Leon Leyson

THE BOY ON THE WOODEN BOX: HOW THE IMPOSSIBLE BECAME POSSIBLE. . . ON SCHINDLER’S LIST

Text copyright © 2013 by the Estate of Leon Leyson

Map copyright © 2013 by Drew Willis

Должен признаться: пока я стоял в очереди, внешне сохраняя спокойствие, ладони у меня потели, а под ложечкой сосало. И вот настал мой черед пожать руку человеку, много раз спасавшему мне жизнь… много лет назад. В тот день, осенью 1965 года, по дороге в аэропорт Лос-Анджелеса, я говорил себе, что тот, с кем мне предстояло встретиться, возможно, и не вспомнит меня. В последний раз мы виделись два десятка лет назад, на другом континенте и при совершенно других обстоятельствах. Я был тощим голодным мальчишкой лет пятнадцати, ростом не выше десятилетнего ребенка. А теперь я тридцатипятилетний взрослый и женатый мужчина, гражданин США, ветеран, учитель. Пока другие выходили вперед, чтобы поприветствовать гостя, я держался позади. В конце концов, я был самым младшим из собравшихся, и казалось само собой разумеющимся, что передо мной выходят люди постарше. Честно говоря, я даже намеренно затягивал собственный выход, чтобы не разочаровываться, если вдруг человек, которому я стольким обязан, меня не вспомнит.

Однако вместо разочарования меня ждали восторг, теплая улыбка и слова, произнесенные с блеском в глазах: «А, я тебя знаю! Ты малыш Лейсон».

Нет, Оскар Шиндлер просто не мог меня разочаровать!

В день нашей встречи большой мир еще не знал ни об Оскаре Шиндлере, ни о его подвиге во время Второй мировой войны. Но знали мы, собравшиеся в аэропорту. Мы и более тысячи других людей, обязанных ему жизнью. Мы пережили Холокост благодаря огромному риску, на который шел этот человек, благодаря взяткам и разным закулисным сделкам, чтобы уберечь нас, его еврейских рабочих, от газовых камер Аушвица (Освенцима). Он спасал нас благодаря своему проницательному уму, горячему сердцу, невероятной смекалке и своему состоянию. Ему удавалось перехитрить нацистов, убеждая их, что наш труд необходим для военной машины, даже несмотря на то, что многие, в том числе и я, не обладали никакими полезными навыками. Лично мне удавалось дотягиваться до пульта управления станком, который мне поручили обслуживать, лишь стоя на деревянном ящике. Благодаря ему я выглядел полезным, и потому остался в живых.

Вряд ли мне самому по себе удалось бы пережить Холокост. Против было столько всяких факторов, а в пользу – почти ни одного. Я был обычным мальчишкой, без связей и полезных талантов. Однако один фактор перевешивал остальные: Оскар Шиндлер верил, что моя жизнь имеет ценность. Он считал, что меня стоит спасать, пусть даже с риском для собственной жизни. Теперь мой черед сделать для него все, что в моих силах, и рассказать о нем, каким я его знал. Надеюсь, Оскар Шиндлер навсегда останется в вашей памяти, как я остался в его. Заодно это и моя история, которая пересеклась с его историей. Я также познакомлю вас с моими родными, – рисковавшими своими жизнями, чтобы спасти мою. Даже в самые тяжелые времена они давали мне понять, что любят меня и моя жизнь имеет значение. В моих глазах они тоже герои.

Я бегу босиком по лугу к реке. Едва добежав до деревьев на берегу, сбрасываю одежду, хватаюсь за любимую нижнюю ветку, пролетаю над водой и отпускаю руки.

Идеальный прыжок!

Уже в воде слышу один всплеск, за ним другой – ко мне присоединяются двое друзей. Тут же вылезаем на берег и мчимся обратно к веткам, чтобы повторить трюк. Иногда дровосеки пускают срубленные стволы вверх по течению реки к мельнице, словно грозя испортить нам удовольствие. Тогда мы лежим каждый на своем бревне и разглядываем пробивающийся сквозь полог дубов, елей и сосен солнечный свет.

Такие развлечения нам никогда не надоедали. Иногда в жаркие дни, особенно если подозревали, что где-то рядом могут находиться взрослые, мы надевали трусы. Но в основном плескались голышом.

Особое удовольствие добавляло то, что мама запрещала мне ходить на реку.

В конце концов, я не умел плавать.

Не менее весело было там и зимой. Старший брат Цалиг помогал мне мастерить коньки из самых разных подручных материалов – доставшихся от деда-кузнеца остатков металла и деревяшек из поленницы, – проявляя при этом чудеса изобретательности. Пусть выходившие из наших рук коньки были маленькими и грубыми, на них все же можно было кататься! Я обожал бегать наперегонки с мальчишками по неровному льду. Однажды Давид, другой мой брат, провалился в ледяную воду – к счастью, на мелководье. Я помог ему выбраться, и мы побежали домой, чтобы переодеться и согреться у очага. Высохнув, снова помчались к реке навстречу новым приключениям.

Жизнь казалась бесконечным и беззаботным путешествием.

Однако даже самые страшные сказки не могли подготовить меня к встрече с теми чудовищами, с которыми пришлось столкнуться несколько лет спустя, как не могли и предсказать, что меня спасет герой в облике чудовища. Те детские годы вообще не предвещали ничего подобного.

Мое настоящее имя – Лейб Лейзон, хотя сейчас меня зовут Леон Лейсон. Я родился в Наревке, деревне на северо-востоке Польши, под Белостоком, недалеко от границы с Беларусью. К тому времени – фактически более двухсот лет – там жили несколько поколений моих предков.

Родители были порядочными и трудолюбивыми людьми, привыкшими полагаться только на собственные силы. Моя мама Хана была младшей из пяти детей – двух дочерей и трех сыновей. Ее старшую сестру звали Шайна, что на идише означает «красивая». И тетя, в отличие от мамы, действительно была красивой, что сказывалось на отношении к ней родителей и всех остальных. Конечно, родители любили всех детей, но Шайну считали слишком красивой для физического труда, а мою маму – нет. Помню, как она рассказывала, что в жару носила тяжелые ведра с водой для работников в поле. Это обернулось удачей как для нее, так и для меня – именно на тех полях мама впервые обратила внимание на будущего мужа.

Несмотря на то что инициативу проявил мой отец, их брак должны были устроить родители – по крайней мере, сделать вид, что устроили. Таков был обычай в Восточной Европе того времени. К счастью, родители с обеих сторон остались довольны выбором детей. Вскоре, когда маме исполнилось шестнадцать, а отцу, Моше, восемнадцать, они поженились.

Для мамы жизнь в браке почти ничем не отличалась от той, что была в родительском доме. Она продолжила заниматься домашними делами, готовить и убирать – просто теперь вместо родителей и братьев с сестрами заботилась о муже и о родившихся детях.

Как младшему из пяти детей, мать не так уж часто уделяла мне внимание, поэтому больше всего я любил время, когда братья с сестрами уходили в школу, а к нам приходили различные родственницы. Эти женщины рассаживались у очага и вязали или набивали подушки гусиными перьями. Я сидел рядом и наблюдал, как они собирают перья и распихивают их по наволочкам, время от времени встряхивая, чтобы перья распределились равномерно. При этом некоторые пушинки неизбежно разлетались, и моя задача заключалась в том, чтобы вылавливать маленькие перышки, порхавшие в воздухе, как снежинки. Я изо всех сил пытался поймать их, хотя чаще всего они ускользали из рук. Время от времени мне везло, и собравшиеся женщины вознаграждали мои усилия смехом и аплодисментами. Ощипывать гусей – работа не из легких, так что каждое перышко, можно сказать, считалось драгоценным.

Я с нетерпением ждал, когда мама начнет рассказывать подругам разные истории или местные деревенские сплетни. В такие моменты она казалась более спокойной и уверенной, чем обычно.

Несмотря на кучу дел, у нее всегда находилось время проявить любовь к нам, своим детям. Мама пела с нами и, конечно же, следила, чтобы мы выполняли домашние задания. Однажды я сидел за столом, занимаясь арифметикой, и услышал за спиной какой-то шорох. Я настолько погрузился в вычисления, что не заметил, как в комнату вошла мама и начала готовить, что было странно, так как до обеда было далеко. Потом она протянула мне тарелку со специально приготовленной для меня яичницей и сказала: «Ты такой хороший мальчик, что заслуживаешь особенного угощения». До сих пор вспоминаю охватившее меня чувство: надо же – я заставил маму гордиться мной!

Касательно отца: он всегда стремился обеспечить нам хорошую жизнь и считал, что лучшее будущее ожидает нас на заводе, а не в кузнице, где трудились его предки. Вскоре после свадьбы он устроился работать подмастерьем специалиста по станкам на небольшой фабрике, производившей выдувные стеклянные бутылки разных размеров. Там научился делать формы для бутылок, и благодаря трудолюбию, врожденным способностям и целеустремленности его не раз повышали в должности. Однажды владелец фабрики отправил отца на курсы по конструированию инструментов в соседний город Белосток. Судя по тому, что специально для этого случая отец купил новый пиджак, для него это было очень важное событие. В нашей семье вообще нечасто покупали новую одежду.

Дела на стекольной фабрике шли неплохо, и владелец решил расширить дело, переведя его в Краков – процветающий город в четырехстах с лишним километрах к юго-западу от Наревки. В нашей деревне известие об этом вызвало эффект грома посреди ясного неба. В те времена не только молодежь, но и вообще все редко покидали родные края. Мой отец стал одним из немногих работников, переехавших вместе с фабрикой. Планировалось, что он отправится в Краков первым, а когда накопит достаточно денег, перевезет всю семью. Для того чтобы накопить денег и найти подходящее место, ему потребовалось несколько лет, а до тех пор он приезжал к нам каждые полгода или около того.

Когда он уехал из Наревки в первый раз, я был слишком маленьким и не помню этого, зато помню, как он вернулся, чтобы провести с нами несколько дней. Весть о его приезде сразу же разнеслась по всей деревне. Отец был высоким, красивым мужчиной и всегда гордился своей внешностью. Ему понравилась распространенная в Кракове более официальная мужская мода, и он постепенно приобрел несколько элегантных нарядов. Каждый раз, приезжая в гости, облачался в красивый костюм, рубашку и галстук. Его внешний вид производил настоящую сенсацию среди жителей деревни, привыкших к свободной и простой крестьянской одежде. Конечно же, тогда я и не догадывался, что в предстоящие страшные годы эти костюмы помогут сохранить нам жизнь.

Приезд отца всегда был праздником. В эти дни все дома менялось. Для нас, пятерых детей, мать по большей части готовила обычные блюда, зато для него на стол ставилась праздничная посуда, и все усаживались есть вместе. На завтрак всегда подавалось больше яиц, а на ужин – чуть больше мяса. Мы, разинув рот, слушали его рассказы о таких вещах, как водопровод и трамвай, которых раньше не могли и вообразить. И все четверо братьев – Хершель, Цалиг, Давид и я – старались вести себя как можно лучше.

Все мы соперничали за внимание отца, хотя понимали: его любимицей всегда была наша сестра Пеша, что, наверное, неудивительно в семье, где большинство – беспокойные мальчишки. Помню, мы часто ссорились, но Пеша никогда не оказывалась виноватой в этих ссорах, даже если некоторые случались из-за нее. Когда мы начинали дразнить ее сверх меры, отец всякий раз нас одергивал. У Пеши были длинные светлые волосы, которые мама заплетала в толстые косы. Она была тихая и послушная девочка, и я понимаю, почему отец так любил ее.

Из большого города он часто привозил разные подарки. Помню большие коробки конфет с фотографиями величественных исторических зданий и усаженных деревьями бульваров Кракова. Я подолгу рассматривал их, пытаясь представить, каково это – жить в таком шикарном месте.

Поскольку я был младшим, мне всегда доставались поношенные вещи, будь то рубашки, обувь, брюки или игрушки. В один из визитов отец привез нам маленькие детские портфели. Увидев, как братья разбирают свои, я подумал, что мне снова придется ждать, пока кто-то из них передаст мне свой. Всегда казалось, что это несправедливо. Однако в тот раз меня ожидал сюрприз: в одном из портфелей лежал портфель поменьше, специально для меня. Я был счастлив.

Несмотря на то что отец приезжал всего на несколько дней, он всегда выделял время и для меня. Ничто не радовало так, как прогулка с ним до дома его родителей, во время которой нас то и дело приветствовали его знакомые. Он всегда сжимал мою руку в своей и перебирал мои пальцы. Это походило на тайные сигналы – о том, как сильно он любит меня, своего младшего ребенка.

Самым старшим из нас был Хершель, за ним Бецалель, которого все называли Цалигом, сестра Пеша, Давид и я. Крупного, сильного и смелого Хершеля я часто представлял библейским Самсоном. Родители же говорили, что он та еще заноза. Подростком он часто бунтовал, отказывался ходить в школу и хотел заниматься чем-то более «полезным». Когда отец уже работал в Кракове, родители решили, что и Хершелю лучше переехать. По этому поводу я испытывал смешанные чувства. С одной стороны, было жаль, что старший брат уезжает, а с другой, я понимал, что он доставлял немало беспокойств маме и ему лучше быть с отцом. Хершелю городская жизнь понравилась, и он, в отличие от отца, редко приезжал в деревню.

Что касается Цалига, он во многом был противоположностью жесткому и напористому Хершелю – мягкий и добрый ребенок. Будучи на шесть лет старше меня, он вполне мог настаивать на своем, но предпочитал не делать этого. Не помню, чтобы он хоть раз упрекнул меня в назойливости, хотя я умел быть надоедливым и приставучим младшим братом. Он даже разрешал мне гулять с ним вдвоем по улицам. Цалиг хорошо разбирался в технике, и потому казался мне кем-то вроде супергероя. Однажды он соорудил радио на кристаллах вместо электричества, ловившее передачи из Варшавы, Белостока и даже Кракова. И сделал весь аппарат целиком, в том числе корпус и принимавшую сигналы длинную проволочную антенну. Когда я надел наушники, которые торжественно вручил мне Цалиг, и услышал, как за сотни километров от нас раздается знаменитый краковский полуденный сигнал трубача, эти звуки показались настоящим волшебством.

Однако самым частым моим товарищем по играм был Давид, с которым нас разделяло чуть больше года. Помню, он рассказывал, как качал мою колыбель, когда я плакал, будучи младенцем. Мы почти все время держались вместе. Но и дразнил он меня нередко – похоже, это было одним из его любимых занятий. Когда я попадался на одну из его многочисленных уловок и на моих глазах выступали слезы досады, брат ликующе ухмылялся. Однажды, когда мы ели лапшу, он сказал, что это на самом деле червяки. И рассуждал так долго и серьезно, что в конце концов убедил меня. Я подавился, и меня едва не вырвало, а Давид залился смехом. Впрочем, прошло совсем немного времени, и мы снова стали лучшими друзьями… пока Давид не придумал, как еще посмеяться надо мной.

В те годы в Наревке проживало около тысячи евреев. Я с нетерпением ждал службы в синагоге, которую посещал с особенно близкими мне бабушкой и дедушкой по материнской линии. Мне нравилось слышать, как по всему зданию разносятся молитвы. Раввин начинал службу сильным, энергичным голосом, который вскоре сливался с голосами прихожан. Каждые несколько минут его голос снова повышался, когда он выкрикивал строчку или две, на которые нужно было ориентироваться в молитвеннике. В другие времена казалось, что каждый член общины предоставлен сам себе. Создавалось ощущение, будто мы едины и при этом каждый общается с Богом наедине. Наверное, постороннему человеку это могло показаться странным, а нам представлялось совершенно естественным и правильным. Иногда поляки-христиане, описывая какое-нибудь хаотичное событие, говорили: «Это похоже на еврейское собрание». Причем не обидно и без ноток враждебности. Просто в те мирные времена так подчеркивалось различие с людьми, чьи религиозные обычаи сильно отличались от обычаев тех, кто говорил.

Христиане и евреи в Наревке жили бок о бок, в гармонии, хотя я довольно рано понял: гуляя в своей обычной беззаботной манере по улицам во время Страстной недели (перед Пасхой), я уж слишком искушаю судьбу. Это единственный период, когда соседи-христиане начинали относиться к нам иначе – будто мы, евреи, вдруг стали врагами. Меня в те дни могли порой обидеть даже обычные товарищи по играм.

Они швырялись камнями и обзывали разными жестокими словами вроде «христоубийцы». Я не видел в этом никакого смысла, потому что знал: Иисус Христос жил много веков назад, зато сейчас понимаю, что моя личная жизнь отступала для них на задний план и я становился прежде всего воплощением еврейства. Любой еврей в их понимании – это прежде всего еврей, и, следовательно, ответственен за смерть Иисуса. К счастью, вражда длилась всего несколько дней в году, а в остальном мы в Наревке жили мирно. Конечно, были исключения. Помню, жившая через дорогу от нас женщина всегда бросала камни в меня и в моих еврейских приятелей только за то, что мы ходили по тротуару перед ее домом. Наверное, считала, что даже простое соседство с евреем уже навлекает несчастье. Я научился всякий раз, приближаясь к ее дому, переходить на другую сторону дороги. Остальные соседи были гораздо добрее. Так, например, одна семья каждый год приглашала нас посмотреть, как они украсили рождественскую елку.

В целом Наревка в 1930-е годы казалась вполне неплохим и даже идиллическим местом, подходящим, чтобы в нем расти. С заката пятницы до заката субботы евреи соблюдали шаббат. Мне нравилась тишина, наступавшая после закрытия магазинов и предприятий, желанная передышка от будничной рутины. После службы в синагоге люди сидели на крыльце, болтали и грызли тыквенные семечки. Когда я проходил мимо, меня часто просили спеть, потому что я знал много мелодий и обладал хорошим детским голосом, который потерял в подростковом возрасте.

С сентября по май по утрам я посещал государственную школу, а после обеда ходил в хедер, еврейскую школу, где мы изучали иврит и Библию. Перед одноклассниками по хедеру у меня было преимущество – я уже слышал, как заданные там уроки повторяли мои братья, а я за ними, даже не зная сути того, что они говорят. Родители записали меня в хедер в пятилетнем возрасте.

Господствующей религией в Польше был католицизм, он играл важную роль и в посещаемой мной государственной школе. Когда одноклассники-католики читали молитвы, мы, евреи, должны были стоять и молчать. Легче сказать, чем сделать: нас часто отчитывали за то, что мы перешептывались или в шутку толкали друг друга, тогда как, по идее, должны были стоять словно статуи. Получить даже небольшое замечание было довольно рискованным делом, поскольку учительница охотно рассказывала обо всех наших прегрешениях родителям. Иногда мама знала, что я напроказничал, еще до моего возвращения домой к обеду. Она никогда не шлепала меня, однако у нее были свои способы выразить недовольство. Мне не нравилось, когда она сердилась, поэтому я старался в основном вести себя хорошо.

Однажды мой двоюродный брат Йоссель спросил учителя, можно ли ему поменять имя на Юзеф в честь Юзефа Пилсудского, польского национального героя. Учитель сказал, что еврею не разрешается иметь польское имя. Я не понимал, зачем кузену менять имя, которое на идише означает «Иосиф», на то же, только в польском варианте, да и ответ учителя меня не удивил. Просто такова была жизнь.

Вторым домом для меня стал дом нашего соседа, портного Лансмана. Особенно нравилось наблюдать, как он умело прыскает изо рта водой на одежду, которую гладит. Причем все члены семьи были искусными портными – и он сам, и его жена, и их четверо сыновей. За работой они пели, а по вечерам играли вместе на музыкальных инструментах. Их семья казалась мне настолько идеальной, что меня удивило решение их младшего сына, сиониста, покинуть дом и отправиться в далекую Палестину. Зачем уезжать так далеко от семьи и отказываться от совместной работы и музыки? Теперь я понимаю: это спасло ему жизнь. Остальные – и мать, и отец, и братья – погибли во время Холокоста.

Тогда в Наревке не было почти ничего из того, что мы сегодня считаем предметами первой необходимости или удобствами. Улицы были мощенными булыжником или вовсе без покрытия, большинство зданий – одноэтажными и деревянными, люди ходили пешком или ездили верхом на лошадях и в повозках. До сих пор помню, как в 1935 году, когда мне исполнилось шесть лет, пришло такое чудо, как электричество. Каждый дом должен был определиться, пользоваться им или нет. После долгих обсуждений родители приняли смелое решение подключиться к сети. Одинокий провод вел к розетке, установленной прямо посреди потолка. Казалось невероятным, что вместо керосиновых ламп у нас теперь стеклянная лампочка, при свете которой можно читать по ночам. Чтобы включить и выключить ее, нужно было лишь потянуть за шнур. Когда я думал, что родители не смотрят, я забирался на стул и дергал за шнур, чтобы лишний раз подивиться тому, как словно по волшебству появляется и исчезает свет. Поразительное зрелище.

В остальном, несмотря на чудеса электричества, жизнь в Наревке оставалась такой же, какой была на протяжении нескольких предыдущих веков. Водопровода в доме не было, в суровые зимы я научился как можно дольше откладывать поход в уборную. Одна большая комната в доме служила одновременно и кухней, и столовой, и гостиной, и даже спальней. Уединение в том смысле, в каком мы воспринимаем его сегодня, нам было совершенно чуждо. Мы все делили одну большую кровать – моя мать, братья, сестра и я.

Воду набирали из колодца во дворе: опускали ведро до всплеска, а затем крутили ворот. Особая задача состояла в том, чтобы не расплескать много воды по дороге домой. Для того чтобы удовлетворить все потребности, приходилось ходить до колодца и обратно несколько раз в день. Также я собирал яйца, складывал в поленницу нарубленные Цалигом дрова, сушил вымытую Пешей посуду и выполнял поручения матери. Чаще всего именно я ходил в сарай деда, чтобы принести кувшин молока от его коровы.

В нашей деревне на краю Беловежской пущи жили фермеры и кузнецы, мясники и портные, учителя и лавочники – все они простодушные и трудолюбивые люди, как евреи, так и христиане, жизнь которых вращалась вокруг семьи, религиозных праздников и сезонов сева и жатвы.

Евреи дома говорили на идише, в общественных местах на польском, а в религиозной школе или в синагоге – на иврите. От родителей я немного выучился и немецкому, хотя тогда мы представить не могли, что это знание нам очень пригодится.

Так как польские законы, как было на протяжении многих веков в Европе, запрещали евреям владеть землей, мой дед по материнской линии Якоб Мейер арендовал поля у Восточной православной церкви и долгое время кормил семью, занимаясь физическим трудом – сажал и выкапывал картофель, косил сено. Сидя в его телеге, заваленной тюками, я ощущал себя настоящим землевладельцем. После отъезда отца в Краков мама все больше полагалась на помощь родителей. Дед часто приходил к нам домой с картофелем, свеклой и другими продуктами со своего огорода, чтобы мы, его дочь и внуки, не голодали. Но и тогда матери приходилось много работать, ведь ей, по сути, нужно было одной содержать всех. Кормить, одевать, следить за чистотой и за тем, чтобы у нас были необходимые для школы принадлежности, – это само по себе было огромной работой. И у нее никогда не оставалось времени на себя.

В Наревке все друг друга знали, как и знали, чем зарабатывают на жизнь соседи. Мужчин часто называли по роду занятий, а не по фамилиям. Так, например, моего деда по отцовской линии звали Якобом-кузнецом, а нашего соседа – Лансманом-портным. К женщине часто обращались по имени мужа – например, жена Якоба; детей иногда называли по имени родителей, бабушек или дедушек. Люди не воспринимали меня как Лейба Лейзона. Они даже не думали обо мне как о сыне Моше и Ханы, а называли эйниклом, то есть внуком, Якоба Мейера. Этот простой факт многое говорит о мире, в котором я рос. Это патриархальное общество, где уважали и даже почитали возраст, особенно если за возрастом, как в случае деда, стояли годы упорного труда, заботы о семье и преданности вере. У меня всегда распрямлялись плечи, и весь я становился немного выше, когда меня называли эйниклом Якова Мейера.

Каждый раз во время шаббата, в пятницу вечером и субботу утром, стоя на службе в синагоге рядом с дедом, я склонял голову вслед за ним и следовал всем его указаниям во время молитвы. До сих пор помню, как смотрел на него снизу и думал, какой же он сильный и высокий и как похож на прикрывающее меня гигантское дерево. Песах мы всегда отмечали в доме родителей моей матери. Так как я был младшим внуком, мне всегда выпадала особая и волнующая честь задавать четыре традиционных вопроса праздничной службы. Произнося вопросы на иврите, я изо всех сил старался не ошибиться, ощущая на себе оценивающий взгляд дедушки, а потом с облегчением вздыхал, зная, что оправдал его ожидания. Мне повезло быть его внуком, и я всегда хотел заслужить одобрение, доказать, что достоин его внимания. Особенно мне нравилось проводить ночи только с бабушкой и дедушкой. Я спал в их кровати и радовался, что не нужно делить кровать с братьями и сестрой, как дома. Как же я обожал быть в центре их внимания!

Находясь под защитой любящей семьи и близких, я почти ничего не знал о гонениях, которым на протяжении веков подвергались евреи в Наревке и в других поселках и городах от рук то одного, то другого правителя. В начале 1900-х годов мои родители были свидетелями погромов, после которых многие евреи Наревки уехали в Америку, в том числе братья матери, Моррис и Карл. Даже не зная языка, они верили: в Соединенных Штатах их ждет лучшее будущее. Через несколько лет навстречу новой жизни туда же уехала их красавица сестра Шайна.

Мои родители не понаслышке знали и о Великой войне 1914–1918 годов, которую до 1939 года не называли Первой мировой, ведь никто и представить не мог, что всего через двадцать лет после этой кровавой бойни мир погрязнет в еще более ужасном конфликте. Во время Великой войны оккупировавшие Польшу немецкие солдаты относились ко всем полякам примерно одинаково, независимо от веры. Тогда мужчин из Наревки и многих других деревень призвали на принудительные работы. Мой отец работал у немцев на узкоколейной железной дороге, по которой перевозили пиломатериалы и другие грузы из нашего района в Германию. В 1918 году она потерпела поражение, и оккупационные войска вернулись на родину.

Сейчас, оглядываясь назад, можно утверждать: мои родители и многие другие жители совершили ужасную ошибку, полагая, будто немцы будут относиться к ним так же, как и во время Первой мировой войны. Они думали, что это окажутся такие же люди – мужчины, выполняющие воинскую обязанность и в первую очередь мечтающие вернуться к женам и детям. Люди, у кого хоть что-то просыпается внутри в ответ на доброту и гостеприимство. Подобно тому, как люди думали обо мне в связи с моим дедом и возлагали на меня определенные надежды, оценивая в первую очередь по деду, мы думали и о немцах, вошедших в Польшу в 1939 году, – ориентируясь на тех, кто приходил до них. А как иначе думать с точки зрения логики? В конце концов, чему можно доверять, как не собственному опыту?

Когда я вспоминаю место, где вырос, ту деревню, подарившую столько сокровенных воспоминаний, на ум приходят слова песни на идише, которую я пел вместе с Лансманом и его сыновьями. Она называется «Ойфн припетчик», что в переводе означает «У очага». В ней под довольно грустную мелодию рассказывается, как раввин учит юных учеников еврейскому алфавиту, подобно тому, как меня обучали этим буквам в хедере. Песня завершается зловещими словами, когда раввин предупреждает:

По вечерам, когда я пел ее с Лансманами, эти слова казались древней историей. Мне и в голову не приходило, что они предсказывают неизбежное и страшное будущее.

Трудно представить мир без самолетов или автомобилей, мир, в котором люди всю жизнь проводят в одном и том же регионе и редко уезжают дальше, чем на несколько километров от родной деревни, мир без интернета или хотя бы без телефона. Но, должен признать, я с особой теплотой лелею воспоминания о маленьком мирке, где провел первые годы детства. Это было место, наполненное любовью и семейным теплом. Предсказуемость и рутина делали редкие удивительные моменты особенно запоминающимися. Вспоминая тот образ жизни, теперь уже такой далекий, я испытываю чувство тоски, особенно по бабушкам и дедушкам, тетям и дядям, двоюродным братьям и сестрам.

Из рассказов отца у меня в голове сложился сказочный образ города Кракова, расположенного в пятистах шестидесяти километрах (и нескольких световых годах) от той жизни, которую я знал в Наревке. Наверное, отцу было тяжело осознавать, какое бремя он взвалил на мать, оставив нас на столь долгое время. Однако мама понимала: он работает ради нашего лучшего будущего, и мы терпеливо ждали, пока отец накопит достаточно денег для переезда. Наконец, после пяти лет упорного труда, весной 1938 года он прислал за нами. Я был в восторге. Будучи восьмилетним ребенком, я обожал приключения. Я знал, что в большом городе их будет предостаточно, да сама возможность жить рядом с отцом казалась самой замечательной на свете. Ведь я так редко видел его начиная с трех лет! Поэтому с волнением и без всяких опасений помахал на прощание бабушкам, дедушкам, тетям, дядям, двоюродным братьям и сестрам, готовый погрузиться в новую жизнь. Я представлял, как буду приезжать в гости к родственникам. И так, не оглядываясь, отправился в свою первую поездку на поезде вместе с матерью, братьями и сестрой.

До этого я никогда не выезжал за пределы родной деревни, тем более на поезде. Все в этой поездке казалось захватывающим: звуки, скорость, проносящиеся перед глазами пейзажи. Я был готов – или думал, что готов, – ко всему, что будет дальше.

Не помню точно, сколько длилась поездка, помню лишь, что довольно долго – по крайней мере несколько часов. Помню, что каждый момент был для меня преисполнен очарования. Мир казался таким огромным, а мы всего-то проехали несколько сотен километров. Когда стемнело, я испугался, что что-то пропущу, если не буду вглядываться в окно. Было далеко за одиннадцать вечера, когда поезд прибыл на вокзал Кракова. Отец уже ждал нас на перроне, и мы бросились к нему в объятия. Потом погрузили багаж на поджидавшую нас тележку и столпились возле извозчика. Меня поразило, что в столь поздний час, когда мне уже давно пора спать, повсюду ездили трамваи и ходили пешеходы. «Почти приехали», – заверил отец, когда мы пересекали реку Вислу, протекавшую через весь город. Пока лошадь стучала копытами по мощеным улочкам невероятного города, я наконец-то сдался перед желанием поспать. Я впитал все, что мог впитать за один день.

Через несколько минут мы добрались до места назначения. Наше новое жилище располагалось в многоквартирном здании на улице Пшемыслова, дом 13, к югу от реки. В доме проживали сотрудники стекольного завода, где работал отец. Квартира наша находилась на первом этаже. Как и в доме в Наревке, в ней было всего две комнаты – спальня и гостиная, – но жилая площадь гораздо больше. Больше всего меня поразил водопровод. Пока мы не рухнули в постель, отец провел нас в коридор, чтобы показать ванную комнату, которую нам предстояло делить с тремя другими семьями. Он потянул за цепочку, а я с широко распахнутыми глазами взирал на то, как унитаз наполняется водой. До этого я считал величайшим изобретением электрическую лампочку, а теперь, когда понял, что больше не придется ходить темной ночью на улицу по нужде, решил, что лампочка и электричество все же уступают унитазу и водопроводу. Дергая за цепочку и наблюдая, как плещется в унитазе вода, я думал, что это самое необычное изобретение, какое только может быть. Тот день был полон чудес.

Исхудалый и мрачный мужчина медленно поднялся по лестнице и остановился в дверях квартиры. Я узнал его, только когда он зашел внутрь и рухнул на стул. Это был отец – точнее, то, во что он превратился за несколько недель. Все мы – мама, сестра, братья – бросились его обнимать, но радость длилась недолго. На смену быстро пришел страх – страх о том, что теперь будет с нами и с моим старшим братом.

Отец рассказал, что они с Хершелем присоединились к толпе беженцев, идущих на север и восток. Решив опередить немецкие танки и немецких солдат, они шли целыми днями с рассвета до ночи, останавливаясь отдохнуть лишь на несколько часов в полях, где находили единственную доступную еду – кукурузные початки, которые срывали со стеблей и ели сырыми. При приближении к какому-нибудь городу среди беженцев разносился слух, что немцы уже вошли в этот город. С ужасающей быстротой они захватили всю западную часть Польши и продвигались на восток.

Молодой и сильный Хершель мог идти быстрее отца, тогда как отец сильно беспокоился по поводу оставленных жены и детей. Поэтому они решили, что Хершель пойдет один до Наревки, а отец вернется в Краков и попытается устроиться в оккупации. Обратный путь был опасным и медленным, но в конце концов ему удалось добраться до дома. Я очень радовался его возвращению.

Между тем, по мере того, как немцы осваивались в Кракове, евреев все чаще высмеивали в различных оскорбительных карикатурах. Появились унизительные плакаты на польском и немецком языках, изображавшие нас как гротескных, грязных существ с большими кривыми носами. Для меня все это казалось лишенным всякого смысла. У нас было не так много одежды, но мама старалась поддерживать ее в чистоте, и уж никогда мы не ходили грязными. Я поймал себя на том, что внимательно изучаю наши носы – ни один не был таким уж большим. Я не мог понять, зачем понадобилось нас высмеивать и изображать не такими, какие мы на самом деле.

Стремительно множились различные ограничения. Казалось, евреям запрещается почти все. Сначала – сидеть на скамейках в парках, а затем и вовсе запретили посещать парки. В трамваях огородили места для поляков-неевреев в передней части вагона и для евреев в задней. Поначалу ограничение меня только раздражало. Из-за него я не мог играть с приятелями в догонялки с кондуктором. Однако вскоре прекратились и остальные игры. Евреям вообще запретили пользоваться общественным транспортом. Мальчишки, кого раньше нисколько не волновало то, что я еврей, один за другим отворачивались от меня. Потом начали бормотать неприятные слова, когда я подходил. Наконец один из самых жестоких бывших приятелей заявил, что они не потерпят в своих рядах еврея и никогда не будут играть с ним.

Среди неразберихи и неопределенности первых недель немецкой оккупации незамеченным прошел мой десятый день рождения, 15 сентября 1939 года. К счастью, Краков избежал разрушительных бомбардировок, которым подверглись Варшава и другие города; но и без этого на улицах царил ужас. Немецкие солдаты действовали безнаказанно. Нельзя было предугадать, что произойдет в следующий момент. Они грабили еврейские лавки, выгоняли хозяев из квартир и вселялись, конфискуя имущество прежних владельцев. Особой целью были евреи-ортодоксы. Солдаты хватали их на улице, избивали, состригали бороды и локоны-пейсы (пеот) – просто ради развлечения или того, что считали развлечением. Находились и поляки, решившие поживиться на этой волне. Однажды несколько человек ворвались к нам в дом, чтобы занять квартиру еврейской семьи, сбежавшей в Варшаву. Они стучали в дверь, а когда отец отказался передать им оставленный той семьей ключ, просто взбежали по лестнице, ворвались внутрь и разгромили квартиру.

Затем на сцену вышли нацистские предприниматели в надежде нажиться на несчастье еврейских владельцев фабрик, которым больше не разрешалось иметь свое дело. Одной из таких целей стал стекольный завод, где работал отец. Захвативший компанию нацистский бизнесмен немедленно уволил всех рабочих-евреев, кроме отца, которого пощадили, поскольку он говорил по-немецки. Новый владелец сделал его официальным связным, что-то вроде переводчика, между собой и поляками-христианами, которым все еще разрешалось работать. Впервые за несколько месяцев отец стал выглядеть немного увереннее. Он утверждал, что война продлится недолго и, поскольку у него есть работа, опасность нам не грозит. По его предсказаниям все должно было закончиться к следующему году, а может, и к концу этого. Как немцы ушли под конец Великой войны, так уйдут снова. Подозреваю, что еврейские родители по всему Кракову рассказывали своим детям такие истории – возможно, чтобы успокоить не только детей, но и себя. Мой отец по-прежнему совершал ту же ошибку, что и многие другие, полагавшие, будто эти немцы ничем не отличаются от тех, которых они видели раньше. Он не имел, да и не мог иметь никакого представления о безграничной бесчеловечности и злобе нового врага.

Однажды вечером в нашу квартиру без предупреждения ворвались два сотрудника гестапо, немецкой тайной полиции. Поляки, разграбившие квартиру наших соседей, сообщили им, что мы евреи и что мой отец отказался отдавать им ключ. Таким образом они отомстили.

На наших глазах эти бандиты, которым было лет восемнадцать, не больше, всячески издевались над отцом, требуя, чтобы он сказал, где спрятал ключ: били посуду и опрокидывали мебель. Потом прижали его к стене и потребовали признаться, где мы храним деньги и драгоценности. Наверное, они даже не осматривали нашу скромную квартиру, а просто действовали из тех расистских убеждений, согласно которым все евреи хранят какие-то богатства. Несмотря на жестокость, отец считал, что сможет их образумить с помощью спокойных логических рассуждений и убедить, что у нас нет ни денег, ни драгоценностей.

«Оглянитесь вокруг, – сказал он. – По-вашему, мы богачи?»

Поняв, что логические доводы не действуют, он усугубил ситуацию обещанием пожаловаться их начальству – тем нацистским чиновникам, которых знал на заводе. Угрозы их только раззадорили. Они стали избивать отца голыми кулаками, повалили на пол и принялись душить. Мне стало плохо, захотелось убежать, чтобы не смотреть на это жестокое зрелище, однако ноги не двигались. В глазах отца, беспомощно лежавшего на полу перед женой и детьми, отражались шок и стыд. Гордый и трудолюбивый человек, перевезший семью в Краков в поисках лучшей жизни, был бессилен перед нацистскими головорезами, посмевшими ворваться в его дом. И тут не успел я понять, что происходит, как бандиты вытащили отца из квартиры, спустили по лестнице и скрылись с ним в ночи.

Это были самые страшные мгновения в моей жизни.

Много лет после случившегося у меня перед мысленным взором всплывали те ужасные сцены. В каком-то смысле этот сжимающий сердце эпизод стал не только предвестником, но и символом последующих невероятных злодеяний. До того момента, когда я увидел отца избитым, лежащим на полу в крови, мне казалось, я в безопасности. Я понимаю, насколько иррациональными казались мои надежды с учетом того, что я видел вокруг, но до того вечера я думал, будто у меня какой-то особенный иммунитет и насилие обойдет меня стороной. До того момента, когда я увидел, как на моих глазах жестоко расправились с моим отцом, я мыслил иначе. Но тогда прозрел, и это убедило меня, что нельзя быть пассивным, нельзя просто ждать, пока немцев победят.

Нужно действовать.

Нужно найти отца.

В последующие дни мы с Давидом прочесали весь Краков, пытаясь узнать, куда гестаповцы отвели его. Мы побывали в каждом полицейском участке и правительственном учреждении, во всех местах, где снаружи висел нацистский флаг. Так как мы с братом говорили по-немецки, а о злодеяниях немцев пока знали мало, то смело обращались к любому немцу, который мог что-то знать. Лишь сейчас я понимаю, что мы вели себя попросту безрассудно. Подходя к очередному солдату, мы подвергали жизнь опасности. Но, несмотря на все усилия, ничего не добились. Никто не признался, что в курсе ареста отца, не говоря уже о том, чтобы рассказать, где его держат. Это был худший из возможных кошмаров. Мы с Давидом и Пешей обратились к адвокату, которого умоляли помочь. Тот отправил нас домой, пообещав найти нашего отца, хотя сам не имел ни малейшего представления, с чего начинать.

С каждой неудачей страх внутри нарастал. Я изо всех сил старался скрывать его и казаться сильным ради мамы, но иногда она будила меня по ночам, когда мне снился очередной кошмар, и я вновь переживал те ужасные моменты, когда отца избивали у меня на глазах. Я старался не задумываться об очевидном: если нацисты так смело лупили кого-то у всех на виду, что они могли сделать, когда на них никто не смотрел? Когда я думал о его страданиях, меня начинало мучить чувство вины из-за надежды на то, что он жив. Мне не хотелось, чтобы его еще больше избивали или пытали. Насколько вообще велик шанс на его возвращение?

По мере того как дни сменялись неделями, а вероятность найти отца уменьшалась, наше положение становилось все более отчаянным. Раньше у отца был сберегательный счет в краковском банке, но эти средства пропали, когда все еврейские накопления перешли в собственность нацистов. Почти исчезли и небольшие деньги, остававшиеся у нас. На случай непредвиденных обстоятельств мы хранили десять золотых монет, которые бабушка передала матери перед тем, как мы покинули Наревку. Одну за другой мама обменивала их на еду. Скоро исчезли все монеты, а вместе с ними – наш единственный небольшой запас денег.

Мама находилась в отчаянии и мучилась от страха и тревоги. Она едва не сломалась в оккупированном врагами городе, вдали от большой семьи и без поддержки родственников. Особенно тяжело приходилось по ночам, когда не нужно было никого кормить и ни о ком заботиться. Мама беспокойно ворочалась в постели, а я буквально ощущал, как в ее голове роятся вопросы: «Что теперь делать? Как мы будем жить дальше?» Мне хотелось как-то помочь ей, облегчить страдания и показать, что она может положиться на меня. Но вряд ли попытки младшего ребенка храбриться внушали ей какую-то уверенность. Она осталась одна, и на нее легло непосильное бремя единоличной ответственности за сохранение своей жизни и жизни своих детей.

В начале декабря 1939 года нацисты заявили, что евреям отныне запрещается посещать школу. Услышав о новом ограничении впервые, я даже ненадолго повеселел. Какой десятилетний ребенок не обрадуется нескольким дням отдыха от школы? Однако чувство это продлилось недолго. Я быстро понял, насколько велика разница между тем, чтобы не ходить в школу пару дней, и тем, чтобы вообще больше никогда ее не посещать. Так нацисты в очередной раз отнимали у нас то ценное, что оставалось.

Вместе с Давидом и Пешей я принялся искать работу, что было нелегко, ведь тем же самым занималось множество еврейских детей. Давиду удалось устроиться помощником водопроводчика: он носил его инструменты и помогал во многих делах. Сестра убирала дома. Я вызвался наклеивать этикетки на бутылки в компании по производству безалкогольных напитков, и за это в конце рабочего дня в качестве оплаты мне выдавали одну бутылку газировки. Я приносил ее домой, чтобы поделиться со всеми.

Однажды днем, возвращаясь с работы, я вдруг заметил среди прохожих одного из тех гестаповцев, которые ворвались к нам. Я не мог ошибиться! Не знаю, что на меня нашло, но я побежал следом и стал умолять рассказать, куда увели отца. Грозный бандит смотрел на меня с презрением, будто я был меньше ворсинки на его мундире. Знай я лучше, что представляют собой подобные типы, испугался бы за свою жизнь. Но я не знал, и, возможно, моя смелость произвела на него впечатление, поскольку он сообщил, что отец в тюрьме Святого Михаила. Я забежал за Давидом, и вместе мы помчались в центр города к запретному зданию. Конечно, нам не разрешили с ним увидеться, но подтвердили – он действительно там, и одно осознание того, что отец жив, придало ощущение цели. Если он каким-то образом продержался, и мы сможем. Потом мы с Давидом почти каждый день ходили в тюрьму, относя свертки с едой, заботливо приготовленные и упакованные мамой. Сейчас, вспоминая об этом, я понимаю: гестаповец мог совершенно спокойно солгать, и я бы ничего не узнал, однако по какой-то причине сказал правду.

Через несколько недель, казалось бы, без всяких причин отца выпустили из тюрьмы. Едва он вошел в дверь, мы безумно обрадовались и испытали облегчение. Вместе с тем радость омрачала и неожиданная грусть. Было заметно, что пережитое изменило его, и дело не только в том, что он похудел и ослаб; он изменился в корне. Нацисты лишили его и сил – хотя в последующие годы он обнаружит в себе большой их запас, – и уверенности, и чувства собственного достоинства, которые придавали бодрость. Теперь он мало говорил и ходил с опущенным взглядом. Он потерял не только работу на стекольном заводе, но и кое-что более ценное – человеческое достоинство. Я был потрясен до глубины души, видя, как отец переживает поражение. Если он не смог противостоять нацистам, как смогу я?

К концу 1939 года я понял: предсказание отца было ошибочным. Положение наше казалось ужасным во всех отношениях, и все признаки указывали на то, что война продлится долго. Нацисты, словно не довольствуясь тем, что уже сделали евреям, ежедневно придумывали новые унижения. Если навстречу по тротуару двигался немецкий солдат, еврей должен был сойти с тротуара и подождать, пока тот пройдет мимо. Начиная с ноября всех евреев от двенадцати лет и старше обязали носить нарукавные белые повязки с голубой звездой Давида, которую раздавали в Еврейском комитете – органе, учрежденном нацистами для решения еврейских вопросов. Тем, кого ловили без повязки, грозил арест, а также, скорее всего, пытки и смерть.

Пока мне не исполнилось двенадцать, я повязку не носил. Потом, став достаточно взрослым, решил и дальше не носить. Несмотря на то что увиденное и пережитое поколебало мою уверенность в себе, бывали моменты, когда я не подчинялся правилам и втайне задирал нос перед врагами. В каком-то смысле я использовал против них их собственные стереотипы, ведь ничто в моей внешности не выдавало еврея. Густые темные волосы и голубые глаза делали меня похожим на обычного польского мальчика. Время от времени я садился на скамейку в парке, чтобы доказать, что могу делать то, что хочу, в наивной манере сопротивляясь. Конечно, я не осмеливался делать такого, когда рядом находились те, кто знал меня. Мальчишки, с кем я раньше играл, теперь отворачивались. Не знаю, выдали бы они меня, хотя, скорее всего, выдали бы в попытке стереть память о том, что когда-то дружили с евреем. Я смотрел, как они по утрам идут в школу, будто ничего не изменилось – для меня же изменилось все. Я больше не был тем счастливым и озорным мальчишкой, который с радостью ждал возможности бесплатно покататься на трамвае. Каким-то образом само существование евреев стало препятствием на пути Германии к мировому господству.

Отец нашел способ бросить вызов нацистам и одновременно помочь нам выжить, пусть и незаконно. Он работал тайком, в обход отчетности, в стекольной компании на улице Липова. Однажды его отправили через дорогу, в дом номер 4 по Липовой улице, где располагалась фабрика эмалированной посуды и где до войны он иногда ремонтировал инструменты и оборудование. Новому владельцу, нацисту, потребовалось вскрыть сейф. Не задавая вопросов, отец просто достал нужные инструменты и быстро взломал сейф. И это оказалось самым удачным поступком в его жизни, так как совершенно неожиданно этот нацист предложил ему работу.

Я часто спрашивал себя, о чем в тот момент думал отец. Испытал ли облегчение или только тревогу по поводу того, что этот человек прикажет делать дальше? Он понимал: никакой заработной платы ему не получить, деньги будут попадать в руки нациста. Иными словами, принять предложение о работе означало трудиться бесплатно, но, с другой стороны, это был шанс защитить себя и семью. Возможно, в следующий раз кто-то и встанет между ним и очередными гестаповцами, которым вздумается ломиться в его дверь. В любом случае попробовать стоило, отказывать – не вариант. Может, отец почувствовал, что в этом нацисте есть что-то порядочное. А может, избитый до полусмерти и готовый ухватиться за тончайшую соломинку надежды, он просто подумал: «Делай, что тебе говорят. Не создавай проблем. Покажи свою ценность. Выживай».

Как бы то ни было, отец сразу согласился. И тем самым принял решение, имевшее невообразимые последствия.

Нацистским бизнесменом, чей сейф он взломал и который нанял его, был Оскар Шиндлер.

Оскара Шиндлера называли по-разному: негодяем, бабником, наживающимся на войне дельцом, пьяницей. Когда он дал работу моему отцу, я не знал ни одного из этих прозвищ, да и было бы все равно, если бы знал. В Кракове было полно немцев, желающих нажиться на войне. Шиндлер имел для меня какое-то значение только потому, что нанял отца.

Благодаря удачному случаю со вскрытием сейфа отец стал одним из первых еврейских рабочих в той компании, которую Шиндлер сначала арендовал, а затем, в ноябре 1939 года, взял в управление у обанкротившегося еврейского бизнесмена по имени Авраам Банкир. Из двухсот пятидесяти рабочих, нанятых им в 1940 году, евреями были только семь, остальные – поляки. Он переименовал компанию в Deutsche Emalwarenfabrik, то есть «Немецкий завод эмалированной посуды» – название, рассчитанное на немецких военных подрядчиков. Краткое название – Emalia («Эмалия»). Для ведения войны армии требовались не только оружие и пули. Будучи сообразительным предпринимателем, Шиндлер ухватился за представившуюся возможность и начал производить эмалированные кастрюли и сковороды. Продукция приносила постоянную большую прибыль, тем более затраты на оплату труда сводились к минимуму. Польских рабочих можно было эксплуатировать за низкую плату, а евреев – вообще бесплатно.

Пусть мой отец и не получал денег, зато мог приносить в карманах несколько кусков хлеба или угля. Впрочем, было кое-что еще, гораздо важнее, что я ценил больше всего, даже когда голодал и было трудно думать о чем-то из-за постоянного ноющего чувства в желудке. Работа на Шиндлера означала для отца официальное трудоустройство. То есть, когда его останавливал на улице немецкий солдат или полицейский, собирающийся отправить его на принудительные работы – подметать улицы, таскать мусор или рубить лед зимой, – отец мог спокойно предъявить удостоверение, освобождающее от подобных работ. Оно называлось «бешайнигунг» (Bescheinigung), и документ подтверждал, что отец официально устроен в немецкой компании. Это настоящий показатель статуса и защиты. Конечно, он не делал его неуязвимым перед прихотями нацистских оккупантов, однако по сравнению с безработными предоставлял огромное преимущество.

Не знаю, насколько Шиндлер следил за повседневной работой отца, и все же он определенно понимал: перед ним опытный и изобретательный работник. Умение вскрывать сейфы снискало ему некоторое уважение, и отец продолжал завоевывать его день за днем. Шиндлер мало что понимал в тонкостях производства, да и не хотел учиться. Для этого у него были сотрудники. Отец долгие часы проводил в «Эмалии», а затем отправлялся на вторую смену на прежний стекольный завод. Благодаря этому у нас появлялось небольшое количество еды. Также отец договорился с другом-евреем Воеком, чтобы тот продал несколько его прекрасных костюмов на черном рынке.

Часть денег Воек оставил себе в качестве оплаты за труды, но и оставшегося хватило, чтобы продержаться нашей семье какое-то время.

Тем временем немцы в Кракове ужесточали порядки, еврейские родители уже не могли успокаивать детей словами «Все скоро закончится». Вместо этого распространилась фраза «Ну, если это худшее…». Отец и мать часто повторяли ее как своего рода инструмент выживания – наверное, чтобы не позволять себе совсем уж черных мыслей. Когда нас заставляли отдавать радиоприемники нацистам, мы беззвучно повторяли про себя: «Ну, если это худшее…», как и в тех случаях, когда рядом оказывался немец.

В первые месяцы 1940 года я еще мог относительно свободно разгуливать по улицам Кракова, хотя уже не без страха. Я вполне мог сойти за нееврея, мне еще не исполнилось двенадцати лет, и я не обязан был носить повязку со звездой Давида. Каждый день я невольно засматривался на немецких солдат в полевой серой форме, охранявших нефтяной резервуар через дорогу от нашего дома. Меня, как любознательного ребенка, не могли не заинтересовать их хорошо отполированные винтовки. Немцы были ненамного старше меня и в целом даже довольно дружелюбны. Наверное, то, что я говорил по-немецки, делало меня в их глазах менее подозрительным и более безобидным. Солдаты часто радовались возможности немного поболтать, лишь бы разбавить повседневную скуку, и несколько раз пускали меня в караульное помещение и угощали шоколадом из своего пайка.

Впрочем, в мгновение ока они могли превратиться из добродушных в жестоких и бессердечных. Когда им бывало особенно скучно или когда они слишком много выпивали, то ловили на улице какого-нибудь еврея в традиционной одежде и избивали его. Всякий раз я испытывал стыд и досаду, ведь никак не мог помешать этой чудовищной несправедливости. Почему нацисты нас так ненавидят? У меня было много знакомых, в том числе дедушки, которые носили традиционную одежду. Они были хорошими людьми, в них не было ничего «дьявольского» или грязного, не было причин подвергать их такому насилию. Но нацистские пропагандистские плакаты, развешанные по всему городу, говорили иначе. Из-за изображенных на них скрюченных, покрытых вшами карикатурных персонажей и из-за издевательских надписей многим казалось само собой разумеющимся и даже правильным нападать на любого еврея, пусть он и не был похож на портреты с тех плакатов.

И однажды ночью я испытал гнев этих солдат лично на себе. Кто-то сообщил им, что я – тот самый мальчик, который шутил с ними по-немецки, которого они порой воспринимали как младшего брата и которому иногда позволяли заходить в караулку, – на самом деле еврей. Пока я спал, они ворвались в нашу квартиру, схватили меня за волосы и вытащили из кровати.

«Как тебя зовут? – кричали они. – Ты что, еврей?»

Я ответил, что да. Они дали мне пощечину, будучи в ярости от того, что раньше принимали меня за «нормального» ребенка. К счастью, дальше дело не пошло, и они резко покинули квартиру. Я бросился в объятия матери, трясясь и плача, и на этот раз был единственным, подумавшим: «Ну, если это худшее…»

В мае 1940 года нацисты начали проводить политику «очищения» Кракова, столицы контролируемой Германией территории под названием «генерал-губернаторство», от еврейского населения. Постановили: в городе разрешается остаться только 15 тысячам евреев. В течение следующих месяцев десятки тысяч испуганных евреев отправлялись в отдаленные города и деревни, откуда многие только недавно бежали. Большинство уезжали добровольно, радуясь возможности взять с собой хоть какие-то вещи и избавиться от постоянных издевательств и угроз нацистов.

Мои родители снова попытались найти что-то положительное в новом повороте событий. Они сказали нам, детям, что евреи уезжают в места получше за городом, где меньше народа и где они не будут подвергаться постоянным преследованиям со стороны патрулирующих улицы немецких солдат. Они даже сказали, что уезжающие «добровольно» получают деньги на еду и проезд.

Мне хотелось им верить, но нас, братьев и сестру, уже было не так легко убедить. Если переезд за город настолько выгоден, спрашивали мы, почему мы постоянно пытаемся остаться в Кракове? У родителей не было ответа. Позже Давид передал мне пугающие слухи, что депортированных отправляют вовсе не в деревню, а на погибель. Я разрывался между верой в лучшее и осознанием, что нацисты способны на все. Достаточно вспомнить, как зверски избивали отца.

Поэтому испытал огромное облегчение, узнав, что его работа позволяет нам остаться в городе. Отцовский «бешайнигунг», выданный в «Эмалии», распространялся на мою мать, братьев и на меня самого. У Пеши, устроившейся на работу в электротехнической компании, было собственное разрешение. И все же мы прекрасно понимали, насколько хрупка эта безопасность в свете постоянно меняющихся немецких правил и политики. Каждый раз, когда солдаты стучали в нашу дверь, мы показывали разрешения и, затаив дыхание, ожидали кратких, но казавшихся бесконечными проверок.

Работа в «Эмалии» помогала нам и в других сферах. На фабрике отец получал обед. И как бы ему ни хотелось есть, он никогда не съедал его, принося домой все, что мог. В некоторые дни кусочек контрабандной еды не позволял нам умереть голодной смертью. С наступлением холодов отец умудрялся засовывать в карманы несколько кусков угля из заводских печей, хотя выносить что-либо с территории завода строго запрещалось. Эти несколько кусочков угля долгими зимними ночами были единственным источником тепла, пока мы сидели у печки. Каждую пятницу мама неизменно зажигала шаббатные свечи – ненадолго, ровно настолько, чтобы произнести вечерние благословения. Свечи невозможно было найти даже на черном рынке, и она задувала их сразу после молитвы, однако этого хватало. В эти короткие минуты, пока грели свечи, я ощущал связь не только с близкими, но и с родственниками в Наревке, с любимым дедушкой, вспоминал более счастливые дни. Ритуал подтверждал: мы такие, какие есть, несмотря на унизительные ограничения снаружи. Благодаря ему мы думали, что сможем пережить что угодно, пока мы есть друг у друга.

Для тех, кто находился под оккупацией, следующие месяцы не принесли ничего хорошего. Вместе с тем нацисты любили сообщать нам о своих успехах. Об их победах постоянно говорилось по радио, писалось в газетах и даже показывалось на больших экранах, которые они устанавливали для показа кинохроники со сценами своих триумфов. Помню, как в мае-июне 1940 года я пришел на пустую площадь, где стоял один такой экран, и наблюдал за бесконечным парадом танков и ликующих немецких солдат, марширующих по Нидерландам, Бельгии, Люксембургу и Франции.

Под конец 1940 года поползли новые слухи. В южной части Кракова, в так называемом Подгуже, собирались организовать гетто. Территорию должны были обнести высокими стенами, а несколько ворот оставить под постоянной охраной немецких солдат. Евреям придется жить в гетто и покинуть его можно будет только с разрешения немцев. Мы знали, в Варшаве евреев насильно переселили в небольшой район города, где они ютились в чрезвычайно стесненных условиях. Сама мысль об этом казалась нереальной. Как вообще такое возможно? Однако слишком скоро слухи стали реальностью. Я наблюдал, как неподалеку от нашей квартиры возводились стены высотой метра три, окружающие жилые дома. Затем проживающим в этих кварталах пяти тысячам неевреев приказали выселиться, чтобы там разместились пятнадцать тысяч евреев.

Мой неизменно изобретательный отец нашел способ обменять нашу квартиру на квартиру друга из неевреев, который проживал на территории будущего гетто, надеясь, что подобный обмен в любом случае будет лучше того, что предложат нацисты. В начале марта 1941 года мы погрузили вещи в раздобытую для переезда телегу и попрощались с нашей квартирой – последней ниточкой, связывавшей нас с некогда многообещающей жизнью в большом городе.

В отличие от первой поездки по Кракову более двух с половиной лет назад, когда мы ехали по улицам в конной повозке с чувством волнения и предвкушения будущих чудес, на этот раз мы ощущали лишь страх. У ворот гетто меня охватила паника. Я взглянул на высокие стены и увидел, что нацисты с их садистским талантом за последние несколько дней расставили по стенам округлые камни, похожие на надгробия. Тем самым они как бы намекали на то, что мы въезжаем на наше собственное кладбище. Я с трудом оторвал взгляд от «приветствовавших» нас символов смерти.

В поисках поддержки я обратил взор на Цалига, но он продолжал сидеть, опустив голову, и не встречался с моим взглядом, пока мы проезжали через ворота мимо охранников.

Оказавшись на территории гетто, мы добрались до нового дома – здания по адресу улица Львовска, 18. Выгрузившись, мы понесли немногочисленные пожитки по лестнице к ожидавшей нас однокомнатной квартире. У дверей нас встретила пара, господин и госпожа Люфтиг – евреи, некогда изгнанные из Германии и каким-то образом попавшие в Краков. Оказалось, власти гетто, не зная о совершенном отцом обмене, назначили им как раз эту квартиру. Родители были недовольны такой ситуацией, однако не осмелились оспорить решение, опасаясь наказания. Вместо этого нам пришлось справляться подобно другим евреям в гетто. Отец повесил посреди комнаты одеяло, отделив шестерых членов нашей семьи от Люфтигов. Пока мама и сестра распаковывали вещи, мы с братьями покинули переполненную комнату, чтобы разведать обстановку. Мы были полны решимости извлечь из ситуации максимум пользы. А что еще оставалось делать?

Через несколько дней после переезда в гетто нацисты закрыли ворота, заперев нас внутри. И все же мы продолжали думать: «Ну, если это худшее…» Но куда там.

«Когда-нибудь я отвезу тебя в Америку, где живет мой сын», – обещал господин Люфтиг, когда мы вместе с ним чистили его трубки на их половине комнаты. В первый год жизни в гетто я часто сидел с этим терпеливым и щедрым человеком, слушая рассказы о жизни его сына в Нью-Йорке, сказочной стране безграничных возможностей, изобилия еды и почти полного отсутствия ограничений для евреев. Когда все его семь или восемь трубок были вычищены, господин Люфтиг гордо раскладывал их на столе, а я в восхищении разглядывал коллекцию. В ней были прямые, изогнутые и даже трубка с крышечкой. И не важно, что у Люфтига не имелось табака, чтобы их наполнить. Они символизировали неподвластный нацистам упорядоченный и цивилизованный мир.

Госпожа Люфтиг была тихой и спокойной женщиной, которая никогда ни на что не жаловалась. Они с мамой подружились и иногда делили обязанности по приготовлению еды. Совместная работа в этих безнадежных условиях хоть как-то смягчала отчаяние. Ситуация в нашей квартире тысячекратно повторялась по всему гетто, где мы боролись за сохранение жизни и своего достоинства посреди случайных убийств, опустошающих наши ряды болезней, отсутствия достойной одежды и повсеместного голода.

Разумеется, коммунальные службы территории, рассчитанной на пять тысяч человек, не были готовы к тому, что теперь здесь разместили около пятнадцати тысяч жильцов. Водопровод и канализация, которые мы привыкли считать чем-то само собой разумеющимся, снова стали недостижимой роскошью. В немногочисленные туалеты выстраивались длинные очереди, а зимой к тому времени, как я заканчивал дела, мои ноги коченели от холода. Скученность, плохое питание и отсутствие гигиены привели к повальному распространению болезней; почти каждую семью настигла какая-нибудь беда, от недоедания и психоза до тифа и скарлатины.

В глазах нацистов мы, евреи, представляли собой единую, достойную ненависти группу, полную противоположность светловолосым и голубоглазым чистым арийцам. В действительности все не так. У многих евреев были голубые глаза и светлые волосы, а у многих немцев и австрийцев, включая Адольфа Гитлера, – темные глаза и волосы. Однако нацистская догма объединяла евреев в одну группу «врагов арийцев». Для нацистов быть евреем означало не принадлежность к какой-то вере или культуре, а принадлежность к так называемой расе. Я не видел в этих идеях никакого смысла и даже удивлялся, как они сами верят в подобные противоречия. Если бы нацисты потрудились хоть немного присмотреться к нам, то увидели бы таких же людей, как и они сами: кого-то с голубыми глазами, кого-то с карими. Увидели бы такие же семьи. Увидели бы таких же сыновей и дочерей, матерей и отцов, врачей, юристов, учителей, ремесленников и портных, представителей всех слоев общества.

Нацисты заставляли нас жить в невероятной тесноте, призванной выявлять в людях худшее. И несмотря ни на что, несмотря на все притеснения и угрозы, мы были полны решимости проявлять уважение и порядочность по отношению друг к другу. Сохраняя человечность и дорожа своим наследием, мы боролись с развращающим влиянием нацизма с помощью изощренных форм сопротивления. Раввины сопротивлялись, проводя службы в священные для иудеев дни. Врачи и медсестры сопротивлялись, борясь за спасение жизней больных и раненых, а также помогая принести в этот мир новую жизнь. Актеры и музыканты сопротивлялись, сооружая импровизированные сцены в укромных двориках, где устраивали пьесы, сценки и концерты и тем самым доказывали, что красота и культура могут существовать и в ужасных условиях гетто.

Помню, как я, устроившись на заборе, смотрел одно такое комедийное представление, полное черного юмора. Даже не понимая всех шуток, я смеялся, ведь это был способ показать нацистам, что они не сломали меня. Кроме того, на несколько минут становилось легче. Евреи сопротивлялись мрачному окружению, делясь друг с другом надеждами, мечтами и историями, как это делал господин Люфтиг.

Некоторые сопротивлялись, влюбляясь. Парочки ухаживали друг за другом, люди женились, выходили замуж, рождались дети. Несмотря на угнетающую атмосферу, поддерживались романтические отношения. Так случилось и с моим братом Цалигом. Он влюбился в Мириам, дочь мастера по изготовлению щеток и кистей, которая жила со своей семьей в многоквартирном доме позади нашего. Для моего семнадцатилетнего брата романтические переживания стали совершенно новой гранью жизни и прекрасным средством отвлечься от жестокой реальности гетто. Я же воспринимал его роман не столь позитивно, поскольку это означало, что отныне придется делить брата с кем-то еще. В результате я порой позволял себе некоторые грубости. «Лицо у нее красивое, но ноги мне не нравятся», – выпалил я однажды Цалигу, будто его интересовало мое мнение. Однако вместо того, чтобы сердиться или возражать, он просто рассмеялся и толкнул меня в плечо, сказав: «Когда-нибудь тебе даже в голову не придет критиковать девушек, вот увидишь». И с этими словами отправился на очередное свидание с Мириам, чтобы гулять с ней под руку и, возможно, строить планы на будущую совместную жизнь.

Во время отсутствия Цалига я находил другие занятия: посещал тайную еврейскую школу в квартире раввина с задернутыми шторами. Я подружился с другими мальчиками моего возраста, в том числе с Йосселем и Самуэлем, сыновьями господина Бирча, сапожника, чья семья жила в квартире под нашей. Вместе мы играли в карты и исследовали лабиринт переулков в районе. Мы устраивали импровизированные представления во дворе за нашим домом, и я подражал комедийным актерам со шляпой на голове. Подозреваю, мое выступление было довольно слабым, но друзья все равно смеялись.

Я даже научился ездить на велосипеде – ну, почти. У одного мужчины в нашем доме был велосипед, который он держал у дверей квартиры. Однажды он попросил меня почистить его, а в награду позволил покататься. Раньше я никогда не ездил на велосипеде, но такая возможность меня заинтриговала. Закончив чистить и полировать велосипед, я забрался на него, вытянул ноги, чтобы достать до педалей, проехал пару метров и упал. Потом снова уселся, а когда показалось, что добился равновесия, оттолкнулся и в своей самой дерзкой попытке завернул за угол и набрал скорость. Я мчался по улице, и мне казалось, будто я лечу. На несколько секунд я стал не узником нацистского гетто, запертым за высокими стенами, а таким же наслаждающимся острыми ощущениями риска и восторга двенадцатилетним мальчишкой, как и остальные сверстники. Не омрачил моего энтузиазма даже неизбежный конец, когда я рухнул на асфальт и разбил лоб.

Впрочем, подобных развлечений было мало. Большую часть времени я посвящал решению важнейшей задачи – поиску пищи. Каждый день прочесывал тротуары и переулки в поисках корочки хлеба или чего-нибудь съедобного, пытаясь побороть постоянное чувство голода. Трудно поверить, что нашей семье удалось пережить хотя бы первые недели пребывания в гетто, учитывая, как мало у нас было еды. Мама готовила разнообразные супы, главным ингредиентом которых была вода, а отец, обладавший разрешением покидать гетто и работать на фабрике Шиндлера в нескольких кварталах от этого района, пытался принести нам картошку или кусок хлеба. До сих пор помню, как каждый вечер стоял рядом с ним, пока он выворачивал карманы, и молился, чтобы в подкладке оказалась лишняя еда, которой он мог бы поделиться с нами. Иногда ее можно было купить на черном рынке, но для этого требовалось иметь что-то на обмен. Нацисты выдавали нам ограниченное количество хлеба и ничего больше.

Проживавший под нами сапожник Бирч также выполнял заказы за пределами гетто. Однажды он вернулся от заказчика с галаретой – польским блюдом, студнем из куриных ног. И хотя у них самих было мало еды, его семья разделила трапезу со мной. Однако даже такое щедрое угощение не утолило постоянного голода, и аппетит только разбушевался. Единственным спасением стал сон – время, когда я не думал о еде, правда, даже во снах мне часто снились разнообразные вкусные блюда.

К тому времени моя семья потратила золотые монеты, а отцовские сбережения исчезли. Для обмена оставались последние отцовские костюмы. Когда мы совсем отчаялись, он в очередной раз попросил своего друга Воека, жившего за пределами гетто, продать один из костюмов на черном рынке. Как и прежде, получив свою долю, Воек отдал нам оставшиеся монеты.

Другие евреи жили лучше. Некоторые переехали в гетто с деньгами или драгоценностями, которые могли обменивать на еду. Одна состоятельная женщина из квартиры над нашей иногда просила меня выполнять для нее кое-какие поручения. Однажды, когда я вернулся к ней, она достала целую буханку хлеба и в качестве оплаты отрезала толстый кусок. Я с изумлением наблюдал, как она обильно намазывает его маслом. Мне и в голову не пришло съесть неожиданное сокровище в одиночку. Вместо этого я сразу же отнес его матери, которая соскребла масло, разрезала хлеб на более тонкие ломтики и намазала каждый. Это редкостное угощение разделили между собой все. День тогда выдался на удивление удачным.

Без спрятанных ценностей единственной надеждой семьи на спасение от голодной смерти оставалась работа, означавшая обед в виде супа, а иногда и небольшого куска хлеба, который можно было отнести домой. Свой посильный вклад вносил каждый. В обмен на еду Цалиг продолжал ремонтировать плиты и другие электрические приборы. Позже он работал на небольшом предприятии отца Мириам по производству разнообразных щеток: бутылочных, обувных и больших для уборки. Также выполнял сдельную работу на дому, получая немного денег или еды за каждый изготовленный предмет. Пеша работала в электротехнической компании за пределами гетто и время от времени приносила хлеб или пару картофелин. Мама убирала в Еврейском совете и в кабинетах нацистских организаций на территории гетто.

Однажды отец набрался смелости и попросил Шиндлера взять на работу моего брата Давида, которому на тот момент исполнилось четырнадцать лет, и тот согласился. Каждый день они уходили и возвращались вместе, иногда с кое-какой едой или куском угля. Теперь я стоял уже между ними двумя и, несмотря на скудную надежду, молился, чтобы карманы не оказались пусты.

Благодаря Цалигу, который всегда заботился обо мне, я тоже стал работать у мастера щеток и кистей, вставляя щетину в деревянные заготовки. Хотя мне не исполнилось двенадцать лет, я считал себя достаточно взрослым, чтобы работать полный рабочий день, как и остальные дети моего возраста. Я должен был вносить вклад в выживание семьи любым способом.

Рассуждали ли мы между собой о будущем или строили какие-нибудь планы на случай ухудшения ситуации? Честно говоря, нет. Все силы уходили на то, чтобы дожить до следующего дня, и мы не могли думать больше, чем на несколько минут вперед. Мы жили текущим моментом. Я продолжал, как одержимый, искать всюду еду, так что у меня не было времени и места в голове для других мыслей. Единственная цель – оставаться в живых как можно дольше, пока немцы не проиграют войну и не уйдут.

Отец, возможно, и беспокоился за наше будущее, но скрывал чувства за непроницаемым выражением лица. Он редко разговаривал, а порой будто и вовсе не обращал на нас внимания. Возвращаясь домой после долгого рабочего дня, он выворачивал карманы, выгребая все, что удавалось раздобыть, и тут же падал в постель. В отличие от него господин Люфтиг внешне оставался жизнерадостным. Когда в печи горел уголь, он садился перед ней и грел руки, зажав во рту одну из трубок. При этом, казалось, он испытывал огромное удовольствие, пусть даже трубка и была пуста. Иногда мать нарушала тишину и задавала вопросы, которые вертелись у всех в голове, не обращаясь ни к кому конкретно: «Как мы переживем зиму? Как мы ее переживем?» Я не имел ни малейшего представления.

На фабрике Шиндлера отец прислушивался к различным слухам, которые разносили между собой рабочие-евреи. На основе разрозненных крупиц информации он пытался отслеживать передвижения немецких войск и строил предположения, что планируют союзные войска в Европе во главе с Великобританией, США и Советским Союзом, который уже не был партнером Германии. Мы продолжали надеяться на скорейший разгром немцев, хотя совершенно не представляли, что будет дальше. Доходящие до нас обрывки информации часто противоречили друг другу.

В мае 1942 года мы впервые почувствовали, что нас ждут еще более ужасные страдания. Нацисты объявили о планах переезда из гетто в сельскую местность и призвали нас добровольно покинуть антисанитарные условия ради свежего воздуха и открытого пространства.

Вызвались около полутора тысяч евреев, решивших, что все лучше, чем те убогие условия, в которых они находились. Но к июню немцы уже не ждали добровольцев, а просто потребовали, чтобы все «несущественные» евреи (под которыми в основном подразумевались пожилые и безработные) освободили квартиры и уехали на предоставленном транспорте. Нашу семью от депортации защищали рабочие документы отца с фабрики Шиндлера, но Люфтигам не повезло. Почти без предупреждения им приказали собрать вещи и явиться на главную площадь гетто. Мы не успели помочь им подготовиться или даже обменяться прощальными словами.

Пока шла депортация, я поспешил спуститься вниз, в квартиру сапожника, откуда можно было наблюдать за происходящим на улице. По ней шли десятки наших знакомых и соседей, в том числе несколько мальчишек, с которыми я изучал иврит и смотрел импровизированные комедийные представления. Они молча двигались в сторону железнодорожного вокзала. Перегнувшись через подоконник, я искал глазами Люфтигов.

В конце концов и они прошли мимо с чемоданами в руках. Хотелось помахать им рукой в знак ободрения, но я в страхе замер, увидев, как рядом с ними маршируют немецкие охранники, подгоняя их винтовками. Господин Люфтиг смотрел прямо перед собой, не показывая никаких эмоций. Заметил ли он меня хотя бы уголком глаза? Я не знал. Оставалось лишь надеяться. Постепенно они исчезли из виду, их поглотило многотысячное человеческое море. Я стоял у окна, пока мимо не прошли последние депортированные, а потом с тяжелым сердцем поднялся по лестнице в нашу квартиру. «Ушли», – грустно сказал я матери, хотя она и без того это знала.

«Он оставил тебе это», – отозвалась мама, протягивая мне старомодную бутылку-термос со стеклянной крышкой. Затем я отодвинул одеяло, отделявшее нашу часть комнаты от угла Люфтигов, и увидел кое-что еще.

Его чудесные трубки. По спине пробежали мурашки. Значит, господин Люфтиг решил, что куда бы их ни отправили, трубки ему не понадобятся. Это было тревожное предзнаменование.

Через неделю нацисты подогнали еще один поезд и вновь объявили о «переселении», как они называли депортацию. На этот раз депортируемые не стали мирно подчиняться. К тому времени в гетто вернулись беглецы из предыдущих партий с рассказами, как в лагерь приезжали поезда, заполненные людьми, а выезжали пустыми, хотя численность лагеря не увеличилась. Чем больше рассказов из первых уст мы слышали, тем больше понимали: происходит нечто ужасное. Поэтому, когда нацисты начали облаву на евреев, наступил настоящий хаос. Солдаты бесчинствовали, требуя от людей в гетто предъявлять документы, и выталкивали из домов на улицы тех, у кого нужных не находилось.

8 июня немецкие солдаты ворвались в наш дом и снова вломились в нашу квартиру, крича: «Schnell! Schnell!», то есть «Быстро! Быстро!» Отец трясущимися руками предъявил удостоверение личности и выданное гестапо разрешение на работу – так называемый Blauschein, или «синий листок», – надеясь, что снова поможет нам избежать депортации. Но к тому времени Цалигу исполнилось семнадцать лет, и ему требовался собственный «синий листок». Если бы у нас в запасе было хотя бы несколько минут, мы бы нашли способ спрятать его, но было слишком поздно. Я почувствовал, как кровь застывает в жилах, когда понял: солдаты хотят забрать брата. Они тут же набросились на него. Мне хотелось закричать: «Нет!» и броситься на помощь, но я понимал, что это было бы самоубийством и я подвергну опасности жизни всех близких. Солдаты зажали руки Цалига за спиной и вытолкнули его за дверь. Не успел я прийти в себя, как любимого брата не стало.

После я прокручивал эти минуты в голове бесчисленное количество раз. Нужно было лучше подготовиться. Нужно было сделать укрытие и тренироваться на случай облавы. Но она застала нас, как и многих других жителей гетто, врасплох, без всякого времени на подготовку или реакцию. Я даже не успел понять, что происходит, как брата увели. Сейчас, семьдесят лет спустя, я все еще ясно вижу мысленным взором, как нацисты выталкивают его из комнаты.

В фильме «Список Шиндлера» есть сцена, где Оскар Шиндлер спешит на вокзал, чтобы спасти бухгалтера Ицхака Штерна, схваченного во время облавы. Он добирается до депо, едва успевая выкрикнуть имя Штерна и вытащить его из поезда как раз в тот момент, когда состав начинает движение. Однако в фильме не показан еще один эпизод, о котором Шиндлер после рассказал отцу. Когда в поисках Штерна он лихорадочно обыскивал переполненные людьми вагоны для скота, то заметил Цалига и узнал в этом парне сына своего рабочего Моше. Окликнув его, он сказал, что выведет его из поезда, но Цалиг ответил, что он не один, а со своей подругой Мириам. Так как никто из ее родственников не работал на фабрике, Шиндлер не мог бы спасти девушку. Поэтому Цалиг заявил, что не оставит любимую. Таким уж он был человеком: ни за что бы не бросил свою девушку даже ценой собственной жизни.

В последующие дни мы узнали, что поезд отправился в лагерь Белжец, где, по слухам, людей травили газом. Помню, я задавался вопросом: «Как долго Цалиг сможет задержать дыхание в газовой камере? Хватит ли этого времени, чтобы выжить?» Оставалось молиться, чтобы дорогого брата пощадили или чтобы он нашел способ спастись.

За спиной послышался выстрел, затем еще один. Просвистевшая мимо моего уха пуля пробила стену позади. Я быстро нырнул в дверной проем ближайшего здания. Сердце колотилось. Просвистело еще несколько пуль. Неужели меня подстрелили? Помню, кто-то говорил, что можно и не почувствовать, если поймаешь пулю. Единственное, что я ощущал, – страх. Я постучал кулаком по двери, возле которой стоял, и стал ждать. Что теперь будет? Солдат перезаряжает ружье? Видел ли он меня? Дверь со скрипом едва-едва приотворилась. Я посильнее нажал и ввалился внутрь, умоляя: «Prosze, prosze», то есть «Пожалуйста, пожалуйста».

«Ты что там делал?» – прохрипел мужчина, закрывая за мной дверь. Я попытался ответить, но не смог вымолвить ни слова, только уставился на трясущиеся руки. На них не было крови. Я ощупал грудь, ноги, голову. Я жив. Меня все-таки не подстрелили. По щекам катились слезы. «Я хотел помочь», – наконец пробормотал я.

Ранее тем же вечером мы с другом Йосселем отнесли пожилую женщину на носилках в лазарет гетто, но допустили серьезный просчет: слишком долго ждали ее, прежде чем отправиться домой, и остались на улице после наступления комендантского часа, когда все евреи должны были сидеть по домам. По дороге нужно было обогнуть угол у одних из ворот гетто, где всегда дежурили охранники. Когда мы как можно быстрее пробежали мимо угла, один из солдат опустил винтовку и прицелился в нас. От испуга мы с Йосселем инстинктивно бросились в разные стороны, едва избежав выстрелов. Охранник, вероятно, потерял интерес, как только мы пропали из виду, но я не был готов рисковать жизнью. Я провел ночь в незнакомом доме, свернувшись калачиком на холодном полу, испуганный и одинокий, но вместе с тем радуясь, что меня не подстрелили.

Когда я наконец-то утром добрался до дома, мама горячо обняла меня. Обычно она контролировала чувства, но в тот момент истерически разрыдалась. Уж слишком нестерпимой была мысль, что она потеряла еще одного сына.

В результате «переселения» гетто покинули многие обитатели, не только Люфтиги и Цалиг, но и господин Бирч, отец Самуила и Йосселя, который иногда делился со мной едой. Перенаселение перестало быть проблемой, однако обострились другие опасности. Все мы едва держались на ногах от голода. Распространялись болезни, ослабляя, калеча и убивая без разбора. Всех охватило чувство совершенной безысходности. Взятки не защитили даже самых богатых людей в гетто. Каждый из нас потерял близких.

Разные трюки и приемы, помогающие избежать опасности в один день, могли не сработать на следующий. Или даже в следующий час, или в следующую секунду. Некоторые все еще полагали, что достаточно умны, чтобы перехитрить нацистов, что получится пробраться по ужасному лабиринту и выжить в войне. На самом деле не существовало надежного способа выжить в мире, который окончательно сошел с ума.

В конце октября 1942 года до Шиндлера дошли известия об очередном «переселении», и он, понимая, что даже разрешение на работу не служит гарантией безопасности во время облав, оставил еврейских рабочих ночевать на фабрике. Пеша тоже ночевала на своей, так что мы с мамой остались одни. Вместе с госпожой Бирч они разработали стратегию, которая должна была обезопасить нас: решили спрятаться на виду – подметать двор и заниматься его уборкой, делая вид, что они полезные. Тем временем мы с сыновьями Бирчей, Йосселем и Самуилом, должны были спрятаться в укрытии в сарайчике за домом. Оно было очень тесным – всего сантиметров тридцать между балками и крышей.

Утром гетто наполнилось звуками «Акции», то есть облавы: выстрелами, криками на немецком, стуком дверей и грохотом тяжелых ботинок по ступенькам. Мама с госпожой Бирч приступили к своему плану и стали так быстро подметать двор, будто от этого зависела их жизнь, что, впрочем, недалеко от истины.

Между тем мы с Йосселем и Самуилом забрались в укрытие. Там мы должны были лежать почти не дыша, неподвижно и молча. Будучи на балке, я видел лишь пол сарая под собой. Оставалось только прислушиваться к крикам и выстрелам. По мере приближения солдат к зданию шум усиливался. Яростно лаяли немецкие овчарки, с помощью которых солдаты искали людей в укрытиях. Их хозяева не обращали внимания на мольбы о пощаде и убивали всех без разбора. Я закрыл уши, пытаясь заглушить крики, стоны и вопли «Пожалуйста!» и «Нет!».

Внезапно в сарае появилась мать, которая собиралась принести нам чайник с водой, а потом вернуться во двор, но когда нацисты подошли к нашему дому, у нее, похоже, сработал какой-то инстинкт выживания. Поставив чайник на пол, она залезла к нам под крышу. Плотно прижавшись друг к другу, мы стали молиться, чтобы нас не обнаружили. И тут до нас дошла ужасная мысль. Мы все уставились на пол. В спешке мама позабыла про чайник, который стоял прямо под нами. Если бы в сарай вошли нацисты, они сразу заметили бы его и заподозрили, что здесь что-то не так. Им достаточно поднять голову, чтобы обнаружить убежище. Мы долго, очень долго лежали неподвижно. Я закрыл глаза, представляя, как пули пробивают балки и проделывают дыры во мне. Мы оказались уж слишком легкой мишенью.

Через несколько часов крики прекратились. Порой раздавались выстрелы, но все реже и реже. Казалось, мы избежали худшего, однако не смели пошевелиться. Когда стемнело, мы услышали во дворе мужской голос: «Здесь безопасно. Можете выходить». Мы встретились взглядами с мамой. Она прошептала едва слышно: «Нет», и я сразу все понял. Это могла быть ловушка. Нужно оставаться на месте.

На гетто опустилась холодная ночь.

Мы с мамой, Йосселем и Самуилом лежали, прижавшись друг к другу в темноте, и стучали зубами. И были слишком напуганы, чтобы заснуть или поддаться позывам в туалет.

На следующий день гетто продолжили прочесывать эсэсовцы – члены боевой организации, созданной как личная охранная гвардия Гитлера и получившей огромные полномочия по «решению еврейского вопроса». До нас доносились беспорядочные выстрелы, лай собак, крики. Инстинкт матери оказался верным. «Акция» не закончилась. К тому времени я дошел до такого состояния, что было почти все равно. Я находился на пределе сил. Голод, жажда и страх едва не доконали меня. Единственное, о чем я думал, – о стоящем внизу чайнике с водой. Я пытался убедить маму, что смогу незаметно спрыгнуть, схватить его и тут же забраться обратно, но она и слышать об этом не хотела. Дрожа от холода и страха мы вчетвером пролежали в тесном убежище до наступления сумерек. Тянулись бесконечные часы.

Наконец мы услышали во дворе еще один мужской голос: «Хана Лейсон. Меня послал Моше Лейсон». Испугавшись, мы очнулись от полубессознательного состояния. Я поискал взглядом маму. Она не знала, как быть. «Ханна Лейсон здесь? – переспросил мужчина. – Я работаю на фабрике с вашим мужем Моше». Успокоившись тем, что дважды услышала имя отца, мама кивнула, и наконец, спустя почти двое суток, мы спустились с балок. Я спрыгнул на пол, и ноги пронзила резкая боль. Я схватил чайник и жадно сделал несколько глотков, после чего передал его Йосселю и Самуилу. Мы вчетвером вышли из убежища, окоченев и едва держась на ногах, но благодарные судьбе за то, что остались живы.

Хриплым и слабым голосом мама позвала мужчину: «Я здесь. Это я Ханна Лейсон». Пока они тихо переговаривались, мы с друзьями беспокойно осматривали пустынный двор. Действительно ли мы в безопасности? И неужели только мы остались в живых?

Не говоря ни слова, Йоссель и Самуэль бросились в дом на поиски матери. Их квартира оказалась пустой, ее нигде не было. Должно быть, схватили во время облавы.

С тех пор Йосселю и Самуэлю пришлось рассчитывать только на свои силы. Они были не единственными подростками, оставшимися в гетто на произвол судьбы. Конечно, взрослые во многом помогали, но в целом мальчики прекрасно понимали: их лучший шанс на выживание – привлекать как можно меньше внимания.

Поздним вечером мой отец, Давид и Пеша вернулись домой с кусками хлеба в кармане. Я набросился на еду, даже не успев обнять их, однако заставил себя остановиться, чтобы мы вместе разделили скудную пищу. Отец сообщил последние новости – ему, Давиду и Пеше приказали немедленно явиться в трудовой лагерь Плашов, расположенный километрах в четырех от гетто. Впервые после того, как нашей семье пришлось переехать в гетто полтора года назад, нам пятерым, остававшимся вместе, грозила разлука.

Население продолжало уменьшаться, власти начали реорганизацию оставшихся. В декабре нас с мамой перевели из Гетто Б, где мы жили, в Гетто А – район, предназначенный для рабочих. Между двумя частями возвели забор с колючей проволокой, после чего началось переселение. Нам приказали взять только то, что сможем унести, и найти жилье в Гетто А.

Не раздумывая ни минуты, я схватил драгоценный прощальный подарок господина Люфтига – его термос, – а также куртку и одеяло. При мысли, что придется расстаться с трубками, разрывалось сердце. Перед тем как выйти из квартиры, мама попросила помочь ей вытащить на балкон и перебросить через перила оставшуюся мебель, которую мы еще не стопили в печке. Упав на бетонный двор, шкаф, стол и стулья разлетелись на куски. Мама решила не оставлять врагу ничего сколько-нибудь ценного и полезного. Я в очередной раз поразился ее смекалке и смелости. Это было так здорово – сделать хоть что-то назло немцам, пусть даже уничтожив собственное имущество.

Мама затягивала переселение до последней минуты и еще раз вернулась в квартиру за завернутой в простыню кастрюлей. Мне трудно было поверить, что она так рискует ради одной кастрюли, но для нее это был повод бросить последний взгляд на свою кухню и на то, что было нашим домом.

Жилье в Гетто А мы нашли не сразу. Перед нами захлопывалась одна дверь за другой; все квартиры были заполнены до отказа. Наконец мы нашли угол на чердаке, втиснувшись туда вместе с другими переселенцами из Гетто Б, спавшими рядами на полу. Мы с мамой укрывались одним одеялом. По сравнению с этим местом комната, которую мы делили с Люфтигами, казалась настоящим особняком.

Несмотря на ужасные условия, мы с мамой нашли силы выстоять. Мы должны были поддерживать друг друга. Каждое утро она шла на работу уборщицей, а я – на фабрику щеток. Каждый раз мы прощались как в последний. И каждый раз, возвращаясь и видя, как она меня ждет, я понимал: надежда еще не погибла. Каждый вечер мы молились, чтобы отец, Давид и Пеша были в порядке, чтобы опасности обошли стороной Хершеля и всех наших родственников в Наревке и чтобы Цалиг каким-то образом сбежал и нашел убежище.

А затем, в марте 1943 года, нацисты окончательно ликвидировали гетто. Всех оставшихся в живых должны были отправить в Плашов – по крайней мере, так гласили слухи. Честно говоря, я даже радовался, надеясь, что мы снова будем жить впятером. Я не имел ни малейшего представления, что такое Плашов, и наивно полагал, что раз у меня есть настоящая работа, я защищен. В тот день, когда нас должны были перевозить, немцы приказали всем построиться в группы по категориям работ. Мама встала в группу с уборщицами, а я – с работниками фабрики по производству щеток. Я видел, как мама прошла через ворота без происшествия; когда же дошла моя очередь, охранник выдернул меня из толпы. Он явно счел, что я слишком молод и слаб, чтобы от меня была какая-то польза. «Пойдешь позже», – сказал он, показывая на стоявшую в стороне от остальных группу детей. Мое разрешение на работу оказалось бесполезным.

Среди других детей я нашел Йосселя и Самуила, которых потерял в хаосе переселения из Гетто А. Им удалось выжить самостоятельно, без родителей, но теперь над всеми нами нависла неопределенность. Они прошептали: «Мы собираемся спрятаться, как раньше. Пойдем с нами».

Я подумал вернуться в наше укрытие под крышей сарая, но что-то остановило. Не знаю почему, однако меня сильно тянуло к матери, и я знал, что должен быть с ней, ведь мы через многое прошли вместе. Она придавала мне сил, а я – ей. Поэтому я сказал Йосселю и Самуилу, что попробую что-нибудь другое.

Заметив очередную группу рабочих, я попытался влиться в их ряды. И снова мы по очереди проходили через ворота гетто. И снова тот же охранник заметил меня, вытащил из очереди и оттолкнул прочь. Я понимал, что рискую, но держался как можно ближе к воротам, ожидая подходящей возможности. Наконец его отозвали. Я понял, что это мой шанс, и влился в другую группу. С комком в горле я двигался вперед, все ближе и ближе к выходу, отчаянно надеясь, что тот охранник больше не появится. Когда я подошел к воротам, два офицера пропустили меня, и так я оказался среди тех, кто отправлялся в Плашов. Сердце бешено колотилось. Все, что я тогда хотел, – снова увидеть родных, что бы ни случилось.

Когда мы вышли из гетто с его увенчанными надгробиями стенами и двинулись по улицам Кракова, я был ошеломлен: жизнь снаружи казалась такой же, как была. У меня сложилось впечатление, будто я перенесся назад во времени… или что гетто находилось на другой планете. Чистые, хорошо одетые люди деловито шли по своим делам. Они казались такими нормальными, такими счастливыми. Неужели они не знали, что мы пережили в нескольких кварталах отсюда? Как они могли не знать? Почему не помогли нам хоть чем-нибудь? Трамвай остановился, и в него зашли пассажиры, не обращая внимания на наше присутствие. Их совершенно не интересовало, кто мы, куда едем и почему. Мысль, что наши страдания, наше заточение, наша боль не имеют для них никакого значения, казалась непостижимой.

Даже некоторое время спустя, когда мы подъезжали к лагерю в Плашове, я все еще радовался, что удалось покинуть гетто. Единственное, что для меня оставалось важным, – что я вновь буду вместе с семьей. Однако, подойдя к воротам Плашова, я увидел нечто гораздо худшее, чем мог представить. Пройти через эти ворота было все равно что попасть в самый последний круг ада.

Первое впечатление от Плашова как от ада на земле с течением времени не изменилось. С первого взгляда было ясно: это совершенно чужое место. Какой бы трудной ни была жизнь в гетто, по крайней мере внешне оно походило на знакомый мир. Да, мы жили в тесноте, как кильки в банке, но хотя бы в обычных комнатах и квартирах. Жилые дома разделяли улицы с тротуарами, где можно было услышать звуки города за пределами стен.

Плашов был чужим миром. Лагерь соорудили на месте двух разрушенных и оскверненных нацистами еврейских кладбищ. По сути это был бесплодный и заваленный мусором пустырь. Куда ни взгляни – повсюду камни, грязь, колючая проволока, злобные собаки, грозные охранники и тянущиеся в бесконечность унылые бараки. Сотни заключенных в рваной одежде выполняли тяжелую работу под надзором вооруженных немецких охранников. Пройдя через ворота, я пришел к мысли, что никогда не выйду оттуда живым.

Охранники разделили нашу группу на мужчин и женщин, и меня повели с остальными в отведенный нам барак на мужской половине лагеря. Когда я понял, что придется остаться там на неопределенный срок, надежда на поиски семьи резко потухла. Я понятия не имел, где могут находиться отец с Давидом. Прижав покрепче одеяло и драгоценный термос-бутылку, переданный мне в наследство господином Люфтигом, я забрался на узкие деревянные нары и лег. Хотелось есть, а никто кормить нас не собирался, и меня окружали незнакомые люди, так что оставалось лишь заснуть, что я, к счастью, и сделал.

Совсем скоро зажегся свет, хотя снаружи было темно. Охранники били палками по койкам и кричали: «Steh auf! Steh auf!» – «Вставайте! Вставайте!» Полусонный, я поднялся с нар и присоединился к своей группе, влившейся в ряды заключенных из других бараков. После мы несколько часов стояли в темноте и холоде, пока нас пересчитывали, подвергали различным издевательствам, как словесным, так и физическим, унижали, угрожали, затем снова пересчитывали и, наконец, распределяли по работам. Так потянулись унылые дни тяжелого физического труда. Чаще всего я таскал доски, камни и землю для строительства новых бараков. В конце дня мы получали жалкую порцию водянистого супа. Затем я возвращался на нары, чтобы на несколько часов забыться в беспокойном сне… А с утра все начиналось сначала.

В помещении, где мы спали, было так тесно, что, пока я выходил в уборную, мое место занимали, и приходилось расталкивать соседей локтями. Однажды ночью, забравшись на нары, я обнаружил, что одеяло, оставленное по глупости на виду, пропало. Очевидно, его забрал другой заключенный, возможно, еще более замерзший и отчаявшийся, чем я. Оставалось только обхватить себя руками, вспоминая про объятия матери, и усилием воли заставить себя уснуть.

Затем произошло чудо. Кто-то из мужчин, которые начали присматривать за мной, сказал, куда направили евреев Шиндлера. Я решил во что бы то ни стало пробраться туда и найти отца и Давида. Это далось нелегко. Приходилось постоянно быть начеку, и меня могли убить в случае обнаружения, но желание увидеть их пересилило доводы разума. Несмотря на слабость, я крался от одного барака к другому с целью найти родных. Наконец, совершенно обессиленный, когда я уже думал, что придется отказаться от поисков, я открыл еще одну дверь.

И за ней находились они.

Я никогда не считал отца и брата красивыми, но в тот момент они показались самыми красивыми людьми, которых я видел за всю жизнь.

Узнав меня, они обрадовались не меньше моего, не веря, что мне удалось выбраться из гетто. «Мы думали, вас депортировали», – сказал Давид. В глазах отца отражались боль и беспомощность – от него не укрылось, каким я стал слабым и истощенным. Несколько тревожных минут мы разговаривали шепотом. Под конец, прежде чем я ушел, отец пообещал, что попросит Шиндлера взять меня на работу, а пока я должен оставаться там, куда меня распределили, и не привлекать внимания.

Примерно через неделю я достаточно познакомился с лагерем, чтобы понять, где находится мать. В Плашове часто царил хаос, поскольку продолжалось строительство и ежедневно прибывали новые заключенные. Однажды я воспользовался неразберихой и проскользнул на женскую территорию. Благодаря невысокому росту и худобе, а также отросшим волосам я вполне мог сойти за девочку, хотя прекрасно понимал: в случае поимки меня строго накажут. И все же опасность того стоила. Признаюсь, в тот день мне просто повезло. Я довольно быстро нашел нужный барак, где она лежала на деревянных нарах. Увидев меня, мать не поверила глазам, но, к моему разочарованию, казалась больше испуганной, нежели обрадованной.

«Как ты сюда попал? – спросила она и, прежде чем я успел ответить и рассказать, что нашел отца и брата, добавила: – Тебе нельзя здесь оставаться. Уходи». Говоря эти отталкивающие меня слова, она не сдерживала слез. В последний момент она потянулась к куче тряпья на нарах, где спала, и достала кусочек сухого хлеба размером с грецкий орех. Это все, что мама могла мне дать – лучшее, что у нее было. Наверняка это была единственная имевшаяся у нее еда. На несколько бесценных секунд она обняла меня, вложила хлеб в мою руку и вытолкнула за дверь. Сердце мое разрывалось от желания остаться, а ее сердце от необходимости прогнать меня.

Знай я тогда, что нам в том году больше не придется увидеться, я бы, пожалуй, не ушел. Но тогда мы, а возможно, и другие женщины из ее барака могли поплатиться жизнью.

Было ужасно оставаться одному, без родителей, не зная, где Цалиг с Хершелем и живы ли они вообще. Часто, особенно по ночам, я пытался вспомнить их лица. Я уверял себя, что они думают обо мне, как и я о них; в наших умах и сердцах мы вместе. Однако этих мыслей оказалось мало для утешения или поддержки. Оставалось выживать и надеяться, что у отца как-то получится сделать так, чтобы я был рядом с ним. А пока я делал то, что говорили. В одни дни носил доски или камни, в другие колол гравий или выкапывал могильные плиты, которыми нацисты мостили дороги. Это была изнурительная и опасная работа, и один неверный шаг означал смерть.

Однажды, когда я нес большой камень, я поскользнулся на разбитом надгробии и сильно поранил ногу. Пришлось идти в лагерный лазарет, чтобы перевязать рану. Позже я узнал, что комендант Плашова гауптштурмфюрер СС Амон Гёт вскоре после моего ухода зашел в лазарет и расстрелял всех пациентов до единого – просто так, без всякой причины, только потому что ему так вздумалось. Останься я на пару минут дольше – и погиб бы вместе с остальными. Узнав о случившемся, я пообещал себе, что ни за что больше не пойду в лазарет.

Однако и вне его смертельные опасности поджидали по всему лагерю, которым командовал Амон Гёт. Когда мимо меня проходили рабочие из других групп, я слышал, как они шепотом сообщали друг другу количество жертв от рук Гёта и его приспешников, будто это был счет в какой-то чудовищной игре.

«Так какой там итог на сегодня?» – спрашивал кто-нибудь из рабочих, а другой отвечал: «Евреев – двенадцать, нацистов – ноль». Для них всегда был «ноль».

В начале зимы 1943 года Гёт, пожалуй, еще больше озверел. Моей группе приказали убирать снег, и без зимней одежды я так замерз, что едва держал в руках лопату. Внезапно появился гауптштурмфюрер и потребовал, чтобы охранники выпороли нас своими жесткими кожаными плетьми, нанеся каждому по двадцать пять ударов. Никто из нас не дал ни малейшего повода, но это было не важно. В качестве коменданта Гёт делал все, что заблагорассудится, по поводу и без. Похоже, ему доставляли удовольствие мучения беспомощных. Какое-то время он наблюдал за этим зрелищем, а потом решил, что порка идет слишком медленно, и отдал приказ охранникам установить длинные столы и выстроить нас шеренгами по четыре человека. Я поднялся за своей порцией наказания вместе с тремя мужчинами вдвое старше меня и выше ростом. На конце плетей были привязаны маленькие шарики, усиливающие боль. Нам приказали считать вслух удары. Если от боли кто-то пропускал число, охранники начинали хлестать нас с самого начала.

Склонившись над столом, я ждал первого удара. И вот, когда меня хлестнули по спине, показалось, что меня режут ножом. «Один», – крикнул я, едва раздался треск плети, и инстинктивно постарался прикрыть спину перед следующим ударом, поэтому следующий удар пришелся по рукам. «Два, – выдавил я из себя – Три. Четыре». Несмотря на то что я онемел от холода, каждый раз казалось, будто к телу прижимают раскаленную кочергу.

«Двенадцать, тринадцать, четырнадцать…» Неужели эта пытка никогда не закончится? Я знал, что должен держаться и не сдаваться, иначе все начнется сначала. Очередного раунда я бы точно не пережил. После двадцать пятого удара я, теряя сознание и шатаясь от боли, отступил в сторону. Каким-то образом удалось, спотыкаясь, вернуться с остальными к работе. Ноги и ягодицы пульсировали от боли. Еще несколько месяцев после этого они оставались черно-синими, и я едва мог сидеть.

Вечером, почти впав в безумие от боли и отчаяния, я, рискуя дополнительными побоями, если не чем-то хуже, пробрался в барак к отцу. Мне просто необходимо было увидеть его и поведать о случившемся. Но не успел я вымолвить и слова, как задохнулся от рыданий. Мне еще не исполнилось пятнадцати лет, и от всего пережитого я сломался. Я так надеялся на сочувствие со стороны отца, однако он выслушал меня холодно, не показывая чувств, и только молчал с суровым лицом, сжав губы. Возможно, он ощущал облегчение от того, что я остался в живых после зверств Гёта. А возможно, сам боялся сломаться, поддавшись чувствам. В любом случае он ничем со мной не поделился, не утешил и не поддержал. В растерянности и опустошении я вернулся к себе в барак. Лежа на нарах, я услышал, как работники подводят итог дня: «Евреи – двадцать, нацисты – ноль». В отчаянии я содрал несколько вшей со свитера и сразу бросил все попытки избавиться от них. Мне уже было все равно. Вши ползали по волосам и одежде, но я погрузился в сон.

Далее потянулись ставшие привычными ужасные дни. До рассвета всех будили громкий стук дверей и крики приказов. Нас собирали в группы по баракам и несколько раз пересчитывали, пока охранники всячески издевались над нами. Затем распределяли по дневным работам. Иногда мы выходили из лагеря, чтобы колоть лед, разгребать снег или работать на дорогах. Кормили нас в конце рабочего дня: привозили большой котел, и мы бежали к нему со своими ложками и мисками. Еда всегда была одной и той же: жидкий суп, а по сути горячая вода с небольшим количеством соли и перца; если повезет, с картофельными очистками и кусочками других овощей. Разливали суп такие же заключенные, и порой кто-нибудь, жалея меня, клал мне в миску настоящий ломтик картофеля, что делало день особенным. После мы лежали на нарах, пытаясь набраться сил для следующего дня.

За окружавшими лагерь заборами с колючей проволокой я иногда видел детей немецких офицеров, одетых в форму гитлерюгенда и распевающих хвалебные песни про своего фюрера Адольфа Гитлера. Они выглядели такими жизнерадостными, полными жизни, в то время как я, всего в нескольких метрах от них, истощенный и подавленный, отчаянно боролся за существование. Мою жизнь в аду от их жизни на свободе отделял тонкий забор, однако мы словно находились на разных планетах. Несправедливость происходящего не укладывалась у меня в голове.

С течением месяцев я все глубже погружался в отчаяние. Я больше не решался повидаться с отцом или матерью, потому что боялся не за себя, а за то, что их накажут, если найдут меня в их бараке. Первое впечатление от Плашова – то, что я не уеду отсюда живым, – с каждым днем лишь усиливалось. В один совсем не прекрасный день удача закончится, и тогда меня убьют либо сам Гёт, либо его помощники. И тогда я пополню пресловутый «счет дня». Комендант был крепким мужчиной с высокомерной усмешкой и энергичной походкой. Его леденящий душу взгляд преследовал меня не только в часы бодрствования, но и в кошмарах. Я ощущал его взгляд на себе, даже когда его не было рядом.

Иногда днем видел вдалеке брата или отца, идущих с одной работы на другую, и эти краткие мгновения давали капельку надежды. Но очень скоро она рассеивалась без следа.

Несмотря на то что Шиндлер пока не взял меня к себе, чуть позже мне повезло. Щеточную фабрику, на которой я работал в гетто, перевели в Плашов, и меня назначили трудиться в двенадцатичасовой ночной смене. Я почувствовал некоторое облегчение от того, что появилась регулярная работа и официальное место. Ожидание случайной работы и сама случайная работа – это худшее, что можно представить в лагере.

Кроме того, я мог находиться в помещении, где было теплее, чем на улице, когда мы кололи лед или разгребали снег. Однако на фабрике присутствовали свои ужасы. Однажды ко мне подошел охранник. Тогда меня как раз перевели с приклеивания щетины на крепление двух половинок щетки с помощью специальных гвоздей. Это была кропотливая и сложная работа, но у меня обнаружился к ней талант. Охранник некоторое время понаблюдал, а затем приставил к моей голове пистолет и сказал: «Если следующий гвоздь окажется кривым, я тебя пристрелю». Я не остановился и не поднял взгляд, просто закончил процесс и осторожно пододвинул к охраннику щетку из двух ровно пригнанных друг к другу половинок. Он отошел, а я продолжил. Сам не знаю, как в тот момент удалось сдержать эмоции.

Несколько ночей спустя на фабрику ворвался Амон Гёт с двумя своими псами, Ральфом и Рольфом, и отрядом подручных – по всей видимости, пьяный и страдающий от скуки. Вытащив из кобуры пистолет, он выстрелил в нашего бригадира – в упор, без всякой причины. Когда тот рухнул и под его головой растеклась лужица крови, Гёт переключил внимание на нас. Размахивая пистолетом, он выкрикнул приказ своим людям, разделившим нас на две группы. Я почему-то знал: это не сулит ничего хорошего. Разумеется, я снова оказался не на «той стороне» – среди детей и пожилых рабочих. Иными словами, меня определили в группу, которую считали расходным материалом. Гёт с его людьми ходили взад-вперед, что-то обсуждая, но что именно, я не слышал. Когда вернулись, я, затаив дыхание, прокрался к другой группе, состоявшей из более сильных рабочих. Если бы Гёт заметил, как я крадусь, он наверняка пристрелил бы меня или оборвал мою жизнь более ужасным способом. Хотя вскоре стало не важно, в какой группе находиться. Через несколько минут интерес Гёта угас, он убрал пистолет в кобуру и так же резко, как вошел, покинул фабрику, а собаки последовали за ним. Мы стояли в группах еще полчаса, слишком напуганные, чтобы двигаться. Наконец один из охранников приказал нам идти в барак. Там многие мужчины разрыдались, осознав, как близко мы подошли к смерти. Я не плакал. Я оцепенел от осознания, что в любой момент могу погибнуть по прихоти судьбы.

В конце 1943 года Шиндлер уговаривал и подкупал Гёта и других руководителей СС, чтобы получить разрешение на строительство дополнительного лагеря на территории, прилегающей к фирме «Эмалия». Он утверждал, что гораздо эффективнее, если рабочие находятся в нескольких шагах от фабрики, а не тратят драгоценное время на марш-бросок в четыре километра между «Эмалией» и лагерем. Часы, потерянные на формирование колонн и хождение взад-вперед между фабрикой и Плашовом, можно было бы с большей пользой потратить на производство товаров и получение прибыли. Так был создан специальный лагерь, куда весной 1944 года переехали отец с Давидом. Через лагерную сеть я узнал: Пешу также отправили в лагерь на территории электротехнического завода, где она работала. Мы с мамой снова остались одни, как и в гетто, но на этот раз наше положение было гораздо хуже – отчасти потому, что мы были разлучены, а отчасти из-за того, что место само по себе было ужасное и невероятно опасное. Меня охватило еще большее отчаяние.

Когда по лагерю пронеслась весть, что Шиндлер планирует добавить на свою фабрику тридцать рабочих, я встретил ее с равнодушием. Однако через несколько дней узнал, что в составленном списке упоминаются имена мое и матери. Я не мог поверить, это казалось слишком хорошим известием, чтобы быть правдой. Неужели после целого года попыток отцу наконец удалось устроить нас на фабрику Шиндлера?

Я принялся считать дни до отъезда. Наконец-то я увидел выход из адского пламени Плашова и почувствовал себя сильнее духом, если не телом. И дух мой, к счастью, заставлял тело продолжать идти вперед. Но за день до запланированного перевода меня ждал сокрушительный удар. Начальник на фабрике щеток сообщил, что мое имя вычеркнуто из списка на перевод. Я должен был остаться на нынешней работе в Плашове. Никакие слова не могут выразить охвативший меня тогда абсолютный ужас. Потерять маленький лучик надежды – это гораздо хуже, чем не иметь ее вовсе. Я понимал, что не выживу и месяца, не говоря о годе. Я умирал от голода. Я жил в постоянном страхе и съеживался при малейшем звуке или постороннем движении. Что оставалось делать? Как жить дальше?

В день отправки новых «евреев Шиндлера» я тайком улизнул с работы, чтобы повидаться с матерью. Просто чудо, что по дороге к воротам, через которые должны были выйти заключенные, я добрался без происшествий. Я заставил себя подойти ближе к колонне, повторяя, что нужно действовать. Я не мог позволить ускользнуть этой последней возможности. В Плашове у меня не было будущего. Я был готов умереть, лишь бы остаться с матерью. Сделав несколько шагов, я предстал перед ответственным за перевод офицером. Глаза мои оказались на одном уровне с его огромной пряжкой на ремне, украшенной большой нацистской свастикой. Уверен, он был из тех, кто бродил по лагерю и расстреливал людей, либо выполняя приказы Гёта, либо просто ради собственного извращенного удовольствия. С трудом проглотив комок в горле, я изложил свои доводы на немецком: «Я есть в списке. Просто кто-то вычеркнул мое имя». Офицер ничего не ответил.

Пытаясь подкрепить свои слова, я сказал: «Моя мать в списке».

Я так и не узнаю, что придало мне смелости говорить с ним как с разумным человеком.

Словно этого недостаточно, я добавил: «Там уже мои отец с братом».

Большего риска для жизни и придумать было нельзя.

Я ждал. Одна мучительная секунда сменялась другой, пока офицер раздумывал, как поступить со мной. Мне повезло, что он вообще задумался, а не просто достал пистолет и застрелил меня, в одно мгновение избавившись от докучливого еврейского мальчика. Жестом он попросил помощника принести список. Я показал на свое вычеркнутое имя. «Вот», – произнес я. Офицер посмотрел на меня, хмыкнул и подал знак, чтобы я присоединился к группе рабочих, отправляющихся в специальный лагерь Шиндлера.

По какой-то загадочной причине он отреагировал так, будто видел во мне обычного человека, обратившегося к нему с разумной просьбой. Неужели он пожалел меня, мальчика, оторванного от семьи? Увидел ли во мне одного из собственных детей? Может, просто был бюрократом, которому не понравилось, что кто-то вычеркнул пункт в списке без его официального разрешения? Сейчас невозможно сказать. Такие люди, как он, могли делать все, что заблагорассудится, в один момент проявляя милосердие, а в другой – расправляясь с человеком без всякой жалости.

На дрожащих ногах я быстро приблизился к группе и нашел мать. Она стояла у входа и, как по приказу, смотрела прямо перед собой, совершенно не осознавая, чем вызвана задержка. Но когда я тихонько встал рядом и взял за руку, она с трудом сдержала радость. Мы как-то умудрились стоять молча, едва дыша, не желая привлекать внимание. Казалось, мы ждали вечность, пока откроются ворота. Наконец наша группа двинулась, и я осмелился допустить мысль, что мое пребывание в аду наконец-то заканчивается.

И вот я снова шел по улицам Кракова в оцепенении, не веря в свою удачу. Неужели я действительно покинул Плашов? Неужели я иду рядом с мамой? Неужели мы воссоединимся с отцом и братом? Все эти и десятки других вопросов проносились в голове, пока наша группа из тридцати человек приближалась к фабрике «Эмалия». Опустив голову, я рассматривал тротуар под ногами. Я боялся, что, когда мы прибудем на место, там каким-то образом окажется Гёт, который отправит меня обратно в Плашов. Я убеждал себя: если ни на кого не смотреть, то и меня не заметят. По опыту я знал: невидимость – самое близкое к безопасности состояние. Шагая рядом с мамой, я представлял, как друзья из неевреев до сих пор ходят в школу, играют в трамваях, однако ни на миг не поднимал голову, чтобы оглядеться по сторонам.

Впереди показалась фабрика Шиндлера. Когда мы подошли, я напрягся и крепко сжал мамину руку. Перед нами предстало то же самое ничем не примечательное здание, каким оно было в первые дни работы отца. Однако теперь вся территория «Эмалии» казалась более грозной, будучи обнесенной подключенным к электричеству забором и с внушительными воротами. У входа стояли часовые СС, такие же страшные, как и тот, кто недавно позволил мне присоединиться к группе Шиндлера. На несколько мгновений я испугался, что жизнь здесь ничем не будет отличаться от жизни в Плашове.

Но стоило пройти через ворота, как настроение поднялось. Оказалось, внешний вид был таким грозным, чтобы у нацистов не возникало лишних вопросов. Внутри атмосфера оказалась совсем иной. Как и в Плашове, мужчины и женщины размещались в отдельных бараках, но нам разрешалось посещать друг друга. Охранникам СС не позволяли входить в бараки без разрешения Шиндлера. Еда была немного лучше – в полдень миска настоящего супа, порой даже с кусочками овощей, а в конце ночной смены – хлеб с маргарином. Разумеется, этих двух скудных порций не хватало, чтобы утолить голод, но, по крайней мере, это было больше, чем давали в Плашове, и больше, чем я ел за раз на протяжении последних двух лет.

Вскоре после нашего появления в лагере нас с мамой нашли отец с Давидом. Мы бросились обниматься. В то мгновение я увидел в глазах отца отражение былой гордости – ему удалось добиться воссоединения некоторых членов семьи и сохранить нам жизнь, по крайней мере пока. «Ты будешь работать со мной и Давидом», – властно сообщил он. Я уставился на брата, которого за последние два года видел лишь несколько раз. Ему исполнилось шестнадцать, и он стал почти таким же высоким, как отец, только щеки были впалыми, а одежда свободно висела на костлявой фигуре. «Все будет хорошо», – успокоил меня Давид.

Родители наконец-то смогли поговорить наедине. Их тихая беседа была краткой, но обнадеживающей. Отец поделился лучшей новостью: Пеша жива. Он обменивался с ней сообщениями через одного знакомого на электротехническом заводе, но о Хершеле и других родственниках из Наревки по-прежнему не было известий. Как ничего не было известно и о Цалиге. «Наверное, он все-таки где-то есть…» – сказал я однажды отцу сорвавшимся голосом, и до меня самого тут же дошло, насколько маловероятно это предположение. Он ничего не ответил.

Мне разрешили остаться в одном бараке с отцом и братом, благодаря чему страшное одиночество отступило. Мы ночевали на одной койке – я и Давид на верхнем месте, а отец – на нижнем. Фабрика «Эмалия» работала круглосуточно, причем днем трудились в основном неевреи, а евреи Шиндлера работали в ночные смены. Шиндлер расширил фабрику, и теперь она выпускала не только кастрюли со сковородками, но и военную продукцию. Мы с братом по ночам работали на станке, изготавливающем гильзы для детонаторов бомб. Наши смены длились по двенадцать часов, без перерывов на еду. Временами я едва не засыпал, выполняя нудную, монотонную работу. В такие моменты Давид подталкивал меня, а я следил за ним. На рассвете я съедал паек, возвращался в барак и в изнеможении падал на койку.

Именно во время «еврейской смены», как стали называть ночные часы, у меня начало складываться личное знакомство с Шиндлером. Я слышал множество историй о диких вечеринках, которые он устраивал в кабинетах на втором этаже фабрики и которые продолжались до глубокой ночи. И действительно, стоя за рабочим местом, я слышал доносившиеся до меня смех и музыку. После празднеств у него хватало сил и на обход фабрики. Когда он появлялся в нашей рабочей зоне, я чувствовал запах его сигарет и одеколона до того, как показывался он сам. Всегда элегантно одетый, он прохаживался по цеху, останавливаясь, чтобы поболтать с людьми, работающими у разных станков. Шиндлер обладал удивительной способностью запоминать имена. Я привык к тому, что для нацистов я просто один из евреев и имя не имело никакого значения. Однако Шиндлер отличался от них. Ему явно хотелось узнать нас поближе. Он вел себя так, словно мы были ему небезразличны. Иногда останавливался у нашего с Давидом станка и заводил беседу. Высокий и крепкий, с зычным голосом, он спрашивал, сколько изделий я сделал за ночь. В ожидании ответа спокойно стоял и смотрел мне в глаза, но не пустым, невидящим взглядом нацистов, а с неподдельным интересом и даже с легким юмором. Я действительно был настолько мал, что приходилось стоять на перевернутом деревянном ящике, чтобы дотянуться до рычагов и приборов управления станком. Шиндлера, похоже, это забавляло.

Должен признаться: поначалу его внимание меня пугало. Ведь Шиндлер был нацистом и обладал огромной властью. Я напоминал себе, что, когда дело дойдет до противостояния, он встанет на сторону соратников-немцев. Этого следовало ожидать. Кроме того, в руках Шиндлера наши жизни, и он мог распорядиться ими в любой момент по своему усмотрению, как угодно.

И все же постепенно я стал бояться его меньше и даже с нетерпением ждал визитов. Мысль, что он может прийти посмотреть на мою работу, помогала сохранять бодрость и сосредоточенность. Я даже испытывал некоторую гордость, когда Шиндлер разговаривал со мной, хотя эта гордость и была сопряжена с тревогой. Думаю, я действительно нравился ему. Он показывал меня посетителям и говорил, что я пример того, насколько усердно работают его евреи. К тому времени я достаточно натерпелся и понимал: лучше всего не бросаться в глаза, не выделяться из толпы и не делать себя возможной мишенью. Так что когда Шиндлер выделял меня, я все равно чувствовал себя неловко. Порой он взмахивал рукой в сторону нас троих – моего отца, брата и меня – и говорил, что мы «семья станочников». И с некоторой гордостью добавлял: «специалисты», хотя я прекрасно понимал, что в моем случае это преувеличение. Потом какой-нибудь офицер СС с черепом и скрещенными костями на фуражке и с заряженным пистолетом на поясе подходил ближе и наблюдал за моей работой. Я не смел поднять взгляд и вообще едва осмеливался дышать. Я знал: если оплошаю, наказание будет суровым для всех, просто потому что за мной наблюдает нацист.

На самом деле я был слабым и вечно голодным подростком, который вряд ли настолько помогал нацистам в их войне, но Шиндлера, похоже, это не волновало. Однажды вечером он подошел ко мне и стал наблюдать за тем, как я стою на деревянном ящике и завершаю работу над гильзой.

«И сколько таких гильз ты сделал сегодня?» – спросил он.

«Около двенадцати», – похвастался я. Шиндлер улыбнулся и удалился, поделившись по дороге какой-то шуткой с моим отцом.

Позже я узнал, что по-настоящему опытный работник легко изготовил бы вдвое больше.

В другой раз, прогуливаясь по заводскому цеху, Шиндлер застал меня вдали от рабочего места. Я стоял и наблюдал за сложным станком, который переделывали для выполнения какой-то другой задачи. Сложность процедуры меня заворожила, и я не заметил, как надолго отвлекся от своей работы. Почувствовав знакомый запах одеколона и сигарет, я замер, размышляя, что же делать. В Плашове меня, «ленивого и безответственного еврея», расстреляли бы или, по крайней мере, выпороли за такое вопиющее нарушение. Однако Шиндлер просто прошел мимо, не сказав ни слова. Через несколько дней я узнал, что нас с братом переводят на завод в инструментальный цех, где требовались более высокие навыки и где работал отец. Вместо того чтобы наказывать, меня вознаградили за любопытство.

Иногда на следующее утро после одного из его поздних визитов я приходил за пайком и с удивлением узнавал, что Шиндлер распорядился выдать мне две порции. Для этого ему приходилось прилагать особые усилия, и я был ошеломлен его добротой. В другие моменты он подходил к моему отцу, клал руку ему на плечо и говорил: «Все будет хорошо, Моше». Настоящий нацист, наблюдая за таким поступком, таким гуманным отношением к еврею, убил бы обоих без особых раздумий. А Шиндлер задерживался, чтобы поболтать несколько минут с моим отцом. Временами после его ухода он обнаруживал полпачки сигарет – ценный подарок, который Шиндлер как бы «случайно» забывал у станка. Отец обменивал их на хлеб.

Подобные поступки могут показаться незначительными, учитывая масштабы зла в те годы, но это не так. Шиндлер осмеливался восставать против закона страны, который предписывал пытать и истреблять евреев, а не относиться к нам как к собратьям. За это грозило заключение в трудовой или концентрационный лагерь или казнь. Каралось даже обращение к нам по имени, без ворчания и проклятий. Относясь к нам с уважением, Шиндлер противостоял нацистской расистской идеологии, выстраивавшей иерархию человечества, где евреи находились на самом дне.

Все, что я знал, – это то, что Шиндлер мог быть нацистом и, следовательно, по определению опасным, но действовал так, как ни один из известных мне представителей врага. Я не знал, что из этого следует, однако его поведение меня впечатляло. Я понял, что люди часто бывают непредсказуемыми.

С лета 1941 года, когда Германия разорвала пакт с Советским Союзом, захватила оккупированную советскими войсками территорию Польши и вторглась на территорию СССР, победа Германии казалась вопросом времени, но на деле время играло против немцев. Они так быстро продвигались вперед, используя знаменитую стратегию блицкрига, или молниеносной войны, что не поспевали снабжать войска. Они просчитались со скоростью, с которой собирались разгромить Советскую армию, и недооценили волю к сопротивлению не только советских войск, но и всего советского народа. Немецкая армия оказалась не готова к жестокой холодной русской зиме. После кровопролитной Сталинградской битвы, в которой погибло до двух миллионов солдат и мирных жителей, ситуация стала меняться не в пользу немцев. Когда в начале февраля 1943 года мы узнали о капитуляции немецкой Шестой армии, стало понятно: поражение немцев вполне возможно.

Нам бы только продержаться.

Летом 1944 года стали поступать сообщения, что ход войны изменился в пользу союзников, в основном американцев и англичан на западе и Советского Союза на востоке. Время от времени мы получали обрывки сведений, из которых складывалось, что союзники высадились в Нормандии и ведут наступление на западе. В середине июля Советская армия достигла довоенной польской границы. Это означало, что они приближаются к Наревке или уже находятся там. Возможно, скоро появятся новости о Хершеле и других наших родственниках.

Узнав, что немецкие бизнесмены пакуют чемоданы, бросают фабрики и бегут из Кракова, прихватив столько денег и ценностей, сколько можно, мы поняли: Германия действительно проигрывает войну.

Казалось бы, стоит радоваться этой новости, но мы с тревогой думали о том, чем она может обернуться для нас. Не решат ли немцы убить всех перед уходом? Страх этот имел право на существование. До нас доходили слухи, что Плашов и все его филиалы будут ликвидированы, а их обитатели отправлены в Аушвиц (Освенцим) – огромный нацистский концентрационный лагерь смерти. Шансы выйти из Освенцима живыми практически равнялись нулю.

Затем поступили еще более тревожные новости. Фабрика Шиндлера закрывалась, он собирался сокращать персонал. Распространялся список с именами тех, кого должны отправить обратно в Плашов, где было и мое имя наряду с именами отца и Давида. «Вот и все, – подумал я. – Конец». Я понимал, что не смогу выжить там даже с отцом и братом. Мать оставалась в «Эмалии», чтобы помогать сворачивать фабрику, но это мало ее утешало. Разве могла она радоваться своей удаче, когда мужа и двух сыновей отправляли на верную смерть? Когда отец сказал, что нам приказали уехать, она разрыдалась.

Отец пытался поддержать наш дух. «У Шиндлера есть план, – сказал он. – Он собирается перенести фабрику в один из городов Чехословакии и забрать нас с собой». Я не поверил. Я не понимал, как у Шиндлера получится перевезти и заново построить завод. И зачем вообще перевозить нас, если на новом месте он мог легко получить новых еврейских рабочих? Даже если бы он и захотел, как бы он убедил согласиться на такую безумную идею нацистских администраторов, особенно Амона Гёта, имевшего над нами абсолютную власть? Я был уверен: Шиндлеру ни за что не спасти нас, если вернемся в Плашов и снова окажемся в распоряжении этого жестокого нацистского палача.

В день отъезда около сотни человек выстроились перед охранниками, которые должны были сопровождать нас в Плашов. Я, как это часто бывало, спрятался в задней части группы, пытаясь оставаться незаметным, тем более притворялся, будто я старше своего возраста. Вышел Шиндлер, чтобы проводить нас, о чем не стал бы беспокоиться любой другой нацист. Когда он прошел мимо, беседуя о чем-то с одним из немецких офицеров, я вдруг почувствовал, что должен сделать что угодно, лишь бы нас не отправили обратно. Я начал протискиваться вперед, к первому ряду, но опоздал. Шиндлер уже направился дальше. По инерции я вылетел из строя в двух шагах от немецкого охранника, совершенно не понимая, что делаю. Я хочу, чтобы меня убили? Охранник рыкнул на меня, чтобы я вернулся в строй, и для большей убедительности ударил прикладом винтовки, но не попал в меня, а выбил из рук стеклянную термос-бутылку, который на прощание подарил мой друг мистер Люфтиг.

Термос со звоном разбился о цемент. Это сразу же привлекло внимание Шиндлера, и он обернулся. Это был мой шанс. «Нас увозят! – закричал я. – Моего отца, брата и меня!» Шиндлер тут же приказал охранникам вывести нас троих из построения и вернуть в «Эмалию».

И он не ограничился тем, что спас нам жизнь. Шиндлер отправился на фабрику, чтобы найти мою мать, и сообщил, что произошла ошибка и мы остаемся. Позже мама рассказывала, что сначала не поверила. Она и не догадывалась, что он ее знает. Когда я вспоминаю о его многочисленных благородных поступках, больших и малых, в первую очередь на ум приходит именно этот – наверное, он демонстрирует необычайное сострадание. Шиндлер понимал: мать страдает и утешить ее может только он.

Так вышло, что в списке остававшихся – тех, кто должен был готовиться к переезду фабрики, – оказались все мы четверо. Мои брат и отец значились под номерами 287 и 289, а я оказался между ними под номером 288. Мать внесли в список отдельно с именами еще примерно трех сотен женщин.

Со временем выяснилось, что Шиндлер действительно планирует перенести фабрику в Брюнлиц, город в Судетской области бывшей Чехословакии (ныне Чехия), расположенный недалеко от места его рождения. Чтобы получить разрешение на демонтаж токарных станков, штамповочных прессов и другого тяжелого оборудования и перевезти все это в далекий город, потребовались невероятные мужество и изобретательность, не говоря уже об огромных взятках. Пока демонтаж продолжался, мне казалось, это просто какая-то фантазия, но вера отца в Шиндлера не ослабевала. Он даже спрятал в шкафчике токарного станка немного провизии, чтобы нам было что поесть после переезда.

После того как оборудование отправили на поезде, «Эмалия» закрылась, и нас вместе с другими еврейскими рабочими отправили в Плашов дожидаться своей очереди на переезд. Когда мы снова проходили через эти ворота ада на земле, я дрожал от страха. С болью в сердце я вернулся к прежнему распорядку: вставал в пять утра, часами стоял в строю, таскал камни, стараясь не привлекать внимания, слышал беспорядочные выстрелы и был свидетелем убийств. Здесь ничего не изменилось, кроме того, что теперь нацисты переключились на то, чтобы замести следы перед наступлением Советской армии. На протяжении недели несколько рабочих, среди которых был и Давид, должны были извлечь из братских могил сотни тел и сжечь их.

В барак брат вернулся в состоянии шока. Он с трудом подбирал слова, чтобы описать увиденное, и плакал, рассказывая, как пришлось буквально спускаться в могилы, вытаскивать и нести разлагающиеся трупы к горящим кострам. Мы изо всех сил старались утешить его, но, конечно же, не могли заставить позабыть увиденное и запах смерти, который он ощущал на одежде и на коже. А ведь Давиду было всего семнадцать лет.

В Плашове мы ненадолго воссоединились с сестрой, чья фабрика также закрылась. Из всех нас Пеша, казалось, держалась лучше всех. Она была молодой и сильной, ее защищала работа, однако возглавлявший предприятие нацист сбежал со своими деньгами и бросил всех рабочих на произвол судьбы в Плашове. Отец каким-то образом осмелился обратиться к Шиндлеру с последней просьбой – включить в список рабочих, отправляющихся в Брюнлиц, его горячо любимую дочь, которую он не видел два года. Шиндлер мгновенно согласился, и теперь с нами был пятый член семьи. Везение казалось просто поразительным.

Я отчетливо помню день, когда мы в последний раз покинули Плашов. Это было 15 октября 1944 года. Меня, отца и брата посадили в вагон для скота вместе с другими рабочими-мужчинами, направлявшимися на новую фабрику Шиндлера. Нам сказали, что женщины поедут в отдельном поезде. Охранники запечатали двери, оставив нас в темноте. Мы ждали. Мы с отцом и Давидом сжимали друг другу руки. Внезапно поезд дернулся, отчего мы потеряли равновесие и навалились друг на друга. Мужчины вокруг ругались и стонали. Казалось, унижение никогда не закончится. Потом мы встали на ноги и начали прислушиваться, как поезд набирает скорость и движется на запад. Сквозь потолок и стены пробивался свет. Я глядел на него и надеялся, что это благое предзнаменование. Спустя шесть лет я покидал Краков, город детских мечтаний, город, ставший кошмаром, и отправлялся в неизвестность.

Гросс-Розен, концентрационный лагерь. Всего лишь в двухстах пятидесяти километрах к северо-западу от Кракова, но в миллионах километров от цивилизованного мира.

Октябрь 1944 года.

Я голый.

Моя голова обрита.

Я дрожу от холода и страха.

Меня окружает полная темнота.

Постепенно ночь сменяется днем. Я все еще голый, но уже бегу мимо охранников с каменными лицами, пытаясь доказать, насколько ловок и силен.

Наступает новый день.

Теперь я одет в лохмотья. Я не имею ни малейшего понятия, сколько времени здесь нахожусь.

Три дня?

Три недели?

До сих пор не знаю.

В ночь, когда мы прибыли из Кракова, нас вывели из вагонов для скота и собрали на пустыре. Нам велели раздеться догола и оставить одежду на месте, после чего повели в душевые. К тому времени мы уже были наслышаны о помещениях, извергающих ядовитый газ, но в данном случае из труб вытекала лишь ледяная вода. После нам побрили головы и отправили обратно в поле, где мы и стояли голыми холодной октябрьской ночью. Мы ждали, что будет дальше, но ничего не происходило. Тянулись часы, холод усиливался.

Чтобы защититься от него, мы плотно прижимались друг к другу. Я пробрался в середину толпы и устроился в самом теплом месте среди других тел. Но если я долго стоял неподвижно, меня постепенно выталкивали на окраину. Все, как и я, пытались пробраться к центру, поэтому толпа постоянно двигалась – целая человеческая масса, шевелящаяся в бесконечных попытках не замерзнуть. Я находил просвет между телами и снова протискивался в середину. У моего небольшого роста оказались свои преимущества.

Наконец охранники растолкали нас по баракам, где мы прижались друг к другу, словно сложенные стопкой стулья. Места прилечь не было, но, по крайней мере, так теплее. Я задремал. На следующее утро мы проснулись в куче спутанных между собою тел. Нас, по-прежнему голых, вывели и обработали словно груз какого-то товара. На одной из станций присвоили номера. На следующей сбрили волосы на теле. Когда я встал перед заключенным, который должен был брить меня, он только рассмеялся и махнул рукой, чтобы я проходил дальше. Я был слишком ослаблен и плохо питался, так что половое созревание не началось, и волосы на теле у меня не росли. Должен признаться, я был рад, что меня избавили от такого унижения.

Далее «медицинский осмотр», который заключался в том, что мы должны были бегать по кругу мимо нацистских надзирателей. Это был вопрос жизни и смерти – не споткнуться и не упасть от усталости. Я пришел в ужас от этого «осмотра». Я понимал: даже если и пройду это испытание, меня в любой момент могут выхватить из толпы, признать слишком маленьким для полезной работы и отправить на смерть. Каким-то чудом удалось не упасть, и я присоединился к остальным мужчинам нашей группы. Под конец нам разрешили выбрать одежду из кучи выброшенных вещей. Я надел рубашку и штаны, которые были велики мне на несколько размеров, но хотя бы немного защищали от холода.

Никто не имел ни малейшего представления, что означает наше пребывание в Гросс-Розене. Почему мы здесь? Как это произошло? Было ли это частью плана Шиндлера, который он держал в тайне? Временное ли это место или последняя остановка? Неужели Шиндлер столкнулся с препятствиями, которые не смог преодолеть?

Никто не знал.

Все мы думали о худшем.

По мере пребывания в Гросс-Розене мы все больше напоминали ходячих мертвецов.

Однажды днем нас без всякого предупреждения затолкали в еще один вагон. Двери захлопнулись, и с наступлением сумерек мы поехали, так и не узнав место назначения. Утром, когда двери открылись, мы увидели, что наконец-то добрались до Брюнлица в Судетской области. С вокзала мы отправились в трудовой лагерь Шиндлера. На этот раз лагерь должен был производить боеприпасы для войны. Как и в других, в нем находились комендант и охрана, но решающую роль сыграло присутствие Шиндлера. Лагерь состоял из полуразрушенного двухэтажного кирпичного здания. Завод еще не был готов к выпуску боеприпасов. Коек для нас не нашлось, поэтому мы спали на соломе на втором этаже, но после Гросс-Розена никто не жаловался на неудобства.

Неготовность завода стала не самой большой неожиданностью и не худшей новостью. В Брюнлице мы узнали, что женщины из Кракова не приехали.

Их поезд перенаправили в Освенцим.

Услышав эту новость, отец побледнел. Никогда я не видел его настолько удрученным. Нам сказали, что Шиндлер уже едет туда, чтобы забрать их, но трудно было поверить, что провернуть подобное получится даже у него.

Однако Оскару Шиндлеру удалось совершить, казалось бы, невозможное. Он вручил нацистскому командованию Освенцима огромные взятки, утверждая, что эти женщины «высококвалифицированные и незаменимые эксперты». Невероятно, но его усилия увенчались успехом, и женщин погрузили в поезд, направлявшийся в Брюнлиц.

До нас дошли слухи, что они спасены и скоро прибудут. В день их приезда я с бешено колотящимся сердцем стоял у окна фабрики и ждал. Наконец они вошли в лагерь. Как и все мы, они были обриты налысо и все представляли собой одну кожу да кости. Трудно было их различить. И все же я заметил их. Мама! Пеша! Мне было все равно, как выглядят мать и сестра. Самое главное, они живы. Тогда я испытал редкий момент полнейшей радости.

Пеша рассказала, как их в Освенциме осматривали офицеры СС и производили отбор. Тех, кого считали здоровыми и трудоспособными, отправляли направо; тех, кого считали немощными или слабыми, налево. В свои восемнадцать лет Пеша оказалась в правой группе вместе с более молодыми и сильными. Мать же, которой тогда было сорок с лишним лет, отнесли к категории бесполезных и отправили в барак для старых и больных – тех, кого нацисты не удосуживались даже кормить и кто предназначался для газовой камеры. И посреди этого ужаса явился Шиндлер, совершивший настоящее чудо. Если бы он задержался, было бы слишком поздно спасать не только мать, но и вообще всех женщин из его списка, которых отправили налево.

Следующие восемь месяцев войны мы провели на заводе по производству боеприпасов. Туда периодически приезжали высокопоставленные нацисты и проверяли работу. Однажды приехал навестить своего товарища даже Амон Гёт. Каким-то образом Шиндлеру удалось убедить нацистов, что мы полезны и продуктивны, хотя за все восемь месяцев в Брюнлице мы не произвели почти ни одного пригодного для использования боеприпаса.

Несмотря на то что Шиндлер делал все возможное, мы едва выживали. Немцы проигрывали войну на обоих фронтах, снабжение продовольствием еще более сократилось. Вместо супа нам подавали одну горячую воду. Пайки хлеба постоянно урезались. Я каждый день искал еду. Находя картофельную кожуру, сушил ее на проходящих через фабрику паровых трубах и делился с Давидом. Ужасные условия сблизили нас. Мы старались заботиться друг о друге и оба присматривали за отцом.

Я также получал немного еды от работников на кухне. Это были политические заключенные, входившие в подпольное сопротивление лагеря. Они были родом из города Будзынь, что недалеко от моей родной Наревки, и говорили на том же диалекте идиша, что и я. Мне нравилось по возможности болтать с ними, и мы подружились. Они мыли котлы, наливая воду, а затем выплескивая, и разрешили собирать остатки воды в банку. Я ставил ее на паровую трубу, пока вода не испарялась и на дне не оставались твердые частички пищи. Когда дело доходило до еды, я всегда проявлял чудеса изобретательности.

Вместе с отцом и Давидом мы работали в инструментальном и штамповочном цехах. Под руководством отца мои навыки улучшились, и теперь я мог выполнять задания более опытного мастера. Шиндлер между тем придерживался обычного графика: развлекался до раннего утра, а затем совершал обход по заводу. Иногда просил меня зайти к нему в кабинет. Впервые поднимаясь по лестнице, я весь дрожал. Что ему могло понадобиться от меня? Я терялся в догадках и думал, что мог сделать не так. К тому моменту, как я добрался до кабинета, я был так напуган, что почти не слышал его, пока он пытался успокоить меня непринужденной беседой. Потом он протянул мне кусок хлеба, и я понял: со мной все будет в порядке. Приглашал меня Шиндлер не часто, но всякий раз после этого я делился «премией» с отцом и братом.

Однажды, после того как Шиндлер подошел ко мне во время работы и поговорил, он приказал человеку, составлявшему график работ, перевести меня в дневную смену. Такое изменение, пожалуй, спасло мне жизнь. Дневная смена была гораздо легче и психологически, и физически. Интересно, осознавал ли Шиндлер, какой подарок мне сделал? Неудивительно, что не все товарищи по заключению были довольны таким особым обращением, хотя отец и Давид искренне радовались.

Шиндлер также рассказывал нам о передвижениях на восточном фронте. В начале 1945 года мы знали, что Советская армия освободила Аушвиц (Освенцим) и Краков. Более сведущие в географии заключенные чертили на земле карты, где отмечали продвижение Советской армии, и благодаря этому прогресс казался более реальным. Они уверяли, что пройдет совсем немного времени и армия доберется до нас.

В те последние месяцы войны, когда исход был практически предрешен, мы как будто должны были испытывать чувство оптимизма, но к весне 1945 года оказались полностью истощены и лишены всякого запаса сил; наш дух был сломлен, тела едва поддерживали жизнь. Отец больше не мог стоять у станка все время двенадцатичасовой смены. Ему приходилось тайком садиться, когда никто не видел. У Давида появились незаживающие язвы на ногах. Я же порой просто не мог прочитать измерительные метки на станке, и тонкие линии на приборах казались крошечными извивающимися червячками.

Не знаю точно почему – возможно, сказались шесть лет лишений и страданий, – но я никак не мог избавиться от преследующей мысли, что меня погубит последняя пуля войны. Снова и снова я проигрывал в голове этот кошмар: последний день, последний час, последняя минута, освобождение так близко, и тут моя удача заканчивается.

Впрочем, опасения оказались не такими уж надуманными. Хорошо, что я только потом узнал, что в апреле 1945 года эсэсовцам было приказано убить всех еврейских рабочих фабрики, однако Шиндлеру удалось сорвать этот план и добиться перевода офицера СС в другой район, прежде чем тот успел выполнить приказ. К тому времени немецкие офицеры и солдаты спасались бегством от стремительно приближавшейся Советской армии, делая все возможное, чтобы избежать плена. В разгар хаоса Шиндлер вновь постарался позаботиться о нас. С одного из заброшенных нацистских складов он привез сотни рулонов темно-синей ткани и сотни бутылок водки.

Когда советские войска подступили совсем близко и перспектива захвата стала очевидной, Шиндлер понял, что должен бежать. Перед этим он дал понять охранникам, что у них будет больше шансов выжить, если они уйдут сами. Повторять это лишний раз не потребовалось – они бежали без единого слова, Шиндлер же задержался. Он не мог уехать, не попрощавшись, и в последний раз собрал своих евреев. После многих лет постоянного страха я с трудом заставлял себя поверить в правдивость его слов.

«Вы свободны», – сказал он нам.

Свободны!

Мы застыли в безмолвии. А что можно было сказать? Какими словами выразить бурю испытываемых эмоций? Свобода казалась несбыточной фантазией. Перед уходом Шиндлер попросил нас не мстить жителям близлежащего городка, поскольку они помогли ему сохранить нам жизнь. Каждому раздал по рулону ткани и бутылке водки – товары, которые, как он знал, можно обменять на еду, кров и одежду. Мне не подвернулось возможности лично попрощаться с Шиндлером, однако вместе с другими рабочими я подарил ему кольцо, сделанное из золотого зуба заключенного, – кольцо с надписью на иврите из Талмуда: «Тот, кто спасает одну жизнь, спасает целый мир».

Сразу после полуночи Оскар Шиндлер уехал на своей машине, чтобы добраться до американских войск.

После отъезда Шиндлера мы с замиранием сердца ждали прихода советских войск. Охранники к тому времени сбежали, покинув посты; мы могли уйти, но не уходили. Мы не получали никаких новостей, идти было некуда, и мы не знали, что нас ждет за пределами лагеря. Наступила странная тишина, будто находишься в центре бури. Кое-кто из молодежи взял в руки брошенное охранниками оружие и поставил часовых. Затем настала ночь, а никто из нас по-прежнему не знал, что дальше.

И вот 8 мая 1945 года пришел ответ. К воротам подъехал одинокий русский солдат. Он спросил, кто мы такие, и мы ответили, что мы евреи из Польши. Он сказал, что мы свободны, и велел сорвать номера и треугольники с наших роб. Сейчас, когда я вспоминаю тот момент, кажется, мы сорвали их одновременно, в знак солидарности и победы. Несмотря на ничтожные шансы, мы выжили.

Оскар Шиндлер – сложный, противоречивый человек, которого называли пособником нацистов, интриганом, мужественным авантюристом, спасателем, героем, – чудесным образом спас около 1200 евреев от почти неминуемой смерти.

Солдат уехал, оставив ворота нараспашку. Я был потрясен. Как и все. После многолетнего заключения мы оказались на свободе. Я пребывал в растерянности, одновременно ощущая и слабость, и восторг.

Еще дня два мы неуверенно бродили по лагерю Брюнлица. Я не мог привыкнуть к тому, что мы свободны, даже когда мимо сотнями проходили наши враги, побежденные немецкие солдаты. Я стоял и смотрел на них, на некогда уверенных в себе, а теперь удрученных пленников Советской армии.

Они часами шли мимо, опустив головы, с угрюмым выражением лиц. Некоторые еврейские рабочие подумывали о мести. Кое-кто отбирал у них сапоги и швырял взамен свои деревянные башмаки. Я не присоединился. Что бы я ни сделал, невозможно было свести счеты с нацистами. Единственное, что хотелось, – запомнить навсегда эти часы, запомнить вид некогда самоуверенных солдат, бредущих мимо нас в унизительном поражении.

В конце концов чешские власти предоставили бесплатный проезд тем, кто решил вернуться в Польшу. Маме очень хотелось поехать в Наревку, чтобы найти Хершеля и родных, но отец сказал, что ехать так далеко на восток слишком опасно. Вместо этого он предложил нам пятерым вернуться в Краков. Разумеется, мы питали тайную надежду, что каким-то образом Цалигу удалось сбежать и что он будет ждать нас там.

На этот раз в вагонах для скота соорудили даже спальные места, а раздвижные двери оставались открытыми. Мы вдыхали запахи весны и наблюдали за проплывающими мимо пейзажами. Со своего места я обозревал местность и не замечал почти никаких признаков разрушившей нашу жизнь войны. На деревьях прорастали новые листья, распускались полевые цветы. И никаких шрамов от войны, которые я так остро ощущал. Казалось, в последние несколько лет не было страданий, однако достаточно было взглянуть на измученные и усталые лица родителей, чтобы понять: они реальны.

Пока поезд с грохотом двигался на восток, я позволил себе сделать то, что не позволял уже много лет: задуматься о будущем. В последние шесть лет это означало только пережить следующий час, найти кусок еды, избежать очередной встречи со смертью. Может, теперь я даже снова пойду в школу. Возможно, у меня будут дом, нормальная еда. И однажды я снова смогу почувствовать себя в безопасности.

Поезд часто останавливался, чтобы высадить пассажиров неподалеку от тех мест, где они жили раньше. Каждый раз люди спускались и быстро уходили, не оглядываясь и не прощаясь. Не было смысла затягивать выпавшее на нашу долю испытание. Я наблюдал, как бывшие коллеги рассеиваются по всей Польше, один за другим, семья за семьей. Все мы молились, чтобы наши страдания закончились, чтобы мы могли вернуться к своей жизни, к семьям, с которыми были так долго разлучены.

К сожалению, по прибытии в Краков я понял: страдания не закончились. Все мы – родители, Давид, Пеша и я – были одеты в полосатую тюремную форму. Подхватив единственные пожитки – выданные Шиндлером рулоны ткани и бутылки водки, – мы неуверенно пошли по городу в сторону нашего старого района. Нас встречали взгляды – порой любопытные, но чаще безразличные, что меня совершенно обескуражило. Мы нашли Воека, хорошего знакомого отца, который раньше продавал его костюмы, и связались с бывшим соседом по улице Пшемыслова. Он разрешил нам остановиться в его квартире на несколько суток и решил устроить небольшую вечеринку для моего отца. За рюмками водки из одной из наших драгоценных бутылок он признался, что удивлен тому, что мы выжили.

Как выяснилось, его удивление разделяют и многие другие жители. Для некоторых неожиданное возвращение евреев было и вовсе нежелательным. Они с раздражением думали, будто мы от них что-то ожидаем. Они сами пережили трудности и потери во время войны, их не интересовали наши переживания и потери. Некоторые разделяли антисемитские взгляды и радовались, когда мы покинули страну, которую считали своей, несмотря на то что евреи жили в ней более тысячи лет. А теперь мы вернулись, причиняя беспокойство, хотя мы просто пытались приспособиться к свободе и заново строить жизнь.

Мама нашла портного, который сшил для меня пару брюк из моего куска ткани – первые новые брюки почти за шесть лет. Платой за работу послужила оставшаяся от рулона ткань. Отцу удалось вернуться на прежнюю работу на стекольный завод. Нам срочно понадобилось жилье, и мы нашли его в студенческом общежитии, переоборудованном в центр приема беженцев. Вот кем мы стали, понял я. Беженцами. Чужаками – и это в стране, где евреи имеют давнюю историю. Под конец войны из довоенного шестидесятитысячного еврейского населения Кракова осталось всего несколько тысяч.

В общежитии селились и другие вернувшиеся бездомные. Как и в гетто, мы разделили комнату на части с помощью веревок и наброшенных на них одеял. Вскоре желающих занять место становилось все больше, поскольку в город возвращалось все больше евреев, разыскивающих родных и пытающихся вернуть свои дома, вернуться к довоенной жизни. Многие приезжали из занятых советскими войсками районов на востоке страны. Однажды мама обнаружила молодую женщину и ее мать, которые спали в коридоре. Мама настояла, чтобы они разделили нашу часть комнаты. Постепенно каждый из четырех углов заполнился разными семьями.

Летом в Кракове усилились антиеврейские настроения. Одну женщину ложно обвинили в похищении мальчика-нееврея. Распространились слухи, будто вернувшиеся из лагерей истощенные евреи используют кровь детей-неевреев для переливания – вариант давнего обвинения в том, что мы якобы «пьем кровь христианских младенцев». Конечно, эти обвинения – как прошлые, так и нынешние, совершенно беспочвенные и нелепые – взбудоражили город. У одной из оставшихся синагог собралась толпа, выкрикивая оскорбления, а затем люди подошли к нашему зданию, чтобы забросать окна камнями. Через час или около того хулиганы ушли, однако происшествие пробудило старые страхи, и мне снова захотелось стать невидимкой. Отец каждый день уходил на работу, а остальные проводили большую часть времени в нашем импровизированном доме, боясь выйти на улицу. Неужели такое нас ждет будущее? Неужели мы пережили войну, гетто и лагеря только для того, чтобы продолжать жить в страхе?

11 августа 1945 года, после того как один мальчик-поляк заявил, будто евреи хотели его убить, начались беспорядки. Толпа напала на наше здание, побила окна камнями; хулиганы вытаскивали людей со второго этажа и избивали голыми руками. Мы выбежали из комнаты и укрылись в безопасном месте на верхнем этаже. В других частях города бунтовщики разграбили синагогу и сожгли свитки Торы. Поступали сообщения, что избитые на улицах евреи попадали в больницы, где их избивали снова. Отца на фабрике предупредили, чтобы он не уходил после работы; на улицах слишком опасно, поэтому он остался ночевать на рабочем месте в относительной безопасности. Нам с матерью, братом и сестрой предстояла долгая ночь в одиночестве.

На следующий день, когда отец вернулся с фабрики, мы рассказали ему о произошедшем накануне вечером. Он по-прежнему молчал.

«Здесь мы не можем оставаться», – сказал Давид.

«Вернуться бы в Наревку…» – предложила мама. Она часто говорила это после войны. В городе она никогда не ощущала себя как дома, тем более сейчас, но по-настоящему она хотела вернуться из-за призрачной надежды, что кто-то из родных выжил – особенно мой старший брат Хершель.

«Пока мы не можем, – ответил отец. – И, возможно, никогда не вернемся».

Он поведал нам душераздирающие новости, которые ему сообщили знакомые, тоже родом из Наревки. Некоторым удалось вернуться и разыскать родных. Услышанное повергло мать в ужас. Вслед за вторгшейся немецкой армией по деревням Восточной Польши пронеслись мобильные отряды убийц из СС, так называемые айнзацгруппы, с единственной целью – истреблять евреев. В августе 1941 года они добрались до Наревки. Там вывели всех еврейских мужчин – около пятисот человек – на луг у леса, расстреляли из пулеметов и закопали в братской могиле. Женщин и детей отвели в соседний сарай, где продержали один день, а затем тоже убили. Единым махом была искоренена вся наша большая семья в Наревке, около ста родственников – бабушки и дедушки, тети, дяди, двоюродные братья и сестры. Это просто невероятно. Вспоминая о своих родителях, мама могла только прошептать: «Надеюсь, они умерли до прихода айнзацгруппы».

И тут нас ждало очередное потрясение.

За шесть долгих лет разлуки с Хершелем мы ни разу не слышали о нем. Мы полагали, что он добрался до Наревки, которая в 1939 году находилась под советским контролем и казалась ему более безопасным местом, чем Краков. Теперь мы узнали, что Хершель действительно вернулся в Наревку, но в тот страшный августовский день попал в плен и был убит эсэсовцами. Мать упала в обморок, а все мы стояли, потрясенные таким зверством.

Много лет спустя я снова побывал в Наревке. Один встреченный мною поляк рассказал, как некий молодой еврей пытался бежать, но, по его словам, «кто-то из наших», то есть неевреев, заметил его и сообщил эсэсовцам, которые тут же застрелили парня. Вспоминая своего решительного брата, я представляю его как раз тем, кто бросился бежать в лес, делая все возможное, чтобы выжить.

Проходили недели, а жизнь не улучшалась. Постоянно поступали сообщения о продолжающихся преследованиях евреев. Рабочих мест не хватало, как и еды. Наше будущее в Кракове выглядело мрачным.

В начале 1946 года Давид и Пеша разработали план возвращения в Чехословакию, где собирались обосноваться. Я отправился через границу вместе с ними. Однако всего через несколько дней мать передала через одну знакомую сообщение, что хотя бы один из детей должен остаться с ней. Очевидным выбором стал я, ведь мне тогда не исполнилось и шестнадцати. Я попрощался с Давидом, и Пеша отвезла меня обратно в Краков, после чего вернулась в Чехословакию к Давиду. Мне было больно прощаться с ними. Удивительно, но нам в последние дни войны удалось держаться вместе, а теперь они стали взрослыми и стремились начать собственную жизнь, от чего их никогда не пытались отговаривать родители.

Через несколько месяцев родители обратились за помощью к сионистской организации – одной из тех, что поставили себе целью создание еврейского национального государства. Мы надеялись, что она сможет тайно вывезти нас из Польши. Вариант переезда в контролируемую британцами Палестину мы не рассматривали, поскольку для родителей жизнь там была бы слишком тяжелой. После нескольких недель тревожного ожидания нам представился удобный случай. Дав небольшую взятку охраннику, мы пересекли границу, проехали на поезде Чехословакию и наконец прибыли в австрийский Зальцбург. Там организация ООН по оказанию помощи направила нас в лагерь для перемещенных лиц в Ветцларе на территории американской оккупационной зоны в Германии. С одной стороны, конечно, после всего пережитого было странно оказаться в Германии; с другой – приятно открыть новую главу в нашей жизни.

Казалось бы, очутившись в очередном лагере, мы – бездомные лица без гражданства – могли почувствовать себя побежденными, однако Ветцлар сильно отличался от тех, что были во время войны. Нам предоставляли трехразовое питание, надежную медицинскую помощь и защиту со стороны американских военных, что уже довольно неплохо. Но главное, что мы могли покидать лагерь по своему желанию, уходить и приходить, когда заблагорассудится. Я пользовался любой возможностью выйти в город и завязать разговор с любым желающим поговорить. Я подружился с другими подростками из лагеря, в том числе с одной симпатичной девушкой моего возраста из Венгрии. Я научился бегло говорить по-венгерски, только чтобы общаться с ней – настолько хорошо, что некоторые венгерские евреи считали, будто я венгр, и говорили между собой по-польски, чтобы я их не понял. Вот бы они удивились, узнав, что польский – мой родной язык!

К радости моей матери, я прибавил в весе, пополнел и вырос на несколько сантиметров. Волосы у меня снова стали темными и густыми. Появилась и новая одежда, сшитая портными в лагере, которые разодрали по швам военную форму и переделали в гражданскую. Кое-кто даже подарил мне коричневую фетровую шляпу, ставшую моей визитной карточкой. Я носил ее повсюду, подражая довоенному стилю отца.

Время от времени мы с новыми друзьями спорили, кому во время войны пришлось хуже. Кто-то побывал в трудовых лагерях, кто-то в концлагерях, кто-то даже в печально известном лагере смерти Аушвиц-Биркенау. Другие скрывались самыми разными способами. Мы не могли утерпеть перед желанием поделиться своими историями и обменяться информацией, хотя порой такие разговоры порождали зависть и раздражение. Странным образом казалось, что мы соперничаем за то, кто пережил самые худшие обстоятельства. Каждый прошел через личный ад, и мы все еще переваривали пережитое. Никто не знал, что делать с огромным грузом столь тяжких воспоминаний. Боль нашего горя время от времени прорывалась наружу, угрожая едва установившимся хрупким дружеским отношениям.

Я никогда не воспринимал лагерь как дом, но начал привыкать к жизни в нем, пока мы ждали, какая из стран позволит нам иммигрировать. Таких, как мы, было много, и все эти люди искали место, где их примут.

Из-за немцев пришлось оставить школу вскоре после того, как мне исполнилось десять лет. Родителей волновало отсутствие у меня образования, что могло повлиять на будущее. Отец начал искать человека, который помог бы мне наверстать хотя бы часть пропущенного. В соседнем городе он нашел одного немца, бывшего инженера, на тот момент безработного; у этого человека на попечении было пять детей, которых нужно кормить. На протяжении двух лет я три раза в неделю ходил к доктору Ною на занятия по математике и черчению. Мы начали с элементарной арифметики и постепенно дошли до сложной тригонометрии.

Со временем я стал с нетерпением ожидать уроков. После общения с Оскаром Шиндлером я почувствовал разницу между немцами, которые были настоящими нацистами, и теми, кто сохранял человечность, пусть даже и вступив в нацистскую партию. По моим впечатлениям те, что были истинными фанатиками, при упоминании войны принимались разглядывать обувь или заводить часы. Когда кто-то говорил о том, через что пришлось пройти евреям, они отвечали: «Мы об этом не знали». Доктор Ной был не таким. Он расспрашивал о том, что мне довелось пережить, и с искренним интересом слушал рассказы. Беседуя с ним, я вспоминал, как Оскар Шиндлер задавал мне вопросы и ждал ответов. Доктор Ной не пытался оправдываться или обелять происходившее. Однажды, когда я рассказывал одну из своих историй, нас услышала его жена, пробормотавшая: «Ну мы же не знали…» Он окинул ее суровым взглядом и сказал: «Не говори так». И после этого неловкого момента предложил мне продолжить.

Через еврейские организации родители связались с нашими немногочисленными родственниками в Соединенных Штатах. Так нашлись сестра моей матери Шайна и брат Моррис, покинувшие Наревку в начале 1900-х годов, жившие теперь в Лос-Анджелесе. (Дядя Карл умер вскоре после переезда туда.) На основании слухов они пришли к выводу, что все родственники в Польше погибли. Узнав, что мы находимся в лагере для перемещенных лиц, они пришли в восторг и стали забрасывать нас письмами и присылать посылки с едой, которую жертвовали их знакомые из Наревки, жившие теперь в Штатах. Так как у нас не было денег, чтобы заплатить доктору Ною за мои занятия, мы отдавали ему вещи из посылок – кофе с сигаретами – и продукты из лагеря, которые наша семья все равно не стала бы есть, например, консервы с ветчиной.

В 1948 году Пеша и Давид присоединились к сионистской группе и уехали из Чехословакии в новое государство Израиль, основанное в том же году. Когда мы получили известия об их планах, я захотел поехать вместе, но к тому времени родители решили, что мы направимся в Соединенные Штаты, как только тетя с дядей все устроят. Родители рассудили, что в Америке мы сможем найти работу и будем поддерживать брата с сестрой, жизнь которых обещала быть нелегкой в стране, пытающейся доказать свое право на существование. Хотя мне почти исполнилось девятнадцать и очень хотелось присоединиться к ним, после всего пережитого я не мог отказать родителям в просьбе остаться с ними.

Наконец, в мае 1949 года, после почти трех лет пребывания в лагере для перемещенных лиц, мы получили сообщение, что наш запрос на иммиграцию одобрен. Мне казалось это невероятным, но мы действительно уезжали в Соединенные Штаты Америки! Поездом мы доехали до Бремерхафена в Германии, а затем на бывшем военном корабле девять дней пересекали Атлантический океан до Бостона в штате Массачусетс. Все свободное время я проводил на палубе, наблюдая за простирающимся во все стороны океаном. Его величие и необъятность помогали ощутить ранее неведомый мне покой.

Мы спали в гамаках под палубой и боролись с морской болезнью, хотя я не так сильно страдал, как некоторые другие пассажиры-беженцы. Среди них было много уроженцев разных государств, и мы говорили на разных языках. Я удивился, как много на свете неизвестных мне языков. Однако все не знали английского, поэтому нам на одежду прикрепили таблички с указанием нужного места.

Наконец судно причалило в бостонской гавани, и когда мы проходили иммиграционный контроль, нас нашел сын дяди Морриса Дэйв Голднер, проживавший в Коннектикуте. Во время иммиграционного оформления мы поменяли фамилию на Лейсон. Я уже к тому времени отказался от имени Лейб в пользу более подходящего, как мне казалось, Леон. Дэйв лишь немного говорил на идише и почти совсем не говорил по-польски, поэтому больше показывал, чем говорил, пока мы переправлялись из порта на вокзал. Он же дал нам денег на пятидневную поездку до Лос-Анджелеса в штате Калифорния.

На этот раз я с большим удовольствием путешествовал на поезде, сидя на мягком сиденье пассажирского вагона, а не в тесном вагоне для скота. Возможно, некоторым наша поездка показалась бы непростым испытанием – ведь нам приходилось спать на тех же местах, где мы сидели, и в вагоне не было душа. Однако для меня каждая минута была прекрасной. Я часами глядел в окно, наблюдая за проносящимися мимо пейзажами, пока мы ехали с Восточного побережья в Чикаго, а затем пересекали Средний Запад и Юго-Запад.

Незнание английского языка приводило к некоторым конфузам во время поездки. Например, каждый раз, когда мы заходили в вагон-ресторан, нам оставалось лишь показывать на то, что ел кто-то другой, или на несколько непонятных слов в меню. Часто мы получали довольно странные комбинации блюд. Я также не знал, как соотносятся цены с имеющимися в моих карманах деньгами, поэтому протягивал официанту крупную купюру в ожидании сдачи. Постепенно у меня накопилась куча монет. Возвращаясь на место в плацкартном вагоне, я изучал их и пытался понять, какие из них чего стоят. Конечно, я понимал цифры, но это не то же самое, что стоимость.

Однажды женщина, сидевшая через несколько мест от меня, заметила, как я разглядываю только что полученную сдачу за обед. Она подошла и села рядом со мной. Затем улыбнулась, взяла у меня из рук одну монету и сказала: «Это никель, пятицентовик». Потом другую: «А это десятицентовик». Еще одну: «А это один цент, или пенни». Так мы несколько раз перебрали монеты – один цент, пять центов, десять центов, двадцать пять центов. После того как я научился произносить названия монет и их номинал, женщина снова улыбнулась и вернулась на место. Возможно, она забыла об этом случае через пару дней, но я запомнил на всю жизнь. Даже сейчас, почти шестьдесят пять лет спустя, я вспоминаю ее доброту. Она дала мне первый урок английского языка.

Поезд шел дальше, и я наблюдал, как меняется пейзаж, переходя от сочной зелени к эффектным красным цветам, а от них к бурым оттенкам пустыни. Мы пересекли Континентальный водораздел и пустыню Мохаве. Я размышлял о новой стране, которой суждено было стать домом. Передо мной открывались такие перспективы, которые еще совсем недавно показались бы совершенно невозможными. Мне не было страшно, хотя я не знал языка и не представлял, что буду делать дальше. Я просто пребывал в возбуждении. Впервые за много лет я мечтал о будущем. Я знал, что обязательно выучу английский. Найду работу. Однажды женюсь и заведу семью. Возможно, доживу до глубокой старости. Случиться может все что угодно.

Когда поезд подъехал к станции «Юнион» в Лос-Анджелесе, мы с матерью и отцом собрали вещи и приготовились к выходу. Я взял свою фетровую шляпу и собрался надеть, но передумал. Бросив ее обратно на багажную полку, я повернулся и вышел. Эта шляпа была частью прошлой жизни – той, которую я собирался оставить позади. С четвертаками, пятицентовиками и десятицентовиками в кармане я вышел из поезда под яркое калифорнийское солнце.

Мне было девятнадцать лет, и настоящая жизнь только начиналась.

В Соединенных Штатах я редко рассказывал о том, что довелось пережить во время войны. Объяснять другим, через что мы прошли, было тяжело. Казалось, для описания этого даже не существовало подходящих слов. Слово «лагерь» пробуждало у американцев счастливые воспоминания о летнем отдыхе, что совсем не походило на случившееся со мной в Плашове и Гросс-Розене. Помню, однажды, вскоре после того как мы поселились в Лос-Анджелесе, я пытался описать соседу, каково это – голодать в гетто. Когда я сказал, что нам никогда не хватало еды, он ответил: «У нас тоже были продукты по карточкам». Он не понимал разницы между тем, что испытывал во время войны, получая небольшое количество масла и мяса, и тем, что испытывал я, роясь в мусоре в поисках картофельной кожуры.

Я не мог придумать способа поведать о пережитом без того, чтобы не принизить это, поэтому решил вовсе не говорить о Польше и о войне. Подобно шляпе в поезде, я пытался оставить прошедшие годы позади и начать новую жизнь. Но, конечно же, в отличие от головного убора воспоминания отбросить невозможно, и они были со мной каждый день.

Мы с родителями сосредоточились на обустройстве и поиске работы. Несколько недель мы жили у моей тети Шайны, которую теперь звали Дженни, а затем переехали в двухкомнатную квартиру в доме, где жил дядя Моррис, брат матери. Родители заняли спальню, а я устроился на раскладушке на кухне, что было несомненным плюсом по сравнению с тесными нарами концлагеря. И чувствовал благодарность судьбе за это.

Втроем мы три раза в неделю ходили на занятия по английскому языку для иностранцев в среднюю школу Manual Arts. Вскоре отец устроился на работу уборщиком в начальную школу. Конечно, это не то же самое, что уважаемый мастер на заводе, которым он был до войны, но он делал все, что было в его силах, и сохранял оптимизм. В пятьдесят с лишним лет и с ограниченным знанием английского у него было не так уж много вариантов. Я же трудился на сборочном конвейере на фабрике по производству тележек для покупок. Эта работа не требовала большого знания английского, и поначалу я был рад, но вскоре понял, что не хочу заниматься подобным всю жизнь.

Особенно трудно изучение английского давалось матери. В конце концов она приобрела достаточный словарный запас, чтобы ходить за покупками и разговаривать с соседями. Они с отцом вступили в благотворительный клуб «Наревка», основанный евреями, иммигрировавшими в США в начале XX века. Периодически члены клуба собирались, чтобы петь, танцевать, предаваться воспоминаниям и собирать деньги на различные благотворительные цели. Родителям повезло, что они в конце концов оказались на стороне благотворителей.

Мать посвятила себя уходу за мужем и обустройству дома. Оторванная от мира, в котором выросла, она казалась мне одинокой и отрешенной. Конечно, мать никогда не переставала вспоминать о потерянных сыновьях, особенно о Цалиге, рядом с которым стояла в беспомощности, пока его забирали.

Я же учу языки легко, поэтому с английским освоился быстро. Дядя Моррис помог мне устроиться механиком в компанию US Electrical Motors и поступить на курсы в Лос-Анджелесский торгово-технический колледж. Я учился по книгам тому, чему отец научился на практике, однако мы вместе преодолевали трудности, связанные с переводом метрических измерений в дюймы, футы и ярды. Полтора года я по утрам ходил на занятия, а днем и вечером работал до полуночи. После смены по дороге домой я спал на заднем сиденье автобуса. Водитель был добрым человеком и будил меня перед самой остановкой. Рано утром следующего дня все начиналось сначала. Было тяжело, но я не воспринимал это как бремя. «Тяжелой» была изнурительная работа в Плашове. А здесь график был утомительным, но работа – стоящей и интересной. Несмотря на то что к началу Корейской войны я достиг призывного возраста, на период обучения меня освободили от службы.

В 1951 году я окончил торговый колледж, и тут же, хотя еще не был гражданином США, мне по почте пришло извещение о призыве в армию США. Сначала меня отправили на базовую подготовку в Форт-Орд в Монтерее, штат Калифорния, а затем в Абердин, штат Мэриленд. Многим молодым людям, привыкшим к гражданской жизни с ее свободой и личной жизнью, военная подготовка казалась тяжелой и вызывала недовольство. Выслушивая жалобы, я только улыбался. У меня была своя койка, приличная одежда, еды более чем хватало, и к тому же платили! На что жаловаться? Когда сержанты кричали на нас за то, что мы недостаточно хорошо чистим ботинки, я мысленно говорил себе: «Ну, за это же меня не расстреляют». Я подружился с ребятами из мест, о которых никогда не слышал: из Кентукки, Луизианы, Северной и Южной Дакоты и других штатов. Когда они спрашивали, откуда я, я отвечал, что из Лос-Анджелеса. К тому времени я достаточно хорошо владел английским, чтобы ограничиться таким расплывчатым ответом.

Ближе к концу обучения меня перевели на базу под Атлантой в штате Джорджия. В один из выходных дней мы получили разрешение на поездку в город. Сев в идущий в город автобус, я направился на свое любимое место в задней части, чтобы немного вздремнуть, и удивился, когда водитель остановил автобус и подошел ко мне. «Вам нельзя там сидеть, – сказал он. – Задние места предназначены для негров. Пересядьте в переднюю часть автобуса». У меня возникло впечатление, будто мне дали пощечину. Я вдруг вспомнил, как нацисты в Кракове приказали нам, евреям, ездить в задней части автобусов (еще до того, как вообще запретили ездить в общественном транспорте). Конечно, эта ситуация была другая, и тем не менее у меня едва не взорвалась голова. Как нечто подобное может существовать в Америке? До этого я ошибочно полагал, будто такую дискриминацию проявляли только в отношении евреев, страдавших под гнетом нацистов. Теперь же обнаружил, что неравенство и предрассудки существуют и в этой стране, которую успел полюбить.

Перед отправкой за границу я прошел тесты на знание нескольких европейских языков. У Соединенных Штатов тогда еще оставалось много военных объектов в Европе, и, доказав, что я достаточно бегло говорю по-немецки, по-польски и по-русски, я ожидал, что меня направят в Германию или Польшу. Но вместо этого меня перевели в совершенно другом направлении – на Окинаву в Японии. Я прослужил шестнадцать месяцев на Окинаве в подразделении армейских инженеров. Я руководил двадцатью одним жителем в механической мастерской и поднялся в звании от рядового первого класса до капрала. Для меня это стало большим достижением. Я дорожил этими двумя полосками на рукаве своей армейской формы.

После демобилизации я вернулся в Лос-Анджелес и решил продолжить образование, воспользовавшись полагающимися военнослужащим льготами. Я обратился к консультанту Городского колледжа Лос-Анджелеса, который попросил меня предъявить аттестат о среднем образовании. Я объяснил, что у меня его нет и мое формальное обучение закончилось сразу после того, как мне исполнилось десять лет. Консультант в недоумении нахмурился, и пришлось достаточно подробно поведать о своем прошлом. Тогда он предложил мне подумать, чтобы стать преподавателем технологии (учителем труда). «Если у вас получится поддерживать в среднем оценку C, вы сможете остаться в колледже и получить диплом», – сказал он. «И этого достаточно?» – спросил я. Он ответил утвердительно.

Я закончил обучение в Городском колледже Лос-Анджелеса с гораздо более высоким средним баллом, после чего получил степень бакалавра в Университете штата Калифорния в Лос-Анджелесе и диплом преподавателя. Впоследствии получил степень магистра педагогических наук в Университете Пеппердайна.

В 1959 году я начал преподавательскую деятельность в средней школе Хантингтон-Парка, где проработал тридцать девять лет. Годы шли, и воспоминания о Второй мировой войне оставались все дальше в прошлом. Иногда, когда кто-нибудь замечал небольшой акцент в моей речи и спрашивал, откуда я родом, я туманно отвечал: «С востока», не уточняя, что имею в виду нечто другое, чем Восточное побережье Соединенных Штатов.

Как бы я ни жил дальше и ни устраивал свою жизнь, по-настоящему я почувствовал, что могу исцелиться, только после встречи с будущей женой Лиз. Она приехала в Хантингтон-Парк преподавать английский как второй язык в январе 1965 года и сразу же привлекла мое внимание. Думаю, я тоже произвел на нее впечатление. Она собиралась остаться в Южной Калифорнии на один семестр, но из-за меня передумала. Следующие месяцы мы много времени проводили вместе. Я рассказывал о своем прошлом – те истории, которые никому не рассказывал с момента приезда в США. К концу семестра мы полюбили друг друга и тем же летом поженились. Через несколько лет мы переехали в Фуллертон, штат Калифорния. У нас родились дочь и сын, которых мы воспитывали как обычных американских детей, не отягощая прошлым моей семьи. Я не делился с ними детскими и подростковыми переживаниями, пока они не стали достаточно взрослыми, чтобы понимать их. Мне хотелось, чтобы наши дети получили в наследство свободу, а не страх. Но, конечно же, по мере того как они взрослели, я постепенно рассказывал о своем прошлом.

Мои брат с сестрой в Израиле тоже обзавелись семьями. У Давида трое мальчиков и девочка, и он по-прежнему живет в кибуце Ган-Шмуэль, прославленном своими фруктовыми садами и экспортирующем фруктовые концентраты и тропических рыб. Пеша после репатриации в Израиль сменила имя и стала Авивой. У нее трое детей, шесть внуков и маленькая правнучка. Она живет в Кирьят-Хаиме, красивом городке на берегу Средиземного моря к северу от Хайфы.

Родителям было гораздо сложнее, чем мне, найти свой путь в новой стране. Они пережили невообразимое, как и трое их детей, однако война пробила в их сердцах никогда не заживающую рану. Не было ни дня, когда они не думали бы о Хершеле и Цалиге, а также обо всех потерянных родных. Годы страданий давали о себе знать физически. Однажды в Плашове охранник ударил мать по голове деревянной доской, и этот удар навсегда повредил ей барабанную перепонку. Она до конца жизни говорила, что слышит, как в это ухо ее зовут два убитых сына.

Отец продолжал посещать занятия по английскому языку – настолько был полон решимости овладеть им. После работы сторожем он устроился на завод работать на станке. Вскоре доказал свое мастерство, что помогло ему отчасти обрести былые гордость и самоуважение довоенных лет. Он редко говорил о том, что нам пришлось пережить во время Второй мировой войны, и оставался центром мира для матери. После его смерти в 1971 году с ней, к счастью, жили двое внуков, которые помогли справиться с горем. Она умерла через пять лет после отца.

Что касается Шиндлера, после войны ему пришлось нелегко, так как его манера вести дела во время войны не подходила для бизнеса мирного времени. У него был ряд неудачных предприятий, и он не раз разорялся. До конца жизни он жил на пожертвования, которые получал от еврейских организаций. Для многих соотечественников-немцев Шиндлер был предателем своей страны, «любителем евреев». В 1974 году Шиндлер умер в Хильдесхайме, на территории тогдашней Западной Германии, проживая в довольно скромных условиях.

Вплоть до самой смерти Шиндлер поддерживал связь с некоторыми из бывших работников, и наша благодарность очень много значила для него. Он считал нас, Schindlerjuden, «евреев Шиндлера», своими детьми, которых у него никогда не было, и попросил похоронить его в Иерусалиме. «Здесь мои дети», – сказал он однажды. И его действительно похоронили на горе Сион – это единственный похороненный там член нацистской партии. Его могила усыпана мелкими камешками и галькой, оставленными в память теми, кто лично знал его, и теми, кто не знал, но помнит о спасенных им жизнях и проявленном им мужестве.

Время от времени я встречал в Соединенных Штатах других «людей Шиндлера». Так я вновь увиделся с Майком Таннером, работавшим на станке рядом со мной на фабрике в Кракове. Тогда же познакомился с Леопольдом Пейджем, который был немного старше меня и был предан Шиндлеру настолько, что поставил целью рассказать всему миру о том, кем он был и что сделал. Мы встретились, когда Пейдж пришел поговорить с моими родителями о своем проекте помощи Шиндлеру. Они с женой были в аэропорту в тот день, когда в 1965 году Шиндлер прилетел в Лос-Анджелес.

По счастливой случайности в магазин, которым владели Пейджи в Беверли-Хиллз, зашел писатель Томас Кенилли. Его восхитила история, которую поведал ему мистер Пейдж. Он отметил публикацию книги «Ковчег Шиндлера» (в США «Список Шиндлера») в 1982 году и внес ценный вклад в создание фильма Стивена Спилберга «Список Шиндлера», вышедшего в 1993 году. Леопольд Пейдж умер в 2001 году.

Его жена Мила, также бывшая в «списке», жива до сих пор и является моим близким другом. Она последний оставшийся в живых член-учредитель организации «Клуб 1939», объединяющей переживших Холокост людей, в основном из Польши, и их потомков.

После выхода на экраны фильма Спилберга «Список Шиндлера» моя собственная жизнь изменилась. До этого я по большей части хранил молчание о своем прошлом, но когда он вызвал такой большой интерес, я постепенно стал избавляться от нежелания делиться воспоминаниями. Вскоре после выхода фильма со мной через компанию Спилберга связался Деннис Маклеллан, журналист из газеты Los Angeles Times. Он позвонил нам домой и оставил сообщение со своим номером телефона, попросив об интервью. Несколько дней я не отвечал, пока Лиз не убедила меня проявить вежливость и ответить, пусть даже отказом. К тому времени я принял решение отказаться. Я просто не был готов давать интервью о пережитом во время Холокоста. Однако мистер Маклеллан был настойчивым журналистом. Для меня – слишком умным и настойчивым, поскольку к концу нашего телефонного разговора я разрешил ему приехать к нам домой просто «побеседовать».

И вот однажды вечером, когда я вернулся с работы, он зашел к нам. Меня быстро очаровал его искренний интерес. Когда Деннис вежливо спросил, можно ли ему воспользоваться магнитофоном, я не стал возражать. К тому времени я полностью доверял ему. После того как мы проговорили несколько часов, он спросил, можно ли меня сфотографировать. Я согласился, ожидая, что он достанет фотоаппарат, но он открыл нашу входную дверь и сказал: «Ну, можете заходить». Оказалось, вместе с Маклелланом приехал фотограф, который терпеливо дожидался снаружи, чтобы сделать несколько снимков со мной. Моя история и фотография были опубликованы в следующее воскресенье, 23 января 1994 года, на первой странице газеты Los Angeles Times, выходящей в округе Ориндж.

После выхода статьи на меня толпой набросились ученики и коллеги-учителя в школе. В кампусе подбежал один молодой человек из моего класса, не отличавшийся особой успеваемостью. Он пожал мне руку и сказал: «Мистер Лейсон, я так рад, что вы выжили». Я никогда не забуду искренность его высказывания. Друзья, студенты и коллеги спрашивали, почему я никогда не рассказывал о пережитом во время войны, а я не мог подобрать хорошего ответа. Может, я не был готов говорить о своих переживаниях, пока не пройдет достаточно времени, или люди не были готовы слушать, а возможно, и то и другое.

Всплеск интереса к этой теме со стороны глубоко тронул меня. Я начал принимать приглашения поделиться своей историей в церквях, синагогах, школах, политических, военных, общественных и благотворительных организациях, как на местном уровне, так и по всей территории США и Канады.

В 1995 году я познакомился с доктором Мэрилин Харран, профессором и директором-основателем Центра Роджерса по изучению Холокоста при Университете Чепмена в Ориндже, штат Калифорния. С ее помощью я начал выступать и в Университете Чепмена, и в других местах. Этот университет стал для меня вторым домом. Я всегда буду дорожить воспоминаниями о церемонии вручения дипломов в 2011 году, когда мне присвоили почетную степень доктора гуманитарных наук в присутствии моей жены, детей, внуков и многочисленных друзей. Это был один из самых знаменательных дней в жизни, которыми я горжусь. Маленький мальчик, которому некогда заявили, что он недостаточно хорош для школы, стал «доктором Лейсоном». Оставалось только представлять, как гордились бы мною родители.

Они никогда бы не поверили, что замечательный тележурналист из Лос-Анджелеса Фриц Коулман, взявший у меня интервью на церемонии зажжения свечей во время Хануки, решит поговорить со мной еще раз, а затем выпустит посвященный мне получасовой выпуск новостей. В декабре 2008 года по каналу KNBC показали документальный фильм обо мне под названием «Ребенок из списка Шиндлера». Я очень обрадовался, узнав, что Фриц и его коллега Кимбер Липони получили за свою работу местную премию «Эмми».

Сейчас я часто выступаю. Я не репетирую, никогда не пользуюсь записями, поэтому каждая встреча отличается от других. Я говорю то, что хочется сказать. В целом я следую истории, изложенной в этой книге. Рассказывать о пережитом, даже спустя столько лет и на таком расстоянии от того мальчика, которым я когда-то был, по-прежнему нелегко. Каждый раз я вновь ощущаю боль от страданий родителей, от холода и голода тех лет в Плашове, от потери двух братьев. Меня каждый день преследуют воспоминания о том моменте, когда забирали Цалига.

Когда я повзрослел и сам стал отцом, я еще сильнее восхитился собственными родителями и всем, что они сделали для нашей защиты. Как и сильнее стал восхищаться Оскаром Шиндлером. Со временем из книг и документальных фильмов, а особенно от моих товарищей по «списку Шиндлера» я узнал гораздо больше о том, что он сделал и как сильно рисковал ради нас. Его бухгалтер, Ицхак Штерн, считал, что Шиндлер решил спасать евреев после того, как стал свидетелем массовых убийств во время ликвидации Краковского гетто. К тому времени он уже сочувствовал судьбе рабочих, однако с этого момента активизировал усилия, чтобы спасти как можно больше евреев. На вырученные от сделок на черном рынке деньги он купил участок земли, прилегающий к фабрике «Эмалия», построил бараки и с помощью уговоров и значительных сумм денег убедил коменданта Гёта, что, если рабочие будут проживать рядом с фабрикой, повысится производительность труда. На самом деле его целью было спасти своих рабочих из Плашова и вырвать из рук садиста Гёта.

Шиндлер смело шел на риск, несмотря на возможные тяжелые последствия. Его махинации и необычное отношение к евреям постоянно вызывали подозрения. В годы, когда многие проявляли необычайную бесчеловечность, Шиндлер осознавал ценность каждой человеческой жизни, и жизни евреев тоже. Евреев, которых нацисты считали биологическим мусором и стремились любыми средствами искоренить. Он умел втереться в доверие к представителям власти и к потенциальным врагам, осыпая их щедрыми взятками и подарками, от чего большинство высокопоставленных нацистов, комендантов лагерей, офицеров СС и местных полицейских просто не могли отказаться. И он определенно умел устраивать вечеринки.

В 1943 году Оскара Шиндлера арестовали и на короткое время посадили за решетку за его деятельность на черном рынке. В том же году пригрозили закрыть фабрику, если он не изменит продукцию с эмалированной посуды на военную. Шиндлер был вынужден согласиться, но по иронии судьбы именно этот переход на производство военной продукции и спас наши жизни в конце войны, когда Шиндлер заявил, что его «квалифицированных» рабочих нужно перевезти в Брюнлиц. Если бы речь шла о «значимых» работниках по производству эмалированной посуды, аргумент не сработал бы, а так ответственные лица прислушались к его словам о нашей значимости для роста военной мощи Германии.

Когда другие немецкие владельцы фабрик бежали из Кракова, спасая жизни и состояния, Шиндлер усилил попытки спасти людей. Если бы не он, большинство из нас погибли бы в Аушвице или в других лагерях. Пусть мы в последние дни в Брюнлице едва не умирали от голода, нам удалось выжить благодаря тому, что Шиндлер потратил состояние на закупку продуктов.

Ради нашей защиты он делал все, что было в его силах. Благодаря ему я так и не погиб от последней пули войны.

Мне, как еврейскому ребенку, в те времена каждый день приходилось бороться за свою жизнь, и у меня не было выбора. У Шиндлера, как у занимающего определенное положение в обществе нациста, выбор был. Бесчисленное количество раз он мог бросить нас, забрать свое состояние и сбежать. Мог попытаться спасти свою жизнь ценой наших, но не сделал этого. Напротив, всякий раз, защищая нас, он подвергал свою жизнь опасности – просто так, потому что это правильно, без всяких других причин. Я не философ, однако считаю, что поступки Оскара Шиндлера и есть героизм. Он доказал, что один человек может противостоять злу и изменить ситуацию к лучшему.

И живое доказательство тому – я.

В связи с этим я часто вспоминаю телевизионное интервью с ученым и писателем Джозефом Кэмпбеллом, давшим определение «героя». Согласно Кэмпбеллу, герой – это обычный человек, который совершает «лучшие поступки в худшие времена». Оскар Шиндлер как раз олицетворял собой подобное определение.

Много лет после войны я продолжал искать в толпе своего брата Цалига. Стоило увидеть похожего на него молодого человека, как я на долю секунды ощущал прилив надежды. «Он вернулся, – думал я. – Он сбежал». Если кто-то и мог сбежать, то, конечно же, мой брат-супергерой. Но каждый раз надежда оборачивалась горьким разочарованием. Цалиг не сбежал. Он не появился как по волшебству ни в гетто, ни в других местах. Спустя годы я узнал: из того вагона, который увез Цалига и Мириам в Белжец, не выжил никто.

Мы с женой, я и Лиз, до сих пор живем в Фуллертоне, штат Калифорния, где поселились в 1971 году на шестую годовщину свадьбы. Наша дочь Констанс (Стейси) Мириам и ее муж Дэвид живут в Вирджинии, у них трое сыновей: Николас, Тайлер и Брайан. Тайлер носит второе имя Джейкоб (Якоб) в память о моих дедах. Наш сын Дэниел со своей женой Камиллой живет в Лос-Анджелесе; у них есть дочь Мия и сыновья-близнецы Бенджамин и Сайлас. Второе имя Дэниела – Цалиг. Как и у его сына Бенджамина. Они продолжают хранить имя Цалига, и в них есть что-то от его духа. Я в этом уверен.

Леон Лейсон скончался 12 января 2013 года, после того как на протяжении трех лет страдал от Т-клеточной лимфомы. Он стойко переносил все испытания и не терял ни своего добродушия, ни чувства юмора. Он знал, что Питер Стейнберг согласился заняться его рукописью, но не дожил до момента, когда стало известно, что книгу опубликует редакция Atheneum. Движущей силой, заставлявшей Леона из года в год рассказывать свою историю, несмотря на переполняющие его боль и горе, было желание почтить память родных и миллионов других жертв Холокоста. Я знаю, он покоится с миром, понимая, что описанная в книге история его близких, история его героя Оскара Шиндлера и история времен неописуемого зла и потрясающего мужества останется жить в поколениях.

Мне кажется, лучший способ познакомить с Леоном тех из вас, кто не знал его лично, чтобы вы лучше поняли человека, историю которого только что прочитали, – поделиться с вами воспоминаниями его дочери Стейси Мириам и сына Дэниела Цалига с поминальной службы, организованной доктором Мэрилин Харран в Университете Чепмена 17 февраля 2013 года.

Ниже приведены их речи с некоторым сокращением.

Многие люди, как друзья, так и незнакомцы, проявили большую любезность, поделившись замечательными воспоминаниями о моем отце – своими воспоминаниями о Леоне-друге, дяде, кузене, соседе, коллеге, учителе. Выслушивая их и перебирая собственные воспоминания, я обнаружила одну общую тему и поняла: если бы для описания моего отца нужно было выбрать одно прилагательное, это было бы слово «щедрый». Очевидно, что он щедро делился своей историей с людьми по всей стране. Волновало ли его, насколько большой будет аудитория? Нет. Имели ли для него значение религиозные убеждения его слушателей? Нет. Заставлял ли он какую-то группу чувствовать себя менее важной по сравнению с другой? Нет. Просил ли он когда-нибудь денег или брал их? Нет!

И при этом у него всегда находилось время, чтобы ответить на вопросы и выслушать комментарии. Он не раз затягивал выступление, но, казалось, никто этого не замечал.

Он проявил щедрость со своим днем рождения. Из-за культурных традиций и из-за травматичного детства он не был уверен в точной дате своего рождения и, исходя из примерного общего представления, выбрал 15 сентября. То, что он выбрал правильную дату, подтвердил тот факт, что в 1994 году в тот же день родился его второй внук. В этот их общий день рождения отец всегда старался находиться с Тайлером Джейкобом, даже если для этого нужно было перелететь всю страну.

Он был щедр на энтузиазм. Он радовался всем достижениям своих детей, внуков и прочих родственников, какими бы незначительными или обычными они ни казались. Когда бы мы ни разговаривали по телефону, он всегда задавал вопрос: «Как там мой приятель по бейглам?» Он и его третий внук Брайан разделяли любовь к бубликам-бейглам.

Ему нравилось узнавать, что какой-нибудь внук научился сидеть или прорезался новый зуб. Ему нравились музыкальные выступления моих сыновей, даже когда они только учились играть на своих инструментах и, по мнению многих, выступали не так уж хорошо. Он искренне радовался простым достижениям окружающих – таким, как, например, правильный ответ в кроссворде или обучение ребенка завязывать шнурки. Он постоянно мыл посуду у себя дома и когда приезжал в гости к нам. На одной из моих любимых фотографий он погрузил руки в полную посуды раковину и улыбается так, будто это самое веселое занятие в жизни.

Он был щедр на знания: всегда, несмотря на любую занятость, находил время, чтобы ответить на какой-нибудь вопрос и объяснить его до конца – даже в декабре прошлого года. У отца была целая коллекция разных измерительных приборов, вплоть до малораспространенных, и мой старший, Ник, очень заинтересовался одним из них. К тому времени отец по большей части спал в своей комнате, пытаясь найти хоть какое-то облегчение от почти постоянной и мучительной боли, но несколько раз в день ненадолго поднимался. Однажды вечером все мы собрались вокруг его кровати, чтобы воспользоваться одним из таких моментов, и Ник спросил об этом загадочном приспособлении. С явным удовольствием отец принялся объяснять механику и назначение этого предмета, чтобы было понятно всем. Казалось, это объяснение на несколько мгновений отвлекло его от реальности. Отец рассказал, как собирать этот прибор, и описал примеры использования, после чего ответил на вопросы. Ник говорит: «У него всегда было время отвечать на мои вопросы, и казалось, что он знает обо всем на свете». Так что теперь, если вам вдруг понадобится узнать, как пользоваться циферблатным индикатором, вы знаете, кого спросить.

Мой отец был щедр и на время. Он научил меня определять время по часам и очень гордился, когда однажды я спросила, который час, а потом сказала: «Не важно, я могу посмотреть сама».

В третьем классе мы изучали таблицу умножения, и мы с ним проводили много времени за кухонным столом, заучивая ее. У меня были какие-то проблемы с запоминанием результата семь на восемь, и мы повторяли этот пример снова и снова, пока до меня наконец-то не дошло. Потом я повторила этот опыт со своими детьми, и каждый из них выучил таблицу настолько, что никогда не забудет, что семь на восемь – это пятьдесят шесть.

Он любил посидеть за чашкой горячего кофе, и у него вошло в привычку прогуливаться до ближайшего заведения Starbucks. Мой муж разделяет эту граничащую с неестественностью любовь к Starbucks, и всякий раз, оказываясь в одном городе, они шли туда вместе, хорошо проводя время.

Он был особенно щедр на смех. Ему нравились хорошие шутки, да и плохие тоже. Казалось, на любой случай у него есть подходящий анекдот или смешное высказывание. Например, если бутерброд с маслом (или с чем-то еще) падал намазанной стороной вниз, он говорил: «Наверное, я намазал не ту сторону». У него были прекрасная улыбка и легкий, щедрый смех.

Однажды он сказал: «По правде говоря, я не провел всю свою жизнь в тени Холокоста». Да, в юном возрасте отцу пришлось пережить тяжкие испытания в Европе, но они не наложили на него свой неизгладимый отпечаток. Конечно, не то чтобы совсем не оказали значительного влияния – разумеется, оказали. Но эти переживания не определили его последующую жизнь. Эти детские переживания лишь стряхнули с него пыль юношеского эгоцентризма и открыли характер человека, которым ему всегда суждено было стать.

Когда отец умер, у меня по отношению к нему проявилось какое-то чувство собственничества. Когда на его похоронах раввины произносили надгробную речь и хвалили его, я полушутя-полусерьезно подумал: «Погодите-ка, он же мой отец». Он был не просто свидетелем еврейской истории. Он был моим отцом. Он возил меня на рыбалку, на экскурсии, на тренировки по футболу, бейсболу и баскетболу. Он посещал все мои матчи по водному поло. Он был счастливым человеком, и у нас была счастливая жизнь. Мы много смеялись.

Вот некоторые факты о моем отце, которые помогут вам узнать его.

Он обладал прекрасным музыкальным слухом и слухом на языки. Легко осваивал языки и говорил на них с идеальным акцентом: как по-английски, так и на идише, польском, иврите и немецком. Русский знал настолько хорошо, что советские солдаты во время освобождения Кракова арестовали его как русского дезертира; венгерский – настолько хорошо, что венгерские знакомые в лагере для беженцев принимали его за венгра. Также он немного знал чешский, японский и испанский.

Терпимо относился к большинству моих музыкальных увлечений. Ему нравилось большинство групп, которые нравились мне, и мы обсуждали смысл текстов их песен. Мы всегда сходились во мнении, что нам нравятся песни в минорных тонах. Думаю, минорные тона напоминали ему о старой стране.

У него был черный пояс по дзюдо, он был неплохим теннисистом и отличным игроком в боулинг с коварным броском левой рукой.

Он говорил мне, что лучший глоток пива – это первый: «Если бы только по бутылкам разливали первые глотки». Позже я подумал: «Но они и вправду разливают первые глотки, разве не так?»

Также он сказал, что ни в чем не разбирался лет до пятидесяти. С моей же точки зрения, он, казалось, знал все вокруг и умел починить все что угодно. Он мог дать правильный совет в любой ситуации. Он научил меня практически всему, что я считаю достойным знания, особенно тому, как подходить к решению, казалось бы, непреодолимых задач. «Просто опусти голову и работай», – повторял он. Сейчас, когда его уже нет, я жалею, что не прислушивался чаще, ведь у него было много знаний самого разного рода, и они исходили из его уникального жизненного опыта.

Отец любил кофе. Черный. Очень много кофе.

Его любимым советом для меня было: «Не будь тупым». Хороший совет. Пока я рос, я делал много глупостей. И делаю до сих пор. Вот один пример.

Несколько месяцев назад я делал кое-какой ремонт по дому. Дверца шкафа моей дочери терлась о ковер, и я решил немного подрезать ее снизу электропилой, которую он только что мне подарил. В гараж я нес дверь, будучи полностью уверенным в своих силах. «Сделай отметку», – сказал отец. Я же подумал, что никакие отметки мне не нужны, ведь я и так знаю, какой край двери нижний. Конечно же, я отрезал не тот конец, и теперь в верхней части шкафа видна огромная щель. И срез далеко не прямой. Отец напоминал мне об этом до самого конца. Однако последним замечанием перед смертью было тихое: «Все в порядке. Знаешь, сколько раз я сам так напортачил?»

Думаю, для молодых людей нормально хотеть отличаться от родителей. Было время, когда и я испытывал подобные желания. Но я уже не молодой человек и, наблюдая за ним в хосписе, подумал, что мне хочется быть таким же, как он, насколько это возможно. Он был особенным – таким, какой не может исчезнуть просто так. Лучшее, на что я могу надеяться в данный момент, – это прожить жизнь так, чтобы он мог гордиться мной.

И я постараюсь это сделать.

Ни разу, ни в 1994 году, когда он впервые выступал перед аудиторией, ни во время многочисленных выступлений в течение последующих восемнадцати лет (иногда по одному в неделю), Леон не пользовался письменными заметками. Он полагался на вопросы, задаваемые после выступлений, на неформальные беседы с теми, кто задерживался, чтобы обнять его или сфотографироваться, полагался на сделанные на различных площадках видеозаписи и на сотни писем от студентов, которые помогали ему переосмыслить и уточнить суть истории. Он хотел удостовериться, чтобы один и тот же вопрос не повторялся на других мероприятиях. С годами сформировалось определенное ядро содержания его выступлений, ставшее основой для книги. Но мало что из этого было запечатлено на бумаге.

Леон выступал по всей территории США и Канады. И каждый раз публика демонстрировала огромный интерес. Мы благодарны каждому из вас, кто присутствовал на его выступлениях. Ваша чуткость и доброта придавали Леону мужества и стойкости, чтобы продолжать излагать историю даже после ухудшения здоровья.

Особенно поддерживали Леона жители Фуллертона, где он прожил более сорока лет; ваша положительная реакция подтверждала ценность его истории. Член Ассамблеи штата Калифорния и бывший мэр Фуллертона Шэрон Квирк-Сильва отметила его вклад в развитие общины и местных школ и почтила его память на Дне памяти жертв Холокоста в Сакраменто 8 апреля 2013 года.

Когда Леон только начинал делиться болезненными воспоминаниями о прошлом, ему безмерно помогали многочисленные друзья. Многие из вас посещали разные презентации и приглашали его выступить в своих общественных организациях или на памятных мероприятиях. Ваше внимание поощряло Леона продолжать заниматься этой деятельностью, хотя каждый раз, рассказывая историю, он и переживал заново страдания тех лет, преисполненных опасностей и горя.

На протяжении почти пятнадцати лет приглашали Леона выступить в школах или университетах некоторые преподаватели из Южной Калифорнии. Эти выступления сыграли важную роль в создании этой книги. Особую благодарность мы выражаем Ирен Штраусс из школы Паркс-Джуниор Хай Скул, Бобу Дженсену, Дорин Вилласенор и Винсу Уайту из Колледжа Фуллертона; доктору Саю Шейнбергу из Университета штата Калифорния в Фуллертоне и доктору Джеймсу Брауну из Университета Чепмена. Ваше доверие очень помогло Леону укрепить силы.

После каждой презентации его чаще всего спрашивали, собирается ли он написать книгу о своих воспоминаниях. Он отвечал: «Я работаю над этим», но особого прогресса не было, пока у него не взяла интервью Эмили Скотт, студентка исторического факультета Университета Чепмена, специализирующаяся по Холокосту и создавшая на основе своих записей выпускную работу. Ее приверженность делу и энтузиазм глубоко тронули Леона.

После презентации в клубе «Грейт-Вест-Сайд» в Чикаго Луис Вебер, издатель «Хроники Холокоста» (The Holocaust Chronicle) и генеральный директор издательства Publications International, предложил Леону написать о своей жизни. При этом мистер Вебер посоветовал на выбор несколько профессиональных писателей, которые могли бы помочь организовать содержание книги. Леон нанял Софи Сартайн, с которой проработал более года. Софи записывала их беседы и представила великолепное изложение жизненной истории Леона в письменном виде. Благодаря своему мастерству задавать вопросы она добавила значительные подробности к темам, которые он вскользь затрагивал в своих полуторачасовых выступлениях.

Отдельная благодарность администрации Университета Чепмена, в частности президенту Джеймсу Л. Доти и канцлеру Даниэле Струппа за их стойкое убеждение в том, что Холокост – это жизненно важная тема учебной программы университета. Решающую поддержку проекту оказали Джессика Майлаймук, Эшли Блумфилд и Джойс Гринспен из Центра образования в области Холокоста имени Роджерса при Университете Чепмена, а также научный сотрудник Джефф Кербер. Большое спасибо многочисленным коллегам, друзьям и членам Совета посетителей Центра Роджерса за их неизменную поддержку.

Мы благодарим Дэвида М. Кроу, автора книги «Оскар Шиндлер: нерассказанная история его жизни, участие в войне и правда о списке» (Oskar Schindler: The Untold Account of His Life, Wartime Activities, and the True Story Behind Behind Behind The List), щедро поделившегося знаниями с Мэрилин. Также хотим поблагодарить доктора Яна Осборна и Тома Зеллнера с кафедры английского языка Университета Чепмена. Доктор Осборн высказал ряд полезных рекомендаций относительно раннего варианта книги. Том, будучи опытным автором, дал экспертные советы и помогал Мэрилин составлять официальное предложение.

В тот период, когда здоровье Леона ухудшалось, Том отправил предложение Питеру Стейнбергу из агентства Peter Steinberg. Питер сразу же оценил ценность истории и связался с Кейтлин Длоухи, вице-президентом и директором редакции Atheneum Books издательства Simon & Schuster и, по словам Питера, «лучшим редактором книг для подростковой аудитории в стране». Спасибо тебе, Питер, за энтузиазм и компетентность.

Через два дня после получения рукописи редакция Atheneum предложила опубликовать книгу, благодаря чему нам представилась бесценная возможность поработать с Кейтлин. Питер был прав. Это действительно специалист в своем деле. Ее тщательность, дипломатичность, проницательность и терпение помогли нам в процессе редактирования. Более преданного делу помощника и представить нельзя. Спасибо тебе, Кейтлин, за твою веру в ценность истории Леона, (почти) такую же сильную, как и наша.

Также мы хотим поблагодарить Дэна Поташа, разработавшего дизайн обложки и макет книги. Иллюстрации дополняют контекст книги благодаря правильному сочетанию достоверности и возможности домыслить контекст. Благодарим Джинни Нг, которая прекрасно справилась с ролью ведущего редактора – с работой, требующей пристального внимания к деталям и деликатного отношения к писателю.

Ценным источником точных сведений послужили дальние родственники Леона из Калифорнии, Вирджинии, Орегона, Нью-Мексико и Израиля. Вы протянули руку помощи Леону, когда он вновь столкнулся с печальными реалиями собственного детства и юности, и сделали все возможное, чтобы настоящая жизнь Леона была преисполнена любви и счастья. Спасибо вам за теплые чувства к Леону, которые вы продемонстрировали столь разными способами. Особую благодарность выражаем Бити Кауфман и Анне Амберс, а также Камилле Хан Лейсон за помощь в работе над несколькими черновиками.

Я лично [Лиз] благодарю свою сестру Су Гроссман, которая благодаря энтузиазму психологически и физически поддерживала нас с Леоном все эти годы работы над книгой. Ее щедрость не имеет границ.

Спасибо Стейси, Дэну и их супругам, Дэйву и Камилле, а также Нику, Тайлеру, Брайану, Мие, Бенджамину и Сайласу за то, что вы просто есть, и за то, что вы были для Леона самым важным, постоянно присутствующим путеводным светом. В каждом из вас живет его дух.