вид места напомнил мне древнегреческие мифы, и я подумал, что именно так должен был выглядеть вход в мрачное царство Аида.

Передо мной раскинулся безрадостный, почти зловещий пейзаж. Я с любопытством рассматривал узкий неглубокий распадок, сжатый могучими каменными боками холмов. Земля внизу была серой, глинистой. На ней тускло поблёскивали влажные камни. И так же, как и в Ирии, не было слышно ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Та же гнетущая, мёртвая тишина. Словно звуки боялись появляться меж этих мрачных стен.

Растительность чем ближе ко дну, тем становилась реже. До середины склона ещё держался кое-где кустарник, виднелись несколько чахлых папоротников, но дальше оставались только мхи.

Мне показалось, что в самом низу я различаю прозрачную призрачную рябь, наподобие той, какая видится над раскалённой печью, хотя воздух вокруг оставался прохладным.

По дну лощины беззвучно струился ручеёк. Я проследил взглядом и упёрся в его источник — чашеобразную каменную воронку, похожую на небольшой бассейн.

Это было похоже на то, что описывал в своём журнале профессор. Только медведь не сидел в этой природной ванне. Но кто-то там явно находился. Я не мог быть уверен, что этот кто-то меня заметил. Но решил, что глупо резко скидывать с плеча винтовку, показывая сразу враждебную настороженность. Поэтому я медленно положил ладонь на рукоятку нагана и пошёл по направлению к бассейну, держа это место в поле зрения.

Не спускаясь и не выходя из кустов, я двигался вдоль гребня, приближаясь осторожно, надеясь, что это просто зверь. В лощине стояла густая тень, образованная склонами, поэтому пришлось преодолеть большую часть отделявшего нас расстояния, чтобы наконец разглядеть, кто находился в природной купели. А разглядев, я внутренне содрогнулся и убрал руку с пистолета.

Это были двое обнажённых мужчин. Их лица были обращены в мою сторону, а позы были расслаблены, и казалось, они просто отдыхают.

Один стоял погружённый по плечи, облокотившись о край, второй сполз в воду по шею и полулежал, опершись о каменную кромку головой.

Несомненно, они были мертвы. Но именно странная схожесть и одновременно чуждость с живыми делала их внешность пугающей.

Кожа их была тусклой, серой, похожей на воск. Они не были тронуты разложением. Да и мумификацией это не назовёшь. Лицо одного из них было безмятежно, глаза закрыты. Будто он уснул или задумался. На лице другого застыло странное выражение: глаза были открыты и устремлены на товарища, рот был приоткрыт, будто он собирался что-то сказать, и тень удивления пролегла в складке между вздёрнутых бровей.

Что ж, похоже, я нашёл Ивана и Савелия. Это было очевидно, поскольку в невероятные совпадения я не верил. Я никогда их не видел, а потому не знал, кто из них кто. Но это не имело значения. Меня интересовал вопрос: «Что погубило их, да ещё и законсервировав таким жутким способом?».

Чтобы немного привести нервы в порядок, я присел на землю и стал размышлять. По всему видно, что умерли они быстро и безболезненно. Их позы говорят о том, что они не пытались бороться за свою жизнь и не испытывали мук в свои последние секунды. Смерть застала их врасплох.

Яд, растворённый в воде? Вряд ли бы он подействовал так быстро. Да я и не припомнил, что такое могло встречаться в природе, чтобы мгновенно отравить через кожу. В журнале Вернера упоминалось землетрясение. Вполне возможно, в результате его в источнике выделился газ, который мог задушить жертв. Определённо, такая версия звучит правдоподобнее. Но вот какой именно это был газ?

Первым на ум пришёл сероводород. Но я тут же отмёл эту версию — уж его запах ни с чем не спутаешь. Природный газ, метан? Запаха нет, но он легче воздуха. Даже если такой газ и выделился из источника, убив несчастных, то он бы уже давно улетучился, а тела разложились бы.

Я ещё раз внимательно осмотрел сцену разыгравшейся много лет назад трагедии. Одежда погибших лежала нетронутой, лишь присыпанная мелкими частичками мусора, как и кожа мертвецов. Неподалёку от купели лежали нетронутые временем останки вороны. Скорее всего, птица спустилась за лёгкой добычей, однако угодила в ту же ловушку, что и люди. Другие врановые птицы не стали рисковать, видя труп соплеменницы. Надо отдать им должное: племя их весьма сообразительное.

Я думал дальше. На роль убийцы подходил какой-нибудь тяжёлый газ, который опускается на дно лощины, скапливается там и убивает быстро и незаметно для жертвы. Был у меня на примете один кандидат. Я немного спустился по склону и подошёл к границе, где растительность, за исключением мха, заканчивалась. Достал трубку, набил её, чиркнул спичкой и раскурил. А потом достал ещё одну спичку, зажёг и стал медленно опускать вниз. Примерно у моей щиколотки спичка мгновенно погасла. Похоже, догадка моя подтвердилась: это был углекислый газ.

Возможно, во время землетрясения произошли сдвиги пластов и в гидротермальный источник вырвалось большое количество углекислого газа. Судя по виду лощины, выделение продолжалось и сейчас: трава и кустарник не держались внизу, почва выглядела мёртвой, а вся низина оставалась смертельной ловушкой. Этим объяснялись внезапная гибель охотников и странная сохранность тел всех, кто попал в эту западню. Здесь действовали силы природы, безликие и неумолимые. Злая судьба привела людей к этому месту в несчастливый час, и они оказались заперты, выставленные напоказ, словно жуткие музейные экспонаты.

Подобраться, чтобы похоронить их, я не мог: стоило спуститься в низину, и меня ждала бы та же участь. Да и оставаться рядом не хотелось — уж больно гнетущим было это место, а я выяснил, что хотел. Пропавшие люди найдены. Последний раз взгляд задержался на смертоносной лощине, ставшей приютом несчастных Ивана и Савелия, — и кто знает, сколько ещё времени они будут принимать свою последнюю ванну.

Я развернулся и пошёл прочь, спускаясь с гребня. Под ногами осыпалась каменистая крошка, с каждым шагом воздух становился свежее, влажнее. Солнце клонилось к закату: верхушки сосен ещё держали на себе золотой свет, но низины уже темнели. Было ясно — до Ирия не добраться, ночевать придётся в лесу.

Я шёл молча, пробираясь сквозь заросли орешника и мимо тёмных елей. Перед глазами постоянно возникали образы неподвижных фигур в каменной чаше, и никак не удавалось изгнать эту картину из головы. Тени быстро сгущались, воздух становился прохладнее, между стволов протянулись призрачные щупальца тумана. Где-то раздался крик птицы, в чаще хрустнула ветка. Потом всё стихло, и лес погрузился в тишину, нарушаемую лишь звуками моих шагов.

Внезапно погода испортилась. Начало накрапывать. Капли были крупными и редкими, но вскоре дождь перерос в ливень, и нужно было спешно искать убежище.

Мне посчастливилось найти прогалину под раскидистым кедром. Ствол уходил в темноту, нижние лапы сходились крышей. Я наломал тонких прутьев, подтащил валежник и принялся добывать огонь. Однако всё было пропитано сыростью, и все мои попытки разжечь костёр провалились. Не было смысла тратить последние спички — придётся ночевать без тепла.

Я наломал кедрового лапника и выстлал под собой слой в ладонь толщиной. Лёг на это ложе, подложил под голову котомку, а сверху накрыл себя остатками ветвей. Конечно, это не спасало от дождя, но хотя бы давало иллюзию укрытия и удерживало под боком остатки тепла. Спать на голой мокрой земле без огня было бы невыносимо.

Ночь казалась бесконечно долгой. Стылый воздух окутал меня, и я довольно скоро продрог. Меня трясло, зубы стучали. Я то проваливался в короткую дрёму, то просыпался от вздрагиваний и всякий раз чудилось, что кто-то стоит за пеленой водных нитей и смотрит на меня. Но там были только мокрые стволы да шелест капель, бьющих по хвое.

Под утро дождь стих. Лёг туман, и сырость вцепилась в кости. Я встал, понимая, что уже не засну. Нужно было поскорее добраться до Ирия: там можно было приготовить горячий чай, тёплую еду и переодеться в сухое. Я быстро собрался и зашагал в нужном направлении, надеясь немного согреться от ходьбы.

Склон был крутой и сырой после недавних дождей. Под ногами лежала прошлогодняя хвоя, мокрая и скользкая. Тэгуй, шедший впереди, оступился — нога подвернулась, его сильно качнуло вниз. Он коротко вскрикнул и повалился набок. Пёс, бежавший чуть поодаль, залаял и метнулся обратно, вертясь возле хозяина. Суздалев в два шага оказался рядом и протянул руку. Нэнг схватился за неё, попробовал подняться, но тут же, скривившись, осел обратно — правая нога не держала.

Суздалев опустился рядом, аккуратно закатил штанину друга и осмотрел голень: стопа оставалась в правильном положении, сустав не вывихнут, пальцы двигались. Чуть выше щиколотки кожа уже начала припухать. Он осторожно продвигал пальцы вверх по голени. Когда коснулся вздувшегося места, Тэгуй задержал дыхание, побледнел, но крик сдержал.

Сомнений не оставалось — перелом. Скорее всего, малая берцовая кость, но исключить повреждение большей берцовой в текущих условиях не представлялось возможным.

— Нога, похоже, сломана. Нужно как-то спуститься, — сказал Суздалев, присев рядом. — На склоне ни уложить тебя, ни костра развести. Спустимся на ровное, добудем огня, и я займусь твоей ногой.

С первыми лучами серое марево рассеялось. Ветви роняли тяжёлые капли мне за шиворот, заставляя зябко ёжиться. Я шёл, разминая одеревеневшие ноги, и чувствовал, как постепенно возвращается тепло. Лес оживал неохотно. Слышались редкие крики сойки, перестук дятла где-то вдали. Над тёмной хвоей поднимались тонкие щупальца тумана.

Дорога назад тянулась знакомо и спокойно. Я сделал короткий привал у озерца, присел на валежину, достал галету, неторопливо поел и смотрел, как стрекозы, дрожа крыльями, сушат их на утреннем солнце. Трава блестела каплями, и всё вокруг дышало свежестью, но сквозь неё проступала лёгкая ломота — напоминание о ночном холоде. Солнце поднималось выше, воздух теплел, и шаг мой становился увереннее. Остаток пути я прошёл быстро, с тем облегчением, которое обычно сопутствует возвращению.

К полудню показались крыши Ирия. Тишина и забвение всё так же стояли над усадьбой. Я вышел из леса на знакомый луг и посмотрел в тёмные глазницы окон, которые бесстрастно взирали на пришельца. Ощущение было такое, словно место терпеливо ждало меня всю ночь, молча храня свои тайны.

На привычном уже месте я развёл небольшой костёр, чтобы подсушить одежду и приготовить себе похлёбку и чай. Поел неспешно, но без особого аппетита. Потом поднялся наверх, сменил бельё на сухое и вернулся вниз, развесив сырое сушиться у огня.

На крыльце я задержался — хотелось покурить и привести мысли в порядок. Разжёг трубку, затянулся и закашлялся. Видно, всё же простыл. Пожалуй, стоит устроить себе денёк отдыха и набраться сил. Завтра так и поступлю. Ну, а пока нужно всё обдумать.

Всё случившееся здесь представлялось чередой трагических эпизодов, сплетённых в клубок, настолько странный, что трудно было поверить, будто за всеми событиями не стояло чьей-то злой воли. Я снова раскладывал по полочкам то немногое, что уже удалось открыть.

Степан пал жертвой зверя, следы его гибели не оставляли места сомнениям. Женщины умерли от болезни — странной, неизвестной мне, но всё же земной. Иван и Савелий нашли свой конец в лощине, где их погубил выброс углекислого газа во время землетрясения. Конюх Фёдор, профессор Вернер и управляющий, Дмитрий Трифонович, уехали в Тальминск: первым удалось вернуться, а последний исчез по пути и в городе так и не объявился, насколько мне удалось выяснить.

Соня и её отец были последними обитателями Ирия. Но их тел так и не нашли побывавшие здесь стражи порядка. Именно поэтому я откладывал обыск дома до последнего: в глубине души теплилась нелепая надежда на чудо, и вместе с тем я понимал — скелетов девочки и отца мне не увидеть, их бы непременно обнаружили полицейские двенадцать лет назад. И всё же оставалось чувство, что они что-то упустили, а ключ к разгадке мрачной тайны усадьбы по-прежнему скрывался в неприветливых стенах этого проклятого дома, ожидая своего часа.

Я встал и вошёл в дом. В нём по-прежнему витала тишина, нарушаемая лишь звуками моих шагов. Поднятые движением пылинки кружились в рассеянных лучах света, пробивавшегося сквозь мутные стёкла.

Сначала я направился в левое крыло первого этажа, где жили охотники со своими жёнами. Обстановка здесь была без излишней роскоши, но на редкость добротная и основательная. Во всех комнатах прислуги стояли широкие, на совесть сколоченные кровати с тюфяками и шерстяными одеялами. Со временем одеяла поблёкли, кое-где на них проступили разводы от сырости, а в ткани виднелись следы моли — истончённые места, мелкие прорехи. Я прошёл вдоль стены, где громоздились сундуки с одеждой и бельём. На крышках лежал толстый слой пыли, дерево потемнело и стало шершавым от времени.

После смерти женщин мужчины вели здесь простой, неуютный быт: вещи не обновлялись, забота исчезла, осталась только необходимость. Лишь в комнате Степана и его жены чувствовалась иная история: он пропал первым, и хозяйка доживала здесь свои последние дни одна.

Я не стал задерживаться с тщательным обыском и тревожить память ушедших: их судьбы известны.

Комната конюха была проще прочих. У стены стояла широкая кровать с осевшей периной и выцветшим шерстяным покрывалом. Рядом — большой сундук с вещами. На стене висело кнутовище.

В красном углу висели иконы, на полке под ними — лампада и пожелтевший Псалтирь. Я подошёл и полюбопытствовал: книга была раскрыта на девяностом псалме «Живый в помощи Вышняго». Любопытно, обычно это читают как охранную молитву. На столике лежала трубка, похоже, забытая в спешке. Видно, Фёдор и впрямь был напуган, раз не вернулся за ней.

Разуверившись в защитной силе молитвы, он в конце концов — как я знал из рассказа князя и дневника профессора — увидел спасение в бегстве. Я задержался ещё на минуту, вглядываясь в эти простые вещи. В них всё ещё жила тень человека, которому пришлось оставить свой угол и бежать, бросив труды, привычки, своё доброе имя и веру, которой он так держался.

Некоторые комнаты первого этажа оставались нежилыми: без признаков хозяев, но с мебелью и всем необходимым. Видимо, их готовили то ли для дополнительных работников, то ли для гостей невысокого ранга. Всё казалось целым и добротным, но с той же печатью неумолимого времени.

Осмотрев нижние комнаты, я не нашёл ничего такого, что приблизило бы к разгадке тайны Ирия.

Я поднялся по широкой лестнице. Под ногами уже привычно поскрипывали ступени, а в полумраке верхнего этажа угадывалась просторная гостиная, где я устроил свой временный лагерь. Поняга с вещами стояла, облокотившись на боковину кожаного дивана, служившего мне ложем. Я скинул походную котомку и ружьё, пристроил их у противоположной боковины и продолжил осмотр налегке.

Первым делом я вошёл в покои управляющего, Дмитрия Трифоновича. Комната встретила меня атмосферой аккуратности, укрытой пылью. Вещи были убраны и расставлены по местам: хозяин позаботился о порядке перед отъездом. На стене висели часы с маятником; стрелки остановились, чуть не дойдя до половины второго.

У стены стоял высокий шкаф с бумагами. На полках тянулись ряды папок и тетрадей, каждая снабжена ярлыком: «Счета», «Контракты», «Ведомости». Всё было разложено по разделам, словно в столичной конторе, а не в усадьбе посреди тайги. Видно, что человек ценил системность в делах и вёл их педантично.

Стол у окна производил то же впечатление, что и вся остальная обстановка: бумаги сложены в стопку, каждая папка перетянута бечёвкой. Чернильница высохла, перо тщательно вытерто и убрано в подставку.

Я выдвинул ящик стола и заметил несколько ассигнаций — пожелтевшие, но всё ещё в ходу. Лежали они открыто. Это говорило о доверительных отношениях между жильцами усадьбы.

В найденных мной бумагах не оказалось ничего личного: счета за муку, табак, расчёты с рабочими и прочие хозяйственные расходы. Несколько записей касались починки крыши амбара, и найма подвод из города. Каждая строчка была выведена ровным и строгим почерком, без торопливости. Я позавидовал умению Дмитрия Трифоновича вести дела с такой обстоятельностью.

За дверью виднелась маленькая спальня — кровать, тумба, комод; там царил тот же порядок, что и в кабинете. Ничего примечательного я не нашёл. Ничего такого, что могло бы намекнуть на то, куда же исчез управляющий Ирия.

Покои профессора Вернера напоминали комнаты управляющего, хотя аккуратность здесь была возведена в немецкий абсолют. На полках выстроились книги по медицине, естествознанию и минералогии. Корешки были выровнены по высоте, а по выцветшим ярлыкам угадывалось содержание: „Allgemeine Pathologie“, „Zoologie“, „Mineralogie“. На полках лежали пронумерованные толстые тетради с подписями на немецком языке.

Стол был занят бумагами, но в них царил порядок: стопки ровные, карандаши разложены параллельно, линейка лежала точно по краю. Рядом лежал притупившийся карандаш и пустой аптекарский пузырёк с наклейкой Chloralhydrat — средства от бессонницы и нервной слабости. В центре лежал раскрытый том Ильи Мечникова „Исследования о природе человека“, испещрённый карандашными пометками. Многие строки были подчёркнуты, а на полях виднелись короткие комментарии — N.B., Prüfen, Fraglich — будто профессор спорил сам с собой и автором. Похоже, он страдал от тех недугов, о которых писал и читал. Очевидно, он искал в книге ответы не только для Сони, но и для себя.

На подоконнике лежала лупа в бронзовой оправе, рядом — аккуратно сложенные гербарные листы. На отдельном столике блестел медицинский пинцет в футляре с суконной подкладкой.

Дневник Вернера я уже успел прочитать: там подробно описывались события в усадьбе, и вряд ли карандашные пометки в книге Мечникова могли навести меня на правильный след. Я оставил их на случай, если поиски зайдут в тупик. Впереди оставалось ещё несколько комнат, требовавших моего внимания.

Оставив покои профессора, я заглянул в библиотеку. Высокие шкафы, переполненные фолиантами, были покрыты плотным слоем пыли. За потускневшим стеклом тянулись ряды переплётов, многие уже трескались по корешкам. В углу обрушилась полка: книги разъехались веером, кое-где валялись на полу, отсыревшие и почерневшие по краям. В воздухе стоял стойкий запах старой бумаги и плесени.

На столике лежали раскрытые книги. Страницы их пожелтели, края крошились от времени. В труде по геологии между страницами сохранился кусочек газеты с датой двенадцатилетней давности, а в ботаническом справочнике — засохший стебель зверобоя. Я осторожно перелистал эти тома, надеясь найти заметку, письмо или хоть какое-то свидетельство последних дней хозяев. Но ничего не попадалось — лишь сухие строки научных трактатов.

На верхней полке стоял том с золотым тиснением, отличавшийся от остальных. Я снял его: обложка пошла трещинами, из-под неё осыпалась пыль. Это оказался комплект немецкого медицинского журнала — несколько выпусков, сшитых вместе для удобства. В нижнем углу обложки ещё угадывалась торопливая надпись: „für Prof. Werner“.

Я двинулся вдоль полок. Старинные издания Ломоносова и Даля соседствовали с новыми медицинскими трудами на немецком и французском языках. На отдельной полке стояли книги религиозного содержания — Евангелие, сборники проповедей, богослужебные книги в потёртых переплётах. Рядом находились труды о дохристианских верованиях: „Славянские древности“ Афанасьева, сборники заговоров и поверий. Такое соседство говорило о любопытстве хозяина, которому были одинаково важны и строгий церковный порядок, и древняя память народа. На другой полке стояли художественные романы: Тургенев, Гоголь, собрание сочинений Жюля Верна в парижском издании. Библиотека была собрана с размахом и вкусом человека, который мог позволить себе лучшее из того, что выходило в Европе и России.

Я присел к столу и пролистал ещё несколько книг. Карандашные пометки попадались часто: подчёркнутые строки о природе инфекций, заметки на полях о климате, об осушении болот. Почерк был мне уже знаком — тот самый, что я видел в журнале Вернера. Эти записи принадлежали профессору. Но и в них не нашлось ни единого намёка на то, что произошло в Ирие. Библиотека так же не дала мне никаких ответов.

Далее следовали покои Стужина. В кабинете стоял массивный письменный стол, заваленный бумагами и счетами. На листах проступали кляксы — следы торопливого, небрежного письма. Документы были раскиданы: часть сбилась в кучу, несколько листов упали на пол. Всё это говорило о работе без заботы о порядке.

На стенах висели головы лося и оленя с трофейными рогами, достойными восхищения. Тщательно выделанные, с полированными щитками, они были явно привезены из прежней жизни и водружены в Ирии для сохранения привычного антуража. Пыль приглушила стеклянный блеск глаз; казалось, мёртвые звери несли молчаливый караул.

Между трофеев висела пара охотничьих ружей. Ореховые приклады потемнели, инкрустация серебром и перламутром поблекла; на замках проступила ржавчина. На полу лежал восточный ковёр, припорошенный пылью, рисунок его потускнел. Всю соседнюю стену занимала коллекция холодного оружия: сабли, палаши, длинные кинжалы. Все — в ножнах, почерневших от отсутствия ухода. В углу стоял оружейный шкаф с дверцами из мутного стекла, за которыми угадывались силуэты стволов.

На столе лежала пачка конвертов: часть пустые, часть с вложениями. Адреса написаны твёрдой рукой — преимущественно тальминским купцам и поставщикам. Один конверт не запечатан: просьба прислать ещё людей на заготовку леса. Ничего особенного. Но за вежливостью ощущается тон приказа.

Поочерёдно выдвигая ящики, я осмотрел их содержимое. В верхнем — сломанное перо и обрывки бумаг, в среднем — пустые конверты, палочка сургуча и печать с вензелем «МНС». В нижнем нашёлся длинный футляр из тёмного дерева с винным бархатом внутри; на крышке блестела латунная пластинка с выбитым «Smith & Wesson». Здесь хранился револьвер. Взял ли его сам Михаил Николаевич, чувствуя опасность, или кто-то ещё, кому был открыт доступ в кабинет? Футляр был аккуратно закрыт, значит, оружие забрали без спешки. И, вероятнее всего, его забрал сам Стужин.

Я обошёл комнату. У стены стоял стеллаж, полки прогнулись под тяжестью бухгалтерских книг и толстых томов со смётами и расходами. Один из них лежал на нижней полке раскрытым. Даже здесь, в глуши, Стужин не выпускал из рук бразды правления своей промышленной империи, доверяя управляющему лишь хозяйственные дела.

За кабинетом тянулась небольшая гостиная. В центре стоял низкий столик, вокруг — несколько кресел с выцветшей обивкой и диван в тёмной коже. На стене висела картина густого леса с подписью Дубовского. В углу — застеклённый шкаф: на нижних полках рассыпавшиеся от сырости сигары, выше — винные бутылки с выцветшими этикетками.

Затем я осмотрел спальню. Из-за тяжёлых плотных штор в ней царил полумрак. У стены стояла кровать с высоким резным изголовьем. Комод украшали немецкие часы работы Gustav Becker в массивном тёмном корпусе; эмалированный циферблат поблёк, бронза покрылась зеленоватым налётом. Рядом в тёмной деревянной рамке виднелась фотография: Стужин с женой и маленькой Соней. Пыль легла на стекло, и лица казались размытыми. Я смахнул её и всмотрелся в изображение.

На фотографии сидела женщина с мягкими чертами лица, в тёмном платье с высоким кружевным воротом и узким лифом, по моде конца прошлого века; волосы её были убраны в гладкую причёску. На коленях она держала девочку лет четырёх, в светлой кружевной юбочке и короткой кофточке, с пышными бантиками в волосах. Рядом стоял сам Стужин — крепкий мужчина с короткой бородкой, в тёмном сюртуке и жилете с цепочкой от часов. Лица их были спокойны и светлы, и в этой неподвижной улыбке студийной фотографии угадывалось простое счастье: семья, дом, уверенность в будущем. Теперь же, сквозь пелену лет, всё это казалось далеким и нереальным.

Из спальни можно было пройти в отдельный санузел. Вдоль стены высился фаянсовый унитаз с высоким настенным бачком и длинной цепочкой; рядом стоял умывальник на пьедестале, над ним — зеркало в тяжёлой раме. Пол был выложен плиткой, она потемнела и местами пошла трещинами. В воздухе стоял запах сырости и застоявшейся известки.

Рядом находилась ванная. В центре стояла чугунная купель на львиных лапах; эмаль потускнела, по краям проступили ржавые подтеки. Краны с бронзовыми вентилями тоже знали лучшие времена. На подоконнике сохранилась маленькая бутылочка с остатками одеколона — жидкость потемнела, но ещё можно было различить слабый след прежнего аромата. Запах, впрочем, был мне незнаком.

Я ещё раз оглядел покои Стужина: всё здесь дышало памятью хозяина. Но комнаты молчали и не открыли ни намёка на его судьбу в последние дни. Уходя, я задержался в гостиной, любуясь неизвестным пейзажем Дубовского. Потом мысли повернулись к Соне. Её участь оставалась самой мрачной и страшной загадкой. Чувствуя, как с каждым шагом нарастает волнение, я направился к её комнатам.

У следующей двери я остановился, заметив пулевое отверстие в косяке. Тут же вспомнились слова Ильи Петровича о ссоре Стужина с профессором и о выстреле, которым хозяин дал ясно понять Августу Альбертовичу, что шутить не намерен. След говорил сам за себя: выходит, Вернер ничего не приукрасил, описывая ту ночь.

Это была дверь в Сонины покои. Они состояли из двух основных комнат — игровой и спальни. К ним примыкали небольшая ванная и уборная; я заглянул и туда, но ничего примечательного не обнаружил.

Игровая была залита полуденным светом, просачивавшимся сквозь тонкие занавески и мягко растекавшимся по полу. Я подошёл к окну, под которым стоял низкий столик. На нём лежал раскрытый альбом для рисования. На верхнем листе были карандашные наброски: липа, собака у крыльца, силуэт усадьбы. Линии неуверенные, но в них чувствовалась старательность детской руки.

Я повернулся к стене с полками. На них сидели куклы — фарфоровые, в платьях из шёлка и ситца. Чуть ниже стоял игрушечный кухонный гарнитур: оловянные чайнички, эмалированные блюдца и маленькая кастрюлька. Друзей в усадьбе у Сони не было, и этот мирок заменял ей их.

В углу стоял невысокий рояль с плотно закрытой крышкой. На пюпитре лежала тонкая тетрадь с простыми пьесами. На стенах висели детские рисунки — ветка рябины, лодка на озере. Между ними — портрет матери, написанный маслом: строгий, но тёплый взгляд, тёмное платье, гладкая причёска. Внизу отыскалась подпись: Серов. После картины Дубовского я не особо удивился.

Я прошёл в спальню. Здесь царил полумрак: дневной свет пробивался лишь тонкой полосой между задёрнутыми занавесками. Над низкой кроватью висел кружевной балдахин, на полу лежал коврик с орнаментом в русском стиле. На спинке стула — шёлковая детская шляпка с лентой.

В комоде и шкафу хранился её гардероб — платья и кофты, всё разложено по порядку. У стены стояло трюмо; на нём — щётка, маленькое зеркальце и фарфоровая вазочка с засохшим букетиком ромашек и васильков. На полке рядом лежали аккуратно собранные гербарные листы: Соня и впрямь была прилежной ученицей, о чём писал Вернер.

У кровати стояла тумба с ночником и стаканом с бурым налётом воды. На подоконнике лежали два гладких речных камня. На скамье — пяльцы с начатой вышивкой красной нитью.

В общем-то больше осматривать было нечего. Я замер посреди комнаты, ещё раз внимательно оглядел её. Потом присел на кровать, чтобы спокойно (спокойно ли?) обдумать неутешительные выводы, которые теснились в голове.

Дом открыл мне прошлую жизнь его обитателей, но я так и не нашёл ни зацепок, ни следов, которые могли бы пролить свет на судьбу Сони и её отца. Два года подготовки, долгий путь, недели поисков — и вот тупик. Где искать дальше? В Тальминске? В бумагах Вернера? В деревнях, откуда брали работников? Мысли перебирали возможные направления и каждый раз упирались в глухую стену. Всё, что можно было проверить, уже проверено.

Я ощутил горечь напрасного труда. Всё, ради чего я жил в последнее время, рушилось: дорога, трудности походной жизни, каждое усилие — всё оказалось впустую. Силы растрачены, а время безвозвратно утекло. В сердце росла пустота, и вместе с ней — мучительное чувство собственной беспомощности.

Однако и уходить отсюда, не получив ответов, казалось немыслимым. Слишком долог был путь, слишком велика цена, чтобы признать поражение и вернуться ни с чем. А вдруг я упустил нечто очевидное?

Мысли снова вернулись к усадьбе. Может, стоит ещё раз осмотреть хозяйственные постройки? Там могли остаться следы, которых я не заметил в первый раз. Или выйти в лес вокруг Ирия и поискать следы по старым тропам? Двенадцать лет — большой срок, но и не вечность, и в старом буреломе может храниться свидетельство, терпеливо ждущее своего часа.

Я медленно перебирал эти возможности, но сам себе не верил. Всё уже осмотрели стражи порядка, ещё тогда, когда следы были свежими. Даже если что-то уцелело, хватит ли у меня сил и времени рыться в развалинах, шарить по чащам? Я сидел на кровати и чувствовал, как тяжесть собственного неверия в успех этого дела лишает меня воли действовать. Но встать и уйти я не мог.

Я машинально сунул руку в карман, достал по привычке монетку и подбросил её. Серебряный пятиалтынный взвился в воздух — и тут в коридоре послышался явственный шорох. Я вздрогнул и обернулся. Он был негромким, но в тишине безлюдного дома прозвучал так отчётливо, что не оставлял сомнений в своей реальности.

Рука дёрнулась, и пальцы сами сжали рукоять нагана. Монетка упала; краем глаза я заметил, как она покатилась, но всё моё внимание было приковано к дверному проёму напротив.

Я приподнялся с кровати и, держа оружие наготове, тихо подкрался к дверному проёму. Рывком выглянул в проход, выставив перед собой пистолет. Половица едва скрипнула под ногой — и тут же вдоль стены метнулась лесная мышь, юркнула в щель у порога и исчезла. Опасность оказалась мнимой, но мне потребовалось некоторое время, чтобы ослабить враз натянувшиеся нервы.

Я ещё раз всмотрелся в коридор, убедился, что он пуст, и вернулся в комнату. Монетка, мне показалось, закатилась под кровать. Я наклонился, пытаясь разглядеть её там, но тщетно. Потом пошарил рукой — так же без результата. Чтобы не тратить время, я ухватился за край и попытался отодвинуть кровать от стены. Она была тяжёлой и нехотя поддалась, будто вросла в своё место.

Послышался странный звук, будто что-то с глухим стуком упало на пол. Я с усилием отодвинул кровать ещё дальше и заглянул в образовавшийся просвет. Там, на пыльных досках, лежал мой пятиалтынник, а рядом с ним толстая тетрадь с голубой обложкой. Похоже, она была зажата между изголовьем и стеной и в результате моей возни покинула своё «укрытие».

Я нагнулся, поднял монету и сунул её обратно в карман. Затем подобрал находку с пола. На первый взгляд ничего особенного, но место и способ, каким её спрятали, говорили сами за себя. Я был в комнате Сони, и вещь оказалась заткнута за изголовье кровати — именно так прячут дети, уверенные, что взрослые не станут проверять.

Вспомнились и слова доктора Соколова: он говорил, что просил Соню вести записи, чтобы потом по ним судить, помогает ли вода из озера. Всё складывалось слишком точно, чтобы ошибиться: в руках у меня был её дневник.

Я повертел дневник в руках и убедился, что большая часть листов исписана. Мне не хотелось читать его в этой заброшенной детской. Поэтому я вернулся в гостиную, где лежали мои вещи. В бутылке оставалось всего несколько добрых глотков полюбившегося мне коньяка, и теперь у меня был повод не беречь его. Хотелось отметить находку, а заодно и выкурить трубку, читая первые страницы.

Я откупорил бутылку и сделал глоток. Обжигающий напиток напомнил мне о том, что жизнь прекрасна, ибо вся атмосфера мёртвого дома пыталась внушить мне обратное. Я раскурил трубку и присел на диван. Некоторое время мешкал, опасаясь, что не найду ничего полезного в строках, написанных Соней, и снова зайду в тупик. Но потом отбросил эти мысли. Зачем переживать из-за того, что сам надумал? Вот прочитаю и решу: радоваться или печалиться.

Я раскрыл тетрадь и задержался на первых строках. Голова вдруг стала тяжёлой, и я поймал себя на том, что приходится щуриться — буквы будто плыли, теряя чёткость. Похоже, вчерашняя ночь и тяготы таёжной жизни не прошли даром. Буквы кривились по-детски неровно, и мне показалось, будто я слышу голос, которого никогда прежде не слышал. Голос Сони — не живой, а рождающийся прямо из пожелтевших хрупких страниц, тонкий, доверчивый, будто она сама сидела рядом и читала мне вслух. По мере того как я вчитывался, строки уводили меня прочь из мёртвого дома в дом живой, полный людей и надежд, где ещё не угадывалась тяжёлая поступь рока и не проступало будущее запустение.

Первое мая.

Сегодня я открываю эту тетрадь и не знаю, как начать. Может быть, так, как пишут в книгах: “Дорогой мой дневник”? Или лучше: «Мой дорогой друг!». Пожалуй, начну именно так.

Мой дорогой друг! Михаил Юрьевич, мой доктор в столице, посоветовал мне завести тебя, чтобы впоследствии он мог узнать, как я себя чувствовала все дни, пока живу с отцом в Ирие. Он сказал также, что привычка ежедневно писать полезна для здоровья и помогает от скуки, особенно тем, кто часто остаётся один.

Впрочем, я уже давно привыкла к одиночеству. С моим недугом нелегко заводить друзей: сперва все жалеют, потом — сторонятся. Так что теперь ты мой самый близкий друг. Я буду рассказывать тебе всё, что не решусь поведать остальным.

Сегодня мы прибыли в Ирий. Путь был долгим, и добрались мы лишь к закату. Всё здесь кажется непривычным, но удивительно красивым: воздух тих, и сад будто дышит тёплым светом.

С дороги все изрядно утомились, поужинали и разошлись по комнатам.

А я, хоть и чувствую усталость, всё же решила непременно сделать первую запись, чтобы она сохранила сегодняшний вечер.

Спокойной ночи, мой дорогой дневник.

Я отложил дневник и долго сидел неподвижно, не имея желания ни встать, ни потянуться за лампой. Фитиль почти догорел, и огонёк стал совсем маленьким; стекло почернело, и в нём отражалось моё собственное лицо — чужое и осунувшееся. Усталость вдруг навалилась на меня нестерпимым грузом, а последние недели жизни показались вечностью, проведёнными в этом бесприютном крае, по иронии судьбы названным поселенцами языческим раем.

Строки Сони, неровные, доверчивые, не укладывались ни в одну схему, позволяющую логически объяснить происходившее с ней. Это был не дневник больной — это была детская исповедь, написанная в одиночестве.

Она верила, что слова могут спасти. Она верила в доктора в столице, который попросил вести этот дневник, чтобы помочь ей. Она верила в профессора, который должен был найти средство для исцеления. И, конечно же, верила в отца, который обязательно устроит всё лучшим образом. И, несмотря на то, что она была окружена заботой многочисленных людей, она была одна в своём детском мирке, потерянном в безбрежном суровом мире тайги и взрослых людей.

Прочитав дневник девочки, я чувствовал горечь и бессилие. Сродни тому, когда видишь, как на твоих глазах гибнет человек по ту сторону пропасти, а ты лишь можешь наблюдать за драмой со своего края. С той разницей, что разделяло нас не расстояние, а время.

Фразы из дневника ещё звучали в голове, я повторял их почти шёпотом, пытаясь притупить то чувство, что поднималось в груди. «Мне страшно. Я не понимаю, почему папа так со мной поступает. Может, я сделала что-то плохое? Он всегда меня жалел, а теперь будто стал другим. Будто из него ушёл свет» — так она писала об отце. Может, она и вправду знала больше, чем все, кто был вокруг?

Я пытался думать как врач: сопоставить симптомы, построить цепочку причин. Но это была не моя специальность. В моих рассуждениях о столь тонких материях, как человеческое душевное здоровье, было больше места догадкам, чем обоснованным рациональным выводам. К тому же мысли путались, а тело охватила непривычная слабость, мешая сосредоточиться.

Стало невыносимо душно. Я поднялся, распахнул старые рассохшиеся ставни — и в комнату ворвался прохладный вечерний воздух, принесший временное облегчение.

Без особой цели я всматривался в открывшийся передо мной пейзаж.

Сумерки ложились быстро. Ещё горели верхушки лиственниц под последними лучами, но меж стволов уже сгустились синие тени. Потом из леса потянулся туман. Он наползал всё ближе к усадьбе, струясь полупрозрачными языками, и казалось, будто сам лес выдыхал эту колышущуюся призрачную пелену на луг.

Глаза мои скользили по этому мёртвому покою, скорее по привычке, чем в надежде что-то увидеть. Я вспомнил о таинственной тёмной фигуре, которая померещилась мне два дня назад, и машинально перевёл взгляд туда, где, как мне казалось, я её видел. И тут же оцепенел. Внутри всё похолодело.

Фигура снова стояла на том же месте. Такая же недвижимая, как и в прошлый раз.

Я начинаю мой рассказ мелодраматично, хоть и морщусь от собственного тона и того книжного клише, которое приходится использовать. Однако следует признать очевидный факт: если эти строки кто-то сейчас читает, значит — я уже покинул сей бренный мир, ибо будь у меня возможность пережить сегодняшний день, все те записи, что вы сейчас держите в руках, были бы безусловно сожжены.

Но, коль уж такой возможности не представится, то хотя бы изложу некоторые подробности последних дней моей жизни, тем более, ничего другого уже и не остаётся. Я заперся в погребе собственной усадьбы без всякой надежды, что выйду отсюда.

В моём распоряжении есть время, карандаш, записная книжка и несколько свечей. Думаю, этих средств достаточно, чтобы изложить мою историю.

Меня зовут Михаил Николаевич Стужин. И если вы человек не новый в наших краях, то, вероятно, слышали обо мне. В противном случае, не составит большого труда навести обо мне справки, так что на своей биографии останавливаться подробно не буду.

Достаточно сказать, что усадьба, в которой вы сейчас находитесь, называется «Ирий» и до сегодняшнего дня и, пока я жив (возможно, уже недолго), является моей собственностью.

Ирий был построен в этом месте, потому что вода из озера, возле которого стоит особняк, оказывала лечебный эффект на мою душевнобольную дочь Соню во время обострения её недуга.

Строительство усадьбы завершилось в этом году, и четыре с небольшим месяца назад мы сюда переехали.

Кроме Сони я привёз с собой работников, необходимых для содержания усадьбы, а также столичного профессора химии Августа Альбертовича Вернера, который должен был, работать над изучением свойств озёрной воды и выяснить, какое именно химическое соединение (может и не одно) придаёт воде целительную силу.

В этом ему должна была помочь лаборатория, которую профессор спроектировал сам. Я закупил в Европе новейшее оборудование, расходные материалы, в общем, всё, на что хватило фантазии Августа Альбертовича. Я следовал всем пожеланиям учёного не потому, что привык сорить деньгами, а из предупредительности, так как жить нам предстояло первое время уединённо. И если бы мы чего-то не учли, то посылать за этим пришлось в Тальминск, а то и в столицу. Любая мелочь могла остановить работу на месяцы, поэтому мы закупили все реагенты, катализаторы и прочие расходные материалы с большим запасом.

Скажу без ложной скромности, мы построили, возможно, лучшую физико-химическую лабораторию в мире, дополненную к тому же весьма обширной библиотекой с передовыми трудами во всех областях естественных и точных наук. В дальнейшем, если бы мы преуспели, я собирался построить в этих местах бесплатную лечебницу для всех, кто страдал тем же недугом, что и моя дочь. А саму усадьбу я планировал сделать научным центром по изучению Сибири, пригласив ещё нескольких учёных, и поощряя финансово и материально наиболее интересные проекты. Лаборатория уже имелась, я думал построить жилые корпуса, хранилища, и всё необходимое, чтобы создать настоящий научный стационар для исследований нашего обширного и пока мало изученного края.

И раз уж вы читаете эти строки, то ясно, что планы мои расстроились и прожекты остались мечтами.

Конечно, уже в этом месте у любого читающего может возникнуть вопрос: «А к чему такие хлопоты? Нельзя ли было жить в столице, а воду заказывать своим служащим, чтобы те передавали её в нужный срок или сразу запасти изрядное количество?»

Увы, нельзя. Как мы ни пытались сохранить её целебные свойства, вода ещё до прибытия в Петербург теряла их. Я сам лично набирал и отвозил её, чтобы исключить недобросовестность работников. Но время, которое требовалось на доставку в столицу, работало против нас. Привезённая вода переставала производить на дочь какой-либо лечебный эффект.

Таково было общее положение дел и моих мыслей, когда мы переселились в Ирий. Я думаю, что этого достаточно, чтобы перейти непосредственно к тем событиям, которые явились причиной написания этих строк.

Не стану погружаться в детали, как проходила жизнь в усадьбе, и как она пришла в запустение. Об этом довольно подробно поведал в своём журнале Август Альбертович. На его заметки я наткнулся после того, как профессор был срочно (против его воли, сознаюсь) отправлен мной в Тальминск.

Могу подтвердить, что все факты, изложенные в его журнале, верны, а выводы точны в той мере, в какой они могли быть точны, учитывая степень осведомлённости этого почтенного учёного.

В конце письма я вернусь к журналу и его дальнейшей судьбе. Когда вы прочтёте записи Августа Альбертовича, большая часть произошедших здесь несчастливых событий будет вам ясна. Я же в свою очередь хочу дополнить его рассказ теми обстоятельствами, которые вы не узнаете из заметок профессора.

Перед тем как продолжить мою историю, я некоторое время размышлял с чего начать и как правильно описать ход событий, чтобы вам эти строки не показались бредом спятившего человека. Впрочем, я не исключаю возможности, что в некоторой степени рассудок мой в последнее время повредился. Судить о здравости моих мыслей и разумности моих выводов я оставляю вам.

Начальной точкой наших подлинных несчастий я считаю пропажу Сони. И если эти записи попали вам в руки до того, как вы нашли журнал Августа Альбертовича, я поясню, что в один из дней моя душевнобольная дочь пропала, заблудившись во время прогулки по лесу.

До этого в Ирии уже случилась подобная беда: ушёл на охоту и не вернулся один из моих работников. Но я не усматриваю связи между его пропажей и чередой тех событий, которые шаг за шагом подталкивали меня к пропасти, в которую я в итоге рухнул.

Когда Соня пропала, я думал, сойду с ума от страха за неё. Что может чувствовать отец, зная, что его ребёнок остался в непроходимом диком лесу, где на каждом шагу подстерегают смертельные опасности?! Может ли он сомкнуть глаза, представляя, как дочка испугано зовёт его на помощь, изнывая от жажды и голода?! О том, что её могут растерзать хищные звери я старался вовсе не думать, чтобы не лишиться рассудка.

Собственно, глаз я и не сомкнул. Никто в усадьбе не сомкнул. Весь день мы провели в поисках, а когда сгустились сумерки, вернулись в Ирий за фонарями и продолжали искать до рассвета.

Это была худшая ночь моей жизни. Сердце моё заходилось от ужаса, и самые мрачные предчувствия одолевали меня, как ни старался я гнать их прочь.

Утром мы продолжили поиски. Я видел, что люди измучены, но также и понимал, что шансы найти Соню живой истаивают с каждой минутой. Меня охватило отчаяние. Рано или поздно усталость одолеет нас и свалит всех с ног.

Однако удача улыбнулась нам. Соня сама вернулась в Ирий. Ей удалось переночевать в лесу. И утром она смогла найти дорогу домой.

Я снова думал, что сойду с ума, но в этот раз от безмерного отцовского счастья. Да и люди искренне радовались её возвращению. И мне была приятна эта искренность.

За Соней теперь следили тщательно, да и она сама призналась, что извлекла из всего урок и теперь понимает, как просто может человек заблудиться в лесу и насколько это опасно.

Поэтому волнения мои относительно дочки улеглись. Буквально на следующий день после её возвращения в усадьбу пришла новая беда — началась какая-то неизвестная эпидемия. Заболели все три женщины.

Я посоветовался с Августом Альбертовичем и Дмитрием Трифоновичем, и распорядился по поводу карантинных мер. Ведь мы сильно рисковали, так в усадьбе не было доктора, и мы не знали толком, с чем именно столкнулись.

Также в Ирий вернулась группа моих разведчиков, которые стали лагерем неподалёку. Я дал им день отдыха и велел руководителю не мешкая возвращаться в город. Нужно было срочно найти хорошего врача в постоянный штат усадьбы. С этой целью я написал письмо своему управляющему в городе, в котором дал указания по поводу поиска доктора и суммы, которую стоило предлагать в качестве жалования. Но пока врача не было, нам нужно было самим справляться с эпидемией.

Поэтому поздний вечер следующего дня я проводил в библиотеке, пытаясь найти в имевшихся медицинских справочниках описание болезни, напоминающее ту, которая свирепствовала в Ирии. Я засиделся над книгами, и время перевалило за полночь. Дом был погружён в тишину.

Неожиданно я услышал, как внизу хлопнула входная дверь. Это было странно, ведь на ночь она запирается, как мера предосторожности от диких зверей и непрошеных гостей.

Окна библиотеки выходили как раз на ту сторону, где располагалось крыльцо главного входа. Я посмотрел в окно и обомлел. От дома быстрыми уверенными шагами шла в направлении леса Соня!

Мысли мои начали быстро сменять одну за другой: «Зачем она вышла? Куда идёт? Не случился ли новый вид приступа?». Подобного поведения у дочки никогда не было, и я не мог знать, что происходит. Но замешательство длилось лишь несколько секунд. Я быстро пришёл в себя и первое о чём подумал: «Нужно, во что бы то ни стало не дать Соне уйти в лес». Я понял, что Соня, скорее всего, действует при не вполне ясном рассудке. Ведь если бы ей что-то срочно понадобилось вне дома ночью, то она естественным образом попросила бы меня сходить за этим. И уж точно не пошла в одиночку в тёмный лес.

Из дома я практически выбежал. К моему облегчению она не пропала из виду, её фигура двигалась через луг к нашим хозяйственным постройкам. В руках она несла какой-то свёрток, как мне показалось.

Не желая никого будить и привлекать внимание, я не пытался окликнуть её, так как расстояние между нами оставалось значительным, и мне пришлось бы сильно возвысить голос.

По моим прикидкам, я должен был в пару минут нагнать её и не спускал с неё глаз. Она скрылась за конюшней. Если не в лес, то единственным местом, куда она могла направляться была псарня, где мы держали наших охотничьих собак.

Я немного успокоился, так как знал, что собаки не причинят вреда Соне, а будь рядом дикий зверь, они бы непременно подняли лай. Так что причин для тревоги у меня не было, кроме тех, что дочь, похоже, не в ясном сознании идёт куда-то ночью. Я не собирался следить за ней, а лишь хотел догнать и уговорить вернуться в дом и лечь спать, поэтому шёл не таясь.

Зайдя за конюшню, я увидел Соню, которая удалялась от псарни к лесу. Тогда я догадался, что предметом, который она несла, был моток верёвки. Она сделала из неё довольно длинный, в несколько саженей повод, на котором вела за собой Буяна, своего пса, которого я подарил ей полгода назад щенком.

В тот момент мне казалось, что она взяла Буяна в качестве компаньона, чтобы не бояться идти самой ночью в лес. Мне стало любопытно: зачем она идёт туда в столь поздний час, даже не спросив меня? Хотя я и догадывался, что, скорее всего, никакой разумной причины нет, и ей движет болезнь.

Как я уже упомянул, следить я за ней не думал, да и напугать неожиданным появлением не хотел. Поэтому шёл не спеша, ожидая, когда дочка заметит меня.

Она уже почти достигла леса, и нас разделяло примерно сотня шагов, когда Соня поравнялась с высокой старой липой, растущей на опушке. Под ней она остановилась и повернулась ко мне.

Я был уверен, что она меня видит, но она ничем не выказала этого. Глаза её блуждали, ни на чём и ни на ком не останавливаясь. Но это не удивило меня, я часто видел такой взгляд, когда болезнь брала над ней верх. Михаил Юрьевич, её врач, говорил, что в подобных случаях ни в коем разе нельзя пугать, расстраивать и спорить с больным. Напротив — следовало беречь его нервы, которые в такие моменты находятся в болезненном напряжении. Поэтому я остановился и смотрел на неё, терпеливо ожидая, когда она сама обратит на меня внимание.

Однако этого не произошло. Остановившись под липой, Соня немного помедлила, словно раздумывая, и вдруг перекинула верёвку через развилку между стволом и толстой веткой, росшей в сажени над землёй. Она подобрала свободный конец, схватила его двумя руками и перекинула повод через плечо, развернувшись к дереву спиной. До меня только начало доходить, что она собирается сделать, как Соня побежала. Верёвка натянулась, рывком оторвала Буяна от земли. Пёс завис в воздухе на секунду-другую, и начал опускаться обратно. Задние лапы его коснулись земли. Но в это время Соня нагнулась пониже, упёрлась и сделала шаг вперёд. Всего один, но этого хватило, чтобы Буян снова оказался висящим. Петля крепко затянула ему шею, он хрипел и извивался, не понимая, что происходит.

В этот момент Соня подняла голову и встретилась со мной взглядом. Я оцепенел. На её лице застыла торжествующая улыбка, от которой мне сделалось жутко. И хоть я человек не из пугливых, ноги мои стали ватными, язык отнялся, и я лишь стоял и с ужасом наблюдал, как моя дочь убивает своего любимца.

Потом, на утро, и в следующие дни, я пытался объяснить себе, почему ничего не делал в те страшные мгновения и просто наблюдал за убийством. Думаю, какое-то наитие останавливало меня. Наверное, меня пугала мысль, что Соня может очнуться от своего болезненного транса и осознать, что она совершает. И пусть это бы спасло жизнь псу, но могло бы навечно искалечить душу моей бедной дочери. Она походила на лунатика, на человека, который спит наяву, и я боялся пробудить её.

Всё это мои поздние размышления. А в тот момент, я стоял, глядел в глаза дочке, видел её жуткую улыбку, и то, как лапы пса начали вытягиваться в предсмертной конвульсии.

Как только несчастное животное издохло, Соня отвела от меня взгляд. Она деловито вытащила верёвку из развилки, снова перекинула её через плечо, повернулась к трупу спиной и поволокла его в направлении озера. Теперь я не хотел быть обнаруженным и вмешиваться, так как боялся, что выведу её из транса. Я немного отстал, и старался ступать как можно тише.

Время тянулось бесконечно долго. Мне казалось, прошли часы, прежде чем Соня достигла противоположного от дома берега озера. Она оставила тело на возвышении у самой воды и пошла обратно к хозяйственным постройкам.

До новолуния оставалось два дня, потому ночь была тёмной. Я же был одет в чёрное, и сливался с окружающим меня мраком. Платье Сони, напротив — было светлым, поэтому я хорошо видел её фигурку, бредущую по лугу. Был ли смысл тогда скрываться, я не знал. Ведь только недавно Соня смотрела на меня и улыбалась, пока душила пса. Узнала ли она меня? Осознавала ли что происходит? У меня не было ответов на эти вопросы.

Могу сказать, что действовал я без привычной для меня решительности, полагаясь больше не на скорость и точность моих умственных реакций, а на неясную интуицию.

Тем временем Соня дошла до сарая, вошла в него и почти сразу вышла с лопатой. Она вернулась к озеру и на моих глазах захоронила тело пса. Копала молча, не прерываясь, пока не закончила дело. Потом ещё какое-то время ходила вдоль берега, подбирая камни и ветки, из которых что-то соорудила на свежей могиле.

Затем она вернула лопату на место и пришла в дом. Я крался следом. Соня поднялась к себе. Стало тихо. Не зная, что делать я постоял некоторое время, а потом осторожно заглянул в её спальню. Дочь лежала на кровати, не переодевшись ко сну. Глаза её были закрыты, грудь мерно вздымалась. Она уснула. Я тихо вышел в коридор и пошёл к себе.

Опущу описание моих терзаний и переживаний в ту ночь, могу лишь сказать, что за завтраком Соня вела себя как обычно. И очень расстроилась, когда узнала, что пропал Буян. Я внимательно наблюдал за ней, пытаясь отыскать в её поведении признаки фальши и лжи, но не нашёл их. Было похоже, что она не помнит ничего о событиях прошлой ночи. И я не знал, радоваться этому или нет.

Я тоже вёл себя как обычно, стараясь замять это дело, надеясь, что это был какой-то разовый исключительный случай её болезни. Я даже не ходил к озеру и не смотрел, что Соня соорудила на могиле пса, чтобы никак не привлекать внимание к тому месту.

Но мне пришлось туда пойти через несколько дней, когда Август Альбертович всё же обнаружил захоронение. Тогда-то я и увидел впервые те странные символы, которые соорудила Соня из веток и камней.

В отношении могилы я отдал распоряжения точно такие, как если бы я не был свидетелем ужасной сцены убийства. И чтобы внутри Ирия не возникла атмосфера подозрительности, я сам и выдвинул гипотезу о том, что угроза исходит извне. И принял меры, как если бы и, правда, в это верил. Я велел всем ничего не говорить Соне о находке трупа, боясь, что это может пробудить в ней воспоминания о содеянном.

После исчезновения и ночи, проведённой ей в лесу, меня стали одолевать страхи за дочку.

Я не был рядом с женой, когда она решила наложить на себя руки. И не знал, в чём проявился в те дни упадок её духа, толкнувший на самоубийство. И с того горького момента, как я узнал о том, что овдовел, моим самым большим страхом было то, что и Соня может прийти к тому же мрачному финалу, что и её бедная мать.

Именно страхи толкнули меня на то, чего бы я никогда не стал делать при иных более благоприятных обстоятельствах, так как считаю, что вторгаться в личную жизнь людей безнравственно, а вторгаться в личную жизнь людей, которым ты близок и которые тебе доверяют — безнравственно вдвойне. Я знал, что Соня ведёт дневник, а потому улучив момент, когда дочка гуляла, нашёл его и прочитал.

Я очень боялся, что увижу там тёмные омуты безумия, полные жестокости и тайной жажды убийства. Однако по мере того, как я читал, ничего такого не обнаруживалось. Это был дневник вполне обычный по содержанию для девочки её лет. С замиранием сердца я приближался к месту, где она пропала, так как чувствовал, что проведённая в лесу ночь что-то коренным образом изменила в Соне.

Мои догадки оправдались. И я впервые узнал о монолите и заключённом в нём существе. Впрочем, не совсем верно. Эту легенду нам рассказывал нэнг, проводник моих геологов. Тогда я принял это как сказку, часть эпоса древнего народа. Но после прочтения дневника дочки, старые легенды начали обретать плоть прямо у меня на глазах. И самое главное — в них таилась угроза, суть которой мне не была ещё до конца ясна.

Я не знаю, попадёт ли дневник Сони в руки читающему эти строки, поэтому имеет смысл коротко пересказать, что именно заинтересовало меня в записях дочки и на какие выводы натолкнуло.

В день своего возвращения Соня оставила запись о том, что произошло с ней в ту злополучную ночь и наутро после. Это была самая длинная запись её дневника, которая кроме ожидаемого описания её злоключений содержала упоминание того, что я принял вначале за новое проявление болезни.

Соня написала, что услышала голос, который привёл её к какому-то камню с вырезанными на его поверхности не то узорами, не то письменами. Её галлюцинации чаще всего случались во время сильных душевных потрясений. Конечно, она очень испугалась, когда заблудилась в лесу, и не было ничего удивительного, в том, что к ней вернулись её видения. Также мне был понятен и характер её фантазий. Они представляли собой вариацию на тему легенды, которую мы слышали от нашего проводника.

Но меня смущало одно обстоятельство. Как слуховые галлюцинации могли вывести Соню к камню с письменами? Правда, камень тоже мог оказаться плодом её болезненных видений. И всё бы это так и осталось для меня частными проявлениями душевного недуга дочки, её бредовыми фантазиями, если бы не та ужасная сцена с убийством Буяна.

Я чувствовал, что происходит что-то неладное и необъяснимое. И это положение тревожного предчувствия беды не давало мне покоя. Нужно было что-то делать.

Несколькими днями позже появилось ещё одно не понравившееся мне обстоятельство: вода в озере начала темнеть. Сначала я подумал, что это, естественно, совпадение. Мой критичный разум отказывался принимать за звенья одной цепи легенду нэнгов, пропажу Сони, её новые галлюцинации, убийство пса и потемнение воды. Я не поддавался мистическим настроениям, однако червь сомнений всё же подтачивал твёрдость моего здравомыслия.

Тогда я решил, что должен ради собственного спокойствия найти этот таинственный камень или убедиться, что его не существует.

Соня указала направление, откуда она вернулась. Было примерно известно, сколько она шла. Оставалось лишь найти овраг. Конечно, это не точные ориентиры, но попытаться стоило. Я понимал, что если камень существует в действительности, то он не может быть далеко, ибо Соня вернулась к полудню, проснувшись утром.

Женщины в усадьбе стали поправляться, но были ещё слабы, поэтому за ними ухаживали мужья, и у меня был резонный повод, заниматься поисками, не привлекая внимания — я уходил охотиться вместо Ивана и Савелия. Это было отчасти правдой, так как дичь я добывал и приносил с собой, возвращаясь из моих вылазок. Но, как выяснилось позже из журнала профессора, его внимание я всё же привлёк.

Первые мои попытки найти камень не принесли желаемых результатов. Я уходил по той же тропе, по которой вернулась Соня, и через некоторое время сворачивал с неё, держась направления солнца. Мне не было известно, когда в точности она проснулась на утро после пропажи, как быстро шла, когда возвращалась в Ирий, сколько раз и как долго отдыхала. Поэтому приходилось действовать наугад.

Во время четвёртой вылазки мне, наконец, повезло. Я наткнулся на небольшой ручеёк, буквально ниточкой тянущийся по лесу. Вероятно, когда-то он был значительно полноводнее, так как проточил довольно глубокое и широкое русло. Но сейчас он по какой-то причине иссох, и вода медленно текла, просачиваясь между камней, валежника и опавшей листвы.

По старому руслу было удобно идти. К тому же я помнил, что загадочный камень Соня нашла в овраге, а стало быть, мне нужно было искать ручей, промывший этот овраг. Чем дальше я шёл, тем глубже становился каменный желоб, и тем сильнее крепла моя уверенность, что я нахожусь на верном пути.

Спустя несколько времени я оказался в ложбине с пологими склонами, густо поросшими кустарником.

В какой-то момент я заметил, что вокруг стало тихо. Не пели птицы, не жужжали комары. Мой пёс начал проявлять признаки беспокойства. От меня не отходил и вид имел какой-то обескураженный, что было на него совершенно не похоже.

Держа ружьё наготове, я с осторожностью двигался вперёд. Склоны окружавшей меня ложбины становились выше и отвеснее, превращаясь в каменные стены. При этом расстояние между ними стало уменьшаться. В какой-то момент, я мог коснуться их обоих, разведя по сторонам руки.

Это была теснина, вымытая некогда могучим потоком. Возможно, ручей питался талыми водами и наполнялся только весной. Стены сошлись ещё уже, так, что мне пришлось протиснуться меж ними боком. При этом их высота уже превышала три моих роста.

За тесниной склоны снова разошлись по сторонам, образовав широкий овраг. В нём я и нашёл то, что искал.

Огромный монолит высился в середине оврага. Не было никаких сомнений, что это тот самый камень. Он напоминал гигантский пень, сломанного грозой дерева, если бы, конечно такие деревья существовали. Ведь чтобы обхватить его потребовалось бы не менее десяти мужчин. Что касается высоты, я думаю, что камень был раз в пять выше меня.

Одна из его граней была плоской, и было непонятно дело ли это рук человеческих, или глыба когда-то сама так ровно раскололась. Но руки людей, несомненно, касались этого монолита — его ровная грань была покрыта густой вязью символов, вырезанных глубоко в поверхности камня. Не знаю, чем были эти символы: может быть древней забытой письменностью, а может рисунками, а может ритуальными знаками. Не один из них не показался мне знакомым.

Над местом висела мертвенная тишина. Пёс, опустив голову, жался к моим ногам. А я, как зачарованный разглядывал затейливые узоры на камне, не в силах отвести взгляда. То, что случилось потом, я не могу описать и объяснить. По крайней мере, это невозможно объяснить, используя здравый рациональный взгляд на вещи.

Мне показалось, что камень позвал меня. В голове моей зазвучали слова неизвестного мне языка и замелькали странные образы. Речь эта не была человеческой, ибо я уверен, что ни один человек не в состоянии произвести такие звуки. Голос то рокотал неестественно низкими басами, то переходил на визг, настолько высокий, что было трудно различить его. Образы становились ярче, будто за ними разгоралось солнце. И я понял, что растущее сияние поглощает мой разум. Последнее, что я запомнил, до того как потерял сознание: моя рука протянулась к камню, а указательный палец коснулся одного из странных символов на поверхности.

Очнулся я в лесу. Мне никогда до этого не доводилось терять сознание. Но доводилось видеть, как другие люди теряли его. Всё это не было похоже на мой случай. Дело в том, что когда я снова начал осознавать себя, я шёл. Да, поразительно — не лежал, не сидел, не стоял, а именно шёл.

От изумления я остановился, как вкопанный. Это было жуткое чувство, как будто, кто-то вырвал часть моей жизни: между прикосновением к этому дьявольскому монолиту и моим нынешним положением в моей памяти не было ровным счётом ничего.

Я огляделся. Под ногами была та самая охотничья тропа, по которой Соня вернулась в Ирий. Я столько раз ходил по ней, что узнал её сразу же. Но не мог понять, как я на ней оказался. Через какие-то мгновения, ко мне начали возвращаться чувства: послышалось пение птиц, пахло прелой листвой, во рту пересохло и хотелось пить. А ещё сильно болела левая рука. Я перевёл на неё взгляд и вздрогнул — на тыльной стороне и ребре ладони имелись раны, отметины от клыков.

Дурное предчувствие овладело мной. Я позвал пса, не веря, впрочем, что он придёт. Ноги мои стали ватными, на лбу выступил холодный пот. Ничего подобного мне не приходилось до этого испытывать. И дело было не в приступе минутной телесной слабости, а осознании того факта, что я не являюсь, или, по крайней мере, не всегда являюсь хозяином собственных мыслей и тела.

В первый раз в жизни я попал в положение, когда не знал в точности, что именно мне угрожает и как с этим надлежит разобраться.

Стоя на лесной тропе, и будучи уже в рассудке, я действовал не так, как действовал бы днём ранее, окажись я в тех же обстоятельствах.

Мне следовало вернуться к монолиту и убедиться, что пёс убит. После того, как я видел собственными глазами, как моя дочь расправилась с Буяном в состоянии беспамятства, я был почти уверен, что именно я убил бедное животное. Впрочем, наверное, было неправильно говорить, что это мы с Соней убивали собак. Ведь если с дочкой произошло то же, что и со мной, то очевидно, что ни я ни она не действовали самостоятельно, а являлись проводниками чьей-то недоброй воли.

Эти мысли снова заставили меня испугаться, так как я, неожиданно для себя, признал и подтвердил наличие в этой истории чьей-то чужой воли, хоть и на время, но порабощающей нас.

В Ирий я вернулся погружённый в мрачные думы, однако мне некогда было разбираться в себе, так как по возвращении я узнал, что эпидемия снова вернулась в поместье. Женщины опять слегли.

Было ли это совпадением или следствием того, что я нашёл монолит, и сущность, заключённая в нём, вмешалась в ход нашей жизни? Не знаю.

Мы боролись за жизнь больных как могли, но оказались бессильны. Через несколько дней смерть пришла в Ирий. Нам не удалось спасти ни одной несчастной. В усадьбе воцарилась траурная атмосфера. Мы все были подавлены. Не много ли смертей за такой короткий срок? Что за дьявольская стезя вела нас? Думаю, что не только я мучился подобными вопросами. Но все держались, не выказывая отчаяния или страха. Овдовевшие работники восприняли свои потери мужественно. Август Альбертович вернулся к исследованиям и погрузился в них ещё глубже, чем до эпидемии. И даже Соня крепилась и вела себя как взрослая, не жалуясь и разделяя беды наравне со всеми.

Именно беды, ведь Ирий был олицетворением поговорки о том, что беда не приходит одна. И спустя два дня после похорон нас ждало очередное потрясение.

Пришёл Иван и рассказал, что на могильных крестах появились какие-то, как он выразился «дьявольские письмена». Я пошёл с ним посмотреть, хотя уже заранее представлял, что там увижу. Когда мы подошли к могилам, я вдруг осознал, что мы похоронили женщин на берегу озера, рядом с местом, где Соня похоронила Буяна. Это был странный выбор — устраивать кладбище на берегу озера, где мы собирались построить лечебницу. Тем более, что туда выходили окна моей и Сониной спален.

Мы не были стеснены выбором места, свободная земля лежала на сотни вёрст вокруг Ирия. И, тем не менее, женщин погребли именно там.

Я осмотрел кресты лишь для того, чтобы подтвердить свою догадку: такие знаки были и на монолите. Меня охватило чувство паники, которое я всеми силами сдерживал. Самые чёрные подозрения клубились в моём напряжённом мозгу. Я сказал Ивану заменить кресты, а эти сжечь, а сам отправился к Дмитрию Трифоновичу. Я нашёл его на кухне, где он занимался готовкой еды — оставшись без работниц, мы должны были заботиться о своём быте сами.

Я начал разговор о текущих делах, а потом, как бы между делом, навёл его на погребение женщин, и спросил, как так вышло, что мы решили сделать берег озера кладбищем?

Дмитрий Трифонович странно посмотрел на меня, замялся и сказал: «Вы, верно, запамятовали уже, Михаил Николаевич. Тот день был тяжёлым и суетным. Все мы были не в себе после испытаний, выпавших нам, и буквально валились с ног. Однако я помню точно, что пришёл к вам спросить, как распорядиться с похоронами, и вы сами назначили это место».

Мне оставалось лишь сделать вид, что я припомнил своё указание. Снова я действовал не по своей воле, и даже не помнил этого. Я был почти уверен, что и знаки на крестах вырезал я. Или Соня.

В том положении дел, которые сложились в Ирие, явно наметился глубокий кризис, но мне не раз приходилось успешно решать самые сложные задачи. Была, тем не менее, существенная разница между всем, что происходило в моей жизни до этого, и теми трудностями, которые навалились на меня после переезда в усадьбу.

В тот вечер я попытался разложить по полочкам всё произошедшее, обозначить все вопросы, требующие решения и составить план по восстановлению нужного нам течения жизни.

Вопросов было несколько: мне нужно было найти новых работниц и работника в усадьбу, а также штатного доктора, который будет следить за нашим здоровьем. На осень Соне требовалось найти наставника, чтобы продолжить её образование. Но это были понятные и решаемые задачи.

Главным же вопросом, требующим ясного и точного ответа, было осознание того, что же на самом деле происходит со мной и моей дочкой.

И размышляя над этим, я пришёл к двум неутешительным выводам, которые бы объясняли всё в равной степени достоверно.

Если поддаться мистическому настроению, то можно было предположить, что моя душевнобольная дочь столкнулась с неким сверхъестественным существом, которое было способно на какое-то время порабощать её разум и заставлять действовать по его воле. Позже и я столкнулся с этим существом, и так же попал под его временный контроль. Ритуальные убийства зверей, возможно, как-то усиливают его власть над нами. А возможно, если вспомнить легенду, дают ему силы вселяться в людей и перемещаться в предметы. В таком случае, и я и Соня можем становиться временными носителями этого существа, не зная ни его целей и не ощущая его присутствия, теряя над собой контроль по его воле.

Подобные рассуждения, услышь я их от кого-то в другом месте и в другое время, вызвали бы у меня в лучшем случае улыбку или даже раздражение, ибо я всегда был материалистом, а рассказы о сверхъестественном считал способом привлечь к себе внимание или отсутствием рациональности. Или и тем и другим сразу. Но не верить себе я не мог. И то, что я иногда полностью утрачивал контроль над моим рассудком, было неоспоримым фактом, который было глупо игнорировать.

Если же отринуть мистические составляющие, и рассмотреть все факты через призму строгого разума, то выводы напрашивались самые неутешительные. Мне следовало признать, что и я и моя дочь повредились в рассудке, а старая легенда, рассказанная проводником, послужила оболочкой нашей болезни, если так можно выразиться. В принципе Соня и так была больна. Её недуг лишь получил новую форму. Но возможно ли, что болен и я?

При всей строгости суждений — да. Я не могу кривить душой перед собой. Официально всегда считалось, что болезнь моей дочки является, вероятнее всего, следствием болезни моей жены. И толчком для её проявления, было потрясение пережитое девочкой, когда она стала свидетельницей смерти матери.

Однако Михаил Юрьевич, доктор, который занимался лечением дочки, в беседах со мной интересовался, не было ли у меня в роду людей с душевными болезнями. И хотя делал он это деликатно, и как бы исподволь, я понял, что он не исключает возможности, что не моя супруга, а я являюсь причиной Сониной болезни, или мы оба являемся.

Я не стал скрывать от него, что у меня в родне были душевнобольные. И когда он это узнал, то посоветовал мне беречь нервы. И хотя это опять звучало как совет, в общем, было понятно, что он не исключает возможности, что во время сильного потрясения и у меня может пошатнуться душевное здоровье. Являлась ли пропажа Сони таким потрясением? Безусловно.

Получалось, мне нужно было принять либо версию сверхъестественную, либо признать, что рассудок мой повредился. Я не знал, как делать такой выбор, ведь мне было известно, что дочка не в состоянии отличить реальность от видений. Стало быть, и я в случае болезни перестал бы понимать, где настоящее, а где плод моего воображения.

Во всей этой истории фигурировал монолит. Можно было считать его обычным заброшенным капищем исчезнувшего древнего народа, которое на фоне услышанной нами легенды, произвело на Соню и меня сильное впечатление, развитое в дальнейшем болезнью. А возможно монолит и в самом деле был вместилищем какого-то сверхъестественного существа, заточённого в нём.

Тогда я и принял решение уничтожить его. Рассудил я так: если мы с дочкой больны, то уничтожив монолит, мы уничтожим опору наших фантазий о нём. А если принять версию фантастическую, то мы уничтожим существо, которое явно, если и не желает нам напрямую зла, то уж точно не руководствуется нашими интересами. И неизвестно что оно ещё совершит, действуя в нашем теле и лишая нас памяти.

План мой был прост, и легко реализуем: дорогу я уже знал, а в Ирии имелась взрывчатка, которую использовали мои геологи для разведки. Нужно было лишь взять достаточное её количество, вернуться к этому проклятому камню, и разнести его на мелкие кусочки.

Правда, слабое место в плане имелось. Я не знал, смогу ли я сделать это. Какая бы из версий не была верной, я мог снова потерять контроль над собой. Существо реальное ли или порождённое моим бредом могло не дать мне совершить задуманного. Но я решил попробовать. Мне казалось, что чем быстрее я буду действовать, тем больше у меня шансов вернуть над собой полную власть.

Не буду описывать сборы, так как в них ничего существенного для истории нет. Начну с момента, когда я снова был на тропе у теперь уже известного мне поворота к оврагу, в тенистом сумраке которого таился мой враг. Уже потом я осознал, что незаметно для себя перестал воспринимать древний камень как артефакт, одушевляя его, и считая личным врагом. А как могло быть иначе? Ведь только враг может лишать тебя разума и заставлять выполнять его волю.

Я свернул с тропы и пошёл сквозь лес, припоминая путь. Собаку я в этот раз с собой не брал, так как был уверен, что и она будет принесена в жертву проклятому камню. На этот раз моим попутчиком была покоящаяся за моей спиной тяжёлая сумка, наполненная динамитными шашками.

По мере того, как я приближался к цели, во мне усиливалась тревога и мысли о том, стоит ли, вообще, заканчивать задуманное. Скорее всего, мысли были моими, ведь управляй мной какое-то существо, оно бы попросту развернуло меня домой, и я бы опять очнулся, шагающим по направлению к усадьбе, как это было в первый раз. А может оно не может читать мысли и не подозревает о том, что я задумал? Может это существо лишь берёт тела под свой контроль, когда ему что-то требуется? Кто знает?

Однако на всякий случай я попробовал отвлечься, стараясь меньше думать о предстоящем. Не скажу, что мне это хоть как-то удалось. Мысли, так или иначе, возвращались к моему плану.

Выйдя к ручью, ведущему в тот самый овраг, я впервые почувствовал ЕГО присутствие. Не потерял память, а именно находясь в ней, вдруг осознал, как в разуме моём что-то шевельнулось. Как будто кто-то показался из тайного убежища в моей голове и начал обеспокоенно оглядываться, почуяв неладное.

Рассудок мой, как будто расщепился. Я чувствовал присутствие чужого сознания, будто кто-то поселился у меня в голове. И этот кто-то не хотел, чтобы я о нём знал.

Конечно, вам трудно в такое поверить, и это невозможно точно описать словами. Чувства и мысли мои были гораздо сложнее и запутаннее, я лишь пытаюсь дать какое-то представление, что творилось в те минуты в моей душе.

Собрав волю в кулак, я просто шагал по руслу старого ручья, стараясь не думать о предстоящем, сосредоточившись на подсчёте шагов. Это помогло. Волнение моё улеглось, и я не чувствовал ничего странного. Казалось, что всё обойдётся, и мне удастся завершить задуманное без затруднений.

Склоны стали сходиться. На лес наплывал невесть откуда взявшийся туман. Клочья его змеились вокруг стволов деревьев, обволакивали кусты, растекались по камням на земле, делая зыбкими очертания предметов вокруг.

Приближалась теснина. До цели оставалось совсем немного. Я прошёл сквозь узкий проход, выточенный водой в породе, и как только я оказался в овраге, мир изменился. Снова, как и в прошлый раз пропали звуки. Я словно очутился в какой-то невероятной пещере, где стены и потолок были сотканы из непроницаемой белесой пелены, клубившейся вокруг. А стволы вековых елей сталагмитами уходили вверх, теряясь в плотной дымке, укрывшей овраг.

Громада монолита высилась шагах в двадцати передо мной. А под ней… Я присмотрелся и с горечью осознал, что вижу останки Париса. Как и Буян, он был убит по воле той сущности, которая обитала в этом проклятом месте.

Внезапно в неестественной тишине леса в моей голове зазвучал голос. Сначала это был неясный еле слышный шёпот. Но он становился громче по мере того, как я приближался к камню.

И чем ближе я к нему подходил, тем сильнее мутился мой разум. Рука сама потянулась к покрытой вязью символов поверхности. Усилием воли я отдёрнул её, помня, что произошло прошлый раз. Состояние моё было плачевным. Я еле держался на ногах, перед глазами плавали красные круги, а очертания предметов раздваивались. Голос в голове уже не шептал, а ревел. Мне с трудом удавалось помнить, зачем я, вообще, сюда пришёл.

Движения мои стали медленными, казалось, само время загустело, и каждая секунда тянется нестерпимо долго.

Нечеловеческим усилием я достал из сумки взрывчатку, собирая остатки воли, чтобы закончить начатое. Я чувствовал, что чужак, сидящий в моём мозгу, отчаянно борется со мной, но также чувствовал, что несмотря на все его старания, мне, всё же, удастся исполнить задуманное.

Динамитные шашки были собраны в три увесистые связки. Две из них я положил по бокам передней грани, той, где были вырезаны языческие символы, а третью пристроил позади монолита по центру. Запальные шнуры я приготовил достаточно длинными, чтобы успеть покинуть овраг и не пострадать от взрыва. Концы шнуров я протянул к выходу из теснины, где и собирался поджечь их.

В болезненном полубеспамятстве я нащупал в кармане коробок спичек и достал его. Это простое действие отняло у меня так много сил, что пришлось с минуту отдыхать, прежде чем пытаться поджечь шнур.

Но я справился и огонь, наконец, побежал по запальным шнурам навстречу ненавистному мне монолиту. Как только это случилось, я почувствовал, как воля моя освободилась, и я со всей доступной мне поспешностью нырнул в щель теснины, оставляя позади это проклятое Богом место.

Три взрыва прозвучали практически одновременно, и сразу же моё сознание затопила волна тьмы. И я не имею в виду, что я провалился в глубокий сон или обморок без сновидений. Нет. Это было похоже на поток густого, будто материального мрака, вливающегося мне в голову. Мне показалось, что череп не выдержит и взорвётся, как только что взорвался монолит. Острая, будто мозг мой раздирали на куски, боль заставила меня закричать. И я кричал, пока хватало дыхания, а потом, упав на землю, жадно глотал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Тело моё били судороги, такие сильные, что мне показалось, что я переломаю себе кости.

Трудно сказать, сколько это длилось. Казалось, прошли часы, но может вполне статься, что это были лишь секунды. В конце концов, тело моё и воля сдались. И мрак полностью овладел мной, погрузив в абсолютное беспамятство.

Очнулся я, к своему облегчению, не бредущим домой против своей воли, как в прошлый раз, а лежащим на том самом месте, где и потерял сознание.

Не буду рассказывать, как я добрался до усадьбы, и описывать в подробностях, что было потом. Это не имеет особого смысла, да и время, отведённое мне, заканчивается. Я чувствую, как нарастает боль и нужно успеть написать главное.

Но прежде чем продолжить, я хочу ещё раз предостеречь вас: все мои записи могут быть, как правдой, так и плодом моего бреда. Мне стало невозможно сейчас отличить, явь от морока.

Я изложу факты и мою версию происходящего в Ирии, исходя из всего, что мне известно.

Начну с того, что хоть монолит был уничтожен, но мне это не принесло облегчения. Напротив — казалось, что сущность, бывшая его хозяином, ещё сильнее залезла мне в голову и медленно, но верно перемалывала мою волю.

За те дни, которые прошли после моего возвращения в Ирий, у меня было время подумать, и я пришёл к некоторым умозаключениям, но для этого пришлось сделать ряд фантастических допущений.

И первым из них было то, что древняя легенда нэнгов может быть правдой, и в монолите было заключено существо, которое, пользуясь нынешними человеческими мерками, может быть названо сверхъестественным. Оно не имело возможности воплотиться, и томилось в камне века, а может и тысячелетия.

Следуя этому допущению, можно предположить, что когда Соня нашла монолит и прикоснулась к нему, она открыла дверь этой демонической сущности в своё сознание. Не знаю, как и почему, но, похоже, демону требовались жертвы, чтобы набраться сил для нового воплощения. Кроме того, у него остался старый враг, также как и он развоплощённый, и заточённый в озере, возле которого мы построили усадьбу. Похоже, вторая сущность не была враждебна людям, раз она не пыталось завладеть нашей волей, а напротив — помогала моей дочке справиться с болезнью.

Конечно, это мои фантастические догадки в попытке увязать древнюю легенду с произошедшими событиями. И тут стоит добавить в цепь моих рассуждений ещё одно обстоятельство.

Соня убила пса, похоронила его на берегу озера и после этого вода в озере стала портиться.

Я понимаю эти события так: хозяин монолита вошёл в сознание Сони и, управляя ей, создал с помощью ритуального убийства пса ещё одну «дверь», ведущую в место заточения его врага. Не знаю, придало ли убийство этому существу сил, или просто позволило переместиться в озеро, но факт остаётся фактом: вода в озере изменилась. Полагаю, что сущность, заключённая в камне сумела расправиться с той, что была в озере, завершив, таким образом, многовековую непримиримую вражду.

И это никак не противоречит легенде, а напротив — отлично вписывается в неё.

Лично я думаю, что убийства сами по себе придают силы этому существу. Вначале его сил хватило, лишь чтобы проникнуть в ослабленное сознание дочки, а после убийства Буяна он стал сильнее и смог открыть себе путь к озеру.

Потом на беду монолит нашёл я, и он открыл новую «дверь», теперь уже в моё сознание, а принесённый в жертву Парис, добавил существу сил.

В итоге он стал поочередно проникать то в мою голову, то в Сонину, на короткое время подчиняя нас, ради своих целей. Похоже, ритуальное захоронение женщин подпитало его ещё больше. Впрочем, я не удивлюсь, что и странная эпидемия могла быть наслана им. В итоге сущность из монолита набралась достаточно сил, чтобы окончательно разделаться с врагом — сущностью из озера.

Так, согласно моей фантастической теории, обстояли дела до того дня, когда я взорвал проклятый камень. Вынужден признать, я просчитался.

Похоже, что монолит был создан древними жрецами так, чтобы целиком вмещать дух этого демона, пока тот, смертельно раненый, находился в развоплощённом состоянии.

Когда я взорвал монолит, существу ничего не оставалось, как бежать в те двери, что были им открыты. А дверей таких было, насколько я понимаю три: я, Соня и озеро. И если легенда не обманывает, то озеро не могло быть его новым телом, так как стихия воды ему враждебна. Оставались мы с Соней.

В пользу этой теории говорит и то, что в минуту, когда я взорвал монолит у Сони, как мне рассказали потом, случился острый приступ, завершившийся глубоким обмороком.

И, насколько я понимаю, это существо утратило свою цельность, частично существуя во мне и в Соне. Неизвестно только, сумел ли мой и дочкин разум вместить его целиком, или какая-то часть сущности была уничтожена вместе с камнем?

Но оставлю пока мои метафизические рассуждения. И вернусь в мир реальный, чтобы вы могли проследить дальнейшую судьбу Ирия.

Пока я боролся с демоном в моей голове, балансируя между бредом и здравым смыслом, мне приходилось вести текущие дела, ведь для прочих людей, я продолжал оставаться хозяином усадьбы, а этот статус требовал от меня непосредственного участия в управлении.

А дела, скажу прямо, летели под гору так быстро, как со мной в жизни ещё не случалось. Всего за четыре месяца моя райская резиденция с далеко идущими планами превратилась в обитель злого демона. Чудесное озеро стало зловонным болотом. А большинство обитателей нашего таёжного рая либо умерли, либо бесследно исчезли. Но, я забегаю немного вперёд. Продолжу по порядку.

После смерти женщин нас в усадьбе оставалось семеро: Соня, я, Август Альбертович, Дмитрий Трифонович, Фёдор, Иван и Савелий.

Нужно было принимать срочные меры, чтобы наладить жизнь, ибо содержать такую большую усадьбу не хватало рук. На время мы приняли походный образ жизни: сами готовили себе пищу, стирали одежду и поддерживали чистоту. Никто особо не жаловался, так как я наравне со всеми принимал участие в нашем быту. Но, естественно, такое положение дел не могло оставаться постоянным.

Иван и Савелий во время охоты нашли термальный источник с лечебными грязями. Профессор попросил их вернуться туда и набрать побольше образцов. Я не возражал. Было решено, что пока охотники будут отсутствовать, Дмитрий Трифонович останется в усадьбе, помогать нам управляться с делами. А когда они вернуться, он уедет в город, где займётся срочным наймом новых работников.

По моим расчётам нормальная жизнь в Ирие могла быть восстановлена в течение трёх-четырёх недель, в зависимости от того, насколько быстро моему управляющему удастся управиться с данными ему поручениями.

Пока мы ждали возвращения охотников, в окрестностях Ирия случилось землетрясение. Событие хоть и не сверхъестественное, но и не радостное. Оно не было сильным, и усадьба не пострадала. Однако после него остались опасения, что могут быть новые, более сильные толчки. И я в который раз подумал, что сама судьба противится существованию Ирия в сердце этого дикого края.

Савелий и Иван должны были вернуться на следующий день после землетрясения, но их не было. Никто не говорил этого вслух, но в воздухе повисло тягостное предчувствие беды.

Я не стал отправлять Дмитрия Трифоновича из усадьбы, и дал ещё день. Но моих работников всё не было.

В такой ситуации было бессмысленно терять время. Если охотники вернутся на следующий день, мы как-нибудь проживём лишний день вчетвером, а если случилась беда, то чем раньше мы пошлём в Тальминск за помощью, тем раньше сумеем побороть все наши несчастья и вернуть Ирию задуманный мной уклад. Все подробные инструкции уже давно были составлены, лошадь готова. Я велел Дмитрию Трифоновичу выспаться и выезжать с рассветом.

Утром я встал проводить его. Мы простились, пожалируки. Напоследок он сказал, чтобы я не тревожился — все мои поручения будут исполнены в лучшем виде. И на его уверения можно было положиться.

После отбытия управляющего нам оставалось ждать и надеяться, что ему удастся разобраться с делами быстро. Савелий и Иван всё не возвращались, и положение дел, если оценивать его здраво, становилось тревожным.

Нас оставалось всего четверо: мы с Соней, профессор, и Фёдор. В случае непредвиденных обстоятельств, требующих решительных действий, на дочку с престарелым профессором можно было не рассчитывать.

А обстоятельства в нашей лесной глуши могут быть самые разные: от медведя, который может забрести на запах еды до лихого люда, вроде беглых каторжан или скрывающихся от закона преступников.

Поэтому, я решил никуда из Ирия не отлучаться до возвращения охотников; если же и с ними произошло несчастье, и они так и не вернутся, то быть в усадьбе неотлучно до появления Дмитрия Трифоновича.

Чтобы не проводить время праздно, я решил поучаствовать в качестве подопытного в исследованиях воды. Мне было любопытно, как именно помогает Соне вода из озера. Я пил её до того, как она потемнела. Тогда никакого особенно эффекта от неё я не ощутил. Михаил Юрьевич объяснил, что вещество в составе воды, которое помогает Соне, может никак не действовать на здоровый организм.

Тут нужно сделать ещё одно пояснение. Хоть вода из озера и не оказывала на нас видимого эффекта, Август Альбертович не советовал её пить постоянно, пока не станет точно известно, что именно содержится в ней и почему Соне становится от неё лучше. Было совершенно ясно, что вода в озере уникальна и могла не годиться для повседневных нужд. Поэтому приглашённые из столицы инженеры соорудили для нужд усадьбы отдельный колодец и устроили водонапорную башню и водопровод с канализацией.

Но вернусь к своим опытам. К моменту, когда я решил опробовать воду на себе, я так и не пришёл к однозначному выводу, что именно со мной происходит. И если допустить, что произошедшие в Ирие события не были вызваны мистическими причинами, то получалось, что это результат моей душевной болезни, начавшейся вследствие потрясения, полученного от пропажи Сони. И если сделать такое допущение, что мной, как и дочкой руководит душевный недуг, то было резонно предположить, что вода из озера должна начать действовать и на меня. Тем более, что Август Альбертович подтверждал, что на Соню она действует благотворно.

Проводив ранним утром Дмитрия Трифоновича, я почти сразу отправился к озеру, набрал из него воды в бутыль, и, отправился к профессору посоветоваться. Естественно, я не назвал ему истинных причин, побуждающих меня ставить этот эксперимент над собой. Я лишь сказал, что хочу понять, как действует на здорового человека вода, раз мы даём её Соне.

Август Альбертович поначалу возражал, но был вынужден согласиться, и предложил мне начать с Сониной дозы. На том и порешили. Вернувшись в свой кабинет, я налил в стакан порцию. Сначала сделал небольшой глоток, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Но ничего особенного не произошло. Тогда я отпил ещё и стал ждать. Снова ничего.

Чтобы не тратить время понапрасну в ожидании эффекта или подтверждения его отсутствия, я сел за рабочий стол и занялся бумагами. Через некоторое время меня потянуло в сон. Ничего удивительного в этом не было, так как накануне из-за дел я лёг поздно, а подняться, чтобы проводить управляющего, пришлось рано.

Нужно было вздремнуть часок, чтобы перебить сон дрёмой, как я часто делал. Я прилёг на диван в кабинете, и посмотрел на часы, перед тем, как смежить веки. Было чуть более девяти.

Однако я, вопреки моим ожиданиям, не задремал, как это обычно со мной бывало, а крепко уснул. А когда открыл глаза, стрелки на часах приблизились к полудню. У меня был соблазн поспать ещё немного, но я поборол его.

Нужно было подниматься и идти к профессору. Мне было интересно подробнее узнать, в чём именно заключается химическая разница между прежним составом воды и нынешним. А ещё хотелось поговорить с дочкой и расспросить её, почувствовала она разницу в лечебном эффекте, после того, как вода потемнела.

Август Альбертович обрадовался моему визиту и сразу справился о моём здоровье. А когда я ответил, что чувствую себя прекрасно, он сказал, что, похоже, зря тревожился и не мог полночи заснуть после нашего эксперимента с выпитой мной водой.

Я подумал, что старый профессор заговаривается, ведь я выпил воду всего несколько часов назад. Как он мог не спать из-за этого полночи? И тут к моему изумлению выяснилось, что я проспал более суток, и проснулся не через несколько часов, а на следующий день.

Когда я не вышел вчера к обеду, Август Альбертович сам поднялся ко мне, ибо забеспокоился, не подействовала ли дурно на меня вода. Но увидел, что я просто крепко сплю, и никаких признаков болезни у меня нет. Тогда он решил меня не тревожить, так как никаких неотложных дел не было, и ему показалось, что мне будет полезно как следует выспаться и дать организму отдых.

Соня была под его присмотром. Вечером к ним пришёл Фёдор, и они поужинали. После чего профессор снова заглянул ко мне и убедился, что я продолжаю крепко спать. На всякий случай он попробовал, нет ли у меня жара, но всё было в порядке. А я даже не почувствовал его прикосновения.

Август Альбертович запер дом, и отправил Соню спать. А сам долго перед сном тревожился и убеждал себя, что утром я непременно появлюсь к завтраку в полном здравии и прекрасном расположении духа.

И лишь когда я не спустился к утренней трапезе, он начал всерьёз беспокоиться и снова проверил меня, но, как и в первый раз, не обнаружил никаких признаков болезни. Теперь же, когда я проснулся и заявил, что чувствую себя прекрасно, он перестал тревожиться.

Я ещё раз выпил воду, но во второй раз спать мне не захотелось. И я провёл день как обычно. А ночью лёг спать в привычное для меня время и наутро проснулся, действительно, бодрым и в прекрасном расположении духа. Меня лишь смущала одна незначительная деталь: почему проспав сутки после первого приёма воды, я проснулся невыспавшимся. Возможно, это было от того, что я переспал привычную мне норму. Такое со мной случалось.

Прошло ещё несколько дней. В них не было ничего необычного. Я перестал чувствовать сидящее в моей голове существо. Или бывший хозяин монолита не хотел проявлять себя и чего-то выжидал, или я действительно болен и, как и Соне, эта вода мне помогает.

Я снова опущу дни, где ничего особенного не происходило, и сразу перейду к событиям, существенно повлиявшим на будущее Ирия.

Следующим шагом к гибели усадьбы стала болезнь лошадей. Впрочем, я тогда ещё не осознавал, что поступь рока уже отчётливо слышна, и надежды на то, что жизнь потечёт как прежде, уже нет. Я продолжал питать иллюзии, что в Ирий прибудут новые поселенцы, и злоключения наши закончатся. И лишь когда начался падёж лошадей, я вдруг понял, как хрупка судьба усадьбы.

Животные умирали одно за другим, и была опасность, что если они погибнут все, то пеший путь в Тальминск в случае срочной надобности составит месяц, а то и больше. Ведь с нами будет Соня и профессор, которые не смогут выдерживать мой походный темп.

В конечном итоге в живых остались лишь моя кобыла Ласточка и молодой жеребец Мамай. Они вовсе не болели. Возможно, это была та же болезнь, от которой умерли женщины. По крайней мере, и в случае с жёнами моих работников и в случае с животными, заболевшие умирали, но находившиеся рядом не заражались. Это было похоже на отравление. Но кто бы стал травить лошадей и, тем более, людей?

В те дни, пока мы боролись с новой напастью, моё здоровье странным образом пошатнулось. По ночам меня стали одолевать кошмары, а днём — головные боли. Тогда я начал, как и Соня, принимать тёмную воду озера в моменты острых приступов мигрени.

Самым удивительным было то, что я естественным образом, не думая и не строя гипотез, просто взял и выпил озёрной воды, когда боль в первый раз стала нестерпимой. Это было таким же естественным действием, как то, что мы едим пищу, когда проголодаемся, или вдыхаем воздух, когда задыхаемся. Как будто у меня с рождения было знание о том, что озёрная вода поможет мне и облегчит страдания. Когда я выпивал порцию воды из озера, боли отступали на день-два, а сон становился спокойным.

Неприятность открытия заключалась в том, что каждый приступ мигрени становился сильнее предыдущего. Правда, помогал ещё лауданум, настойка опиума на спирту, которая была у профессора в аптечке. Но это средство туманило рассудок, и было нежелательно постоянно употреблять его, так как он вызывал пагубное привыкание и постепенный упадок личности.

Однако опасаясь попасть в зависимость от опиума, я осознал, что становлюсь зависимым от озера. Как мне покинуть надолго Ирий, если у меня начнутся тяжёлые приступы, терпеть которые сколь-нибудь долгий период невыносимо? Можно было попытаться набрать целебной воды с собой.

Но тут нужно вспомнить, почему я, вообще, решил построить Ирий: вода быстро теряла лечебные свойства, и пока её довозили до Петербурга, она переставала быть целебной. Конечно, состав её сейчас изменился, и был шанс, что после того как она потемнела, новый состав будет дольше сохранять свои свойства.

Я набрал в озере бутыль и оставил её в кабинете на несколько дней. А когда у меня случился очередной приступ, выпил порцию из неё. Мои худшие опасения подтвердились. Мне не стало лучше. Пришлось, превозмогая боль, идти к озеру.

Так я стал узником этого места, прикованным к нему так же прочно, как опиумный курильщик к месту, где ему продают зелье.

Челюсти нового капкана сжались на моей судьбе. Я чувствовал, что с каждым днём всё сильнее теряю опору, и положение моё становится весьма шатким. Год назад такое невозможно было представить. Сильный мира сего, хозяин жизни, соль земли, столп общества — таким знали меня люди.

В моей власти было всё, что можно было получить за деньги. Но в этом забытом Богом месте, казавшимся мне ранее благословенным, ни моё влияние ни деньги не значили ничего.

Пока я был занят своими изысканиями, я перестал обращать внимание на мелкие детали в нашем быту (что обыкновенно было мне свойственно) и не заметил случившейся в Фёдоре перемены, хоть и считал себя знатоком людских повадок. Поэтому его пропажа стала для меня неприятным сюрпризом. Хотя, если называть вещи своими именами, это была вовсе не пропажа, а бегство.

На это указывал факт, что вместе с Фёдором пропал и жеребец Мамай. А так же недоставало части наших припасов, которые он, очевидно, прихватил с собой.

Мной овладел гнев, и первым желанием было догнать подлеца. Однако страх за Соню и профессора остановил меня. Фёдор, зная мой нрав, наверняка, гнал коня во весь опор, стало быть, его бы не удалось догнать быстро. А оставлять усадьбу надолго я побоялся: старый профессор и девочка не могли в полной мере постоять за себя, приключись в Ирии какая-то неприятность.

Когда гнев утих, я стал размышлять и пришёл к выводу, что догонять Фёдора было бессмысленно. Какая польза в человеке, которому ты не можешь доверять и который принужден остаться? В былое время люди стремились попасть ко мне на службу, так как платил я справедливо и щедро, воздавая старательным работникам за их труд. И раз кто-то решился покинуть меня, да ещё и таким способом, вероятно дела у нас и, в самом деле, приобрели настолько устрашающий оборот, что ни деньги ни моя репутация, ни страх перед законом не удержали моего бывшего конюха.

Когда я рассказал о побеге Фёдора профессору и дочке, они восприняли это довольно спокойно. Август Альбертович был занят своими исследованиями, и полагался на мои суждения и действия в вопросах быта в усадьбе. Как настоящий увлечённый гений он мало заботился об условиях жизни до тех пор, пока они были сносными. Его не смущала простая еда, грубый мужской быт и тому подобные вещи, которые пришли в Ирий после смерти женщин.

Нас осталось трое. И я целиком погрузился в хозяйственные хлопоты. Нужно было добывать еду и поддерживать порядок, чтобы не дать запустению овладеть нашим жилищем. Я никогда не боялся простой работы и принял положение дел стоически, ожидая, когда вернётся Дмитрий Трифонович с новыми работниками, врачом и наставником для Сони.

Дни, похожие один на другой, потянулись томительной чередой. Профессор работал не покладая рук, я управлялся с делами, а свободное время занимался с Соней гимназическими дисциплинами.

Нужно сказать, что существо из монолита в те дни никак себя не проявляло, однако мне казалось, я чувствовал присутствие в своей голове затаившегося чужака.

Всё ничего, если бы не мигрени, которые стали мучить меня чаще, и каждый приступ был мучительнее предыдущего.

Время шло. Минуло почти четыре недели, как уехал Дмитрий Трифонович. Мало по малу я начал тревожиться, не случилось ли что с моим управляющим. Меня можно было понять, ведь смерть была в последнее время слишком частым гостем в Ирие. И мысли сами собой перетекали в пессимистическое русло.

Тревоги мои были прерваны неожиданным приездом полицейских стражей. Во главе их был урядник, который представился Павлом Алексеевичем Кольцовым. Он был средних лет, двигался и говорил неторопливо, взгляд имел острый. Впечатление о нём у меня сложилось положительное.

Конечно, я не знал никого из прибывших лично. Собственно, в местной полиции я был знаком лишь с окружным управляющим, графом Александром Аркадьевичем Шуваловым, с которым мы были в добрых приятельских отношениях. Не имея проблем с законом и вращаясь в сферах высшего общества, мне и не требовалось водить знакомства с кем-то из нижних полицейских чинов.

Целью визита урядника и двух его помощников была проверка, назначенная, как оказалось лично Александром Аркадьевичем. Причиной тому был приезд в город Фёдора, который по возвращении первым делом направился в управу к становому приставу, где рассказывал об Ирие всяческие небылицы, упоминая нечистую силу и проклятие, поразившее усадьбу.

Граф Шувалов решил, что будет не лишним проверить, как обстоят дела на самом деле, тем более, что от нас давно не приходило вестей.

Мне было приятно, что старый приятель не забывает обо мне и проявляет внимание к моим делам. Вот только встревожили слова урядника о том, что из нашей усадьбы долгое время ничего не было слышно. Ведь перед появлением Фёдора в город должен был прибыть Дмитрий Трифонович. Впрочем, он не обязан был объявиться в полицейском управлении, так что его приезд мог вполне ускользнуть от внимания Александра Аркадьевича, у которого и так было достаточно забот.

Я предложил прибывшим немного отдохнуть с дороги и поужинать с нами. Гостей мы разместили в доме, где теперь было в избытке пустых комнат.

Наутро я провёл Павла Алексеевича по усадьбе и рассказал о тех бедствиях, которые свалились на нас за последнее время. Я показал ему могилы похороненных женщин и описал обстоятельства пропажи их мужей. Естественно, я умолчал о монолите, древних легендах, моих временных провалах памяти и появлении загадочных знаков на могилах. Я не сделал для себя твёрдых выводов о том, является ли происходящее следствием сверхъестественных событий или нашей с Соней душевной болезни, и поэтому не считал нужным предавать огласке все факты. До поры это должно было остаться закрытым семейным делом.

Урядник расспросил также Августа Альбертовича и Соню о событиях, произошедших в Ирие, но было видно, что делает он это для порядка. Его можно было понять. В конце концов, он был послан по поручению графа, чтобы убедиться, не случилось ли со мной и Соней беды, а не разоблачать меня в сговоре с нечистой силой со слов беглого конюха, к тому же укравшего коня.

В итоге Павел Алексеевич сообщил мне, что они удостоверились, что никаких тёмных дел в усадьбе не происходит, и что с нами всё в порядке, а потому долг призывает его вернуться в город, где ждёт служба. Он спросил, как поступить с Фёдором и буду ли я заявлять о краже коня. Я ответил, что претензий к своему бывшему конюху не имею, коня ему подарил, и не хочу тратить время полиции на этот никчёмный вопрос.

От себя лично я попросил урядника, чтобы по возвращении в город он как можно быстрее разыскал Дмитрия Трифоновича и попросил поторопиться. При условии, конечно, если он не встретит его по дороге обратно.

Я предложил полицейским переночевать в усадьбе, чтобы отправиться в путь ранним утром. Так они и сделали. И на следующий день мы снова остались втроём.

Мигрень к тому времени совсем меня одолела. Но что ещё хуже, Соню одолел тот же недуг. И если раньше она пила воду во время приступов, чтобы прекратить видения, то сейчас, как и я, чтобы унять боль. А галлюцинации с ней больше не случались.

Тогда у меня зародились новые подозрения. А что если целебный эффект от тёмной воды, лишь кажущееся мне благо? Что если тварь, жившая в монолите, лишь выжидает, и не проявляет себя, набираясь сил, чтобы потом осуществить какой-то свой план. А что если приступы боли, которые мы испытываем, лишь средство заставить нас пить отравленную им воду из озера и привязать нас к этому месту?

Конечно, это всё могло быть плодом моего бреда, больной фантазии. Но был один способ проверить мою гипотезу. Перестать пить проклятую воду и посмотреть, насколько меня может хватить, и чем это закончится.

Я решил посоветоваться с Августом Альбертовичем и рассказать ему о моих тревогах по поводу того, что мы с Соней стали всецело зависеть от наличия тёмной воды. Он поддержал моё предложение, что нужно попробовать перетерпеть приступ боли и, в крайнем случае, воспользоваться лауданумом, чтобы облегчить страдания, если они станут совсем невыносимыми.

Вытерпеть у меня получилось недолго. К вечеру третьего дня профессору пришлось выдать мне опиумную настойку, и я забылся в тревожном сне. Однако, когда проснулся, понял, что приступ прошёл. Я смог пережить период острой боли. Это было небольшой победой. Впрочем, победой зыбкой, ибо она ставила меня на путь опиумной зависимости.

Я также смог преодолеть ещё несколько приступов своих головных болей, принимая для этого всё большие дозы лауданума, от которого я погружался в какое-то неприятное забытье и видел странные грёзы. Иногда я переставал понимать, что я это я. И чувствовал себя могущественным богоподобным существом и видел странные события и странные места.

В периоды между приступами, когда разум мой очищался, я строил гипотезы и гадал: как влияет опиум на сидящую в моём мозгу сущность, и что я видел: бредовые картины, созданные больным мозгом или эпизоды из прошлой жизни хозяина монолита?

В очередной раз, когда я забылся опиумными грёзами, меня посетило страшное видение. Мне казалось, я иду по тёмному лесу на свет далёкого костра. Тропа вывела меня на поляну, где у огня сидел человек. Он был повёрнут ко мне спиной, и я хотел окликнуть его. Но тело не слушалось меня. Мне была отведена роль наблюдателя. Я видел, как вытягивается моя рука, в которой был зажат револьвер. Щёлкнул взводимый курок, человек у костра вздрогнул и обернулся. Когда он увидел меня, на лице его появилось сначала облегчение, а потом удивление. Рот его открылся, как если бы он собрался заговорить, но тут прозвучал выстрел, за ним второй, третий. Несчастный скорчился, потом завалился на бок и затих. Лицо его было знакомым и незнакомым. Крик ужаса от содеянного сорвался с моих губ, и этот крик пробудил меня, выдернув на поверхность из глубины моих мрачных видений.

Однако это не принесло мне облегчения, как обычно бывает, когда просыпаешься после кошмара. Впечатления от сна не только не ослабли, а наоборот — усилились. Я неожиданно понял, кем в моём видении был убитый мной человек. И сразу за этим я осознал, что видение моё, не плод опиумных грёз, а обретённое воспоминание о совершённом мной злодействе. Я убил Дмитрия Трифоновича.

Это открытие поразило меня, испугало и погрузило в бездну отчаяния. Можно было списать всё увиденное на действие лауданума, но я был уверен, что это не бред, не галлюцинация, а моё реальное воспоминание.

Хотя, в моём состоянии трудно было чувствовать твёрдую уверенность. Но как отделить морок от настоящего? Как проверить, действительно ли я убил моего управляющего?

Можно было, конечно, попытаться отыскать место ночёвки, по дороге обратно Дмитрий Трифонович должен не раз был останавливаться на ночлег, и места привалов должны были находиться недалеко от дороги. Но у меня не было возможности уехать надолго из усадьбы, чтобы заняться поисками. И тут меня осенило.

Я поднялся к себе кабинет. Мой револьвер должен был лежать заряженным в верхнем ящике стола. Такая мера предосторожности не помешает в наших диких краях.

Оружие оказалось на месте. Я проверил патроны в барабане, и стон отчаяния сорвался с моих губ — там было три стреляных гильзы. И, если не принимать мой кошмар за истинное воспоминание, я не мог припомнить, когда бы я в другой раз трижды выстрелил и положил револьвер обратно в ящик, не перезарядив. Сомнений больше не было — я убил Дмитрия Трифоновича.

Но я ли? Или это была сущность, которая вновь овладела мной на время, лишив меня рассудка и памяти? Возможно, действие лауданума ослабляло не только меня, но и тварь, сидевшую в моей голове, отчего спрятанные в мрачные глубины мозга воспоминания всплыли на поверхность.

Теперь было совершенно ясно, что помощи ждать неоткуда. Мы остались втроём и могли надеяться только на то, что профессору удастся синтезировать первичный состав воды. С его помощью мы бы избавились от необходимости проживать возле озера из страха перед приступами чудовищной мигрени, сделавшей нас пленниками этого места.

После своего страшного открытия я первым делом я переговорил с Августом Альбертовичем, чтобы узнать, в какие сроки, он думает, ему удастся воспроизвести изначальный состав озёрной воды. Профессор сказал, что он занят изучением и сравнением обоих составов. Но поиски идут вслепую. Он проводит серии опытов, в которых удачным может оказаться первый, а может и тысячный.

Тогда я попросил его отложить его исследования тёмной воды и полностью сосредоточиться на попытках получить первичный состав, бывший в озере до его потемнения.

Эта борьба могла быть выиграна, только если нам повезёт и какой-то их опытов по синтезу целебной воды увенчается успехом до того, как кончаться запасы лауданума или до того, как я окончательно потеряю от него рассудок.

Конечно, я не мог во всём признаться бедному Августу Альбертовичу. Хотя бы потому, что сам толком не понимал сути происходящих событий. Что следовало рассказать профессору, вздумай я открыться? Что в моём мозгу скрывается сверхъестественное существо из нэнгских легенд? Или что я окончательно помешался и убил своего управляющего, сам того не помня?

Определённо не было никакого смысла открывать свою тайну. Сможет ли престарелый учёный сосредоточенно работать, зная, что он остался наедине с людьми, способными убивать в состоянии беспамятства? Нужно было, как можно дольше скрывать от него истинное положение дел, и знание о том, что помощь не придёт.

Ещё хуже обстояли дела с Соней. Я не мог решиться на откровенный разговор с ней, так как не знал, чувствует ли она в себе присутствие чужой воли. А что если нет? Ведь она вела себя обычно, и была надежда, что она не помнит того, что совершила с собственным любимцем. Даже приступы её галлюцинаций прекратились. Если не считать странных головных болей, которые нас одолевали в последнее время, она была здоровым ребёнком, без единого признака душевной болезни.

У меня была надежда, что чужак не настолько завладел её волей, как моей, и поэтому я решил проверить, сколько Соня сможет продержаться во время приступа, не прибегая ни к тёмной воде ни к лаудануму. Если бы ей удалось пережить приступ без лекарств, то был шанс отправить её с Августом Альбертовичем в город, а самому остаться в Ирие и встретить свою судьбу, какой бы страшный конец она не приготовила мне.

Я переговорил с профессором и строго запретил давать тёмную воду в случае Сониного приступа, объяснив это тем, что сам буду помогать дочери и отслеживать дозировку.

Во мне крепла уверенность, что с каждой порцией принятой нами тёмной воды сущность, вселившаяся в нас, получает всё больший над нами контроль.

Во время следующего приступа, я объяснил Соне, что в этот раз нужно потерпеть, и посмотреть, может ли её организм самостоятельно справиться с недугом. Она продержалась день. На утро она уже умоляла дать ей этой проклятой воды. И я видел, как это действует на профессора. Бедный Август Альбертович метался между жалостью к девочке и уважением к родительской, то есть моей воле.

Мне было понятно, как видится эта ситуация со стороны профессора: спятивший, находящийся под постоянным действием опийной настойки, отец истязает дочь, запрещая давать ей верное средство, безобидную воду, тем самым обрекая её на муки ради проверки своих не вполне логичных гипотез.

Конечно, не зная о том, что помощь не придёт, Август Альбертович рассуждал вполне резонно, не понимая, почему мне так важно побороть зависимость от воды и иметь возможность уехать.

Меня же торопило то обстоятельство, что запасы лауданума подходили к концу, и я неожиданно понял, что следующим логическим шагом живущей в нас сущности будет убийство профессора. Что может помешать этому? Стоит мне только потерять контроль над собой и вполне логично, что профессор станет следующей жертвой в цепочке ритуальных убийств. Впрочем, это не совсем ритуальные убийства. Характер они имели вовсе не символический, а осуществлялись для увеличения силы той сущности, что поселилась в нас с Соней.

Я не мог позволить профессору погибнуть. И не только потому, что мне, как и всякому добропорядочному человеку противна мысль об убийстве невинного. Была ещё одна причина: Август Альбертович являлся нашей последней надеждой на излечение. Только он мог восстановить формулу состава, который помогал Соне и должен был помочь мне. Если, конечно, мои теории были верны.

На третий день мольбы Сони стали непрекращающимися, но тут и у меня случился приступ. Я принял лауданум и забылся. В это время сердобольный немец не выдержал и дал Соне воды.

Когда я вернулся в здравый рассудок, он снова пришёл ко мне и начал настаивать на том, что подобные эксперименты более не следует проводить, ибо мы не знаем, чем могут обернуться такие боли. Вполне возможно, что случится апоплексический удар.

Я был согласен с ним, к тому же мне и самому было мучительно смотреть на страдания дочки. Но как быть? Продолжить давать ей тёмную воду? Или начать давать ей лауданум? Я снова посовещался с профессором и узнал, насколько нам хватит лауданума, если мы будем принимать его вдвоём. Август Альбертович сказал, что примерно на месяц. Однако он снова попытался меня убедить, что гораздо лучше и безопаснее давать Соне воду, да и мне самому пора бы на неё перейти, пока пристрастие к опиуму не стало непреодолимым.

Конечно, с его позиции всё звучало верно и логично. Если бы он видел картину целиком, то понял бы мои мотивы. Но я ему эту картину открыть не мог. А потому решение должен был принимать сам, и после некоторых раздумий принял его.

Рассудил я так. Раз лауданума осталось на месяц, мы подождём ещё две недели, не употребляя тёмной воды. Если к тому моменту профессору не удастся синтезировать нам целебный состав, мы втроём отправимся в город. Там, в случае крайней нужды мы сможем купить лауданум, для борьбы с приступами и найдём врача, который, если нам повезёт, подберёт нам лекарство от нашей мигрени, не содержащее опиум. Я лично займусь наймом новых работников, и мы вернёмся в Ирий, и продолжим исследования. Рано или поздно Августу Альбертовичу удастся расколоть этот орешек в нашей прекрасной лаборатории.

Это было, пожалуй, лучшим решением в сложившейся ситуации. Но я был слишком самонадеян и непредусмотрителен. Буквально на следующий день у нас с Соней одновременно начался приступ. Я решил, что мы можем первый день перетерпеть вместе, не прибегая к лаудануму. На следующий день наше состояние ухудшилось. Соня молила дать ей воды. Но я просил её потерпеть, решив, что если станет совсем невмоготу, мы вместе примем опиумную настойку.

Но моим планам не суждено было сбыться. Перед ужином меня нашёл встревоженный Август Альбертович. Он сообщил, что зашёл к себе в спальню, чтобы принять свою микстуру от несварения, которым он в последнее время мучился, и обнаружил жуткий беспорядок. Пузырьки с лекарствами, стоявшие на прикроватном столике были разбросаны по полу, некоторые разбиты.

Виновницей хаоса оказалась белка, пробравшаяся по какой-то несчастливой случайности в открытую форточку. И как вы можете догадаться, среди разбитых флаконов был и тот, в котором хранились запасы лауданума. Но я уже не верил ни в какие несчастливые случайности. Мы были отчётливо видны звенья дьявольского плана, окончательно загнавшего нас в ловушку.

После ужина Соня взмолилась дать ей воды. Но я велел идти в спальню и попытаться заснуть, пообещав, что скоро приду, и дам ей воду, но нужно потерпеть ещё. И тут моя дочь впервые в жизни взбунтовалась. Она закричала, что не в силах терпеть и не понимает, почему я так жесток, и подвергаю её таким страшным мучениям. С этими словами она направилась к выходу из дома, похоже, чтобы самостоятельно набрать себе воды.

Мне нужно было время, чтобы обдумать случившееся и составить новый план. Вся череда событий последних месяцев, казалось, вела к этой ночи. И я подумал, что наш враг решился на последний натиск, чтобы окончательно воцариться в Ирие.

Чтобы выиграть время я догнал дочь и насильно отвёл в спальню, где и запер её. Август Альбертович в замешательстве следил за моими действиями, не понимая как ему реагировать. Я подошёл к нему и очень серьёзно, почти с угрозой в голосе сказал, чтобы он не при каких обстоятельствах не пытался дать Соне воды, и что заботиться о дочке — моё дело и право. И больше ничьё.

У меня ещё оставалась небольшой пузырёк лауданума, который я оставил в своей спальне на вечер, на случай, если не смогу вытерпеть приступ. В нём ещё оставалось немного настойки, может на пару порций. Но что делать, после того, как я использую последнюю порцию? Через несколько дней нас снова накроет приступ, и мы оба сдадимся и начнём пить тёмную воду, окончательно покорившись нашему врагу.

Боль в голове пульсировала немилосердно, но я не спешил принимать настойку, так как мне нужно было придумать план до того, как я погружусь в беспамятство. Что если пока я забудусь, Соня выпьет из озера и сущность окончательно завладеет ей? Что тогда ждёт нас с профессором? Что помешает Соне взять мой револьвер и сделать с нами то же, что я сделал с бедным Дмитрием Трифоновичем?

На всякий случай я пошёл к себе проверить, на месте ли лауданум и моё оружие. К счастью ничего не пропало. Для надёжности я положил пузырёк в карман и сунул пистолет за пояс. Из моего кабинета я слышал крики Сони и то, как она колотит в свою дверь руками. Я скрежетал зубами от боли и бессильной ярости, понимая, что заставляю дочь страдать. Рука моя малодушно тянулась к опийному зелью, но нужно было потерпеть ещё.

Я направился к Августу Альбертовичу, чтобы проинструктировать его на эту ночь, чтобы он не поддавался жалости и не дал моей дочке тёмной воды. Я решил, что дам ей порцию лауданума сейчас и выпью его сам. Мы переживём этот приступ и решим, как действовать дальше. Боль моя усилилась. Каждое движение, каждая мысль вызывала во мне злость и раздражение. Так ведут себя некоторые раненные звери, впадая яростное безумие. Багрово-чёрный туман застилал мне глаза. Плохо соображая, я вышел в коридор и направился к комнате Сони.

Казалось, мозг сейчас взорвётся. Я опустил голову, и, глядя под ноги, считал шаги, чтобы как-то отвлечь себя. Когда я поднял взгляд, то увидел немца в нерешительности застывшего перед дверью Сониной спальни с бутылью тёмной воды в руке.

Мной овладела злоба умноженная болью. Как он посмел ослушаться? Ещё минута и он погубил бы всё! Не помня себя, я вынул пистолет, прицелился в профессора, но в последний момент опомнился. Однако не смог побороть ярость и желание преподать урок, а потому выстрелил в дверной косяк над его ухом.

Август Альбертович перепугался. Этот добрый старый учёный, конечно, не заслуживал такого обращения, но в тот момент сознание моё не вполне принадлежало мне. Я велел ему идти к себе и больше не пытаться ослушаться меня. Ту, ночь, я полагаю, он провёл у себя в спальне без сна. Бедного профессора потрясло моё поведение. Да меня и самого бы оно потрясло. Но в тот момент только невероятные усилия воли позволяли мне сохранять остатки моей человечности.

Я разделил оставшийся лауданум. На две полные порции не хватило. И заставил дочку выпить лекарство, отмерив ей нужную дозу. Она быстро успокоилась и забылась опийным сном. Сам же я выпил остатки. Мне полегчало, и наступило забытьё, похожее на дрёму, отягощённую кошмарами. Тем не менее, к утру приступ ослаб, и способность здраво мыслить вернулась ко мне.

Нужно было действовать. В нашем распоряжении оставалась моя кобыла Ласточка, что давало возможность немедля отправить профессора в город, пока сущность из монолита окончательно не овладела нами. Иначе в Ирие его ожидает смерть. Не знаю почему, но во мне была уверенность, что опыты Августа Альбертовича представляли самую большую опасность для нашего врага, а потому за жизнь учёного нельзя было поручиться.

Возможно, как сущность проникала в мой мозг, так и я стал проникать в замыслы этой твари, сплетаясь с ней в единое целое, и потому чувствовал её следующий шаг. И ужасом я осознал, что следующий приступ будет для нас с Соней последним. Мы не сможем противиться, и выпьем проклятой воды. И она будет давать существу силы уничтожать нас изнутри, пока мы полностью не перестанем быть собой.

Это было чувство, будто неодолимая сила толкала нас с дочкой к краю пропасти, за которым ждали падение и неминуемая смерть. Но, то ли чужак в моём мозгу ослабил мою волю, то ли лауданум, но я перестал испытывать безотчётный страх, и действовал исходя из принципа, предложенного древним императором: «Делай что должно и будь что будет». Всё, что я мог сделать в том момент — спасти старого учёного, оставив судьбе решать нашу с Соней участь.

Я собрал профессору припасы, необходимые в дороге, принёс из оружейной один из моих пистолетов и патроны к нему, а потом сходил и оседлал Ласточку. Всё было готово и оставалось только уговорить профессора.

Завтракали мы вдвоём. Соня ещё спала под действием лауданума. Я сказал профессору, что ему нужно уезжать. Он вначале горячо протестовал. Однако я намекнул ему, что помощь, скорее всего, к нам не придёт. Мы с Соней из-за зависимости к тёмной воде и отсутствия лауданума уйти не можем, и пока жива лошадь, его отбытие — единственный шанс привести нам помощь.

Это звучало здраво и ему пришлось согласиться. Я проинструктировал его о том, как вести себя в пути по тайге настолько полно, как мог, и пожелал на прощание удачи. Август Альбертович сказал, что найдёт в городе Дмитрия Трифоновича и приведёт помощь как можно скорее. Я велел ему не тревожиться, и уверил, что мы дождёмся.

Но я знал, что это наша последняя встреча. Впрочем, надежда умирает в человеке последней. И у меня ещё был, по меньшей мере, день. Вчерашний день.

И вот я подошёл к финалу и, кажется, не упустил ни одного важного обстоятельства в короткой и довольно бесславной хронике Ирия.

Что мне остаётся? Уже вчера утром я знал: боль вернётся и сломает нас с Соней. Лауданума у нас нет и рано или поздно мы напьёмся этой чёртовой воды. Сейчас, когда я пишу эти строки, руки с трудом слушаются меня, а не потерять мысль даётся ценой невероятного напряжения воли. Но я уверен, сил дописать хватит.

Ещё вчера вечером я почувствовал, что тварь внутри меня ожила. Мне чудится её злое торжество, она осознаёт, что одерживает надо мной верх. И я знаю, чего хочет эта сущность.

Когда я сломаюсь и выпью воду, она завладеет мной, и я пойду к дочке, чтобы совершить последнее убийство, как уже убивал раньше. Это даст силы демону окончательно собрать свои части в одном «сосуде», сделав меня безвольной оболочкой, тряпичной игрушкой на руке кукольника.

И я как никогда ясно вижу неизбежность уготованного мне финала. Я не могу позволить дать себя сломать окончательно, ибо это означает смерть Сони от моих рук. Что будет, если я уничтожу себя? Уничтожу лампу, в которой засел мой ненавистный джин? Я не могу знать наверняка. Я могу лишь надеяться, что та, большая его часть, что живёт во мне, погибнет. А в лучшем случае погибнет вся сущность.

Есть, однако, и другой исход: эта тварь может перетечь в Соню, и кто знает, что будет дальше? Но всё же любой исход видится мне лучше того, в котором я своими руками расправлюсь с собственной дочерью.

Я принял это решение ещё вчера утром, пока боль не вернулась, и сознание моё было ясным. А потому предпринял всё, что должен был предпринять.

Моя самая большая надежда — что Август Альбертович доберётся до Тальминска, и сюда снова пожалуют полицейские стражи, которые спасут Соню. Но для этого ей нужно будет продержаться около двух недель, а может быть и месяц в одиночестве.

Стараясь её не пугать, я после завтрака провёл дочь по дому, показывая, где и какие припасы у нас хранятся, чтобы у неё не было нужды уходить за пропитанием в лес. У нас было достаточно заготовлено круп, растительного масла, специй и сушёного мяса, а куры несли яйца, так что голодная смерть ей не грозила.

В обед я сказал, что хочу научить её стрелять, ибо мы живём в опасном месте и остались только вдвоём. И мы немного потренировались стрельбе из револьвера на лугу перед усадьбой. Конечно, нельзя надеяться, что он стала от этого стрелком, но, по крайней мере, я уверен, что теперь ей известно как целиться, стрелять и перезаряжать оружие.

Вечером был наш последний ужин. Я старался ободрить Соню. Вспоминал с ней самые любимые истории нашей жизни. И, несмотря на нарастающую боль, мне удалось заставить её улыбаться. Перед сном я её крепко обнял и сказал, что очень сильно люблю. Она обняла меня в ответ и тоже сказала, что любит. И это был самый драгоценный момент моей жизни. Именно его я и буду держать перед глазами в мой последний миг.

Надеюсь, позже, повзрослев, она перечитает эти записи и поймёт, что папа не бросил её, а просто боролся за её жизнь и свободу до самого конца. Боролся, как только мог.

Моё бедное дитя! Ей придётся пережить самоубийство обоих родителей, кошмар одиночества в диком краю и кто знает что ещё? И я молю Бога, в которого не особо и верю, чтобы он спас её, спас мою бедную девочку, которая ничем не заслужила такой страшной участи.

Пожалуй, на этом можно остановиться. Я не мастер сентиментальной прозы. Я бы и в этом письме не стал обнажать свои чувства, если бы не питал надежды, что когда-нибудь Соня прочитает эти строки, поймёт меня и простит.

Сейчас она спит, а я спустился в свою тайную комнату, чтобы не разбудить её выстрелом. Но прежде, чем палец мой надавит на курок, я бы хотел уладить некоторые важные дела и дать относительно их чёткие распоряжения.

Как только бумага будет составлена, я выкурю сигару, выпью моего любимого коньяку и лягу на стол, чтобы всё выглядело пристойно, когда моё тело найдут. После выпущу пулю себе в висок, и, надеюсь, освобожу мою дочь от власти тёмной силы, влившейся в нас. И, если Господь заглядывает в эти места, может быть, он простит меня и поможет Соне!

Я дочитал. То, что открылось в последней исповеди Стужина, потрясло меня. Блистательная жизнь этого выдающегося человека завершилась ужасающим финалом. И я не знал, как относиться к прочитанному.

Насколько отчаянным было положение, что смогло сломать такого человека? Да и сломало ли? Как воспринимать его решение пустить себе пулю в висок? Было понятно, что его последние действия, какими бы они ни были, в конечном итоге служили одной цели — защитить дочь. Было ясно, что Михаил Николаевич верил в это.

Но защитил ли он её таким способом или обрёк на мучительную одинокую смерть в тайге? Из рассказа графа я помнил, что после возвращения Вернера в Тальминск местные власти послали в Ирий большой отряд во главе со становым приставом, однако Соню они не нашли. Не нашёл её и я.

Что с ней случилось? Был ли у неё ключ, чтобы войти сюда? Узнала ли она, что её отец покончил с собой? Или для неё он просто пропал? А если узнала, то как восприняла?

Я начал вспоминать последние записи её дневника. Было похоже, что последний день описанный девочкой был прощанием. Отец учил её стрелять и показывал, где лежат в доме припасы. Это было в духе промышленника: предусмотрительно привести дела в тот порядок, который ему позволили обстоятельства. Скорее всего, он совершил самоубийство ночью, когда дочь спала.

Что же произошло дальше? Записи в дневнике обрываются. Предположим, что у Сони был ключ или Стужин оставил дверь открытой. Так или иначе, дневник не содержит никаких других записей. Будь девочке неизвестна судьба отца, она, скорее всего, оставшись в одиночестве, обратилась бы к своему единственному «другу», и была бы какая-то запись о том, что отец пропал.

Но записи не было. Впрочем, это не совсем так. Девочка вернулась к дневнику и исписала его остаток символами. Как это понимать? Она окончательно повредилась рассудком? Или здесь в сердце древнего леса существовала какая-то неведомая науке сила, управляющая людьми? Это было похоже на мистику. Но так легко в неё поверить, когда находишься в заброшенном много лет назад доме, в месте, где на много километров вокруг нет ни единой души, способной облегчить груз одиночества. И так ли хорошо мы знаем мир, чтобы уверенно отрицать всё, с чем не столкнулся наш личный опыт?

Внутри старого дома, среди его осиротевших стен не оставалось и толики жизни, бурлившей когда-то. Лишь тени воспоминаний о его обитателях окружают тебя, и иногда по ночам являются в кошмарах.

Но я старался не впадать в это мистическое настроение и размышлять здраво. Мне нужно было сосредоточиться на главных вопросах. Их было два: выжила ли Соня, и кто оставлял мне послания в виде символов и открыл потайную дверь?

Логичнее всего было бы предположить, что Соня выжила, у неё остался ключ, и именно она открыла мне дверь. Мне бы очень хотелось в это верить. Но это порождало ещё больше вопросов. Как ребёнку удалось выжить? Что она делала все эти годы? Если она могла прокормить себя в тайге, то почему не дошла до Тальминска? Или хотя бы не осталась жить в Ирии? Почему появилась тут сейчас? Загадки, загадки, загадки…

Что ж, не было смысла ломать голову, сидя тут, под землёй со скелетом бывшего хозяина усадьбы.

Из чисто профессионального любопытства я осмотрел останки. Стужин, как и всегда, действовал по плану, и до самого последнего момента рука его была тверда.

На правой височной кости имелось аккуратное входное пулевое отверстие. Выходное отверстие, как и ожидалось, находилось слева. Оно было существенно больше, края были рваные, и от них разбегалось несколько радиальных трещин.

На полу возле стола обнаружились кости правой руки. Очевидно, после выстрела она свесилась со стола, а после того, как тело разложилось, кости, упали на пол. Рядом лежал, покрытый слоем пыли револьвер. Это был Smith and Wesson No.3 Russian, причём явно изготовленный на заказ: металлические части были никелированы «под зеркало», а накладки на рукоять были из слоновой кости. На левой щёчке красовался вензель Стужина.

Никель потускнел за годы, в некоторых местах, появились островки ржавчины. Рукоять пожелтела и покрылась сеткой тончайших трещин. Но всё же оружие сохраняло породистый вид — богатая вещь, пережившая своего хозяина. Я положил его на стол рядом с останками Михаила Николаевича.

Потом ещё немного постоял, думая о том, как странно закончилась жизнь выдающегося человека, и поймал себя на том, что смотрю на его останки не в силах оторваться. Ещё вчера в моём чтении его живой голос звучал в моей голове. Сейчас же я видел перед собой кости, припорошенные слоем пыли — горькое напоминание о бренности бытия. От этой трагедии меня разделяли годы, и я никак не мог помочь ни одному из её участников.

Нужно было как-то отделаться от этой философской меланхолии и действовать.

Я осмотрел внимательно комнату, но ничего не привлекло моего внимания. На её противоположной стороне обнаружилась ещё одна дверь, такая же, как и первая: железная с необычной замочной скважиной.

Мне больше нечего было делать в этой импровизированной гробнице. Я снова начал чувствовать, что слабею и что меня лихорадит, а потому решил проверить тоннель пока ещё держался на ногах, а потом вернуться в усадьбу и заняться, наконец, здоровьем. Как только я приведу себя в порядок, может даже через несколько дней, я вернусь и похороню останки Стужина. Но до поры о работе лопатой мне стоило забыть.

Я сложил вдвое завещание Михаила Николаевича, поместил его между листов в середине записной книжки. Её и перстень я сунул во внутренний карман куртки. Потом взял со стола лампу и двинулся к двери в подземный ход. Хотелось всё же узнать, куда он выводит. То, что дверь наружу будет открыта, я почти не сомневался. Ведь не зря же мне открыли дверь в особняке?

Тоннель был сделан основательным. Промышленник не экономил даже тут. Пол, стены и потолок были выложены камнем, высота и ширина были такими, что два человека могли свободно, не нагибаясь, плечом к плечу пройти по нему.

Воздух в нём был сырым и затхлым. Я прикинул, что выход не может быть на лугу, на открытом месте. Поэтому длина хода должна быть достаточной, чтобы в случае необходимости беглецы могли скрыться в лесу.

Я шёл неспешно, переводя дыхание, каждый шаг давался с всё большим трудом. Меня стал одолевать мучительный сухой кашель, а также появилась боль во втором боку. Похоже, воспаление стало двусторонним. Кляня себя за несдержанность и беспечность, я шёл вперёд, дав себе слово, что как только выберусь наружу, сразу вернусь в Ирий, и никакое расследование не сдвинет меня с места до полного выздоровления.

Наконец, я упёрся тупик. Вверх уходила прикреплённая к стене металлическая лестница. За годы она покрылась пятнами ржавчины, поверх которых я увидел свежие следы, всё такие же бесформенные и непонятно кем оставленные. На потолке виднелся люк с ручкой посредине. Я поднялся на несколько ступенек, взялся за ручку и надавил вверх.

С лёгким скрипом, нехотя, крышка люка приподнялась, а потом сработал скрытый механизм, и она довольно легко отъехала в сторону на невидимых мне направляющих. Сверху она была присыпана землёй и хвоей, а потому снаружи казалась частью окружения.

Я выбрался наружу и огляделся. Как я и ожидал, ход выводил в лес, метров на тридцать вглубь от опушки. Достаточно, чтобы из Ирия не было видно, как кто-то из него вылезает.

Естественно, мой ночной гость не ждал меня тут. И я продолжал оставаться в неведении относительно его личности и мотивов. Но мне сейчас это было и не важно.

Даже те небольшие усилия, которые я предпринимал последние полчаса, стоили мне дорого. Перед глазами плавали тёмные круги, грудь моя при каждом вдохе отзывалась болью, а рубаха снова промокла от липкого пота, так как жар, похоже, усиливался. Я ещё мог размышлять здраво, и поэтому довольно ясно осознал, что заигрался, и азарт расследования сыграл со мной злую шутку. Нужно было срочно возвращаться в усадьбу и пока есть силы, подкрепиться и лечь отдыхать. Мне подумалось, что есть в этом какая-то горькая ирония: только врач может так беспечно относиться к собственной жизни, полагаясь на авось. Если бы я был собственным пациентом, я бы уже два дня соблюдал постельный режим, а не гонялся за призраками в заброшенном особняке.

Медленно, как во сне, я пошёл обратно к дому, и, выйдя из леса на луг, вдруг сообразил, что именно тут оба раза я и видел таинственную фигуру. Но мне это наблюдение уже не казалось важным, так как ни к каким выводам мой уставший мозг с помощью него не пришёл.

С удивлением я вдруг обнаружил, что сумел полностью истощить себя. И это не было фигурой речи. Ноги мои подгибались, лёгкие отказывались дышать, и вопрос о том, достанет ли мне сил хотя бы перейти луг, стал главным вопросом жизни.

Меня пошатывало, я несколько раз думал, что упаду, и ужасом осознал, что если это произойдёт, я скорее всего уже не найду в себе сил подняться, и останусь лежать на сырой земле. Это усугубит моё и без того отчаянное положение, и, скорее всего, приведёт мою жизнь к печальному и незапланированному финалу. Я чувствовал, что весь дрожу, но унять дрожь не мог.

Смерть не раз кружила рядом со мной. Но всё это были случаи, в которых я остро чувствовал опасность и реагировал соответствующе. Однако Ирий подтачивал меня медленно, и оттого я до последнего момента не замечал, как постепенно загоняю себя в ловушку, пока не оказался в столь бедственном положении — без сил, наедине со смертельной болезнью.

Мне показалось, прошла вечность прежде чем я добрался до крыльца. Я долго стоял на нём, откашливаясь и переводя дух, набираясь сил перед решающим броском, наверх, в гостиную, где я ночевал. В конце концов, мне удалось одолеть и этот путь.

Обессиленный я опустился на диван. Мне осталось сделать то немногое, что можно было сделать в моём положении, прежде чем позволить себе лечь и отдыхать.

Я снял с себя мокрую от пота рубаху, потом, насколько хватило сил, растёр грудь коньяком из початой бутылки, сделал пару больших глотков, после чего надел на себя просохшие вещи, оставленные утром на диване. После этого я лёг, накрывшись курткой, и постарался уснуть. Мне почти удалось это сделать, но начавшиеся приступы сухого кашля не дали провалиться в спасительное небытие.

Пропади оно всё пропадом: и эта проклятая усадьба, и её тайны, и непрошенные гости по ночам. Однако я тут же устыдился своей слабости. Ведь я пришёл сюда узнать судьбу девочки. И теперь, когда мне было известно так много, имел ли я право бросать свои поиски?

Мне казалось, что если удастся восстановить по крупицам последние дни Стужина, то судьба девочки сама собой выстроится в более или менее правдоподобную картину. Но чем больше я размышлял, тем яснее становилось: вместо ответа у меня лишь пригоршня догадок и факты, недостаточные для объяснения всего тут произошедшего.

Я знал, что Михаил Николаевич как мог приготовил дочь к разлуке: учил стрелять, показывал тайники с провизией, оставил ей дом, как укреплённый лагерь посреди тайги. Но был ли у ребёнка ключ в подземелье? Поняла ли она, куда исчез отец, или так и прожила какой-то срок в мучительной неопределённости, прислушиваясь по ночам к каждому шороху? Я невольно представлял, как она просыпается в пустом доме, зовёт его, спускается в гостиную, на кухню, выходит на крыльцо, и реальность медленно, шаг за шагом, уходит из её рассудка, а вместе с реальностью уходит и надежда.

Если же допустить, что у Сони был ключ, и она зашла тайную комнату, картина становилась не менее страшной: она приходит туда и видит отца, мёртвого и обезображенного выстрелом.

Чем увенчалась попытка ребёнка вместить разумом это зрелище и объяснить самоубийство второго родителя? Что стало с ней затем — ушла ли она в тайгу, погибла ли, или тоже добровольно свела счёты с жизнью? — я не знал.

Все эти предположения крутились в голове пока я бодрствовал, потом наступало время какого-то подобия горячечного сна, а когда он заканчивался, мысли снова возвращались к Соне.

Чем дольше я лежал, прислушиваясь к себе, тем яснее становилось, что моё собственное положение мало чем отличается от положения этой девочки двенадцатилетней давности. Я тоже остался здесь один на один с домом, набитым чужими тайнами, и с болезнью, которая шаг за шагом отвоёвывала у меня тело.

Лихорадка то отступала, то возвращалась с новой силой. Временами я проваливался в тяжёлый, вязкий сон, сплетённый из боли и кошмаров. Я видел в них что-то пугающее и одновременно наводящее тоску, но стоило мне вынырнуть из этих мороков, в реальность, я не мог припомнить ровным счётом ничего, а от усилия напрячь память всё вокруг начинало плыть. Казалось, сам воздух уплотнился, стал тяжёлым, как вода, и каждый вдох требовал усилий. Боль в боку, ещё недавно терпимая, разрослась, захватила грудь; к ней добавилась ломота в суставах и тупая боль в затылке.

Когда я очнулся в очередной раз, в комнате потемнело. Сквозь запылённые стёкла всё ещё пробивался свет дня. Однако он потускнел и стал жёлто-бурым, будто воздух был наполнен пылью. Небо в окнах постепенно заволакивало грозовыми тучами.

Я с усилием приподнялся на локтях и поглядел на лес и луг. Было видно, как деревья и трава колышутся под порывами ветра. Где-то над лесом мелькнула молния, чуть позже — раскат далёкого грома.

Начиналась гроза. Но дождя пока не было. Снаружи снова полыхнуло — длинная рваная молния прошла по небу, разветвляясь на десятки жил, и снова через время вдалеке громыхнуло.

Я откинулся обратно и слушал, лёжа на спине, как над тайгой беснуется стихия. Ясный жаркий день оказался прелюдией перед бурей, которая неумолимо подступала к Ирию.

Мой разум принимал этот факт отстранённо. Реальность смешивалась с бредом, а гром казался грохотом ритуальных бубнов нэнгских шаманов.

Одна из молний ударила совсем рядом — гром раздался почти мгновенно, наверное, прямо в луг возле дома. Я осознал, что не слышу капель дождя, барабанящих по стёклам. И даже сумел снова приподняться, чтобы убедиться, что стёкла по-прежнему сухими. Это была странная гроза без дождя, но я даже не удивился, а просто отметил этот факт на границе моего сознания.

Внезапно, пространство полыхнуло даже сквозь закрытые веки, и раздался удар такой силы, что я вздрогнул и рефлекторно сжался, пытаясь защититься. Молния ударила в крышу Ирия.

Дом сотрясся и застонал, будто живое существо. Зазвенели стёкла, но выдержали. Закачалась массивная люстра. С потолка посыпались мелкие частички штукатурки и пыль.

Некоторое время ничего не происходило. Я лишь почувствовал неприятный металлический запах озона, который разлился по комнате.

Потом я стал различать какой-то неясный шум над собой. Он постепенно усиливался, и когда через щели стали просачиваться струйки дыма, я, наконец, осознал, что крыша горит. Короткий взгляд в окно подтвердил мои худшие опасения: ветер только усилился, а дождя всё не было. В таких условиях предположить, что доски перекрытий и стропил потухнут сами собой, было бы глупой беспечностью.

Я начал спешно оглядывать свои вещи, пытаясь сообразить, что с собой брать, и довольно быстро пришёл к выводу, что почти всё придётся оставить. Я не смогу унести тюк с вещами на поняге в моём нынешнем состоянии. Оставалось взять винтовку, и мою маленькую котомку, где хранилось главное: неводок, котелок и огниво. И куртку, конечно. Ночами уже холодно, и в моём положении остаться без тёплой куртки означало верную смерть. И ещё журнал профессора и дневник Сони.

Моё тело плохо слушалось. Я поднялся, но моментально перед глазами возникли круги, а ноги предательски подкосились. На четвереньках я дополз до котомки и трясущими пальцами долго провозился с тесёмками, прежде, чем мне удалось заглянуть — всё ли на месте? Потом я сунул туда тетради и записную книжку Стужина и снова затянул тесёмки.

Меж тем, в комнате становилось жарко, а треск от бушевавшего наверху пламени заглушал все прочие звуки.

Чтобы не тратить силы, я всё так же, на четвереньках дополз до винтовки, и, уперев её прикладом в пол, поднялся с её помощью. От этого усилия комната снова закружилась у меня перед глазами, и я осел на диван, чтобы не упасть на пол. Ещё с минуту я сидел не в силах сдвинуться, понимая при этом, что всякое промедление приближает меня к смерти.

Внезапно часть потолка с грохотом обрушилась. Горящие стропила и доски перекрытия упали буквально рядом со мной, разбрасывая во все стороны угли и искры. Каким-то чудом я остался невредим. Это помогло мне найти силы двигаться.

Я встал и, опираясь на винтовку как на посох, заспешил к лестнице. Если другие горящие балки упадут и перекроют мне путь к ней, придётся выпрыгивать из окна. Но я даже думать не хотел о таком. Шаг, другой, ещё пару шагов, ещё несколько. Дошёл!

Я повесил оружие на плечо и протянул руку к перилам. Но зрение сыграло со мной злую шутку, пальцы мои сомкнулись на пустоте, а я не получив опоры от неожиданности потерял равновесие и полетел кубарем вниз. Затем последовал удар и темнота.

Спустя какое-то время сознание вернулось. Я открыл глаза, впрочем, соображая плохо и медленно. Очень болела голова, левая рука и нога.

Всё вокруг было в дыму и возле меня в нескольких местах плясало пламя. Второй этаж, похоже, уже весь был объят огнём, и перекрытия его уже успели в нескольких местах прогореть, и обвалиться, отчего первый этаж тоже вовсю полыхал.

Сквозь обвалившиеся части стен ворвался ветер, он раздувал пламя, и оно гудело так, что казалось, будто воет сам дом, как дикий зверь, угодивший в смертельную западню.

Я сильно закашлялся и долго не мог остановиться. Воздуха не хватало, и я понял, что задыхаюсь. До двери оставалось совсем немного, последний рывок и я, вырвусь из лап смерти.

Собрав волю в кулак, я начал вставать, и тут же с криком осел обратно. Нога, похоже, сломана. Я решил ползти, но и это у меня вышло плохо — левая рука отозвалась резкой болью при попытке на неё опереться.

Этаж быстро наполнялся дымом, и дверь, такая, казалось, близкая, пропала за его плотной завесой. Я снова закашлялся. Из глаз потекли слёзы. Лёгкие горели огнём, я понимал, что задыхаюсь и всё пытался ползти, ибо ничего другого сделать уже не мог. И я почти дополз.

Однако боль в груди стала невыносимой, и, корчась в муках на полу, объятом со всех сторон огнём, я вдруг ясно осознал, что умираю. Проклятое место одержало надо мной верх.

Сначала пришла боль. Она вырвала меня из того небытия, в котором я находился. Потом вернулось осязание. Что-то ткнулось мне в бок. Раз. Другой. И снова покой. Потом появились запахи, точнее один запах. Это был тяжёлый крепкий дух зверя. Уши уловили его громкое частое дыхание совсем рядом. На этом силы мои закончились, и я снова погрузился в спасительный мрак, уводящий меня от боли.

Я ещё несколько раз выныривал из состояния небытия, но так и не мог целостно осознавать картину мира. Мне чудились голоса и лица разных людей, с которыми меня сводила судьба. Но чаще всего появлялся Тэгуй. Лицо его было строгим, и он мне что-то говорил, но я не мог разобрать слова.

Это продолжалось так долго, что показалось мне вечностью, и в редкие мгновения сознания я успел подумать, что это, наверное, и есть жизнь после смерти. Или последние реакции умирающего мозга, который превратил секунды агонии в вечность.

Но потом наступил момент, когда я очнулся, и неожиданно ясно осознал, что нахожусь в реальном мире. Я открыл глаза. Меня окружал почти полный мрак. Почти — какие-то неясные контуры окружавшей обстановки мой глаз всё же различал.

Я долго лежал в темноте, привыкая к ней. И когда обрёл способность видеть, понял, что лежу в каком-то шалаше, буквально сооружённом надо мной. В щелях меж набросанных веток показался свет, и я понял, что наступает утро.

Попытка пошевелиться далась с трудом, и я обнаружил, что не могу согнуть левую руку. И ногу тоже. Они были примотаны к чему-то твёрдому. В голове моей было какое-то отупение, какое бывает, когда тебя резко вырывают из объятий глубокого сна. Я попробовал приподняться на локтях, но тут же закашлялся.

Почти сразу напротив меня кто-то откинул шкуру, закрывавшую вход в шалаш, и тут же силуэт человека перекрыл появившийся на мгновение просвет:

— Очнулся! Молодец, Никон!

Ещё через пару мгновений до меня дошло, кому он принадлежит. Я убрал руку от глаз и увидел улыбающееся лицо Тэгуя.

— Я думал, что не выходить тебя, — сказал он с довольным видом. — Но ты сильный. Будешь жить. Хорошо. — Он влез в шалаш и тихонько похлопал меня по плечу.

— Тэгуй, что произошло? — просипел я, и понял, что горло у меня совсем пересохло и отвыкло издавать членораздельные звуки.

— После, Никон, после! Сначала попей.

Старик помог мне принять полулежачее положение и протянул открытую флягу. Я пил жадно, большими глотками, а он смотрел и улыбался.

Слева на ноге и руке были наложены шины, наподобие той, что я делал Тэгую, когда тот сломал ногу. Я вспомнил падение с лестницы. Похоже, легко отделаться не получилось. Нужно было провести диагностику своих конечностей, но сил пока на это не было.

— Давно я здесь? Как я сюда попал?

— Десять лун лежишь. Я думал, если ещё три луны ты не вставать, не поднимешься больше. Помрёшь совсем. Горячий был шибко.

Я кивнул. Похоже, кризис болезни миновал, и если не буду больше дурить, то пойду на поправку. Это — главное. Теперь, когда рядом был Тэгуй, положение моё не казалось мне таким уж мрачным.

Когда в голове прояснилось, и я окончательно пришёл в себя, старик помог осмотреть мне руку и ногу. Увы, это были переломы. К счастью закрытые. Однако мне ещё долго придётся пробыть здесь, прежде чем… А, собственно, прежде чем что? Плана у меня не было. Ирий сгорел, и что делать дальше я пока не имел ни малейшего представления.

Внезапно я вспомнил о котомке и записях в ней. Когда я пытался бежать из Ирия, она была накинута на спину, но осталась ли она при мне после падения с лестницы? В ней были подлинные свидетельства того, что произошло в усадьбе, и моим долгом было передать их наследникам Михаила Николаевича.

— Тэгуй, а мои вещи уцелели?

— Они тут. — Старик кивнул в сторону. Я скосил глаза и увидел котомку. От сердца отлегло.

— Ты расскажешь мне всё? — попросил я.

— Да, но сначала давай вытащим тебя наружу. Есть хочешь?

Я и в самом деле чувствовал голод, а потому кивнул:

— Да, пожалуй.

Оказалось, что я лежу на носилках, которые нэнг соорудил из жердей и лыка. Кряхтя, он выволок меня из шалаша и подтащил к кострищу.

Некоторое время Тэгуй возился, разводя огонь. Когда вода в котелке закипела, он бросил вариться пару рябчиков, которых подстрелил накануне. А сам ушёл ненадолго проверить петли. Вернулся он как раз ко времени, когда дичь сварилась, и можно было завтракать. Он достал из котомки тушку зайца и положил возле костра.

Спустя всего несколько минут я полулежал у костра, и потихоньку прихлёбывал мясной бульон прямо из миски, стараясь не спешить и делать маленькие глотки. Возле меня улёгся Тэргэ, и его тёплый бок приятно согревал. Тэгуй сказал, что именно ему я обязан жизнью. И мне уже не терпелось услышать его историю целиком. Но прежде, он попросил рассказать мне мою.

Я начал рассказ с момента, как покинул Тэгуя. Он знал, что я дошёл до стойбища Орокона, и что отправился дальше. Я поведал ему, как сбился с пути и как почти месяц скитался, обходя огромное болото, вначале показавшееся мне незначительным. Потом пожаловался на своё невезение, потому что не нашёл перевал и не смог перебраться через отрог хребта, к которому вышел, и снова долгие дни обходил препятствие. Затем дошёл до места, где, наконец, нашёл усадьбу. Он с интересом слушал о том, как я встретил волка и как мне удалось спастись, и грустно кивал, когда я описывал пещеру со скелетом и мои предположения о смерти охотника. А когда я упомянул болезнь женщин, Тэгуй сказал:

— Мы знаем эту болезнь. Она бывает весной и летом. Но нэнги сильный. Умирать редко. Ваши люди умирать часто.

Это было любопытно. Похоже, возбудитель болезни был сезонным, а у местного населения была к нему низкая восприимчивость. Тем не менее, мне так и не удалось выудить из памяти подходящую болезнь, и я решил, что по приезде в Петербург наведаюсь в свою родную академию, чтобы спросить у моих бывших наставников совета.

Я продолжил свою историю, описывая, как нашёл записи профессора и что узнал в них о том, что случилось землетрясение, и что погибли охотники. Потом рассказал о дневнике Сони и в записках Стужина.

Я внимательно следил за лицом старика. Оно было бесстрастным, похоже, его не удивило упоминание о монолите, и история о том, как сущность из камня поработило Стужина и, возможно, его дочь. Я спросил напрямую, что он думает об этой истории, и почему она его не удивила.

— Мы народ леса, — заметил нэнг и обвёл глазами пространство вокруг, — это наш дом. Ты здесь гость. Ты не знаешь духов. Они не живут с вами в ваших городах. Но мы знаем духов с детства. Мы живём вместе. Наши отцы жили. И отцы наших отцов. Так было всегда, как первый нэнг пришёл в тайгу. До нас духов знали ивэны. Мы знаем, когда духи сердятся и когда добрые. Знаем, как не сердить. Знаем, как попросить их помочь.

— Вы верите в сказки ивэнов? — спросил я.

— Почему нет? Для вашего народа сказки. Для нас просто былое. Мы знаем, в лесу есть места, где человеку нельзя. Орокон предупреждал тебя, но ты пошёл. И я пошёл. Видишь что вышло? Смерть рядом совсем ходила. Хорошо жив остался.

Спорить, конечно, было трудно, потому что финал моей экспедиции и впрямь едва не обернулся для меня первосортной трагедией. Конечно, я мог всё объяснить рациональными причинами. И даже попытался это сделать, объясняя, почему заболел и почему загорелся Ирий. Нэнг слушал, сдержано улыбаясь, будто я был непонятливым ребёнком, который спорил со взрослым.

Когда я закончил, Тэгуй сказал:

— Всё так, Никон. Но дом, который построил большой человек, стал пустым всего за три больших луны. Духи выгнали всех или убили. Много смертей. Когда один умер — бывает. Много умерло — духи не хотят пускать. Мы знаем такие места и не ходим туда.

Я спросил, верит ли он, что озеро и камень могли быть именно теми, о которых говорилось в старой легенде. Старик пожал плечами:

— Раз легенда есть, то есть и озеро и камень. А где они — никто не знает. Может это то озеро и тот камень. А может и нет.

Его рассуждения были спокойные. Это не было попыткой убедить меня, скорее спокойное изложение фактов и допущений. Как если бы я спросил его, например, мог ли увиденный мной сегодня медведь оказаться медведем, которого он встречал вчера. Мог или не мог. Но если мог, то ничего в этом невероятного не было. Так и с мифом об Илир и Кумуркане. Для нэнгов это не было мифом, в том понимании, которое мы вкладываем в это понятие. Это была часть их исторической хроники, и им в голову не могло прийти, что это может быть выдумкой. Как никому из русских не придёт в голову мысль, что Иван Грозный — вымышленный персонаж.

В конце концов, я подошёл к финалу своих приключений, закончив рассказ тем, как нашёл место последнего упокоения Стужина и то, как меня свалила болезнь. Перед своей гибелью Ирий успел раскрыть многие из своих тайн, но главная загадка так и осталась неразгаданной: что же случилось с Соней? Какую участь уготовила ей Судьба?

Я пожаловался на это Тэгую. Ведь столько времени и сил я потратил ради почти иллюзорной надежды, что девочка и отец живы. Что стали чьими-то заложниками и, возможно, ждут спасения. Однако в открывшихся мне обстоятельствах было понятно, что Стужин мёртв, и было наивно надеяться найти Соню, спустя двенадцать лет, живущую одиноко среди тайги.

Тэгуй, слушавший концовку моего рассказа не перебивая, покивал задумчиво, когда я замолк, потом набил трубку, закурил и сам нарушил молчание:

— Тебе, Никон, наверное, не терпится знать и то, как я тебя нашёл и что после пожара вышло?

— Рассказывай, не томи, Тэгуюшка! — я умоляюще сложил руки.

Он улыбнулся, опустил голову, собираясь мыслями, и поведал свой историю с того момента, когда я оставил его на стоянке под скалой со сломанной ногой.

— Люди племени пришли к вечеру на следующий день, — начал старик, попыхивая трубкой. — Я узнал, что ты добрался и что пошёл дальше. Меня привезли в стойбище, и я жил там, пока нога добрая не стала. Старый стал. Долго ждал ногу. Зато вода ушла, и я мог догонять тебя.

— Как долго ты был в стойбище?

— Две большие луны видел. Ходить начал. Немного. Потом больше. Кость крепкая стала — идти пора. Помогать тебе обещал. Шёл легко. Припасов много не брал. Лето. Еды много. Тайга кормит.

Я знал, что нэнг, у которого есть ружьё и собака, так же уверенно чувствует себя в лесу, как горожанин с туго набитым кошельком чувствует себя в трактире.

— Но как быстро ты меня нашёл? Мне долго пришлось искать Ирий. Ты же говорил, твой народ не ходит туда. Значит и ты там не бывал.

— Не бывал, — согласился старик. — Сначала шёл, как мы говорили. Ты показывал карту давно: где город ваш, где дом, который ты искал. Я в городе не был. Но реки знаю. Тальму знаю. Ашугу знаю. Горы знаю. Понял тогда ещё, куда идти.

— Да, но мы шли с севера. От стойбища на юг ты мест не знал.

— Не знал, — кивнул Тэгуй. — Мне помогли.

— Кто?! — изумился я.

— Кэдэ, — просто ответил старый нэнг. — Десять лун я догонял тебя. А потом встретил кэдэ.

— Кэдэ? — перебил я.

— Да. Кэдэ, — ответил Тэгуй и, посмотрев на меня, понял, что не знаю этого слова. Он замялся, подбирая слова, а потом продолжил: — Шаман. Но один живёт. Без племени.

— Как? Почему? — вопросы буквально высыпались из меня.

— Кэдэ — особенный человек. Духов слышит. Говорит с ними. Когда людей много рядом — у кэдэ голова болеть.

— Так Кэдэ — его имя? — уточнил я.

— Нет. Иногда в племени рождается сильный шаман. С детства духов слышит. Они с ним играют и учат его. Потом взрослый становиться и уходить к ним. Кэдэ становится.

Я понял для себя, что кэдэ — шаман-отшельник с сильно развитыми мистическими переживаниями. Возможно душевнобольной, вроде юродивых, которые испокон веков были на Руси.

— А имя у него было?

— Да, Улькэн его звать.

— Понятно. И что, Улькэн знал дорогу в Ирий?

— Знал.

— Но откуда? Он был проводником у геологов Стужина?

— Нет, кэдэ не ходят с людьми. Они с духами ходят.

— И что он тогда делал в Ирие?

— Его туда духи позвали. Много зим назад. Он шёл. Голоса звали. Он ещё шёл. Голоса звали. Так и пришёл.

— А зачем его духи туда звали? К озеру? — я уже готов был поверить в мистическую природу этого водоёма. Но дальше Тэгуй сказал нечто потрясшее меня:

— Нет, забрать с собой девочку. Одна осталась. Смерть её ждала. — Тэгуй поднял на меня взгляд и тут же озабочено воскликнул: — Тише, Никон! Руки у тебя дрожат. Сердце береги. Слаб ты пока.

Я вздохнул несколько раз так глубоко, как мне только позволило моё здоровье. Это помогло, но не сильно. В это было трудно поверить. Все мои переживания, страхи, страдания, опасности, которые удалось пережить — всё разом уходило в прошлое. А настоящее начиналось с простого знания, что девочка была спасена. Через время мне удалось унять дрожь в руках и голосе, и проглотить подступивший к горлу ком. Наконец, я спросил:

— Ты видел её?

— Видел, — кивнул Тэгуй.

— Что она тебе сказала?! Говори же скорее, Тэгуюшка!

Однако старик не спешил с ответом. Он опустил голову и немного помолчал. Потом всё же ответил:

— Ничего не сказала.

— Как? Она не стала с тобой говорить?

— Не стала, — согласился Тэгуй. — Когда Улькэн её нашёл, она не говорила. Он позвал её. И она пошла за ним. И всё время молчала. С тех пор молчит.

— Она онемела? Не может говорить?

— Не знаю, Никон. Не говорит совсем. Улькэн ни разу не слышал её голоса.

Я был так поражён фактом того, что девочка выжила, что засыпал моего проводника вопросами, на которые он едва успевал отвечать. Из рассказа Тэгуя я узнал, что кэдэ нашёл её на берегу озера. Девочка молчала, и сначала отказывалась пить и есть. Потом старик уговорил её принять воду и пищу. С тех пор она жила возле него. Поначалу просто брала еду, которой снабжал старик, и просто сидела, подолгу смотря в одну точку.

Он стал говорить с ней. Она слушала. И понемногу она стала понимать язык нэнгов, но всё так же молчала. Она научилась у Улькэна собирать грибы, ягоды и травы. Позже она стала шить одежду из оленьих шкур. Так и жила все годы молчаливой тенью старика, который не любил говорить с людьми.

Когда Тэгуй вышел на их стойбище, он сразу понял кто она. И когда они вечером пили чай, он сказал, что идёт в Ирий. А когда Улькэн спросил, зачем ему это нехорошее место, мой проводник объяснил, что догоняет друга, который приехал издалека, чтобы найти пропавшую девочку и её отца.

Услышав это, Соня (а я ни на миг не сомневался в том, что это она) вскочила. И начала жестами что-то объяснять Тэгую. Но тот ничего не мог понять. Помог Улькэн, который понимал её знаки. С его слов девушка уговаривала не ходить туда, потому что очень злое место.

Однако мой проводник возражал, что ему нужно догнать меня, и что я, скорее всего, жду его в усадьбе. А если место злое, то ему тем более нужно спешить, пока со мной чего-нибудь не стряслось.

Это её расстроило. И она спросила, нэнг ли я. Тэгуй ответил, что я орос. Тогда она расплакалась и ушла. Потом вернулась и снова стала жестикулировать. Улькэн опять взялся переводить. Она сказала, что нужно спешить, и что Тэгуй слишком медленный. Она пойдёт вперёд и будет оставлять ему следы. А пока он догонит, она присмотрит за мной. Отговорить её не смогли. Утром она пропала.

Тэгуй попрощался с Улькэном и отправился догонять девушку. Обладая исключительными навыками следопыта, он уверенно взял её след, так как она оставляла ему по пути знаки. Ему не пришлось блуждать, и благодаря её вешкам он пришёл к Ирию кратчайшим путём. Но даже несмотря на это, она опередила его на несколько дней.

Гроза застала его в лесу. Он думал переждать непогоду, но увидел, как молния ударила совсем недалеко, а затем над лесом повалил дым. Предвидя неладное, старик изо всех сил бросился в сторону пожара. Когда он выбежал на луг, дом уже вовсю полыхал. А у входа в него, на фоне пламени, стояла Соня. Она, словно почуяв нэнга, обернулась и замахала руками, зовя к себе.

Когда Тэгуй подбежал к ней, она стала показывать на дом и плакать. Старик понял, что я нахожусь там. Бесстрашный Тэргэ забежал на крыльцо и стал неистово лаять.

Хоть пламя уже пожирало стены дома, дверь ещё не занялась огнём, и Тэгуй решился войти. За дверью стоял такой дым, что ничего не было видно, но совсем рядом залаял пёс. Он нашёл меня, лежащего в нескольких шагах от входа. Старику удалось выволочь наружу моё беспомощное, но ещё живое тело.

Увидев это, девушка подбежала на помощь, и они вместе дотащили меня до леса. Оттуда они наблюдали, как догорал дом.

Ещё пару дней Соня была с Тэгуем, помогала ему обустроить шалаш и ухаживать за мной. А потом пропала, не попрощавшись и ничего не объяснив старику. Он не стал её искать, решив, что она вполне способна позаботиться о себе сама. А ему нужно было заботиться обо мне. Прошло ещё восемь дней до сегодняшнего дня, пока я лежал в лихорадке. И он начал готовиться к худшему, боясь, что я не выкарабкаюсь, но мне повезло, и мой организм, похоже, сдюжил.

Когда Тэгуй закончил рассказывать, мы некоторое время молчали. Я лежал, собираясь силами, которые покинули меня от сильных переживаний, вызванных рассказом моего проводника, а нэнг меж тем вымыл котелок, и кипятил в нём новую воду для чая. Я первым нарушил молчание:

— Ты отведёшь меня к ней?

Тэгуй грустно и понимающе посмотрел на меня. А потом спросил:

— А что ты хочешь, Никон? Говорить с ней? Но она не говорит.

— Я бы мог забрать её с собой домой.

— Зачем? Кто её ждёт?

Этот простой вопрос поставил меня в тупик. А в самом деле: кто? Кому нужна душевно больная девушка, к тому же потерявшая дар речи.

— Прошло много лет, — продолжил нэнг, — вы научились лечить таких?

— Нет, — пришлось признать мне. Вопросы старика били прямо в цель. И я всё сильнее осознавал бессмысленность своих намерений, но мне казалось неправильным бросить её тут одну, в этом диком чуждом нам краю. Я хотел сам убедиться, что остаться тут — её решение. А потому добавил:

— Я бы хотел поговорить с ней.

— Она была здесь, когда ты был. Смотрела из леса, но говорить не стала. Была здесь, когда ты болел, но ушла. Не стала ждать, чтобы говорить. Она не хочет говорить, Никон.

— Но я должен попытаться её убедить. Она из моего мира. Её место там.

— Из твоего мира? Какое там у неё место?

Я снова задумался. Мне нечего было возразить этому старику, чья житейская мудрость разбивала в пух и прах все законы и принципы жизни, казавшиеся мне незыблемыми. Нэнг видел в Соне особую девушку, умеющую видеть и чувствовать духов. Он считал это даром. В моём мире это считали болезнью, и лечили, пытаясь избавить от этого дара. Вот почему Тэгуй верил, что возвращение Сони в Петербург будет для неё худшей участью. И он был прав.

Я привезу её к родственникам. Нежеланную, дикую, душевнобольную и немую, нуждающуюся в содержании. Они, конечно, попытаются её вылечить. Но штука в том, что мы не умеем лечить такие болезни. Трудно представить, что ей придётся пережить, заново учась жить в мире, который давно стал для неё чужим. Да и что её ждёт? В лучшем случае жизнь затворницы на содержании Степанцовых. А может и существование в какой-то из частных клиник, где она будет не частью моего, как я сам выразился, мира, а обременительной статьёй расходов, которую будут закрывать ставшие заложниками долга и морали её двоюродные братья.

— Совсем забыл, — Тэгуй досадливо хлопнул себя по лбу. — Она передала тебе это.

Он порылся в своём тюке и достал небольшую жестяную коробочку. Она была старой и истёрлась настолько, чтобы было невозможно определить, что в ней хранилось в самом начале. Похожие коробочки использовались для продажи леденцов. Вполне возможно, эта была именно от леденцов. Я посмотрел на неё, не решаясь открыть, и спросил:

— Что там?

— Откуда мне знать? — нэнг пожал плечами.

Я осторожно попытался снять крышку, но она, как будто, прикипела. Тогда я достал нож и, немного повозившись, раскрыл коробочку.

Там лежала высушенная бабочка. Точь-в-точь, какой её описывала Соня в своём дневнике. Крупная (на ладони едва уместилось бы две), вначале она показалась мне чёрной. Но вот я повернул коробку, и она заискрилась под лучами солнца, переливая оттенками зелёного и синего.

Я поднёс коробочку Тэгую, и он с каким-то детским любопытством заглянул внутрь.

— Она, всё-таки поймала её.

Старик кивнул.

— Знаешь такую? Как называется у вас?

Тэгуй покачал головой:

— Никогда не видел, Никон.

Что ж. Похоже, девочке удалось исполнить свою мечту. И я вдруг остро почувствовал, что эта бабочка, была последней нитью, которая связывала девочку с прошлой жизнью, той жизнью, где всё ещё могло окончиться иначе. Воспоминание о матери — вот что передала мне Соня. Так она обрывала эту нить, выплатив последний долг, который сама себе назначила: увековечить память о матери.

Это было прощание. Не со мной, конечно. И даже не с миром, который я собой представлял. Это было прощание с собой. С девочкой, которая верила в чудо, с девочкой, чьи надежды на счастье поглотила беспросветная тьма, оставив её наедине со смертью и ужасом посреди бескрайнего древнего леса.

Я понял, что мне не нужно искать её. Мне не от кого её спасать и нечего ей предложить.

Когда Никон Архипович Суздалев вернулся в Санкт-Петербург, он устроил себе пару дней отдыха, за которые успел привести себя в порядок и отдохнуть. Почувствовав, что силы к нему вернулись, он решил завершить неоконченные дела, которые оставались после его путешествия в Сибирь.

Первым делом он принялся за отчёт об экспедиции, который должен был сдать в Министерство Внутренних дел. Это рутинное занятие отняло у него несколько дней, но он считал своим долгом сначала уладить дела по службе, и лишь потом позволил себе заняться личными.

Сначала он посетил контору братьев Степанцовых, которым передал завещание и перстень их дяди, после чего имел долгую беседу, ибо вопросов у наследников было немало. Суздалев как мог подробно рассказал о том, что он увидел и узнал в Ирие, а так же отдал им дневник Сони и записную книжку Михаила Николаевича.

Братья были потрясены историей, а узнав, что их племянница жива, решили тут же организовать экспедицию по её спасению. Никон Архипович, впрочем, дал понять, что энтузиазма их не разделяет, и предложил им проконсультироваться с бывшим лечащим доктором Сони — Михаилом Юрьевичем Соколовым.

Понимая их занятость, он предложил собственноручно доставить доктору записи Стужиных, чтобы тот имел возможность с ними ознакомиться, когда Никифор Аркадьевич и Фёдор Аркадьевич найдут время посетить клинику. Тем более, что сам Суздалев собирался увидеться с профессором Соколовым, так как обещал ему привезти журнал Альберта Августовича Вернера для научных целей, пока он попытается разыскать наследников профессора, коим и надлежало вручить журнал, если таковые найдутся.

Визит к Степанцовым занял у Никона Архиповича почти весь день — рассказ отнял немало времени. Поэтому остальные дела он отложил до следующего дня.

Проснувшись, он отправился по адресу Ильи Петровича Иванова, к которому у него имелось деликатное дело. Старый профессор принял его радушно, и Суздалеву пришлось второй раз пересказывать свои приключения. Илья Петрович остался под большим впечатлением от услышанного и задавал много вопросов. Но в отличие от вопросов братьев Степанцовых, палеонтолога интересовали больше вопросы, связанные с наблюдениями Никона Архиповича за природой в окрестностях Ирия. Он живо интересовался породами по берегам рек и с особенным интересом выслушал историю о землетрясении и термальном источнике.

Под вечер, когда наступило время прощаться, Суздалев достал из кармана небольшую жестяную коробочку, и показал профессору содержимое. Илья Петрович вынужден был признать, что видит такую бабочку впервые, но при этом извинился, и напомнил, что энтомология не его прямая специальность, а потому знания его о насекомых весьма ограничены.

Никон Архипович рассказал учёному о сокровенном желании Сони назвать бабочку в честь её матери, Веры Александровны Стужиной. Илья Петрович заверил, что если вид и, в самом деле, окажется неизвестным науке, то он лично похлопочет о его наименовании в соответствии с волей первооткрывательницы. На том и расстались.

На следующий день Суздалев написал в клинику и отправил Михаилу Юрьевичу вместе с письмом журнал, дневник, и записную книжку. И уже к вечеру получил ответ, что доктор ждёт путешественника послезавтра в полдень.

В назначенный срок Никон Архипович появился в клинике. Его встретили у входа и проводили к директору.

В этот раз Михаил Юрьевич принял Суздалева в своём кабинете. Они расположились в огромных обтянутых кожей креслах. На столике между ними лежали бумаги, присланные Суздалевым накануне.

В третий раз уже Никону Архиповичу пришлось подробно и обстоятельно рассказывать эту мрачную историю, чтобы посвятить Михаила Юрьевича во все известные ему детали. Тот слушал внимательно, перебивал редко, и делал какие-то пометки в своём блокноте. Когда Суздалев закончил, профессор внимательно посмотрел на него и спросил:

— Я так полагаю, Никон Архипович, у вас есть ко мне вопросы, и вы, конечно же, хотели бы знать, что я думаю об истории Стужиных?

— Именно так. Вам не кажется, всё произошедшее в Ирие довольно необычным?

— Это зависит от того, что вы вкладываете в значение слова «необычный». Если вы имеете в виду, не видится ли мне в череде изложенных вами событий нечто потустороннее, то скорее нет. Не видится. Если же под словом «необычный» вы подразумеваете исключительные обстоятельства, собранные в одно время и в одном месте, то, безусловно, это одна из самых неординарных историй, которые мне доводилось узнать.

— Насколько я понял, вы прочитали все записи, что я привёз из Ирия.

— Да, конечно. Я подготовился к беседе.

— И что вы о них думаете?

— Что ж, попробую изложить вам свою точку зрения, основанную на прочтении предоставленных мне письменных свидетельств и вашем рассказе. Начать стоит с журнала профессора. Я полагаю, что вы и сами заметили, что ничего подозрительного, позволяющего усомниться в здравости его суждений, там нет. Есть некоторое количество любопытных химических и медицинских наблюдений, которые нуждаются в дальнейшем осмыслении и в экспериментальных проверках.

Что же касается прочего содержимого журнала, то это вполне рациональные заметки, которые свидетельствуют, что Август Альбертович находился в ясном уме, вплоть до своего отбытия из усадьбы. Так же понятно, что, не являясь специалистом по душевным недугам, он должен был испытывать фрустрацию, не зная как трактовать поведение Сони и её отца. Могу представить, насколько мучительными были для бедного профессора последние дни в Ирие.

— Мне трудно судить, но возможно изгнание профессора из усадьбы спасло ему жизнь. Ведь, судя по записям Михаила Николаевича, он уже не мог поручиться ни за чью жизнь в свои последние дни.

— Вы правы. Мои опасения, касающиеся его ментального здоровья, увы, оказались не беспочвенными. И прочитав его записи, я твёрдо уверился в том, что он был тяжело, и, возможно, неизлечимо болен.

— То есть вы считаете, что всё описанное им — свидетельство того, что он сошёл с ума?

— А как считаете вы? — Михаил Юрьевич с интересом посмотрел на Суздалева.

— Я чувствую, что могу сейчас оказаться под подозрением, — улыбнулся Никон Архипович, — но не могу просто игнорировать тот факт, что легенда нэнгов слишком уж сильно совпадает с событиями, которые происходили в усадьбе. Озеро, которое обладало лечебными свойствами, огромный камень, после встречи с которым изменились Соня и её отец. Всё это хорошо вписывается в легенду об Илир и Кумуркане.

— Нет, вас я ни в чём не заподозрю. Но вы сейчас продемонстрировали то, как может быть посеяно зерно бреда в больной рассудок. На первый взгляд легенда, и в самом деле, хорошо ложится на контекст событий в Ирие. Но что если посмотреть на неё в другом ключе?

— Например?

— Например, считать эту легенду космогоническим мифом. Помните, там было много богов, но остались трое: два — непримиримых врага, и один, кто предпочёл сохранить нейтралитет. Вполне возможно, что это не легенда о локальном событии, а миф о сотворении мира, объясняющий как разделились Земля, Вода и Воздух. Воздух, в легенде его, насколько я запомнил, звали Хаа, просто исчез и не стал вступать конфликт. Всё так — воздух прозрачен, и не вступает в видимый конфликт ни с водой, ни с камнем. Противостояние же двух начал Воды и Камня, или если угодно — Воды и Земли, — отличная основа для мифа о сотворении мира.

— Действительно, может быть и так. Я не думал, об этом с такой стороны.

— Однако, услышав мои доводы, вы рассмотрели их и не отбросили тут же. Человек же с расстройством разума, исходя из моих наблюдений, просто игнорирует всё, что не вписывается в придуманную им концепцию.

— И всё же это трудно назвать совпадением. Озеро с целебными свойствами и камень с письменами. Не мог же монолит привидится и Соне и Михаилу Николаевичу? Тем более, что он описывает, что взорвал его, а она описывает, что слышала три взрыва, не зная о планах отца.

— Я думаю, Никон Архипович, что Сибирь ещё полна загадок. Не все народы изучены даже среди ныне живущих там, в бескрайних лесах. Ещё меньше мы знаем о тех, кто жил там до прихода нашей цивилизации. Конечно, монолит, и в самом деле мог существовать. Как и надписи, сделанные на нём. Это не первый и не единственный пример петроглифов на территории нашей державы. Но означает ли существование такого артефакта, что в нём скрывается демон?

— Когда мы сидим тут с вами, это и впрямь кажется абсурдом, — усмехнулся Суздалев. — Понятное дело, что и целебный состав озера, конечно же, связан с уникальным сочетанием каких-то условий, которые сложились в нём, дав его воде уникальный химический состав. Но почему озеро помутнело? Да ещё и после совершения ритуала убийства пса Соней?

— В этом и ловушка. Если мозг работает неправильно, он выделяет те события, которые усиливают ткань фальшивой реальности. Прочее же он игнорирует. Поэтому в записках Сони, и особенно Стужина, описания изобилуют именно теми фактами, которые усиливают их вымышленный мир. А все прочие факты, которые могли бы заставить вас сомневаться, просто опущены. Поэтому вы смотрите на эту трагедию не со стороны, а глазами предвзятого человека. Вы говорите, что озеро помутнело после совершения ритуала. Но «после чего-то» необязательно означает «вследствие чего-то». Вам, как врачу, это должно быть хорошо известно.

— Положим так. А как быть со смертью женщин? Они же, в самом деле, болели и умерли?

— Да. Признаюсь, их смерть и для меня загадка. Я думаю, что причиной тому была инфекционная болезнь, а не душевная. Однако лично я такой болезни не знаю. А вы?

— Я тоже.

— В таком случае, приходится с сожалением признать, что Сибирь хранит для нас не только скрытые сокровища, но и неприятные сюрпризы, о которых нам ещё предстоит столкнуться.

— А вам не кажется, что в целом история Ирия полна каких-то роковых случайностей и невероятных совпадений?

— Да, именно такое впечатление эта история производит. И производит его совершенно справедливо. Просто подумайте: в мире происходит много разных трагедий. В том числе и более масштабных, чем трагедия отдельно взятой семьи. Но все они не попадают в поле нашего зрения или попадают, но не остаются в памяти, в силу их ординарности и банальности. Но лишь невероятное стечение обстоятельств, точнее очень маловероятное стечение обстоятельств делает историю яркой и почти потусторонней. Ведь так?

— Да. И тут я не могу с вами не согласиться. Но мне трудно отделаться от ощущения, что какая-то злая судьба вела Ирий к полному краху. Чего стоит конец усадьбы, сожженной сухой грозой.

— Людям свойственно мистифицировать, Никон Архипович. Чем невероятнее кажется вам цепочка происходящих вокруг вас случайностей, тем больше вы видите за этим не малую вероятность, а невидимую высшую волю, который каждый называет по-разному: Бог, Провидение, Судьба или Случай.

— И Стужин видел в этом злую волю в результате своей болезни?

— Боюсь, что так. Его записки не оставляют сомнений, что способность мыслить рационально постепенно утрачивалась им, его личность распадалась, а приём лауданума ещё больше ускорил эти процессы.

— Но как может быть, что у двух человек могут быть одни и те же видения и заблуждения, касающиеся настоящей природы вещей?

— Увы, такое может быть. Мы называем это folie à deux — «безумие на двоих». Они жили вместе, переживали общие трагические события, слышали одну и ту же легенду, и интерпретировали всё происходящее в рамках собственного бреда. Я не берусь утверждать наверняка, но предположу, что пропажа Сони послужила поворотным моментом, когда болезнь девочки усилилась, а у отца впервые по-настоящему проявилась. По мере прогрессирования недуга у Михаила Николаевича, Соня, будучи от него зависимой и страдая собственным расстройством, вплела его картину бреда в свою. Так она породила то редкое состояние, которое я вам упоминал — безумие на двоих.

— Но неужели Стужин не мог осознать свою болезнь и уехать? Он же понимал, что его последнее решение обрекает дочь остаться одной, наедине со своей болезнью в тайге?

Михаил Юрьевич ненадолго задумался, как бы подбирая слова, а потом ответил:

— Проблема здесь довольно сложная. Когда рассудок начинает распадаться, а способность мыслить ясно укрыта пеленой бреда, человек не может взглянуть на себя со стороны и сказать: «Я болен». Нужно не забывать, что Стужин находился в условиях изоляции. Он не мог открыться ни дочери ни профессору. При этом он чувствовал свою ответственность за происходящее в Ирие. Полагаю, что на него нестерпимо давил груз вины. Он не думал, что стал больным, он чувствовал, что подвёл всех жителей усадьбы, не устояв перед силой монолита. Добавьте к этому галлюцинации, усиленные лауданумом, и утрату главного в его жизни чувства — чувства контроля.

Он сумел создать огромную промышленную империю, однако не сумел спасти жену, и понимал, что история повторяется, и теперь на кону — жизнь дочки. И то, что он сам и являлся источником опасности для Сони, только усугубляло его чувство вины.

Но его самоубийство вызвано не малодушием и не совестью. И уж тем более не безразличием к судьбе девочки. Оно вызвано страхом за дочку. На обломках больного рассудка он построил единственное, как ему казалось, надёжное убежище: покончить с монстром и дать Соне шанс выжить до прихода помощи. Это не бегство и не признание поражения. Это последний акт контроля. Это победа любой ценой над вырывающимся на свободу чудовищем.

— Кажется, я начинаю понимать. Ваши объяснения весьма интересны. Но всё же в случае с Михаилом Николаевичем мы имеем некую точку, и интерес, который я проявляю к его судьбе теоретический. Однако осталась Соня, и есть её родственники, которые хотели бы забрать её из тайги и привезти в Петербург, чтобы обеспечить и устроить девушку соответственно её положению.

Что вы думаете о её нынешнем состоянии?

— Хмм. Вы же понимаете, что я не смогу дать вам ответ, ведь последние свидетельства о Соне весьма давние, а её появление во время вашей болезни не даёт нам никаких сведений для анализа.

— Ну, хорошо. Я бы хотел понять, хотя бы что произошло с ней тогда, двенадцать лет назад. Что вы скажете о дневнике Сони? И особенно о его окончании. Как понимать все эти символы? Мне показалось, что она рисовала их в неком подобии исступления.

— Скорее всего, вы правы. У нас нет свидетельств того, что произошло после самоубийства Михаила Николаевича. Мы можем лишь попытаться реконструировать дальнейшие события. Предположим, что девочка нашла труп отца вскоре после того, как он свёл счёты с жизнью. Почему вскоре? Ну, потому что в дневнике нет записей после дня, предшествовавшего ночи, когда Стужин покончил с собой. Сделай она подобное открытие позже, она наверняка что-нибудь написала в дневнике, оставшись в одиночестве.

— Мне тоже приходила в голову эта мысль, — заметил Суздалев.

— Мы знаем, что состояние Сони было крайне неустойчивым. В дневнике она постоянно упоминает голоса в голове, а также зрительные галлюцинации. Кроме того, дополнительное давление на её рассудок оказывали головные боли и отказ отца давать ей средство от них. Можно только догадываться, насколько тонким был волосок, на котором висели остатки её душевного здоровья.

Совершенно очевидно, что картина самоубийства отца произвело сильнейшее впечатление на девочку, результатом которого явилась немота. А то, что вы называете символами (или, возможно, даже принимаете за письмена) является графическим свидетельством процесса распада её личности. Боюсь, той девочки, которой она когда-то была, больше нет. Возможно, в ней ещё сохранились осколки Сони Стужиной, но из них уже никогда не собрать её обратно.

— Как вы считаете, есть ли надежда на то, что здесь её можно будет вылечить? Мне важно это знать. Ведь мне пришлось уехать, зная, что она осталась в тайге. Тогда мне казалось это правильным выбором, но сейчас меня гложут сомнения. Мне кажется, что я пошёл лёгким путём и лишил Соню шанса на нормальную жизнь, оставив её там, на краю света.

Михаил Юрьевич снова задумался, на этот раз надолго. Суздалев терпеливо ждал.

— Знаете, Никон Архипович, это сложный вопрос и на него нет однозначного ответа. Во время прошлой нашей встречи я сказал вам, что подобные состояния возможно побеждать должным уходом и любовью близких. Но мы с вами знаем, что самые близкие люди Сони и явились причиной помрачения её рассудка. Её опекуны — люди занятые. Да и вряд ли они готовы заменить ей отца и мать. Скорее всего, её отправят к нам, или в подобное учреждение, где о ней будут заботиться, но это и всё.

Её немота — её щит. Так цепляющийся за стебель травинки рассудок пытается уберечься от падения в бездну окончательного распада. Прошло много лет, и, судя по вашему рассказу, она нашла способ балансировать на краю этой пропасти. Она не говорит, чтобы не возвращаться в тот момент, когда её разум получил страшную рану при виде покончившего с собой отца. Что будет, если привезти её сюда и попытаться вернуть речь? Не разрушим ли мы то хрупкое равновесие, которого она достигла? Не погубим ли мы её окончательно? У меня нет ответа. Но мы с вами врачи, и знаем, что первое, чем следует руководствоваться в наших действиях — принципом «не навреди».

— Спасибо, Михаил Юрьевич. Вы, кажется, разрешили мои сомнения. Это очень ценно для меня. На днях вас, скорее всего, посетят наследники Стужина, и будут задавать тот же вопрос. Они сделают, как посоветуете вы. Что ж, остаётся надеться, что мы с вами не ошиблись.

Они ещё немного поговорили, и Суздалев откланялся, не став отнимать время профессора.

Никон Архипович покинул клинику и, оказавшись на улице, просто пошёл в направлении дома. Ему хотелось немного размять ноги и подышать свежим воздухом. Он уже оправился от полученных в путешествии травм и перенесённой болезни. Дышалось легко. После беседы с Михаилом Юрьевичем и мысли пришли в порядок.

«Какая всё же удивительная история получилась! Я не имею права оставить её просто в своей памяти. Похоже, придётся снова садиться за перо», — подумал Суздалев, улыбнулся, и посмотрел вверх. Над ним в пронзительной синеве плыли, не зная людских печалей, беспечные белые облака.

К вечеру ветер стих. Облака перестали лететь по небу, увязнув в разливающемся оранжевом зареве. Небо от этого стало напоминать слоёный пирог, составленный из оттенков охры, пурпура и сурика.

На поляне, где-то в сердце древнего леса, расположилось скромное стойбище: чум, пара людей, собака и нескольких ездовых оленей, пасущихся на привязи неподалёку.

Жилище располагалось на ровном, вытоптанном животными и людьми, месте, чуть в стороне от центра поляны. Верхушки жердей каркаса были тёмными от времени, да и шкуры, которыми был обтянут чум, уже успели полинять и выцвести. Впрочем, и жерди и шкуры, были ещё достаточно крепкими, чтобы их не менять.

Возле входа лежали пустые берестяные короба, а на шестах, вкопанных чуть поодаль, сушились какие-то травы, кожаные ремни, и тонкие ломти мяса.

Олени мирно паслись, переступая с ноги на ногу, время от времени встряхивая головами, чтобы отогнать докучливых насекомых. Неподалёку от них дремала в траве старая пегая сука, с мордой побелевшей от прожитых лет. Ей что-то снилось, и она то поскуливала, то рычала, беспокойно ворочаясь.

Посередине поляны горел костёр. Над огнём висел почерневший котелок, в котором закипала вода.

Всё стойбище выглядело просто. И если бы не этот металлический котелок, его можно было бы назвать первобытным, будто оно существовало здесь с тех пор, как появился лес.

Воздух был напоён ароматами летних трав, запахами нагретой земли и дымка, поднимавшегося от смолистых дров. В наступающих сумерках лес постепенно темнел, будто плотнее сжимая стволы деревьев, превращая их в тёмную непроглядную стену.

У очага сидел старик нэнг — седой, жилистый, с лицом, высеченным ветрами и временем. Он что-то мурлыкал себе под нос, неспешно поправляя поленья, весело потрескивающие в костре. Пламя отражалось в его чёрных глазах, которые, казалось, смотрят одновременно на предметы и сквозь них. И угадывалась в этом отрешённом взглядемудрость человека, привыкшего с рождения понимать мир не чувствами, а сердцем.

Рядом с ним на шкуре сидела девушка. Она аккуратно стягивала жилами края новой парки, её движения были неспешны и уверены — руки будто бы жили своей жизнью, не отвлекая хозяйку от созерцания огня.

Старик не любил разговаривать. А девушка не говорила вовсе. Но молчание не разобщало, а наоборот — сближало их. Ведь если не сотрясать воздух зря, можно услышать многое: шелест травы, стрекот кузнечиков, шорохи, далёкие и близкие, пение птиц. А там, где ухо уже не могло ничего различить, слышались иные звуки и голоса, которые большинство людей просто не в состоянии слышать.

Текло неспешно время. Сгущались сумерки. И вечер, как всегда, сдался, уступая место ночи. Та, словно мифический ворон Ыр, опустилась на землю, укрыв всё сущее антрацитовыми крылами. Снова поднялся ветер. Он неспешно разогнал облака, и в небе щедрой россыпью проступили яркие звёзды.

Девушка подняла голову и засмотрелась на пламя. Оно медленно колыхалось, вытягивалось и опадало. От его отсветов на земле вокруг плясали тени — гибкие и живые. Она слышала их странные голоса. Тени что-то шептали ей, пели свои тайные песни. Они сходились и расходились, водя причудливые хороводы. И не было в мире света, ясного и чистого. Не было и мрака — густого и непостижимого. И не было ответов, потому что не было вопросов. Был только вечный танец теней, кружащихся над бездной отмеренного ей судьбой бытия…