Copyright © 1956 by Elizabeth Jane Howard

Introduction copyright © Hilary Mantel 2016

© Сапцина У., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Начинайте книгу, советуют писателям, так, чтобы никто не смог оставить ее без внимания. Устройте на странице пожар, заставьте предложение шипеть и искриться и швырните им в читателя, словно ручной гранатой.

С таким неистовым подходом неизбежно связан риск. Подобные усилия могут ошарашить не читателя, а самого писателя. И ему вряд ли хватит энергии, чтобы до самого конца книги достойно соответствовать собственному первому абзацу.

Есть и другой, не столь шумный способ: «Стало быть, вот как обстоит дело».

С затаенной, зловещей уверенностью писатель ставит для вас стул. Вы в столовой миссис Флеминг, вы соучастник. На ужин подадут устриц, куропатку и холодное апельсиновое суфле. Мимоходом, как бы в скобках, по сигналу легко постучавшей по хрусталю вилки, вносят первое блюдо:

«Сегодня вечером в доме на Кэмпден-Хилл-сквер за стол должны сесть восемь человек. Миссис Флеминг устраивала званый ужин (банальности такого рода от нее ждали, и она послушно соответствовала), чтобы отпраздновать помолвку сына и Джун Стокер».

Это зажиточный мир, экзотичность которому придает его исчезнувший этикет. Дамы стайкой удаляются в спальню миссис Флеминг, чтобы попудриться. В длинных платьях они чуть не спотыкаются на изогнутой лестнице. Они идут пить шампанское в честь целомудренной Джун, которую уже одолевают страшные сомнения. На время действие заключено в мягкую дымку света свечей. Тревога стучится в стекла высоких окон. Внутри – строгий и банальный менуэт: ритуал светского общества, в разной степени мучимого безволием, тревожными предчувствиями, скукой. Снаружи – хаос: мир противоречивых, неуправляемых возможностей, «поражающих воображение».

В последнее время Элизабет Джейн Говард, которую всегда знали как Джейн, принесла известность тетралогия романов, известная под названием «Хроники семьи Казалет», основанная на истории семьи самой писательницы и адаптированная для радио и телевидения. Прослеживая судьбы членов семьи, относящейся к верхушке среднего класса, действие этих четырех романов начинается в 1917 году и охватывает десятилетие; пятый роман, «Все меняется», забегает вперед, в 1956 год. Романы панорамны, обширны, интригующи как образчики социальной истории и щедры в своем повествовании. Это итог опыта целой жизни, исходящий от писательницы, которая знает свою цель и обладает выносливостью и необходимыми техническими навыками, чтобы ее достичь. Отрадно было бы, если бы внимание тысяч читателей, которым понравился этот цикл, удалось привлечь к более ранним работам автора. Было время, когда ее талант казался таким искрометным, таким безудержным, что было невозможно предсказать, куда он заведет ее. С самого начала она удостаивалась превосходных степеней скорее за великолепие своей прозы, нежели за эмоциональную эксцентричность персонажей. Их смех был неистовым, плач – заразительным, любовные связи – безрассудными. Но в эффектах, которые создавала писательница, не было ничего непредусмотренного. С самого начала она была мастером.

Роман «В перспективе», опубликованный в 1956 году, имеет пятичастную структуру. Его действие начинается в 1950 году, каждая последующая часть уводит нас все дальше в прошлое по жизни Антонии Флеминг, пока мы не переносимся в 1926 год, где видим ее юной девушкой, которую на пути к замужеству ждут обманы из лучших побуждений, растерянность и издевательства. Прочитать эту книгу гораздо проще, чем описать ее. Искусство заключается в ее построении, а ее построение пробуждает желание. Настоящее завораживает читателя, но печалит миссис Флеминг; приходится читать дальше, по мере того как повествование откатывается в прошлое, чтобы выяснить почему. Писательница точно знает, где прервать сюжетную линию. Она вызывает неуемное любопытство и преспокойно отказывается удовлетворить его. Постепенно выманиваемый из настоящего читатель видит Антонию матерью, женой, любовницей, дочерью, и наконец – просто самой собой. Ее история рассказана с эмоциональной напряженностью и сугубо чувственной силой. Удрученность человеческим положением проглядывает под стилем, который искрится и бурлит, как то шампанское, в которое будущая новобрачная льет постыдные слезы.

Первый роман Элизабет Джейн Говард, «Красивый визит», завоевал премию Джона Ллевеллина Риза. Подумать только: роман «В перспективе», настолько зрелый и технически совершенный, был всего лишь ее второй книгой. Несмотря на ранние похвалы и внимание, Джейн с трудом удавалось зарабатывать себе на жизнь. Она происходила из среды, где о такой необходимости мало задумывались. В романе «В перспективе» род деятельности миссис Флеминг, указанный в ее паспорте, – «замужняя женщина». В этом мире мужчины не обязаны объясняться или отчитываться. Созданные для того, чтобы их всячески ублажали, они ставят перед собой цель вылепить из женщины устраивающую их, если не идеальную жену. Конрад Флеминг стремится сформировать Антонию. Это человек безупречного самомнения, безукоризненного эгоизма. Современные молодые читательницы, возможно, воспримут этот персонаж скептически. И напрасно: он описан с полной достоверностью. Это голос позавчерашнего дня и вместе с тем голос минувших веков.

Опять-таки нас может озадачить наивность и безволие Джун Стокер, званым ужином в честь помолвки которой открывается повествование. Но Джун с ее розовой пудрой и трепетной нерешительностью – самая обычная девушка ее времени и социального слоя; точно так же как дочь миссис Флеминг, Дейрдре, обычна своим вызывающим поведением, эмоциональным балансированием на грани и поиском мужчины, который воздаст ей должное. Автор уделяет этим людям всю полноту внимания. Творчески и точно она описывает бесконечное множество мелочей, составляющих текстуру их жизни.

Именно благодаря этой точности она увлекает заинтересованного читателя за собой исследовать всевозможные нюансы чувств. Этот автор понимает, что такое порыв, потому что чувствует пьянящее возбуждение. Она чувствует и прохладный ветер на улице, и зябкий сквознячок беспокойства. В тот же момент как эти чувства испытаны, они описаны – пригвождены к странице. Ни внешний, ни внутренний мир не имеют привилегий один перед другим, но в каждой фразе схвачена их взаимосвязь: чистый свет логики и намерения, пестрая и пятнистая тень подсознательных влечений, полуоформленных желаний. У автора острый глаз и слух, но ее суждения великодушны и сдержанны. Она уважает своих персонажей. Никто из них не существует для того, чтобы его презирали. Конрад, к примеру, «изучает конфликты», оставляя за собой след нанесенного ущерба и зная, что женщины наведут порядок. Но он остроумен и порой на удивление проницателен и добр; мы понимаем, почему Антония увлекается им. В этих романах даже чудовища питают пристрастие к любви. Кем бы они ни были – робкими простушками или закоренелыми эгоистами, – они жаждут милости. И цепляются за веру в то, что кто-нибудь разглядит за их сумасбродством надежность. Ищут того, кто прочтет их и останется рядом с ними, будет знать худшее, но продолжать перелистывать страницы.

Элизабет Джейн Говард родилась в 1923 году в состоятельной, имеющей большие связи и несчастной семье. Ее отец и его брат руководили лесоторговой компанией – не столько руководили, сколько «просто славно проводили время», как говорила она. Они это заслужили. Ее отец был призван в армию в семнадцать лет, выжил в Первую мировую войну на Западном фронте, привез домой Военный крест. Отцом он был ласковым, но двуличным и ненадежным. Боязнь девочки, смешанная с увлеченностью, стала источником вдохновения для романов о Казалетах, атмосфера которых далеко не так уютна, как может показаться. Брак ее родителей и их последующие отношения вместе с отношениями самой Джейн послужили наглядным образцом кризисных ситуаций почти для всех написанных ею книг. «Есть только два типа людей, – рассуждает Конрад в романе «В перспективе», – те, кто ведет разную жизнь с одними и теми же супругами, и те, чья жизнь одинакова с разными…» Это лишь одно из множества подобных желчных наблюдений – емко выраженных и болезненно-точных.

Мать Джейн, Кит, была разочаровавшейся танцовщицей. Карьерой она пожертвовала ради брака. Мир профессионального танца настолько суров и полон испытаний, что трудно сказать в конкретном случае, предопределило ли ее выбор подозрение, что она просто недостаточно талантлива. Юноши средних способностей уезжали за границу, их резюме сводилось к аббревиатуре FILTH – «failed in London, try Hong Kong» («провалился в Лондоне – пробуй в Гонконге»). Свернув с пути раскрытия своего потенциала, женщины могли предпочесть брак как ссылку, зачастую с сомнительным результатом. По-видимому, Кит не любила свою дочь. Возможно, ревновала к ней. Джейн обладала эффектной внешностью. В ее романах взрослые с завистью, смешанной с восхищением, смотрят на того, кто в наименьшей мере заслуживает зависти, – на подростка, кишащее скопище сомнений. Формального образования Джейн почти не получила, зато она много читала. А учительница музыки наделила ее еще одним ценным умением – «как учиться: как взять на себя труд и продолжать брать его».

На краткое время Джейн стала актрисой. Вторая мировая война уничтожила ее надежды на актерскую карьеру. Подобно миссис Флеминг, она видела «стремительные взлеты и падения стоимости жизни, словно на взбесившейся фондовой бирже». В такой атмосфере решения принимались быстро – не было никаких взглядов в перспективу. Джейн минуло девятнадцать, когда она вышла замуж за тридцатидвухлетнего натуралиста Питера Скотта, в то время морского офицера. Вечером накануне свадьбы мать спросила ее, известно ли ей что-нибудь о сексе, и назвала его «гадкой стороной» супружеской жизни. Дочь Джейн, Никола, родилась во время авианалета. Этот пережитой опыт был ужасен. Джейн знала, что должна запомнить его и использовать в будущем. Когда война закончилась, она ушла от мужа и маленькой дочери, чего мир не собирался ей прощать. Она перебралась в грязную квартирку в переулке у Бейкер-стрит – «голая лампочка на потолке, дощатые полы со множеством зловредных гвоздей… я была уверена лишь в одном: я хочу писать».

Был и еще один брак, краткий, с товарищем по ремеслу – писателем. Затем она стала второй женой Кингсли Эмиса, признанного и модного автора романов. Джейн хотела любви – и плотской, и любой другой; так она и говорила всю свою жизнь, проявляя смелость, потому что эти слова всегда воспринимались как признание в слабости. Первые годы замужества с Эмисом были полны радости и товарищества. Известна фотография, на которой пара работает, поставив рядом пишущие машинки. Она идет вразрез с самой сущностью этого ремесла. Джейн оказалась нанизанной на колючую проволоку парадокса. Она жаждала близости, а писательство требует уединения. Ей хотелось, чтобы ее ценили, а писателям этого зачастую не достается. Обстановка в доме была «кипучая» и богемная. Джейн вела хозяйство и готовила еду для гостей, среди которых попадались и привереды, и любители погостить подольше. Она была доброй и вдохновляющей мачехой для трех детей Эмиса. Брак получился, как говорил Мартин Эмис, «динамичный», но работа мужа занимала привилегированное положение, тогда как работа Джейн воспринималась как эпизодическая, выполняемая урывками, в свободное от естественных домашних обязанностей жены время.

За эти годы она написала ряд искрометных романов, полных описаний радостей жизни, при этом сама переживала периоды, когда была глубоко несчастна. Ее муж зарабатывал деньги и срывал аплодисменты, но она продолжала верить в свой талант. Воспитанные люди не устраивают суеты и не поднимают шума, внушала ей мать, даже когда рожают. Это предписание ведет к эмоциональной смерти, а не к творческому росту. Но если можно пережить боль, наверное, можно направить ее в нужное русло и поставить на пользу работе. В своих романах Джейн писала об обмане и самообмане. Подсчитывала цену лжи и стоимость истины. Видела причиненный ущерб, ущерб, отраженный и поглощенный. От Джейн Остин она узнала больше, чем от родной матери. Комедия создается не тем писателем, который, прошествовав к письменному столу, объявляет: «А теперь я буду веселиться!» Она исходит от того, кто еле доползает до стола, истекая стыдом и отчаянием, и начинает добросовестно описывать, как обстоит дело. В этой приверженности подробностям страданий чувствуется наслаждение. Чем мрачнее, тем лучше: медленно и нехотя начинает проступать комедия.

Журналист Анджела Ламберт задавалась вопросом, почему «В перспективе» не признан одним из величайших романов ХХ века. Можно спросить также, почему литературное наследие Джейн в целом не оценено выше. Да, набор ее социальных ситуаций ограничен, но ведь и у Джейн Остин тоже. Как и в романах Остин, бурный потаенный поток тревоги грозит вырваться на поверхность праздной жизни. Это тревога о ресурсах. Достаточно ли я имею? Хватает ли денег в моем кошельке? Достаточно ли у меня заслуг перед миром? В разных сюжетах персонажи Элизабет Джейн Говард еле держатся на грани обнищания. В некоторых случаях деньги поступают из таинственных источников. Ее персонажи не распоряжаются этими источниками и не понимают их. В эмоциональном и финансовом отношении ее уязвимые героини едва сводят концы с концами. Даже если они имеют достаточно, они недостаточно знают.

Их безоружность, их уязвимость дает им право претендовать на самую обостренную чувствительность. Какое мне дело, спросят некоторые читатели, до печалей богатеев? Какое дело до того, что происходит на Кэмпден-Хилл-сквер? Но читатели, равнодушные к богатым персонажам, равнодушны и к бедным. Романы Джейн могут вызывать протест у тех, кто видит лишь то, что лежит на поверхности, и считает увиденное мещанством. Ее книгам противятся те, кто не любит еду, или кошек, или детей, или призраков, или удовольствие предельной точности в наблюдениях за миром природы или рукотворным миром: те, кто демонстративно игнорирует недавнее прошлое. Однако эти книги ценят те, кто открыт их обаянию, умственной одаренности и юмору, те, кто умеет прислушиваться к посланиям из мира, ценности которого отличаются от наших.

Однако подлинная причина, по которой эти книги остаются недооцененными, скажем прямо, в том, что они написаны женщиной. До совсем недавнего времени существовала категория книг «написаны женщинами для женщин». Существовала неофициально, поскольку была ничем не оправданна. Наряду с продуктами жанра, имеющими мало шансов на выживание, в нее входили произведения, написанные с большим мастерством, но в минорном ключе, романы, посвященные личной, а не общественной жизни. Такие романы редко пытаются поразить или спровоцировать читателя: напротив, несмотря на то что повествование может разворачиваться изобретательно и изощренно, все старания приложены для того, чтобы читатель чувствовал себя в нем непринужденно. Сдержанное и отточенное, оно не прибегает к тому, что Вальтер Скотт называл «категорической манерой выражения». Критически анализируя творчество Джейн Остин и восхищаясь им, Скотт увидел проблему: как можно оценить такую работу в соответствии с критериями, предназначенными для более крикливых произведений? Начиная с XVIII века эти романы были постыдным удовольствием для множества читателей и критиков – ими наслаждались, но с пренебрежением. Значение имела иерархия тем. Войне надлежало занимать больше места, нежели деторождению, несмотря на то что и в том и в другом случае проливалась кровь. Сожженные трупы ставились выше подгоревших кексов. Если женщина обращается к «мужским» темам, это не спасает ее от опошления; если мужчина снисходит до домашних тем, свободно пишет о любви, браке, детях, его превозносят за эмпатию и сдержанность, дают высокую оценку его бестрепетности, будто он рискнул отправиться к дикарям, чтобы добыть тайное знание. Порой само совершенство напрашивается на пренебрежительное отношение. Она наводит весь этот лоск, потому что не идет ни на какой риск. Ее работы безупречны, потому что они так незначительны. «Я пишу на двух дюймах слоновой кости, – иронизировала Джейн Остин, – столько труда, а результат ничтожен».

Джейн Остин освящена временем, хотя до сих пор находятся те, кто не понимает, из-за чего весь сыр-бор. На ее удачу, она была хорошей девочкой, которой хватило деликатности умереть молодой; и поскольку о ее личной жизни нечего сказать, а ее сердце защищено от исследований, критикам остается только обращаться к ее текстам. Карьера современных женщин не столь опрятна. Когда Элизабет Джейн Говард умерла в 2014 году в возрасте девяноста лет, «Дейли телеграф» назвал ее в некрологе «небезызвестной своей бурной личной жизнью». Прочие образцы «дани уважения» сосредоточили внимание на ее «провальных» любовных связях. У писателей-мужчин такие связи свидетельствуют о неукротимой мужской силе, а у женщин указывают на признак ошибочности суждений. Сесил Дэй-Льюис, Сирил Коннолли, Артур Кёстлер, Лори Ли и Кен Тайнен[1] значились среди ее побед, хотя, конечно, мир считал, что это перечисленные мужчины покорили ее. Разводы и разрывы могут нанести ущерб писателю-мужчине, но отметины от них воспринимаются как боевые шрамы. Его откровенные действия могут означать глупость и похоть, но предполагается, что на каком-то скрытом уровне его поступки служат его искусству. А женщина, принято считать, поступает опрометчиво просто потому, что ничего не может с собой поделать. Она пользуется случаем, потому что ни на что другое ей не хватает ума. Ее судят и жалеют или судят и осуждают. Суждения о ее жизни вредят суждениям о ее работе.

Несмотря на то что такие авторы, как Вирджиния Вулф и Кэтрин Мэнсфилд открыли новый способ смотреть на мир, хорошие книги, написанные женщинами, перестают публиковаться и пропадают в безвестности: и не только, как в случае с писателями-мужчинами, из-за переменчивой моды, но и потому, что они с самого начала не были оценены по достоинству. В 80-х годах ХХ века феминистские издательства вернули их на полки. Элизабет Тейлор после периода забвения вновь стала популярной. Барбару Пим забыли, открыли заново, опять обрекли на положение диковинки. Порой какой-нибудь современный писатель открывает нам глаза: мы научились читать Элизабет Боуэн сквозь призму уважения к ней, проявленного Сарой Уотерс. Непростой путь Аниты Брукнер указал, что можно завоевать крупный приз, быть читаемой повсеместно и все-таки оставаться недооцененной. При всем ее позднем успехе, а может, именно из-за него, произведения Элизабет Джейн Говард воспринимаются неверно. Ее достоинства – безупречность построения, безукоризненная наблюдательность, убедительная, но безудержная техника письма. Может, они и не вызывают много шума, но каждому писателю есть чему у них поучиться. Преподавая литературное мастерство, ни одного автора я не рекомендую чаще и не озадачиваю этим студентов сильнее. Читайте ее, советую я, и читайте книги, которые читала она сама. В особенности рассмотрите эти два маленьких чуда – «В перспективе» и «После Джулиуса». Разберите их и постарайтесь понять, как они созданы.

Точную дату моего знакомства с Джейн я не помню. Это было в Королевском литературном обществе в конце 80-х годов прошлого века на одной из встреч общества в «Гайд-Парке». Сейчас КЛО процветает и обретается в другом месте, но в те дни эти унылые помещения, срок аренды которых истекал, мир, казалось, оставил далеко позади. Зная о том, что на верхних этажах царят пыль и обветшалость, а в цокольном – зябкое запустение, я не испытывала трепета ни при виде импозантных забытых комнат, ни при виде импозантных забытых членов общества, которые стояли, хмуро взирая на мир за пределами террасы. Порой, восхищаясь каким-либо писателем, не испытываешь желания подробнее узнать о нем. Наверняка мне попадались снимки Джейн, но я оставляла их без внимания. Мое воображение рисовало маленькое гибкое существо со стрижкой под мальчика и широкими рысьими глазами; ту, что если и говорит, то сухим шепотом. Действительность оказалась совсем иной. Джейн была высокой и статной, со звучным, напоминающим о былых эпохах, поставленным голосом. В ней, как я и предполагала, ощущалось нечто кошачье, но походила она скорее на львицу – чуть рыжеватую, властную и величественную, а не скрытную, с крадущейся походкой. Если бы она замурлыкала, наверняка задрожала бы вся комната. Она производила яркое впечатление сильной женщины.

Но в разговоре я выяснила, что она добра и непритязательна. В своей прозе она не забыла, каково быть молодой и неуверенной в себе, и сохранила дух наивной девушки в мудром и опытном теле. Казалось, она стесняется впечатления, которое производит, – старается не стереть его, а обуздать и смягчить, чтобы люди чувствовали себя с ней свободно. Иначе они не обнаружат себя, и ей будет нечего вынести из этой встречи. Ее интересовали люди, но не просто как писателя с пронзительным взглядом. Когда она взяла на себя труд стать моим другом, она стала другом и моему мужу, который не художник и не писатель. Последнюю свою опубликованную книгу она посвятила нам обоим. Это выглядело даже слишком щедро. Она подарила мне годы радости и наставлений, и мне кажется, я не отплатила ей тем же. В те годы мне недоставало энергии для дружбы, хотя она наверняка видела, что недостатка способности дружить я не испытываю. С работой у нас не очень складывалось, вместе мы появились только однажды, на небольшом мероприятии в книжном магазине. Она читала прекрасно. Сказывалась ее профессиональная подготовка, голос был сильным, каждая пауза – выверенной до микросекунды. Вместе с тем она читала естественно, с улыбкой, радуясь удовольствию слушателей. Я была счастлива, что романы о Казалетах принесли ей новых поклонников. Не меньше, чем ее стилем, я восхищалась ее стойкостью. Она продолжала писать до самой смерти – книгу под названием «Человеческая ошибка» («Human Error»). Жаль, что я не спросила, на каком из возможных вариантов сюжета она сосредоточила внимание.

Несомненно, лучшие из разговоров – те, которые так и не состоялись. Я чувствовала, что мы обе живем в надежде и зачастую только ею и живем. Мне всегда казалось: есть нечто такое, что я должна спросить у нее, или то, что ей суждено спросить у меня. Наутро после ее смерти у меня в числе многих других взяли интервью, я рассказывала о ней по радио. В то время я работала в Стратфорде-на-Эйвоне, поэтому воспользовалась студией RSC – «Королевской шекспировской труппы». Договоренность возникла в последнюю минуту, почти без предупреждения, я только что узнала о ее смерти, так что была не слишком красноречива. Но пока говорила, я совершенно отчетливо видела перед собой ее лицо. В Стратфорде она играла в юности, и наверняка ей понравилось бы то, что предлагал тот день: темная зимняя река, скользящие мимо лебеди, за исполосованными дождем окнами – репетиция новых пьес: человеческие тени, шорох шагов и шепот в тусклом свете, надежда – путем изменения и повторения своих ошибок – приблизиться к тому, чтобы все исправить. В романах Джейн робкие теряют свои сценарии, смелые забывают реплики, но спектакль каким-то образом складывается; высоко вскинув головы, чувствуя, как сердце уходит в пятки, ее персонажи устремляются в сумятицу обстоятельств. Каждая реплика – экспромт, каждый вздох сопряжен с риском. В пьесе говорится о поисках счастья, поисках любви. Бурные овации ждут смелых.

Хилари Мантел

Посвящается Э. М.

Стало быть, вот как обстоит дело. Сегодня вечером в доме на Кэмпден-Хилл-сквер за стол должны сесть восемь человек. Миссис Флеминг устраивала званый ужин (банальности такого рода от нее ждали, и она послушно соответствовала), чтобы отпраздновать помолвку сына и Джун Стокер. Гостей просили явиться в промежуток с восьми без четверти до восьми ровно. По прибытии мужчин начнет любезно избавлять от их пальто, шляп, зонтов, вечерних газет и прочего личного уличного имущества бесценная Дороти, после чего их, низведенных до единообразия смокингов, пригласят подняться по крутой изогнутой лестнице в гостиную. Дамам предстоит взбираться на третий этаж, в спальню миссис Флеминг, где позднее она обнаружит чужую пудру, рассыпанную по ее туалетному столику, загадочные волосы оттенка, который не ассоциировался у нее ни с одной из гостий, застрявшие между зубьями ее гребня слоновой кости, и сложный букет ничем не примечательных запахов. Когда женщины, стоя перед зеркалом миссис Флеминг, убедятся в том же, о чем думали о себе несколько ранее перед собственными зеркалами, и, возможно, одна из них оповестит остальных о каком-нибудь небольшом, но обидном открытии, касающемся ее внешности, и выслушает прохладные уверения в обратном, они стайкой осторожно спустятся по лестнице (на крутых поворотах которой так легко наступить на подол чьей-нибудь юбки) в гостиную, где застанут мужчин за напитками и миниатюрными закусками. Джун Стокер будет представлена обществу, которое в остальном давно перестало узнавать о себе хоть что-нибудь, что воодушевило или сблизило бы его, наметятся очертания ее обозримого будущего с Джулианом Флемингом (медовый месяц в Париже и квартира в Сент-Джонс-Вуде).

В свое время они сойдут в столовую – есть устриц, куропатку, холодное апельсиновое суфле и пить шампанское (из уважения к Джун Стокер). В разговоре безобидно смешаются положение в мире и положение Джун Стокер и Джулиана Флеминга в Сент-Джонс-Вуде. И в том и в другом случае любопытства и осведомленности не хватит, чтобы разжечь неподдельный интерес. После суфле женщины удалятся в гостиную (или в спальню миссис Флеминг) – сопоставлять потенциальный опыт Джун с их собственным, а мужчины за бренди (или портвейном, если мистер Флеминг вернется домой вовремя, чтобы декантировать его) продолжат извлекать экономическую, чтобы не сказать «финансовую», выгоду из положения Кореи. Общими стараниями вечер будет продолжаться в гостиной до тех пор, пока ближе к одиннадцати, в преддверии еще одного дня, в точности похожего на только что минувший, присутствующие не унесутся мыслями к возникшим в последнюю минуту сучкам и задоринкам: к заедающим воротам гаража, к срочным и невразумительным сообщениям по телефону, оставленным их иностранной прислугой, к перегоревшим лампочкам в настольных лампах и, возможно, даже к необходимости обсудить с кем-то из знакомых навязший в зубах вопрос о чем-нибудь совершённом обоюдно и без всякого удовольствия. Тогда они и покинут это приятное общество; Джулиан проводит Джун домой, а в гостиной останется миссис Флеминг в окружении пепельниц, стаканов из-под бренди, сплющенных диванных подушек, и, возможно, мистера Флеминга.

Этот фактор, размышляла миссис Флеминг, – единственный за весь вечер наименее неопределенный, и даже его неопределенность – просто один вариант из двух возможных. Либо он останется, либо уйдет. Как все-таки альтернатива сокращает обзор и парализует воображение так, как не под силу сделать возможности. Бесчисленные и плотно уложенные возможности могли просыпаться подобно грибным спорам между такими альтернативами, как быть там или быть здесь; быть живым или мертвым, старым или молодым.

Миссис Флеминг захлопнула книгу, которую не читала, распрямилась, вставая с дивана, и направилась наверх переодеваться к ужину.

Вид даже с верхнего этажа этого дома открывался прекрасный и волнующий. В окнах по фасаду круто снижающийся под горку сквер, изобилующий лужайками, кустами и вековыми деревьями, увядающими и желтеющими в прохладном безмолвии солнечного света, заполнял собой взгляд, так что дома прямо по другую сторону сквера были едва видны, а чуть дальше вниз по склону холма совсем скрывались из виду. У самого подножия дома отсутствовали: сквер выходил прямо к автомагистрали, подобной «четвертой стене» театра или «зоне страха». Эффект из спальни миссис Флеминг получался загадочный и удовлетворительный: великий мегаполис, знающий свое место и время от времени напоминающий о себе далеким рокотом.

Вид из окон заднего фасада представлял собой почти передний в миниатюре, только вместо сквера узкие полоски садов за домами убегали вниз, пока не скрывались все, кроме черных наверший оград. За садами начинался наклонный ряд мьюзов – коттеджей, перестроенных из конюшен и каретников, – каждый из которых хоть чем-нибудь да отличался от остальных, а за ним раскинулся Лондон под небом, которое угасающее солнце оставило гиацинтовым. Взглянув на мьюз, примыкающий к ее саду, миссис Флеминг заметила, что ее дочь вернулась с работы. Рука мужчины, или по крайней мере не Дейрдре (женщин ее дочь недолюбливала), задернула алые шторы. Миссис Флеминг в самом деле не питала никакого любопытства, ни непристойного, ни нравственного, к личной жизни своей дочери, зная только, что ей сопутствует драматически-симметричный конфликт. В ней неизменно участвовало двое мужчин – один заурядный и преданный, чье единственное отличие составляла решимость жениться на Дейрдре, несмотря на беспощадную нехватку шансов (другой, более привлекательный, был недостаточно хорош даже в большей мере, чем первый). Миссис Флеминг подозревала, что Дейрдре несчастна, но это подозрение не причиняло беспокойства, и поскольку Дейрдре была явно убеждена, что лишь обоюдное неведение и держит их на терпимом расстоянии, миссис Флеминг никогда не предпринимала попыток силой пробиться сквозь недоверие дочери. Кажется, тот, кто задернул шторы, должен прийти на ужин, но она никак не могла припомнить его имя…

Луи Вейл отпер свою квартиру на первом этаже дома по Керзон-стрит, захлопнул металлическую дверь, бросил портфель на кровать или диван (он предпочитал именовать его кроватью) и пустил воду в ванну. Его комната, одна из множества в огромном доме, напоминала камеру некоего привилегированного узника. Лишь самое необходимое, но при этом чрезвычайно дорогостоящее необходимое было симметрично расставлено в комнате столь тесной и темной, что колорит, неопрятность или же попусту отнимающие время мелочи любого рода оказались бы потерянными или непригодными в ней. Все, что только можно, было размещено вдоль стен. Шкаф для одежды, полка для спиртного, приемник; даже лампы, как раздувшиеся белые пиявки, жались к серой краске. Здесь стояло и приземистое кресло, и двухъярусный столик с пепельницей, телефоном и свежим номером «Архитектурного обозрения». Шторы были серые: он никогда их не раздвигал. Его ванная, оборудованная как маленькая операционная для таких целей, как купание и бритье, и теперь медленно наполняющаяся паром, была ослепительно, бескомпромиссно-белой. Он вынул из карманов все, что в них лежало, разделся и вымылся. Десять минут спустя он, уже одетый в смокинг, пил виски с водой. Над изголовьем его кровати был закреплен на стене шкафчик с выдвижным ящиком. Ручки он не имел, открывался с помощью крошечного ключика. В ящике лежало три незапечатанных белых конверта. Он выбрал один, вытряхнул их него ключ от входной двери и запер ящик.

Машину он припарковал возле мьюзов, на Хиллсли-роуд, и сам открыл дверь квартиры Дейрдре Флеминг. Квартира была очень тесной и, как он отметил с неприязнью, находилась в переходном, очень женском состоянии неряшливости. В одном углу комнаты валялась куча одежды, ждущая стирки или чистки. Тарелки и стаканы (те самые, которыми они пользовались два вечера назад) стояли, составленные стопкой, на сушилке у раковины. На кровать или диван (Дейрдре предпочитала именовать ее диваном), с которой сняли постельное белье, небрежно набросили небрежного вида покрывало. Два недописанных письма лежали на столе рядом со свертком в коричневой бумаге, на котором не значился адрес. Корзина для бумаг переполнилась. На единственном стуле были развешаны поверх грязного посудного полотенца почти высохшие чулки. В большом сотейнике он обнаружил отмокающие в воде остатки старой курятины. Он заглянул в письма. Первое предназначалось ее отцу с благодарностью за чек, подаренный на день ее рождения, а второе, как он выяснил с пробуждающимся интересом, было адресовано ему. Ей казалось, что она должна ему написать, прочел он, ведь он никогда не дает ей возможности высказаться. Она понимала, что раздражает его, но из-за него она настолько несчастна, что больше не в силах молчать. Ей известно, что на самом деле он не любит ее, ведь если бы любил, наверняка лучше понимал бы ее. Если он действительно знает, каково ей, когда он не звонит или не придерживается каких-либо договоренностей, и считает ее попросту нелепой, не был бы он так любезен сообщить, но она не в состоянии поверить, что он знает. Не может быть, чтобы он желал кому-нибудь такого несчастья: она-то знает, какой он на самом деле в глубине души – совершенно не тот, за кого он себя выдает. Она понимает, что работа для него значит больше…

Здесь она остановилась. Опять она за свое, устало подумал он, положил письмо на прежнее место, и ему вдруг представилась Дейрдре – голая, старающаяся не расплакаться и ждущая любви. Она вынуждена расстаться с чувством собственного достоинства, чтобы наделить им меня. К тому времени как она окончательно перерастет свою романтичность, я перестану ее хотеть. Я гнусный подлец, продолжающий наживаться на ее эмоциональном капитале. Возможно, заключил он без особой убежденности, я считал, что она вселит в меня свою веру. Если бы она преуспела, мне следовало бы отблагодарить ее, но ведь она не преуспеет. У нее нет того, что для этого нужно, а мне нечем возместить ей недостающее.

Вдруг постаревший и расстроенный за нее, он задернул шторы, чтобы она сочла, что он пришел уже в темноте и не заметил ее письма. Потом он улегся в неуютную постель и уснул.

Он слышал, как она осторожно вторгается в его сон: открывает дверь небрежно, закрывает преувеличенно спокойно, пробует зажечь верхний свет – включает и выключает, затем торшер. Он чувствовал, как она стоит неподвижно посреди комнаты, глядя на него, и чуть было не открыл глаза, не прервал тайное обращение ее души к нему, а потом вспомнил письмо и остался неподвижен. Слышал, как она направилась к нему и остановилась, как зашуршала под ее пальцами бумага; слышал ее внезапный легкий вздох, который всегда завораживал его, и неопределенный шум сокрытия. А потом, не желая, чтобы его разбудила она, открыл глаза…

Джун Стокер вышла из кинотеатра «Плаза», нарыдавшись и в осоловелом угаре, остановила такси и попросила отвезти ее к Глостер-Плейс как можно скорее. Ее не покидало неясное чувство опоздания: не куда-нибудь конкретно – ее ужин только без четверти восемь, а вечеринку с напитками у Томасов она собиралась пропустить, – а просто опоздания: в сущности, ей всегда так казалось, когда она тайно делала то, чего стыдилась. Потому что она бы лучше умерла, чем призналась матери, как провела день: одна, в кино, за просмотром фильма, который в любой компании осудила бы как слезливую сентиментальщину. Ей он показался очень-очень грустным и, пожалуй, даже чистейшей правдой для девушек определенного рода. Вся суть романтики заключалась для Джун в наличии подходящего мужчины в неподходящих обстоятельствах, но почему-то она никак не могла вообразить в этих обстоятельствах Джулиана, несмотря на его отца, поведение которого и впрямь казалось довольно странным. Она побаивалась встречаться с ним: даже у Джулиана, так спокойно относившегося ко всему, похоже, эта перспектива вызывала некоторую неуверенность. С его матерью было легко, хотя Джун полагала, что нельзя судить по одной встрече. Свекровей принято считать ужасными, но видеться с ними часто вовсе не обязательно. Она открыла пудреницу и припудрила нос. Любой понял бы, что она плакала. Вид у нее был такой, словно слезы струились из всего лица, а не только из глаз. Она проскользнет к себе и отговорится головной болью. Теперь, когда она об этом подумала, у нее и вправду что-то вроде головной боли. Домой. Но недолго ему уже осталось быть моим домом, осознала она: у меня будет другая фамилия, и дом другой, и вся одежда новая (ну, почти вся), и мама уже не сможет постоянно спрашивать меня, где я была; но очень надеюсь, что Джулиан будет спрашивать, возвращаясь с работы, и мы станем звать к ужину наших друзей – из меня выйдет изумительный кулинар, он постоянно будет открывать во мне достоинства, о которых даже не подозревал… Интересно, каково это – провести целые две недели наедине с Джулианом…

Она расплатилась с таксистом и закрылась в лифте. Надо бы позвонить Джулиану и попросить заехать за ней домой, а не к Томасам. Каким-то он будет, этот званый ужин у его родителей. С толпой ужасно умных и интересных людей, которым она так и не сможет придумать что сказать. Она вздохнула и ощупью нашла ключ от входной двери.

Ангус, ее шотландский терьер, по привычке затявкал у ее ног, и конечно, мать позвала ее в гостиную. Она пила чай со своей давней школьной подругой, Джоселин Спеллфорт-Джонс. Первым делом Джун пришлось выслушать от матери, что она опоздала, что раскраснелась, что никогда не закрывает за собой двери, а потом ей поступило расплывчатое и ничуть не заманчивое предложение от Джоселин Спеллфорт-Джонс «рассказать все по порядку». Никто, кроме мамы, и не подумал бы что-нибудь рассказать Джоселин: вероятно, поэтому она всегда так жаждет подробностей, думала Джун, и неизбежный румянец заливал ее лицо и шею, пока она слабо возражала, что рассказывать ей, право же, почти нечего. Миссис Стокер в притворном отчаянии воззрилась на лучшую подругу, Джоселин ответила ей взглядом и предложила Ангусу хорошенько обнюхать хозяйку. Но он, как благоразумный песик, отказался. Тогда Джоселин напомнила миссис Стокер, какими нелепыми они сами были в возрасте Джун, и рассказала довольно гадкую историю о семействе голубых фарфоровых зайчиков, которое после ее замужества по ее же настоянию переехало с каминной полки в ее прежней спальне на полку, предназначенную специально для них возле ее новой постели. Миссис Стокер прекрасно помнила этих зайчиков, а Джун решила, что самое время спасаться бегством. Промямлив что-то про головную боль, она поднялась. И мать сразу же принялась засыпать ее вопросами. А туфли она нашла? Про Томасов не забыла? Что сказали в «Маршалле» насчет ее ночнушек? Ну, а чем же она тогда занималась весь день, если у нее вдруг разболелась голова? Джуди краснела, отпиралась и в конце концов, сердитая и усталая, сбежала к себе.

У нее в спальне все было бледно-персиковым. Ей нравилось, но, когда она предложила выбрать тот же цвет для их новой квартиры, Джулиан сказал, что больше подойдет кремовый. Он нейтральнее, сказал он, и она сочла, что он прав. Она выскользнула из розового шерстяного платья, сбросила туфли, высыпала содержимое сумочки на край кровати. Ангус (слишком уж он растолстел) бесцельно потоптался вокруг ее туфель, потом запрыгнул на свое кресло, накрытое засаленным автомобильным ковриком из шотландки.

Если бы Джун не провела в слезах большую часть дня, то непременно расплакалась бы сейчас. Просто когда все должно складываться чудесно, почему-то ничего не выходит. Разумеется, дело главным образом в ужасной женщине, которая сидит у мамы и разглагольствует о своем браке с убийственной смесью глупости и злости, а мама, хотя на самом деле она совсем не такая, по крайней мере терпит, ничего не замечая. И вообще, ну что сказать о Джулиане? Работает в офисе, что-то там рекламирует – об этом она мало что знала, и, честно говоря, не очень-то интересно выглядело это занятие, а еще «говорили», что благодаря дяде и общей пригодности для этого поста он наверняка еще до тридцатилетия станет директором. А это, «говорили», в самом деле замечательно. Если бы не эти перспективы, Джулиан не смог бы жениться таким молодым, и поначалу им, несомненно, понадобилась бы осмотрительность. Она изо всех сил пыталась представить, что означает эта осмотрительность, но додумалась только до картофельных запеканок и отказа от поездок в Беркли. Джулиан твердо решил оставить машину при себе, а она просто не смогла бы укладывать волосы сама. Они были темно-каштановые, густые, довольно жесткие – противные волосы, хотя подруги уверяли, что ей повезло, ведь они вьются от природы. Но Джулиан… Нет, внешне он довольно привлекательный, и мысли у них сходятся во многом: оба не очень-то верили в Бога, считали цирки весьма жестоким зрелищем, не доверяли новомодным методам воспитания детей и… и так далее. Много чего еще. Они познакомились на танцах и обручились в машине Джулиана у озера Серпентайн. С тех пор прошел всего месяц, тот вечер выдался просто чудесным, и она думала о нем так часто, что теперь не могла толком вспомнить – вот занудство. Вечер помолвки полагается запомнить навсегда. Джулиан, кажется, немного нервничал – и ей это нравилось – и говорил о них так быстро, только когда прикасался к ней, тогда вообще не говорил. Она до сих пор помнила прикосновение его пальцев к своей шее сзади, прямо перед тем, как он ее поцеловал. Больше он никогда не придерживал ее голову так, как в тот раз, а она не смела попросить, потому что, если бы он согласился, все было бы уже не так. И она жила воспоминаниями о той легкой дрожи и надеждой, что она вернется и охватит ее, когда позволят обстоятельства.

Ну вот, а через неделю она выходит замуж, и все, кроме этой мерзкой Джоселин (а она не в счет), так милы с ней из-за этого. Ведь она как-никак единственный ребенок: маме со всеми ее лихорадочными заботами, наверное, станет немножко одиноко, когда все кончится, и Джулиан – единственный сын. Скверно приходится родителям: после стольких лет беспокойства от них вдруг уходят. Она задумалась, не против ли миссис Флеминг. Со своей матерью Джулиан, казалось, не особенно «близок», по выражению ее матери. Может, миссис Флеминг больше по душе сестра Джулиана. Или же все ее чувства отданы выдающемуся (и, наверное, блистательному) мужу. О нем чего только не говорят. По-видимому, в семейной жизни он почти не принимал участия, и от этого мама начала относиться к миссис Флеминг гораздо теплее, чем стала бы в противном случае. Джун знала, что ее мать не доверяет своим ровесницам, которые не выглядят на свой возраст, но частые отлучки мистера Флеминга из обоих его домов вызвали у мамы сочувствие к миссис Флеминг.

Джун сидела за своим розовым туалетным столиком, снимая макияж: ярко-красную губную помаду, слой розовой пудры, некрасиво выделяющийся на ее раскрасневшемся лице. Румянами она не пользовалась: если часто краснеешь, это фатально, – а ресницы у нее от природы были темными и густыми, как у ребенка. Она зачесала волосы назад от широкого невысокого лба, перевязала их обрывком старой розовой ленты. Привлекательности придавала ей ранняя юность, и именно из-за этой юности она считала себя совершенно непривлекательной. Как же ей исполнять эти ритуалы, если рядом всегда будет муж? Что он подумает, когда впервые увидит ее такой? Невозможно при нем заколоть волосы и нанести крем на ночь, но как же тогда оставаться привлекательной, если этого не делать? Надо спросить у Памелы, которая замужем уже почти год, но Памела выглядит сногсшибательно, по-другому, конечно, но все так же сногсшибательно без всякого макияжа, в то время как она смотрится просто школьницей, которой не дали привести себя в порядок. А потом, словно чтобы убедить себя, что она уже не школьница, она бросилась к двери, заперла ее на засов, сорвала с себя всю оставшуюся одежду и закурила. Вот теперь, думала она, она похожа на неприличную французскую карточку. И уж конечно, не на школьницу. Теперь-то она и позвонит Джулиану.

Только потянувшись за телефоном, она с потрясением, затопившим ее карие глаза внезапными слезами благоразумия, поняла, что ни за что, даже если Джулиан спросит, не расскажет ему, что провела день одна в кино.

Она натянула на плечи покрывало с кровати и сняла трубку.

Мистер Флеминг поставил телефон обратно на полку и снова погрузился в ванну. У него выдался чрезвычайно утомительный день, и от ванны ему становилось гораздо лучше. Известие об ужине, устроенном женой в честь их сына, он воспринял спокойно и решил, что явится на него с опозданием. Одним из его тайных удовольствий было подстраивать социальные проигрыши против самого себя. Казалось, он ни на миг не задумывается об усилиях, предпринятых добрыми или чуткими людьми, чтобы уравнять шансы, а если у него и возникали подобные мысли, он воспринимал их с отстраненным и насмешливым удивлением и вновь строил козни.

Свободомыслящий наставник в его закрытой частной школе однажды аккуратно написал поперек уголка его табеля: «Блистательный, но зловредный». В то время это определение привело мистера Флеминга в восторг, и с тех пор он его придерживался. Оно и впрямь завело его чрезвычайно далеко. На протяжении строительства нескольких поразительно успешных карьер (он прогремел, сдавая экзамены на диплом бухгалтера-эксперта, вел победоносную войну, служа на флоте, в итоге очутился в торговле ценными бумагами, сорвал банк на фондовой бирже необыкновенно удачливо и мастерски и почти случайно приступил к учебе в качестве студента-правоведа) он был сосредоточен на себе со свирепой объективностью, и так до тех пор, пока сейчас, в возрасте, который лишь прибавил ему притягательности, не выстроил личность столь же замысловатую, загадочную и несообразную, как архитектурный каприз девятнадцатого века. Он поочередно культивировал информацию, власть, деньги и свои чувства, никогда не позволяя ни одному из перечисленных оказывать на него исключительное влияние. Неуемное любопытство позволило ему накопить изрядные познания, которые его находчивость и здравомыслие общими усилиями распространяли или утаивали, дабы властвовать над идеями и людьми. Он делал деньги из того и другого, причем люди не сознавали этого отчетливо, поскольку обычно бывали настолько ослеплены его вниманием, что забывали о собственных целях. Душевным человеком он бывал в тех случаях, когда удосуживался показать это. Но в целом его ничуть не заботили другие люди, и в равной мере он не ждал и не желал от них заботы о нем. Его просто и всецело заботил он сам, и ныне он считал, что наконец-то стал человеком, который ему по душе. Единственным существом в мире, доставлявшим ему мгновения беспокойства, была его жена, и то лишь потому, считал он, что в один период их жизни он позволил себе слишком открыться ей. Косвенным результатом явились их дети, которые, явно иллюстрируя теорию евгеники Шоу, в остальном были, по мнению мистера Флеминга, следствием неверно понятого светского энтузиазма. Сын внушал ему скуку. Он не сомневался, что Джулиан женится на необычайно и даже прискорбно заурядной девушке, и единственное смягчающее обстоятельство этого брака – крайняя молодость Джулиана – с учетом его работы и характера вряд ли играла значительную роль. Вероятно, он предпримет попытку вырваться лет в тридцать или около того и к тому времени уже будет иметь двух или трех ребятишек и жену, которая, истощив все свои скудные ресурсы, чтобы пленить его поначалу, в то же время будет обладать губительной осведомленностью о его поведении. Это неизбежно приведет к тому, что он ее оставит (если и впрямь поставит перед собой такую цель) по совершенно превратным причинам.

Свою дочь он считал бедствием более утонченного свойства. Несомненно, привлекательная, она хоть и не была глупа, но не обладала достаточным для обаяния интеллектуальным багажом. Ее интеллект был импульсивным, и у нее не имелось причин ни поддерживать эти импульсы, ни противостоять им. Ей предстояло ошибочно считать своей жизнью мужчин, которые пользуются ею, и работу, которая этого не делает, и так до тех пор, пока увядающая привлекательность и суждения, движимые страхом, не заставят ее выйти замуж. Это если не произойдет чуда. Мистер Флеминг верил лишь в чудеса, сотворенные им самим – «вручную», как объяснил бы он с бесхитростным выражением, которое у него на лице выглядело весьма бесовским. Все вышеупомянутое явилось результатом стараний его жены быть хорошей матерью, он же, настроенный предельно оптимистично, никаким отцом быть не старался.

Бессчетное множество женщин задавали ему вопрос, почему он женился на своей жене, и он забавлялся, слушая, насколько разные доли любопытства, обеспокоенности и неприязни они ухитрялись вкладывать в этот коротенький провокационный вопрос. Не меньше он забавлялся, отвечая (и с пренебрежением отвергая такие заезженные оправдания, как молодость или неопытность) с обилием удивительных и явно относящихся к обстоятельствам подробностей; так, чтобы продлить их надежды, возбудить их интерес или опровергнуть их гипотезы, всякий раз (а он никогда не рассказывал одну и ту же историю дважды) обнаруживая, что не существует пределов и границ человеческой способности верить. Действовал он, по его мнению, в лучшей манере из возможных. Он никогда не принижал жену даже косвенным образом. Просто пристраивал, так сказать, еще один ярус к конструкции своей личности и предлагал его конкретной даме во временное владение: она могла рискованным образом угнездиться в насыщенной и странной атмосфере этого места, которое ее без труда убеждали считать уединенным замком.

Он выкупался, он оделся.

В спальне он окинул взглядом путаницу простыней, влажных шелковистых волос и голых обиженных рук – со слабым, очень слабым интересом. Когда несколько часов назад он отказался поужинать с ней, она начала наживать на этом обстоятельстве эмоциональный капитал. Его замечание, что для нее однообразие и есть вкус жизни, повергло ее в состояние оскорбленного театрального молчания, и он прекрасно понимал, что она ждала, когда это молчание нарушит он сам. Вместо этого он положил на туалетный столик две пятифунтовые купюры и немного мелочи, придавил их ее флаконом духов «Карон» и вышел. Его смешила реакция женщин на этот шаг: он всегда утверждал, что, когда в театре на сцену швыряют пенни, актеры оскорбляются исключительно в связи с достоинством этих монет. Соверены дали бы иной результат. Сентиментальные женщины (таковых был легион) возвращали купюры и оставляли себе мелочь. Профессионалки оставляли себе все деньги и больше никогда о них не упоминали. Романтичные и неопытные возвращали все до пенни, а потом еще несколько недель обсуждали этот случай с разной степенью неискреннего негодования (этих он научился избегать). Одна женщина оставила деньги несколько дней лежать на туалетном столике в отеле, а потом, когда они покидали этот отель, объявила, что деньги предназначены в качестве чаевых для горничной; еще одна оставила себе купюры и вернула ему мелочь как пожертвование в пользу его чувствительности.

Он вызвал такси и отправился в свой клуб выпить и сделать несколько телефонных звонков. Пришло время, считал он, для некоторых кардинальных перемен…

Лейла Толбэт позвонила к себе домой – сказать горничной, чтобы передала няне, чтобы дети не ждали, так как она задержится у дамского мастера, позвонила к Томасам – сказать, что опоздает к ним на вечеринку (боже, они ведь просили ее приехать пораньше), позвонила к Флемингам – сказать, что опоздает на ужин, потому что опоздает к Томасам. А затем, легким стоном демонстрируя гордость своими организационными способностями, осторожно расположилась в электрическом сушуаре. Большинство гостей теперь опаздывают, никого не предупреждая, – в наше время никаких манер у людей…

Хотел бы я обойтись с ним действительно грубо. В самом деле, возмутительно, думал Джозеф Флеминг, сражаясь подагрическими пальцами с черным галстуком-бабочкой. К старшему брату он испытывал такую острую антипатию столько долгих лет, что даже в ожидании встречи с ним позволил себе предварительный разгул ненависти. Волны его мыслей набегали, отступали и разбивались о скалы братовой заносчивости, его успеха у других мужчин, у любых женщин, в денежных делах (его профессия раздражала тем, что, казалось, сочетала в себе непрерывную вереницу женщин с притоком денег), и наконец – у этой совокупной загадки, целого мира. Миссис Флеминг он тоже не любил, впрочем, он вообще не любил женщин, недолюбливал других мужчин, которым они нравились, и питал отвращение к каждому, кому когда-либо нравился его брат.

Отличительной особенностью Джозефа была сильная подагра, особенно рук, хотя красного вина он не пил. Он знал, что вариации на тему злости, которым он сейчас предавался, вызовут у него сильный голод, что за ужином он будет есть слишком много и слишком быстро и что проведет бессонную ночь с несварением. Характерно для него было и то, что каким бы ничтожным ему ни казалось собственное желание побывать на ужине на Кэмпден-Хилл-сквер с целью знакомства с некой бойкой крошкой, окрутившей этого чертова щенка, его племянника (и, вероятно, небольшой компанией зануд, с которыми ему так часто приходилось встречаться раньше), ничто не смогло бы заставить его пропустить этот ужин. По его ощущениям у него начиналась очередная чудовищная простуда… но он все-таки пойдет, хотя как можно ожидать, что такой вечер окажется приятным, выходит за грань его понимания.

Все сидели вокруг стола и ели устрицы. Джун сказала, что обожает их. Лейла Толбэт сказала, что это так замечательно – в первый раз есть их каждый сентябрь. Джозеф сказал, что однажды в своем клубе познакомился с человеком, который жил в Новой Зеландии, так вот там достаточно сунуть руку в какую-нибудь прибрежную лужу, чтобы наловить устриц. Мистер Флеминг заметил, что, если бы они доставались настолько легко, вряд ли ему бы их захотелось. Дейрдре сказала, что жизнь в Новой Зеландии в любом случае должна хоть как-то вознаграждаться. Луи, который в основном молчал, сказал, что он там родился, и на этом, с Дейрдре, впавшей в эмоциональную агонию, тема иссякла.

Проявляя формальный интерес, миссис Флеминг выяснила, что Луи Вейл – архитектор, член «Георгианской группы»[2] и автор, публикующий в нескольких дружественных журналах статьи на такие темы, как планы известных и давным-давно снесенных особняков. Разговор оживился, как случилось бы с монологом умных молодых мужчин, посвященным их карьере и обращенным к умной и благосклонной женщине, и продолжался до того момента, пока Дейрдре не смягчилась, увидев, с какой удачной стороны проявил себя ее любовник (она не слушала, что говорит Луи, – только улавливала впечатление от его слов), Джозеф, не сумев завладеть вниманием Лейлы Толбэт в условиях такой конкуренции, начал внутренне кипеть и бурлить, как вулкан, а мистер Флеминг подался вперед и с обманчивой деликатностью осведомился у Луи, что он сейчас проектирует или чем занимается.

Луи осекся, поплыл, сказал, что преподает студентам-второкурсникам и что (тут он затараторил) проектирует блочные общественные уборные… разумеется, для установки по всей стране.

В последующие мгновения георгианские, или якобы георгианские, образы рассыпались в прах в паузе – такой краткой, но при этом такой многозначительной, что к ее концу все сознавали присутствие друг друга остро и безжалостно, как выжившие при землетрясении. Джозеф думал: написать его смог бы Стивенсон, только Стивенсон. Он злодей – злодей-интеллектуал.

Дейрдре, очутившись во власти эмоций – ненависти к отцу, обиды на мать, – вдруг увидела Луи отдельно от себя, каким он скорее всего был до знакомства с ней, каким стал сейчас, без нее; отшатнувшись от ее отца, он словно отгородился от нее. Напрасно выплеснувшееся эмоциональное отчаяние ошеломило ее, так что на миг она стала несомненно и сокрушительно прекрасной – веки отяжелели по-боттичеллиевски, несчастье упростило барочные очертания рта. Непроизвольно она бросила взгляд на мать, но у той под контролем был каждый мускул на лице. Собственные мысли и чувства настолько занимали мать, что у нее не должно было находиться времени на принадлежащие еще кому-либо. Но чудесным образом нашлось. Подавшись вперед, путем безупречно светских манипуляций она вернула Луи веру в себя. Архитектуре вновь ничто не угрожало: Джозеф опять завладел вниманием Лейлы Толбэт, а мистер Флеминг бесстрастно перешел к препарированию Джун, которая, как знали почти все, включая мистера Флеминга, едва ли могла считаться честной добычей… в сущности, с его стороны это было моментальное признание. В глазах публики Джун быстренько низвели на низшую ступень умственной неразвитости. Темно-зеленый и ярко-красный цвета напоминали ей об остролисте, который, в свою очередь, напоминал ей о Рождестве, а оно – о детстве. Не будь она настолько простодушна, она понимала бы, насколько распространены подобные реакции. Будь она поопытнее, помешала бы сделать все эти открытия, относящиеся к ней. Но, будучи такой, какая она была (в том числе и согласно предположениям мистера Флеминга), она краснела и сыпала школьными штампами и неистребимыми банальностями, которые читала и произносила с тех пор, как ее научили читать и говорить, однако ее ограниченность и смущение были настолько заурядными, что доставили мистеру Флемингу мало удовольствия. Джун была миленькая, невежественная, зажатая, нервозная, лишенная воображения девушка, прямо-таки созданная для того, чтобы производить себе подобных, и, глядя на нее, мистер Флеминг обнаружил, что ему с трудом верится в «Происхождение видов».

Джулиан смаковал куропатку и соображал, чем, черт возьми, будет заниматься с Джун в Париже. В конце концов, есть же рамки, притом весьма жесткие, если она никогда прежде ни с кем не бывала в постели. Это он одобрял, но ввиду того же обстоятельства медовый месяц с ней предвещал нечто вроде испытания. Убеждая себя, что справится, он с вызовом перебрал в памяти собственный опыт: местная интеллектуалка легкого поведения в Оксфорде; та поразительная женщина, с которой он познакомился на охоте в Норфолке; и миссис Трэверс, неизменно возбуждающая в свои сорок с лишним лет. Странно: хоть он и побывал с ней в постели четыре раза, мысленно он по-прежнему называл ее «миссис Трэверс». Порой он пытался небрежно произнести про себя «Изобел», но результат ни разу не устроил его. У миссис Трэверс имелись муж, любовник, живущий в ее доме, и целая вереница молодых мужчин. Нрав у нее был прекрасный, она совершенно беспечно лгала им всем и, пока они делали вид, будто верят ей, была очень добра к ним. От нее он узнал, что все должно длиться вдвое дольше, чем он считал необходимым; но, за исключением ее досадной привычки (когда она увлекалась по иным причинам) называть его Десмондом, этот эпизод оказался столь же приятным, сколь и поучительным.

Подкрепленный этими мимолетными утрированными воспоминаниями, он надменно решил, что Гаррисона, пожалуй, лучше все-таки не увольнять. Гаррисон служил у них офис-менеджером и занимал эту должность почти двадцать лет. В сущности, Джулиан был не в том положении, чтобы увольнять его, но любой человек хоть с каплей воображения заметил бы, что методы Гаррисона безнадежно устарели и что его единственная забота (то есть снижение накладных расходов) начинает серьезно препятствовать развитию и даже портит репутацию фирмы. Своей должностью Гаррисон был обязан изворотливой дальновидности по отношению к дяде Джозефу, и заключалась она главным образом в тошнотворно диккенсовской и никчемной памяти на вражду и распри, которой дядя Джулиана, сам никогда и ничего не помнивший, от души наслаждался. Ладно, подумать об увольнении Гаррисона можно и в Париже. Он втайне хотел, чтобы Париж поскорее остался позади; Джун сказала, что вообще-то не говорит по-французски, и ни у кого из них не было там близких знакомых, но все же будет машина и можно ходить в кино. Джун считала, что французские фильмы гораздо лучше английских или американских – как раз сейчас она говорила об этом его отцу, и он, чтоб его, расспрашивал, почему она так думает. Бедняжечка, она вся раскраснелась и, конечно, понятия не имела почему. С внезапно вспыхнувшим стремлением оберегать ее, он коснулся ее руки, нервозно комкающей под столом салфетку. От его прикосновения она повернулась к нему с такой сияющей благодарностью улыбкой, что на миг он понял, что любит ее.

Слушая сложного в общении и привлекательного молодого человека Дейрдре, миссис Флеминг изучала лицо своего мужа – в настоящий момент неприкрыто, почти оскорбительно лишенное выражения, – а тем временем он выяснял у Джун ее предубеждения и пристрастия. Это отсутствие выражения было настолько полным, что она в него не верила, хотя наблюдала множество раз, и теперь вглядывалась пристальнее обычного (возможно, из желания защитить Джун?) – искала на его лице какие-нибудь следы ума. Но его большой бледный лоб был гладким; бледно-голубые, почти круглые глаза не имели даже известной пристальности искусственных; а его губы – такие непохожие друг на друга, настолько непарные, что невозможно было думать про них «рот», – касались одна другой и разделялись во время еды или разговоров, словно их не интересовало ни то ни другое. Миссис Флеминг полагала, что в такие моменты мозг ее мужа неистово работает, но отгораживался он так привычно и всецело, что она никогда не знала этого наверняка. Вероятно, ему было скучно. После первых трех лет их совместной жизни следующие двадцать она провела в борьбе с его скукой и, как внезапно поняла она сейчас, без малейшей надежды на успех, так как с самого начала он непредсказуемо и неумолимо противостоял ей. Именно он предложил устроить этот званый ужин; он воспротивился ее малейшей попытке оживить этот ужин менее подконтрольными гостями, и она, будучи в обособленном и опасном положении, зная лишь половину его замысла, не стала настаивать.

Теперь же, внезапно закончив с Джун, он наклонился к Дейрдре и негромко произнес педантичным тоном:

– А ты, дорогая моя Дейрдре, ни в коем случае не отвечай на письма до тех пор, пока ожидание получателя не будет притуплено отчаянием. И ты никогда не станешь Клариссой. Голос подведет тебя в телефонном разговоре, и твоя добродетель, не в силах уклониться каким-либо цивилизованным способом, беспокойно перевернется в своей двойной могиле.

А Дейрдре, знавшая отца достаточно хорошо, чтобы не благодарить его за подарок на день рождения, отозвалась:

– Дорогой мой папа, какой интерес может представлять для тебя мой голос или моя добродетель?

На что он с еле заметным проблеском злокозненности ответил:

– Никакого – если не считать того, что я изучаю конфликты, – и кротко уставился на свое апельсиновое суфле.

Миссис Флеминг поспешно уступила Луи Вейла Дейрдре для возобновления беседы. Сколько раз она сидела за этим столом, препятствуя вылазкам мужа – стоило чуть поспешить, и он оставался недоволен, чуть промедлить, и гостям бывал нанесен ущерб; и, вероятно, хуже всего было действовать вовремя, в чем он видел вызов и предпринимал еще более убийственные и изощренные атаки – неизменно против людей, лишенных остроумия или уверенности, чтобы дать отпор (как ему этого хотелось бы). Однажды она пригрозила вывести его из себя, но он, игнорируя тот факт, что это невозможно, заставил ее замолчать, заявив просто, что ситуация между двумя состоящими в браке людьми так мучительно знакома им, что потребность сделать ее загадкой для всех остальных безусловно очевидна. Не то чтобы она его боялась, но за двадцать три года он в буквальном смысле изнурил ее, следовательно, она никогда не предпринимала попыток публично расстроить его планы. Должно быть, предположила она, у него выдался тяжелый день. И она повернулась к Джозефу – он, как было известно ей, недолюбливал ее с простотой и непримиримостью, которые она находила трогательными и порой даже милыми.

Луи, понимая, что его бросили на прорыв, собрал зачатки агрессии и самообладания, оценил силы мистера Флеминга (причем неверно) – и был незамедлительно оконфужен выбранными мистером Флемингом работами Беллами[3], к которым он приложил весь вес и многогранность своего ума. Вскоре они уже затерялись на высотах Тиуанако. Дейрдре необдуманно попыталась упомянуть пирамиды, но мистер Флеминг мягко отмел их, как куличики, и продолжал излагать и развивать теории Беллами, демонстрируя благожелательную блистательность, в которой Луи еще недавно отказывал ему.

Лейла Толбэт принадлежала к тем женщинам, которые беседуют с мужчинами о себе, а с женщинами – о других людях. Когда же она не занималась ни тем, ни другим, она строго оценивала собственную внешность и гораздо менее строго – внешность других присутствующих женщин (в одиночестве она оставалась редко). Она понаблюдала за Джун и заметила, что та недостаточно опытна, аккуратна или богата, чтобы надеть свои лучшие чулки с длинным платьем; что она безрадостно и безуспешно колебалась между викторианскими и эдвардианскими фамильными драгоценностями и «бижутерией»; что у нее явные затруднения с прической и что она сбросила вес с тех пор, как купила палевое шелковое джерси, которое сейчас было на ней. А затем Лейла, пока ела суфле, повернулась, как всегда делала в таких случаях, к хозяйке дома. С миссис Флеминг она была знакома уже очень давно, и их дружба, ни в коей мере не близкая, не отягощенная ни соперничеством, ни интересом, вызванным симпатией, доставляла им тем не менее некоторое удовольствие как женщинам, знающим друг друга двадцать с лишним лет, при этом ни одна из сторон не разглашала мимолетных и вводящих в заблуждение подробностей своей частной жизни. Даже когда муж миссис Толбэт погиб в авиакатастрофе, она не призналась миссис Флеминг, насколько ей все равно и какое чувство вины в ней вызывает собственное равнодушие; но миссис Флеминг немногословно и изобретательно проявляла к ней в то время доброту, и она это помнила. Лейла держала свои догадки насчет жизни миссис Флеминг с мужем при себе – большего она не сделала бы ни для кого другого. Ей казалось, что миссис Флеминг пробуждает в ней лучшие чувства, и, хотя это означало ее нежелание видеться с миссис Флеминг слишком часто, ей нравилось, что ее принимают за сдержанную, незаинтересованную в частных делах, надежную особу, наделенную интеллектом в большей мере, чем на самом деле.

Однако в тот момент она свойственным ей образом озаботилась внешностью подруги: ее волосами, по-прежнему темными и густыми, но уже продернутыми одиночными чисто-белыми ниточками, заметными даже сейчас, при свечах, – особенно бросающимися в глаза, по мнению Лейлы, потому что хозяйка носила волосы без пробора аккуратно собранными на затылке; ее кожей – гладкой, ровного оттенка пергамента; ее глазами, которые выглядели так, словно становились временами ярко-голубыми и выгорели до оттенка воды под каким-то яростным светом. Если не считать глаз, в ее чертах не было ничего примечательного, но их абсолютная правильность и соразмерность придавали ей отличие особого рода, приятную и редкую элегантность, вероятно в большей степени преобладающую и, во всяком случае, являющуюся предметом осознанных стремлений во времена Джейн Остин чаще, чем сейчас. Вот чем объясняется, заключила Лейла, ее загадочное отсутствие возраста: она просто-напросто принадлежит к другой эпохе… и теперь стремительно приближается к положению бабушки. К собственным троим детям, в равной мере непривлекательным, десяти, двенадцати и четырнадцати лет от роду Лейла относилась как к жуткой одежде массового производства и благодарила Бога хотя бы за то, что им еще далеко до того возраста, когда они, вероятнее всего, начнут досаждать ей внуками.

Наконец взгляд хозяйки положил конец ее умозаключениям. Четыре дамы направились наверх, а миссис Флеминг, указав им путь к своей спальне, одна удалилась в гостиную готовить кофе.

У камина на подносе стояли четыре чашки, и это означало, что мистер Флеминг занят тем же делом на нижнем этаже. Миссис Флеминг готовила превосходный кофе, но ей ни разу не удалось угодить им мужу. Когда кофе варил он, напиток таинственным образом получался нездешним, со вкусом под стать цвету и столь немыслимо горячим, что, казалось, от него лопнут хрупкие чашечки. Она готовила кофе и, как ей казалось, ни о чем не думала, но, когда в комнату вошла Джун и по ее приглашению робко присела рядом на банкетку, поняла, что и муж, и Джулиан, и Дейрдре носились у нее в голове, как нескончаемая и не приносящая удовлетворения фуга, которая не останавливалась и не могла остановиться, пока для нее не находилось решение или пока ее не прерывали.

Кажется, Джун нервничала, ожидая, что этот тет-а-тет станет допросом на предмет ее способности позаботиться о Джулиане. Напрасными были мягкие попытки миссис Флеминг завести разговор о Париже и новой квартире: Джун пресекала каждую, тоном оправдания заявляя о своих талантах хозяйки и даже матери. Когда же Джун спросила, можно ли ей научиться варить кофе так же, как это делает миссис Флеминг, которую столь неуклюжее заискивание неприятно встревожило, к ним зашла Дейрдре, сообщив, что Лейла звонит Томасам, где, как ей кажется, она забыла портсигар. И ласково попросила у матери ее совершенно отвратного кофе:

– Ты готовишь его, как какой-нибудь лечебный чай, а папа – как наркотик: тот же кофе, та же посуда. Не знаю, как это у вас получается.

Миссис Флеминг отозвалась:

– Видимо, люди навязывают кофе свою натуру, – и улыбнулась Джун, вид у которой был такой, словно Дейрдре уронила на нее кирпич. – Сигареты, – строго продолжала она, обращаясь к дочери, – на каминной полке.

Дейрдре дотянулась до пачки, протянула ее Джун, помогла ей прикурить и сама затянулась.

– Вас все еще засыпают жуткими подарками? – спросила она с участием, в котором тем не менее сквозила агрессия.

– Во множестве, – с несчастным видом улыбнулась Джун. Она боялась Дейрдре и не любила ее.

– А я еще ничего вам не подарила. Чего бы вам хотелось?

Вздернутая на дыбе этой бессердечной щедрости, Джун ограничилась тем, что посоветовала Дейрдре лучше спросить у Джулиана.

– Ох уж этот Джулиан. Никогда не знает, чего он хочет на самом деле. – Она вдруг вскочила и бросила в камин едва закуренную сигарету. – Мама, можно мне бренди?

– Пока не нашли, но продолжают поиски. Если так и не найдут, я методично повторю весь вчерашний день в обратном порядке! – Оставив дверь приоткрытой, Лейла рухнула в кресло.

Миссис Флеминг негромко заметила: «Прямо как в пьесе мистера Пристли» – и подала ей кофе.

– Благодарю. Да, я бы оценила. Но слишком уж это угнетает. Этот портсигар я нашла не далее как на прошлой неделе, когда в предыдущий раз считала его потерянным навсегда.

Джун думала, что мать Лейлы явно никогда не делала ей замечания за незакрытые двери. Она поежилась, и миссис Флеминг, которая подогревала бокалы, налила ей бренди.

Дейрдре безжалостно продолжала:

– А мы как раз пытались решить, что же мне преподнести Джун в качестве свадебного подарка.

– Ах, дорогая моя, это ужасная головоломка. Но имейте в виду: весь отвратительный хлам и тошнотворные поздравления, которые вам достанутся на свадьбу, не идут ни в какое сравнение с теми, которые вы получите после рождения ребенка. Можно мне сигарету?

Дейрдре подала ей пачку, снова закурила, посмотрела на сигарету и оставила ее в пепельнице.

– Все эти кошмарные книги о развитии и весе ребенка в каждый мыслимый момент, гадкие желтые вязаные пальтишки (ну почему обязательно желтые?), письма из больницы, фотографии чужих детей, чтобы вы заранее увидели, как неприятно будет выглядеть ваше чадо, когда подрастет, и эти щеточки, расчесочки, вещички сплошь в феечках; прямо какое-то засилье Маргарет Таррант и Уолта Диснея под глазурью из боженьки. О! Я пришлю вам два десятка марлевых подгузников.

Миссис Флеминг забавлялась, и Джун, слегка шокированная, как раз смеялась, когда Дейрдре неловким движением сбила в сторону камина свой бокал с бренди и тот разбился весь, кроме ножки. Не обращая на него внимания, она направилась к двери.

– Страшенный сквозняк, – объявила она и вернулась к битому стеклу.

Миссис Флеминг хотела было заговорить, но посмотрела в предвещающее бурю лицо дочери и удержалась. «Что-то не так, совсем не так, но я не узнаю, что именно, пока уже не будет важно, знаю я или нет, и, наверное, так и должно быть. Мне лишь кажется, что я могу избавить ее от излишней сердечной расточительности; а может, мне лишь кажется, что я должна ее спасти. О-хо-хо, какая досадная ошибка – прислушиваться к своим мыслям. Но разнообразие этой ошибки бесконечно, поэтому совершать ее составляет главное удовольствие в жизни». Вслух она сказала:

– Убери осколки, дорогая. Ты же знаешь, как к этому относится твой отец, когда что-нибудь бьется.

– Не думаю, что он вообще относится к чему-нибудь, пока оно не разобьется.

Однако она собрала все осколки, которые сумела найти, и завернула их в вечернюю газету.

Лейла и Джун радостно завели увлекательный разговор на такую бесспорную тему, как повсеместная дороговизна. Скривив губы, Дейрдре обвела отчаянным взглядом комнату. Она унаследовала его способность скучать, с тревогой отметила миссис Флеминг, знать бы, неужели она…

В этот момент в комнату вошли мужчины: вернулись после загадочных, изобилующих специальными терминами разговоров о деньгах, сексе, кровожадных наклонностях северных корейцев, обсудив фундаментальное так же поверхностно, как женщины в гостиной – поверхностное фундаментально. Через полчаса после неловкого объединения компания распалась.

Мистер Флеминг не выказал никакого желания поддержать распад, но проводил гостей до двери в настойчивой хозяйской манере, оставив миссис Флеминг в гостиной. Он уверен, что она устала, так он сказал…

Джулиан посадил Джун в машину, захлопнул дверцу и, пока обходил вокруг к своей стороне, произнес что-то, чего она не расслышала. Когда он включил зажигание, она спросила, что он сказал. (Этот ритуал им предстояло повторять до тех пор, пока его монотонность не начала провоцировать их на ссоры в машинах.) Но сейчас он решил, что с ее стороны это довольно мило – обращать внимание на все, что он говорит.

– Сказал, что этот холм для начала – даже хорошо, потому что машину вот уже несколько недель не заряжали как следует.

Он отпустил тормоз, и они покатились вниз с холма, пока мотор не завелся и машину не тряхнуло.

– А в Париже? – спросила Джун.

– А что с ним?

– Если не заведется.

– А, это. Завтра утром подзарядится.

После паузы Джун осторожно произнесла:

– Мне нравится твоя мама. Но все твои родные чуточку пугают.

– Что ж, родственникам со стороны супруга только и остается, что пугать или нагонять скуку. И, пожалуй, лучше, если они начнут с первого.

– Но твоя мама ведь милая, – напомнила Джун, желая выяснить, насколько милой Джулиан считает свою мать.

Однако ответил он равнодушно:

– С ней все в порядке. Совершенно безупречное существо. А вот мой отец – это не игрушки.

– Зато все вокруг игрушки для него.

– Знаешь, я ведь тоже так считаю. Умно с твоей стороны!

Эти слова он произнес с таким удивлением, что она могла бы рассмеяться, но поскольку была слишком молода и так мало знала о людях, то обиделась и заявила:

– В людях я разбираюсь. Люди – это мое.

– Господи! Люди – это твое!

Цепочка фонарей на Бейсуотер-роуд протянулась перед ними, как скверный сонет Дугласа о Лондоне.

– Красивые они, правда?

– Кто?

– Да эти фонари вдоль середины улицы.

– Ужасно красивые. И ни одного полицейского поблизости, да? – Он прибавил скорость.

Минуту погодя Джун спросила:

– Трудный у тебя выдался день?

– Не особенно. Утомительный. Разбирался с делами.

Она ждала, что он поинтересуется, как прошел ее день, чтобы вкратце рассказать ему про кино, но он не спросил. Они уже подъезжали к Мраморной арке, и он спохватился:

– Черт. Надо было свернуть налево.

Возле ее дома он заглушил двигатель и снял шляпу. У Мраморной арки она решила сказать ему именно в этот момент – по-быстрому, – прямо перед тем, как он поцелует ее, потому что от его желания поцеловать ее все выглядело не таким постыдным или нелепым: но его расчетливая медлительность, которая показалась ей и опытной, и бессердечной, вновь напугала ее. Она не знала, что медлил он просто потому, что нервничал.

И она ему не сказала.

Дейрдре и Луи торопливо ушли вместе, оставив Лейлу и Джозефа дожидаться такси, которое вызвал по телефону Джулиан. Луи ушел с сожалением, а Дейрдре – с облегчением, усугубленным явным нежеланием Луи завершать вечер. Она видела, что оба ее родителя произвели на него впечатление, но если отчасти страстно желала этого, то так же страстно желала, чтобы Луи считался с ней «ради нее самой», как говорили женщины, подразумевая некое неуловимое влечение, которым, как им казалось, они не обладали.

В молчании они прошли несколько ярдов вверх по склону холма и свернули за угол, к мьюзам на Хиллсли-роуд, возле которых стояла машина Луи. Вид этой машины спровоцировал у Дейрдре приступ упрямства, очень похожего на панику. Она твердо решила промолчать, но ее тайное «я» бубнило и умоляло то жалко, то ожесточенно: круг ее безмерного недоверия ко всем, начиная с себя, замкнулся, и, к тому времени как они остановились у ее двери и у машины Луи, ничто сказанное ею уже не имело бы никакого значения, и она могла бы сказать что угодно, если бы Луи не опередил ее.

– Я проведу тебя внутрь на всякий случай, а потом, пожалуй, поеду спать к себе… дорогая, – добавил он. Он молился (в более сдержанных выражениях), чтобы Дейрдре тоже оказалась уставшей – спокойной, но уставшей. Однако она круто обернулась к нему, держась за неудобно высокую дверную ручку, и ее широко раскрытые глаза горели страстной просьбой. Он шагнул ближе с готовностью хотеть ее, но она отмахнулась пальцами левой руки в страстном жесте отрицания (кисти у нее были как у матери – элегантные, выразительные кисти); ее брови поднялись и задрожали от унижения, и она отвернулась от него к двери.

На миг он по-настоящему испугался ее… испугался опасных глубин ее эмоций, которые словно начисто вымели из нее всю гордость и оставили их обоих в пустыне тревожного молчания и нервных рук: потом он вспомнил про письмо и сердито подумал, что присущее ей чувство драмы делает ее нелепой, а жизнь с ней – невыносимой; почему даже ее отчаяние в некотором роде эротично, так каких же чувств она ожидает от него?

Стараясь не впускать раздражение в голос, он продолжал: «Но завтра вечером я увижусь с тобой», а потом, так и не дождавшись от нее ответа: «Дейрдре, ну в чем дело?» (Это наверняка разговорит ее.)

Не глядя на него, она сказала:

– В необходимости просить тебя остаться. Для меня это невыносимо. Быть вынужденной просить тебя. И это просто наводит тебя на мысль, что…

Она говорила очень медленно, будто выбор слов давался ей с трудом, а когда стало легче, умолкла, явно испугавшись того, куда слова могут привести ее.

Луи думал: женщины чувствительны к температуре ровно в той мере, в какой им скучно. Сам он страшно замерз. И сказал вслух:

– Ну, дорогая Дейрдре, довольно часто, чему я только рад, ты в самом деле хочешь лечь со мной в постель. И столь же часто тебе кажется, что ты не хочешь, а потом оказывается, что нет. А если ты просто не прочь поговорить со мной, почему бы не подождать до завтра? Обещаю, я буду слушать гораздо внимательнее…

– Но мне же надо кое-что сказать тебе! – воскликнула она так, будто это проясняло ситуацию.

«Ах ты ж, то чертово письмо», – подумал он: вспомнил, как она юна, как несведуща в тонких законах эмоционального предложения и спроса, и решил обойтись с ней мягко, но действовать при этом так, чтобы больше она никогда уже не загоняла их в ситуацию такого рода.

– Хорошо, но только если ты откроешь дверь и я пройду к тебе в гостиную.

Она открыла дверь, начала подниматься по крутой хлипкой лестнице, но, не дойдя до площадки, обернулась к нему и объявила с принужденной легкостью:

– Дорогой мой Луи, уверяю тебя: в данном конкретном случае наживка – это я.

Он заметил, что она дрожит всем телом, и с невольным страхом впервые отнесся к ней серьезно. Письмо, вспомнил он, оно было незаконченным…

«Если ей известно, что я живу в Чилтерн-Корте, а она – в Пелэм-Кресент, с какой стати она рассчитывает, что я сяду в такси вместе с ней? Только чтобы ей было с кем поболтать и заплатить за нее, черт бы ее побрал». В ожидании такси Джозеф угрюмо поглядывал на Лейлу Толбэт и за эти несколько бесконечных минут умудрился свалить вину за эту женскую хитрость на брата. К миссис Толбэт он относился особенно неприязненно потому, что она была не только женщина, но и вдова, а он взирал на всех вдов с эгоцентричной подозрительностью: независимо от возраста все они считались хищницами и сходили за тигриц-людоедок. На протяжении всего вечера миссис Толбэт с равнодушной пристрастностью дарила своим вниманием всех сотрапезников и этим лишь сильнее злила его: он ядовито расценил ее поведение как еще одно доказательство ее изворотливости.

В итоге их поездка в такси вышла отнюдь не приятной. Лейла нервничала и скучала. Она испробовала три-четыре темы – настолько безынтересные, что заслуживали ответа из вежливости, но своими невнятными междометиями он привел ее в замешательство. Ей было известно, что он страстно увлечен чем-то этаким… (монетами или пещерами?), но серьезные разговоры в такси она считала пережитком прошлого.

У Пелэм-Кресент она поблагодарила его, предприняла попытку заплатить свою долю, а потом, выходя из машины и даже не думая придавать хоть какое-нибудь значение собственным словам, заметила:

– Знаете, мне надо было сказать вам что-то ужасно важное, но я никак не могу вспомнить, что именно. – Выдержав паузу, она добавила: – Придется мне вам позвонить.

И она сразу же забыла об этом, но Джозеф с изнурительным недоверием обдумывал услышанное всю дорогу до Чилтерн-Корта и на протяжении последующей ночи, пока мучился несварением.

Мистер Флеминг запер дверь за последними из своих гостей и задумчиво направился к столику эбенового дерева, на котором раньше заметил стопку адресованных ему конвертов. Он сунул их в карман, вернулся к двери, отпер засов и поднялся по лестнице в гостиную.

Она подняла глаза от книги – он усомнился, что она в самом деле читала, – и он бесшумно прикрыл дверь за собой…

Миссис Флеминг сидела в полной неподвижности там, где мистер Флеминг оставил ее. Ее разум пребывал в том же состоянии покоя, что и тело: готовый к некоему шагу, который, как она считала, должен быть собранным и продуманным, чтобы ей не пострадать. Все слова, мысли и содрогания, которые приписывают потрясениям такого рода, проносились сквозь нее, отвергаемые ее зрелым разумом как неуместные. Боязнь сделать, или сказать что-то, или стать чем-то пагубным для гордости, которую она оберегала так долго, на протяжении мучительной череды стремительных нападок и компромиссов, противопоставленных ей, была так сильна, что парализовала волю. Речь шла не просто о слезах или оскорблениях, прекрасных своей легкостью способах выкрутиться, к которым прибегают в затруднительных случаях дети и политические агитаторы: у нее не было ни твердых поверхностных убеждений, чтобы на них опереться, ни личного уголка, где она могла бы скрыться от смущения, ни богоподобного существа, источающего беспристрастную любовь и мудрость, к которому она могла бы обратиться… только скелет предстоящих ей примерно двадцати пяти лет, который ей придется обрастить пересаженной тканью своей жизни.

И она сидела совершенно неподвижно в окружении кофейных чашек и бокалов из-под бренди, до тех пор пока спустя долгое время после того, как погас огонь и вместе с золой по комнате незаметно распространилась легкая прохлада, – только тогда она сознала, что ей очень, очень холодно и что его нет уже почти три часа.

Проснуться было все равно что родиться: «Мы не годимся друг для друга», – говорил он, и не раз, а вновь и вновь, и слезы струились по ее лицу.

Она подумывала оставить Джулиана завтракать внизу одного, но, когда сон и проклятые повторы отступили, поняла, как глупа эта уступка своей слабости. Проснулась она в обычное время и, проходя рутину начала дня, размышляла о том, как неумолимо люди с возрастом вделываются в механику их жизни. К тому времени как Дороти внесла чай и лимонный сок, она уже лежала в очень горячей ванне.

В своей ванной она сделала два открытия. Ее мысли, как правило, вольготно предающиеся ее излюбленной игре – поиску связи между вычитанными ею идеями и увиденными событиями или людьми, с которыми она встречалась (зачастую итогом этих поисков становился какой-нибудь выспренний вывод – несерьезное, но приятное занятие для того, кто наслаждается утром), теперь были самым недвусмысленным образом обращены внутрь ее самой. В лихорадочном, мерзком предвкушении они толклись вокруг полулежащего обнаженного тела миссис Флеминг, словно она попала в некую аварию, и теперь они, ничем не помогая, ожидали дальнейшего развития событий – того, что ее уберут с места происшествия, в сущности, ее смерти.

Вторым открытием стал ее возраст. Возраст – то, что применялось к другим людям, как в общем, так и в частности: это они выглядели старше своих лет, им было всего двадцать два, они прекрасно сохранились для своих сорока трех, однако собственное взросление – твердение тела и размягчение ума; предпочтение и отклонение того, что можно и нельзя делать, или говорить, или думать; столь постепенное приобретение опыта и привычек: этих живых картин было так много, что они не выглядели (да и не были) заметно отличающимися одна от другой, пока не случалось то, что настойчиво предъявляло всю эту частную коллекцию ее владельцу; расхождения в поведении и внешности буквально кричали о годах, из которых складывался возраст, эхом отзывались под анфиладой сводов памяти, которую изменили – что они были новыми, что они устарели. И что ей уже сорок три.

Она расчесала, уложила и заколола волосы, размышляя, в каком возрасте люди наиболее уязвимы: когда они очень молоды, наделены дерзкой и прекрасной стойкостью, влюблены в себя и в каждого, кто любит их, или позднее, когда опыт есть с чем сравнить и будущих возможностей убавилось, или еще позже, в самой чаще сумрачного леса, где деревья впереди до ужаса похожи на те, что остались позади, а подлесок прошлого цепляется, льнет, ранит, пока они идут дальше. Наверное, уязвимее всего они напоследок, когда конец, во всяком случае, неотвратимо виден даже близоруким – на полянке, где можно лишь лежать неподвижно и спать как убитый.

Она накрасилась так, чтобы сделать свое лицо знакомым для тех, кто, в сущности, не знал его, и сошла вниз, чтобы позавтракать вместе с сыном.

Джулиан, которого от «Таймс» отвлекла груда поздравительных писем – все еще поступающее следствие его помолвки, был не в духе, как обычно рано утром. Когда вошла миссис Флеминг, он уничтожал тост, вскрывал конверты и в молчаливой досаде отбрасывал их содержимое непрочитанным. Он терпеть не мог писать письма и, будучи цельным и последовательным человеком, терпеть не мог получать их.

– Мам, слушай, неужели и тебе пришлось так же мучиться, когда ты выходила замуж?

Миссис Флеминг закончила наливать себе кофе и лишь потом ответила:

– Пожалуй, даже сильнее, ведь у людей тогда было больше досуга, но, к счастью, я совершенно этого не помню.

За время последовавшей краткой паузы миссис Флеминг успела подумать о том, насколько старой, должно быть, сочтет ее Джулиан, если она не помнит письма, которые получала, когда вышла замуж. Потом он сказал:

– Вообще-то письмами могла бы заняться и Джун. Ей же не надо работать целыми днями.

– Ей хватает своих писем и одежды, не говоря уже о новой квартире. И потом, только представь, как возмутятся некоторые из твоих друзей, если им ответит она. Право, Джулиан, в тебе стремление нарушать приличия…

– …Развито необычайно: прямо хоть в треклятую богему, – закончил он. В таком легкомысленном виде дошло до них выражение одного из двоюродных дедушек. Оно никого не рассмешило; в эту традиционную ловушку время от времени попадались они и Дейрдре.

– Ладно, тогда Свинке на них ответит. – И Джулиан начал сгребать письма в рассыпающиеся кучки.

Миссис Флеминг сказала:

– Порой я теряюсь в догадках, нравится ли ей вообще, что ее так зовут.

– Свинке? Ну, раз это продолжается уже двадцать два года, она наверняка привыкла. Она же единственная секретарша во всем офисе, у которой есть прозвище. Пожалуй, выяснится даже, что она им гордится. – Он поднялся из-за стола, прижимая к себе охапку конвертов. – Мама, женщины вроде Свинке привыкают к чему угодно. Им приходится. К ужину не жди. – И он вышел.

Нет, она не сказала Джулиану, просто не смогла.

Она направилась наверх – написать мужу, что Джулиана незачем беспокоить их личными делами до тех пор, пока он не женится и не вернется из Парижа. «Разумеется, лучше его вообще никогда не беспокоить… – писала она. – И не стоит ему даже говорить. Полагаю, ты будешь присутствовать на его свадьбе». В их действительности последние слова означали обращенную к нему отчаянную просьбу присутствовать: настолько запутанными, невыразительными и окольными стали мысли и желания, которыми они обменивались.

Знакомая неопределенность, которую эти нетипичные требования всегда вызывали, остановила ее и заставила задуматься, и эти размышления прервал телефон. Ее сердце резко и неприятно дрогнуло, она взяла трубку.

Но это был Луи Вейл.

Его голос звучал гораздо старше его лет, старше и ответственнее. Он спрашивал, нельзя ли с ней увидеться. Мм, да, пожалуй. Ему известно, насколько странной может показаться эта просьба, но не могла бы она пообедать с ним? Странной – в смысле так внезапно, тем более что они едва знакомы, добавил он. Говорил он со спокойствием, свидетельствовавшим о затяжном волнении. Миссис Флеминг предложила ему зайти на обед к ней на Кэмпден-Хилл-сквер. Он согласился с признательностью, в которой, как она отметила, сквозило отчаяние, скрытое за его хорошими манерами. Старательно, но не слишком внятно он поблагодарил ее за вчерашний ужин и повесил трубку.

«По-моему, не пригласи я его сюда, он отважился бы напроситься в гости сам». Внезапно она вспомнила о Дейрдре и в бездумной панике набрала ее рабочий номер. Там было занято, и, пока она ждала, когда линия освободится, Луи позвонил снова. На этот раз он был не на шутку смущен. Он понимает, насколько абсурдна его просьба, но не могла бы она никому не говорить, что он придет к ней на обед? Никому? Разумеется, он и не ждал, что она поспешит сообщать всем и каждому эту новость, но совсем позабыл пояснить, что хотел бы повидаться с ней негласным образом… кстати, он не доставит ей неудобств – она будет одна? Она заверила его в этом, потом спросила, не знает ли он, на работе сейчас Дейрдре или нет. Нет, сегодня у нее неприсутственный день, ответил он, потом добавил:

– Собственно говоря, она уехала на весь день. Вечером вернется, если не ошибаюсь.

Миссис Флеминг, вздохнув с облегчением, сказала, что будет ждать его к половине первого.

– Вы чрезвычайно добры. Чрезвычайно, – повторил он и повесил трубку.

«Видимо, хочет поговорить о Дейрдре. Но, в самом деле, зачем столько шума». Она ощутила легкое раздражение, которое так часто следовало за безосновательными вспышками паники, подписала письмо к мужу, надписала адрес его клуба и сошла вниз распорядиться насчет обеда.

Луи явился в двенадцать двадцать пять.

Первым, что они втайне отметили друг о друге, было то, что выглядели оба так, будто не спали. Он приписал это обстоятельство ее возрасту, она – его молодости и явной нервозности. Они пили херес и пытались проявить снисходительность один к другому (накануне вечером она выглядела такой привлекательной, а теперь казалась иссушенной, лишенной присущей ей особой притягательности – дневным светом или неромантичным нарядом?): она старалась провести их через разговорную прелюдию к тому, о чем он пришел поговорить (выглядел он определенно осунувшимся; словно был унизительно пьян, или случайно убил кого-нибудь, или узнал, что через полгода умрет), пока наконец не обнаружила, что оба в отчаянии поглядывают на часы и пытаются рассчитать и распределить время. Тут она сообразила, как ему хочется начать, но он боится и прикидывает, что перейти в столовую им предстоит через несколько минут.

– Вы предпочли бы дождаться, когда мы устроимся внизу, а потом сказать мне то, что намеревались, или прямо сейчас и начать? Мы обедаем в час.

Он снова взглянул на часы, потом на нее. У нее была манера по-особому смотреть на собеседника в конце каждой фразы – совершенно прямым и бесстрастным взглядом, который придавал своего рода достоинство и значимость даже ее самым банальным замечаниям и казался ему тогда изощреннейшим сочетанием обаяния и хороших манер. Если бы он не нервничал так отчаянно и если бы его не мутило от предстоящей задачи в целом, обед с ней доставил бы ему удовольствие. Но теперь…

– Трудность заключается в том, – объяснил он, – что, если я не начну сейчас же, мне вообще не хватит духу начать; но если я начну, а нам помешают, для меня… ситуация в целом станет… – Он сбил пепел с сигареты на ковер и наступил на него. – Ах, черт, надо ж было так оплошать… – Он был слишком встревожен, чтобы добавить еще что-нибудь, и положение стало неустойчивым, шатким и быстро теряло равновесие.

Миссис Флеминг отозвалась:

– Если вы поможете, думаю, нам будет лучше перенести обед сюда, наверх, где гораздо теплее и нас не потревожит Дороти.

Он благодарно и неуклюже поднялся и осторожно отнес два больших подноса по узкой лестнице, а миссис Флеминг тем временем договорилась с Дороти, чтобы не нарушала их уединение. Наконец они устроились по обе стороны от камина, с едой на тарелках и виски в стакане Луи. Миссис Флеминг спокойно принялась за обед, которого ей ничуть не хотелось. Подходящий момент наступил внезапно.

– Если вы примиритесь с тем фактом, что я по крайней мере считаю себя вправе рассказать вам все это, возможно, вы простите меня за то, как именно я вам это расскажу. Видите ли, я все думал и думал и мысленно репетировал свои слова, представлял, как начну, а теперь они кажутся такими бессмысленными. Пожалуй, я постараюсь высказаться просто и кратко, несмотря на шок.

– Мне, конечно, придется оставить при себе свое мнение о том, вправе ли вы рассказывать мне это вообще.

– Конечно, вам придется. – Он глотнул виски и уставился на свою нетронутую еду.

– Дейрдре ждет ребенка. Этот ребенок, вне всяких сомнений, мой. По-видимому, она уже некоторое время знала об этом, но мне сообщила лишь вчера ночью. Я знаю, она хочет, чтобы я женился на ней, хоть она об этом и не говорила. А о ребенке не сказала сразу, как и о том, что хочет за меня замуж, потому что ей известно, что я не хочу жениться на ней.

Последовала краткая пауза: он прокашлялся и взглянул на нее. Она не смотрела на него, ее лицо оставалось безучастным. «Господи, выразиться хуже было попросту невозможно, – думал он. – Что она подумает теперь?» Он пробежался по всем возможным направлениям ее мысли в напрасной попытке уловить то, что выберет она. И ничего не нашел, ничего не почувствовал.

– Конечно, из этого положения есть пара выходов, – продолжал он, – но они не так просты, как могло показаться. Вероятно, мне они кажутся более сложными, чем вам.

Миссис Флеминг отпила воды.

– Послушайте, – снова заговорил он: ее молчание вгоняло его в такую умственную наготу, что, по его мнению, ей было неприлично оставаться наедине с ним. – Я пришел сюда не для того, чтобы оправдывать свое поведение или уклоняться от ответственности. Но мое признание не имеет смысла, если я не расскажу вам всей правды и вы не поверите мне.

– Но почему вы мне об этом говорите?

– Потому что честно не знаю, как быть, – ответил он. – Я должен что-то предпринять, и вы казались мне… то есть прошлым вечером показались… человеком, который поймет, как надо поступить. В любой критической ситуации. Прошлым вечером. Вы очень сильно презираете меня за это?

Она почувствовала в нем почти подсознательное стремление разрядить обстановку, на что в нынешних обстоятельствах он едва ли имел право, и сказала:

– Знаете, почему так легко принимать решения за других? Не просто в силу объективности. А потому, что, если я приму решение за вас, мне не придется выполнять его. И если я ошибусь в выборе решения, отвечать за это все равно будете вы.

– Да?

– Может, было бы лучше, если бы вы описали свое поведение и ответственность. У меня нет четкого представления о том, как вы относитесь к тому и к другому.

Он подумал, что это сарказм, и взглянул на нее, ожидая увидеть запятнанное им лицо, но нет, это был не сарказм, и к нему пришла новая мысль: она просто точна в своих словах, и дай мне бог быть честным и точным с ней. Вслух он сказал:

– В некотором смысле очевидным решением для меня было бы жениться на Дейрдре. Беда в том, что я не люблю ее, и со мной она будет совершенно несчастна. В настоящий момент я не хочу жениться ни на ком, и даже теперь я уже неверен Дейрдре. Но вряд ли будет нечестно сказать, что и она не любит меня. Мысленно она представляет меня ничуть не похожим на настоящего и часто страдает из-за того, что я не соответствую тому, что она хочет видеть во мне. При прочих равных условиях она в конце концов разочаровалась бы во мне и создала бы такой же образ другого мужчины. – Он помолчал, пытаясь в тишине оценить ее заинтересованность и неодобрение, но опять не смог. Он чувствовал только, что она вся внимание.

– Еще одним решением было бы для нее не иметь ребенка. К сожалению, прошлой ночью я начал с предположения, что она не захочет его, и конечно, предложил ей все устроить. Но обнаружил, что она полна решимости ребенка сохранить. Прежде чем я скажу нечто еще более возмутительное, хочу заверить вас, что хоть я и не люблю Дейрдре, она очень дорога мне; я считаю, что несу за нее ответственность и готов, если так будет лучше для нее, жениться на ней. И конечно, я готов также – да, я помню, что я это уже говорил, – заняться, то есть заботиться…

– В сущности, речь идет не о любви или деньгах, – спокойно произнесла миссис Флеминг.

Он резко оторвал взгляд от своего портсигара (есть он даже не пытался), и его довольно вялые трагические черты оживило недоумение. Что бы она ни предлагала – утешение, неприязнь, совет, помощь, – это понимание было недоступно его умственным способностям. Всю силу своей мысли, свой интеллект, упорство и интуицию Луи всегда вкладывал в собственную карьеру, ограничивая (что было легко) личные отношения в основном женщинами, в жизни которых господствовали эмоции и чувства. По сути дела, в свои двадцать семь он оказался на верном пути к успеху; в данном случае – как образец человека массового производства, «не оснащенный человеческим сердцем». Однако, попав в затруднительное положение, он искренне стремился руководствоваться принципами, которые не вполне понимал, но знал, что они не обязательно способствуют его успеху. Ему было всего двадцать семь лет.

О чем-то подобном подумала миссис Флеминг, пока варила кофе и пыталась понять Луи. Кофе вместо еды, которой, по-видимому, ни один из них не желал, она предложила для того, чтобы оба могли помолчать, пока она его варит.

Взятые по отдельности люди не представляли затруднения, если не полениться рассматривать их каждого отдельно. Что ее озадачивало, так это люди в связи один с другим. Что побудило ее дочь поставить себя в зависимость от этого молодого человека? Она пыталась найти ответ; но шуточки о деревенских девицах и скверные лимерики об абортмахерах… браки по расчету… предельно краткое блаженство невежества, обрывки разговоров, которые она вела поздно ночью с мужем, беспорядочно рассеивали мысли… ничто, казалось ей, не сравнится с бесполезностью опыта, когда он кажется неуместным… а ей требовалось сосредоточиться на единственной точке зрения – по примеру Пинеро или Элгара[4].

Она с любопытством спросила:

– Какие слова вы рассчитываете услышать от меня?

– Если бы я знал, я не ждал бы здесь, потому что происходящее не казалось бы таким немыслимо сложным. Я думал, что вы, вероятно, захотите подробнее расспросить меня. Может, просто пожелаете сказать, как скверно я повел себя по отношению к вашей дочери.

– Ваше предположение, что Дейрдре вас не любит, кажется мне довольно-таки несправедливым.

– Возможно, так и есть. Возможно, на самом деле она любит меня.

Его готовность согласиться с ней слегка пошатнула моральную почву под ногами миссис Флеминг. Нравственность, мелькнуло у нее, подобна песку. Она сказала:

– Мне кажется, есть обстоятельство, о котором вам следует знать. По-видимому, этот ребенок – результат случая.

Прежде чем ответить, он осторожно поставил кофейную чашку обратно на блюдечко, и за краткий миг, пока он ставил ее, у миссис Флеминг успело упасть сердце.

– Уверен, так и есть, – сказал он.

Впервые за все время он ей нравился.

– Пожалуй, мне будет лучше поговорить с Дейрдре.

– А-а.

Она так и не смогла определить, встревожился он или вздохнул с облегчением.

– Разумеется, она не знает о моей встрече с вами.

– Полагаю, она была бы решительно против, – сказала миссис Флеминг.

– Боюсь, да. Не могли бы вы выяснить, что случилось… Правда, я не знаю, рассказывает ли она вам… боюсь, что… – Его голос стал нерешительным и виноватым.

– Нет, она ничего мне не рассказывает, и выяснить, в чем дело, будет очень трудно. Я попробую, но, как вы понимаете, что-то предпринимать все равно придется. Не могу же я оставить все это без внимания только потому, что вы боитесь, как бы она не рассердилась на вас. Дейрдре всего девятнадцать.

– Я только хотел сказать, что, если мне предстоит жениться на ней, было бы лучше не начинать с обиды, нанесенной ее чувствам…

– Но вы уже завели со мной разговор у нее за спиной. Правильнее будет рассказать ей об этом самому. А я сделаю все, что в моих силах, чтобы убедить ее не выходить за вас.

Он изумился.

– Дорогой мой мистер Вейл, – мягко продолжала миссис Флеминг, – невозможно научить детей не совершать классические ошибки. Но приводить детей в этот мир по соображениям социального шантажа или компенсации морального ущерба ни в коем случае не следует – только если их хотят люди, которые их зачали. Это я знаю точно. Ни дети, ни родители никогда не оправятся от чувства вины за эту вынужденность. Вы в самом деле не хотите жениться на Дейрдре, следовательно, очень маловероятно, что с вами она будет счастлива. И вы, несомненно, не желаете этого ребенка. Я постараюсь как можно доходчивее разъяснить ей и то и другое.

Последовало недолгое молчание, потом он потушил сигарету и сказал:

– Ваша точка зрения необычна. Простите мне эти слова, но вы, похоже, непоколебимо убеждены в ней.

Она ответила:

– У меня есть на это две чрезвычайно веские причины.

И он впервые заметил, что она не смотрит на него.

Они расстались ко взаимному уважению и облегчению, с обещанием миссис Флеминг позвонить Луи после встречи с Дейрдре. («Аспирин социального взаимодействия» – так кто-то однажды назвал в разговоре с ней телефон.)

Она осталась одна в узком холле. Свежий воздух, попавший в дом, пока открывалась и закрывалась входная дверь, взвихрился вокруг нее и улегся, слабо позвякав подвесками маленькой люстры, дополнил вес и текстуру дома, стал не вполне прозрачным и не совершенно холодным: создал атмосферу с намеком на консоме в привычном молчании лондонского дома туманным днем.

В цокольном этаже Дороти, отпущенная после утренних дел, сидела в древнем плетеном кресле, изготовленном, видимо, из веток ежевики, потому что всякий раз, когда она садилась в него, у нее появлялись затяжки на чулках и кардиганах. Тем не менее она отказывалась сменить его на более удобное и время от времени уснащала подушками, набитыми опилками или изредка извергающими неправдоподобно экзотические перья. В этом кресле она сидела каждый день недели (кроме тех, когда ездила в Брикстон проведать сестру, страдающую ошибочными, но абсолютно неизлечимыми иллюзиями величия). Она сидела, курила одну за другой «Голд Флейк», радиоприемник непрестанно изрыгал развлечения и сведения; при этом она ковыряла какое-нибудь огромное бледно-розовое или лимонное вязание, которое после завершения работы таинственным образом исчезало и сменялось следующим (но никто никогда не видел, чтобы она их носила). На стуле напротив нее восседал огромный кот типично дворового вида. Оба терпели радиоприемник с бесстрастным безразличием – взрывы фальшивого смеха, жуткие новости, невразумительные пьесы, слезливые песенки, шутки, оркестровые музыкальные заставки, опосредованное возбуждение комментаторов футбола или скачек, уютные задушевные беседы о силосе, национальном здравоохранении или инкубаторах для птицеферм… ни единый мускул не вздрагивал на их лицах, ни толики сведений, которые они оба наверняка впитывали, не ускользало от них и, по-видимому, никак не влияло на их жизнь.

В четыре часа приемник будет выключен, Дороти заварит чай, а кот легко выпрыгнет через маленькое окошко с редкой решеткой.

Но в доме выше цокольного этажа царила глухая тишина, терпеливая и унылая. Миссис Флеминг сразу вернулась в гостиную. Письмо, которое она написала мужу, лежало на ее письменном столе рядом с ежедневником. Ежедневник напоминал о предстоящем чаепитии (этой отвратительно никчемной трапезе, единственное назначение которой – усиливать неудовлетворенность и без того неудовлетворенных женщин) с миссис Стокер на Глостер-Плейс. Ведь до свадьбы осталась всего неделя, а уладить предстояло еще очень многое. У нее есть почти два часа, чтобы приступить к масштабной и обескураживающей задаче с разбирательством.

Поднимаясь еще на два лестничных пролета до верхнего этажа, где спала Дейрдре, пока не перебралась в мьюзы, и где Джулиану предстояло провести еще шесть ночей, она с легким ощущением усталости размышляла о том, что, пожалуй, в этом доме всегда было слишком много ступенек…

Десять часов спустя миссис Флеминг сидела у себя в спальне и следила за окнами дочерней квартиры в мьюзах. Она сидела в темноте, если не считать маленького электрокамина, который распространял слабое тепло и ни согревал, ни освещал ее.

Полночь давно миновала; она рассталась с Дейрдре почти час назад, но свет в мьюзах еще горел, и миссис Флеминг дошла до такой степени усталости и тревоги, что считала своим долгом следить за светом, который в действительности не говорил ни о чем. Не важно, погасили бы его или он продолжал бы гореть, – она все равно не узнала бы, уснула Дейрдре, или плачет, или ушла, или предприняла попытку совершить какой-нибудь более отчаянный поступок. На последнее, повторила она себе еще раз, Дейрдре не решится. Несчастье Дейрдре обладало обостренной жизненностью: она была почти влюблена в него и не желала, чтобы оно закончилось. И не владела фактами, которые позволили бы ей счесть свое положение безнадежным. Поэтому следить за светом было напрасным трудом, но миссис Флеминг накинула на плечи жакет и наблюдала. Ужасный выдался день. Паника и боль затаились в глубине ее души в ожидании как раз таких моментов – чтобы застигнуть ее усталой и одинокой, свободной от чужих разрешимых трудностей. Ужасный выдался день, тоном утешения говорила она себе, и это почему-то успокаивало ее.

Ей вспомнилось, как в юности ее всегда наставляли думать о других, кому не так повезло, как ей; относительность любой невзгоды в ее семье с успехом применялась как отвлекающее средство. Она всегда противилась садистскому самодовольству этого принципа, но теперь, хоть она и остерегалась опасностей, присущих сравнениям, тем не менее была благодарна за то, что есть люди, заведомо нуждающиеся в том, чтобы о них думали.

После такого дня она могла поразмыслить о затруднениях, общих для матерей и дочерей: Джун и ее матери, ее и Дейрдре. Осознание мертвящей безысходности, подразумеваемой сценой между миссис Стокер и Джун за чаем – сценой, свидетельницей которой стала миссис Флеминг, – наполнило ее ужасом. Эти двое производили впечатление связанных друг с другом женщин, не объединенных ничем конкретным, но имеющих все общее: не будь они родственницами, по своей воле они не провели бы в обществе друг друга и пяти минут, но из-за родственных связей между ними они целых девятнадцать лет раздражали, переиначивали, навязывались, принижали одна другую и при этом оставались взаимозависимыми. Сцена началась с того, что миссис Стокер с недовольной наигранностью объявила: ей известно, как Джун провела предыдущий день, и закончилась спустя несколько нескончаемых минут, когда пунцовая и чуть не плачущая Джун воскликнула, почему ей нельзя сходить в кино, если хочется, и вообще вести собственную жизнь, и покинула комнату. Отзываясь примирительными междометиями на извинения, оправдания и напористое возмущение миссис Стокер, миссис Флеминг пыталась обдумать свои отношения с Дейрдре, но обнаружила, что ее чувства к родной дочери настолько неопределенны и смутны, что с перепугу бросила свое занятие. Она была попросту несчастна, смущена и недовольна и очень боялась за Дейрдре. (И заодно втайне приняла решение больше никогда не являться на чаепития к миссис Стокер в ее бежевую и персиково-розовую квартиру.)

Теперь же, когда она увиделась с Дейрдре, они довели разговор до конца, ломали одну преграду подозрений и скрытности за другой и не обнаружили за ними ничего, кроме напрасно пролитых слез и стыда. Ибо полная неспособность Дейрдре оценить ситуацию в связи с кем-либо, кроме нее самой, наполнила миссис Флеминг унизительным стыдом, доходящим чуть ли не до отвращения. Оказалось, что она заботилась о своей дочери с осмотрительностью, доискивалась причин любить ее, подкрепляла их присущим ей стремлением оберегать. А это, как она прекрасно поняла, было не то, чего хотела Дейрдре. По-видимому, Дейрдре ожидала бурного родительского протеста, эмоционального и совершенно недоуменного, направленного против того, что она явно считала единственными смягчающими обстоятельствами ее романа. «Ты не понимаешь!» – кричала она вновь и вновь уже спустя долгое время после того, как она, если бы потрудилась задуматься, увидела бы, что миссис Флеминг поняла.

Луи, которого Дейрдре называла бездушным (миссис Флеминг подозревала, что отчасти в этом кроется его притягательность для нее), оценил характер и положение Дейрдре с удивительной точностью. Невозможно, устало думала миссис Флеминг, не винить в случившемся ее. Вот так хочешь детей, заводишь и растишь их, а потом, несмотря на все расчеты времени и заботы, они рушат все твои планы, выдавая результат, который выглядит, мягко говоря, почти математически неверным. Деморализовала ее именно позиция Дейрдре: это намеренное манипулирование обстоятельствами, за которым следовало полное подчинение им. Ей хотелось встряхнуть Дейрдре, выпалить какую-нибудь вдохновляющую банальность из тех, какими так часто вдохновляли ее саму в дни юности. Насколько ей помнилось, в какой-то момент она сказала что-то в этом роде: настоятельно умоляла Дейрдре собраться, подумать хоть немного о Луи и ребенке, вспомнить, что жизнь редко заканчивается в девятнадцать лет, а главное – держать себя в руках и думать. Дейрдре не сводила с нее обиженных заплаканных глаз, а потом вновь твердила, что, если Луи в самом деле решил не жениться на ней, если он даже не понял, насколько правильным был бы этот поступок, у нее все равно будет этот ребенок, потому что она никогда больше никого не полюбит, так хотя бы ребенок у нее останется, и ни с того ни с сего добавила, что есть много замечательных, но незаконнорожденных людей – если вдруг мама так переживает об этом…

Помимо отношения их обеих к незаконнорожденным, перебила миссис Флеминг, есть еще вопрос обеспечения и образования ребенка: внебрачным детям, по ее мнению, свойственно обходиться дороже, чем рожденным в браке, – если есть стремление надежно оградить их от той части общества, которая не в состоянии сделать различие между причиной и следствием. По-видимому, Дейрдре была глубоко потрясена.

– Ты выражаешься прямо как папа! Ты уже говорила с ним?

– Нет, конечно, – отозвалась миссис Флеминг и поймала себя на мысли о том, на протяжении скольких лет она говорила бы это «конечно». Но с этого момента, пожалуй, разговор продолжался чуть легче, до тех пор пока миссис Флеминг после общих рассуждений о том, как глупо вступать в брак без обоюдной готовности, не допустила ошибку, упомянув, что Луи не то чтобы абсолютно не готов жениться на Дейрдре, если Дейрдре в самом деле не видит иного выхода. И опять началось: «Почему нет? Почему нет?» – и вновь полились слезы. Однако миссис Флеминг заметила, что позиция Дейрдре поколебалась, стала менее прочной, и начала воспринимать ее здраво – как очень юную, беременную и внушающую сочувствие девушку.

После некоторых утешений, однако, маятник Дейрдре качнулся в другую сторону; с вызывающим видом высморкавшись, она заявила: «Разумеется, я могла бы выйти за Майлса» и, когда ее мать недоуменно уставилась на нее, пытаясь вспомнить, кто такой этот самый Майлс, добавила:

– Да знаешь ты Майлса. Он давным-давно увивается вокруг меня с намерением жениться – он-то на все согласится, даже на ребенка Луи.

Миссис Флеминг резким тоном осведомилась:

– Ты уже сказала ему об этом?

– Нет, но скажу, само собой, если выйду за него. Все будет хорошо, наверное, лишь бы он после женитьбы не стал еще зануднее, вот только у меня ужасное предчувствие, что станет, и тогда я в буквальном смысле умру от скуки.

Понадобилось вновь в отчаянии давать советы; при этом миссис Флеминг чувствовала, что ими не воспользуются, но у нее мелькнула мысль, что ее дочь, возможно, просто решила шокировать ее во что бы то ни стало.

В завершение разговора Дейрдре пообещала тщательно обдумать все услышанное от матери. Миссис Флеминг приложила все старания, чтобы убедить дочь переночевать в родительском доме, но потерпела фиаско так мгновенно, что сочла благоразумным не настаивать. Она оставила Дейрдре с двумя таблетками снотворного и пачкой сигарет.

Вернувшись домой, она попыталась позвонить Луи, но не застала его на месте.

Нет, сказать Дейрдре она определенно не могла.

Это означало, что придется снова писать мужу. При мысли о новом письме к нему ее слабо затошнило, вспомнилась герцогиня де Прален[5]; но по крайней мере, размышляла она, достоинство ее писем обеспечено почтой…

Худшим было раннее утро: пугающие моменты полуяви, когда погоня за настоящим – пробуждение и его осознание – врывается в сон; когда одна половина разума жаждет забвения и окружающих его иллюзий, а другая половина сопротивляется и стремится ко всей полноте сознания до тех пор, пока вся эта мучительная ситуация не завладевает разумом и телом; настоящее вдруг ожило, а сон так же внезапно улетучился. Тогда-то она и обнаружила, что лежит в слезах, и ужаснулась, потому что не помнила, как заплакала. А потом оказалось, что она плачет, потому что заметила, что она в слезах…

Она лежала, глядя на полосы слабого солнечного света, безвольно упавшие на ковер, пыталась увидеть в них симметрию или дополнить до какого-нибудь рисунка: вдохновляла свой разум всеми мелкими подробностями комнаты, которые могла видеть и слышать, не поворачивая головы, как больная или узница. Обои с рисунком Морриса из зеленых листьев и светло-красных ягод, которые она выбрала много лет назад в решительном стремлении сделать хотя бы эту комнату безоговорочно принадлежащей ей (в то время ее муж говорил, что Уильям Моррис вызывает у него истерический хохот), доставляли явное удовольствие. Когда она почувствует себя спокойнее и увереннее, можно рискнуть и посмотреть на часы или поискать носовой платок: удивительно, как малейшего движения, сделанного сразу после слез, хватает, чтобы вызвать их вновь.

Было семь часов, носовой платок нашелся.

В ванной, бессистемно размышляя о Дейрдре и Джулиане, она выяснила, что особая свойственная ей интроспективная честность поставила перед ней очередное препятствие. И задумалась, удалась бы Дейрдре и Джулиану попытка рассказать друг другу о своих чувствах к Луи и Джун, если бы они вообще предприняли ее, и пришла к выводу, что не удалась бы или они даже пробовать не стали бы, потому что их представления о людях и требования, предъявляемые к ним, разительно отличаются. Потом вдруг, пока она рассеянно вертела в голове мысль о том, что слово «любовь» подразумевает столько же оттенков значения, как и слово «свет», путь этой мысли преградил парализующий страх оттого, что первое слово не значило для нее ничего – абсолютно ничего. Какие чувства, к примеру, она испытывала к своему мужу, из-за которого она так несчастна? Любила ли она его? Или просто поддалась страху и гордыне – что останется одна и другие увидят, что с ней стало? Она осознала, что ее учили различать четыре жизненных этапа. Раннюю юность запасаешь, чтобы тратить ее после двадцатилетия; середину жизни копишь, чтобы в старости жить на минимум набежавших процентов. В сущности, транжирить подобно бабочке юность, или красоту, или удовольствие позволительно в течение времени менее продолжительного в сравнении со всей жизнью, нежели бабочке с ее превращениями из яйца в гусеницу, а затем в куколку. Где-то здесь что-то было не так. Впрочем, она никогда не рассматривала брак или идеальный брак, а может, просто свой собственный брак сквозь призму сбережений или накоплений.

Одеваясь, она думала о том, что по прошествии двадцати трех лет едва ли могла бы рассчитывать, что мужа влечет к ней – даже если бы оставалась такой же желанной, какой, как она знала, была двадцать три года назад: было бы и впрямь удивительно, если бы после двадцати трех лет в ее разуме еще остались уголки, которые он если не освоил полностью, то проигнорировал, поскольку не одобрил их; о том, что ее достижения в то время носили сумеречный характер и, следовательно, были незаметны – не было ни внезапной вспышки, ни солнечного сияния успеха в ее способности вести хозяйство в двух домах и растить двоих детей, прихорашиваться и украшать все, что ее окружало; о том, что проницательное замечание мистера Кэррола о том, что надо бежать очень быстро, чтобы оставаться на одном и том же месте, применимо в том числе и к браку, но и это достижение, естественно, ни к чему не приводит; и о том, что, следовательно, бесполезно ожидать, что все тот же мужчина в будущем проведет хотя бы еще день в ее стареющем и давно знакомом обществе.

Она позавтракала и проводила Джулиана. Пришла открытка от Лейлы Толбэт, которую, по ее словам, она написала давным-давно и все забывала отправить, – Лейла звала ее этим вечером на коктейль. Миссис Флеминг отметила, что пригласили ее одну, и задумалась, давно ли продолжается такое и известно ли Лейле, что отныне именно так надлежит приглашать ее в гости. Шторы на окнах квартиры Дейрдре были все еще задернуты. Дороти злилась из-за чешуйниц, преспокойно извивающихся по всему цокольному этажу. Эти своеобразные существа появлялись откуда ни возьмись через неопределенные промежутки времени, приводя в бешенство Дороти и радуя ее кота, десятками убивавшего их с бесстрастным рвением, в котором ощущалось нечто восточное.

Миссис Флеминг договорилась насчет умерщвления чешуйниц и направилась на самый верхний этаж дома, которым владели Джулиан и Дейрдре. На протяжении двух часов она разбирала залежи детских, школьных и подростковых вещей дочери. Обнаружились, в частности, такие предметы, как одноглазое и бесформенное существо по имени Стрикленд (ей вспомнилось, как Дейрдре загорелось самой сменить имя на Стрикленд); альбом, половину листов в котором занимали засушенные полевые цветы; баночки с зеленой пылью (наследие тех дней, когда Дейрдре азартно делала крем для лица из яичных белков и продавала его доверчивым и прыщавым школьным знакомым); письмо от довольно-таки противного мальчишки, который жил по другую сторону сквера, – в письме говорилось, что он уже собрал достаточно бечевки, чтобы привязать ее к какому-нибудь дереву в Кенсингтонских садах; футляр для расчески и щетки для волос с вышитыми красным и зеленым инициалами миссис Флеминг – незаконченными, с торчащей в ткани ржавой иголкой; четыре дневника – к счастью, недописанных (она прочла лишь первые фразы из каждого: «Элизабет Томкинсон всегда будет моей самой лучшей и ближайшей подругой», «Боюсь, я гораздо впечатлительнее всех людей, кого я знаю»), и так далее. Миссис Флеминг выбросила их. Были еще бесчисленные коробки с одеждой, недовязанными кофточками, недонизанными бусами, футлярчиками из-под губной помады и театральными программками. Их, считала она, Дейрдре должна разобрать сама. Почти все содержимое коробок было либо частично сломано, либо незакончено. Когда она добралась до джимханово-балетного[6] периода в жизни Дейрдре, внезапно явилась Дороти с чашкой теплого бурого чая – знаком прощения и заботы, и миссис Флеминг поняла, что обязана выпить его до дна. Дороти считала, что людям должно хотеться чаю, а если они отказываются, значит, не понимают своего счастья, и стало быть, им так худо, что чай нужен им, как никогда. И теперь она стояла над миссис Флеминг, повторяя все, что уже говорила ей насчет чешуйниц, чтобы показать – она больше не сердится, но чешуйницы были важной причиной для негодования два часа назад. Кот Дороти, неизменно сопровождавший ее якобы из-за привязанности, но на самом деле, как думала миссис Флеминг, с подсознательным желанием подставить ей подножку, уютно устроился вздремнуть в шляпной картонке поверх Джона Гилгуда и каких-то щипцов для завивки.

– Я оставлю вам моего мальчика, – сказала Дороти, делая вид, будто обладает хоть какой-то властью над ним, и удалилась.

Миссис Флеминг медленно пила чай, давая возможность другой стороне ее разума развить сложную (и, как она втайне считала, более убедительную) точку зрения. Почему кто-то должен выбрать тебя либо в расцвете лет, либо, хуже того, еще до достижения этого расцвета, кроить по шаблону, долгие годы сковывать и ограничивать тебя до тех пор, пока ты не принесешь в жертву свои изначальные представления и не станешь наполняться равнодушием, если в конечном итоге ты все равно окажешься ошибкой и останешься в одиночестве? Было слишком поздно оплакивать намерения, которые у нее тайно имелись когда-то в отношении самой себя, – ее любили, касались, приспосабливали, подавляли, ограждали и игнорировали до тех пор, пока даже радость, которую ей доставляли обои, презираемые мужем, не приобрела характерную окраску только потому, что он их презирал. Даже те немногие случаи, когда она считала, что отстояла свои права, являлись прямым следствием ее связи с ним. Трудоемкость взаимоотношений вдруг ужаснула ее: казалось, в свои сорок три года она не в состоянии в равной мере нести за них ответственность. Это фатально, думала она, – взрослеть рядом с кем-то: приходится оставаться молодой для них или начнешь стареть. Я не была взрослой, когда вышла замуж, я была лишь немногим старше Дейрдре – не такой, как она, но лишь немногим старше. Сейчас я бы со всем справилась, если бы только могла начать с самого начала: трудность в том, что это финал ситуации, за которую я так неудачно взялась.

Дороти укоризненным тоном сообщила, что звонит мисс Джун. Миссис Флеминг, которая слышала звонок, извинилась, сказав, что не слышала, и спустилась поговорить с будущей невесткой.

Несмотря на то что Джун посвящала телефону немалую часть своей жизни, она пользовалась им как инструментом для общения скорее с общими, нежели с конкретными целями. И эта ее привычка была одной из самых утомительных для тех, кто недолюбливал телефоны: миссис Флеминг, ранее не сталкивавшаяся с ней, теперь была ввергнута в поток бессвязной болтовни – извинений за еще не написанное благодарственное письмо после вчерашнего ужина, предположений насчет предстоящей свадьбы и даже краткого отчета о язвочках в ушах у Ангуса. Из всего услышанного миссис Флеминг выловила известие о том, что сегодня днем Джун намерена побывать в новой квартире, где требуется принять окончательные решения касательно отделки, что Джулиан не может или не горит желанием сопровождать ее, что по поводу розовой или кремовой краски они так и не пришли к единому мнению и что в любом случае Джун кажется, что она не в состоянии одна выбрать или розовый цвет, или кремовый. И поскольку миссис Флеминг еще не видела эту квартиру, Джун подумала, что она, возможно, не занята днем, захочет взглянуть и дать ей совет. Будет ужасно, если она, Джун, сама пойдет и выберет не тот розовый или кремовый оттенок. Миссис Флеминг приняла на себя эту гнетущую эстетическую ответственность, размышляя, сколько лет назад она с жаром убеждала бы Джун смелее пользоваться цветом и радоваться ему.

Во время второго завтрака позвонила какая-то женщина – в слезах, с венским акцентом – и спросила мистера Флеминга. Услышав, что его нет дома, она разразилась каким-то трагическим немецким восклицанием, осеклась и повесила трубку.

На встречу в новой квартире миссис Флеминг прибыла раньше Джун.

На четвертый этаж можно было подняться в лифте, напоминающем дупло в зубе и создающем атмосферу душного дискомфорта, которая, как ей казалось, станет нестерпимой, если она прикоснется к нему. И она поднялась по лестнице, потом позвонила в дверь и, стоя на сквозняке в полутьме оттенка рвоты, мысленно добавила непунктуальность к списку того, что ей известно о Джун.

Явилась запыхавшаяся Джун – в розовом шерстяном платье и цигейковом жакете, коротковатом ей. Роясь в сумке в поисках ключа, она извинялась и оправдывалась сбивчиво и смущенно. Она смутно рассчитывала успокоить миссис Флеминг и польстить ей этой затеей с осмотром квартиры, но планы расстроились: ей не удалось, как выразилась бы ее мать, «завоевать доверие миссис Флеминг», или ее одобрение, или что-нибудь в этом роде. Ее мать вечно твердила: «Ох, Джун, да не будь же ты настолько глупой!» – и вот теперь, когда она меньше всего этого хотела, она и впрямь вела себя чрезвычайно глупо – ну наконец-то ключ, хвала небесам, – но к тому времени она так разнервничалась, что не смогла повернуть его в замке.

Миссис Флеминг, помня о сцене во время чаепития с миссис Стокер и терзаясь угрызениями совести за выводы, сделанные до прибытия Джун, сама отперла дверь, и они вошли в квартиру.

Она была тесной, она была унылой, она была неожиданно темной. Три ее комнаты спроектировали так, что любая хоть сколько-нибудь пригодная для использования мебель неизбежно загромоздила бы их или смехотворно исказила их пропорции. Пожалуй, думала миссис Флеминг, здесь был бы обеспечен сносный комфорт людям ростом не выше четырех футов. Однако она утруждала себя поиском достоинств квартиры ради Джун, которая, в свою очередь, указывала на все недостатки, какие только могла вообразить: они были и разнообразны, и неожиданны – тем, что остались незамеченными для миссис Флеминг, игла вкуса которой застряла в канве практических соображений Джун. Обе они так старались проявить любезность.

Тщательно осмотрев грязные и почти пустые комнаты, они нерешительно пристроились на строительных козлах, оставленных малярами в спальне, и Джун достала разноцветные образцы клеевой и прочей краски. Они начинались с оттенков, которые пригодились бы для нитей пастельных деревянных бус, озадачивающих такое множество младенцев, продолжались гаммой равнодушно-бодрых, наводящих на мысли о сладостях из мелких деревень, и заканчивались монументально-тусклыми – грандиозным оливковым, болотным, влажно-шоколадным, с которыми приходится мириться в таком обилии учреждений. Выбор, как сказала Джун, слишком уж велик – хотя, честно говоря, вряд ли кто-то способен жить в окружении стольких оттенков. Миссис Флеминг предложила посмешивать цвета и подобрать наиболее подходящий, но Джун, явно напуганная этой мыслью, ответила, что времени на это нет: мастера должны приступить к покраске завтра же утром, чтобы отделку успели закончить к их возвращению из Парижа.

В последовавшем молчании Джун перебирала неприятные своей возможностью розовые образцы, и миссис Флеминг заметила, что у нее красивые ногти. Наконец, когда паузу так и не прервал сделанный выбор, миссис Флеминг убедилась, что порыв, благодаря которому она сочла ногти Джун красивыми, угас, и похвалила их вслух.

Джун густо покраснела и уронила картонку с образцами на пол.

– Ой, на самом деле вовсе нет. В смысле, Джулиан их даже не замечает.

– А я уверена, что замечает. – Миссис Флеминг выяснила, что ногти могли иметь символическое значение и что Джун внезапно пришла в голову мысль о том, что Джулиан не замечает их красоту, а эта мысль потянула за собой череду других подобных упущений. Своим замечанием она хотела подбодрить собеседницу, но сразу же пришла в замешательство.

Джун спустилась с козел, чтобы подобрать картонку, отлетевшую в сторону по грязному паркету. И теперь вдруг съежилась на корточках, завертела картонку в руках, не глядя на миссис Флеминг.

– Иногда мне кажется, – заговорила она, пытаясь придать убедительность внезапной панике видимостью привычки, – только иногда, не всегда, конечно, что ему следовало бы замечать такие вещи – ну, то, что он считает… – картонка упала ей на колени. – В смысле, люди же всегда замечают в других что-нибудь плохое, правильно? Даже если ничего не говорят, замечают-то они всё. И если, когда люди женятся, они не замечают ничего хорошего – то есть даже в самом начале, – тогда они просто к этому привыкают и замечают уже только плохое. Вот это и беспокоит меня довольно давно, – нерешительно закончила она, только что обнаружив причину своей тревоги.

Крайне осторожно пробуя почву, миссис Флеминг отозвалась:

– Люди очень редко говорят обо всем, что чувствуют.

– Но как же тогда узнать, чувствуют ли они хоть что-нибудь?

– Джулиан хочет жениться на тебе. Это ты знаешь.

– Я не верю, что он в самом деле хочет! Не верю, что он вообще хочет меня! На моем месте мог быть кто угодно и на его месте тоже. Это же… ужас! – Слез в ее глазах было столько, что казалось удивительным, как они до сих пор не пролились.

Миссис Флеминг, которая не смела пошевелиться, чтобы по неосторожности не выбить Джун из колеи окончательно, сидела молча.

– Люди не… я думала, когда двое женятся, они безумно счастливы. Как будто открыли нечто… ну, знаете, чудесное, и я думала, что в этом вся суть: как самый конец книг, не просто что-нибудь очередное, что делаешь в жизни, вот только с Джулианом, по-моему, это не так.

– Ваш брак еще даже не начался: это худшее, что только…

Но Джун вдруг обернулась к ней, как существо, которое побуждают защищаться все его инстинкты; это изможденное и затравленное лицо разом пресекло все громкие фразы, какими пользуется зрелость, пристыдило миссис Флеминг и помешало ей продолжать в том же духе.

– Я нисколько не умна и не интересна. Я не красива и даже не особенно симпатична. Все это я вижу совершенно ясно. И не понимаю, зачем ему хотеть жениться на мне. – Она обнаружила, что ей трудно говорить: медленный и мучительный румянец расползался, казалось, по всему ее телу, и она впервые в жизни видела все больше и больше самой себя. – Но, если он правда хочет на мне жениться, должна же у него быть хотя бы одна конкретная причина? А если я не кажусь ему особенной ни в каком отношении, я навсегда такой и останусь, ведь так? И никто не найдет во мне ничего особенного, потому что его там не будет. Он… он как будто ничего не ждет… и мама говорит, что я скучная, так что я боюсь… боюсь, – повторила она, и слеза капнула на картонку с образцами краски. Слезы она с неожиданной самоуверенностью оставила без внимания.

Распознав откровенность, миссис Флеминг нашла прибежище в любопытстве.

– А ты объясняла Джулиану, почему хочешь выйти за него?

– Я? – Кажется, она действительно удивилась. – Я… я думала, что могла бы… ну, готовить и все такое. Заботиться о нем, ну, вы понимаете. Речь не о какой-то части, не о той части нашей жизни, которую мы ведем порознь. Речь о… жизни вместе, не его работе или этой квартире, а о том, как мы живем. Я не имею в виду постель, конечно, – поспешно добавила она, и миссис Флеминг поняла, что это правда – что эта сторона выглядела так, будто образуется сама собой, такая загадочная и далекая, настолько непредсказуемая, что для Джун она не имела смысла.

Что тут было ответить? Что они подобны двум людям на необитаемом острове, понимающим, что пища им необходима, и, следовательно, готовым поедать ягоды, в равной степени способные поддержать их силы или отравить? Но они не на необитаемом острове. Миссис Флеминг думала, что Джун, пожалуй, трогательная и жалкая разновидность принцессы, вынужденной спать, пока кто-нибудь не соизволит найти ее, а потом разбудить поцелуем. Но достоинство принцессы охранял заколдованный лес с колючими кустами, а у Джун такой охраны не было: глупая мать не предусмотрела для нее ничего, кроме брака, и, следовательно, оставила ее без какой-либо цели или интереса в бесплодной пустоши, где к ней мог приблизиться кто угодно и где она не была достижением, потому что могла достаться даже самому равнодушному. Но настолько ли равнодушен Джулиан? Неужели я была такой бестолковой матерью, что любой дом показался бы предпочтительнее моего? Однако Джулиан был волен жить, где выберет сам, и явно выбрал Джун. Это сумасбродство, каким оно ей сейчас представлялось, похоже, не было облагорожено ни единой искрой романтики, влечения или лихости и казалось не чем иным, по словам Джун, как просто очередным делом, которым эти двое занялись в жизни. За этим поступком, по всей видимости, не крылось никаких причин, впереди – никаких намерений, они просто дрейфовали в вакууме социальных связей настолько близко один к другому, насколько позволял этот вакуум, с теми последствиями, которых предположительно ожидало от них общество.

Глядя на Джун (та хмурилась в попытках сдержать слезы, которые, казалось, теперь составляли саму структуру ее лица), миссис Флеминг гадала, чего, скажите на милость, ждут от кого-либо из них. Принципиальная никчемность ситуации озадачивала ее, но близость к Джулиану, а теперь и к Джун удерживала ее от объективной критики. Воистину, «что за мастерское создание – человек»[7] – но невозможно критиковать ни одно мастерское создание, которому не симпатизируешь, а в данном случае все, что ей оставалось, – осуждать их брак, не предлагая ничего взамен, по крайней мере не предлагая Джун. Однако делать было нечего, и она очень нерешительно предположила, что ввиду неуверенности Джун в чувствах Джулиана и даже, рискнула добавить миссис Флеминг, чувств самой Джун ко всему происходящему, было бы, пожалуй, разумно отложить свадьбу до… Но тут выражение лица Джун помешало ей высказаться: вид у нее был таким, словно кто-то попытался отнять у нее игрушку, которой она ужасно боялась.

– О нет! – воскликнула она, и потом: – Все ведь условлено! Я совсем не то хотела… – Она поднялась и направилась к окну.

– Вы наверняка считаете меня страшно глупой, – спустя минуту сказала она, и у миссис Флеминг упало сердце.

– Нет, я так не считаю, нисколько.

– Наговорила таких ужасных вещей. Ведь вы же мать Джулиана.

Как будто миссис Флеминг умышленно скрывала этот факт.

Некоторое время миссис Флеминг раздумывала, не ответить ли, что да, в самом деле, и поэтому ее тревоги оправданны, но, прежде чем успела мысленно сформулировать эту фразу, поняла, как опасно высказываться в таком ключе. Брак все равно будет заключен, а Джун просто придет к убеждению, что ее свекровь настроена против него. Миссис Флеминг могла бы поговорить с Джулианом – перспектива, наполнившая ее усталой тревогой, поскольку подобных попыток она не предпринимала с вечера накануне его поступления в частную подготовительную школу, – но здесь и сейчас ей поневоле пришлось вернуться к громким фразам. Она поднялась.

– Ничего страшного, – произнесла она. – Всех утомляет помолвка. Помню, у меня было такое же чувство.

Джун с сомнением взглянула на нее, но миссис Флеминг сохраняла на лице выражение благожелательной непроницаемости, низводившее недавние откровения Джун к слегка (однако по вполне понятным причинам) разыгравшимся нервам.

Оставалось только выбрать – розовый или кремовый. Джун, которая явно утвердилась в своем мнении, предпочла кремовую гостиную и розовую спальню. «Это компромисс!» – воскликнула она, будто представляя миссис Флеминг своеобразное достижение.

Для свекрови она проявляет удивительное понимание, думала Джун, с облегчением вздохнув в такси. Ей стало гораздо лучше: да уж, как будто миновала гроза, или она сдала школьный экзамен, или расставила цветы в вазах, а кто-то спросил, не мама ли это сделала (у мамы получались абсолютно дивные букеты).

Миссис Флеминг, успешно уклонившись от поездки на такси вместе с Джун, вернулась на Кэмпден-Хилл-сквер, с ужасом и отвращением продолжая мысленно твердить: «У меня таких чувств не возникало. Я никогда так не считала. Не считала: нет, не считала».

Насколько могла судить миссис Флеминг, вечеринки с коктейлями у Лейлы Толбэт имели одно отличие от всех прочих. За считаными исключениями их посещали люди, которые никогда прежде не встречались в ее доме и которые, как показывал опыт, больше никогда не встретятся. Миссис Флеминг, посещавшая приемы на Пелэм-Кресент без малого двадцать лет, к этому времени перебрала всю гамму догадок: полагала, что Лейла устраивает вечеринки ежедневно, и гадала, как она ухитряется заводить столько друзей; однажды, перед тем как она свалилась с сильным гриппом, ее посетило патологическое предположение, что на самом деле это все те же люди, которых она не в состоянии узнать или вспомнить; она обдумывала статистические данные по гостям, заявляющимся на коктейли незваными, – но во всех этих размышлениях и многих других, слишком досужих, чтобы учитывать их, ни разу так и не пришла к хоть сколько-нибудь удовлетворительным выводам. Что особенно интриговало ее, так это загадочная степень близости с хозяйкой, совершенно одинаковая, казалось, для всех гостей, прибывающих непрерывным потоком: невозможно было определить, знают они друг друга двадцать лет или познакомились не далее как на прошлой неделе. Порой миссис Флеминг думалось, что гости прекрасно знали Лейлу двадцать лет назад – возможно, в детстве играли вместе, но потом она сообразила, что даже Лейле было бы не под силу сначала играть с таким множеством настолько разных людей (имеющих мало общего, если не считать знакомства с хозяйкой), а затем снова собрать их у себя. В отдельных случаях можно было заметить конкретные профессиональные или культурные подтексты; например, появление на вечеринках врачей, когда Лейла была социальным работником в больнице и много играла в гольф, или архитекторов, когда после смерти мужа она чуть не построила дом на острове Уайт (чтобы, по замечанию мистера Флеминга, благопристойнее скрывать, что не скорбит). Как правило, находился мужчина, удовлетворенная обособленность которого от остальных и безликость в сочетании с явной осведомленностью о содержимом бара выдавали в нем заинтересованным и наблюдательным гостям очередного любовника Лейлы. Сама Лейла неизменно называла каждого такого мужчину «дорогой», кем бы он ни был, и никогда ни с кем его не знакомила. Он перемещался по комнате, окутанный флером анонимности, всегда знал, где находится что угодно – от ангостуры до уборной, и редко бывал одним и тем же мужчиной на разных вечеринках, что озадачивало наблюдателей – впрочем, они могли утешаться, вслух обсуждая тот факт, что на одной и той же вечеринке Лейла никогда не называла двух разных людей «дорогими».

Когда миссис Флеминг прибыла, собрался уже с десяток гостей, из которых она знала только одну, поскольку та неопределенно маячила на фоне жизни Лейлы, – яркую, тонкую и жилистую женщину, иссушенную загаром и похожую с ее сухими обесцвеченными волосами на постаревшую четырнадцатилетнюю девочку, хотя она сама как-то рассказала миссис Флеминг, что у нее было двое мужей и четверо детей.

Профессиональным подтекстом данной вечеринки казалось администрирование того или иного рода в области культуры: гостей представляли друг другу как мистера Гордиона, художника, который сейчас занят организацией выставки «Морские раковины Британии» в рамках фестиваля[8], или же как мистера Уайта, который в войну возглавлял печатные органы Министерств благосостояния и социального обеспечения, после войны был секретарем Ассоциации по предотвращению внутренней тревожности, а теперь на него возложена деликатная задача разработки тонны пластмассовых тропических рыбок, которых предстоит сбрасывать с самолетов в искусственные озера общественных парков на церемонии открытия фестиваля.

Миссис Флеминг, познакомившись с четырьмя гостями, увлеченно обсуждающими эти и прочие виды деятельности, отказавшись от трех сигарет и приняв бокал «Тио Пепе» от желтовато-бледного невысокого мужчины, анонимности которого, если уж на то пошло, способствовала мягкая рыжеватая бородка, очутилась сидящей в пухлом кресле, на одном подлокотнике которого пристроилась жилистая подруга Лейлы.

– Но я же целую вечность не ездила на велосипеде! – восклицала она, забрасывая одну худую миниатюрную ножку на другую и пылко уставившись в лицо корпулентному мужчине в галстуке-бабочке и полосатых брюках, который хохотнул каким-то развратным баритоном и отозвался:

– Обязательно попробуйте, дорогая моя Эсме, обязательно.

Гости продолжали прибывать, Лейла пресекла решительную попытку рыжеватой бородки предложить миссис Флеминг четвертую сигарету:

– Она не курит, дорогой. Проверь, все ли американские орехи удалось открыть няне.

Какой-то человек, стоящий в одиночестве у камина, резким жестом бросил в огонь наполовину выкуренную сигарету. Этот жест привлек внимание миссис Флеминг, внезапно напомнив ей Дейрдре после ужина два дня назад. Вот оно, вдруг поняла она, – начало всех последующих откровений: первый признак стресса Дейрдре, который даже тогда почти ничего не значил. А теперь сигарета, выброшенная недокуренной, наполнилась для нее личным смыслом, и это означает, подумала она, что в комнате, где собрались примерно пятнадцать человек, личный смысл содержится в таких количествах, что способен свести Провидение с ума…

Лейла прервала ход ее мыслей, подведя только что прибывшую молодую пару по фамилии Фенвик.

– Они как раз подыскивают дом и в восторге от Кэмпден-Хилла.

Миссис Флеминг и опомниться не успела, как пустилась в дискуссию о домах в этом районе. Фенвики недавно поженились и часто упоминали об этом. Казалось, только в этом они были уверены, поскольку явно ощущаемая ими необходимость заменять «мы» на «я» вгоняла обоих в такую робость, нерешительность и неловкость, что их планы и требования сводились к вечным компромиссам. Миссис Флеминг вежливо перебрасывалась с ними репликами, считая, что им было бы гораздо лучше одним вместе или одним порознь, пока они не научатся быть вместе в присутствии других людей; самой себе она все больше казалась социальным работником, пока появление двенадцатилетней дочери Лейлы не стало милосердным избавлением.

Всякий раз убеждаясь в том, насколько непривлекательна Морин, миссис Флеминг только диву давалась: девочка выглядела как свинка, разряженная в платье из магазина модной детской одежды, но ее репертуар непривлекательности был значительно обширнее, чем у любой свиньи. Она стояла перед миссис Флеминг, враждебная и с выпяченным животом.

– Какие противные сережки, – заявила она, – прямо как птичьи какашки… дай мне вот этого.

Миссис Флеминг удостоила ее своим знаменитым стеклянным взглядом, который приберегала для омерзительных детей, и не ответила, но молодой мистер Фенвик со слабой улыбкой сказал:

– Это вредно маленьким девочкам.

– Да ладно, дай немножко. А то опьянеешь, если выпьешь все сама. Или оливку дай.

Мистер Фенвик отдал ей оливку, желая показать жене, как хорошо он умеет ладить с детьми. Морин выплюнула косточку в его бокал.

– Как будто у тебя в бокале крысиная какашка. Ты что, не заметил, что у тебя крысиная какашка в бокале плавает?

Довольная своей выходкой, она продолжила обход комнаты, клянча у гостей оливки и вытворяя с ними все то же самое. Фенвики переглянулись со сдержанными улыбками и пробормотали что-то про трудный возраст.

– Абсурд! – неожиданно для самой себя произнесла миссис Флеминг так отчетливо, перекрывая гул разговоров, что в смущении отвернулась от Фенвиков и встретилась взглядом с человеком, стоящим у камина. Некоторое время он смотрел на нее с пытливым интересом: ей показалось, что он услышал ее возглас и ощутил неопределенное желание узнать, что она сочла откровенно абсурдным, но потом кто-то сдвинулся с места и заслонил его.

Фенвики отошли; вокруг нее продолжались культурно-административные разговоры, и она чувствовала себя изолированной среди этого шума.

– Красота этого замысла в целом – в том, что его можно осуществить полностью в бумаге.

В ответ одобрительно загудели.

– Разумеется, с некоторой толикой пластмассы.

– Конечно.

– Конечно, возникли неувязки со страховщиками, но я сказал Брейтуэйту – знаете Брейтуэйта?

– Мы делали все эти плакаты по гигиене вместе.

– Ну конечно, знаете… так вот, я сказал Брейтуэйту: «Дружище, распределение по отделам – это работа вашего отдела. Не моего». В смысле отдела. То есть нельзя же вечно связывать кого-то по рукам и ногам в таких вопросах, как выбор материалов, только потому, что другой отдел не в состоянии передать полномочия. А для чего тогда Брейтуэйт? Ну, то есть все мы знаем, что он славный малый, увлеченный, добросовестный и так далее, но он же ничего не делегирует. Не знаю, заметили ли вы это по работе с гигиеной. Он старается все сделать сам. И всех выводит из себя – в конце концов, ему и не полагается что-либо знать.

– Боже правый, нет!

Оба снисходительно улыбнулись, а рыжеватая бородка подлил им в бокалы.

– В этом и состоит обаяние больших городов. Там гуляют туда-сюда всю ночь, в буквальном смысле всю, под окнами, так что глаз не сомкнешь. В постель вообще не ложатся.

– Моя дорогая Эсме!

Она оживленно засмеялась, вставляя сигарету в мундштук.

– Обожаю Испанию. Каждый ее дюйм.

Миссис Флеминг приняла второй бокал хереса. Вокруг не было никого, с кем ей хотелось бы поговорить: наоборот, в комнате оказалось больше, чем обычно, людей, с которыми она предпочла бы не знакомиться, но едва ли можно было и дальше сидеть в самом уютном кресле и пить в молчании, которое Лейла наверняка заметит и нарушит так некстати. Пожалуй, стоит вернуться домой и поговорить с Джулианом. Она посмотрела на свой херес. В этот момент раздался громкий стук, звон разбитого стекла и вопль Морин. Все обернулись в сторону камина. Двое гостей поднимали с пола Морин, которая выла и кричала: «Он мне подножку подставил. Скотина! Ты мне подножку подставил!»

Лейла сразу же увела ее с разбитым кровоточащим носом. В комнате словно посветлело, и миссис Флеминг увидела, как незнакомец, с которым встретилась взглядом, собирает осколки бокала с ковра, складывая их, кажется, на «Радио таймс». Только тогда она узнала его: это он бросил сигарету в камин. Закончив собирать осколки, он провел ладонью по ковру и медленно поднялся. Он был высок ростом и необычайно худ. Взяв пачку сигарет с каминной полки, он направился к миссис Флеминг.

– Вы курите?

– Нет, благодарю.

– Пьете?

– Я не курю, потому что пью. – Она указала на свой бокал.

– Мне надо присесть. – Он огляделся в поисках свободного стула, но такового не нашлось. Он взял тарелку с орехами и вазу с цветами со столика, отдал орехи ей, а цветы поставил на каминную полку. Потом отошел и вернулся с бокалом в руке.

– Вот и я тоже. Но вы, видимо, не любите орехи. Поставить их на пол?

– Ваши таланты в этой области на удивление полезны.

На это он устало улыбнулся и сказал:

– О да. Я никогда ничего не проливаю, я только ставлю подножки и избавляюсь от чего-нибудь.

Между ними воцарилось дружеское молчание. Потом он произнес:

– Спиртное не очень-то ограждает.

Она заметила, что он пьет бренди.

– А вы хотите отгородиться?

Пальцы его руки, протянутой по подлокотнику ее кресла, сжались, и он ответил:

– Вообще-то да, временами. Каждому порой хочется отгородиться.

– От чего?

– Да хотя бы, полагаю, от «тысячи природных мук»[9], – он окончательно уклонился от ответа, решил не развивать эту тему. И улыбнулся.

Кисти у него были огромные, но не мужские, с длинными костлявыми пальцами, не красивой и не уродливой формы, но заметные, потому что при их величине выглядели соразмерными.

Кто-то расхваливал новую книгу Эрнеста Хемингуэя, кто-то критиковал ее. С минуту они слушали, потом миссис Флеминг сказала:

– Мне рассказывали, что он писал очередную книгу, но в разгар работы узнал, что жить ему осталось недолго, поэтому бросил первую книгу и написал вторую, а затем ему сказали, что он не умрет.

Он вдруг вскинул голову, и она увидела, что он удивлен и рассержен.

– Откуда вы знаете?

– А я и не знаю. Я даже припомнить не могу, от кого это услышала. И не рассчитываю, что это правда.

– Так или иначе его душевное – или физическое – состояние не имеет никакого отношения к ценности, присущей произведению. Книга либо хороша, либо плоха. Не важно, умирал он, пока писал ее, или считал, что умирает, – в дальнейшем это с книгой никак не связано.

Миссис Флеминг мягко отозвалась:

– Если бы это была правда, тогда наверняка она имела бы непосредственное отношение к книге, пока он писал ее. – Она никак не могла понять, что в ее словах так встревожило его. – В любом случае я ее не читала. А вы пишете книги?

– Нет. Написал одну давным-давно – справочник, битком набитый никому не нужными сведениями, и такой тяжелый, что студенту-середнячку вряд ли захочется тащить его домой из библиотеки. Книги такого рода распродают оптом. Даже в то время она стоила двадцать пять шиллингов и была до ужаса нудной. А до того, как я ее написал, я часто гадал, кто пишет такое. – У него была привычка заканчивать свои реплики улыбкой: весьма устало освещая черты его лица, она указывала, что он договорил.

– О чем была ваша книга?

Пару секунд он мрачно созерцал ее.

– Нет, если я скажу, то впечатление будет испорчено. Вы не пишете книг? – Он, в сущности, не спрашивал, а был уверен, что не пишет.

– Нет. Я ничем не занимаюсь. Моя жизнь – довольно-таки опосредованная деятельность.

Опять она увидела, как он смотрит на нее в шоке интереса или пытливости (что это – страстное любопытство, неодобрение, согласие с замечанием, которое на этот раз вышло грубоватым?). Во всяком случае, эти внезапные паузы с перенесением всей тяжести внимания его разума на нее немного нервировали ее, и, когда она молча отвела взгляд, он заговорил:

– Мне совершенно ясно, что орехи вы не любите. – Он убрал их. – Вы предпочли бы ужин?

– Благодарю, но я уже ужинаю. Вы не знаете, который теперь час?

– Я больше не ношу часы, но я выясню.

До того как он вернулся, подошла Лейла со словами:

– Обед, мы просто обязаны устроить обед, но, видимо, теперь уже после свадьбы. Невероятно милая девушка – такой благоразумный шаг со стороны Джулиана. Ты наверняка вздохнула с облегчением. С Эразмусом Уайтом познакомилась? Я как раз собиралась представить тебя… он вон там, не слушает Перси. Без двадцати пяти восемь, дорогая. Не стану тебя задерживать – я так понимаю твое отношение к пунктуальности.

Так что когда он вернулся, время она уже знала.

Она сообщила ему, что ей пора, и на миг пожалела о том, что ей надо уходить. Они пожали друг другу руки, и он сказал с невозмутимостью, от которой его слова прозвучали еще поразительнее:

– Конечно, никакого спиртного не хватило бы, чтобы отгородить кого-либо из нас, ведь мы в настоящем.

Она уставилась на него, желая рассмеяться или возненавидеть его, но не сделала ни того ни другого, а просто сильно испугалась: так заледенела от ужаса, что не смогла отдернуть руку.

– Вот и я тоже, – мягко добавил он, – но тут мы уже ничего не сможем поделать.

Даже видавшему виды такси, которое она поймала в Южном Кенсингтоне, не удалось вернуть ей хоть сколько-нибудь заметное ощущение реальности. Всю дорогу до Кэмпден-Хилла она просидела под впечатлением от его непрестанно повторяющихся слов – они не начинали и заканчивали звучать у нее в ушах, а продолжались с одной и той же интонацией, не давая ее памяти перевести дух, так что она даже не замечала, как летит время или остаются позади улицы, как увеличивается расстояние между тем моментом, когда она услышала эти слова из его уст, и нынешним, когда она вспоминала сказанное им.

Ее такси остановилось за машиной Джулиана, она расплатилась и сама отперла дверь дома. Письмо от мужа лежало на эбеновом столике. Пока она разрезала конверт, Джулиан и Дороти появились на лестницах этажами выше и ниже. Джулиан заговорил:

– Ужасно жаль, мама, но тут кое-что стряслось. Дороти я уже рассказал. Слушай, а в чем дело? Выглядишь жутко! – Потом он заметил внизу Дороти и добавил: – Я не допоздна. Так что, наверное, еще увидимся. – И он почти выбежал из дома.

Дороти, потрясая голубым конвертом, сказала:

– Ужин готов, но я подам его через несколько минут. Мисс Дейрдре заходила и оставила вот это. Просила передать вам, что уехала за город на несколько дней – подумать, так она сказала.

Дороти часто давала понять, с каким неодобрением относится и к тому, и к другому, и теперь медлила, готовая разглагольствовать о своем отвращении к загородной жизни и своем презрении к мыслям – сочетанию, которое благодаря Дейрдре предоставило ей уникальную возможность. Но миссис Флеминг молча поплелась наверх, держа в каждой руке по письму.

Письмо от мужа она прочитала у себя в спальне, сидя перед зеркалом. О своих намерениях относительно свадьбы Джулиана он не написал ничего, только попросил ее пообедать с ним в самом мрачном и наименее часто посещаемом из своих клубов. Она положила его письмо обратно в конверт. «Выглядишь жутко!» – сказал Джулиан. Ей вдруг вспомнились слова Толстого о том, как был «постыдно и отвратительно» несчастлив Каренин, от которого после ухода Анны разило горем. Должно быть, это верно не только для Каренина, иначе тот человек (даже сейчас она не знала его имени) не сказал бы то, что она услышала от него перед отъездом с вечеринки у Лейлы. Должно быть, это верно и для нее, несмотря на ее возраст, опыт, жизнь за ее плечами. Она уродливое воплощение несчастья, неприличное и нелепое, ей нельзя показываться на глаза людям: им придется либо скрывать свою неловкость, либо подвергать ее унизительной жалости, которой, как им скорее всего кажется, она на самом деле недостойна. В возрасте старше двадцати зависимость некрасива. Самодостаточность обладателя хитинового панциря – в порядке вещей в ее годы: самодостаточность, прогрессирующая вплоть до достижения кратковременного достоинства смерти. В возрасте за сорок уже нет той легкости, с которой находишь оправдания горю, болезни, любым требованиям, в испуге предъявляемым другим людям. Тебе полагается найти свое место в мире, а если не нашел, мир оставит неудачу без внимания и поставит тебя на то место, которое считает твоим. Даже будучи истерически несчастной, Дейрдре старалась выглядеть привлекательно: ее красота таинственным образом оправдывала жалость и стремление оберегать, которые она вызывала. («Неужели точно такой, какой меня сейчас увидел Джулиан, я выглядела весь день?»)

Напряженным взглядом она встретилась с отражением своих глаз в зеркале; при таком освещении они казались мертвыми, почти бесцветными, а когда-то были неувядающими, вершиной бессмертия и синевы. Она научилась – с тех пор прошли годы – не сводить глаз с собеседника после того, как заканчивала говорить; таким образом ей удавалось ограничиваться простейшими словами и наделять их красотой, смыслом или остроумием, которым каждый спешил поверить. Она умела, как пишут в книгах, «чураться восхищения», так как была настолько уверена в нем, что имела возможность выбирать. Изощренное и изысканное преклонение, с каким относятся к женщинам, наделенным очарованием и интеллектом, доставалось ей; и теперь ей казалось, что она никогда не радовалась ему, едва сознавала его.

А теперь даже эти навязчивые мысли внушали презрение; она не считала их даже трогательными; жизнь за счет тембра голоса или цвета глаз казалась обыденной блажью, не заслуживающей ничего. Многим приходится обходиться и без таких недолговечных свойств. («Но они никогда и не были исключительной причиной моего существования – не были ни в какой период моей жизни: они оставались просто… свойствами, которые я не тратила впустую. Он женился на мне не за мои глаза или голос, хотя, возможно, без их привлекательности он не обратил бы на меня внимания. Мне был обеспечен более широкий выбор, и значит, теперь у меня, возможно, меньше оправданий за то, что в выборе я ошиблась. Или больше?»)

Дороти звонила в маленький, но голосистый ручной колокольчик, который Джулиан привез ей из Женевы. Миссис Флеминг встала из-за туалетного столика, и голубой конверт упал на пол.

Почерк Дейрдре укоризненно растянулся перед ее глазами, она устало открыла письмо.

«Дорогая мамочка,

я просто уезжаю из города. Майлс везет меня в какой-то Берфорд, где мы можем побыть немного, и я все обдумаю. Я рассказала ему все, и он хочет жениться на мне немедленно – но мне, конечно, необходимо серьезно подумать, прежде чем согласиться, так что мы проведем там неделю, пока я размышляю. Майлс в самом деле ужасно добрый, а это гораздо важнее многого другого, и он жуть с каким пониманием отнесся ко всей этой истории. Конечно, это означает начать новую жизнь и полностью вычеркнуть все, что было со мной до этого, но я правда чувствую себя надежно с Майлсом, и у меня будет ребенок. Жаль, что я пропущу свадьбу Джулиана, но Джун кажется мне такой инфантильной, что честно не понимаю, зачем ему это понадобилось, и это, по-моему, важнее. Отправлю ему телеграмму. Джун меня все равно не любит, а Майлс ее уж точно не вынесет – ему нравится, когда люди интереснее, чем он, что довольно мило с его стороны. Майлс говорит, что хочет познакомиться с тобой, когда мы вернемся. Не пугайся, если он не скажет ни слова – он ужасно застенчивый, когда надо с кем-нибудь знакомиться, для него это настоящее испытание, и он терпеть этого не может. Он вообще мало говорит. Миллион раз спасибо тебе за то, что пыталась помочь.

С любовью,

Дейрдре

Папе не говори, что его чек на день рождения будет дико кстати – как раз чтобы купить мешковатую одежду для меня! Ну все, мне пора бежать к началу новой жизни».

Письмо было помечено «4 часа дня». Она убрала его обратно в конверт. Других подтверждений ее ощущениям тщетности и фиаско теперь не требовалось. Она смутно – и тупо – понимала, что попытается помешать Дейрдре угодить в очередную классическую катастрофу, и вместе с тем знала, что потерпит неудачу. Шантаж альтернативой был слишком силен, соблазн «новой жизни» – чересчур велик.

Американская мюзик-холльная фраза военных времен (откуда взялась эта фраза, она не знала)«куда же нам дальше?» вписалась в ее размышления точно, как монета в прорезь автомата, который пуст, так как ответа она не знала. Желание вернуться, удалиться в знакомую жизнь, было на редкость сильным. Но она жила и потому не могла избавиться от страстного притяжения настоящего, которое всегда «сейчас» в физическом смысле.

И она сошла вниз, чтобы поужинать в одиночестве.

Если бы она в то время знала, как найти человека, который так напугал ее на вечеринке у Лейлы, она бросилась бы к нему. Но она не знала.

Дороти убрала со стола второй прибор.

Моя новая жизнь, подумала она, и села за стол.

– Дело обстоит проще некуда. Все, что от тебя требуется, – встретить меня в 7:38 на Юстонском вокзале.

Так сказал мистер Флеминг накануне вечером в междугороднем телефонном разговоре, позвонив неизвестно откуда. И вправду, если уж на то пошло, что может быть проще? В мире, охваченном войной, педантично перемалывающей обширные города до состояния чрезвычайно мелких; с оставшимися позади такими катастрофами, как Сингапур и Дюнкерк; с такими достижениями управления и духа, как «пятая колонна» во Франции или битва Королевских ВВС за Великобританию; с повсеместными перебросками мужчин, женщин и детей в более или менее опасные места согласно требованиям масштабной ситуации; со стремительными взлетами и падениями стоимости жизни, словно на взбесившейся фондовой бирже, – какая-то встреча поезда казалась почти бессмысленно простой. Миссис Флеминг надела через плечо сумку с противогазом, порылась в другой сумке в поисках фонарика и отправилась встречать поезд в 7:38.

В Холленд-Парке она поймала такси. Он, конечно, подразумевал, что она встретит его на машине, но даже представить себе не мог, что бензина, выданного по карточкам, даже близко не хватит на поездку из Кента и обратно. Это вызовет его недовольство, объяснения лишь усилят раздражение. Он бы, размышляла она, пожалуй, предпочел, чтобы машина взорвалась, но не заглохла из-за нехватки топлива. Худшим (и очень показательным) моментом в ее существовании в военное время была невозможность эффективно справиться даже с таким незначительным, но непредвиденным обстоятельством, как междугородний звонок мужа. Их дом в Тентердене в настоящее время вмещал Дейрдре, девочку, которую подселили к ним в войну, трех выздоравливающих морских офицеров, в том числе одного с сильной контузией, мать из разбомбленного дома и ее перепуганное и грязное семейство из трех человек и Дороти, с точки зрения которой даже вереница молодых поклонников-инвалидов не возмещала ужаса жизни в этой стране. Еще у них жила шикарная, угрюмая и в целом анекдотичная дружинница Женской земледельческой армии. Все эти несовместимые, в разной степени несчастные люди представляли собой непредвиденные обстоятельства того или иного рода, и, хотя принято было считать, что критические ситуации зачастую пробуждают лучшие качества во всех людях и в особенности, как постоянно утверждала британская пресса, – в британцах, обычно подразумевалось, что продолжительность таких ситуаций не превышает нескольких часов или, может быть, дней. Но война длилась уже немыслимо долго, она разверзлась и раскинулась перед миссис Флеминг так же безотрадно, как старость и смерть, и все у нее в доме (кроме разве что детей) давно уже не дотягивали до новообретенной национальной черты – блистать во время кризиса.

Миссис Флеминг полагала, что миссис Фосетт, возможно, и впрямь блистала в ту ночь, когда разбомбили ее дом; и в самом деле, бедняжка, хоть и была болтлива, демонстрировала присутствие духа, в котором все же ощущалась частица смелости, но теперь, когда она лишилась и дома, и врагов-соседей, чью репутацию ей оставалось чернить лишь в воспоминаниях, и мужа, который долгие годы служил главным источником вдохновения для ее нападок и презрения («еще несколько таких, как этот, в армии – и нипочем нам войну не выиграть, разве что против недоумков!»), улетучились все остатки ее славы: деревня уже исчерпала все запасы восхищения и зависти, слушая ее историю бомбежки, и миссис Фосетт напустилась (во всех возможных отношениях) на трех своих горемычных детей, чей страх перед матерью значительно превосходил испытанный при авианалете. Миссис Фосетт скандалила с Дороти и с дружинницей и лупила своих детей так умело и дико, что, каким бы богатым ни был их опыт, им едва удавалось избежать колотушек. Она отказывалась убирать отведенную ей часть дома и выменивала пайки своих детей на сигареты. Этот ордер на постой был для нее третьим, и «мне сказали, что жить тут придется, хоть пусть какие будут условия, а они, смотрю, так себе», – как она высказалась по прибытии.

В жизни Дороти господствовал Гитлер, чему способствовал радиоприемник. По ее мнению, правительство в Англии отсутствовало как таковое: все было так скверно организовано, и виноват в этом лично Гитлер. Затемнение, продуктовые карточки, нехватку мыла, бензина, топлива для бойлера, пряжи для вязания – словом, все с дьявольской изобретательностью подстроил не кто иной, как Гитлер. Дороти была глубоко убеждена, что лишь его убийство положит конец войне, и, поскольку в ее представлениях он спал в пуленепробиваемой пижаме на глубине не меньше сорока футов под землей, посещаемый только приспешниками, которых опаивали, чтобы они поддерживали его, в размышлениях Дороти насчет его возможного убийства царил вечный мрак. Как полагала миссис Флеминг, порой Дороти даже начинала сомневаться в том, что Гитлер смертен. Непрестанно слушая приемник, она заявляла о полном неверии во все, что он ей сообщал. Работала она с утра до ночи и обожала морских офицеров и детей, между которыми не делала никаких различий. Все они были неопрятны, все беспечны, все обожали шоколадную манную кашу, которую она готовила им с ревностным усердием. К дружиннице миссис Флеминг относилась с настороженностью горожанки, считая, что близость этой девушки к природе способна привести лишь к естественным для той же природы, но сомнительным (для миссис Флеминг) последствиям. Она излучала секс, все свободное время дома посвящала своей внешности и уделяла внимание исключительно мужчинам – с целеустремленной прямотой, внушающей ужас слабым выздоравливающим. Единственным, в чем сходились Дороти и миссис Фосетт, была неприязнь к Тельме. Хоть ей и приходилось вставать в шесть утра, чтобы добраться на велосипеде до своей фермы, она зачастую где-то пропадала всю ночь. Другие дружинницы недолюбливали ее. Миссис Флеминг было невероятно трудно испытывать приязнь к настолько невосприимчивому и безответственному человеку. Она вздохнула. Покинув дом даже на один вечер, она переполнилась опасениями, подкрепленными опытом. Отъезд стал подобен оттаиванию скованного морозом разума до такой степени, когда начинаешь понимать, насколько глубоко он парализован – и возвращаешься в состояние заморозки.

В темноте Юстонский вокзал оказывал воздействие почти исключительно запахами: рыбы, дыма, уборных, угольной пыли, пота, мазута, свеженапечатанной газеты, дешевых духов (гвоздики или фиалки), живности, дезинфекции и мебельной политуры. Непосредственный эффект возник, едва миссис Флеминг вышла из такси, и был настолько силен, что казался почти материальным, словно завеса тумана, и ей казалось, что стоит протянуть руку, и она коснется ее, а если внезапная вспышка фонарика осветит ее руку, окажется, что в нее таинственным образом глубоко въелась копоть.

Таксист отказался ждать, и она отправилась на поиски поезда, на котором приехал муж. В здании вокзала она заметила, насколько вокруг шумно: обширное скопление резких и негармоничных звуков – оркестровка необратимости, отбытия (так как поначалу она не сумела выявить никаких признаков прибытия); хлопали двери, взвивались свистки, слышались крики, створки выхода на перрон лязгнули, открываясь и пропуская багажный грузовичок, и снова лязгнули, закрывшись; бесконечный поезд бесконечно убегал из мутного приглушенного света в темноту, оставляя за собой бесплотный пригородный голос, объявляющий место его назначения в неисправный микрофон.

Она разыскала табло со сведениями о прибытии и обнаружила, что поезд ее мужа все еще довольно далеко от Лондона и опаздывает уже на сорок минут. Таксист ни за что не согласился бы простаивать так долго. Она отправилась на поиски кофе.

Буфет был переполнен. Стоя у прилавка с мраморной крышкой, блестящей от бесчисленных влажных и липких кругов там, где ставили мокрые стаканы, она ждала кофе, зная, что пить его будет невозможно. Рядом с ней была выставлена под стеклянным колпаком серебряная трехъярусная ваза-подставка. Ее спросили, не желает ли она что-нибудь из еды. Сэндвичи со свеклой и фигурная выпечка в виде бомбочек (корнуолльские пирожки) были выставлены на очаровательных бумажных салфеточках с кружевными каемками. Свекла между толстыми кусками хлеба поблескивала с глухим раздражением аллигаторовых глаз. Съесть ей ничего не захотелось.

Так или иначе, размышляла она, дом в Кенте обеспечил вполне надежное пристанище для Дейрдре и Джулиана на время каникул. Ее муж хотел отправить их в Америку или Канаду и даже все уже уладил, а затем вместе с ней встретился с детьми, и она, стыдясь своей потребности в обществе детей, чуть не поддалась ему, чтобы они были в безопасности, как следует накормлены, окружены заботой и вдобавок повидали мир. Но за неделю до того ей представился случай сопровождать подругу, которая провожала своих детей в Канаду, и этот опыт стал мучительным и незабываемым, обрывками возвращаясь к ней всякий раз, едва она оказывалась на вокзале… Родителям пришлось уговаривать детей войти в вагон, один маленький мальчик все спрашивал:

– А это надолго?

– Нет-нет, совсем ненадолго.

– До Рождества?

– Там видно будет, но это точно ненадолго.

– Тебе понравится, – уверял отец мальчика, и ребенок вдруг понял, что родители лгут, что время никак не зависит от них троих: он не расплакался, но молча смотрел на них с беспомощным горем и обидой, пока поезд не тронулся.

Одну малышку сопровождающей пришлось силой отрывать от ее матери и уносить в вагон рыдающую от горького открытия тоски по дому.

– Она же говорила, что довольна. Говорила, что хочет уехать, – твердила ее мать. Ее уверяли, что ребенок забудет, что успокоится прежде, чем они успеют доехать до Ливерпуля, а тем временем девочка все кричала и кричала, что хочет домой – она не хотела, не хотела…

Когда поезд скрылся из виду, мать девочки наклонилась, держась за багажный грузовичок, и ее бурно вырвало.

Были и те, кто ожесточился и приобрел стойкость, кому говорили, что нельзя бояться школы и темноты, нельзя плакать. Они прощались и заходили в вагон, как вымуштрованные солдатики, незаметно нащупывающие в кармане носовые платки или крепко прижимающие к себе своих мишек и кукол. И конечно, многим происходящее казалось веселым и захватывающим. Это их родители потом падали в обморок или уходили, повторяя друг другу ту же ложь, которой другие родители пичкали детей. Это ненадолго. В сущности, так будет гораздо лучше…

Как бы там ни было, Дейрдре осталась с ней. И Джулиан продолжил учебу в подготовительной школе, которую окончил к Рождеству. Каникулы он провел с ней. Упорядоченность, которую привносили школьные семестры и каникулы, как ни странно, служила ей утешением в нынешней жизни. Она помогала оправдывать однообразие повседневных мелочных забот (что же нам, скажите на милость, съесть на обед? Почему комитет по ГСМ вообще не отвечает на письма? и т. п.), утешала в состоянии постепенной потери упорядоченности иного рода – зыбких, но непростых отношений, которые установились в Лондоне между ней и мужем, а теперь заметно ослабевали. Она все реже и реже виделась с ним, поэтому во время кратких нерегулярных встреч вроде той, которой она ждала сейчас, он казался и чужим, и знакомым в совершенно неверной пропорции. О своей работе он говорить отказывался, но она явно была на редкость изнурительной и постоянно вынуждала мотаться его по всей стране. Миссис Флеминг имела смутное представление о том, что он перемещается на бомбардировщиках и всевозможных морских судах, но не знала, почему, а он не считал нужным объяснять ей. Изредка он звонил ей, чтобы сказать, что возвращается или что с ним все в порядке, то есть просто подтверждал ее опасения, не уточняя их. То, чем он занимался, полностью поглощало его мысли, и даже в тех редких случаях, когда он приезжал в Кент, он был либо чем-то озабочен, либо откровенно скучал. Но главное, дети, в особенности Дейрдре, давали ей возможность (по крайней мере, иногда) считать собственную жизнь унылой, но не лишенной смысла: эгоистичная и скрытая паника, которая порой накатывала на нее при мысли, что ей уже недолго осталось до сорока, слегка отступала, когда она смотрела, как растет и взрослеет Дейрдре. В конце концов, что полагается делать с собственной жизнью в возрасте тридцати пяти лет? В самом деле, чем бы она занималась, если бы не война? Здесь, посреди Юстонского вокзала, в окружении самой разной военной формы цвета хаки, вообразить это было выше ее сил: оказалось, что даже вспомнить, какой была ее собственная жизнь в 1939 году, так же трудно, как переодеть всех посетителей буфета из военной одежды в штатскую. Эта довоенная жизнь самим своим названием теперь казалась пустой и неуместной мечтой, в которой досуг и удовольствие были естественным явлением. Она перестала притворяться, будто собирается пить кофе, и решила предаться ностальгии, если сумеет найти где-нибудь место, чтобы присесть.

За пределами буфета холод пробирал до костей, и ее вдруг стала страшить встреча с мужем; отсутствие ждущего такси; натянутый и ущербный разговор в ожидании его; возвращение в запустелый полузапертый дом. Теперь она уже почти жалела, что отклонила предложение Ричарда сопровождать ее, хотя причины этого отказа до сих пор казались ей вескими. Ее мужа раздражали выздоравливающие раненые en bloc[10], и он, словно образец женской логики, пропускал мимо ушей ее довод, что альтернатива им – новые миссис Фосетт.

Она отошла взглянуть на табло и обнаружила, что с него начисто исчез поезд, который она ждала. Дряхлый тип, судя по виду, страдающий несварением, работой которого было менять сведения на табло, на все ее расспросы отвечал сардонической ухмылкой, чем лишь приводил ее в бешенство, ведь было очевидно, что он слышит, о чем она спрашивает, и знает ответ. Наконец столь же дряхлый тучный носильщик сжалился над ней и сообщил, что искомый поезд прибыл несколько минут назад. «Платформа 18, вы должны еще застать его там» – подразумевалось, что ей очень повезет, если в самом деле застанет. Она бросилась к поезду, унося на себе злобный взгляд старикашки, обслуживающего табло.

Когда она подоспела, муж уже был у выхода с платформы. Он отдал свой билет и застыл неподвижно, одетый в черное пальто с бархатным воротником, в котором всегда выглядел так, словно оно ему велико, крепко вцепившийся в чемоданчик – как ей было известно, невероятно тяжелый. Похоже, он не видел, как она приблизилась, и, когда она окликнула его по имени, вскинулся и заморгал.

– А-а, – сказал он.

Едва начав объяснять про табло, она поняла, что эти объяснения ни к чему, что они выглядят глупо и бессмысленно. И она оборвала себя, сказав, что это неважно, вдруг осознав, что ей предстоит еще сказать ему, что она не на машине.

Они все еще стояли там, где встретились, а тем временем остатки толпы с поезда просачивались через выход с платформы и растворялись в темноте. Она сказала:

– Извини, привести машину я не смогла. Придется нам постараться поймать такси.

– Нет, если придется слишком стараться. Я вызову машину.

Она в удивлении обернулась к нему и увидела, что он ищет в карманах мелочь. Достал пачку пятифунтовых банкнот, и она поняла, что загадочным образом у него, как всегда, нет других денег.

– У меня есть, – сказала она, молясь, чтобы мелочь и вправду нашлась – слишком многое в их жизни удалось бы сгладить обнаружившимся у нее двухпенсовиком.

Он взял ее за руку и повел к телефонным будкам.

Два пенса у нее и вправду были, и он забрал их и вошел в будку, оставив чемодан при ней.

– Через десять минут, – объявил он, когда вышел. – Что с едой?

– Дома есть ужин.

– А какое-нибудь мясо?

– Бекон. И яйца.

– Мне нужно мясо, – высказался он. – Прихватим по дороге.

Вместе с ним она покинула вокзал, ощущая необъяснимую подавленность. Чувство страха, которое мучило ее перед встречей с мужем, не исчезло, а наоборот, усилилось. Уже три раза она проявила себя непредусмотрительной и нехозяйственной, хотя, казалось бы, в ее возрасте могла бы этого избежать.

Наконец приехала машина, про которую он сказал, что это за ними, и оказался прав. Он усадил ее, сказал что-то водителю, и тот накрыл ей колени пледом, который казался замызганным даже в темноте. Машина тронулась.

– Где же ты собираешься достать мясо? – спросила она, но получила от него резкий тычок через плед, и его укоризненные бледно-голубые глаза заблестели притворно-заговорщицки.

– Рассказывай, как у тебя дела, – заговорил он минуту спустя.

– Все в точности так, как прежде, и, пожалуй, это даже хорошо. А у тебя?

– Все в точности иначе.

– Другая работа?

– Возможно. На твоей жизни это никак не отразится, – добавил он. Этим он и не собирался утешать ее, и она чуть недовольно возразила:

– А на твоей? На твоей-то наверняка отразится.

Она почувствовала, как в темноте у него на лице внезапно возникла усмешка, потом пропала. И он сказал:

– О да, на моей жизни это может отразиться радикально.

Она сразу поняла, что он думает о смерти, и несовместимость ее нынешнего длящегося существования и его возможной загадочной смерти разбередила ее разум страстным несогласием, не давая продолжать разговор в таком духе. Думая об обширном кладбище личных отношений, она вдруг пожелала, чтобы закончился день и сон скрыл ее одиночество. Она взглянула на мужа. Он втянул голову в плечи, прячась в воротник пальто, и было слишком темно, чтобы разглядеть его лицо. Ей пришлось встряхнуться, чтобы и впредь оставаться как раз такой неподходящей компанией, как надо.

– Дейрдре все еще убеждена, что на самом деле ты шпион.

Он молчал.

– Это она Бакена начиталась.

– Я рад, что она умеет читать, – вежливо ответил он.

– Ох, Конрад, ну ты и насмешил! Конечно, читать она умеет. Ей десять.

Машина остановилась – кажется, в Сохо, но наверняка она не знала. Пока они стояли, она пришла к убеждению, что это не Сохо. Он вышел из машины и принялся стучать и звонить в узкую дверь. После длительного ожидания его впустили, дверь захлопнулась. Ее охватил нелепый испуг, что придется поддерживать разговор с шофером. Но тот сидел неподвижный и молчаливый и явно ни на что не рассчитывал. Было очень холодно. Она вспомнила, что ничего не ела с тех пор, как перехватила сэндвич у Национальной галереи, после того как днем побывала на концерте с Ричардом. А когда мы вернемся, думала она, в кухне будет лютый холод, и я так проголодаюсь, что не захочу даже мяса – но мясо ему, конечно, ни за что не раздобыть.

Узкая дверь открылась, он вышел, на мгновение она увидела за ним фигуру женщины с большим беременным животом, в рабочем халате; она смеялась или судорожно кашляла – непонятно, что с ней происходило, а потом дверь захлопнулась, и он сел рядом.

– Теперь домой, – объявил он и положил сверток на пол машины.

– Стараюсь соответствовать литературным вкусам дочери, – добавил он минуту погодя, и она поняла, что он предпринимает попытку возобновить разговор. Потом он толкнул ее и написал что-то на окне мизинцем: «Стэк». Между ними всегда существовал тайный уговор неправильно писать отдельные простые слова (с чего это началось, она не помнила), но он об этом уговоре уже давно не вспоминал. Она написала: «Хорошо: люблю Стайк» (к этому слову всегда напрашивалась заглавная буква). Он посмотрел, как она пишет, прочел написанное с предельной серьезностью и молниеносно ответил: «Стак тебе на пользу». И место на окне закончилось.

После этого до самого Кэмпден-Хилла молчание было менее напряженным.

На кухне стоял промозглый холод. Огонь погас. Большинство шкафов и полок пустовало, от этого комната с низким потолком и каменной плиткой на полу казалась еще неуютнее. Деревянные ставни на окнах не задерживали сырые сквозняки, резкий свет потолочных ламп в белых фарфоровых абажурах не оживлял помещение, лишь безжалостно демонстрировал его нежилой неуют. На стене висел календарь за 1939 год с оторванными до сентября днями – эта нарочитая деталь выглядела кинематографической.

Она принялась готовить им мясо. Ни опыта, ни кулинарного таланта у нее не имелось; ее мужу было совсем не все равно, что он ест, а сейчас она страшно устала. Этим утром она привезла из деревни овощи и приготовила их днем. Она развернула стейк. Он был огромный, а у нее не оказалось лука, и его отсутствие вдруг приобрело первостепенную важность. Если не предупредить мужа, что лука нет, ужин будет испорчен. Она направилась к подножию лестницы, ведущей из цокольного этажа и прислушалась. Возвращаясь в один из своих домов, он сразу же принимался рыскать в них повсюду – не раскладывал багаж, не уходил к себе в кабинет, не читал письма, просто занимал весь дом, а потом возобновлял свою жизнь в нем точно с того же места, на котором оставил его. Боже, она не предупредила, что Ричард приедет переночевать. Сейчас его не было в доме, но его вещи где-то здесь; Конрад наткнется на них, и тогда она пожалеет, что не сказала ему сразу. Таким было состояние ее души, работающей на низшей передаче тревоги, когда к ней вернулся муж.

– Ох, Конрад, лука нет и огонь погас. Мне очень жаль.

Он всмотрелся в нее.

– У тебя чудовищное переутомление. Иди переоденься.

– Но не могу же я и переодеваться, и готовить ужин!

– Если ты решила предложить мне альтернативу, мне было бы бесконечно предпочтительнее видеть тебя переодетой. Так и будешь стоять без дела – станет гораздо хуже. Где еда? А! – Он схватил большой нож. – Ты одна на нижнем этаже, тебе угрожает смертельно опасным оружием сравнительно незнакомый человек. Разве у тебя есть выбор?

– Никакого, – с благодарностью отозвалась она и удалилась.

Поднимаясь по лестнице, она услышала, как он бросил нож.

У себя в комнате она обнаружила свой длинный вельветовый халат, разложенный на постели, и включенный электрический камин. Она знала, что, хоть он прежде никогда этого не делал, он приготовит ужин и разожжет камин на кухне, и не для того, чтобы она чувствовала себя всего лишь непредусмотрительной и нехозяйственной. Она переоделась, уделяя всю полноту внимания деталям (он всегда утверждал, что жизнь состоит не из основ, планов, фундаментальных истин или принципов даже для одного человека и тем более для общества, а просто представляет собой великое множество деталей, бесконечно разных и совершенно не связанных друг с другом). Его самой убедительной и поразительной чертой была способность удивлять ее.

На своей гребенке она обнаружила его сухие каштановые волосы – даже их она не ожидала. Внезапно она пожалела, что не может преобразить свою внешность, чтобы вернуться к нему изменившейся до неузнаваемости. Но она, в отличие от некоторых женщин, не обладала таким талантом – таинственной способностью придать другую форму голове или иначе подчеркнуть черты лица и благодаря этому выглядеть такой, какой ранее не выглядела, – к тому же предельная простота ее внешности почти не допускала перемен, отвечающих ее требованиям.

Заканчивая переодеваться, она отступила от длинного зеркала, чтобы устроить себе нечто вроде профессионально объективного осмотра, порядок которого сложился за долгие годы этого ритуала. Высокая тонкая фигурка в переливчато-синих тонах, которые рубчатый вельвет приглушал почти до черного, уставилась на нее в ответ с серьезным и старательным любопытством; отметила темные волосы, безупречно зачесанные вверх ото лба; задержалась на секунду на изумительных глазах; помедлила на бледной бархатистой тени, лежащей на гребне скулы; засомневалась при виде слабо покачивающихся сережек из граненой стали; серьезно обдумала алый цвет губ; затем быстро пробежала взглядом по длинным темным линиям, из которых узкие и нервные белые запястья выступали, как обособленные живые существа. Она была готова.

Недавно она прочитала в одном журнале статью под названием «Сорок лет – повод для радости». Прочитала внимательно, гадая, почему сам факт достижения сорокалетия воспринимается как угроза для радости. Статья именно так и считала, но все, что удалось выяснить из нее, – что невезучим сорокалетним женщинам следует прилагать все старания, чтобы выглядеть тридцатипятилетними и не думать об этом. Ей как раз было тридцать пять; если бы не Ричард, она вообще не вспоминала бы о своем возрасте, а если и вспоминала, то просто констатировала факт как дату саму по себе, которая не имеет смысла как таковая. Она сошла вниз, к мужу.

Он развел огонь, который теперь жарко пылал, и устроился в одном из старых плетеных кресел Дороти, поставив перед собой на стол бокал. Войдя в кухню, она поняла, что он уснул, но он спал и просыпался с такой молниеносной легкостью, что это могла заметить лишь она.

– А теперь, – сказал он, – выпей большой бокал беспошлинного джина.

Она заметила, что свой чемодан он поставил на буфет.

– Что с нашим ужином?

– Сначала ты должна выпить достаточно, чтобы перестать беспокоиться о том, что не имеет значения. Я приготовил нам вкуснейший ужин.

– Ты на редкость одаренный человек, – отозвалась она, опускаясь во второе плетеное кресло с бокалом, который он подал ей.

– Мои сосуды полны свечей[11], – ответил он. Такие замечания забавляли ее, но смеха не вызывали.

– Больше никогда этого не сделаю, – помолчав, добавил он.

Он изучал ее с отрешенной серьезностью, означающей, как ей было известно, его одобрение. И мне нельзя даже бровью повести, думала она, тем более благодарить его за то, что выбрал мне одежду и согрел комнату; я должна оставаться спокойной и равнодушной ко всему, что он делает, и все будет в порядке.

– Хочу завтра утром пройтись по магазинам. Чего бы тебе хотелось?

– Мне бы серьги, – сразу же ответила она. Ему нравилось, когда какая-нибудь просьба у нее была наготове, нравилось исполнять те ее желания, которые некоторое время лежали у нее в голове на поверхности, и не нравилось, когда она отторгала материальные порывы, подобные по-детски жадному приобретательству, хотя, конечно, эта сторона их обоих – «живи и отдавай» – имела бесконечно секретные правила. Ей следовало хотеть то, что было интересно ему, и предмет ее желаний должен быть таким, чтобы он мог его дать. Она знала, что серьги будут красивыми и к лицу ей.

– И перочинный нож? – вопросительно добавила она. Перочинные ножи он обожал, владел огромной коллекцией, к которой ей нельзя было даже притронуться.

– Зачем тебе понадобился перочинный нож?

– Он был бы очень кстати, – ответила она, выказав уязвимость истины, и поняла, что лишилась всяких шансов получить перочинный нож.

Он фыркнул и допил свой джин. Фыркать он умел сценически.

– Что-то не так?

– Абсолютно ничего. Вниз по моей глотке движется прекрасный раскаленный штопор. Несколько недель джина не пил.

Он вынул блюда из духовки.

– Хорошо поработал, – заметила она, наблюдая за ним.

– Хорошо, – согласился он. – Впрочем, обольщать того, кого знаешь уже давно, гораздо утомительнее.

Раскаленный штопор внезапно ввинтился ей в основание позвоночника. Она сказала:

– Как ты додумался завернуть стейк в бумагу?

– В горячую промасленную бумагу. Не сделай я этого, он получился бы пересушенным. Это неприятное и непоправимое свойство – здравый смысл. Давай есть.

На тарелках у них лежал впечатляющий ужин.

Она спросила, что он сделал с картофелем – получилось потрясающе, а молока в доме не было.

– Не помню. Думаю, добавил какое-то спиртное. И поскольку больше я никогда не буду готовить картофельное пюре, оно просто обязано было получиться потрясающим.

– Ты выдающийся кулинар.

Он отложил нож и вилку.

– Но ты только вдумайся, – сказал он, вперив в нее взгляд с искренностью, верить в которую она не собиралась. – Осознай, насколько тебе повезло присутствовать при таких событиях. Допустим, был бы я настырным и гораздо менее способным человечком, пытался пробовать что-то новое и твердо решил уловить суть: только представь, какую картошку тебе пришлось бы вынести и как мало значило бы для тебя то, что суть я таки уловил. Делать что угодно следует не с умом, а чуть более, чем хорошо.

– С такими последствиями? – Она и смеялась, и недоумевала.

– Разумеется. И больше не делать никогда.

– Решительно с тобой не согласна, и вообще не представляю, как тогда вертелся бы мир.

Он протянул к ней руку ладонью вверх по столу.

– Моя дорогая, – сказал он, – мир будет продолжать вертеться, что бы ты ни сделала. Он сам свою ось точит. Ты и я тут совершенно ни при чем. – Он согнул пальцы, собрал их в кулак и снова распрямил.

– Не принимай всю эту историю на свой счет. Ты не имеешь к ней никакого отношения. Это не твоя вина, даже косвенно. Я буду драться потому, что ненавижу, и потому, что решил драться, а не потому, что мне кажется, что я мог бы предотвратить войну. Серьги я тебе куплю, нож – нет.

Она подала ему руку. Тогда она отчетливо ощутила, что она – его часть, может, и не та часть, которую выбрала бы она сама, но, с другой стороны, возможно, это не вопрос выбора. Мысль (она поразила ее, потому что раньше никогда не приходила в голову), что, наверное, и он не мог толком выбрать, какую именно часть его самого она составит, возникла и уравновесила их неустойчивую близость.

– Я сама куплю себе нож, – сказала она.

Он расцвел ангельской улыбкой.

– Ты выберешь ни на что не годный.

Она уже собиралась спустить ему с рук эти слова, когда хлопнула входная дверь. Господи, я же так и не сказала ему про Ричарда, подумала она. Ах, черт, как я могла забыть? А вслух сказала:

– Это Ричард Кортин, он приехал переночевать. Извини, дорогой, что забыла предупредить тебя.

Он отдернул руку. Над их головами звучали очень нерешительные шаги.

– Наверное, он сразу пойдет спать.

Шаги направлялись к лестнице, ведущей вниз, в кухню: она ошиблась. Лицо мужа уже выглядело лишенным какого бы то ни было выражения.

Когда Ричард Кортин вошел в кухню, они сидели, уставившись на еду в своих тарелках, но не ели. Он собирался только пожелать им спокойной ночи, но напряженность атмосферы оказалась настолько очевидной, что он решил не оставлять ее в таких условиях одну.

– Я только заглянул поздороваться. Добрый вечер, сэр. Должно быть, ваш поезд адски опоздал.

– Адски. – Мистер Флеминг едва шевельнул губами.

– Вы так рано вернулись, Ричард. Ужинали?

– О да, спасибо. Остальные ребята решили потом еще сходить в кино, вот я и ушел домой.

– Не любите кино? – спросил мистер Флеминг.

– Нет, не то чтобы не люблю, просто, боюсь, в настоящее время от него мне мало пользы.

Тень мелькнула на его худом ясном лице, он нарочито жизнерадостно прошел к огню.

– Вы не представляете, как холодно на улице.

– Ричард ездил на встречу, чтобы выяснить, как у него дела с глазами.

– Ну и как с ними дела?

Последовала краткая пауза, миссис Флеминг взглянула на Ричарда.

– Извините, я думал, вы спрашиваете вашу жену. Да знаете, там же ничего не говорят толком. Ничего не объясняют по существу. Пытался я уговорить одного малого заняться со мной обследованиями, но тот отказался. Говорят, если они – в смысле мои глаза, – он виновато прищурился, – если глазам не станет лучше в ближайшие месяцы, мне найдут работу на берегу. – Он прокашлялся. – Выходит, что после войны меня, видно, спишут. Обычное дело для них.

– А как у вас со всем остальным? – Невозможно было не уловить в этом вопросе едва прикрытое злорадство, но Ричард помнил о хороших манерах, даже когда они не требовались.

– Это только из-за моих глаз, сэр. Глаз и головных болей, – ответил он ровным голосом, который каким-то образом подчеркнул злорадство вопроса.

– Ну разумеется. Порой мне бывает трудновато уследить за подопечными инвалидами моей жены. – Расправляясь со стейком, он не смотрел на собеседников.

Ричард думал: «Боже, она прелестна в этом платье; вот чертов тип; мне бы кофе, и я не засну, пока мы все не устанем так, что ей не придется долго его терпеть».

Вслух он сказал:

– Надолго вы домой, сэр? Приличный вам дали отпуск?

– Дорогой мой Кортин, я ведь не морской офицер – отпусков не получаю, как на конкретный, так и на неопределенный срок.

Миссис Флеминг резко вмешалась:

– Как насчет кофе? Сварить?

– Ты не доела стейк.

– Он превосходен, Конрад, но я больше не могу съесть ни крошки.

Ричард заметил:

– Еду, которую сам готовишь, есть никогда не хочется.

– Так ведь она его не готовила. Это я. Надеюсь, вы ошеломлены?

Ричард ответил, что, безусловно, ошеломлен, и тогда мистер Флеминг мягко добавил:

– Знаете, вряд ли я доверил бы ей стейк.

– Ну, доверяешь ты мне или нет, а кофе я сварю.

– Может, исландского сыра? – Он достал его неизвестно откуда. Она покачала головой и отошла, чтобы зажечь газ под чайником.

Ричард думал: хорошо, ей тоже хочется кофе. Лучше бы я вообще не спускался к ним – нет, это эгоизм – надо было ей разрешить мне поехать на вокзал вместе с ней, она же была вымотана еще до этой поездки, и ужин явно продвигался со скрипом. О чем бы заговорить? О чем-нибудь приятном и не вызывающем возражений, хотя если ему приспичит, он возразит против чего угодно, но лучше уж пусть спорит со мной, тогда она спокойно сможет выпить кофе. Забавно, как начинаешь многое понимать, когда живешь под одной крышей с женщиной. Год назад до меня вообще не дошло бы, что происходит. Он сказал:

– Вы побывали в Рейкьявике, сэр?

Но Флеминг точно в тот же момент вдруг выпалил, обращаясь к нему:

– Вы, должно быть, на редкость опрятны!

– Да?.. – Ричард мгновенно и неизвестно почему перешел в защиту. (К чему, черт возьми, он прицепится на этот раз?)

– Не припомню, чтобы замечал в доме хоть какие-нибудь следы вашего пребывания. Это результат учебы в Дартмуте? Привычка, которую вам прививали с тринадцати лет – все в полном порядке и выше, и ниже ватерлинии соответственно обстоятельствам?

Миссис Флеминг сказала:

– Необязательно учиться в Дартмуте, чтобы быть опрятным. У вас усталый вид, Ричард. Хотите дождаться кофе или лучше пойдете спать?

– Кофе был бы очень кстати.

Черт, теперь даже болеутоляющее не принять вместе с кофе, хотя она всегда угадывает, когда начинается боль. Головные боли напоминали ему, как дети делают рыбий скелетик из листьев каштана: стоило шевельнуться, как еще одну полоску листа отрывали, начиная из-за ушей и до боковых сторон лба. Эта сбивчивая рвущая боль была настолько резкой, что, если ему вообще удавалось думать, в такие минуты всегда возникало ощущение непривычной ясности мысли. Но, возможно, просто потому, что она научила меня делать различия. Всякий раз при головных болях такого рода (случались боли еще двух разновидностей – одна была не такой сильной, другая – бесконечно сильнее) он воображал, как остается на флоте и достигает самых высот исключительно благодаря своей откровенности с людьми.

Миссис Флеминг с наигранной легкостью с воскликнула:

– Ох уж этот кофейник! Когда следишь за ним, он никак не желает закипать.

Ричард думал: да, вот и он следит за мной, но я тоже не стану закипать – это его озадачит. Он предпринял еще попытку, на этот раз выбрав ожидаемую степень остойчивости в водах Северной Атлантики старого эсминца, оснащенного новыми орудиями, – предмет, в котором, как он полагал, Флеминг разбирается неплохо. Он проявил рвение, он неподдельно заинтересовался, он был даже сносно осведомлен – когда он сам служил на судах такого класса, не возникало никаких сомнений, что им недостает вооружения, с другой стороны, один его знакомый недавно побывал на старом судне, угол бортовой качки которого достигал девяноста градусов при сильном волнении, и он не слышал, какие результаты дали последние запросы на предмет эффективности существующих испытаний на остойчивость, но, возможно, мистер Флеминг?.. Но этим он ничего не добился. Флеминг отметил, что нельзя до бесконечности оснащать новыми орудиями старые эсминцы. И тут выяснилось, что кофе готов. Какое облегчение, подумал Ричард, затем понял, что нет, никакое это не облегчение, потому что все они вновь расселись за столом.

Она сказала:

– Хорошо бы у нас был бренди.

– А у нас нет?

– Мы же переехали оттуда, где он был. Вспомни.

– И поступили очень глупо. Что ты сотворила с этим кофе?

Она изобразила жест изнеможения, но ее волосы по-прежнему лежали идеально.

– То же, что обычно. Тебе очень не понравилось?

Он залпом выпил свой кофе.

– Очень. Он был омерзителен.

Она попробовала свой.

– Такой горячий, что вкуса я не чувствую.

– Ну так пей быстрее, пока не почувствовала.

Ричард отпил немного и обжег язык.

– По-моему, отличный кофе, – сказал он.

Острая боль от ожога стала облегчением, отвлекла от другой, рвущей голову на неровные ленты. Вечер почти закончился, думал он, а я, несмотря на все попытки, так ничего и не достиг.

Вечер закончился. На лестнице Флеминг остановился, взглянул на остальных сверху вниз и спросил:

– Ричард знает, где ему спать?

– Знает, конечно.

– Я на верхнем этаже.

– Сразу спускайтесь, если вдруг налет.

Она произнесла это так, что он понял: ей известно, что у него болит голова, и ощущение уюта и защищенности, которое ее осведомленность и заботы всегда рождали в нем, остановило его, пока остальные продолжали подниматься.

Они дождались его на лестничной площадке возле своей спальни.

Он пожелал им спокойной ночи и один взошел по ступенькам последнего лестничного марша в мансарду, где спали дети. Нет ничего такого, чего я не сделал бы для нее, думал он, желая сделать что угодно. У него и в мыслях не было, что сделать он не смог бы ничего.

Миссис Флеминг опустилась на банкетку перед своим туалетным столиком. От усталости и мрачных предчувствий она растеряла все слова. Злиться ни на Ричарда, ни на Конрада не имело смысла: оба воспринимали друг друга строго на своих условиях, в связи с собой и с ней. Она уже привыкла начинать и заканчивать день в одиночестве, и понимание, что на остаток вечера, пока сон не принесет избавление одному из них или обоим (а сон, как ей было прекрасно известно, – непростое достижение в подобных условиях), она попала в ловушку, усиливало ее нервное возбуждение. Она решила продержаться, действуя по-своему, с добродушной бравадой; наученная долгим опытом, она знала, что сделать вид, будто ничего не было, не получится, и предпочитала не оттягивать неизбежное до того момента, когда они продолжат путь в вечность после того, как погаснет свет. Но он опередил ее.

– Как же неприятна мне эта молодежь. Их самодовольная уверенность в том, что их инфантильной зависимости будут потакать. Их полное отсутствие самодостаточности. Их решимость оправдать катастрофические последствия их легкомысленного любопытства. Их жажда повального одобрения, их непоследовательность, их бессмысленные требования – они разбирают на детали одни часы за другими и ждут, когда кто-нибудь их починит или заменит, их неспособность извлекать пользу из чужого опыта и отказ приобретать собственный опыт хоть в чем-нибудь. Их презрение к сдержанности, их непрестанные поиски того, перед кем можно похвалиться и отделаться от него, их дерзкая и непоколебимая уверенность, что всякий раз, когда они обжигаются, первый в истории, их абсурдная вера в то, что каждый из них Адам, первый новый представитель их вида, великолепный своей уникальностью, тогда как на самом деле он всего лишь еще один жалкий винтик, такой же, как все сошедшие со станка. Их вера в свою незаменимость, их ничтожная мудрость и колоссальная нетерпеливость… – Он умолк.

– И? – подала голос она. – Продолжай.

– Ни к чему: я уже разделся. Не нравится мне этот юнец.

– И мне теперь ни к чему напоминать, что он всего лишь молод.

– Совершенно. Ни к чему тебе вообще что-нибудь говорить. Что, – или мне следовало сказать «кто» – в тебя вселился, если ты все так неудачно спланировала?

– Ничего я не планировала, – сказала она.

Он схватил флакон своего лосьона для волос и яростно встряхнул его.

– Я не стану проводить вечера с тобой в атмосфере детской спальни по Фрейду. Как и играть в этой инфантильной итальянской опере-буфф. Не хватает только подагры и чуть больше денег у меня, да еще нескольких дверей на кухне, и сходство будет полным.

Она расколола волосы и теперь, укладывая серьги в их потертое бархатное ложе, думала об утомительной необходимости раздевания. В таких условиях раздеваться ей было ненавистно; казалось, она становится все более уязвимой и в буквальном смысле тонкокожей, в то время как он всегда умудрялся следовать даже самым обыденным ритуалам, справляться с нелепыми мелкими делами вроде втирания лосьона в волосы и при этом владеть любой ситуацией, какую бы он в этот момент ни создавал.

– Тебе следовало быть более разборчивой в своей потребности в лести. Или, если это выше твоих сил, избирательнее распределять время.

Она услышала собственный ответ:

– Я думала, Ричард ушел на весь вечер. И вообще, какое это имеет значение!

– Девяносто процентов своего времени ты проводишь с детьми, инвалидами, болванами и животными. Что станет с твоим мышлением!

– Мне казалось, большинство мужчин одобряют подобную компанию для женщин!

– Ты так настойчиво стремишься примкнуть к большинству женщин, что забываешь о том, кто я. Если бы ты отослала детей, согласно уговору, сейчас ты могла бы вести интеллектуальную жизнь.

– Мне казалось, ты советовал не принимать войну на свой счет! – Почти опасаясь получить преимущество, она круто обернулась на банкетке и продолжала: – Конрад, как же мне это не по душе. И дело не просто в том, что этот вечер раздражает тебя, – тогда в чем же?

– В этих юнцах с их упрямой и навязчивой преданностью, постоянно представляющих тебя мне в том свете, который я нахожу непривлекательным. Они достигли возраста, когда способны усматривать романтическое вдохновение не только в своих матерях и няньках, а я вынужден с этим мириться.

– Если бы их восприятие меня в каком-либо ином свете поощрялось, жизнь в Кенте стала бы невозможной.

– Вот именно. Вот что получается, когда хоронишь себя в Кенте. Ради связей следует путешествовать. Взять хотя бы Марсель.

– А что с Марселем?

Ей показалось, что вся кровь в ней замерла, а затем ринулась вперед, чтобы наверстать упущенное, и она повторила:

– А что с Марселем?

Он расчесывал волосы, но перестал, чтобы задумчиво ответить:

– Разве не странно – пока связи продолжаются, о них безусловно есть что сказать, но нельзя, а когда заканчиваются, что бы ни говорили, это уже не имеет значения, вот и не говорят.

Радуясь обобщенному ответу, она заметила:

– Есть же стихи.

– Стихи?

– Люди пишут их, когда влюблены.

– Дорогая моя, сколько же лет прошло с тех пор, как ты влюблялась! Теперь пользуются телефоном. Или этот юнец пишет тебе стихи?

– Стихи он пишет, но я их никогда не видела. Нет, полагаю, все они о море.

– А я чертовски уверен, что нет. У него скверно выходит все, что он делает?

– Ты так часто хмыкаешь, будто то и дело выдыхаешь. Никого на дух не переносишь. Такое… такое занудство с твоей стороны!

Ей удалось раздеться, и теперь она ушла в примыкающую к их спальне ванную и закрылась там. Он умел довести ее до безнадежной злости на себя и на него. Зачем она только сказала ему, что Ричард пишет стихи? Зачем дала ему такой повод? Бедный Ричард – флот, в котором вся его жизнь, по всей вероятности, вычеркнет его из своей жизни. Она знала, что Ричард смотрит в будущее с чувством сродни панике: он просто видел, что все его умения, все знания, звание отняты у него, и представить себе не мог, чем все это заменить. Когда однажды она яростно напустилась на армейское начальство, способное на такую жестокость, он немедленно принялся возражать ей и поддерживать любое решение, которое они сочтут нужным принять. «Понимаете, – серьезно доказывал он, – в этом их сила. Ни в коем случае не держать у себя тех, кто хоть чем-нибудь хуже, чем я был прежде. Именно это вызывает… ну, гордость, что ли». Ему часто снились кошмары, в которых он безуспешно пытался продавать пылесосы или стиральные машины, и иногда, говорил он, товар, который он продавал, уменьшался в размерах с каждой новой неудачей, так что и неудачи казались меньше, но воспринимались тяжелее, потому что ведь продавать мелочь должно быть проще. Всю жизнь им командовали; сами направления его инициативы были расписаны: даже если он сомневался в решениях, принятых за него и обязательных к исполнению, он все равно следовал им любой ценой, с обезличенной преданностью, не требующей ни награды, ни даже какого-либо признания, кроме позволения продолжать службу. Ей вспомнилось, как один из товарищей-офицеров, приезжавших в Кент проведать его, рассказывал: когда они, после многочасовых поисков найдя Ричарда и вытащив его из воды, замерзшего и незрячего, потому что к тому времени он ослеп, спросили, как он, он ответил только, что «влип по самые глаза», и засмеялся. И все засмеялись в ответ, и лишь когда ему протянули фляжку с виски, стало ясно, что он ее не видит. Ну а теперь он снова видел – возможно, его не выгонят. Она помолилась о том, чтобы Королевский флот позволил ему и дальше рисковать жизнью на службе, и вернулась в спальню.

Ее муж лежал в постели, читая Донна.

– Тебе надо больше духов, – заметил он.

Она взглянула на флакон: тот был наполовину пуст.

– В смысле прямо сейчас.

Она строптиво села на постель, халат обтянул плечи. Он отложил книгу, принес флакон и встал над ней.

– Я слишком устала, чтобы об этом беспокоиться.

– Я побеспокоюсь за тебя, – сказал он и сразу добавил: – Ложись.

Его руки утешали – в отличие от глаз, которые смотрели на нее в упор с ласковой и чуть насмешливой отчужденностью.

– Ты как садовник, опрыскивающий свой любимый розовый куст.

– Хороший садовник опрыскивает все свои розовые кусты, – откликнулся он и добавил: – Мало кто умеет избегать галантности так, как я. Видишь ли, я берегу силы, чтобы подогревать твой пыл.

– Ясно, – сказала она, не чувствуя ничего.

Он брызнул немного духов на угол ее подушки и отнес флакон на место.

– Вот так. Хочу, чтобы ты наслаждалась всеми благами своей жизни. Теперь у тебя появится слабый отголосок твоего запаха.

– Много, наверное, этих кустов – целые ряды, – сонно пробормотала она. Это ее не очень беспокоило. Он оказывал на нее гипнотическое воздействие: когда он задавался целью успокоить ее, она успокаивалась почти мгновенно. – Наверное, потому, что ты так редко делаешь это, – сказала она вслух и сообразила, что он не поймет, о чем она. – На контрасте, – добавила она, как будто это все объясняло. Она услышала, как он усмехнулся, выключая свет, а потом вспышка любопытства побудила ее спросить, чему он смеялся.

– Вспомнилось, как ты прибегала в постель и от тебя сладко несло зубной пастой. Давным-давно.

– Это было нелепо?

– Это было просто очаровательно. Как мало ты знала! Как мало тебя заботило! Даже не знаю, что сильнее пленяло меня.

Он уже лег рядом и теперь тянулся через нее к лампе с другой стороны. Нащупав выключатель, он помедлил, глядя на нее сверху с серьезным, почти одержимым выражением.

– Я был невероятно влюблен в тебя – когда-то.

– Давным-давно.

Ей казалось, что она улыбается, но это было не так.

– Подробнее я вспоминаю в темноте, – сказал он и сделал в комнате темно.

Он не говорил с ней, что усиливало их анонимность, но она узнавала его руки, преодолевающие привычное сопротивление ее разума до того момента, когда она, не сознавая этого, не чувствуя ни любви, ни нежности, поцеловала его. Ответа на поцелуй не было – она взмолилась бы и умерла за него, но оказалось, что уже нет времени, чтобы его терять или тратить: ее рот был закрыт, она перестала быть одна.

Прилив, который столько часов нарастал, бурлил, подползал к наивысшей точке, стремился к ней со всей силой своей нерешительности, теперь яростно отхлынул, унося ее в спешащем мраке к широкому руслу, где разделенные тела затихли в удовлетворенном молчании.

Ей показалось, что в этом молчании он произнес:

– И этого тоже больше не сделаю никогда.

Но ее уже слишком далеко отнесло от него в дремоту.

Положение дел вот уже который день неуклонно ухудшалось. И то, что они проделали путь из Англии по самому пеклу, с двумя детьми, с няней, неимоверным обилием багажа до виллы, которую сняли вместе с Толбэтами вслепую; то, что эта вилла, ко всеобщему удивлению, обладала всеми преимуществами живописности и комфорта, страстно перечисленными в нескольких письмах, которые агент нечаянно написал по-английски; то, что детей почти не укачивало и они не мучились от потницы и поноса, а их няню до сих пор настиг лишь один из обычных для нее приступов разлития желчи; то, что они не рассорились с Толбэтами и все дружно согласились на Сен-Тропе, уже переставало иметь значение. Подобно солнцу, которое сияло с мягкой неутомимой решимостью, насыщая море ослепительно блистающей силой, высушивая волосы, впитываясь в тело, мерцало, золотило, обесцвечивало, обжигало, пронизывало, усиливало освещение и согревало атмосферу, преобладало в колорите, запахах и почти всех звуках, кроме стрекота цикад, который казался самим метрономом, лихорадочно работающим механизмом зноя: подобно этой полновластной стихии, в поисках которой они приехали в такую даль, скука мистера Флеминга, до сих пор успешно избегаемая ими, охватила всю компанию и начала распространяться и липнуть ко всему, чего касались они. Разумеется, остальные этого не сознавали, но для миссис Флеминг это чувство ожило настолько остро и разрасталось так быстро, что, казалось ей, в конце концов непременно уничтожит их всех. Предстояло еще десять дней отпуска, четырнадцать уже было потрачено. Некоторые люди в буквальном смысле тратят отпускные дни, думала она, и он один из них.

Поначалу все шло не так уж плохо. К моменту приезда он совсем вымотался, и сочетание усталости и смены обстановки всецело захватило его заботами о собственном теле. Но он спал так неистово, купался, ел и пил с таким придирчивым научным вниманием к восстановлению собственных сил, что теперь его потянуло на какие-нибудь вдохновляющие впечатления. Муж Лейлы наводил на него скуку; Лейла, которая иногда забавляла его, была беременна; сама миссис Флеминг надоела ему (само собой), а с детьми он скучал всегда, как он сам говорил, – начиная с девяти месяцев до их рождения. И вот теперь он был занят тем, что начинал поддаваться скуке, которую нагонял на него Сен-Тропе: ему надоели пляжи, приелся весь местный кулинарный репертуар, восхитительных vin du pays он выпил столько, что в любой момент, как она знала, мог угрюмо перейти на кипяченую воду; он методично исчерпал все возможные темы для разговора; заявлял, что батончики «Пингвин» в зеленой обертке одинаковы внутри и снаружи и это нечестно; даже злился на солнце, которое, как он начинал утверждать, все чрезмерно упрощало. Ни с ней, ни с остальными он не ссорился. Просто не позволял им развлекать его и в то же время ясно давал понять, что развлекаться ему насущно необходимо.

Она полагала, что случившееся – ее вина, подразумевая под этим свою ответственность за их пребывание в Сен-Тропе с детьми и с Толбэтами. Отдых планировался за несколько месяцев: ей хотелось свозить детей за границу, Толбэты с благодарностью поддержали план, избавляющий их от необходимости оставаться наедине друг с другом, и поначалу она не особо задумывалась о том, будет Конрад сопровождать их или нет.

Но предыдущие три месяца выдались на редкость трудными, и под непредвиденным давлением яростной и внутренне неконтролируемой ревности она поддалась пресному удовольствию управления внешними событиями: добилась от него согласия составить им компанию, а потом лишила возможности достойным образом уклониться от исполнения этого обещания. В итоге она была совершенно несчастна, и открытие, что ей понадобилось целых тридцать лет, чтобы как следует уяснить: ничто не имеет смысла, если кто-то строит козни, пусть даже на волосок смещает что-либо характерное путем обмана или манипуляции, преследовало ее при здешнем ярком солнце так же неотступно, как другое, прежнее открытие – пыльными летними вечерами в Лондоне.

Разумеется, она знала, что он не верен ей, но раньше она считала его романы настолько мимолетными и спонтанными, что серьезного воздействия на ее жизнь с ним они не оказывали. Теперь же ее не покидали мучительные сомнения. Она размышляла о том, что обычно летом, когда она увозила детей в Кент на каникулы, он появлялся там нерегулярно и что ее решение остаться в этом году в Лондоне, пока в загородном доме проводят электричество, вызвало у него глубокое раздражение. Он тут же начал реже бывать дома: она знала, что работа измотала его до такого состояния, в котором он всегда вел себя скверно, но почти сразу сама начала вести себя скверно настолько, что не смогла простить ему эту вину. Она бывала одна в опере, где однажды вечером увидела его в ложе вместе с умопомрачительно красивой молодой женщиной. После этого она ждала его в гостиной до двух часов ночи и с помощью вечернего наряда, слез и позднего часа вынудила сорваться на ней. Он начал со спокойных объяснений, что вся эта сцена ужасно старомодна и что если бы она почаще посещала оперу, то знала бы, насколько катастрофическими неизменно оказываются последствия таких поступков, как этот; но, когда эти замечания вызвали у нее поток опрометчивых и шаблонных обвинений, он сделался опасным: искренне соглашался с ней, игнорировал ее слезы и завершил разговор на обескураживающей ноте – мол, есть только два типа людей: те, кто ведет разную жизнь с одними и теми же супругами, и те, чья жизнь одинакова с разными; как он отметил, на это замечание ей вряд ли найдется что возразить, ведь она так безупречно создала ситуацию, спровоцировавшую его.

У нее сложилось впечатление, будто оснований для скверного поведения у нее ровно столько, чтобы это поведение выглядело недопустимым. Во время последовавшей недели молчания она перестала бывать в опере. Когда прошла неделя и он вернулся в дом на Кэмпден-Хилл-сквер, она ни о чем не стала спрашивать, и он не рассказал ей правды: они не пытались сблизиться, и она в отчаянии терзалась мыслью, неужели в свои тридцать лет утратила привлекательность. За ужином, который Толбэты устроили для обсуждения отпуска, она сумела придать его молчанию вид согласия присоединиться к ним, и вот теперь все они находились здесь…

День был в разгаре, она лежала голая под простыней, неспящая и страшно одинокая. Ставни были закрыты, в комнате царила темнота. Свет лампы ей не нравился, а когда она ранее, как делала обычно, открыла ставни, дневной свет ослепил ее, как бывало почти всегда, и в комнате мгновенно стало душно.

Все утро они купались и загорали, а теперь им всем полагалось вздремнуть – «устроить старую добрую сиесту», как говорил каждый день Дон Толбэт. Он спал на террасе, закрыв лицо континентальным выпуском «Дейли мейл», а Лейла проводила часы в их спальне в состоянии осоловелого ступора. Дети спали крепко, как нарезвившиеся щенята, в то время как их няня исписывала листы бумаги оттенка фиалок перьевой ручкой с почты (откуда у нее только берутся слова, гадала миссис Флеминг: обычно при описании любого предмета она ограничивалась прилагательными «хороший» и «нехороший», любого человека – «приятный» или «неприятный»).

А он – чем занимался он? Зачастую выбирал эти знойные часы, чтобы в одиночестве загорать в саду или на пляже, и возвращался к пяти, чтобы принять душ – явно освеженный, зарядившийся от солнца и тишины. После душа пил много местного абсента или пастиса, которые у себя на родине оказались настолько крепкими, что она вообще не решалась пить их; и, когда его взгляд приобретал остроту под влиянием спиртного, он становился невероятно забавным и при этом оказывался настолько выше понимания Толбэтов, что она постоянно и беспомощно разрывалась между желанием повеселиться и не допустить, чтобы из этого веселья были исключены Толбэты. Конечно, эта интеллектуальная клоунада была неизменно показной: в присутствии Толбэтов она находилась ближе к нему – как минимум в первом ряду благодарной публики; но, когда они оставались вдвоем, представление заканчивалось, огни гасли, и она не понимала, в каком она теперь положении. Она старалась сохранять спокойствие и терпение, но их праздность и климат не способствовали ни тому, ни другому намерению. Страсти будут кипеть здесь, думала она, ворочаясь в поисках прохладного местечка на простыне, – бурные и бессмысленные, как местные грозы. Очень часто, не меньше двух раз в день, она решала поговорить с ним, но так боялась совершить очередное отчаянное безумство, как в Лондоне, что не смела даже пытаться. Каждый день и в особенности каждый полдень она думала, что, если он займется с ней любовью, они смогут поговорить, но когда проходила каждая ночь и в особенности каждый полдень, а он так этого и не делал, она представляла себе, как сопротивляется ему все упорнее и упорнее – до тех пор, пока ему, чтобы добиться ее, не придется всецело ее захотеть. Так мираж его влечения к ней мерцал перед ее мысленным взором, исчезая каждую ночь вместе с солнцем и возвращаясь каждый день в пустыне этих длинных, одиноких полуденных часов, пока ее тело лежало, растянувшись на постели, а мысли тянулись, чтобы заглянуть за бесконечные, выжженные солнцем часы в ту минуту, когда он наконец явится принимать душ. И наконец она терпела поражение; день за днем, едва он входил в комнату, она понимала, что положение не изменилось и, следовательно, нелогичным образом ухудшилось. Порой она думала, что ненавидит его, порой – что любит его слишком сильно и зачахнет и умрет, испытав личное потрясение от его равнодушия. Вечно она цеплялась за него и за себя; была не в силах воспринимать свои эмоции как абстрактные идеи любви, желания или равнодушия – их не удавалось перевести никакими другими понятиями, – как будто она, отгоняя ревнивые образы женщины из оперы, избавилась от целого мира возможностей, не оставив им ничего, кроме друг друга. Она отгораживалась частоколом от нападок унижения, и каждый день, когда она заново делала одно и то же открытие, нападки и ее попытки отразить их развивались с пугающе одинаковой эффективностью, словно речь шла о средствах ведения войны, разработанных противостоять одно другому.

Каждый день, сделав все то же открытие, она, пока он принимал душ, вставала и одевалась на вечер со страстным вниманием, доходящим до фанатизма. Со своих длинных густых волос она смывала соль ежедневно; ее кожа покрылась ровным золотистым загаром, который постепенно темнел, позволяя носить все более бледные цвета, и теперь в любой момент могла достичь окончательного контраста с белым. Гармонии такого рода учил ее он – не носить белый, пока ее кожа не приобретет оттенок, идеально предназначенный для сочетания с ним.

Она взглянула на часы, слабо светящиеся в полутьме. Без двадцати пять. Вяло задумалась, не встать ли с жаркой постели и не принять ли душ, когда услышала вдалеке решительный щелчок закрывшейся двери. Вскочив, она открыла одну ставню. Притворяться спящей ей не хотелось, но мысль о том, что он войдет в комнату и застанет ее бодрствующей в темноте, казалась невыносимой.

Когда он вошел, она расчесывала волосы, свесив голову сбоку от кровати, чтобы делать длинные взмахи рукой.

Минуту он наблюдал за ней, потом сказал:

– А египтяне полировали свои шелком.

– Значит, у египтян было кому их полировать, – ответила она, продолжая расчесываться. Она ждала, когда он выдвинет еще какое-нибудь причудливое утверждение о волосах – кажется, он как раз был в подходящем настроении, но он продолжал молча заправлять свою перьевую ручку. Напряжение, вызванное нежеланием оставаться одной, ослабевало и мягко распадалось в ней – она ощущала чудесную внезапную умиротворенность, наблюдая, с какой сосредоточенной аккуратностью он обращается с ручкой. Она отложила щетку, чтобы провести по волосам рукой – для того чтобы, если через минуту их коснется он, сразу же понять, что это его ладонь.

Он сказал:

– Хочешь принять душ?

– Вечером – пожалуй. В свое время. – Она вытягивалась на постели, пока ощущение благополучия не распространилось по телу до самых ступней. – Долго же ты возишься со своей ручкой, – более прозрачных намеков, чтобы привлечь его внимание, она еще никогда не делала.

– Со всеми тремя ручками, – уточнил он, – а потом приду поговорить с тобой.

Схватив щетку, она вновь стала расчесывать волосы. Но говорить он начал там же, где стоял.

– Человек женится либо на женщине, которая постепенно оттачивает, усиливает, приукрашивает чрезмерно свою внешность, – либо на женщине, до краев полной такой красотой, которая переливается и рассеивается, размывается и распыляется до тех пор, пока от нее не останется не статичный образ в любой момент времени, а просто обширный ряд впечатлений – даже спящая она выглядит не самой собой, а кем-то, кто был похож на нее спящую. Первое желательно в интеллектуальном и эстетическом отношении: ее мужчина может наблюдать, как она становится чем-то большим, чем он надеялся вначале; вот только это было в начале, а в конце он больше этого не желает. Второе вечно ускользает, вечно удручает, завораживает отсутствием контраста, сводит с ума, ведь ничто так и не достигается. Есть просто выбор между женщиной со скелетом, стержнем, структурной личностью, чтобы носить ее, и существом из света, цвета и тени, наслаждение которым требует напряжения всех чувств, чей характер настолько испещрен возможностью женственности, что не поддается определению; той, что посрамит интеллект и даст отпор желанию красоты, но всегда будет подсознательно подчеркивать разницу между мужчинами, которых привлекает, и собой – самое отрадное очарование, ведь оно обеспечивает структуру для социального и эротического поведения. Незачем делать вид, будто относишься к ней так, как к другому мужчине. Ей нечего беречь, ведь она не в состоянии сберечь свою молодость; она может выдержать ухаживания, замужества, изнасилование, поскольку вряд ли отчетливо представит себе альтернативу. Она не станет мучить себя строгими требованиями интеллектуального романтизма – не будет связывать одно с другим, кроме разве что случаев, когда позволит себе такой разгул нелогичности, что это даже забавно. Увидев ее впервые после десяти лет замужества, люди невольно зададутся вопросом, почему он вообще женился на ней…

– …В то время как о женщине иного рода многозначительно говорят, что вполне понимают, почему он на ней женился.

Он вскинул голову.

– Именно так они и говорят.

– Но неужели ты и вправду считаешь, что существует всего два типа женщин?

– Всего два, на которых мне следует жениться. Я всегда говорю о себе. Чужие мнения настолько скучны, что я недостаточно осведомлен о них, чтобы обсуждать, – он положил свои ручки на туалетный столик. – Видишь ли, ты не спросила, к какому типу принадлежишь ты.

– Не спросила, потому что знаю.

– Ты не спросила, потому что хочешь, чтобы я тебе объяснил. Женщина, принадлежащая ко второму типу, спросила бы, подумав, что мне хочется ей объяснить.

Он высунулся в окно, чтобы закрепить ставню, медленно начинавшую закрываться, и добавил:

– Завтра я еду в Париж. Самолетом из Марселя.

Она сдержала слабый возглас изумления и отчаяния, взяла гребень и сказала:

– Глупо было заправлять все ручки. В самолете они начнут подтекать.

– Я думал, может, ты отвезешь меня туда на машине.

С едва заметным жестом равнодушия она разглядывала гребень.

– Из Мариньяна самолет вылетает около семи. Тебе придется переночевать в Марселе. Ты не против? Если против, я уеду сам и пришлю машину обратно с кем-нибудь.

Его обеспокоенность тем, как она относится к просьбе, ожесточила ее, усилила притворное равнодушие. Она сказала:

– Но ведь Ницца ближе. Почему бы тебе не улететь оттуда?

– Я предпочитаю Марсель. И поездку на машине.

– Ты вернешься?

– Нет. – Он сел в ногах кровати. – Я вообще не хотел приезжать сюда. Ты знаешь об этом. Мысль о том, что придется провести с Толбэтами хотя бы один вечер, ужасает меня. Работать в нудной обстановке я готов, но отдыхать в ней не стану даже пытаться. А тебе, по всей видимости, она нравится, иначе ты не решила бы приехать сюда с этими людьми с самого начала. Увидимся в Лондоне через – сколько там осталось – десять дней.

– А если бы я сказала, что хочу поехать с тобой?

– Это была бы неправда.

– Тебе-то откуда знать?

– Ты совершенно ясно дала понять, что хочешь, чтобы я остался здесь с тобой. А я только что так же ясно дал понять, что хочу уехать в Париж. Тебя я с собой не приглашаю по двум причинам. Во-первых, я хочу побыть один, а во-вторых, на твоем попечении дети, у которых еще осталось десять дней каникул.

Она отложила гребень и спрятала трясущиеся ладони под простыню.

– Дорогая моя, очень часто бывает, что два совершенно разных желания двух человек невозможно совместить. И тебе придется с этим смириться, потому что я не намерен терпеть обилие компромиссов, которыми швыряют мне в лицо, словно песком. Это не устраивает ни одного из нас. Ты понимаешь?

– На все это нечего ответить. – У нее во рту все так пересохло и затвердело, что она едва смогла заговорить. Ей отчаянно хотелось, чтобы он покинул комнату, но в безумии гордости она понимала, что никогда больше ни о чем его не попросит – даже выйти отсюда. Если она скажет хоть что-нибудь, часть напряженных, сдерживаемых, обжигающих, унизительных эмоций выплеснется и затопит их, и он вдруг увидит, какая она на самом деле, и она окажется над осыпающимся краем пропасти.

Во время этой паузы он смотрел в окно, отвернувшись от нее; теперь он встал с постели.

– Ты создаешь для себя такой невозможный выбор. Вероятно, лучше было бы поплакать, – и он оставил ее.

На террасе перед ужином она объявила:

– Конраду завтра придется оставить нас: отвратительно, правда?

Толбэты согласились, что совершенно отвратительно. На самом деле они так не считали.

После ужина она зашла пожелать спокойной ночи детям, сообщила им, что он уезжает, и они сразу же спросили, уезжает ли вместе с ним и она. А когда узнали, что нет, Джулиан отозвался: «Ну, тогда ладно», но Дейрдре, лишившись такого повода для драмы, как внезапная разлука с матерью, воскликнула: «Но ты же говорила, что здесь он загорит до черноты, а теперь он не успеет!» – и разразилась рыданиями.

– Не глупи, – строго сказал ей брат. – Он же едет в Париж – это во Франции, так что там и станет черным.

И Дейрдре сразу утешилась.

Намного позднее, когда они снова встретились у себя в спальне, она прервала изощренную пытку молчанием, пообещав:

– Я… отвезу тебя в Марсель… если хочешь.

Эти слова прозвучали совсем не как уступка – как мольба.

Она сидела на краю кровати со своей стороны, босиком, убирая волосы на ночь.

Он отвел от волос ее руку и уставился на нее сверху. Внезапно выражение его лица стало безысходно печальным.

– Хорошо, – ответил он и положил ее руку к ней на колено.

На следующее утро она искупалась до кофе. Неподалеку от виллы был пляжик, подходящий для ранних купаний, но слишком неудобный, чтобы приходить туда в разгар дня – даже когда на нем набиралось с полдюжины людей, он казался тесным. В то утро компанию ей составил только большой черный лабрадор, очень дружелюбный и опытный пловец.

Было очень рано и красиво. В этом климате чувствуется самоуверенность, думала она, – в нем нет и следа бледной и трепещущей бренности английского летнего утра, красоты, которая, переведя дыхание, исчезает вместе с росой, растворяется скорее всего в любом из множества неразличимых дней. Здесь дни начинались, подобные Джульетте, чарующим сочетанием свежести и зрелости. Было прохладно, но слабая пульсация жары, сохранившаяся с вечера, не прекратилась: краски были глубокими, насыщенными, идеально сбалансированными, похоже, они не экспериментировали друг с другом, в них не было неопределенности брошенного украдкой взгляда, как у раннего утреннего света в Англии.

Она поплавала в маленькой лагуне, потом улеглась на плоском камне, на который море накатывалось с нерегулярностью ленивых запоздалых мыслей.

На самом деле она не смирилась с отъездом Конрада в Париж. С тех пор как он ей сообщил, а она потрясенно содрогнулась, с тех пор как в первый раз сдержала возглас отчаяния, с тех пор как не стала ни плакать, ни умолять, она держалась, нанизывая события одно за другим – сообщила Толбэтам, сообщила детям, слугам, наконец предложила отвезти его в Марсель: последнее потому, что знала, что он терпеть не может водить машину, и чтобы продлить время, прежде чем он наконец уедет, а еще потому, что ей хотелось нарушить невыносимое молчание и дисбаланс чувств между ними. (Однако он проделал ровно полпути навстречу ей – как всегда, этого было недостаточно – коснулся ее руки и снова отступил.) И теперь она собиралась с силами, готовилась сесть за руль, мыслила категориями «Мишлена», бензина и где они остановятся перекусить. Она старательно обходила мыслями длинный обратный путь за рулем и возвращение в Сен-Тропе еще на десять дней без него. Ночью, лежа без сна, она нарочно не шевелилась, не желая, чтобы он понял, что она не спит, пыталась справиться с иллюзиями насчет этого отпуска, понимая, что они были детскими, но не отделять их от жизни в целом, а воспринимать соразмерно, как три недели из десяти лет с Конрадом, из – сколько же это получается – двадцати лет до него. В таком выражении три недели ничего не значили. Глупо было поддаваться замысловатым мнениям, выработанным загодя: предвкушение ничего не весило, обреченное соперничать с неизбежным, впечатляющим грузом реальности. Беда в том, что сталкиваться с реальностью приходится, не зная заранее, какой именно она окажется. Надо каким-то образом выяснить это и пройти по твердой тропке между трясинами боязни худшего и надежд на лучшее. Чуть усложнишь – и попадешь в ловушку, расставленную воображением; чуть упростишь – и будешь существовать в своего рода вакууме посредственности, где от игры откажешься вообще, чтобы не проиграть…

Когда без четверти восемь ее муж вышел на террасу выпить кофе, она уже вымыла голову и уложила вещи. И выбрала белую шелковую рубашку, принадлежавшую ему, и черную юбку из жесткого льна. Ее влажные волосы, собранные на затылке, были перехвачены алой лентой. Он отметил ее простое великолепие, и она, вытащив плоские золотые часы, которые носила на шее на изящной цепочке, подаренной им, ровным тоном ответила, что ему было бы лучше попрощаться с детьми, потому что выезжать надо через шесть минут.

А когда пять минут спустя, усаживая ее за руль, он засмеялся, она отозвалась:

– Да?

– Я тут задумался, способна ли женщина вообще продолжать быть хозяйкой самой себе, мужчины и положения.

– Думаю, лишь в том случае, когда мужчина или положение не стоят того, чтобы их иметь. Сейчас по шоссе 98 до Тулона. Потом, полагаю, к побережью – на случай, если мы захотим окунуться, и из-за Кассиса.

– Поступим так, как тебе больше нравится.

Эти слова вызвали у обоих искренний смех: таким было его давнее вступление к действиям, которые больше всего нравились ему.

К Марселю они подъехали незадолго до пяти. Ровно двадцать четыре часа, думала она. Они ехали по широкому пыльному шоссе между чахлыми платанами, подстриженным кронам которых была придана стильная форма, но выглядели они тем не менее грязными и заморенными – из-за пыли от велосипедов, огромных грузовиков, от дребезжащих и гремящих трамвайчиков, без устали курсирующих из Марселя в Мазарг и обратно. Шоссе, подобно всем крупным шоссейным дорогам, ведущим в какой бы то ни было большой город, приобрело чрезвычайно неприятную значимость: каждый, кто ехал по нему, стремился поскорее либо добраться до города, либо убраться из него – это была жизненная артерия с невысоким мнением о жизни. Заправки, гигантские аляповатые рекламные щиты, маленькие кафе у самой обочины, толпы заводских рабочих, выливающиеся из неуместно элегантных чугунных ворот, стаи крупных французских дворняг – все казалось созданным с тем расчетом, чтобы рассматривать его на скорости сорок пять километров в час: делом чести для водителей было превышать ограничение скорости как минимум на пять километров.

Они приближались к площади, где останавливались трамваи.

– В аэропорт?

– У нас есть час. Давай-ка пристроим тебя в отель, – ответил он. – Я сам пристрою, – добавил он немного погодя. – А потом мы что-нибудь выпьем.

Было очень жарко, а когда машина остановилась – почти невыносимо. Купание в Кассисе казалось невероятно далеким, и она уже начала жалеть о своем решении остаться в Марселе, пусть даже всего на одну ночь. Что ж, через час он уедет, и она сможет сделать все, что пожелает. И сделаю, думала она, не имея хоть сколько-нибудь ясного представления о том, чего бы ей пожелать.

Он вышел из отеля с видом настолько явно и недвусмысленно безучастным, что она сразу поняла: он добился, чего хотел.

– Мне показали чулан над открытой сточной канавой, от которого я, естественно, отказался. Вместо этого я снял тебе огромный двухместный номер с видом на гавань – пойдем посмотрим.

– Но мне не нужен двухместный номер! – сказала она, пока тесный лифт, тяжело вздыхая, медленно полз вверх.

– Что за нелепость. Если живешь по принципу «иметь лишь самое необходимое», не получишь удовольствие ни на минуту. Сегодня к одиннадцати часам ты, возможно, еще порадуешься, что у тебя достаточно просторный номер… – он бросил взгляд на мальчишку-лифтера со зловеще невыразительным лицом, – чтобы любоваться из него грозой с кем-нибудь, кто не даст тебе испугаться.

– Приходится вступать в брак, чтобы обеспечить себе нерегулярную половую жизнь, – прошептал он ей на ухо, пока они шагали по темному коридору за мальчишкой.

В комнате, обращенной на юго-запад, было, само собой, темно. Мальчишка щелкнул выключателем, и комнату осветила мишурным блеском викторианская люстра, соответствующая плотному белому покрывалу на постели и влажному запаху чистого белья.

– За ту же цену, что и тот чулан. Кажется, краны не работают. Да. Из горячего течет холодная, из холодного – ничего. Так вот. Умойся, а потом сходим куда-нибудь выпить.

Он открыл задвижку и вышел на раскаленный балкон.

Ее разум достиг такого состояния непосредственности, когда поиски мыла всецело занимали его. Умывшись и уложив волосы, она обратила всю полноту этого поверхностного внимания на то, что им предстояло пить.

– Полчаса, – сказал он, когда они устроились за столиком внизу, под ее номером, и гаванью прямо перед ними.

Она ответила непонимающим взглядом.

– Через полчаса мне уходить.

– А-а! Да, конечно.

– Что будешь пить?

– Фино. – Она, казалось, наблюдала за людьми, которые толпились, и слонялись, и плевали, и глазели, и болтались на улице и пристани перед ними, но не видела их. Внезапно и с резкой горечью она вспомнила Париж с Конрадом, осознала, что он покидает ее и едет не куда-нибудь, а в Париж, и волна ревности окатила ее, такая бурная, что она утратила способность видеть и говорить. Сквозь тошнотворный туман слабости она услышала его возглас: «Вон там Томпсон!» – и к тому времени, как овладела собой, с ними за столиком уже сидел еще один мужчина. Услышав, как ее представляют ему, она улыбнулась. Принесли ее бренди, она выпила и слабо откинулась на спинку плетеного стула.

– …Только сегодня утром прибыл, – говорил мужчина.

– Самолетом? Что будете пить?

– Что мне нужно, так это виски с содовой. А вашей жене – еще коньяку, или что это было такое.

Он извлек из нагрудного кармана мятую пачку «Голд Флейк» и вежливо предложил ей.

– Курите такие?

– Нет, благодарю.

(Скучный человечишка: где, черт возьми, Конрад его выискал?)

В ожидании напитков он почесал затылок, затем старательно вытер его грязным шелковым платком в якорях.

– Я тут перегоняю судно для кое-кого, – объяснил он, запихивая платок в карман брюк. – Жарковато здесь, да? – Он выбрал кривую сигарету и вопросительно огляделся. – Можно побеспокоить вас насчет огонька?

– Какое судно? – оживился Флеминг: кажется, он всерьез заинтересовался, раздраженно отметила она.

– Бриксемский траулер. Переоснащенный, да еще как. Ободрали всего, тиком повсюду обшили, поставили роскошный алюминиевый грот, два новых комплекта парусов, сумасшедший движок, только этой весной собран, ванна, штук одиннадцать вымпелов и мартышка. Понадобился год на оснащение, теперь на верфи его бы даже не узнали – такой стал шикарный. Дельцы заигрались в моряков. Раньше у него была всего одна игра, а теперь помешался на «Брамблах». Он бы всю команду заставил играть в футбол вокруг него, если бы нашелся хоть какой-нибудь противник.

Незажженная сигарета, которая на протяжении всей этой речи свисала у него изо рта, теперь вяло плюхнулась на стол. Он подобрал ее, вытащил несколько выбившихся табачных обрезков и сплющил большим пальцем кончик.

– Оставите его здесь? – спросил Флеминг.

– Не, порт назначения у меня Канны. Но я иду с опережением. Думал поболтаться здесь пару дней. Закупить бананов для мартышки. – Он обернулся к спинке своего стула и спросил: – Pouvez-vous m’obliger avec une lumière? – Какой-то француз улыбнулся устало и пренебрежительно и протянул ему спичечный коробок. – Merci beaucoup[12]. Давненько уже не говорил по-таковски. Но объясниться всегда сумею. – Он наконец закурил, его сигарета наконец-то перестала быть исключительно мусором, на котором начала болезненно зацикливаться миссис Флеминг. Он сам совсем как мартышка, думала она, английская мартышка, если в этих словах нет слишком явного логического противоречия. Движения у него были мелкие, нестесненные, как у животного; он всецело сосредотачивался на сигарете, на спичечном коробке, на вытирании пота с затылка платком. Говорил все, что приходило в голову, в тот же момент как оно приходило, а когда ему было нечего сказать, наблюдал за собеседниками со спокойным детским любопытством, которое казалось почти осязаемым, – «какие цвета вы носите? Вам так же жарко, как мне?» – и ничего более сложного. В остальном он был щуплым, очень загорелым и казался каким-то шерстяным.

Ему пришла в голову новая мысль.

– Знаете, что? – спросил он. – Почему бы вам не прийти и не посмотреть на мое судно?

– Увы, я прямо сейчас уезжаю.

– Ему надо успеть на самолет, – стараясь выглядеть вежливой, добавила она. После второго выпитого фина ей заметно полегчало.

– Вот досада! – Казалось, он всерьез расстроился. Старательно опустошив свой стакан, он повернулся к ней: – Полагаю, вы ведь не захотите на него поглядеть? Судно в самом деле прелесть… – добавил он с рьяным дружелюбием, словно если бы судно не было таким прелестным, ему и в голову не пришло бы приглашать посмотреть на него.

Она в замешательстве подняла взгляд, ничуть не желая осматривать судно этого щуплого человечка, и заметила, как насмешливо и язвительно сверкнули глаза мужа: он ждал, желая узнать, как она выкрутится, и твердо вознамерившись не помогать ей. Вытащив часики из-под рубашки, она взглянула на них.

– Сперва мне надо позаботиться о том, чтобы Конрад не опоздал на самолет.

– Из моей жены получился бы превосходный секретарь. – Вместе со стулом он придвинулся ближе к Томпсону. – Удивительно, не правда ли, – эти слова раздражают всех жен, а все секретари обижаются, когда слышат, что из них получились бы превосходные жены.

– Это все из-за прошедшего времени, – невозмутимо отозвался Томпсон. – Ни одной женщине не нравится, когда ей напоминают, кем она была или кем могла бы стать. Они любят будущее – будущее и настоящее. – И он вдруг улыбнулся ей, показав идеальные, ослепительно-белые зубы.

– В то время как для мужчины без прошлого нет вообще никакого будущего. – Конрад, казалось, забыл про свой самолет и, похоже, удивился неожиданно проницательному (обращенному к ней) замечанию Томпсона, а еще упивался только что сказанным им самим праздно и вдумчиво, что, как ей было известно, предвещало многочасовой разговор. Минуту она размышляла, не дать ли ему опоздать на самолет – но тогда он сядет на другой, позднее, и к тому времени меня уже покинет взвинченность, останутся только подпитие и досада на то, что он уезжает. Она поднялась из-за стола.

– Пойду проверю, не унесли ли твой багаж из машины. Три минуты, хорошо? – И она продолжала, обращаясь к Томпсону: – Проследите, чтобы он об этом не забыл, – я везла его много миль, чтобы доставить сюда вовремя.

Да уж, даже эти слова вышли похожими на легкую истерику, думала она, шагая по коридорам отеля. Внезапно ее охватило острое чувство неловкости – будто она слишком высокая, и ее руки забавно болтаются, и взгляду трудно скользить с легкостью: словно она идет слишком шумно и быстро, слыша, как шаги стучат омерзительно не в такт с сердцем. «Слишком много о себе мнит», – вспомнила она, как няня в детстве говорила о ней, и подумала, что это мучительно и как бы ей отдать хотя бы частицу, чтобы не было так много, но ведь никто не возьмет, закончила она мысль, роясь в сумке холодными неловкими пальцами в поисках ключей от машины.

Ее муж появился через несколько минут в сопровождении Томпсона. Хоть она и знала, что наедине с Конрадом лучше не оставаться, ее раздосадовало, что он привел с собой Томпсона, как раздосадовало бы присутствие любого третьего. Машина стояла в тени, ей почему-то было зябко сидеть в ней. Флеминг медлил снаружи до тех пор, пока Томпсон не сказал: «Нет, садитесь вы вперед» – безобидное замечание, которое, как она знала, не должно было рассердить ее.

– Реши уже наконец хоть что-нибудь, – вмешалась она, – или опоздаешь на свой несчастный автобус.

Они расселись.

На автобус он опоздал. Добравшись до автовокзала, они увидели, как автобус скрывается из виду, взбираясь на холм.

– Меня Томпсон довезет, – сказал Флеминг.

Пропустив эти слова мимо ушей, она на излишне высокой скорости погнала машину к Мариньяну.

Флеминг всю дорогу болтал с Томпсоном: она заметила, что тот отвечает односложно, и прикинула, о чем он вообще думает, впрочем, думать ему было не о чем, и он не думал совсем.

Несмотря на ее быструю езду, автобус опередил их – главным образом потому, что она не сумела объехать его внушительную колышущуюся корму, – и они прибыли почти одновременно. Все они вышли, Томпсон взял багаж и отнес его к ждущему грузовичку. Они втроем остановились у двери, в которую прорывались пассажиры автобуса.

– Пусть идут, – сказал Томпсон. – Все они так путешествуют.

Они дождались, когда последний (предположительно самый слабый) из них мрачно протолкался в дверь, и наконец она была свободна. Самолет заходил на посадку. Когда он с ревом пролетел над их головами, Флеминг повернулся к Томпсону и дружески пожал ему руку.

– Рад был снова повидаться с вами. Непременно загляните к нам в Лондоне. Моя жена объяснит, как нас найти. Присмотрите за ней вместо меня. Вы наверняка сумеете, если постараетесь.

И Томпсон пожал ему руку и отозвался:

– Удачной поездки.

Флеминг повернулся к ней, положил руку ей на плечо. Она, по глупости решив, что он хочет поцеловать ее, подставила лицо. Но он лишь сказал: «Развлекайся», убрал руку и вошел в дверь.

Он удалился. Сгорающая от стыда, она повернулась к Томпсону: тот не сводил глаз с самолета, который только что сел на полосу справа от них. Она поняла, что он видел, как она ждала поцелуя, и едкие слезы унижения обожгли ей глаза.

С ней расстались вот так, и это было невыносимо, да еще на виду у постороннего человека. Она притворилась, что смотрит на самолет, услышала, как Томпсон молча отошел к машине, но самолет на самом деле не видела, худший из нелепых и постыдных поступков мешал этому, и сама эта помеха выставляла его напоказ всем вокруг, даже этому щуплому человечку по фамилии Томпсон.

Она медленно направилась к машине, стараясь собраться с мыслями.

Прислонившись к машине, он что-то растирал по земле ногой. Эспадрильи на нем выцвели, из темно-синих стали полосатыми, сиренево-розовыми.

– Хотите уехать?

– По-моему, задерживаться здесь нет смысла, – ответила она и услышала, как сдавленно прозвучал голос от стараний не дрожать. (Черт, винт затянулся еще на один оборот.)

– Сядете за руль или поведу я?

– Думаю, лучше я сама.

Он окинул ее дружеским и вдумчивым взглядом, открыл перед ней дверцу.

Когда они сели в машину, он спросил:

– Не возражаете, если я закурю?

Она покачала головой.

Он извлек все ту же помятую пачку.

– В этой машине спички не найдется?

– Посмотрите в переднем кармане.

Он потянул за ручку, и та отвалилась.

– Прошу прощения за это. Знаете, она ведь едва держалась.

Он поднял ручку с пола машины и критически осмотрел ее.

– Топорная работа. Я бы справился лучше.

– Но, чтобы открыть карман, она еще сгодится, если обращаться осторожно.

– Угу, знаю. Но не возьму в толк, как им не совестно делать свою работу настолько скверно.

– Это не важно, – ответила она. – Вы закуривайте. А я как-нибудь соберусь и починю.

Он посмотрел на ее руки, вяло лежащие на руле. Завести машину она даже не пыталась.

– Найдем какое-нибудь местечко и выпьем?

Ее рука вдруг метнулась к ручке, которую он медленно вставлял обратно в гнездо. Она вдавила ручку, повернула, карман открылся, а ручка снова выпала.

– Вот, – сказала она. Но спичек внутри не было. Карман оказался пуст. Он заглянул туда и перевел взгляд на нее.

– Тяжко вам, да? – спросил он.

Она не шевельнулась и не ответила. Он дотронулся до ее руки и сказал:

– Давайте я поведу. Вам уже достаточно.

Едва он коснулся ее, слезы хлынули из глаз – она расклеилась перед ним, не сказав ни слова.

Она запрокинула голову, словно надеясь остановить льющиеся слезы, и в тот же момент ее пальцы вдруг сжались на руле. Он выждал минуту, затем осторожно распрямил ее пальцы и взял их в ладони. И не сказал ни слова. Он просто гладил ее руки, будто она была нервным животным, которое перепугалось, – отнесся к ней не как к сложной натуре, утонченной женщине, которую он не знал и для которой слезы были немыслимым конфузом, а просто как утешал бы любое обезумевшее существо, проявлял естественную, физическую доброту, бывшую для него инстинктом.

Постепенно, когда первое потрясение, вызванное слезами, иссякло, а оставшиеся потекли медленнее, она все так же молча и отвернувшись покачала головой, словно наконец освобождаясь. Он сложил ее ладони одна на другую, и этот жест принес ей утешение.

– Сожалею об этом.

– Я тоже.

Он вышел из машины, чтобы она перебралась на его место. Устроившись за рулем, он потянулся, поднял с пола ручку и сунул ее к себе в карман.

– Потом починю, – сказал он и завел двигатель. – Свечи надо чистить, – немного погодя добавил он, – еще одно дельце для меня.

– Вам нравится чистить свечи и так далее? – спросила она.

– Мне нравится, когда двигатель работает как по маслу. Но он так не может, если его не обслуживать. Мне нравится делать это самому, потому что тогда я знаю, что все сделано как полагается. Поищем местечко, где можно выпить? Тогда вы сможете вздремнуть.

– Как вы узнали, что я хочу спать?

– Если вы выпьете и немного поспите, вам захочется перекусить, – серьезно ответил он.

Она чуть не рассмеялась.

– А это было бы настолько хорошо?

– Что было бы настолько хорошо?

– Выпить и подремать, чтобы мне захотелось поесть.

– Конечно. Поверьте моему слову. Видите ли, я никакой не интеллектуал – не какая-нибудь там чувствительная натура, так что, само собой, все время думаю о еде, выпивке и сне.

– Вам нравится, когда люди работают исправно, как двигатели.

– Точно.

Машину он вел хорошо. Пожалуй, ей следовало продолжить разговор.

– Вас утомляет необходимость помнить, что ехать надо по правой стороне?

– Нисколько. С дорогами это легко. В Англии и Скандинавии едешь слева, во всех остальных странах – справа. Вот с реками дело обстоит гораздо хуже: там здоровенные танкеры надвигаются прямо на тебя ради шутки, если им кажется, что ты не знаешь правил, – прут прямым курсом, и если ты на маленьком суденышке, рискуешь искупаться.

– Суда – ваша профессия?

– Нет. У меня нет своего. Я просто делаю работу, какая подвернется. Мы могли бы выпить вот здесь. С виду вроде бы ничего – как думаете?

Это было небольшое кафе с террасой, обнесенной широкой трельяжной сеткой и увитой растениями.

Они пили чинзано и коньяк. Скатерти были клетчатыми, травянисто-зелеными, на одном столе сжалась в комок худая, дикая с виду кошка. «Il a peur – toujours peur», – сказала девушка, которая их обслуживала, когда они спросили про явный и ничем не объяснимый испуг в глазах животного. «C’est affreux»[13], – равнодушно добавила она, когда попыталась погладить кошку, а та отпрянула, чуть не зарычав от испуга и неприязни.

Томпсон щелкнул ей пальцами, всего раз, небрежно, но не сводя с нее глаз, и кошка повернулась к нему. Потом спрыгнула со своего стола, медленно подошла к его ногам и внимательно посмотрела снизу вверх немигающими стеклянно-желтыми глазами. И наконец аккуратным и точным движением прыгнула к Томпсону на колени, уселась, подобрала лапки и уткнулась головой ему в рубашку.

Она смотрела, как Томпсон гладит кошку по костлявой спине, а кошка, явно успокаиваясь и наслаждаясь, топорщит скудный мех, пытаясь придать ему пышность.

– Не похоже, чтобы в ней было много жизни, да? – спросил он.

– Это кошка-интеллектуалка? – спросила она.

Он недоуменно вскинул глаза.

– О чем вы?

– Никогда еще не пила бренди с чинзано. – На нее вдруг накатила стеснительность и вместе с тем – облегчение, потому что рядом с ним не было необходимости стесняться.

– По-моему, отличный напиток, – сказал он. – Хотите еще?

– Да, пожалуйста.

Пока они ждали заказ, она накрасила губы, а он наблюдал за ней с тем же дружелюбным интересом и любопытством, которые она первыми заметила в нем. В присутствии большинства людей она не стала бы красить губы так открыто, но с ним – другое дело, с ним было так легко, что это не имело значения, и он не принадлежал к тем мужчинам, которые сочли бы этот жест или интимным, или попросту дурновкусием. Тем не менее она, закончив, по-житейски мудро улыбнулась ему, признавая необходимость своих действий, но слегка порицая их, и он улыбнулся в ответ.

– Вот теперь отлично, – сказал он.

– Не забудьте купить спичек, – минуту погодя сказала она, пытаясь сжиться с его потребностями так, как он сживался с ее, и она это чувствовала.

Он расплатился за напитки и спички, изъясняясь на своем чудовищном французском. Потом бережно пересадил кошку на их столик, и они вернулись к машине.

– Который теперь час?

Она посмотрела на часы и ответила.

– Мне пора обратно на судно. Но сначала я провожу вас до отеля, чтобы вы поспали.

– А я думала, мне предстоит осмотр вашего судна. – Она вдруг обнаружила, что не хочет, чтобы ее оставили одну.

– Посмотрите завтра, если пожелаете. Если я приведу вас сегодня без предупреждения, команда, которую я оставил на борту, разом скинет с себя всю одежду, и я уже ничего не смогу вам показать.

– Зачем они это сделают?

– Да просто так они поступают, когда вдруг на борту появляется женщина, а их не известили заранее, чтобы они успели навести порядок. Сегодня я дал половине увольнительную на берег – приходится следить, чтобы они не разбежались все до единого, не удалились по-французски, если можно так выразиться.

Он рассмеялся, и его умение непрестанно радоваться всему происходящему стало казаться ей умиротворяющим и трогательным. Ужинать в одиночку ей не хотелось.

– Если я сейчас лягу спать, к ужину вряд ли проснусь.

– Да, скорее всего не проснетесь, если останетесь сами по себе. Но я подумывал по-быстрому слетать на судно, проведать команду, захватить инструменты для ремонта вашей машины и через час разбудить вас. И тогда мы сходим куда-нибудь, где вкусно кормят дарами моря. Это вас устроит?

– Да, – просто ответила она, потому что именно этого и хотела. Его сходство с мартышкой усилилось – лицо скривилось от напряжения, пока он строил планы. Когда же она согласилась, он взглянул на нее и расцвел вежливой дружелюбной улыбкой, и она заметила, что его глаза похожи на маленькие теплые каштаны.

– Ура, – откликнулся он, и этот возглас вовсе не выглядел глупо.

Вернувшись в свой просторный номер, она приняла душ, распустила волосы и открыла ставни. Солнце зашло, серые легкие сумерки проскользнули в комнату, и почти сразу же начали заметно темнеть и отступать. Она переоделась в простой белый пеньюар, легла в постель и уснула.

Просыпалась она очень медленно, отмечая далекие мишурные блики света на воде, остроту звуков ночной жизни Марселя, которая уже начинала выплескиваться на улицы, бархатистую черноту неба в оправе окон, в эту минуту ожившую от молнии – безмолвной, без грома, – и наконец, Томпсона, стоящего у кровати.

– Не спешите, – сказал он, – просыпаться отвратительно.

Но она потянулась, радуясь постепенному возвращению чувств, пока не проснулась полностью.

– Я принес вам попить.

Он наполнил принесенным напитком стакан и протянул ей.

Садясь, она увидела смутно отраженную в зеркале на противоположной стене комнаты фигуру – золотисто-смуглую, почти обнаженную, если не считать поблескивающей белой ткани на одном плече и темных волос, сливающихся с тенью. Если бы не золотая цепочка с часами на шее и не рука, протянутая за стаканом, она не сразу узнала бы себя, настолько неожиданным было отражение, таким удивительно далеким от ее представлений о себе оно показалось. Чернота, оттенки коричневого, насыщенность белого – даже осанка этого дикого прекрасного отражения наполнила ее внезапным и упоительным самодовольством.

А рядом был Томпсон, протягивающий ей стакан. Она приняла стакан, запахивая на груди одежду. Томпсон ничего не сказал, и, пока румянец, возникший, казалось, в ее мыслях, заливал кожу, она думала: слава богу, это всего лишь он, а не кто-нибудь другой. Эта мысль, как и она в целом, пребывала в полном смятении.

Они выпили, а потом, пока она одевалась, он сидел на балконе, курил и рассказывал ей, что видит:

– Какой-то чернокожий продает черепах – они у него сложены одна на другую в ящике из-под апельсинов, бедолаги. – И еще: – Двое ребятишек показывают фокусы, но выходит у них неважно.

– Там все еще тепло?

– И приятно. Вы не замерзнете.

Как будто она знала его уже много лет. Она уделила пристальное внимание своей внешности – видение в зеркале, которому при ближайшем рассмотрении она нисколько не соответствовала, побудило ее тем не менее вступить в некоторое соперничество с его экзотическим неправдоподобием.

Он вернулся с балкона как раз в тот момент, когда она завинчивала застежки серебряных серег на мочках ушей.

– Я нашел место, где мы поедим. У вас проколоты уши?

– Нет. А должны быть?

– Не знаю. Но, если хотите проколоть, я помогу.

– Да неужели, Томпсон! Вы прихватили инструменты и для этого?

– В моей практике такое уже случалось, – сказал он.

– Тогда вам придется переделать все мои сережки. Двадцать четыре пары.

– Я справлюсь, но только если на них нет эмали. Эмаль портится, если ее нагреть, – объяснил он. Вид у него при этом был совершенно серьезным.

– Если я надумаю, я вам сообщу. – Она не знала, задела его самолюбие или нет. – Сколько же всего вы умеете, – добавила она, пока они выходили из номера.

– От меня есть польза, знаете ли. – Через руку он перекинул ее белый пеньюар.

– А это зачем?

– От него тоже есть польза.

Они ели, они говорили. Разговор складывался легко, почти бессвязно, еда была очень вкусной. Они не спорили, не обсуждали, не рассказывали друг другу свою или какую-нибудь другую историю из жизни. Он не был ни забавным, ни скучным. И как ей казалось, не ждал, что его будут развлекать и даже не хотел этого. Все внимание они сосредоточили на ужине – не с лютой апатией французских парочек вокруг них, а с алчным удовольствием людей, которые обычно едят не так вкусно или не вместе.

Ужин подошел к концу, и она сказала, что ей захотелось какого-нибудь очень вязкого и тягучего ликера, зная, что он не растеряется и не отнесется к ней как к идиотке, лишенной вкуса. Они выпили по две порции, потом он купил бутылку коньяка.

– Я бы хотела французских сигарет, – вдруг выпалила она.

Когда девушка принесла несколько пачек на тарелке, она выбрала синюю и вопросительно взглянула на него.

– Эти очень крепкие, – сказал он, – возьмите желтую. Если вы, конечно, не хотите покрепче, – добавил он.

– У синей мне понравился цвет. – Но она взяла желтую пачку. Он поднес ей огонек и посмотрел, как она наслаждается первой затяжкой.

– Редко курите, да?

– Раньше курила слишком много, а теперь вообще не курю.

Она улыбнулась ему и подумала: как странно, то, что должно казаться слишком интимным, дается нам легко; а это общепринятое узнавание выглядит крайне интимно. Она и забыла об этих мельчайших переменах чувств, когда опыт определенного рода вызывает общий сдвиг контуров любого устоявшегося взгляда.

Он попросил счет, она забеспокоилась, не слишком ли дорого обошлась ему, и робко заговорила об этом. Но он вытащил грязное потрепанное портмоне, набитое грязными потрепанными купюрами и сказал:

– Полноте. За это плавание мне заплатили вперед, и как мне нравится, так я эти деньги и трачу.

– Да, но вы расходуете их в два раза быстрее.

– Нет, не думаю, – беспечно возразил он и добавил: – Был бы я сейчас сам по себе, скорее всего, пропил бы их.

– Но вы не были бы, – догадалась она.

Он улыбнулся все так же простодушно и дружески.

– Постарался бы не быть.

Снаружи, где воздух ощущался как теплый бархат, они помедлили. Небо, исступленное от звезд, не было совершенно темным; люди на улице выглядели густыми тенями, а их голоса, хорошо слышные, но невнятные – эхом дневных разговоров.

Мгновенно охваченные этой атмосферой и ощущением телесного тепла, они молча сели в машину.

– Хотите, съездим куда-нибудь? Пожалуй, мы могли бы поплавать.

Она кивнула, потом поняла, что он вряд ли увидел это, и сказала «да».

– Вы знаете, куда ехать?

– Думаю, да. Я подробно изучил карту, пока вы спали. Так или иначе, обычно я нахожу дорогу. – Я благополучно доставлю вас обратно, – сказал он минуту спустя. – Путь назад я всегда нахожу.

– Как кошка или голубь, – пробормотала она. – А я об этом и не беспокоилась.

– Сегодня я проезжала по этому шоссе, – сообщила она немного погодя. Это было единственное упоминание, сделанное ею о том, что случилось с ней до встречи с ним.

К тому времени как он привез их к бухточке, появилась луна, очень поздняя и прелестная. Скалы по обе стороны от них круто выгнулись навстречу друг другу, образуя небольшую лагуну, где вода сходилась с теплым белым песком.

– Годится?

– Бесподобно. Конечно, в каком-то смысле и к такому привыкаешь.

– К какому?

– Да к окружению как в… ну, в «Коралловом острове» или «Двух годах каникул»[14].

– Это ведь книги?

– Детские. Но для них нет взрослых аналогов, если не считать отрывков в начале «Едгина»[15].

– Вы, значит, любите читать, – сказал он. И это был не завистливый упрек невежды – просто утверждение.

– Да. При этом создаются новые потребности, и порой отличные книги удовлетворяют их.

Они пробрались по тропе, ведущей вниз от шоссе, и теперь их ступни беззвучно погружались в песок. Кроме них, в бухточке больше не было ни души.

– Однажды я проходил учебу в компании, которая выпускала бойлеры, – сказал он. – Вот тогда мне приходилось читать. Жутко скучные описания с чертежами.

– А до этого?

– В школе мы читали какую-то пьесу. Я мало что запомнил, кроме одного – она начиналась с кораблекрушения. Забавно начинать пьесу таким способом, вам не кажется?

– Очень трудно.

Милый Томпсон, думала она: у него нет другого имени – милый Томпсон. А он был доволен тем, что нашел удобный плоский камень, разложил на нем ее пеньюар, свое полотенце и бутылку, помог забраться ей.

– Словно для меня вытесан.

– Хотите еще сигарету? – В поисках ее «Голуаз» он достал из кармана все тот же шелковый носовой платок в якорях. Она с нежностью взглянула на него.

– Томпсон, платок чудесный. Где вы его раздобыли?

Он все еще искал ее сигареты.

– Положил их в карман машины, сейчас принесу.

– Да мне совсем не хочется. – Она засмотрелась на море, поняла, что он ей не поверил, и повторила: – Правда, не хочется нисколько.

– Я починил ту ручку, – сообщил он и закурил «Голд Флейк».

Море, казалось, покрыли серебристым маслом, которое тонко растягивалось и прерывалось черной водой до и после каждой мерной, обширной и невысокой волны. Дальше от берега эти темные рубчики сужались, будто постепенно успокаиваясь, пока у самого горизонта не превращались в жесткий лист неподвижного серебра.

– Хорошо, – сказала она, выпрямилась и закинула руки за голову. – То есть спасибо, конечно.

Ей вдруг захотелось доплыть до серебра за беспокойными рубчиками, прямо до полосы под самым небом. Она поднялась.

– Хочу окунуться. – Она спрыгнула с ближней к морю стороны их камня. Вода была всего в нескольких шагах, но песок оказался сухим. Ее одолевало настолько нетерпеливое желание очутиться в море, что она, снимая через голову рубашку, услышала негромкий треск ткани. Избавившись от того немногого, что было на ней надето, она вспомнила про часы на шее и со вздохом нетерпения нащупала застежку на цепочке. Часы она положила в карман рубашки, сбросила туфли и побежала в воду. А когда оказалась в ней по колено и уже не могла бежать, с усилием сделала несколько длинных шагов и оглядела свое тело – оно побелело в лунном свете, вода доходила до середины бедер. На коже отчетливо серебрились брызги. Еще раз взглянув в прекрасную даль, она бросилась навстречу ей.

Он последовал ее примеру сразу же или спустя долгое время и плыл неподалеку, но не рядом, оставляя ей тишину. Каждый раз, когда она бросала взгляд вперед, серебристая кромка моря казалась такой же отчетливой, далекой и совершенной, как с берега. Но, когда она снова посмотрела немного погодя, эта кромка сузилась и вдруг исчезла, воды потемнели до кромешной темноты, горизонт пропал. Она вскрикнула, повернулась в воде, мягкая черная волна окатила ее с головой; после этой волны она утратила чувство направления и стремление к нему – она помнила только, что должна вдыхать воздух и что дыхание связано с непрерывными, затрудненными движениями.

Когда он подплыл, она бултыхалась в воде, приняв вертикальное положение, и боковые волны бросали волосы ей в лицо, закрывая его. Она ощутила, как он поддерживает ее, взяв под мышки.

– Луна скрылась! – Ее голос был пронзительным от волнения. – Все стало одинаковым, кругом темно.

– Не настолько темно, – отозвался он, отвел назад ее волосы и повернул ее в воде. – К суше, – сказал он. – Справитесь сами или вам помочь?

Она не ответила, но послушно поплыла в указанную им сторону. Теперь волны набегали на нее сзади, окатывали ее с какой-то призрачной легкостью и убегали вперед, в темноту, и каждая волна теряла отличительные особенности прямо перед тем, как сменялась новой, мягкой, торопливой тяжестью следующей. Он плыл рядом и придерживал ее распущенные волосы, она еле двигалась – видимо, очень устала, думал он.

Немного погодя он спросил:

– Отдохнем немного?

– Далеко еще?

– Не очень. – Они заплыли далеко, но до берега осталось уже наверняка немного.

Она издала негромкий и невнятный возглас, продолжая плыть. У него ныла рука, которой он придерживал ей волосы, и на миг он задумался, продвигаются ли они вперед или же течение уносит их в море или далеко в сторону.

Берег возник внезапно: казалось, впереди нет ничего, кроме моря, а потом вдруг берег появился всего в нескольких ярдах от них. Оба увидели его одновременно, неровный край моря и неподвижность смутно белеющего песка. Ему хотелось проверить, глубоко ли здесь, но он почувствовал, как она слегка увеличила усилия, и не стал ее останавливать. Она плыла по мелководью, пока ее голова, плечи и руки не показались над водой. Он поднялся и протянул руку, чтобы помочь ей, но она затихла почти ничком, выбросив руки вперед, к песку за ее головой, и море медленно прокатывало волны туда-сюда по ее спине. Поискав взглядом их камень, он увидел, что они слева от него, на неопределенном расстоянии. Он склонился над ней, она слегка вздрагивала, и он подумал, что она плачет, но когда он сказал, что камень близко, и попытался помочь ей встать, она повернулась к нему с еле заметной просительной улыбкой полного изнеможения.

Пока он медленно нес ее через бухточку, вновь стала проглядывать луна, и, к тому времени как положил ее на камень, море опять стало как лучистый колчедан и ее тело облилось холодным сиянием. Он укрыл ее пеньюаром и огляделся в поисках бренди. Его начинало сильно знобить, он закутался в свое полотенце, нашел нож и извлек из бутылки пробку.

Она лежала на камне точно в той же позе, в какой он ее оставил. Глаза были закрыты. Он приподнял ей голову, обняв за плечи.

– Ну же. Бренди.

Она открыла глаза, отпила немного и поперхнулась. Он выждал минуту, повторил попытку дать ей выпить, но она отвернулась.

– Так и знала, что поперхнусь.

– А я немного освобожу бутылку для вас. – Он отпил, почувствовал, как жидкость обжигает горло, как пролитые капли холодного бренди скатываются по шее.

Она сильно задрожала, затряслась всем телом, стуча зубами по стеклянному горлышку бутылки, – он влил в нее изрядную толику бренди и пролил не меньше в отчаянной попытке остановить приступ. Ее дрожь напугала его, как ничто другое: ему казалось, что она рассыплется. Отставив бутылку, он принялся порывисто растирать ей тело. Прошла минута, она села, положив голову на подтянутые к груди колени, а он продолжал методично и сильно растирать ей спину, пока наконец не ощутил с усталостью, как к ним обоим возвращается тепло.

– Выпейте еще, а я принесу вашу одежду.

Когда он вернулся, она снова сидела, откинувшись на камень, и сразу же протянула ему бренди. Он положил одежду рядом с ней и принял бутылку.

Она сказала:

– Спасибо, что держали мне волосы. – Голос звучал спокойно, но в глазах трепетала страстная мольба, и поскольку он был не в состоянии полностью понять ее, то решил истолковать совершенно превратно.

– Хотите «Голд Флейк»?

– Лучше покурите вы. По-моему, это вам необходимо.

Он закурил и оделся. Оба выпили еще, она попыталась привести в порядок волосы.

– Вашими волосами я займусь чуть позже. – Он посмотрел на ее одежду, потом, вопросительно, – на нее, и с поспешностью, которая глубоко тронула его, она отложила гребень, спустила пеньюар с плеч и принялась растерянно рыться в кучке вещей, лежащей рядом. Ее нагота и усталость казались ему почти невыносимыми, и он, не говоря ни слова, принялся бережно одевать ее.

Когда она была одета, он ее поцеловал.

Она слегка отстранилась.

– Я вовсе не пыталась… ничего такого… когда уплыла в море… – Ее взгляд наполнился тревогой.

– Я так и понял, что не пытались.

– С самого начала?

– В таком случае люди не бегут – они идут.

Она слабо вздохнула с облегчением и признательностью.

– Как-нибудь обойдемся этим, да? – Она указала на бутылку.

– Больше все равно ничего нет. Хотите есть?

Ей не хочется продолжать тот же разговор, подумал он, и не стал настаивать.

– Нет, мне просто стало восхитительно, заметно теплее. Вы обошлись со мной, как с лошадью. Вам и за лошадьми случалось ухаживать?

Он так простодушен, его легко отвлечь, думала она: сейчас ему и в голову не придет спрашивать меня о море.

– Я вырос вместе с ними. Пожалуй, следующим делом я займусь вашими волосами, иначе скоро вам перестанет быть настолько тепло – знаете, это ведь нестойкое ощущение.

– Моя грива. – Она наклонила голову.

– Я вытру ее насухо, а потом поедем.

– А надо ли?

– Мне показалось, так будет удобнее, – просто произнес он.

Ей вспомнилось, что после соли и бренди на вкус он оказался неожиданно и удивительно сладким – чем-то средним между медом и орехами, – и она снова вздрогнула.

– Смотрите не потеряйте свои красивые часы, – сказал он, нашел их в кармане ее рубашки и сам застегнул цепочку на ее шее. Она опустила взгляд на его руки. Руки никогда не были просто чем-то одним – в этом она убедилась, глядя на него: никогда не были просто деятельными, или чуткими, или чувственными… Он заправил часы под ее рубашку, и она вновь невольно вздрогнула.

Он поднялся и подал ей руку.

– На самом деле мне не холодно, – сказала она, вставая.

– Вы ничуть не холодны, – отозвался он, – но, если мы не уедем сейчас же, я буду целовать вас до тех пор, пока ноги не перестанут держать вас.

Она обернулась к нему: он улыбался той же учтивой и дружеской улыбкой, которая запомнилась ей в первую очередь. Надо же, подумала она, ничего-то я не понимаю; ровным счетом ничего.

Он собрал их вещи, они медленно побрели обратно к машине.

За руль сел он, она задремала. Он вел машину быстро, потому что к тому времени в самом деле нестерпимо хотел ее.

Вновь очутившись в спальне с ее мишурным светом, они внимательно оглядели друг друга. В одежде они чувствовали себя так, как многие люди чувствуют, впервые оставшись обнаженными вдвоем, – с настороженным ожиданием, чем-то вроде нервозной взаимной оценки по мере того, как предвкушение каждого сталкивается с реальностью, отшатываясь или приспосабливаясь, оправдываясь или доставляя удовольствие.

– Пожалуй, смою с себя соль, – неуверенно произнесла она. Ей требовалась отдельная причина, чтобы избавиться от одежды.

– Ни к чему, – сказал он. Сказал осторожно: ему казалось, что ситуация выходит из-под контроля.

Она нервозно направилась к туалетному столику и начала расчесывать волосы. Неизвестно почему, она начинала злиться.

– В любом случае надо хоть немного просушить их.

Он не ответил, но, взглянув в зеркало, она увидела, что он методично раздевается, сворачивает вещи и складывает их на стул в углу комнаты. Уверен в себе, подумала она, впрочем, этого я от него и хочу, но чтобы он не был настолько уверен во мне. Возможно, сейчас он нас просто не воспринимает по отдельности.

– Я не знаю вашего имени, – холодно бросила она.

– Томпсон, Томп-сон, и чем скорее вы избавитесь от своей одежды, тем лучше.

После этих слов наступило молчание; ее сердило и пугало неприглядное смущение, расстояние между ней и постелью, то, что он уже раздет, а она нет, собственная неспособность связать его с влечением, которое она испытывала ранее, досада на то, что он не предпринимает попыток сократить эти расстояния, и злость оттого, что ей нужны эти его попытки, и наконец, страх, что влечение ускользнуло от нее и улетучилось. Она услышала, что он идет к постели.

– Вы ложитесь, – сказала она, – я приду.

(Этого достаточно, ясно и гадко: мне уже все равно, так что все просто. Нельзя дать мужчине понять, что он может ожидать этого от тебя, а потом обмануть его ожидания.)

Она поднялась из-за туалетного столика и быстро вышла в соседнюю комнату – или скорее стенной шкаф, где находился душ.

Когда она появилась, смыв с себя соль и запахнувшись во второй пеньюар, она была готова вести себя спокойно и сдержанно, и, как она с вызовом твердила себе, искушенно; его она застала лежащим ничком на постели – он притворялся спящим, пытался, как она решила, хотя бы отчасти избавить ее от мерзкого смущения. Она подошла к постели, но он, казалось, и вправду спал. Лежал неукрытый, одну руку подложив под голову, другую протянув поперек постели. Его тело было поджарым и элегантным, маленьким и крепким, конечности – точеными у запястий, колен и щиколоток. Она смотрела на него сверху вниз, враждебность и стремление защищаться рассеивались, его вид вызывал у нее чувство умиротворенного и ласкового удовольствия. Выскользнув из пеньюара, она осторожно подняла его руку, чтобы лечь на ее место. И едва успела укрыть их простыней, как уснула.

Ночью он разбудил ее очень медленно, чтобы предаться с ней любви. И тогда она узнала о существовании экстаза, значительно превосходящего любую ложную вершину блаженства: он вел ее на протяжении всего сложного восхождения, дожидался ее, удостаивал безраздельным вниманием и заботой вплоть до финального момента, когда соединился всем телом с ней – путешествие завершилось, их идеальное знакомство как любовников состоялось.

Часы пролетали, как сон, наступали и проходили совершенно безотносительно времени, которое им полагалось обозначать. Гораздо позже (в то время она обнаружила и многое другое) она узнала, что любые эмоции, если они сильны в достаточной мере, мимолетны, запоминаются неточно, разве что мелкие прозаические отголоски, прилагающиеся к ним общие места впечатываются ярко, и что память о них служит лишь для того, чтобы маскировать стержень или сущность бурно пережитого опыта.

Так что некоторое время спустя она еще помнила, как лежала, словно на вершине их горы, как дымка всплывала над обширной панорамой, раскинувшейся внизу, которая представлялась им как бесконечная, прекрасная и постижимая, и это великолепие видели лишь они двое, а потом очень скоро осталось только воспоминание, что они видели его. Немного дольше она отчетливо помнила пробуждение в струящемся солнечном свете с таким ощущением комфорта и покоя, с настолько хорошим самочувствием и довольством, что мимоходом явившееся откровение – что такое пробуждение она испытала впервые – стало почти безличным, казалось далеким и незначительным; она не переставала сомневаться в нем, хотя помнила, как повернулась к нему, обнаружила, что он не спит, как сказала: «У меня такое чувство… прямо как будто…» – и как он ответил: «Понимаю, но это твое чувство намного лучше».

Она навсегда запомнила препятствия на пути между двумя точками – как позвонила Лейле и объяснила, что с машиной что-то случилось, ничего, если она задержится еще на день-другой? Лейла (скорее подавленная, чем недоверчивая) спросила, не ужасно ли в Марселе в такую жару. Нет-нет, она разыскала знакомых Конрада, у которых есть лодка, и они очень любезно отнеслись к ней. Ну, возвращайся все же поскорее: без тебя с Доном ужасно скучно. Она спросила о детях. А что дети? Все ли у них в порядке, няня справляется? Дети чудесны: Лейла попросту вообще их не видит, но ох уж эта беременность, дорогая моя, – кажется, будто вообще не остаешься одна, нет ни минуты на себя, а Дону бесполезно твердить, что он растолстел так же, только в других местах, – у него от злости что-то вроде потницы начинается, да еще я паспорт потеряла, так что, наверное, застряну здесь до тех пор, пока малыш не повзрослеет настолько, чтобы разрешить мне путешествовать по его паспорту… нет, дорогая, дети на пляже или еще где-нибудь, но я скажу няне про твою дрянную машину. За нас не беспокойся, мы в полном порядке; эти французские телефоны ужасны, правда? Конрад успел на самолет? И она добавила: остерегайся там на лодке матросов. Матросы – сущее наказание, особенно за границей. Эсме – ну, ты знаешь, о ком я, – однажды необычно провела время на Тенерифе, весьма необычно, и, не будь у нее головы на плечах, потеряла бы все – не то чтобы Лейла считала, что у нее есть причины для беспокойства, ведь она же так благоразумна, и все же совсем одна, но она, конечно, не одна, правда?..

В этот момент она поняла, что с нее хватит, и, пользуясь явным следствием двухнедельного лишения Лейлы английских телефонов, положила трубку.

Далее весь день принадлежал ей – или им.

– Достаточно ли благоразумно я выгляжу для матросов, этого сущего наказания? – спросила она у Томпсона намного позже.

– Достаточно ли ты выглядишь – как?..

– Похоже, нет – ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

– Никто не выглядит благоразумно все время.

После этих слов она вгляделась в его лицо и вспомнила, что с тем же самым выражением он в разговоре с Конрадом заметил, что женщины любят настоящее и будущее, а затем улыбнулся ей. Вот и сейчас он улыбался точно так же, а ее передернуло. Он сразу встревожился. За ней он внимательно наблюдал и казался завороженным ее малейшей физической реакцией.

– Замерзла? Хочешь, обниму?

Она покачала головой.

– Простынным холодком дохнуло.

Он не понял, о чем она.

Его судно она так и не увидела. Был день, была ночь. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько свежей и такой уставшей.

На следующий день она сказала, что ей пора. Он просил ее остаться, она объяснила насчет детей.

– Тогда я отвезу тебя, – сказал он.

– А как же ты вернешься?

– Вернусь.

Они выехали из Марселя часа в четыре дня. Разрыв по времени между этой поездкой и предыдущей, с ее мужем, казался гигантским, и она удивилась, что вообще помнит первую.

Когда они были уже почти рядом, он спросил:

– Недолго осталось, да?

– Едем до Гасена.

– Где это?

– Деревушка на холме. Дорога к ней начинается где-то здесь, справа. Там мы сможем выпить.

– Что мне нравится в этой стране, – сказал он, – так это то, что можно выпить где угодно.

Именно тогда она в первый раз вспомнила разговор с Лейлой, ее замечание о телефонах, и ей показалось, что это было несколько недель назад. Марсель уже начинал ускользать в прошлое. Настоящее трепетало на грани нереальности, а будущее – хоть она и не заглядывала дальше предстоящей недели в Сен-Тропе, – страшило.

Они нашли дорогу, взбирающуюся по крутому склону, одолеть который можно было благодаря ее извилистости. Пока они поднимались, солнце опускалось за лесистый холм; в атмосфере преобладала неопределенность. Деревня, пристроившаяся на самой вершине и удерживающаяся там за счет уверенности, приобретенной со временем, и невысокого парапета, поначалу казалась очень тихой и почти пустынной. Но когда они остановили машину и начали подниматься по узким и крутым улочкам, мощеным булыжником, к горстке прислонившихся друг к другу желтовато-серых домов, то заметили сначала животных, а затем и людей. Черепаховые и полосатые кошки взирали на них с непроницаемым равнодушием; несколько собак, явно состоящих в родстве, но в остальном не похожих ни на одну известную породу, принюхиваясь, сделали следом несколько шагов; куры с напыщенным видом проклевывали себе путь от зернышка к зернышку; козы несли дозорную службу у открытых дверей, и дикая лиса на цепи бегала туда-сюда – четыре шага вверх, три вниз, три вверх, четыре вниз в исступленном непрерывном движении: казалось, она не смотрит, куда бежит, потому что с горечью сознает, что в любом направлении пробегает лишний шаг и цепь душит ее. «Видеть этого не могу», – бесстрастно высказался Томпсон, и они заметили, как старуха с лицом сморщенным, словно грецкий орех, наблюдает за ними так же, как они сами за лисой. Она кивнула, невнятно произнесла что-то, но зубов у нее не было, и казалось, что голос выходит из лица, как треск. Увидев, что ее не понимают, она с учтивым смирением кивнула, запахнула на плечах черную шаль и вновь принялась невозмутимо следить за лисой.

С юго-восточной стороны деревни широкая терраса была огорожена парапетом, за которым склон холма отвесно уходил вниз. Там раскинулся гладкий поблескивающий залив, на другом берегу едва мерцали огни Сент-Максима, густой лес под террасой скрадывали сумерки. Они присели на парапет и выпили бутылку вина. Тогда и состоялся их единственный разговор.

Он начался потому, что ею овладела вызванная нереальностью паника, и она думала, что ее прогонят звуки голосов. И произнесла без особого любопытства:

– Ты говорил, что просто делаешь работу, какая подвернется. Значит ли это, что ты берешься за что угодно и тебе все равно, что это будет?

– Понимаешь, я выбираю. Я могу выбирать, потому что не прочь вообще ничего не делать, разве что деньги кончились подчистую.

– И тогда тебе приходится браться за любую работу?

– Ну, тогда я не могу позволить себе выбирать…

– А что тебе интересно по-настоящему? – допытывалась она.

Он сморщил лицо, старательно задумавшись.

– Главное, что мне интересно… А, женщины. Всякий раз женщины. – Он опустошил свой стакан и придвинулся к ней с бутылкой. Он улыбался – виновато («сам я не стал бы об этом распространяться, но ты же спросила»).

– Много-много разных женщин?

– Пожалуй, да. Но вот так я о них не думаю.

– Одновременно? Или поочередно?

– Ты о чем?

– В смысле, тебе нравится, чтобы несколько женщин было сразу или по одной зараз?

– А, ясно. По одной зараз, само собой. – Вид у него стал растерянным. – Будешь еще вина?

– Будь любезен. И каждая женщина воображает себя прекрасным исключением?

Он снова невесело улыбнулся.

– Это верно. Так и есть – в некотором смысле.

– Но не в том, как считает она.

– Видишь ли, я не знаю, что она считает, – ответил он. Осажденный вопросами, он отгородился изначальной вежливостью.

Все еще лишенная возможности быть собой, она спросила:

– С моей стороны вульгарно расспрашивать о таком?

И он ответил просто:

– Я не знаю, что значит это слово.

Еще никогда в жизни она не чувствовала себя настолько вульгарной.

Немного погодя он уточнил:

– Но от этого тебе невесело, да?

– От этого мне никак. – И она поспешила добавить: – Извини. Я не ощущаю реальности. Все кажется находящимся далеко впереди или так же далеко позади, а я сама – в самой середине пустого промежутка между ними, понимаешь?

Он покачал головой.

– Не важно. Чем ты занимаешься в Лондоне?

– А что?

– Просто задумался, чем ты занята.

Она глубоко вздохнула.

– Веду хозяйство в двух домах – в Лондоне и за городом.

– За городом – это где?

– В Кенте.

Последовала пауза, она ждала, что он скажет что-нибудь о Кенте, но он молчал, и она продолжала быстрее, словно оправдываясь:

– Я забочусь о своих детях. Джулиан в подготовительной школе, Дейрдре в детском саду на окраине Лондона. Я…

– Значит, их нет дома – или постоянно, или целыми днями, – перебил он.

– Да. Как и всех детей этого возраста. Многих детей, – поправилась она – к нему это явно не относилось. – И потом, мы много развлекаемся. Конраду нравится, когда вокруг люди.

– Стало быть, ты постоянно готовишь еду.

– Я не готовлю. У меня это получается недостаточно хорошо, с точки зрения Конрада. Я занимаюсь организацией. Знаешь, многое приходится улаживать. Я читаю, смотрю на картины и сад, слушаю музыку, и поскольку Конрад ужасно много значения придает одежде, я трачу на выбор немало времени… – Она осеклась: смутно поняла, как все это звучит для него, и так же смутно осознала, каково все это – в равной и разной мере неудовлетворительно и невразумительно для них обоих, и ее объяснения лишь обостряют несовместимость.

– Пожалуй, для Конрада я что-то вроде рабочего сцены, меняющего декорации, – заключила она. – Ему нравится затейливый реквизит и его разнообразие. Я стараюсь обеспечить ему и то и другое.

– Уверен, у тебя прекрасно получается все, чем ты занимаешься, – откликнулся он, и они уставились друг на друга поверх столика, разделенные целым миром. Так или иначе я могу расстаться с ним, думала она; это будет совсем нетрудно, и через много лет можно с удивлением и удовольствием вспоминать случившееся. У нас нет ничего общего, думала она, и, если мы сейчас двинемся в путь, я вернусь еще до того, как дети лягут спать.

Они заплатили за вино, оно было выпито; оба поднялись, чтобы уйти.

– Давай вернемся этой дорогой, – предложил он.

В конце террасы они нашли узкую арку – вход в крытый проулок. Там было совсем темно, она оступилась на неровном камне. Выбросив вперед руку, он поддержал ее за локоть, и его пальцы ощущались как давнее воспоминание, пока он не спросил:

– Так я увижусь с тобой в Лондоне?

Ее ослепила вспышка сияющего настоящего, она опомнилась и при этом свете, благодаря которому стала самой собой, вновь довольно отчетливо увидела его – его, себя и больше ничего.

Не отвечая, она обернулась к нему и поцеловала со всем буйством их жизни, внезапно возвращенным ей.

– Все еще хочешь вернуться сегодня?

– Мне надо.

В молчании они дошли до машины.

Почти до самой виллы ехали молча. Потом она сказала:

– Ну, не глупо ли – высаживать тебя здесь? Как ты доберешься отсюда обратно, это же даже не главное шоссе.

– Я где-нибудь перекушу и осмотрюсь. Поймаю какой-нибудь грузовик сегодня или завтра рано утром.

– Но, чтобы поймать грузовик, тебе придется дойти пешком до развилки.

– Не волнуйся за меня, в таких делах у меня большой опыт.

Она остановила машину.

– Ты поедешь ночью или завтра утром?

– Как получится. Да ты за меня не волнуйся, – повторил он.

Ей очень надо было узнать, уедет он из Сен-Тропе этой ночью или следующим утром, но она, понимая, что такую потребность ему не объяснить, смирилась с крайним дискомфортом неопределенности.

– Я и не волнуюсь, – сказала она.

Он вышел и с естественной непринужденной грацией взял ее сначала за одну руку, затем за другую и поцеловал их. Этот жест вдруг напомнил ей одного грузчика с Темзы, который, стоя на корме своей лодки и плывя по реке с помощью единственного весла, взглянул на нее снизу вверх как раз в тот момент, когда собрался проплыть под мостом, с которого она смотрела, и с неподражаемой галантностью, точно рассчитав время, сорвал с головы большую черную шляпу, взмахнул ею и поклонился.

И вот теперь – Томпсон.

Он сказал:

– До свидания, и спасибо тебе.

– Тебе спасибо, – ответила она, – за то, что был со мной.

Его ответ получился неожиданно светским:

– Это удовольствие я надеюсь вновь изведать в Лондоне. – Он слегка пожал ее руку. – Всех благ тебе. Я пошел.

Она не стала провожать его взглядом. Свой уход он продумал слишком хорошо, чтобы тот не вызвал ничего, кроме горестного переключения сердца обратно на нейтральную передачу, пустоты перед мысленным взором и постепенного выветривания недавнего воодушевления.

После остановки машина с трудом вытянула подъем в гору.

Лейла сказала, что выглядит она просто замечательно. Дон Толбэт посмотрел на нее с любопытством, но промолчал.

– Вы рады, что я вернулась? – спросила она у детей, уловила в своем голосе попытку добиться их одобрения, и Дейрдре, кинувшись к ней на шею, закричала:

– Да, я рада! Я! Я! Милая, милая мамочка, как же ты долго, я рада, я!

Но Джулиан, разыскивая на постели затерявшуюся деталь от конструктора, ограничился кратким:

– Я же знал, что ты вернешься.

Всю суматошную и непростую неделю, проведенную в Париже, Флеминг честно старался избавиться от влечения к Имоджен Стэнфорд. Он испробовал все привычные методы, но они оказались на редкость безуспешными. Старался не думать о ней и обнаруживал, что это также немыслимо трудно, как новичку – полностью очистить разум. Призвал на помощь насыщенную программу интеллектуальных увеселений, но всякий раз, когда уже считал, что благополучно отвлекся, какая-нибудь досадно неуместная мысль о ней возникала в голове, а когда, как часто бывало, отвлечься не удавалось, он так или иначе думал о ней. Пытался анализировать свои чувства к ней вплоть до полной их ликвидации, но этот анализ, нечестный и оберегающий его предмет, ничего ему не дал. Пробовал исчерпать мысли о ней, намеренно думая лишь о ней одной на протяжении часа. Отчаявшись, он выбрал привлекательную противоположность ей, но обнаружил, причем недостаточно скоро, чтобы избежать изрядного конфуза, что не питает к ней ни малейшего влечения. После этого эксперимента, дорогостоящего и унизительного, он сдался и вернулся в Лондон.

В самолете он усугубил свое поражение размышлениями о том, как она юна – всего двадцать, а юность умеет приспосабливаться; как непохожа на других молодых женщин, ведь ей приходится думать о карьере (она училась живописи), следовательно, ее одержимость им маловероятна; о том, что так или иначе девушкам льстит внимание любого представительного мужчины значительно старше их, увлеченного ими. Ее тщеславие потешили и утолили, ее сердце осталось незадетым: потому что он всегда был честным с ней – подразумевая под этим правило всегда говорить ей только ту правду, которую, по его мнению, она могла воспринять, – и потому что он уже многому научил ее. Миновала пора, когда она довольствовалась одними только пышными сборчатыми юбками и скверно сидящими брюками; улетучилось ее пристрастие к сладкому белому вину, сандалиям и нелепым духам с запахом почти увядших цветов; пропала ее склонность терять или забывать номера телефонов, чековые книжки, ключи и зажженные сигареты, а также ее опасные привычки – беспристрастная правдивость, систематическая неаккуратность и полное непонимание собственной красоты. Но, едва в голове мелькнуло последнее слово, ему стало стыдно думать о ней с такой дьявольской избирательностью.

Все эти ее стороны, как он знал, были истинны и абсурдны, потому что могли с легкостью относиться к любой другой двадцатилетней девушке, но вместе с тем он понимал с уверенностью, порожденной опытом и увлечением, что она ни в коем случае не является любой девушкой двадцати лет от роду. Помимо невероятной, ослепительной внешности ей было присуще внутреннее качество некоего прекрасного создания. Она обладала не просто умением приспосабливаться, свойственным юности. Она выбрала его (он был у нее первым) из множества возможных вариантов – богатство, рассуждал он, едва ли в этом случае играло решающую роль, так как привлекательная женщина автоматически собирает вокруг себя толпы мужчин, восприятия которых достаточно, чтобы уловить лишь наиболее очевидные стороны ее притягательности, и которые, следовательно, мало что в состоянии предложить в ответ. Вероятно, она считала, что всерьез влюблена в него, и в этом ее следовало осторожнейшим образом разубедить. А в остальном, продолжал размышлять он, она научилась не всегда говорить то, что думает, а более грандиозную задачу – научить ее думать, что она говорит, предстояло оставить следующему мужчине, которому она будет принадлежать.

Самолет пошел на снижение, и он заткнул уши ватой, мысленно заключив, что был просто приятным и поучительным эпизодом в начале жизни Имоджен – ничего значительного или наносящего ущерб – и что ситуация, следовательно, надежно взята под контроль…

Когда он позвонил, Имоджен, одетая в пышную сборчатую юбку и блузку с обилием неудачной вышивки, готовила затейливый суп. Ей казалось, она думает о том, что делает: Конрад однажды сказал, что очень любит хороший суп, и каждый день с его отъезда она готовила супы – густые, жидкие, с крупно нарезанными ингредиентами и протертые через сито, горячие и холодные, коричневые, белые, бледно-зеленые и розовые – она и не подозревала, что на свете существует столько разновидностей. Стояла жара, ни она, ни девушка, с которой она делила квартиру-студию, не любили суп, но она твердила себе, что это ценное достижение, и, пока готовила, думала о Конраде так же часто, как в любое другое время – на занятиях в художественной школе, пока принимала ванну, беседовала с кем-нибудь, покупала бумагу, или уголь, или кости на новую порцию бульона, когда встречала на улице кого-нибудь похожего на него, – и когда зазвонил телефон, это просто не мог быть он, ведь он во Франции.

Это был он, и не из Франции. Он в аэропорту, а она чем занята? Хорошо, он подъедет к ней через два часа.

Два часа. Она завела часы и взглянула на стрелки. Они застыли на двадцати минутах двенадцатого, и переставить их было нельзя, потому что винт сломался. Она написала «11:20» в своем блокноте для рисования и пристроила его на столе, прислонив к другим вещам. Потом не торопясь оглядела студию, решила, что та выглядит сравнительно опрятно (миссис Грин приходила как раз этим утром), и бросилась в ванную, где ее вырвало.

Когда она вышла вся зеленая и дрожащая, на диване уже лежала и курила вернувшаяся Айрис.

– А я думала, ты ушла. Ну и вид!

– Я не уходила, меня тошнило – ужасно изнуряет, а у меня в запасе всего два часа.

– Выглядишь жутко. Сейчас принесу тебе бренди. – Она ловко поднялась с дивана и отправилась на поиски стакана.

– Конрад вернулся! На пять дней раньше. И едет сюда.

– Так я и поняла, – сухо сказала Айрис. – Вот, держи…

– А стоит ли пить бренди прямо перед ванной?

– Бренди стоит пить всегда. Садись и выпей.

Имоджен встревоженно посмотрела на нее поверх стакана.

– Мне надо вымыть голову.

– Ты мыла ее два дня назад. – Айрис глядела на нее – все еще иззелена-бледную и дрожащую, но даже в своей дурацкой вычурной одежде до нелепости прекрасную и удержалась, не добавила: «Не смеши». Вместо этого она сказала: «Если хочешь, вымой, только я сначала подровняю тебе концы, если ты не против. Куда ты задевала хорошие ножницы?»

– Они у меня в кармане халата, а если нет, тогда в хлебнице. Все-таки в хлебнице, – уточнила она, ненадолго задумавшись. С тех пор как Конрад объяснил, насколько это расточительно и утомительно – терять вещи, она стала убирать их, как она говорила, в надежное место. Когда же Айрис указала, что это зачастую усложняет ей жизнь, Имоджен заверила, что это только к лучшему, потому что теперь она сможет находить вещи для них обеих, в то время как раньше никто из них ничего не мог отыскать.

– Ему нравится, чтобы подрезано было острым уголком, – напомнила она несколько минут спустя. Она сидела на кухонном стуле с завязанным на шее банным полотенцем, и ее волосы, прямыми прядями падающие на плечи, так слабо золотились, что казались почти серебристыми. В подкрепление своих слов она взглянула на Айрис. Румяной она никогда не бывала, но и зеленой уже не казалась.

– Сиди смирно. Возьми сигарету. Успокойся.

– Придется оттирать руки. Конрад говорит, если бы я держала сигареты правильно, никотин не въедался бы в пальцы. Спасибо. Хорошо, что у меня еще осталась приличная одежда.

– Куда бы она девалась.

– Мало ли.

– Ты только вспомни весь этот мерзкий суп, которым мы едва не захлебнулись.

Она снова вскинула голову.

– Не говори ему про суп.

– Ему я не скажу ничего, зато выскажу тебе.

– Что?

– Да просто незачем тебе ограничиваться всем этим. Не позволяй своей жизни вращаться вокруг него.

– Но почему?

В ее глазах было что-то – простодушие, совершенная наивность того рода, на которую у Айрис не находилось ответа.

Пожалуй, лучше иметь внешность, как у меня, потом думала она, тогда тебя не обидят так изощренно.

Направляясь в ванную, Имоджен, похожая на резного ангела с выбеленными волосами, сказала:

– Должно быть, он любит меня, иначе не вернулся бы так рано.

– Может, ему пришлось вернуться.

– Почему ты так настроена против него, Айрис? Он тебе неприятен?

– А тебе это важно, если и так?

– Нет… но я же вижу, тебя тяготит, когда приходится переворачивать квартиру вверх дном из-за человека, который тебе неприятен.

– Ничего страшного, это же твой мужчина. И потом, это ты переворачиваешь квартиру вверх дном, а я настолько предана тебе, что даже согласилась жить вместе. Давай скорее, а то волосы не высохнут. И ради всего святого, открой окно, когда закончишь, а то обои облезут.

– Таких купаний я еще не устраивала.

Пока она молча выливала из кастрюль недоведенный до готовности суп, убирала в кухне и переодевалась, Айрис, замечая, с каким непомерным вниманием, бесконечной заботой к мелочам и нарастающим удовольствием от своих достижений действует Имоджен, не говорила ничего. Несхожесть приготовлений, которые были неожиданно и даже сокрушительно мудреными, и чистая неподдельная страсть и радость, с которой они производились, тревожили ее и не давали вынести суждение. Только когда по прошествии двух часов она вышла в студию и застала Имоджен стоящей у окна, выходящего на улицу, и Имоджен обернулась и спросила, явно желая знать правду: «Умоляю! С моим видом все в порядке?» – она неловко повторила: «С твоим видом все в порядке» – и быстро добавила: «Развлекайся. Как следует, по полной».

– Что я и делаю. И буду делать. Он, Конрад, говорит, что раньше не понимал смысла этого слова. Айрис… на самом деле ты не чувствуешь к нему неприязни, правда?

– Нет-нет, конечно, не чувствую. Тошнота прекратилась?

– Полностью. Я готова… да к чему угодно!

Он привез ей из Парижа платье, серый оттенок которого, как он сказал, поможет ему за следующую неделю определиться насчет ее глаз. Так, значит, неделя? Ну, пять дней. Но ее глаза так потемнели от восторга, что он уловил лишь их форму – чистые нисходящие изогнутые линии в конце тяжелых век отчетливо впечатывались в память и должны были всегда оставаться таковыми, придавая ее лицу оттенок почти языческий, старше любого ангела; нет такого нравственного закона, думал он, который был бы применим к глазам, как у нее.

За эти пять дней, пока он наблюдал, как она делает всеобщие и удивительно личные открытия, касающиеся любви, он, гуляя и болтая, наблюдая, любя и предаваясь сну, обнаружил, что любит ее. Поскольку из всех основных эмоций любовь, пожалуй, наименее слепа, он сделал несметное множество открытий, касающихся ее, – очаровательных, тревожных, захватывающих, восхитительных и пугающих. Ее выраженную и непосредственную способность радоваться он нашел чарующей и заразительной. Он заставил ее показать рисунки карандашом и красками и выяснил, что это просто промежуточный перевод творческого порыва ее отношений с людьми. У нее обнаружилось неплохое, хотя и неразвитое чувство цвета, а рисовать она вообще не умела. Ей просто требовалось наделять неким смыслом предметы, потому что она до сих пор не знала, что делать с людьми. Но ее красота теперь, когда все ее прелестные проявления переплелись со счастьем, сияла, блистала и светилась, выходя далеко за пределы его воображения: покидая его, она оставляла после себя пустоту; она придавала красоту всему, что носила или к чему прикасалась; она озаряла лица людей, которые смотрели на нее; она так заряжала все, что они слышали, видели или испытывали вдвоем, что по крайней мере ему она казалась сущностью происходящего, будто нет красоты ни в чем, не исходящем от нее. Он заметил, как за пять дней (до сих пор они проводили вместе не более нескольких часов) ее женственный ум, мелкие стремительные наития которого ранее изредка возбуждали в нем восхищение, стал более устойчивым и уверенным; как при ее заботах о его удовольствии и покое она улавливала, догадывалась, оберегала, чутьем находила подход к нему: как быстро она училась оттенять его остроумие, полагаться на его молчание, потакать его интересам и считаться с его оговорками.

Ее единственной оговоркой с ним была попытка скрыть от него свои работы. Поначалу он думал: это потому, что она высокого мнения о себе и считает, что он не признает у нее способности, но после того, как увидел ее работы, понял: она отказывалась, зная, что ее способности невелики, и боясь, что он подтвердит то, что и так ей известно. Он пытался сказать что-нибудь ободряющее насчет рисунков, но смертный приговор им вынесла она.

– В любом случае, – сказала она, – до них мне больше нет дела.

Он пристально взглянул на нее: она сидела на полу, склонив голову над папкой. Одна из черных завязок затянулась узлом, и она, потратив минуту на попытку распутать его, разорвала завязку и зашвырнула папку с глаз долой под диван. А когда подняла голову и заметила мелькнувшее у него на лице выражение, спросила:

– Очень они были ужасны?

– Я же сказал тебе про них.

– В отличие от Офелии, я не обманулась.

– А до чего тебе есть дело?

Ее длинный нежный рот медленно растянулся в улыбке.

– До тебя, любимый, – до тебя. – Она придвинулась к стулу, на котором он сидел, и положила ладони на его руку. – Я люблю тебя, словно ты Бог, который меня сотворил, а потом сказал: «Смотри, вот свет, вот деревья, и звезды, и дни, и ночи, вот жизнь, а вот покой, и я буду с тобой всегда». Вот только, – закончила она, – иногда я, конечно, не вижу тебя.

В последовавшем кратком молчании, задолго до того как скрытый смысл ее признания заполнил его разум, были зачаты его любовь и его страх.

На шестой день, вечером которого он ожидал приезда жены из Франции, он вернулся к работе. Оказалось, что признаться Имоджен в любви он не способен в той же мере, что и пытаться приглушить ее любовь к нему. Пока он был с ней, эти порывы, одинаково сильные, успешно гасили друг друга, и, поскольку, оставаясь с ней, он не видел альтернативы, кроме как неумолимо и беспристрастно укреплять их, он сбежал к рабочим проблемам, которые, как он знал, накопились за три недели его отсутствия. Имоджен он отправил обратно в художественную школу, а на имя Айрис прислал огромный букет с запиской, в которой благодарил ее за тактичность, с какой она оставила квартиру в их распоряжении. В тот день с отчаянной силой мужчины, который наконец открыл в себе слабость, он принимал одно решение за другим с блистательной легкостью и силой беспристрастности; предотвратил назревающую крупную ссору между двумя своими партнерами; помешал одержимому манией архитектору сделать кабинеты непригодными для работы; провел собеседование с пятью кандидатами в секретари для работы в приемной, отверг всех и раздобыл подходящего шестого; написал двадцать три письма и подписал сорок чеков; обедал с миллионером-клептоманом, по милости которого лишился всех трех своих авторучек, но добился в остальном успеха; и получил заключение юриста по поводу полосы отчуждения, недавно с восхитительной точностью проложенной в Кенте по середине его теннисного корта. По пути домой он забрал три дюжины устриц из «Бентли» и свой багаж из клуба.

Они вернулись – она вернулась. Открыв дверь своим ключом, он услышал голоса детей, купающихся наверху, и шум бурной деятельности в цокольном этаже. Он уловил ее слабый запах, увидел, что стопку адресованных ей писем на столике в холле просматривали, что она уже поставила цветы в столовой, и понял, что она наверху, разбирает вещи и переодевается. Немного постояв на месте, он попытался встретиться с ней мысленным взором, выделить ее личность, придать ей больше сходства с хорошо запомнившимся персонажем из книги, собраться с мыслями и напомнить себе ее стиль, о том, как много глав назад они вели себя, встретившись после разлуки, но раньше не случалось разлук, подобных этой, когда предстояло сбрасывать и сбрасывать кожу другой жизни, пока кожи не останется вовсе… Абсурд: она будет рада его видеть, и он привез домой устрицы. Пожав плечами при виде ее созданного образа, он понес устрицы вниз, в кухню.

Она лежала в спальне, на кушетке времен Регентства. Кушетку он купил много лет назад, потому что, как он сказал, этот предмет мебели прямо-таки создан для нее, но, хотя в тот момент она, казалось, была довольна, раньше он никогда не видел ее лежащей на этой кушетке. Вокруг нее были разбросаны образцы обоев, один из них она выронила, когда он вошел, и, не пытаясь поднять, повернулась, чтобы поздороваться. Прошедшие десять дней и море чувств не подготовили его к лощеной элегантности жены. Он хотел поцеловать ей руку, но она высвободилась со словами:

– Кажется, ногти еще не высохли.

Они были покрыты белым лаком. Взгляд, которым она с ним встретилась, был почти робким: ему показалось, она ждет одобрения ее маникюра, и он произнес:

– Они изумительны, но раз уж ты привела их в идеальный вид, придется постоянно поддерживать его.

– Знаю, с ними я немного перестаралась, – ответила она.

– Как прошел обратный путь?

– Как?.. Жарко, и, если принять во внимание детей и Лейлу в ее нынешнем состоянии, – без приключений. В сущности, как по маслу.

– Близкое знакомство с этой парой порождает нечто чуть ли не зазорное. – И он добавил: – Извини, что я нахожу их настолько скучными.

Подобные слова были совершенно не в его духе. В наступившем молчании оба гадали, почему он так сказал.

– А я нахожу скучным его, – наконец отозвалась она, собирая образцы обоев.

Он заметил:

– Быстро же ты втянулась в работу.

Она ответила с живостью слабого раздражения:

– Это не работа. Просто выбор.

– Выбор, который отличает человека искусства от простой женщины… – начал он, но она прервала:

– Но ведь и я не человек искусства!

– О, дорогая! Неужто ты одержима потребностью быть чем-то?

Она вскинула голову:

– Правда? В смысле это одержимость?

Конечно, она устала, подумал он. А вслух сказал:

– Дорогая моя, будь я мальчишкой из тех, которые держат жуков в спичечных коробках, собирают марки в альбом, а кубики – в мешок для кубиков, из меня мог бы с возрастом выйти мужчина из тех, которые стремятся удержать женщину дома. Но я всегда гонял своих жуков до тех пор, пока они не удирали, менялся марками и терял их, а из кубиков что-нибудь строил. Жуки оказывались недостаточно проворными, среди марок слишком часто попадались поддельные, а кубиков по тем или иным причинам всегда не хватало. Так что, как видишь, ты можешь заниматься тем, что тебе нравится.

– До тех пор, пока мне это нравится – и не более того.

Он принялся причесываться ее расческой.

После паузы, в тишине которой она слышала шорох расчески в волосах, она спросила:

– Ты уже виделся с детьми?

– Я сложил устрицы к ногам Дороти и направился прямиком к тебе.

Она поднялась с кушетки.

– Я зайду пожелать им спокойной ночи и спущусь к тебе.

Она ушла, а он еще постоял неподвижно, затем сходил умыться. При мысли о детях на него внезапно нахлынул весь минувший день: он осознал, что страшно устал, и пожалел, что не только добыл угощение, но и устроил ужин. Рано в постель, думал он, заворачивая краны, и вспомнил, как она вела себя в Сен-Тропе. «Рано в постель», – повторил он себе почти злобно, взлетая на волне гневного раскаяния, и направился вниз, в гостиную.

В тот первый вечер он спросил ее, когда она собирается в Кент, и она ответила, что отправит детей, но сама поедет не сразу. Хочется еще столько всего успеть, торопливо добавила она: похоже, ждала, что он воспротивится этим планам. Он любезно ответил, что ей, разумеется, следует поступить так, как ей угодно. Думая, что она намерена следить за ним, он втайне разозлился и встревожился от такой перспективы. Она поняла, что он зол, и при мысли, что он догадывается о причинах ее желания задержаться в Лондоне, спазм ужаса мелькнул у нее на лице, и стало страшно, что он это заметил. Но его тревоги она не уловила, а он не смотрел ей в лицо. Оба обнаружили, что им трудно, почти невозможно глядеть друг на друга. Вечер закончился обоюдными жалобами на усталость – со слегка преувеличенным сочувствием друг другу, предназначение которого – скорее подчеркнуть, нежели прогнать утомление. Она уснула сразу же, как хотела весь день; но он, переутомленный и озадаченный ее поведением, не оставившим ему ни единого шанса сбросить напряжение, пролежал без сна несколько часов наедине с мучительными мыслями, которые двигались по замкнутому кругу. Передумав встречаться с Имоджен следующим вечером (в предрассветные часы даже это временное отрицание собственного влечения показалось ему подвигом) и наконец разом приняв решение влить свежих людей в слабеющий кровоток его частной жизни, он уснул.

Этот вечер стал типичным примером множества последовавших дней и вечеров. Они словно стояли на двух расположенных на некотором расстоянии скалах в открытом море и держали каждый по концу тяжелого троса – единственное, что связывало их. Стоило тросу провиснуть, и он тяжелел в их руках, и общение оказывалось невозможным; если кто-либо из них пытался тянуть за свой конец, тяжесть становилась избыточной, и они дрожали от трепетного напряжения. В последующие дни трос либо растягивался, а они стояли безнадежно разъединенные, либо укорачивался и трясся, обжигая их разлученные руки и приближая миг, когда одному из них придется перейти по опасно натянутому тросу к другому.

Однажды вечером, вернувшись домой, чтобы переодеться к выезду в театр, он застал ее не только не переодевшейся, но и спящей в гостиной. За те несколько мгновений, пока она не успела проснуться и предъявить ему не только лицо, но и глаза, он сделал ужасное открытие, которое рано или поздно становится неизбежностью для мужчин, женатых на красивых женщинах: что ее красота в оправе неподвижной целостности сна привела его в состояние внезапного эмоционального ступора – он видел, вероятно, отчетливее, чем когда-либо, что она восхитительно прекрасна, но воспринимал эту оценку совершенно незаинтересованно, не имея ни малейшего желания быть как-либо причастным к ней. В дальнейшем ему пришлось постоянно держать в памяти этот на удивление ясный образ жены, отменяющий влечение, уничтожающий любовь, препятствующий любым проявлениям чувств, потому что в его представлении в тот момент она лежала такая же совершенная, неподвижная и прекрасная, как смерть.

Идея ее возможной смерти, нереальная, внезапная и яростная, мелькнула у него в голове: она мертва, покончила как с собой, так и с ним. Идеальный финал… Возможно, знать все означает столько же и прощать, думал он, но видеть все – это все принимать безразлично.

Зазвонил телефон. Не успел он шевельнуться, как она ожила и потянулась к трубке. Он наблюдал за ней, удивленный ее явным и непосредственным интересом к аппарату, который еще недавно она так сильно недолюбливала. Звонок был определенно несущественным. Положив трубку, она произнесла со слабой и робкой улыбкой, которой в последнее время предваряла многие слова, обращенные к нему:

– Уилфрид – папа – очень болен. Я думала, может, звонят насчет него.

– Но нет.

– Нет, это вообще ни при чем. – Она отвернулась от телефона с усталым нетерпением, которое слишком долго испытывали. – Выпьем здесь, прежде чем переодеться?

– Если хочешь. – Утомление, беспристрастно рассуждал он, ей к лицу. Им она низведена до абсолютного отличия. – Херес?

– Бренди. – Она беспокойно присела на подлокотник кресла, вынула часы. – Сколько времени у нас в запасе?

– Достаточно, чтобы выпить. А что с Уилфридом?

– Что-то внутреннее. Точно пока неизвестно, но у него пошаливает сердце, и это затрудняет обследование. Выглядит он ужасно.

– Ты навещала его?

– Ездила днем. Он ведь сейчас в Святой Марии. – Она словно оправдывалась, считая, что он ей не верит. И приняла стакан из его рук. – Как оказалось, он уже много месяцев неважно чувствовал себя, но ни с кем не виделся. И не желал ложиться в больницу. Он ее терпеть не может. Наверное, думает, что умирает. – Она отпила бренди и слегка повысила голос: – Он предпочел бы умереть дома.

Он молчал, зная, какие страдания причиняют ей чужие болезни. Даже если болели люди, которых она почти не знала, ее воображение не делало никаких скидок на ее неведение; она всеми силами стремилась облегчить их мучения, но под изнурительным давлением своих переживаний о них всегда считала, что не делает ничего; ее жалость никогда не отступала под натиском каких-либо достижений, пока ситуация не разрешалась тем или иным образом. Из нее получилась бы замечательная медсестра, говорили люди, наблюдая за ней в такие периоды, и, возможно, лишь он один знал, что она не вынесла бы и шести месяцев подобной работы.

Он достал пачку сигарет и подал ей.

Она протянула руку, но смотрела не на пачку, а на него.

– Ты же терпеть не можешь турецкие сигареты. Возьми эти.

Она перевела взгляд на пачку.

– Это французские!

– Раньше они тебе нравились. – Он взял спички. Странно: страх всегда молодит женщин на добрый десяток лет. Задуматься о том, что страх делает с мужчинами, ему помешали ее слова:

– Мне бы лучше турецкую.

Он помог ей прикурить и не отстранился – на случай если она захочет коснуться его за то, что он догадался о ее желании курить. В приливе чувств женщины подобны насекомым, их жесты незначительны, но полны смысла: тут он вспомнил, как Имоджен положила ладони на его руку и бросила сердце к его ногам – жест, способный положить конец всем остальным, подумал он и изо всех сил пожелал, чтобы так и вышло.

Она допила бренди и поднялась, затушив сигарету.

– По крайней мере, к ним не привыкаешь, – сказала она.

– Очень тебе не хочется идти в этот театр? – спросил он ее наверху, и она откликнулась неубедительно и энергично:

– Конечно же, хочется! Конечно!

– Ты совсем не умеешь лгать.

– Неправда.

– Ну, меня тебе ни разу не удалось обмануть ни на минуту.

– А ты? Ты так хорошо умеешь? – после мгновенного замешательства спросила она.

– Дорогая моя, я страстно хочу увидеть эту пьесу с пяти часов сегодняшнего дня. Можешь теперь вообразить мои чувства?

– Полное равнодушие. В таком случае едем.

Он не виделся с Имоджен несколько дней, и, когда приехал, она его не ждала. После ванны она была в халате из жесткой голубой махровой ткани.

– В нем я постепенно сохла, но пока не очень успешно. – От смущения при виде его она всегда говорила так, будто они расстались всего пять минут назад. Она распахнула перед ним дверь студии и теперь ждала, готовая исчезнуть.

– Побудь со мной, поговорим, пока ты сохнешь. – Ему не хотелось оставаться в ее окружении, лишенном ее живости. – А где Айрис?

– Уехала на неделю. Что-то инспектирует в Мидлендсе.

– Значит, ты была одна?

– Я думала, – серьезно ответила она.

– Давай найдем что-нибудь выпить, и ты расскажешь мне, к каким выводам пришла.

– Сначала прикоснись ко мне. – Она улыбнулась, чтобы смягчить просьбу, и протянула руку. Он осторожно пожал ее.

– Я так рада тебя видеть, – осторожно начала она, но не удержалась, и по ее лицу заструились слезы. – Нет, правда: они не в счет.

– Имоджен, я верю, что ты способна лишиться чувств от радости. С тобой когда-нибудь такое бывало?

– Нет, я просто заболеваю. – От слез ее глаза ничуть не изменились. – Можем выпить «Дюбонне». Я принесу. А ты присядь где-нибудь. Очень устал? – крикнула она уже из кухни.

– Никогда не спрашивай мужчину, устал ли он. Просто обращайся с ним так, словно он устал, а потом изобрази восторженное изумление – позднее, когда узнаешь или что устал, или что нет.

– Беспристрастно?

– О да. Мужское тщеславие так легко подстегнуть.

– Мне незачем знать о мужчинах.

– А вот это с твоей стороны и самонадеянно, и недальновидно.

– Никакая я не самонадеянная, – с тревогой возразила она, давая понять, что привыкла к таким упрекам.

– Правда? Вот и хорошо.

Она застыла в дверях кухни с лимоном в одной руке и ножом в другой. Сначала он смотрел на нее, не видя, затем еще раз, внимательно, но придраться было не к чему, а он не мог составить ее образ, заметив, что думает об отсутствии в нем ярких цветов, о чарующей, но иначе, текстуре ее кожи: фотографии неуместны, обнаружил он, там, где задействованы все чувства.

Заметив, как пристально он вглядывается в нее, она быстро оглядела себя, будто пытаясь понять, что с ней не так. Тщеславия в ней нет, думал он, мне в самом деле стоит научить ее толике самомнения.

– По крайней мере, никто не скажет, что на прошлой неделе видел на улице девушку, в точности похожую на тебя.

– А если и скажет, значит, меня он и видел, – просто отозвалась она и ушла за стаканами.

Цветы, которые он прислал Айрис, почти увяли. Дрянной магазин, думал он, они должны были простоять неделю, и принялся подсчитывать, сколько дней они продержались. До сих пор ему всегда нравилось жить в самой разной обстановке, какую только он мог себе или позволить, или выдумать, но теперь это начинало тревожить его. Находясь на Кэмпден-Хилл-сквер, он ловил себя на мыслях о том, как протекает жизнь в этой квартире-студии: устраиваются ли здесь разнузданные студенческие вечеринки с ночниками на блюдцах и испанской музыкой на вон том портативном проигрывателе, и Имоджен танцует одна; или гостей зовут на черный кофе, вино и скудную закуску; или Имоджен сидит на вот этой большой желтой подушке, стащив ее на пол, – она всегда на ней ест и теперь сидит, грызет батское печенье «Оливер» и самой себе читает вслух пьесы. Она всегда представлялась ему сама по себе, даже если вокруг кипела вечеринка.

А потом, приезжая к ней, он замечал, стоило ей выйти из комнаты, что думает о своей жене и их доме, как сейчас подолгу размышлял о болезни ее отца, и в этих мыслях он представлялся ему страшно дремучим, сидящим с ужином на подносе в гостиной (а детей в Кент она отправила для того, чтобы посвящать больше времени своему отцу). Так она и будет ездить в больницу и читать ему, пока лекарства не подействуют и он не проспит несколько часов, бедолага. А потом вернется домой и попытается усыпить себя чтением, но снотворное принимать не станет, а ему известно, как плохо она спит.

Он уже собирался мысленно переключиться на работу, чтобы дать себе отдых, как вдруг заметил, что Имоджен вернулась с «Дюбонне» и стаканами и тихо сидит на полу рядом с ним.

– Какой же ты умеешь быть ненавязчивой!

– Я решила, что ты или задумался, или уснул.

– Могло быть и то и другое. Интеллектуалы настолько привыкают мыслить, что естественным образом занимаются этим и во сне.

Она подняла голову и улыбнулась, начиная проникаться счастьем оттого, что он здесь.

– Налей нам.

– В любом случае я не интеллектуалка, – добавила она, взяв стакан.

– Да? Ну, тогда и я нет.

– А что вообще такое интеллектуал? – У нее была очаровательная привычка склонять голову набок в конце вопроса и с неподдельным нетерпением ждать ответа.

– Интеллектуалы – теоретики, наделенные интеллектом, над которыми посмеиваются умные управленцы. Это из-за них мир вертится не в ту сторону слишком медленно.

– Из-за интеллектуалов?

– Да, а управленцы, видишь ли, переворачивают их теории.

– А ты который из них? – допытывалась она.

– Я – дьявольски умный управленец. На интеллектуалах я зарабатываю звонкие фунты, но отношусь к ним гораздо добрее, чем большинство моих современников.

– В таком случае ты добр до чрезвычайности, – сказала она.

Он не согласился, решил быть добрее и задумался, был ли он вообще когда-нибудь добрым. А вслух сказал:

– И вот я здесь, по-доброму болтаю чепуху, когда у тебя есть выводы, которыми можно поделиться. Каковы они? Нет, постой минутку. Я возьму этот вечер под управление, иначе через три часа мы так и будем сидеть здесь, ты высохнешь, но проголодаешься зверски. Надень что-нибудь, мы поужинаем, и ты мне все расскажешь.

– Ладно. – Она поднялась.

– Только сначала сними это, хорошо?

Она сделала смущенный жест руками, и ее голубой халат соскользнул к ногам. Он попытался рассмотреть ее внимательно, но в цельности своей наготы она была ослепительна, так что долго смотреть на нее оказалось невозможно. Она нужна мне, яростно думал он, и, если она меня любит, почему бы и нет?

– Ступай одеваться.

Она подхватила халат, слегка нахмурившись.

– Конрад… – Он увидел, что она дрожит. – Я тебя не понимаю.

– Чего ты не понимаешь?

– Я собиралась спросить, любишь ли ты меня.

– И выбрала самый неподходящий момент. – Он поднялся и направился к окну. – Ступай одеваться.

Он услышал шорох халата, который она волочила по полу за собой, потом тихо и подавленно закрылась дверь.

В такси, когда его вожделение угасло, он произнес:

– Конечно, я люблю тебя.

Наверху в их ресторане они оказались одни, он выбрал им ужин и дал ей водки.

– Я никогда ее не пробовала. – Она выпила и сказала: – Как раз то, что прямо сейчас надо.

– Так что же? – Его начинало захватывать любопытство, доходящее до тревожного предчувствия.

– Я про мое будущее.

– Да?

– Понимаешь, благодаря тебе я отчетливо поняла одно.

Он молчал.

– Ты заставил меня осознать, – ровным тоном повторила она, – что мои попытки рисовать не имеют смысла. – Она смотрела на свой пустой стакан, вертела его в руках.

– Ты в этом уверена?

– Уверена. Вернее, в настоящий момент я не настроена. – Ее голос стал чуть менее ровным, и она избавилась от этой нерешительности легким смешком. – Надеюсь, скоро это пройдет.

– Художником можно и не быть, есть же множество возможностей заниматься декором.

Она оставила в покое свой стакан.

– Мне так не кажется. Или живопись, или я.

– Дизайн, реклама и так далее, – настаивал он.

– О да: одежда, ткани, обои. До всего этого мне нет дела. Так что во всех моих попытках нет никакого смысла.

– Чем же ты тогда займешься?

Она повернулась к нему: узор линий у нее на лбу отличался затейливостью.

– А вот этого я не знаю. Чем я могла бы заняться?

Ненадолго воцарилась тишина, оба задумались, потом она продолжала:

– Я никогда не пыталась представить себе, что не смогу рисовать. Годами мне твердили: вот закончу учебу, тогда смогу уехать в Лондон и поступить в художественную школу, и конечно, я всегда хотела этого. Но мне казалось, что до этого еще так далеко, что дальше в будущее я не заглядывала. Глупо с моей стороны. Все сложилось совсем не так, как мне представлялось.

– Почему бы тебе не попробовать порисовать еще?

– Я не могу позволить моим родным платить за учебу, которая, как мне известно, бесполезна. Ты ведь знаешь, что Тонкс говорил ученикам о вязании. Ну и вот, по-моему, лучше бы мне научиться машинописи или чему-нибудь в этом роде. – Она улыбнулась ему растерянно и бессмысленно и принялась за копченую форель.

– Хорошо: теперь, когда я об этом знаю, я подумаю.

Она перевела на него взгляд. Его лицо стало замкнутым, совершенно непроницаемым. Она думала, что он сразу предложит целый список возможностей, и внутренне съежилась, столкнувшись с тем, что сочла с его стороны умалением проблемы.

– Тебе нужно еще соуса с хреном, – сказал он.

В конце концов, это же мое будущее, думала она, наблюдая, как он умело препарирует рыбу. Эти мысли не покидали ее до конца ужина, и она задавала ему незначительные, но опасные вопросы – почему они больше не ходят в оперу и почему он не предупредил ее, что сегодня вечером свободен.

Потом они шли медленно, пока прогулка не сблизила их. Горячие пыльные улицы пахли кониной, чесноком и дешевым растительным маслом, были кое-где посыпаны вялыми, суетливо взлетающими листьями; уставлены по краям автомобилями театралов, а по углам украшены женщинами в тонких чулках из черного шелка и грязно-белых босоножках на шпильках, со стрижками под Джинджер Роджерс или с волосами, перевязанными лентами из обвисшего белого шифона. Небо над ними, отражающее неоновые огни, приобрело оттенок шкурки черного винограда. Благородного вида бродяга устраивался на ночь на скамейке возле церкви Святого Эгидия в Полях. Его шевелюра и борода свисали почти до пояса роскошным каскадом локонов, имевших слабый зеленоватый оттенок некачественной черной краски. На нем были шляпа-котелок и два пальто, к лацкану верхнего приколота бумажная гвоздика. Он снял ботинки, и ногти на пальцах его ног – невероятно длинные – блеснули, как черные птичьи когти. Он жевал сдобную булочку, нестерпимо белевшую на фоне его бороды. Заметив их взгляды, он учтиво и сардонически улыбнулся и по-звериному точным движением плеч повернулся к ним спиной.

– Ему не понравилось, что мы на него смотрим?

– Не думаю. Я как раз прикидывал, сколько мужчин и женщин по статистике ведут такую жизнь.

– Я бы ее возненавидела, – начала она, и он перебил со вспышкой раздражения:

– О, ты бы наверняка. Такая жизнь слишком независима для большинства женщин.

– И тебе она тоже не понравилась бы.

Не отвечая, он свистнул такси и подумал: женщины во всем видят личное. Они все применяют к себе или к своим близким, к широким обобщениям они не способны. Отголоски слов, сказанных ею в ресторане о живописи и ее будущем, еще блуждали у него в голове, слепо тыкались в любые уязвимые и неизведанные места, подстегивали его недовольство ею и острую злость на себя за то, что он в своем возрасте так досадно влип. В машине она сидела с несчастным видом, соответствуя его настроению, сложив руки на коленях и слегка нагнув голову, ждала, когда он заговорит или хотя бы рассердится вслух (ибо его гнев наполнял машину и вызывал удушье).

Когда они подъехали к ее дому, она выскользнула со своего места за дверь, как ребенок, подражающей ящерице. Он остался.

– Скажи ему, пусть едет на Кэмпден-Хилл-сквер.

– Будьте добры, на Кэмпден-Хилл-сквер.

Не взглянув на него, она зашагала к двери дома еще до того, как такси тронулось с места.

Он пытался свыкнуться со своим гневом, он хотел ранить ее, и у него это получилось: насколько успешно, гадал он; расплакалась ли она, взбежала ли по лестнице и забилась в какой-нибудь темный угол, чтобы выплакаться? Или разозлилась и застыла, озаренная слепящей вспышкой, пылая и дрожа от ярости? Или, возможно, ни то и ни другое; может, она просто ждала от него продолжения или устала и заскучала. К чертям эмоции, они мешают любому размеренному существованию; впоследствии они гроша ломаного не стоят и вызывают по-детски избыточное предвкушение. Через минуту он понял, что остановит такси, но в экстазе саморазрушения позволил ему ехать дальше, а тем временем насмехался над собой за поступок, который, как ему было известно, собирался совершить. Нет, сентиментального примирения, как в каком-нибудь кино, не будет. Она хотела поговорить о своем будущем – ладно, они поговорят о нем, и ей придется как следует уяснить, насколько она в ответе за себя – такое оружие, как слезы или секс, допустимо лишь в единственных пределах, физических, и, если выяснится, что ее сердце необходимо слегка обтесать, чтобы в будущем она соответствовала принятым стандартам и была любима, сегодняшний вечер для этого самое подходящее время. Эта жестокая философия, которая должна была в дальнейшем пойти только на пользу ей, имела одно преимущество – соответствовала его немедленной потребности критиковать и уничижать. Он остановил такси. Кто-нибудь всю жизнь может потратить, думал он, подбирая серебро, которое не досталось ему, проявляющему доброту ко множеству разных людей, чтобы в дальнейшем это пошло им только на пользу. Более надежной помехи для доброты и вообразить нельзя.

У нее в окне горел свет. Он позвонил в дверь и долгое, показавшееся ему чрезмерным, время ждал, пока она не открыла. Ее волосы были в беспорядке, но она не успела раздеться и смотрела на него странным пустым взглядом.

– Можно мне войти и поговорить с тобой?

Она посторонилась, пропуская его, закрыла дверь и последовала за ним вверх по неопрятной лестнице, у которой во всем доме не нашлось хозяина.

Плита в студии была растоплена, в воздухе витал мертвенный запах сгоревшей бумаги.

– Что ты жгла?

– Бумагу, – ответила она, и ее голос был таким же безучастным, как выражение ее лица. Он увидел пустую папку для рисования, открытую на полу рядом с плитой.

– Дорогая моя, неужели ты сожгла все свои рисунки в такой поздний час?

Она шагнула к плите и закрыла ее.

– Вряд ли я управлюсь со всеми за сегодня – это занимает больше времени, чем я думала.

Он сел.

– Что ж, должен признать, с твоей стороны это чрезвычайно драматичный поступок.

Она не ответила. С минуту он смотрел, как она ходит по комнате, потом произнес:

– Полагаю, то, что ты их жжешь, – исключительно моя вина?

Она стояла на коленях перед плитой, развязывая очередную папку. Услышав его, слегка вспыхнула:

– Ты не виноват в том, что у меня нет способностей к рисованию.

Рисунки приходилось рвать, прежде чем отправить их в огонь.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Вряд ли ты могла бы придумать что-нибудь еще более агрессивно-деструктивное.

– Я понятия не имела, что ты вернешься. – Она не просматривала рисунки перед тем, как разорвать их. В ней чувствовалось что-то жесткое и неуловимое, с чем раньше он никогда не сталкивался. Она старше, чем я когда-либо воспринимал ее, подумал он, хотя ее головка – по-прежнему головка древнего и юного ангела.

– Но ты не преминула бы рассказать мне обо всем позднее.

Она обернулась и честно ответила:

– Может быть. Не знаю. Ты об этом хотел поговорить?

– Я не могу вести разговоры, когда рядом творится вся эта деструкция. Иди сюда и возьми сигарету.

– Ты хочешь быть центром деструкции.

Репликам такого рода научил ее он и отметил собственное горькое удивление оттого, что она научилась так быстро.

Сигарету она взяла, но осталась стоять перед ним, и он, взглянув на нее снизу вверх, вдруг осознал, что она невыносимо несчастна, поглощена ошеломляющей болью и жжением этого открытия, которое она пыталась скрыть, и это ее пугает – она двигалась и говорила, чередуя живость и осторожность, присущие панике.

– Имоджен, – ее имя он произнес так, словно боялся разбудить ее, – если ты не расскажешь мне, я ничего не узнаю.

Она не сдвинулась с места.

– На протяжении жизни, – с болью заговорила она, – человек идет по узкой тропинке, и, кроме этой тропинки, с обеих сторон которой, видимо, живые изгороди, он мало что видит, разве что время от времени такие же ограниченные альтернативы, и так до тех пор, пока неожиданно – по крайней мере я этого не ожидала – не доходит до конца тропинки и видит все сразу – бескрайнюю пустыню возможностей. Наверное, у всех такие же чувства?

Он ответил, будто рассчитывая утешить ее этим:

– Не знаю. В какой-то момент жизни – может быть.

– От этого так одиноко, это ослепляет. – Он едва расслышал ее.

– Таков минус смелого воображения, – добавил он.

– Правда?

Он почувствовал, что она уцепилась за эти слова.

– Думаю, да. Люди либо не смотрят, либо не желают признавать то, что увидели.

– Воображение тут ни при чем.

– Все это составляющие разума. Думаешь, воображение всегда связано с удивительным, ложным, с искажениями, с желаемым, но невероятным? Это единственное и самое мощное оружие для обнаружения истины. О воображении говорят много нелепостей, потому что оно, как и большинство видов мощного оружия, представляет опасность.

Она постепенно приходила в состояние равновесия. Чтобы дать ей больше времени, он продолжал:

– Когда воображение достигает успеха, его называют предвидением, когда им злоупотребляют или оно терпит фиаско, говорят, что оно патологическое или еще похлеще. Бог прикладывает к нему руку, когда оно действует успешно, психиатры – когда нет. Только, – добавил он, – не верь всему, что я говорю. Я делаю вступление, или топчусь на месте, или что-то вроде. – Он улыбнулся, и она улыбнулась было в ответ, тревожно замерла и спросила:

– Так ты вернулся, чтобы поговорить об этом?

– О, конечно же, о тебе. Это самый увлекательный предмет в мире, не считая меня. Но меня опередило это… сожжение.

Она бросила взгляд на плиту.

– Сядь. Строить из себя что-либо гораздо труднее, когда сидишь.

– Ну хорошо. Я сделала это вовсе не назло тебе.

– Теперь я это вижу. Но я от природы настолько злонамерен, что всегда жду того же от других людей. Так зачем ты это сделала?

– Вчера ночью я написала об этом моим родным. И, когда этим вечером говорила с тобой, я думала… думала…

– Ты думала, что я помогу, а я не стал.

– Почти. Я думала, что ты поймешь, каково это. Понимаю, это глупо, ведь никто не может в точности знать, что чувствует другой, не важно, по какому поводу. – Последовала пауза, она пыталась осмыслить свое открытие, потом сказала: – И, пожалуй, я ждала, что ты придумаешь что-нибудь.

– Да?

– Ну вот, а поскольку ты этого не сделал, я, оставшись здесь одна, решила, что лучше будет сжечь мои корабли, пока мне еще хватает на это смелости. Я опасалась, что проснусь утром размякшая и буду врать самой себе. А если я все сожгу, подумала я, то по крайней мере не смогу перебирать свои работы и искать этому оправдание. – Она смотрела на него, и ее лицо больше не было непроницаемым, она вновь говорила так, будто видела его. – Беда в том, что я вообще не знаю, чем заняться. – И она яростно добавила: – Не хочу существовать, плыть по течению и ничего не создавать. Тогда уж лучше не жить.

– Ты долго прожила с мыслями о живописи. Незачем рассчитывать, что тебе сразу же представится в равной мере значительная замена. Для этого нужно время, но ты ее найдешь.

– Но что я могла бы найти? – допытывалась она по-детски.

– Пока не знаю. Если поищешь ты, это будет твоя находка.

Вид у нее стал настолько расстроенный, что он добавил, не подумав:

– Так или иначе, ты выйдешь замуж и заведешь детей.

– За тебя? Думаешь, я смогу выйти за тебя?

Ее лицо осветилось такой готовностью, так простодушно и без тени расчетливости, с такой страстной уверенностью в ее любви, что у него дрогнуло сердце. Он сказал:

– Я не это имел в виду. Я уже женат.

Он увидел, как она мгновенно смирилась с тем, что он ее не хочет – или недостаточно хочет, – и внезапную смерть ослепительной надежды, утонувшей на дне ее сердца. Попытавшись улыбнуться, она отозвалась: «На самом деле я, конечно, даже не думала, что смогу», – и сложила руки на коленях, одну поверх другой.

Ему отчаянно хотелось уберечь ее гордость, в которой не было тщеславия, утешить и успокоить ее, но он так и не смог придумать ни слов, ни жестов, которые ничем не грозили бы ему.

Она расцепила пальцы, поглядела на ладони, уперлась ими в пол.

– Наверное, уже очень поздно, – наконец заговорила она. – Ты лучше поезжай.

– Я не хочу уезжать.

– Тогда не уезжай. Останься, если хочешь.

Отогнав воспоминания об этой интонации, он опустился на колени рядом с ней.

Домой он вернулся рано утром, еще до того, как кто-нибудь успел встать. На столе в холле нашлась записка от Дороти: «Мадам м-р Томсон звонил будет еще». Только на полпути наверх он узнал эту фамилию и вспомнил Марсель. Какого черта – но существовала лишь одна причина, по которой Томпсон стал бы звонить женщине, кем бы она ни была. Она – и Томпсон! Нет, но право же, она стала бы Ватерлоо коротышки Томпсона – наверняка уже стала, Томпсон не из тех, кто тратит время зря… тогда зачем он теперь звонит? Он пожал плечами и не стал искать ответа.

Спальня была пуста; его жена не ночевала здесь. Он разделся и уснул, пытаясь представить себе, как она зовет Томпсона его абсолютно чудовищным именем, но даже вспомнить его не смог – только как захлебывался смехом, услышав впервые, и посоветовал Томпсону ни в коем случае не пользоваться им. «Это все моя мать, – сказал тогда Томпсон. – В то время она всерьез увлеклась Востоком».

Он был уже на полпути к завершению завтрака, когда его жена вошла в комнату, одетая в пальто, со своей утренней почтой в руке. Она молча и устало села на свое место. Он поднялся, чтобы налить ей кофе. «Будь добр, Конрад, черный». После того как он поставил перед ней чашку, а она посидела молча, грея об нее ладони – ситуация казалась безлично-напряженной, порожденной их обособленной усталостью, – она сказала:

– Наверное, надо было предупредить тебя. Мне позвонили и сообщили, что делают экстренную операцию, поэтому я поехала в больницу, чтобы быть рядом, когда он придет в себя, – на случай, если ему понадобится что-нибудь, а когда поняла, что проведу там всю ночь, было уже слишком поздно, чтобы будить тебя звонком.

– С ним все в порядке?

– Не думаю, что он в курсе на этот счет. – Она отпила кофе и повторила: – Не думаю, что он в курсе.

Ее лицо было совершенно измученным усталостью – лишенным выражения, знакомым, замкнутым – и он вспомнил, что точно так же она выглядела, когда родила первого ребенка, и как трудно ему было налаживать с ней контакт. Он снова спросил:

– Но все же считается, что операция прошла успешно?

Она положила еще сахара в кофе и размешала.

– Как можно об этом судить? Он не умер, и, говорят, держится молодцом – в пределах ожидаемого. Но утверждать, что ему хорошо, никто не решается, потому что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять обратное.

– Ты повидалась с ним?

– Да. – Последовала пауза, потом она сказала: – Не правда ли, поразительно, как люди, когда им больно, словно съеживаются – все, кроме глаз. А может, это не только от боли.

– Ну а от чего же еще? – резко спросил он.

Она уставилась на свою чашку.

– Еще… от душевных терзаний. Вот чего не в силах вынести…

– Ты себя мучаешь, – перебил он. – Ты же не была настолько предана своему отцу. Будь проще, больше думай о себе. Мирись со знакомым злом[16].

Она промолчала, он вернулся к практическим соображениям.

– Сегодня будешь спать? Отвечать на звонки сможет Дороти. Если возникнет что-нибудь важное, она тебе передаст.

Слабое оживление, вызванное некой новой тревогой, скользнуло по ее лицу. Она подняла глаза.

– Я поставлю телефон возле постели. – Она собрала письма. – Мне может понадобиться отвечать на звонки самой.

Уходя в офис, он взглянул на столик эбенового дерева. Записки, оставленной Дороти, на нем не было.

Атмосфера надвигающегося кризиса окутывала его так плотно, что от нее не удалось избавиться ни в офисе, ни во время прогулки по улицам, ни даже в клубе. И конечно, сильнее всего она сгущалась в доме на Кэмпден-Хилл-сквер. Там он ощущал тяжесть борьбы со смертью, примером которой служил его тесть и которая, как ему казалось, повторялась в его отношениях с женой. Он был не в состоянии сделать шаг ей навстречу: к таким усилиям в общении с ней он не привык, так как долгие годы она подходила к нему и радовалась, найдя его в конце своего пути; но теперь она стала далекой, и он знал только, что она не в себе: сердцем и разумом она полностью отделилась от него, ее внимание исчерпывалось машинальным следованием заведенному порядку. Порой он думал, что она, похоже, почти рада выпроводить его из дома…

Ситуации с Имоджен была присуща более явная неопределенность. Она перестала ходить в свою художественную школу, и, хотя никаких альтернатив не обсуждала, ему казалось, что она смутно и, возможно, неосознанно зависит от него. С того вечера, когда она так просто спросила, может ли выйти за него замуж, он прилагал старания, чтобы перевести свою эмоциональную ответственность за нее на практические рельсы. Он пытался быть авторитетным и добрым, наблюдал, как она принимает то, что он готов отдать, и отказывался в свою очередь принимать что-либо от нее, пока не расценивал ее дар либо как общее место, либо как потакание ее щедрости. Она была несчастна, он видел это и сразу же направлял ее несчастье; навязал ей конфликт альтернативных карьер, с изнуряющим воодушевлением обсуждал ее будущее, оберегал ее сердце и окружал собственное уродливыми неувядающими предосторожностями, сохраняющими постоянство баланса между ними; так что она плакала в одиночестве, он одиноко погружался в мысли, а их любовь лежала нетронутая, сохранившаяся, но замерзшая намертво.

В одиночестве он исследовал и анализировал, отметал сначала одно оправдание за другим, затем все хоть сколько-нибудь похожее на оправдание, составлял вместе отдельные фрагменты своих умозаключений, выяснял, что они не подходят друг к другу, и снова разбирал их на части. Он пытался воспринимать жену сентиментально привязанной к ее подопечным, детям и отцу, движимой утомительным и всепоглощающим материнским инстинктом и зависящей от него лишь с точки зрения окружения, где она могла найти применение этому инстинкту. В Имоджен он старался видеть влюбленного без памяти подростка, нерешительную молодую потаскушку, неопытную интриганку, совершившую акт разрушения. Достаточно было ему очутиться вместе с одной из них, как эти упрощающие фантазии выливались в водоворот тревоги и неведения – хуже того, две женщины растворялись одна в другой, до тех пор пока не становились озадачивающе неразделимым составным образом у него в голове.

В те дни он работал как проклятый. Спустя долгое время ему вспомнилось, как он распекал молодого офисного сотрудника за путаницу в голове. «В тот момент у меня от нерешительности голова раскалывалась пополам, сэр». (Он говорил это чуть ли не со слезами на глазах – так отчаянно он цеплялся за свою работу.) «Этого больше не повторится, сэр». Бедняга, подумал Конрад настолько несвойственным ему образом, что невольно произнес:

– В нерешительности нет ничего зазорного, Блэкберн. Но не позволяйте своему правому полушарию узнать, что творит левое.

– Да, сэр.

– Ну, хорошо, Блэкберн.

И мальчишка ушел, а его спасение осталось для него такой же тайной, какой была и путаница.

В тот вечер он, поддавшись порыву восхищения женой, отправился в больницу Святой Марии, чтобы отвезти ее домой и хотя бы убедиться, что она не забывает питаться. Ее здесь нет, сказали ему, она покинула больницу в половине шестого и вернется ли, им неизвестно. Мистер Воган был устроен вполне удобно. Он вышел через частное крыло, пропитанное запахами эфира, мастики для полов и гвоздики, которые рифмовались с крахмальным шорохом ночных сиделок, спускавшихся к первой за их сутки трапезе; постоял на унылой тропинке, не ведущей никуда, кроме как опять к больнице, и направился домой. Но ее не было и там. Она ушла, неизвестно зачем повторила Дороти. В своем клубе он поужинал в одиночестве, выпил портвейна с одним из самых давних своих недругов и вернулся домой бесцельно блуждать по комнатам.

Она явилась в одиннадцать, вошла в спальню, будто не ожидала застать его там, потому что замерла в дверях на миг, прежде чем прошагать через всю комнату к своему туалетному столику.

– Я ненадолго. Мне надо обратно.

– Обратно? – Он безжалостно смотрел на нее, пока под натиском его взгляда ей не пришлось поднять глаза. Он приподнялся на постели. – Судя по виду, у тебя жар, – заметил он. Он не простил ей скандал из-за Имоджен, разыгравшийся перед отъездом во Францию.

Она вспыхнула, отвела глаза, коротким нервным жестом прошлась ладонью по волосам и ответила:

– Да? Просто устала.

– По-моему, ты совершенно выбилась из сил. – В тот момент он ненавидел ее за то, что она обманывала его, да еще так мерзко – она же практически вынудила его посочувствовать ее отцу, – за выбор настолько неопровержимого алиби. Стоя спиной к нему, она искала что-то в ящике комода, и он, признавая, что в нем взыграли убийственные инстинкты, осознал, какими глубокими и, по его мнению, непоколебимыми были его чувства к ней. До сих пор он никогда не ставил под сомнение свое восхищение ее характером; не считал ее ни бесчестной, ни глупой, ни равнодушной; смелостью в проявлении эмоций она обладала большей, чем, по его мнению, можно было ожидать от женщины. Теперь же вся эта конструкция ссыпалась, как оползень по склону горы, меняя лицо его представлений с пугающим и внезапным безразличием. В жуткой и полной тишине, какой и сопровождается сход таких лавин, он спросил:

– Тебя не будет всю ночь?

– Не знаю. Может, всего час.

– Не проще ли было бы сперва позвонить в больницу и узнать, как он там?

– Как он там, я знаю гораздо лучше, чем мне скажут.

– Вздор. Нет смысла так метаться без определенной цели. Он был устроен довольно удобно, когда я уходил.

– Ты уходил? Когда ты там побывал?

Она заправляла шарф под воротник рубашки, но теперь обернулась, и вместе с отражением в зеркале он видел ее утроенной.

– Раньше, – после паузы ответил он, почти упиваясь незамысловатостью своей ненависти.

– Наверное, я ходила ужинать, – пробормотала она; казалось, она смутилась – почувствовала неладное и побоялась выяснять подробности. Нетерпеливо подергав шарф, она принялась завязывать его бантом. – При тебе с ним все было в порядке? Ты его видел?

– Поверил им на слово. Должно быть, ужин получился роскошным, если он только что закончился.

Он по-прежнему наблюдал за ней: видел, как ее глаза вдруг затуманились – или страхом, или болью. Потом она сдержанно ответила:

– Я ужинала… даже не помню когда. Потом прошлась. И бродила несколько часов.

Он отложил книгу и встал.

– Больше я в эту игру не играю. Ты поняла? Я сейчас же выхожу из нее. А ты поступай как знаешь, и мне будет уже все равно, по душе мне твои поступки или нет. Твоей изобретательности хватило лишь на то, чтобы нагрузить меня никчемным чувством вины… – Бог весть что еще он мог бы наговорить, но зазвонил телефон, и она метнулась вон из ледяного молчания, чтобы ответить. Разговор был коротким, марево ярости не успело рассеяться, он не знал, что еще сказать, и обнаружил, что не в состоянии даже видеть ее, пока она не произнесла:

– Мне надо уехать сейчас же. Конрад, ты слышишь? Мне надо уехать.

Она вгляделась в него с какой-то настойчивой мукой и выбежала из комнаты, подняв ветер, который принялся листать страницы его открытой книги.

Наблюдая, как страницы замедляют движение и останавливаются, он не чувствовал ничего, кроме тошнотворного изумления.

– В чем дело? Пожалуйста, расскажи мне.

– К тебе это не имеет никакого отношения.

Имоджен рассмеялась, а он спросил:

– Что такое?

– Никогда не думала, что можно вот так произнести «к тебе это не имеет никакого отношения». Мне казалось, это всегда говорят сердито.

– Неужели ты всегда думаешь одно и то же об одном и том же? – раздраженно спросил он, и она робко отозвалась:

– Наверное, – потом добавила: – А это поможет мне узнать, в чем дело?

– Мой тесть был тяжело болен. Прошлой ночью я наговорил моей жене непростительных слов, и в самый разгар позвонил телефон, она бросилась к отцу и успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как он умер.

– И что же?

– Это все.

– А-а. Разумеется, раньше я понятия не имела, в чем дело.

– Конечно, не имела. Беда в том, что и я тоже.

– Ты ведь должен понимать, любишь ее или нет.

– Я не женщина, так что в таких вещах я не разбираюсь. Влечение сменяется ответственностью: одним мужчинам нравится одно, другим – другое, вот и все.

– Неужели ты не воспринимаешь это ни в каком другом виде?

– Бывали секунды, когда я воспринимал это в другом виде, неопределенном.

– А что нравится тебе – влечение или ответственность?

– И то и другое при условии, что я могу регулировать их соотношение.

– Но ты же к ней привязан, – настаивала она.

– Безусловно. Она моя жена.

– Она несчастна?

– Уж не воображаешь ли ты, что быть замужем за мной весело?

Она отвернулась.

– Я вообще ничего не воображаю.

Дома он застал жену, которая клеила марки на письма, пока ее младший кузен (оказавшийся в Лондоне проездом в Кембридж) разглагольствовал о своем будущем.

– …Чего человек в самом деле жаждет, так это какой-нибудь весьма бесполезной работы, за которую чудовищно переплачивают и на которой у него будет сколько угодно времени для своих увлечений – повторения поистине блистательной биографии какого-нибудь из диктаторов или еще кого-нибудь, подтверждения своей аристократической блажи, или, к примеру, все ради адреналина – известны люди, которые так делают, – или же можно просто найти какую-нибудь контору и давать людям дрянные советы; заставлять их платить любым способом, а потом они поступят наоборот, и все равно все закончится благополучно… – Ему пришлось перевести дух, и в паузе, когда миссис Флеминг уже ободряюще собиралась произнести: «Чушь, Роланд», она увидела мужа, сдержалась и коротко, чинно улыбнулась ему.

– А, добрый вечер, – сказал Роланд. – Я тут как раз тревожился о будущем.

– Обобщенно или конкретно?

– Обобщенно, применительно конкретно ко мне.

Миссис Флеминг выбросила пустую книжечку от марок и сказала:

– А разве можно как-нибудь иначе тревожиться о нем?

Последовала пауза, потом она мягко добавила:

– Вот уж не думала, что лишу всех дара речи. Пойду отправлю почту, а вы пока решите, какой фильм хотите посмотреть.

– Она говорит, что ее необходимо сводить в кино, – пояснил Роланд.

Флеминг вдруг предложил:

– Почему бы тебе не отправить письма вместо нее?

На лице Роланда отразилось легкое удивление, он начал было расплетать свои ненадежные худосочные ноги, но она перебила: «Нет, мне надо на воздух», а потом, будто испугавшись своих слов, протянула письма мужу и добавила: «Если только ты не хочешь отправить их сам». Несмотря на сделанный акцент, она не стала встречаться с ним взглядом. Он покачал головой и, когда она вышла, предпринял лихорадочную попытку вспомнить, что именно он наговорил вчера вечером.

Они провели нудный вечер – ели, болтали, смотрели братьев Маркс, после чего Роланд вежливо поблагодарил их, сообщив, что надумал посетить турецкие бани и предаться ночному отдыху. «Так же мимоходом, – заметила она, – как явился сюда».

Оставшись наедине с ним, она вела себя так сдержанно, что он испугался за нее. Расспросил ее об отце, и она, не проявляя никаких эмоций, рассказала, что предприняла. Рассказ был недолгим, к концу оба жалели, что добавить больше нечего, но им не оставалось ничего, кроме как молча ехать домой. Выходя из машины, она сказала:

– Могу сегодня сама поставить ее.

– Не беспокойся.

Однообразие нервозности, думал он, пока медленно брел наверх. Дороти оставила в гостиной сэндвичи.

– Не хочешь?

– Отчего же? – Она откусила сэндвич так, словно он был начинен песком.

– Уедешь теперь к детям? – спросил он.

– Видимо, да, а надо?

– Разве это не замечательно?

Она отложила сэндвич на тарелку.

– Если ты хочешь, чтобы я уехала.

– Я не против как твоего отъезда, так и… – он начал и осекся, когда она перебила:

– Знаю.

Стало тихо. Потом она сказала:

– У них все равно учеба начинается уже через неделю.

Лучше бы нам поговорить, устало подумал он, – как-нибудь выговориться, обычно женщины отзываются на такие методы, даже если их результаты заметнее меняют баланс не в ту сторону, в которую они ожидали. Возможно, нам следовало бы позвать сюда и Имоджен и во всем разобраться досконально, но Имоджен не поймет ее: она ничего не усмотрит в наших отношениях. Наверное, потому, что они, похоже, всецело составлены из воспоминаний средней давности: когда нельзя сделать вид, что не помнишь, но нельзя и притвориться, что помнишь отчетливо.

– Тебе не кажется, что нам стоило бы попытаться поговорить?

Она сидела, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, и теперь, не делая других движений, открыла глаза и отозвалась:

– Нет, мне так не кажется, Конрад. В настоящий момент в разговорах от меня будет мало толку. Сейчас мне нет дела вообще почти ни до чего.

Когда давнее воспоминание тихонько угасло, он спросил:

– Знаешь, что было первым, что ты мне сказала?

– Не помню. Странно, что помнишь ты. – Но она не стала выяснять обстоятельства своего безразличия.

– Возможно, равнодушие только на пользу разговорам такого рода.

– Для мужчин. Не для женщин. Когда женщины равнодушны, они совершенно бесполезны для чего угодно.

Он смотрел, как она раскинулась в кресле: ее ступни и кисти лежали, элегантные и бесполезные, сама поза была воплощением равнодушия, как будто она уже закончила все, что было в ее жизни, и теперь вообразить не могла, почему она еще не мертва. Раньше меня завораживало ее равнодушие, думал он, но тогда в нем не было этого нового свойства – она просто лежала в ожидании чего-нибудь, а я с восторгом выяснял для нее, чего она ждет. Теперь же она выглядит разочарованной; надо было мне как следует подумать, прежде чем влюбляться в нее, и никто из нас, похоже, не настолько заинтересован, чтобы предпринимать деликатные и осторожные усилия, которые требуются от нас обоих. Но так больше продолжаться не может…

Она выпрямилась в кресле.

– Вероятно, в Кент я уеду еще до выходных. Но ты в любом случае строй планы с тем расчетом, что я уеду. Ты ведь это хотел узнать, да? Но в постель я пока не ложусь. У меня еще осталось множество писем.

Он опустошил свой стакан.

– Не сиди всю ночь. – И он поднялся, ощущая странную неловкость.

– Не буду. Мне станет гораздо легче, когда я развяжусь с письмами. – Она уловила его неловкость, но не сумела даже сделать из нее последнюю каплю. И одарила его неубедительной светской улыбкой, полагая, что после нее он покинет комнату.

– Если сможешь, сейчас не думай ни о чем, – сказал он, и она ответила с молниеносной ясностью:

– Порой мне кажется, что мы лишь воображаем себе нашу способность думать.

Она не умерла, мысленно отметил он, – просто в сильном шоке; она как-нибудь оправится и снова придет в себя, но что, черт возьми, делать мне?

Он сбросил одежду, чтобы немедленно спастись бегством в объятиях сна, но сны посещали его один за другим, и он просыпался, весь мокрый от ускользающего страха, чтобы уснуть и снова увидеть сон о той же неопределенной тревоге и скорби. Когда наконец он взглянул на часы, был пятый час, и она до сих пор не поднялась в спальню. Он был взвинчен до такой степени, что ее отсутствие тревожило его. Весь вечер он с ужасом ждал завершения дня, проведенного ими вместе, но теперь, в этот час, неизвестность достигла масштабов почти осязаемой тревоги, когда он знал, что обязательно должен выяснить, где она.

Она лежала, свернувшись клубком, на одном конце дивана. Лампа возле ее письменного стола почти не освещала комнату. Она была в пальто и сжимала в руке платок. Ее лицо, тронутое тенью и расчерченное слезами, высохшими на нем, имело лишь цвета тени и света и сохраняло полную неподвижность, а положение головы, опирающейся на внешний угол дивана, казалось неестественным для такого покоя. Стоя над ней, он вспоминал, как в прошлый раз застал ее спящей и какой далекой и безупречно прекрасной она выглядела – этот образ возник и поблек, столкнувшись с нынешней реальностью. Теперь она не была красивой, для него она не имела внешности, он ощущал лишь путаницу нежных воспоминаний – о тех временах, когда она была уязвима: напугана, или больна, или устала, или грустила, – о временах, думая о которых впоследствии, он гадал, что бы она делала без него, если бы он не успокаивал ее ощущением безопасности, не избавлял от слез, не окружал вниманием. Платой за поддержание их брака в условиях столь высокого напряжения реальности и любви были случайные измены, в которых он время от времени нуждался для удовлетворения той своей стороны, которая требовала не взаимной, а личной выгоды – потребность получать, почти ничего не давая взамен и подкрепляя тщеславие: общая для всех мужчин и слишком часто восполняемая катастрофически для их жен или сублимирующаяся в их работе. «Тому, что ты делаешь ежедневно, надлежит лучше быть сделанным, – однажды сказал ему отец, отговаривая против того, что он, Конрад, поспешил изложить ему в качестве пятилетнего плана, – следовательно, будь осторожен с рутиной: применяй ее лишь в той степени, в какой способен ее соблюдать. Позволь своим второстепенным поступкам быть столь же произвольными, как своим ошибкам – разнообразными. Не примыкай к тем несносным людям, которые хранят верность своим ограничениям». Его отец был единственным мужчиной, с которым он ощущал хоть какую-то близость. Ему вспомнилось, как, когда его отец умер, старый, обедневший и невозмутимый, он расплакался не на шутку – «я провел черту между жизнью и смертью: я был попрыгуньей-стрекозой!» – обратился к жене, ничего не видя перед собой. А теперь, когда умер ее отец, она не смогла обратиться к нему, потому что Имоджен никогда не была и не стала случайной изменой. Если речь идет о сердце, у тебя отсутствует выбор, придерживаться воздержания или нет; это не вопрос нравственности – оно просто не делится. Я люблю ее, мысленно произнес он, думая об Имоджен и медленно приближаясь к жене.

Она пошевелилась, когда он склонился над ней, выбросила руки вперед судорожным жестом, словно в попытке защититься, морщинки побежали по лбу со странной ритмичной быстротой ряби на воде под резким ветром, веки затрепетали, она проснулась с резким и горестным всхлипом и отшатнулась от него, как от слепящего света. Глядя на него, она заплакала, еще не успела проснуться толком, а слезы уже заструились неудержимо, и она приложила пальцы под глазами, чтобы прервать их поток, и, когда он опустился рядом на колени, у него мелькнула мысль, что она слабо и невнятно отрицает что-то, чего не следовало говорить или делать. Он услышал собственный голос, задающий ласковые и глупые вопросы, как детям или животным, – бессмысленные слова, ничего не значащие, попытка утешения – беспомощная, поскольку она не отвечала и казалась безутешной. Он заметил, как она окинула диким взглядом комнату в поисках пути к бегству, а затем снова уставилась на него, находящегося прямо перед ней.

Он поднялся и осторожно объяснил, как намерен поступить, но, когда нагнулся за ней, она сопротивлялась со слабым исступлением до тех пор, пока не оказалась у него на руках, и все время, пока он нес ее наверх, горько рыдала.

Положив ее на постель и закрыв дверь, он некоторое время смотрел на нее, потом сходил в их ванную за барбамилом, а когда вернулся с капсулами и стаканом воды, она лежала в той же позе, в какой он оставил ее, вытянув сжатые в кулаки руки по бокам, и плакала, но уже тише. Он предложил ей капсулы, она дважды нахмурилась и покачала головой; помог ей сесть и велел принять лекарство, и она с глубоким вздохом подчинилась.

Пока она пила, ей удалось отчасти взять себя в руки, и она попросила платок. Он принес его и услышал: «Прошу, не расспрашивай меня, не говори со мной». Он покачал головой, отдал ей платок и начал ее раздевать. Нашел ее ночную рубашку, надел ее через голову и начал выбирать шпильки из волос, пока не распустил их. Отводя волосы от лица – причем она казалась гораздо спокойнее, – он подумал, что теперь она ощущает такую потребность и поцеловал ее в лоб, но она с негромким скорбным возгласом увернулась. Лучше довериться лекарству и дать ей опомниться, подумал он; горькие звуки смолкли; но что я или кто-нибудь другой сделал ей? Никогда не видел ее настолько сломленной, это не укладывается ни в какие рамки всего, что я о ней знаю. Истерика… но ведь чтобы досконально уяснить причины чьей-нибудь истерики, надо быть истеричным самому. Он продолжал размеренно гладить ее по голове. Чувствовалось, что она скоро уснет: она притихла и закрыла глаза. Но, едва он потянулся, чтобы погасить лампу, она прошептала:

– Конрад… при мне нет часов.

– А тебе они нужны?

Она кивнула.

– Они внизу?

После паузы она с расстановкой выговорила:

– Я оставила их в камине. Так возненавидела время.

Он нашел часы в углу камина, куда она, должно быть, швырнула их, потому что стекло разбилось, прелестная эмаль на задней крышке потрескалась. Он вынул осколки стекла и принес часы ей.

– Сломались?

– Они не ходят, но ты лучше надень их. – Он застегнул цепочку у нее на шее, и, когда после бесконечно признательного и спокойного взгляда, обращенного на него, ее глаза закрылись, словно тяжелые книги, добавил: – Не думаю, что они непоправимо сломаны. Во всяком случае, я постараюсь починить их.

– Ты уж постарайся, – удовлетворенно пробормотала она.

– Да, – ответил он, – я постараюсь.

– В чем дело?

– Ни в чем. – Она продолжала старательно поправлять принесенные им цветы, изображая неестественное усердие и сосредоточенность.

– Отвечать так, моя дражайшая Имоджен, – значит просто тянуть время.

Она взглянула на него поверх роз строптиво и враждебно.

– Я часто слышу это от тебя.

– А ты не прекращаешь расспросы, потому что в самом деле хочешь знать.

Она вытянула розу из вазы и сломала стебель.

– Тебе и без лишних слов должно быть ясно.

– Все из-за того, что я не могу остаться на ужин? – Он знал, что в этом дело, но слишком устал, чтобы спорить.

– Из-за того, что ты не останешься. Нет, даже не так: потому что ты не хочешь остаться. Ты говоришь, что, если останешься, твоей жене будет одиноко, а если не останешься, будет одиноко мне.

– Тебе придется с этим смириться. Я предупредил тебя по телефону еще утром.

– Помню. Я и мирюсь… стараюсь смириться, – поправилась она, – но не возражать не могу.

– Это же всего один вечер, и потом, сейчас я здесь.

– В смысле я так мало вижу тебя, что должна извлекать из этой малости всю пользу?

Сколько же это будет продолжаться, думал он; все, что мы говорим, точнее, я говорю кому-нибудь из них; вереницы слов, дни, недели… той или этой…

Она смела обломки стеблей со стола в корзину для бумаг.

– Склонив колена, славить Бога, злодеевой любовью пресыщаясь? – Она пыталась подыграть ему и невесело улыбалась.

– Откуда ты это взяла?

– Из «Укрощения строптивой» и из собственной головы.

– Вот оно что! Значит, ты строптивица, а я – злодей?

– Бедный Конрад. У тебя ужасно усталый вид. – Она убежала за стаканами. Как же мало женщин, способных грациозно бегать по комнатам, подумал он. Если повезет, через минуту все у нас наладится.

Она принесла ему выпить, подтащила поближе свою желтую подушку, и они сидели в отрешенном, но дружеском молчании, пока она не сказала:

– Пожалуй, на самом деле я хотела сказать, что ты пытаешься не быть злодеем, а я – не быть строптивой. – И она, озабоченно взглянув на него, добавила: – Извини, если у меня не выходит.

Он обезоруженно рассмеялся и поцеловал ее, и она обвив его руками за шею, прильнула к нему, не говоря ни слова и не ответив на поцелуй.

– Если ты так настроена, мне надо куда-нибудь девать свой стакан.

Но она снова ускользнула от него на пол и торопливо спросила:

– Долго так будет?

– Наша влюбленность?

– Нет, твое волнение за нее. Она очень несчастна из-за отца?

– Очень, и не только из-за отца.

– Долго так будет? – повторила она.

– Не знаю, милая. Когда буду знать – скажу.

Она посидела минуту молча, перебирая бахрому подушки, он почувствовал, что она силится сдержаться, и понял, что не сможет, задолго до того как она воскликнула:

– Как я к ней ревную! Я так старалась отделаться от этой ревности, это же худшее чувство, какое я испытывала, и я совсем его не понимаю. Ревную жалко и ужасно, до тошноты, а когда меня не тошнит, то донимает стыд. Мне казалось, если так жутко стыдишься своих чувств, значит, можешь от них избавиться. В сущности, это не ненависть к ней, я ведь ее даже не знаю – все из-за твоего дома, твоей мебели, как выглядят комнаты, которые я никогда не видела, и всего, что принадлежит тебе вместе с ней, и твоих друзей, и всех лет и часов, которые вы провели вот так, и планов за завтраком, а потом, когда ты уже запланировал встречу со мной, оказывается, что ты не можешь, потому что твоя жизнь с ней течет себе и течет, а со мной это только отдельные вспышки. – Она смотрела на него с неприглядной откровенностью. – Я не жду от тебя понимания этой ревности. Ты-то ее не чувствуешь, но меня она не покидает, как бы я ни старалась ее прогнать, так что я пытаюсь только вообще не думать о тебе или мысленно очернять тебя. Я не жду от тебя никакого ответа, но мне так ужасно стыдно, вот я и подумала, что ты должен об этом узнать.

– Почему ты так подумала?

– Это было бы несправедливо, – просто ответила она, – может, ты обо мне гораздо лучшего мнения.

После паузы она осторожно спросила:

– Можно мне сигарету?

Он прикурил им по сигарете и сказал:

– А ты вообще думала, почему люди влюбляются или любят друг друга?

– Думала, но до сих пор не знаю. – Она развела пальцы легким жестом отрицания. – Вряд ли понимаю хоть что-нибудь.

– А по-моему, все довольно просто. В основе всегда лежит некая взаимная нужда или дополняющая потребность. Вся суть в сосредоточенности на том, что у тебя есть с кем-нибудь, а не на том, чего у тебя нет.

– И что?

– Что? Вот и разберись.

– Я знаю, что ты меня хочешь, – подумав, сказала она, – ты находишь меня привлекательной, и тебе для этого кто-то нужен.

– Бывали моменты, когда мне казалось, что эти чувства взаимны.

– Да, но… – Она нахмурилась, так ей хотелось объясниться, чтобы ее поняли. – Я не могу сосредоточить всю свою… все свои чувства просто на том, чтобы ложиться с кем-нибудь в постель. Это далеко не все, чего я хочу.

– Тогда не надо. Не пытайся сосредоточить их. Распредели их между разными людьми.

– А вот этого я не могу!

– Ты хочешь проводить все свое время с одним человеком и быть для него всем.

– Нет. – Она почти злилась. – Ты извращаешь саму идею. Разумеется, этого я не хочу. Просто не могу разделить свое сердце, вот и все. Может, ты и можешь, а я нет. Может, все мужчины всегда могут, или их сердца не сообщаются с их жизнью в целом. Я же сказала – я ничего не понимаю, я стараюсь разобраться из-за того, что я только что тебе объяснила.

– Ты думала, если я буду знать больше, ты перестанешь ощущать ревность?

– Я думала, это поможет мне не ревновать, – ответила она.

– Сейчас говорить об этом некогда, но насчет того, что меня просто влечет к тебе, ты ошибаешься. В сущности, ты это знаешь, но возможно, необходимо сказать об этом. – Он встал и улыбнулся ей. – Ты нужна мне не только для одного. На самом деле разница между нами не так уж опасно велика. Просто я старше, следовательно, скрытности во мне больше. Не заражайся от меня. Мне пора.

Она спустилась вместе с ним к двери. У порога она робко коснулась его руки.

– Конрад… а ей нужен… она тебя любит, как ты думаешь?

– Она? Нет… не думаю, что она в самом деле любит меня.

Как странно, думал он, шагая прочь от нее, – как странно, что предавать кого-нибудь гораздо легче, когда целуешь его.

Он прошел мимо стоянки такси и вверх по широкой унылой улице к парку, потом остановился, не желая идти ни обратно к стоянке, ни до конца унылой улицы. Присесть было негде, пришлось искать другие варианты. Потом он увидел телефонную будку и с надеждой поискал в карманах мелочь, но не нашел. Разложу двухпенсовики по всем костюмам, подумал он, и даже это мизерное решение ему польстило.

В будке он нажал кнопку «возврат», и выскочил двухпенсовик. Он начал было набирать коммутатор Имоджен – право же, вся эта ситуация приобретает определенно фрейдистский характер, подумал он, и начал заново. Ему хотелось уклониться от ужина дома с женой, и этой цели он достиг с неожиданной легкостью. К телефону подошла она; его брат Джозеф явился с визитом и напросился на ужин. Он спросил, можно ли ему вернуться попозже, чтобы выпить вместе с ними бренди, и в порыве откровенности добавил: «Мне надо поразмыслить, хочу поужинать один». Впоследствии он задался вопросом, глупо ли было с его стороны говорить об этом: возможно, она ему не поверила. Обычно он не объяснял свои отлучки настолько неубедительными причинами. Но правда в самом деле неубедительна и весьма, весьма растяжима, думал он в такси, чрезвычайно трудно поддается взлому, но невероятна.

Все время поездки в такси кризис набирал обороты, хотя он отказывался признавать его существование до тех пор, пока не приступил к ужину.

Еду и вино он выбирал тщательно, почти с вниманием человека, для которого эта трапеза должна стать последней. Он полагал, что ему чужд «менталитет Набережной»; в трудном положении он становился скорее Элджерноном.

Он окинул взглядом зал небольшого ресторана – здесь было наполовину пусто, он с легкостью нашел удобный уголок. Из всех посетителей только он ужинал в одиночестве, хотя прежде зачастую наблюдал, как кто-нибудь занят тем же, чем и он сейчас, и праздно размышлял о причинах. И обычно его выводы ограничивались скукой и жадностью. Возможно, он ошибался. Возможно, этим людям тоже не хватало духу сесть на карусель, не подкрепившись вкусной едой и вином. Он в последний раз оглядел пары за соседними столиками, решил, что все лучшее в жизни обходится очень-очень дорого, и ринулся в личный омут.

Начал он с предпосылки, что его поведению нет оправданий: невозможно оправдать того, кто заставляет двух любящих его людей постоянно сомневаться в его чувствах или заинтересованности, следовательно, быть предельно несчастными; но, если ситуация не изменится, этого не избежать.

Если, как утверждает Имоджен, сердце не разделишь, почему же они требуют его? Почему его жена не в состоянии довольствоваться его детьми, их домом, уверенностью, что он не скомпрометирует ее в обществе, и пониманием, что, если она не станет горячиться, они состарятся вместе? А Имоджен… почему бы ей не удовлетвориться его желанием, более экзотическими развлечениями и эпизодическими, но сравнительно регулярными знаками внимания? Конечно, кого-нибудь из них или их обеих можно убедить смириться с их участью, но, как он осознал, лишь за счет тех достоинств, благодаря которым они были тем или иным образом желанными. По природе они не склонны к промискуитету, значит, любая попытка навязать им промискуитет неизбежно приведет к катастрофе. С другой стороны, он едва ли вправе ждать от жены воздержания на неопределенный период (он вспомнил Марсель, ее страдания предыдущей ночью и начал понимать, в чем дело)… но не мог он рассчитывать и на то, что на жизни юного и прелестного создания, созданного для любви, никак не отразится его частичное возвращение. Она повзрослеет, она найдет какое-нибудь менее благовидное объяснение своим истинным потребностям. Станет, неизбежно станет до некоторой степени капризной и требовательной, скрытной и раздражительной, как наверняка и его жена, которой наскучит их взаимный обман, и обе поймут, что нет унижения полнее, чем быть недостаточно хорошей. Если такой и будет продолжаться их жизнь, значительно возрастет вероятность, что Имоджен ему изменит. С некоторым потрясением он осознал, что даже думать об этом невыносимо. «Я не жду от тебя понимания этой ревности», – сказала она, и тут он вспомнил, какие чувства испытывал к жене в ту ночь, когда умер ее отец. Тогда, как он полагал, он тоже ощутил ревность некоторого рода, хотя казалось странно и довольно неприятно ревновать того, кого не хочешь. Неужели он в то время хотел их обеих и нуждался в них, и просто цельность их натуры сделала ситуацию настолько изматывающей? До того момента он не понимал, насколько они похожи: Имоджен обладала потенциалом его жены, его жена прежде была Имоджен. Его разум дал трещину под грузом этого открытия, ясность ума уступила место дымке воспоминаний… о его жене, когда он впервые увидел ее – такую прелестную, юную, такую отчаявшуюся в жизни…

Прежде чем он заговорил с ней, прежде чем даже узнал ее имя, ему захотелось взять на себя ответственность за ее покой и радость; он понял, что ее отчаяние обладает глубокой притягательностью для него (в нем не было и следа вторичного застарелого свойства, которое он обычно ассоциировал с этим словом), и он не сомневался в успехе по той простой (и, как он подумал сейчас, поразительной) причине, что никогда и никого не хотел так сильно. Он добивался ее, невзирая на ее равнодушие, на ее почти дикарскую застенчивость, на ее бесчисленные непредсказуемые страхи, ее скрытно предвзятый ум, – она преуспела, как он обнаружил, скрывая от своих родных и душу, и разум – от родных, которые сводили для нее на нет ее красоту, неизменно отрицая ее, так что, когда он впервые сказал ей, что она красива, она бешено накинулась на него, крича, что знает, как она выглядит, – ему незачем на нее глазеть. Когда же в результате его настойчивости и щедрости его воображения она наконец согласилась выйти за него, он немедленно увез ее из семьи – он помнил, как остановил машину, кинулся в аптеку и вернулся с зубной щеткой, которую бросил ей на колени со словами «для твоей новой жизни». Таким было начало. Это случилось много лет назад, и теперь ему не хотелось припоминать вехи, отмечавшие для них спад.

У Имоджен, однако, не было проблем в виде сугубо деструктивной семьи и той, другой невзгоды (сейчас он старался о ней не думать); стало быть, она, уж конечно, не настолько уязвима? Но он знал, что скорее всего ранит ее так же, как ранили его жену все остальные, как, наверное, ранил ее теперь он сам. Я просто выбрал для этой ситуации персонажей с неподходящими характерами, думал он, или по крайней мере один неподходящий персонаж, а когда выбирал других, никакой ситуации не было, потому что меня это ничуть не заботило. Но, чтобы успешно справиться с ней, с моей стороны понадобится столько забот, что больше я буду не годен ни на что, и я бы многое отдал, лишь бы от нее отделаться. Он начал представлять себя уже отделавшимся – вдали от них обеих, не обремененного ответственностью и одинокого, – но далеко не продвинулся, прекрасно зная, что, оставшись один, примется искать очередную ответственность, еще одну Имоджен, еще одну жену. Когда досконально знаешь себя, размышлял он, действовать вообще невозможно: все происходящее напоминает шахматный турнир при полном отсутствии противников. Но так, конечно, никогда не бывает: больше похоже на то, как видишь все детали пазла, а совместить их удается лишь после некоего события, когда это уже не важно.

Как бы я ни поступил, потом им придется оставить меня в покое, думал он: на некоторое время, если они готовы, если смогут. Но, само собой, сделать это придется лишь одной из них, а я уже ранил их чувства и подрывал их уверенность слишком долго, чтобы ожидать значительных проблесков интуиции от той или другой. Они поймут, в чем дело, и заведут об этом разговор или будут молчать, потому что не поймут, – нет, молчать они не станут, а я вовсе не уверен, что выдержу то, что скажет кто-нибудь из них. Я так ничего и не решил, спохватился он, борясь с гадливостью, – ничего, кроме того, что невыносимо так ничего и не решить. Для этого я здесь и сижу – чтобы принять решения, а потом следовать им до самого конца жизни.

Есть ему больше не хотелось. Он спросил счет и один шиллинг. Когда официант положил монету на стол, он сказал:

– Нет, подбросьте его для меня.

Киприот с удовольствием улыбнулся, подбросил шиллинг и прихлопнул его ладонью на столе жестом молниеносным и педантичным, словно заставлял умолкнуть барабан.

– Что там?

– Орел, сэр.

Ему отчаянно хотелось, чтобы выпал орел, но теперь, когда он выпал, это показалось совершенно неправильным.

– Подбросьте еще раз. До двух повторов.

– Опять орел.

Он ощутил, как всплеск ужаса разошелся у него в мозгу веером, и резко спросил:

– Вы жульничаете?

– Нет, сэр! Делаю поправку на гравитацию.

– Сделайте еще раз.

– Третий орел.

– Благодарю. – Он подписал счет и поднялся. У него тряслись ноги.

Киприот не уходил, желая закончить игру – и получить монету.

– Никаких сомнений, одно и то же каждый раз, сэр, – никаких сомнений. Наверное, возьмете шиллинг на удачу?

Флеминг с усилием отозвался:

– Доброй ночи. Нет, оставьте себе. Зачем он мне сдался.

– В чем дело?

(Она не знает, иначе не решилась бы спросить.)

– Конрад!

Она не знает. Он собирался с духом – и потерпел фиаско.

– Я страшно устал. Давай выпьем вместе.

– Мне казалось, ты уже выпил.

– Дорогая моя, ты прямо как маленькая женщина из викторианского «Панча». И вообще, откуда ты знаешь?

– Я унюхала виски, когда ты меня целовал.

– А я тебя целовал? – Выглядел он настолько изумленно, что она рассмеялась и объяснила:

– Знаешь, ты так раньше делал. – Она подала ему стакан. – Айрис выпьет с нами, а потом уйдет ужинать.

– Возьмем ее поужинать с нами?

Но она одновременно сказала:

– Наш ужин я уже приготовила… извини, нет, она идет с какими-то знакомыми по работе. Она никогда не ужинает дома.

– А ты почему с ней не ходишь?

– Раньше ходила… иногда. – Она смешалась: – Меня совершенно устраивает то, что есть. Новые знакомые мне не нужны. – И она перешла в оборону: – Ты ведь на самом деле не собирался идти с ней на ужин? И отделаться сегодня от меня?

– Ты говоришь так, будто я только и делаю, что пытаюсь от тебя отделаться. Совершенно нечестно с твоей стороны.

– Милый, я так виновата! В самом деле. Наверное, я вела себя как зануда, желала того, чего не могу иметь, и давала тебе это понять. Я знаю, тебе пришлось нелегко. Постараюсь не усугублять.

– Хочешь сказать, это в порядке вещей – желать чего-нибудь при условии, что ты не даешь мне это понять?

– Да, если речь идет о том, чего я не могу иметь. Я учусь.

Он внимательно вгляделся в ее лицо, теперь представлявшее для него вариации на тему уголка знакомой и прекрасной страны: этим вечером он заметил несоответствие между ее решимостью освоить мучительные взрослые уловки и прямотой, с которой она объяснила, как эта учеба рвет ей сердце… его беспокойство за нее усилилось.

– Видишь ли, это вовсе не в порядке вещей, – ласково возразил он, желая также дотронуться до нее. – Это совершенно неправильно. Это говорит о том, какой великолепный образ ты создала из меня и как мало я достоин этой позолоты.

Прежде чем она успела ответить, в студию вошла Айрис, одетая как человек, для которого поужинать вне дома – не удовольствие, а долг.

Завязался вялый и беспорядочный разговор; он наблюдал за Айрис, гадая, насколько она способна или готова помочь Имоджен. Затем заметил, что Айрис украдкой наблюдает за ним, и атмосфера стала накаляться. Имоджен, стараясь, чтобы между двумя людьми, которые ей нравились и которых она любила, установилось согласие, похоже, не замечала, как искушенно и настороженно они оценивают друг друга.

– Кажется, я нашла тебе работу, – объявила ей Айрис, когда Имоджен вернулась после одного из своих многочисленных походов на кухню.

– О-о! Какую? Айрис считает мою нынешнюю жизнь абсолютно никчемной. И она, конечно, права. Разве это… – Она широко развела руками. – Разве все это прибавит мне жизненного опыта?

– Я подумала, у жизни могло бы прибавиться опыта общения с тобой, а это неплохо. – Она метнула взгляд во Флеминга, проверяя, относит ли он к себе эту задачу, но он только спросил:

– Какого рода работа?

– Что в моем офисе, ясно и без слов. – Айрис поднялась и отошла к плите. – Это… ну, для начала – просто работа на побегушках у того, кто проводит все собеседования. И не просто определяет, пригодны люди для работы или нет, но и выясняет их личные заботы, нужны ли им пособия, уволиться ли им, сменить ли работу. Если постараешься, думаю, в конечном итоге этим ты и будешь заниматься.

– Айрис, разве я справлюсь? Я же ничего не смыслю ни в деньгах, ни в людях.

– Вот и сможешь разобраться. Если возьмешь на себя труд учиться, думаю, у тебя все получится. Им нужен сотрудник, и я предложила тебя. В общем, с тобой хотят встретиться.

– Спасибо. Большое тебе спасибо. Да, я встречусь с ними.

Флеминг вмешался:

– В чем дело? Неужели тебе не по душе сама идея?

– Нет, по душе. Но звучит это так ужасно… ответственно. Представить не могу, как я буду справляться.

Айрис сказала:

– Похоже, ты к любой ответственности, которая тебе выпадает, относишься весьма серьезно. – Она не сказала «чересчур серьезно», но Флеминг понял, что именно это она имела в виду – в качестве второго вызова, брошенного ему.

– Мне кажется, выглядит все превосходно. Не отказывайся и не бросай как минимум полгода, – посоветовал он и ощутил, как внимательно выслушала его Айрис.

– Когда мне надо явиться туда?

– Завтра договорюсь. Я хотела сначала обсудить это с тобой.

– Как же я тебе благодарна, Айрис. Постараюсь тебя не подвести. – Она снова убежала на кухню, и они услышали, как она чем-то стучит. – Ах, черт, у нас соль кончилась, и ведь знала же я, но забыла – это моя вина. Нет ни щепотки. – Она вернулась, встряхивая жестянку.

– Возьми немножко у сторожихи или купи пакет чипсов в пабе, – посоветовала Айрис.

– Ты всегда моментально находишь такой удачный выход. Теперь-то я понимаю, почему тебя ценят на работе. – Выражение лица Айрис стало ласково-ироничным. – Сбегаю к миссис Грин с подставкой для яйца.

Когда Имоджен ушла, Флеминг по причинам, которых впоследствии не мог понять, произнес:

– Я вам неприятен. Почему?

Она невозмутимо отозвалась:

– Я вас не знаю. Мне неприятно то, как вы обращаетесь с Имоджен.

– Почему?

Некоторое время она вглядывалась в него молча, потом сказала:

– Если вы не понимаете, почему, вы еще и болван.

Мало найдется женщин, подумал он, способных преспокойно высказать такую грубость, чтобы это сошло им с рук. Она выросла в его глазах.

– Не все так просто, как вам кажется… – начал он, но она перебила:

– Да-да, вот именно. Все предельно просто. У вас нет никакого права брать впечатлительную и совершенно неопытную девушку, возбуждать в ней целую гамму чувств, отвечать на которые вы не имеете ни малейшего намерения, и рассчитывать, что она плюнет и все легко переживет, когда наскучит вам. Есть одно слово – им мужчины называют женщин, которые проделывают с ними то же самое в несколько иных обстоятельствах, и единственное различие, которое я вижу, – в том, что ваши действия наносят гораздо более длительный ущерб.

– Вы упускаете одно важное обстоятельства.

– Только не говорите, что любите ее! – Она издала краткий скептический смешок и выбросила сигарету.

– Неужели, на ваш взгляд, это невозможно? – Ему и в голову не приходило, что она могла не поверить в его любовь к Имоджен: он подумал, что сделал это открытие последним.

– Я действительно считаю, что так и есть. – Она достала еще сигарету. – Знаю, я веду себя грубо. – Она отмахнулась от его коробки спичек своей серебряной зажигалкой. – О нет, я не намерена лукавить и называть себя прямолинейной. Я просто груба. Но я понять не могу, почему, если она вам хоть сколько-нибудь дорога, вы выбрали именно Имоджен на эту роль в своей жизни. Есть десятки женщин, которым, несомненно, было бы жуть как весело играть ее – почему не одну из них?

– А почему вы думаете, что Имоджен нуждается в защите гораздо больше, чем кто-либо еще? С чего вдруг она настолько уязвима?

Айрис помолчала, глядя поверх его плеча в большое окно.

– Наверное, потому, что кроме изумительной внешности у нее есть сердце, – наконец ответила она, – для других людей, а не просто стандартный набор эгоистичных реакций, как у нас, большинства.

Он подался к ней с живостью, но, прежде чем успел ответить, оба услышали шаги Имоджен, и он отстранился.

Войдя в комнату, Имоджен заметила финал этого движения, ощутила повисшее в воздухе напряжение, которое ему предшествовало, и заметила:

– У вас такой вид… такой значительный, как на стоп-кадре из фильма, от которого захватывает дух. О чем это вы говорили?

– О меньшинствах, – сказала Айрис. Она коротко улыбнулась и встала, стряхивая пепел со своей юбки из темно-синей тафты.

– Тогда понятно. Им не позавидуешь – или вы считаете, что им это по душе? В художественной школе считалось пошлостью не принадлежать к какому-нибудь меньшинству: все в них входили. – Все слушали молча, и она продолжала: – Миссис Грин сама мелет соль! Просто удивительно, сколько прибавляется хлопот с готовкой, если делать все как полагается, правда?

– Увы, если следить, чтобы все было как полагается, в любом деле хлопот становится больше. Мне пора, а то опоздаю.

Флеминг подал голос:

– Поймать вам такси?

– Спасибо, стоянка отсюда в двух шагах. Дойду сама.

Имоджен отлучилась на кухню, Айрис направилась к двери.

– До свидания, – вдруг сказал Флеминг, и, когда она обернулась, Имоджен окликнула ее:

– Ты сегодня поздно? Ключи взяла?

– Взяла, конечно. Нет, сегодня я вернусь пораньше. – Она все еще смотрела на Флеминга. – До свидания, – негромко добавила она и вышла.

Все время, пока он наблюдал, как она накрывает на стол со старанием и сосредоточенностью, которые, как он теперь понимал, были связаны у нее исключительно с ним, он отчаянно старался придумать, как бы поменьше ранить ее: что упустить, как расставить акценты, стоит ли подкрепить сказанное вереницей полуправд, или же ей будет легче услышать всю правду.

За ужином он заставил ее разговориться, а тем временем яркие и безумные видения возникали перед его мысленным взором и взрывались за секунду до того, как становились блистательными… видения о том, как он увозит ее с собой, куда-нибудь, куда угодно, этой же ночью; как сбрасывает сухую, причиняющую боль шкурку прежней жизни, как начинает с ней, начинает заново, как больше никогда не дотащится в поскрипывающем такси вверх по крутому склону холма к своему дому, не помедлит, вставляя ключ в замок, который не всегда открывается с первой попытки, не взглянет машинально влево, на столик эбенового дерева, проверяя, нет ли там писем, которые у него никогда не было желания читать, как поднимается по лестнице с ее острым углом и входит в гостиную, где мебель всегда на одних и тех же местах, и она всегда там – лежит, сидит, неизменно в одной из знакомых поз… нет нужды в предисловиях, в словах; просто никогда-никогда больше не возвращаться туда, разом лишиться всех воспоминаний о том, как он совершал все эти действия…

Он попросил Имоджен рассказать все, что ей известно об Айрис: не думал, что она заметит, что на самом деле он не слушает. Глядя на нее, он представлял, что с ней будет, если он скажет: «Мы уедем вместе». – «Сейчас?» – «Сейчас. Только сначала доужинаем, разумеется». Колебаться она не станет: просто исполнится сияющей уверенности, что они смогут уехать и начать новую жизнь. Он прежде делал так, она не делала, так что она будет всецело уверена.

– …Когда мы доужинаем.

– Что?

– О, милый, ты меня вообще не слушал! Вся моя светская беседа пропала даром.

– Я правда слушал с огромным удовольствием.

– Ну и что я сказала про Айрис?.. Вот видишь!

– Что она однажды была в кого-то влюблена, – нерешительно начал он, потом вспомнил Айрис и сымпровизировал: – Но он ушел к кому-то помоложе и покрасивее.

– А вот и не помоложе. Точно такого же возраста – к такой же во всем, только выглядела она привлекательнее. Я очень нудная? Ты же спросил, а то я не стала бы рассказывать.

– Да, спросил. Нет, не то: что ты говорила про «доужинаем»?

– Я думала, можно было бы включить проигрыватель – как полагается, у меня это получается отлично, и тогда никому из нас не понадобится говорить.

– После ужина, – с горечью выговорил он, – вероятно, я захочу поговорить.

– После ужина – это прямо сейчас, – подсказала она.

– Правда? – Он взглянул на свою тарелку.

– Ты же не хочешь есть, – ласково объяснила она, забирая у него еду. – Ведь правда же, Конрад, ты не просто устал. В чем все-таки дело?

Они дружно пересели на неудобный диван с прямой спинкой, устроились каждый в своем углу, почти лицом друг к другу. Едва он заговорил, она вскинула руку – как будто, думал он потом, уже знала и хотела сохранить их последнюю минуту, – но она снова опустила руку, и он не остановился, подчинившись этому мимолетному инстинктивному жесту.

В конечном итоге он сообщил обо всем довольно просто. Что он не в состоянии поддерживать нынешнее положение – ни для себя, ни для нее, ни для его жены; что, следовательно, ему предстоит расстаться с одной из них; что жена нуждается в нем и что о ней ему надлежит думать в первую очередь, по этим причинам он должен расстаться с ней, с Имоджен, навсегда – «и больше с тобой не видеться».

Как бы медленно и мягко он ни произносил эти слова, по скорости и силе воздействия они были подобны пуле, думал он, когда спустя краткое время увидел, как ее лицо сначала увядает, а потом на нем застывает подобие отваги.

– Я не рассчитываю, что ты мне поверишь, но точно знаю: если я уйду, в конечном итоге так будет лучше для тебя. В конечном итоге так будет лучше, – повторил он, пытаясь дотянуться до нее, но она уже отдалилась на мучительное расстояние.

– Ты ведь гораздо моложе, чем она, понимаешь, и это совсем другое дело. Тебе хватит времени пережить и успокоиться, именно поэтому сейчас так больно.

Она безучастно кивнула, он даже не знал, слышит она его или нет.

– Ты молода и красива, а она теперь уже не очень… она не узнает… вряд ли она поймет, как обойтись без меня… если бы я остался и оставил ее навсегда…

Он вспомнил, что его жена говорила о людях, страдающих от боли: что кажется, будто в них сжалось все, кроме глаз.

– Ты слишком молода, чтобы я стал для тебя трагедией. Вряд ли ты мне поверишь, но в конце концов ты напрочь забудешь обо мне, и так будет гораздо лучше для тебя. А она – нет, видишь ли. Она не сможет. Есть дети…

– Дети, – повторила она за ним. Он ждал, и она спросила: – Так поэтому?

– Нет. Я говорю с тобой совершенно откровенно. Дети – не причина. Для них это не имеет никакого значения, разве что опосредованное, через нее. Нет… я думал о ней.

– Ты же говорил, что на самом деле она тебя не любит.

– Я тебе лгал, – с трудом ответил он. – Я лгал. Она меня правда любит.

– И ты на самом деле любишь ее.

Он удержался от инстинктивного отрицания: сейчас нельзя было подвергать ее влиянию его неприглядного конфликта и неуверенности, которым отныне суждено было стать его личным делом.

– Да. Да, я тоже люблю ее.

Он увидел, как по ее лицу пробежал трепет душевной боли, и оно снова стало замкнутым. Она не проронила ни слова.

– Я мог бы сказать тебе, что расстаюсь с тобой из-за детей, но это была бы неправда. Мне никогда не было дела до них, следовательно, им нет дела до меня. Такой причины, как они, недостаточно. Могла быть лишь одна причина, по которой я решился бы на такое.

– Знаю.

До тех пор он не сводил глаз с ее сжатых вместе рук, костяшки переплетенных пальцев которых белели сквозь кожу, а теперь с внезапно пробудившейся надеждой взглянул ей в лицо, на котором словно тоже проглядывала белизна костей.

– Ты в самом деле знаешь. Ты понимаешь.

Она склонила голову.

– Как же трудно тебе было признаться.

Последовало краткое молчание. Она все еще была ошеломлена, все еще собиралась с духом; потом сказала:

– А я и не догадывалась о ней.

– О чем ты не догадывалась?

– О том, что ты любишь ее. – Потом она добавила, словно самой себе: – О том, что ты не любишь меня. Ты – не – любишь – меня. – Последнее она выговорила медленно, словно училась чему-то новому, немыслимо трудному.

– Ты ошибаешься! – воскликнул он. – Ты не понимаешь… это не причина, ты должна знать, что я тебя люблю.

– Ты только что сказал мне, что любишь ее. Ты только что мне это сказал. Нельзя любить двоих. – Она очень грустно продолжала: – Наверное, ты только думал, что любишь. – Она прокашлялась. – Странно, правда? Сегодня, когда ты только начал объяснять мне, я понятия не имела, думала, ты скажешь, что нам нельзя проводить столько времени вместе, что я превращаюсь в собственницу и должна довольствоваться гораздо меньшей долей тебя, и мне хотелось остановить тебя, пока ты не начал, сказать, что я так тебя люблю, что готова довольствоваться самой малостью, видеть тебя раз в неделю, даже раз в месяц, если так тебе будет легче… – Она осеклась, как будто вдруг осознала, насколько тщетны теперь любые слова.

– Ты же понимаешь, ничего хорошего из этого не вышло бы, ни для одного из нас. Так просто не получится, я точно знаю. Получается лишь в том случае, когда люди не любят друг друга. Ты же видишь, я-то тебя люблю.

Но она с внезапной страстной горечью выкрикнула: «Ты не можешь!» – и он, глядя, как она вскакивает с дивана и направляется к окну, уже понимал: она никогда в это не поверит – как и Айрис, но по другим причинам, сочтет невозможным поверить. Даже пытаться больше не буду заставить ее понять, думал он, разве что подойду к окну, чтобы утешить ее: для нее все продлится дольше, если она поймет, что я ее люблю.

Она застыла спиной к нему. Потом спросила:

– Зачем ты это сделал? Ты наверняка знал, как все будет. Зачем тогда сделал? Теперь, когда я знаю, я бы ни за что… – Ее голос, доносившийся словно откуда-то издалека, угасал, пока она не повернулась лицом к нему и не спросила, словно пораженная новой страшной мыслью: – Неужели она… значит, вот что она чувствовала… все это время?

Он поднялся.

– Что она чувствовала, я не знаю.

– Конечно, люди же разные. – Она встретилась с ним взглядом и вежливо улыбнулась; кажется, она ждала, когда все закончится, но он стоял, не в силах сдвинуться с места, смотрел на нее так, будто не видел никогда, и любил в ту минуту, словно не существовал, изнывал от желания дотянуться до нее и понимал, что не сможет. Теперь она недосягаема, думал он, и это последнее, чем я стану для нее, пока не превращусь в неловкое мучительное воспоминание, Господи, поскорее бы.

– Понимаешь, я ведь тебя не знала. Не распознала тебя вовремя. В этом наша беда.

Она передернулась и отступила от него.

– Пожалуй, я лучше пойду сейчас.

Она уставилась в пол между ними.

– Надеюсь, для тебя это хорошо – в смысле, с ней. – Она попыталась взглянуть на него, но не смогла. – Да, пожалуй, лучше тебе уйти. Сейчас, – слабо добавила она, и он понял, что ее силы на исходе. Не сказав ни слова, он быстро прошагал через комнату и захлопнул дверь, не оглянувшись. Со стуком закрывшейся двери первая волна отчаяния из-за нее окатила его с такой яростью, что прошло несколько секунд, а он все еще стоял, прислонившись к двери, и проводил по глазам ладонью раз, другой, в попытке увидеть лестницу.

Едва сумев рассмотреть, где начинаются ступени, но еще до того, как стал отчетливо различать их, он ушел.

Хороший способ разделаться по-плохому, думал он, пока такси одолевало узкий крутой подъем к его дому. Часто говорят, дома – как в раю. Однажды он знал семью, у которой был цветной дворецкий по имени Петр.

Он прошел по дорожке мимо чудовищно разросшихся мальв и вставил ключ в замок, отметив, как вокруг медных накладок на двери выцвела краска. Чистишь одно – пачкаешь другое. Несколько банальностей на тему компенсации вертелось у него в голове, пока он открывал дверь, преуспев с третьей попытки. Он взял со столика каталог «Сотбис», письмо от одного из его банков, пару счетов; поглядел на них и положил обратно. Каталоги в самом деле несколько успокаивают, думал он, – они направляют мысли по руслу прихотливого приобретательства, отвлекают их от всего прочего, однако ничего прочего и нет – кажется, его извлекли болезненным образом, и я вполне обхожусь без него. Он ударился локтем о перила и отшатнулся скорее по привычке, чем от боли. Я совершенно бессердечен, как сказали бы люди. Он открыл дверь гостиной.

Мебель, которая, похоже, вращалась, а может, плавала по комнате, поскольку при движении не издавала звуков, вернулась на свои места, едва он вошел, встала так, как он и ожидал, с промятыми подушками по углам, придающими дивану вид толстяка, подмигивающего с неожиданно понятливой фамильярностью, и все вещи, казалось, прижались спинами к стене, чтобы ничего не скрывать. Ибо ее там не было. Он вспомнил реплику из какой-то пьесы Кауарда про мужа или жену: «О нет, она не умерла: она наверху». Это не означало, разумеется, что если она не наверху, тогда наверняка мертва. На диване, глумливо ухмылявшемся ему – его гримаса была слишком продолжительной, чтобы сойти за подмигивание, – сейчас ее не было. Она спала на нем, плакала на нем, читала, болтала и валялась на нем, но теперь оставила его одного. Варианты расстановки мебели в своих гостиных, на которые способны женщины, заурядны, думал он, – это демонстрация одних лишь примитивных и наиболее традиционных представлений о социальном взаимодействии. Существует бесчисленное множество возможностей, подразумевающих, по его мнению, что ничему незачем оставаться в точности таким, как прежде. Вещи всегда в состоянии претерпеть изменение – альтернатива же, с ее унылой жесткой специфичностью, только и ждет удобного случая, чтобы располовинить удовольствие, вдвое уменьшить любой опыт, как ему казалось, кроме боли. Невозможно находиться в двух местах одновременно, и он перетащил диван на второе из возможных мест в комнате. Эти усилия вызвали у него странную одышку. Он снял пальто. Целуя ее в последний раз, он не заметил, что целует ее, и не понял, что это был последний раз…

Она явилась спустя некоторое время после того, как он закончил (он не знал, сколько времени это заняло). Послышался шум машины, и, хотя сознательно он не связал эти звуки с ней, предчувствие завладело рассеянной бесчувственностью, в которую он погрузился. Он допил свой стакан, взял книгу и устоял перед бешеным порывом взглянуть в зеркало и убедиться, что он жив и узнаваем. Услышав стук входной двери, он вспомнил, что по лестнице она поднимается бесшумно. Она может войти в комнату, увидеть его… «Конрад! В чем дело?» Она тоже может вот так и сказать.

– Конрад! Ты все переставил! – Но смотрела она не на мебель. – О, как же я рада, что ты здесь.

– Тебе нравится?

– Даже не знаю. – Она бросила по сторонам взбудораженный взгляд. – Зачем ты это сделал?

– Подумал, что пришло время перемен.

Она нервозно повторила:

– Перемен?.. О, бедный Сикерт![17] Никто его и не увидит, если заодно не сменить освещение.

– Завтра сменю. – Он как раз размышлял, чем заняться завтра.

– Что пьешь?

Он взглянул на свой стакан.

– Не помню. Хочешь того же, что было в нем?

– Да, будь любезен. Куда-нибудь собираешься?

– Нет. А что?

– С виду ужасно похоже, что ты на что-то настроился. – Она протянула руку за стаканом, и он невольно заметил, как сильно она нервничает: ее пальцы, не касающиеся друг друга, дрожали; будь она спокойна, она осмотрела бы комнату, будь довольна, подошла бы ближе к нему, но довольна она не бывала уже некоторое время и на комнату едва взглянула. Он улыбнулся (ощущение было необычным, но он решил, что это улыбка) и спросил:

– Чем занималась?

– Побывала в Севеноксе.

– А-а. – Проявлять интерес к делам ближнего – это важно. – Хорошо съездила?

– В Севенокс я не собиралась. Но доехала только до него. А собиралась в Тентерден.

– Чтобы побыть с детьми?

– Чтобы уехать от тебя.

Что-то у него в мозгу громко вскрикнуло – всего один раз и тут же смолкло, как убитое. Внезапный резкий звук стал таким потрясением, что лишил его дара речи. Он пронзил ее взглядом, будто думал, что и она тоже это слышала; она чуть сдвинулась вперед в своем кресле, но ее лицо хранило все то же выражение напряженной, призванной в последнюю минуту отваги, как перед криком. «Какие у вас чудесные голубые глаза, Эрнест. Совершенно, совершенно голубые»[18].

– Что ты сказал?

– Ничего. – Он сменил позу. – Покурим?

– Мне казалось, мы не курили.

– Так и есть. Поэтому надо покурить сейчас.

– Хорошо.

– Я собиралась за город, чтобы оказаться подальше, надеялась, что, если какое-то время не буду видеться с тобой, что-нибудь изменится к лучшему, – ты понимаешь, о чем я, надеялась, что мы станем… удобнее друг для друга. А когда выехала (я решила ехать после ужина), то поняла, что мой отъезд ровным счетом ничего не изменит. Как видишь, мне осталось только вернуться к тому же положению. – Она подождала немного, но он молчал. – Как будто никаких планов на будущее нет. Мне казалось, может, если мы поговорим, то поймем, есть ли они… или нет.

– А если, допустим, в нашем разговоре выяснится, что их нет?

– Не может же быть, чтобы не было никаких, – уверенно ответила она, – или ты хочешь, чтобы я уехала, или не хочешь.

– А ты? Что насчет твоих потребностей?

– Мне без толку желать того, что тебе не по душе, – сказала она. – Я это только сейчас поняла, но так было всегда.

– Тем не менее должна же ты чего-то хотеть.

– Да. О да. – Она робко хмурилась, пока смотрела в пол, и перестала, едва взглянув на него. – Но, по-моему, у женщин почти всегда есть несколько наборов потребностей.

– Которые не могут быть удовлетворены все до единой. Думаю, незачем приписывать эти душевные состояния одним женщинам. Все мы желаем того, чего не можем иметь.

– Да. Это еще терпимо. Лучше, чем иметь то, чего мы не можем желать.

– И что?

Теперь она смотрела на его в упор: он заметил, как лицо едва уловимо заливается краской до ровной, с выступом, линии роста волос. В комнате вдруг не осталось воздуха, а может, атмосфера в ней стала холодной и затхлой – он невольно поежился и увидел легкий жест ее сочувствия.

– И что? – повторил он, наводя для нее мост через тишину.

– Боюсь, именно этим я становлюсь для тебя. Чем-то таким, что ты имеешь и не можешь желать. Ты понимаешь, о чем я. – И он немедленно утратил уверенность в этом. – Если… если у тебя в самом деле такие чувства, я бы лучше узнала о них сейчас, а потом уехала. Но мне надо знать сейчас. Неуверенности я дольше не выдержу.

– Зачем тебе уезжать?

– Потому что я причиню тебе неописуемую боль, если останусь, – пока она не приведет к чему-нибудь похуже. Видишь ли, я настолько хорошо тебя знаю.

– Значит, ты беспокоишься за меня, даже любишь меня? – спросил он прежде, чем смог сдержаться: сейчас ему не верилось, что она или еще кто-нибудь способен любить его, и она сухо ответила:

– Я же объяснила: кое-что о тебе я знаю, а узнать тебя не так-то просто. О любви я не говорила.

Внезапным, почти резким движением он поднялся со своего места и упал на колени перед ней.

– А по-моему, говорила. – Он взял ее за руку (она была холодна как лед) и задержал в своей. Ему страстно хотелось унизиться перед ней, выплакаться, добиться, чтобы она поняла все худшее, что есть в нем, покончить с этой осадой ее уверенности в его достоинствах, но он продолжал держать ее за руку и молчать.

– И что? – Она пыталась смотреть на него бесстрастно, пыталась высвободить руку. Потом добавила неожиданно надменно: – Я запросто сделаю это прямо сейчас, только скажи.

Он покачал головой; он стал слишком бояться слов, но она продолжала смотреть на него в упор с таким настойчивым вопросом на лице, что ему пришлось ответить:

– Нет. Вот что я сейчас тебе говорю. Не уезжай, даже не думай, Антония!

Ее глаза наполнились слезами. Она протяжно вздохнула, он поднес руку к ее глазам.

– Не надо сейчас плакать.

– Мое имя. Как давно ты его не произносил. Нет, не буду.

– Дорогая моя Антония. Большинство людей ненавидят свои имена.

Он отвел ладони от ее глаз и ласково коснулся ее головы.

– Все решено? Все в порядке?

Происходящее так измотало его, что он хотел подтверждения, что все закончилось. Но она схватилась за его руку, подалась к нему и начала скороговоркой:

– Нет… нет, не все. Есть то, что я должна сперва рассказать тебе, попытаться объяснить… возможно, эти объяснения вызовут у тебя совсем другие чувства.

– А ты уверена, что должна рассказать мне об этом?

– Обязана. Если не расскажу, я никогда себе этого не прощу.

Последнее он перевел на язык, свойственный женщинам, и замер в ожидании.

И она рассказала ему о том, что было в Марселе после его отъезда, и от ее попыток говорить кратко и спокойно эти события приобрели вид иссякшего и нереального мелкого инцидента, правдоподобного лишь потому, что он понял, с каким трудом далось ей это признание; значительного лишь потому, что она вообще сочла необходимым поведать ему об этом. Как странно, думал он, слушая ее, какой-нибудь поэт способен увидеть кого-нибудь на улице, а потом увлечь и одурманить других своим видением, мы же с ней искренне любим, или нам кажется, что любим, и это чувство сразу же становится непередаваемым или умирает от нашей неспособности выразить его.

Сейчас он не чувствовал ревности – на миг задумался, не разрушает ли она прямо сейчас свою любовь, изливая душу Айрис, гасит ее слезами и уверениями в ее бессмертии, и тут боль захлестнула его: он совсем перестал думать и завис, утопая в словах жены. Бедная Антония: какое же это мелочное и непрекращающееся занятие – жалость.

– …В Лондоне, – говорила она. – В Лондоне все это казалось сном – не хорошим и не дурным, просто сном, который кончился слишком рано, как большинство снов, – в смысле еще до наступления финала. А потом Уилфрид, то есть папа, тяжело заболел. Это было расставание: оказалось так легко думать только о нем. Ты работал и… был занят, а папе понадобилось все мое время. Весь этот случай казался просто маловероятной интермедией, разве что, думала я, он вернется в Лондон и может написать или позвонить, но я старалась не углубляться в эти мысли: теперь-то я понимаю, что боялась об этом думать. Должно быть, я сознавала… – Она не договорила. Как же она старалась быть безболезненно откровенной, рассказывала ему обо всем, чего он не желал знать, изо всех сил пыталась ранить себя, а не его.

– Потом Уилфриду стало хуже, я поняла, что он умирает, что знает об этом и не хочет. И вот тут позвонил он. Тогда я и поняла. Несмотря на болезнь Уилфрида, заботы о детях и беспокойство о тебе, это вовсе не кончилось.

– Не кончилось – что?

Она уронила кисти рук, как маленькие балласты, на подлокотники кресла.

– Это всепоглощающее, безудержное желание быть с ним. Не могу описать, как оно меня ужасало. – Ее пальцы сжались, обхватили концы подлокотников. – Я не могла ни пресечь его, ни понять.

– Так ты виделась с ним? – Теперь ему казалось, будто он находит опоры для ее ног или очередную ступеньку лестницы на этом гибельном спуске.

– Да… нет. Я созвонилась с ним и сообщила, что Уилфрид болен, так что мне будет трудно вырваться. И пообещала связаться с ним, когда у меня появится такой шанс. Он сказал… – она нахмурилась, – сказал: «Что ж, только поскорее». Я ничего не объясняла ему, но после нашего разговора стало еще хуже, чем до него. Уехать из города я не могла из-за Уилфрида, и все это время мне достаточно было единственного звонка по телефону, чтобы договориться о встрече. Сделать это было так просто в течение стольких часов и дней – чертовы телефоны! А я даже не подозревала, какой они могут оказаться пыткой… Конрад, я ничего не осознала или уж наверняка не осознавала. Когда удается чудом воспротивиться чему-нибудь, слишком страшно даже радоваться этому – во всяком случае, мне было по-прежнему стыдно, наверное, потому, что я понимала, как хочу, чтобы он снова позвонил, хоть я и велела ему не… – Она вдруг умолкла и прижала ладони ко лбу.

– Дорогая моя, а надо ли тебе это? Сейчас это уже не имеет значения – по крайней мере для меня. Тебе незачем рассказывать мне…

Но она перебила:

– Да-да, я обязана – из-за того, как все закончилось. Неужели это не важно?

Последнее сопровождалось таким заносчивым уколом любопытства, что он ответил:

– Я только хотел сказать, что все это не должно иметь слишком большого значения для тебя.

Но он увидел, что она не поняла. Без еще одной дозы спиртного мне не выдержать, подумал он, и поднялся, чтобы вновь наполнить им стаканы. Когда он наклонился над столом рядом с ней, чтобы налить ей бренди, она накрыла стакан рукой – слишком поздно, и бренди плеснулся ей на пальцы.

– Дорогой, вот вечно ты так – никогда не смотришь. – Она выговорила это так нерешительно, словно устраивала проверку на защищенность, что он растрогался. Беда с отношениями между людьми, думал он, в том, что чертов мяч вечно катится или летит в воздухе и никогда не остается тихо и мирно на попечении одного человека. Он сказал:

– Раньше ты облизывала каждый палец самым очаровательным и жадным образом.

– Я больше не очаровательна.

– Такие заявления делать о себе непозволительно. В наше время за подобную привилегию приходится дорого платить.

Она молчала, и он видел, что она все еще напряжена от нервной решимости. Он снова сел.

– Заканчивай.

– Это случилось только… – Ее голос, обычно такой ровный, звучал сбивчиво. Она начала заново: – Вся суть финала, которую тебе следует знать, – в том, что после долгих дней унизительной нерешительности я договорилась о встрече, чтобы сообщить ему, что все должно быть кончено. Для этого мне надо было с ним увидеться. Я представить себе не могла, как напишу такое, мысль о расставании в телефонном разговоре была невыносима – понимаешь, насчет его я тогда не догадывалась и думала, не знаю, почему, что это будет ему так же неприятно. Я согласилась выпить с ним в каком-то жутком отеле в Эрлс-Корте, где он остановился. Я не могла вообразить его там, но он ждал, точно такой же, как раньше, и вместе с тем чувствовал себя как дома. Меня он встретил так, будто я уходила всего на полчаса. Мы унесли напитки в мрачную комнатушку, где пахло супом и где пришлось втиснуться в плетеные кресла, крашенные золотой краской, и он сказал: «Сколько у тебя есть времени?» Я ответила, что не очень много, потому что не думала, что сумею долго продержаться рядом с ним, не поменяв решения, – даже тогда мне все еще так казалось. «Ну, в таком случае не будем его терять», – сказал он с улыбкой, которая, похоже, не меняется никогда. Тут я ему и объяснила. Но Конрад… – она пылала от безмерного унижения, – вот что я должна тебе сказать: он был нисколько не против! В смысле особого восторга не испытывал и явно не этого ожидал, но в остальном… Увы, в конце он заметил, что… что мы относимся к этому совершенно по-разному, потому что наговорил такого, отчего стало гораздо хуже, и я острее почувствовала себя дурой, такой нелепой; понимаешь, я ведь поддерживала себя мыслью, что совершаю трудный, но правильный поступок – в конечном счете, разумеется, – и все напрасно. Я думала, что невозможно чувствовать себя такой одинокой, что это единственные моменты, когда человек не один… Шок был ужасный – наверное, из-за гордости, и я, расставшись с ним, бродила несколько часов подряд, пытаясь прийти в равновесие, справиться с тем, что чувствую себя дурой, но не без причины, – и не смогла. Меня мучили горечь и стыд, будто я повела себя, как какая-нибудь молоденькая идиотка, и ведь он не виноват, понимаешь, и я, разумеется, это осознала, он был предельно откровенным, а я просто вела себя как истеричная дура.

Она наконец умолкла. Наконец закончила.

Он прокашлялся.

– А потом ты вернулась сюда, зазвонил телефон и выяснилось, что Уилфрид умирает?

– Да.

– И ты не связала эти события одно с другим, нет?

Она поднялась с кресла и направилась к окну.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

Ясно, что связала. Люди так скрупулезно иррациональны, думал он, странно, как они вообще выживают. Возможно, суеверия, какими бы многочисленными они ни казались, образуют нечто вроде скального основания, отсекающего часть невзгод; некоторые горести никак не связаны с другими страхами, некоторые неудачи – с последующими трагедиями: в конце концов не всегда сорока пролетает под стремянкой тринадцатого числа. Последним наблюдением он пытался поделиться с ней, и спустя мгновение она улыбнулась, но к нему не подошла, и он понял, что она ждет объявления некоего приговора. Невероятно, думал он, как по-детски люди ждут должного в ответ на любой жест, адресованный друг другу. Хоть одним из пунктов принятого им решения было ни в коем случае не говорить ей, что он его принял, теперь он понял, что тем не менее полагался на непосредственное подкрепление ее интуитивного знания – понимание его самого, которое помешало бы ей дать волю своим признаниям. Но поскольку она явно не подозревала о сделанном им жесте, ее поведение вместо потакания себе переходило на уровень значительного проявления отваги, где она, в свою очередь, ждала – серьезного осуждения, полного помилования (она нуждалась и в том, и в другом, поскольку он, умаляя достоинство верности для нее, попросту умалил бы ее для нее самой). После этих размышлений, взметнувшихся вихрем сухой листвы, он вернулся к ее настороженному лицу и пониманию, что возведенная ими конструкция сейчас стала настолько шаткой, что вынимать еще несколько камней из нее было бы просто рискованно. Он произнес:

– Будь я Шелли, у меня нашелся бы в кармане кусок хлеба[19]. – И она немедленно откликнулась:

– Или raison d’être для меня.

– О, это у меня есть, – серьезно отозвался он, втайне радуясь, что это она разорвала ленточку в конце их марафона, хотя никто из них не смел рассмеяться.

Она сказала:

– Знаешь, вообще-то я совсем не понимаю тебя. При чем тут Шелли?

– Не забивай голову.

(Вот он, момент действовать – выйти из этой комнаты вместе с ней.)

Но на лестнице она заговорила:

– Конрад… ты так и не сказал мне… я отнесусь с полным пониманием, если… если ты…

У него упало сердце.

– Если я – что?

Она стояла на две ступеньки ниже, он едва слышал ее.

– Если… я внушаю тебе слишком сильное… отвращение.

Он положил руки ей на плечи и в момент этого прикосновения осознал с отстраненным потрясением, что его сильно тошнит. Все неприглядные, душераздирающие ужасы, погребенные им еще в юности, вернулись с молниеносной последовательностью кошмара: чудовищный страх оказаться совершенно ущербным или мысленно следить, как его тело вдруг выходит из-под контроля в рискованном положении с внезапным примитивным взрывом вожделения, таким быстрым и яростным, что впоследствии он казался вывихом памяти… опустошающее, тошнотворное облегчение и настоятельная потребность укрыться в полной темноте, не соприкасаться ни с чем, кроме воздуха или воды…

Это была Антония – его ладони все еще лежали на ее плечах, лежали тяжело, не давая им дрожать; чуть тяжелее, и она оступилась бы на ступеньках, ушиблась бы, и тогда он отнес бы ее наверх, слабую и благодарную за нежность… но ему не хватало на это духу… Бессилие познания себя, вновь мелькнуло у него, пока разум начал искать выход из ситуации, и он вновь смог найти прибежище в изобретательности.

– Ты не вправе ожидать от меня полного безразличия.

Она помотала головой, уставилась на ступеньку между ними, но он понял, что именно это она хотела услышать.

– Во мне нет отвращения, – продолжал он еще откровеннее. – Я просто не хочу больше говорить об этом. Хочу спать. Идем.

Он протянул ей руку – его усталость была так велика, что он не добрался бы до верха лестницы, если бы не вел за собой ее. В комнате она вдруг поцеловала ему руку, и он, не успев опомниться, обернулся к ней с криком: «Не смей!» – и увидел, как она переменилась в лице еще до того, как отпустила его пальцы.

В ванной он обнаружил, что с тех пор, как оставил ее, прошло всего четыре часа. На мгновение у него возникла мысль, что наручные часы остановились – причиненная ей боль уже казалась немыслимо далекой. Сейчас она уже спит, подумал он, – в ее возрасте от усталости обычно засыпают, и по крайней мере несколько часов он не будет ранить ее. Эта мысль доставила ему маленькое мучительное утешение, словно он отогревался у камина, промерзнув до костей, – долго выдержать такое утешение невозможно. Он должен перестать быть самим собой; вернуться в спальню; весь смысл происходящего – счастье Антонии, а он, похоже, мало чего добился в этом отношении. Если невозможно быть в двух местах одновременно, тогда должно быть невозможно и сделать одновременно несчастными сразу двух человек…

Она сидела на подоконнике-банкетке, кутаясь в зеленую бархатную штору, которую отдернула, чтобы вглядываться в темноту, и не сразу услышала его. Может, плакала; судя по ее напряженной неподвижности и молчанию, он догадался, что так и было. Пока он подходил, она провела краем шторы по лицу, отпустила его и обернулась к нему. Ее лицо казалось не белым, а оттенка слабого водного раствора, не имеющего цвета, чтобы его отражать, и он понял, что ей немного страшно, потому что глаза были темными, но совершенно бесцветными.

Он мягко произнес:

– Мы уезжаем вместе.

Она нервным жестом расцепила пальцы.

– Сейчас?

– Как только ты выспишься. – Вспыхнув, эхо заметалось, извиваясь, и выстрелило вверх в дымоходе его разума: встряхнувшись, он решительнее добавил: – Завтра.

Она не ответила, но взглянула на него с доверием, которое он счел удивительным и милым.

– В Тентерден?

– Нет, сами по себе. Если только ты не хочешь взять и детей. Хочешь?

Впервые за все время он сделал ей предложение насчет детей – без всякого цинизма, или гнева, или тягостной ревности, от которой ей удавалось защитить только их, но себя – никогда: впервые с тех пор, как начались эти конфликты, они не представлялись ей в качестве альтернативы, и она обнаружила, что согласна оставить их и отправиться, куда решит он.

Она просто ответила:

– Нет, их не хочу.

Она поднялась, и он увидел, как единственная слеза, словно случайный лист с дерева, сорвалась на пол. Ростом она была выше Имоджен.

Он уложил ее в постель, как делал раньше всегда, и она послушно повернулась на бок, не глядя на него. Он приложил ладонь к ее голове. «Всех благ тебе», – сказал он, увидел, что ее глаза уже не темные, и наклонился, чтобы поцеловать ее. Изысканный теплый запах ее кожи, настолько неуловимый, что вдали от нее он никогда не мог толком припомнить его, и такой характерный, что он узнал бы ее даже с завязанными глазами, нежно окутал его, и он поцеловал ее дважды – в лоб и в шею.

– Вот так.

Когда он уже лег и погасил свет, она сказала:

– Конрад.

– Тебе нужен платок.

Он почувствовал, как она покачала головой.

– Попить воды. – Он уже был готов подняться, но она его остановила.

– Нет… Конрад, все это началось… с той девушки. Думаю, это я виновата. Больше я не допущу такой глупости. Если хочешь, пусть она будет у тебя. Я ведь в самом деле знаю, что ты ее не любишь.

С ее стороны это был предел великодушия, наградой за которое стал немедленный сон без сновидений.

По ее мнению, положение дел между ними менялось неуклонно, но неуловимо с того самого момента, как они поженились. Безусловно, когда они поженились, она присмирела – от любви и более чем легкого испуга: по крайней мере, она, как ей казалось, вверила ему себя искренне и с решимостью отдавать то, что от нее требуется, и честно сказала ему, что больше не чувствует себя несчастной – в сущности, не чувствует вообще ничего.

Она вспомнила, как повторила это «ничего», потому что затруднилась с продолжением.

– Но если, несмотря на это, ты абсолютно уверен, что хочешь… но я ума не приложу, как такое возможно! – вдруг закончила она. Последовала краткая пауза. – Я правда… правда считаю, что ты мне нравишься, – добавила она и почувствовала, как краснеет от неуместности этих слов.

– Хорошо, – ответил он, пристально всматриваясь в нее. – Хорошо.

Во время еще одной короткой паузы она старалась справиться с тем, что считала недопустимым отсутствием у нее чувств.

– Мне жаль, что это такая кроха.

Тут он улыбнулся.

– Весьма доверчивая кроха.

Именно тогда она впервые ждала, что он ее поцелует, но он не стал. Когда она призналась, что боится сказать своим родителям, он не свернул за сушильней хмеля в переулок, ведущий к дому ее семьи, а повел машину прямиком в Лондон.

– Что ты делаешь?

– Похищаю тебя, причем с благородными намерениями. Большинство людей иначе ведут свою жизнь. Тебе больше незачем возвращаться к ним. Отныне ты – моя забота.

Они поженились очень тихо, по особому разрешению.

– Мы ничего не потратим на нашу свадьбу и все – на наш медовый месяц.

– Но мне понадобится одежда!

– Одежда тебе не понадобится. Мы едем в Париж.

Они пробыли в Париже неделю, и положение уже за это время успело измениться. Теперь, по прошествии семи дней настолько иной жизни, что каждая мыслимая подробность ее была новой, она, как ни удивительно, не ощущала усталости и боялась настолько меньше, что была и благодарна ему, и упоена собой.

Он снял меблированную квартиру вместе с хозяйской прислугой – супружеской парой, которая каждый день являлась готовить, убирать и водить машину (он терпеть не мог водить, обнаружила она, и втайне решила научиться сама). До прибытия в Париж о квартире он ей не говорил, и, неизвестно почему, эта перспектива встревожила ее.

– Думаю, она тебе понравится, – сказал он. – Не следует начинать супружескую жизнь в отелях, если есть возможность этого избежать. Это принуждает к утомительным крайностям личного пространства и толпы. Но нам незачем там оставаться, если тебе там не понравится, – и добавил: – Вижу, ты уже настраиваешься на то, чтобы понравилось.

Слишком нервничая, чтобы ответить, она засмотрелась в окно такси на красивые иностранные улицы города, где раньше она никогда не бывала. Ставни, каштаны, просторная прямизна особого рода – вот что она заметила. Стояла весна, моросил дождь, оттеняя зелень деревьев и разбавляя водянистые серые оттенки каменной кладки домов и тротуаров, пока они не стали просто улицами – колоритом иностранных улиц, думала она. Небо было пятнистым, бело-голубым, а вдали – нежным, грозовым, предвечерне-желтым. Клумбы тюльпанов чопорно поблескивали под дождем; маркизы и зонты были дважды полосатыми – сами по себе и от грязных темных дождевых подтеков. Они переехали через реку по мосту, украшенному, как ей показалось, огромными деталями, отломанными от колоссальной люстры. «Левый берег», – сказал он. Когда они подъехали к нужному дому, дождь прекратился; вечернее солнце выползло и затрепетало на улице, а когда она вышла из такси, в воздухе пахло горячим свежевыпеченным хлебом.

Квартира сразу же привела ее в восторг. В ней царила атмосфера обособленного покоя; мебель (за исключением прелестной девичьей головки Модильяни) была поблекшей и очень простой. Открытый очаг давал ровно столько тепла, сколько требовалось; ваза, как ей показалось, вмещала целую тысячу тюльпанов. «Мне правда нравится!» – воскликнула она: в то время самой себе она все еще казалась гостьей на продолжительном веселом празднике, который он устраивал, и ей не терпелось выразить ему благодарность. Она нерешительно прошла по комнате, всем видом показывая, как ей тут нравится, а потом, заметив, что он наблюдает за ней, остановилась и поправила волосы. И он тотчас сказал:

– Я как раз думал, что тебе стоило бы отрастить волосы.

Она ждала, уже успев усвоить, что необдуманных замечаний насчет ее внешности он не делает.

– Да, – продолжал он, – ухаживать за ними будет труднее, но ты так похорошеешь, что нисколько не будешь против.

– Начну сразу же отращивать их.

– Вот и хорошо. У тебя в запасе полно времени. Итак. Хочешь принять ванну, пока я поищу чего-нибудь выпить? Выйдем куда-нибудь поужинать или останемся дома?

– А чего бы хотел ты?

– Милая моя Антония, у меня уже есть то, чего я хочу. Теперь твоя очередь выяснить собственные предпочтения и отдать им должное. Для этого я тебя сюда и привез.

– Но ты пойми, я же не знаю! Правда не знаю.

– Буду и дальше ронять семена уверенности в твой разум, пока ты во всем не разберешься. Ты предпочла бы поужинать сегодня здесь, а завтра – где-нибудь в городе.

– Ну, в таком случае мне также не повредит ванна.

Но, когда он оставил ее в спальне, она присела на край кровати, глядя на руку, которую будто бы полностью закрывало обручальное кольцо, и задумалась о том, что же она натворила. Казалось, нет никаких причин, по которым после нескольких ужасающе удачно подобранных слов, произнесенных рано этим утром в столь неуместной обстановке, она очутилась в Париже, в какой-то квартире, с человеком, которого едва знала. Рядом с ним ей удавалось крушить в себе угрызения совести, вызванные несоразмерным откликом на его грандиозную уверенность, но в одиночестве на нее накатывал дикий страх. Предположим, к примеру, что он женился на ней просто потому, что не поверил в ее способность принимать его, не отвечая на его любовь. Если в нем таится такое недоверие, тогда все происходящее – просто вопрос времени, ибо что станет с ними, когда он в конце концов убедится без малейшей тени сомнений, что она не любила и не любит его? Но я же говорила ему – снова и снова, думала она, – не может он питать иллюзии, а потом, наверное, я пала жертвой его всеподавляющей решимости. По крайней мере, я постараюсь внести свой вклад, постараюсь делать то, чего хочет он, хоть я и не в состоянии быть такой, как хотелось бы ему. Сделанные выводы к этому времени были ей уже привычны: ее размышления о нем всегда заканчивались касающимися его решениями, столь же отчаянными, сколь и невежественными.

Она не слышала, как он вошел в комнату, к тому же не привыкла к такого рода вторжениям в ее частную жизнь. Он почувствовал это почти сразу же, как только она улыбнулась ему.

– Извини, что купаться еще даже не начинала.

– И что в этом такого? – Он подошел к ней и сел рядом на постель. – Кажется, я знаю, о чем ты думаешь.

– Думать я уже перестала, – поспешила оправдаться она. Он коснулся ее руки.

– Я так рад, что ты в самом деле вышла за меня. После такого проявления доверия я больше ничего от тебя не жду.

– Но это же ты мне доверился, это ты женился на мне вслепую.

Он улыбнулся.

– Не то чтобы вслепую. Не совсем.

– В смысле… я ведь ничего тебе не рассказывала о… ни о чем.

– А-а, – быстро перебил он, – мы ничего не знаем о жизни друг друга.

– Я тебе расскажу, если ты захочешь узнать. И если ты считаешь, что я должна это сделать.

Ненадолго задумавшись, он сказал:

– Вот что я скажу тебе про долг: никакого долга не существует, пока человеку не представлена позитивная альтернатива.

– А мне – нет?

Он обнаружил, что она его не поняла.

– Пока еще нет. Во всяком случае, я не желаю, чтобы ты обременяла себя благими намерениями: они чудовищно ограничивают удовольствие. После ужина мы подумаем, как проведем нашу жизнь здесь. – Он поднялся. – Когда примешь ванну, найдешь на своей постели коробку с тем, что вульгарно и вопиюще неточно называется «чайным платьем». Я подумал, ты могла бы выпить в нем шампанского.

Когда она уже направилась к двери, за которой, как она полагала, находилась ванна, он окликнул ее:

– Антония!

Она обернулась: он прислонился к другой двери, его глаза смотрели пристально и казались бледными.

– Дорогая Антония, еще одно. В мои намерения в настоящее время никоим образом не входит предаваться с тобой любви. Так что и тебе незачем думать или тревожиться об этом.

И, прежде чем она успела осознать, что не в состоянии придумать ответ, он вышел и закрыл дверь.

За ужином он представил ей программу, которая заворожила ее, вероятно, своим разнообразием, и предложил выбрать, чем заняться в первую очередь. Несколько раз услышав от нее уверения, что она понятия не имеет о конкретном художнике или даже виде искусства, или кутюрье, или месте, или блюде, он рассмеялся и просто ответил:

– Я не пытаюсь сделать осведомленным твой разум. Я просто хочу призвать на помощь твои чувства – сколько получится. От тебя требуется только сказать мне, что услышанное вызывает у тебя неприятие или же что ты вообще меня не слушала.

– И тогда ты разочаруешься во мне?

– Господи, да нет же!

– Тебе не нужна хорошо осведомленная жена?

– Я не страдаю болезненной зависимостью от информации. Нет. Я хочу, чтобы ты была осведомлена о своих удовольствиях. Не люблю людей, прочитавших пятнадцать книг автора, которому принадлежат всего три, достойных прочтения.

– Но, если любишь читать, приходится мириться со множеством разочарований.

– Разочарований – безусловно. Но если ты прочитала книгу и разочаровалась, то потому, что в твои намерения входило получить удовольствие. Я хочу только, чтобы твои намерения, касающиеся удовольствий, распространялись как можно шире. И не хочу, чтобы ты пускалась со мной в какое-либо предприятие, втайне убежденная, что оно тебе не понравится, каким бы оно ни было. Когда у тебя возникают подобные чувства, предупреждай меня, и мы откажемся от этой затеи.

Она уточнила:

– Полагаю, речь идет об отдыхе.

Ее воспитывали в совсем иных убеждениях.

– Нет-нет, о нашей жизни. Отдых означает лишь смену развлечений.

– Неужели тебя с детства приучили придавать удовольствиям такое большое значение?

– Нет, – ответил он, – в том, что касается удовольствий, я всем обязан исключительно себе. И денег, – вдруг добавил он. – Мой отец был крупным специалистом по инвестициям в минусы.

– А ты?

– В плюсы, – сказал он. – Но теперь уже нет. Когда мы вернемся, я найду чем заняться. К тому времени, надеюсь, я покончу со спекуляциями.

О себе он говорил с отстраненностью того рода, которая придавала ее отношениям с ним оттенок неправдоподобия. Он увидел, как она вдруг подняла глаза от суфле, и продолжал:

– Не тревожься. Ты вышла за мужчину, который вовсе не намерен проигрывать все до последнего пенни. Я трачу, а не играю. Знаешь, я ведь купил тебе дом.

– Правда? А я и не тревожилась. С какой стати? Где он?

– А-а. Сегодня я тебе не скажу. Если тебе он не понравится, мы найдем другой. Но я его еще не успел обставить.

– Значит, прямо туда мы не вернемся?

– О, нет. Первым делом надо поместить туда тебя, а потом выбрать вещи, которые будут сочетаться с тобой.

– А с тобой они не должны сочетаться?

– Я хамелеон, – отозвался он с мягким сардоническим блеском в глазах. – Выпьем кофе у камина?

Спустя долгое время, после многочасовой непринужденной и оживленной беседы, он поднялся со своей банкетки и объявил:

– Так, ты устала. Завтра еще поговорим.

Она так увлеклась, что по-детски обиделась, будто ее обманули.

– Как ты узнал, что я устала?

Он стоял, глядя на нее сверху вниз с особым выражением нежной отстраненности.

– У тебя на веках стали видны бледно-голубые жилки, вдобавок маленький мускул у тебя вот здесь… – он коснулся пальцами ее лица, – подрагивает. Видишь? Самая удивительная составляющая твоей красоты… о да, – он остановил ее, не давая вставить возражение, – теперь тебе присуща красота, но больше всего меня волнует то, что ты явно будешь становиться все красивее, и так много лет подряд, и я намерен увидеть, как это произойдет.

Она почувствовала, что краснеет, уставившись на него.

– Да? – спросил он немного погодя, увидев, что она не отводит глаз.

– Я… я тоже смотрела на тебя.

Он поднял брови (движением, которое, как она в дальнейшем выяснила, означало беспокойство или замешательство), затем равнодушно спросил:

– Ну и как я выгляжу?

Она смотрела на него со старательной, пытливой серьезностью.

– Ты выглядишь, – произнесла она с расстановкой: ей все еще остро недоставало уверенности в себе, – словно должен выглядеть на любой возраст.

Ночью она проснулась, пытаясь вспомнить лицо мужчины, спящего рядом с ней в темноте, и обнаружила, что не в состоянии собрать это лицо из разрозненных черт… Пожалуй, она могла бы вспомнить его глаза – серо-голубые, почти круглые, порой мгновенно отражающие его мысли, порой прикрытые стеклянной завесой и не выражающие ничего; или крупнобугристую поверхность его лба, наклоненную в ту сторону, где частая поросль его волос изгибалась широкой плавной волной, как во время отлива в бухте. Тонкие каштановые пряди – немного похоже на песню, – но у него создающие любопытное впечатление густоты, как джунгли, растущие неширокой полосой. Или его рот: было что-то мудреное и противоречивое в том, как этот рот выглядел, но она не знала точно, что именно. Ей удавалось вспомнить эти отдельные подробности его лица, но не собрать их в какое-либо цельное выражение – любая совокупность, обнаружила она, неразрывно связана с его голосом; какая-нибудь фраза, которую он произносил, служила ему иллюстрацией, но лишь на тот момент, который ей требовался, чтобы запомнить эту фразу. Она долго лежала без сна, силясь «собрать» его, и сохраняла полную неподвижность, потому что не знала, насколько легко разбудить еще одного человека, находящегося в той же постели…

В Париже они пробыли неделю. Ни один день или вечер не выглядел спланированным, но теперь она чувствовала, что порядок, который они выстраивали вместе, производит впечатление слишком продуманного, чтобы быть чистой случайностью или выбором под влиянием момента. Он всегда предоставлял ей право выбора, и она обнаружила, что ему нравится, когда она что-либо выбирает, однако он предлагал набор возможных вариантов – он выбирал первым, и она полагала, что выбирает он из списка дел, которыми хочется заняться ему самому.

День клонился к вечеру, она сидела одна в серой с белым комнате, где они обычно завтракали и иногда ужинали. Как правило, он привозил ее обратно в квартиру примерно в половине четвертого и сам вновь уходил не меньше чем на пару часов. «Нам ни в коем случае не следует проводить вместе каждый час из двадцати четырех», – сказал он в первый день, и она обнаружила, что ей нравятся эти краткие периоды одиночества. Доминика ушла в полдень и должна была вернуться лишь в начале вечера: она осталась совершенно одна. Могла почитать (она тайком совершенствовала свой школьный французский); могла поглядеть в высокие окна: одно выходило в мощенный булыжником дворик с плетеным стулом консьержки, другое – на верхушки деревьев и высокие узкие дома с голубями и небом: традиционный вид с верхнего этажа, но именно он в дальнейшем стал для нее сугубо парижским. Однако большую часть этого времени она праздно разбирала наслоения новых впечатлений, сравнивая, размышляя, обдумывая, предвкушая… Конрад прочесывает картинную галерею в поисках самых неприметных и заманчивых картин; Конрад пресекает изощренную решимость vendeuse[20] у Уорта[21] одеть ее в беж; Конрад демонстрирует ей блистательную пошлость французских пианистов; филигранные и глубокие познания внутреннего устройства Лувра, имеющиеся у Конрада; страстная, немужская придирчивость Конрада ко всякого рода деталям – к идеальной сбалансированности блюд, к точной форме и оттенку ее туфель, ее сумочек, ее перчаток (покупка перчаток предстояла им завтра); его великолепная щедрость в книжных магазинах (ее любимых): столько всего надо было обдумать, столько всего учесть…

Иногда она засыпала, свернувшись на диване: сейчас ее ум постоянно получал так много пищи для размышлений, что в одиночестве ее смаривал здоровый сон. Ее уже не терзали так остро сердечные муки, которые, как ей когда-то (совсем недавно) казалось, не покинут ее никогда. Вспоминать о них ее не тянуло, но она уже не ловила себя на мысли, что больше не может думать ни о чем другом. С того дня, когда она села в машину с Конрадом, она ни разу не общалась со своими родителями. Это он встретился с ее отцом за городом и с ее матерью в Лондоне и вернулся с этих собеседований загадочный и очень ласковый с ней. Они не возражают против его женитьбы на ней – вот и все, что он сказал, и она парировала, что ей почти двадцать один год. Необоснованные возражения способны оказаться куда более докучливыми, нежели имеющие законную силу, ответил он.

Что ж, они не возражали; ей не хотелось думать о них, тем более что теперь у нее было предостаточно тем для размышлений. Прошла неделя, а ее так и не покинуло ощущение, что она единственная почетная гостья на продолжительной вечеринке: их жизнь была так явно посвящена ее удовольствиям, что она не понимала, как соотносится эта неделя с остальным их супружеством. Ибо, уж конечно, так продолжаться попросту не могло – к примеру, в Лондоне. Он сказал, что будет работать, что он купил им дом – она старательно порылась в памяти в поисках других указаний на то, что казалось ей реальностью их жизни вдвоем, но ничего не нашла. По-видимому, ее дело – заниматься домом. Значит, в Лондоне она будет вносить свой вклад, перестанет быть восхищенной пешкой в этом затейливом, увлекательном, прихотливом замысле, который он готовил для нее. Она задумалась, какую работу он будет выполнять в Лондоне, и тут поняла, что он ни единым словом не обмолвился, чтобы дать ей хоть какое-то представление о своей профессии. Неслыханно, конечно, выйти за кого-то и не знать даже этого. Не просто неслыханно, а прямо-таки нелепо – и то, что он не сказал ей, и то, что она не выяснила такую элементарную подробность. «Милая Тони, – часто говаривала ее мать, – всегда настолько непрактична! Такая растяпа!» Как ей было ненавистно, когда ее звала «Тони», называла непрактичной, милой или растяпой ее мать! Почти с дрожью противоречия она принялась подсчитывать все, что знала о своем муже. Его отец был еще жив. Его мать умерла несколько лет назад. У него был брат, который выступил в роли угрюмого свидетеля при гражданской регистрации брака. Поражала его осведомленность об искусстве, о женской одежде, о винах, парфюмерии, еде. По-французски он говорил (как казалось ей) с неразборчивой беглостью. Следовательно, был обаятельным, идеальным компаньоном для жизни, которую они сейчас вели. Она смутно полагала, что он богат – они явно тратили суммы, которые казались ей невероятными; однако она помнила его слова «я трачу деньги» – недвусмысленное, веское утверждение, которое необязательно означало, что он не ограничен в тратах; более того, в его случае более вероятным было бы то, что он тратил все, что имел, и начинал заново. Но как начинал? Что он делал, чтобы заработать? Внезапно ей вспомнился ее паспорт, где в графе «Род деятельности» значилось «замужняя женщина».

Его паспорт лежал, насколько она знала, на его туалетном столике. Она взяла этот паспорт и помедлила: легкомысленные или зловещие варианты теснились у нее в голове – «агент», «дилетант», «взломщик», «деятель искусства» – на кого он похож? Но она никогда не встречала человека, который выглядел бы как он; по всей вероятности, занимался он делом, о котором она никогда не слышала. Она открыла книжечку. Он уставился на нее с фотографии – нечеткий и скрытный. «Юрист, – прочитала она раз, потом другой: – Юрист». Она закрыла паспорт и медленно вернулась на диван. Юрист! Ну и почему же это кажется настолько невероятным? Он не соответствовал ее представлениям о юристе, но были ли юристы среди ее знакомых? Только дядя, а она по своей юности еще не воспринимала родственника иначе, чем просто родственника. Дядя Саймон выглядел вылитым дядей и по случайному совпадению был юристом. Я слишком мало знаю о жизни, грустно подумала она. Переполнившись этим глубоко личным признанием (из тех, которое она не сделала бы ни при ком), она снова легла, подняв ступни выше головы, приняв позу, про которую Конрад сказал, что она выгодно подчеркивает ее восхитительные щиколотки, и попыталась вообразить жизнь жены юриста. Беда заключалась в том, что они не вели сейчас супружескую жизнь. Она не знала точно, что подразумевается под этим, но преимущественно чувствовала, что Конрад относится к ней не так, как в равной степени ответственному человеку. С этого момента ее мысли понеслись вскачь. Он был добрым, был обаятельным, но она чувствовала себя ребенком или, как в той песне, которую подруги ее матери напевали и насвистывали, размечая теннисный корт или готовя столы для бриджа, – огромной прекрасной куклой. Он умышленно не давал ей взять на себя обязанности, которые она считала полагающимися ей, или хотя бы выяснить толком, в чем эти обязанности заключаются…

В одиночестве, в отсутствие зеркального отображения, которым служит наличие другого человека, зеркала воображения порой дают изощренные искажения. К тому времени, как вернулся Конрад, она уже крепко ухватилась не за тот конец затейливой палки, которой при первом же подходящем случае была всецело готова избить сама себя.

Он вернулся в седьмом часу, несколькими минутами позднее обычного, и застал ее нервно читающей французскую газету.

Похоже, он был в настроении.

– Я заказал нам билеты.

– На что?

– На «Манон». Это хорошо?

– Да.

Он пригляделся к ней: она все еще смотрела в газету, хмурясь с сосредоточенностью, которая ни на миг не обманула его.

– Антония!

– Да?

– В чем дело, Антония? Что-нибудь случилось в мое отсутствие?

– Ровным счетом ничего.

– Ты не получала писем или чего-нибудь в этом роде?

Она отложила газету, страницы которой начинали дрожать.

– Нет. Но даже если бы и получила – я ведь в состоянии справиться с собственными письмами, правильно?

Он сел.

– Ну конечно, в состоянии. Почему бы и нет?

Между ними повисло молчание. Затем, поскольку он не подавал виду, что готов помочь ей, она воскликнула:

– Ты не воспринимаешь меня всерьез.

Возглас получился излишне резким, на ее глаза навернулись слезы.

Встряхнув головой, она увидела, что он и впрямь смеется. Смеется! В ней вспыхнул такой гнев, что она едва сумела выговорить:

– Видишь? По-твоему, это забавно! Уверяю… уверяю тебя, что…

– И в чем же ты меня уверяешь?

Теперь он улыбался – подался к ней и улыбался: она испытала мгновенную вспышку ненависти, бурной и, с омерзением ощутила она, беспричинной. Ей захотелось ударить его (как ужасно – что он так близко и что ее так и тянет сделать это!), затем она вновь увидела его отчетливо и с раздражением заметила, что у него добрые глаза.

– Я считаю, что ты должен давать мне объяснения. А не относиться ко мне как к ребенку.

– Я объясню тебе все, что ты хочешь знать.

Еще одна пауза. Она не знала, с чего начать.

– Ну, например… – Ее целью было достойное безразличие. – Ты не объяснил мне, чем намерен заняться, когда мы вернемся в Лондон, – или где мы будем жить, или еще что-нибудь, по поводу чего с моей стороны вполне разумно ждать объяснений. – С каждым словом она чувствовала себя все более несуразно неразумной.

– Да, этого я не сделал. Я не знал, что эти факты настолько важны для тебя.

– Ну разумеется, важны! Представь: кто-нибудь спросит меня, чем… чем занимается… мой муж, а я даже не знаю! Вообрази, как глупо я себя буду чувствовать!

– А если бы ты могла сказать, что он промышленный консультант или ведущий специалист по связям, ты бы…

– Но ты же юрист! – перебила она.

– А-а. И как же ты это узнала?

Она села на диван, поджав ноги.

– Я заглянула в твой паспорт, – сказала она. Вид у нее был крайне пристыженный. – За это я прошу прощения. Довольно низкий был поступок.

– И ты хотела разузнать обо мне, чтобы рассказать другим людям?

– Нет… не совсем. Я хотела знать сама. Из любопытства! – На ее лице начал проступать испуг.

– Я восхищаюсь любопытством, – сообщил он, – и ты имеешь полное право заглядывать в паспорт своего мужа.

– Мне никогда не хотелось пользоваться полными правами, – поспешно возразила она, – ты же этого не делаешь.

Он вскинул брови.

– А ты хочешь этого от меня? – Он увидел, как она метнула взгляд по сторонам: он уже заметил, что так она делает всегда, желая сбежать. – Если ты удерешь сейчас, я ничего не смогу тебе объяснить. И ты останешься по-детски неосведомленной. Только представь, что тебе по-прежнему будет нечего рассказать людям! – Но сейчас она была не в состоянии терпеть насмешки, и он продолжал: – Итак, про дом. Он стоит на самой вершине холма в Кэмпден-Хилле. И даже слишком просторен для нас, значит, нам будет комфортно. Ты любишь обставлять дома?

– Да. Только я, конечно, еще ни одного не обставила.

– Конечно. Так вот, не считая одной-двух вещей, которые оставила мне мать, сделанных из французского полированного красного дерева и конского волоса, взятых в равных пропорциях, начать нам предстоит с нуля.

– А нам это по карману?

– Как это ни удивительно, но моя мать оставила мне некоторую денежную сумму, так что да, по карману. Знаешь, деньги у нас общие, – добавил он. – Когда мы вернемся, я сделаю все необходимые распоряжения для тебя. От твоей матери тебе тоже что-нибудь достанется.

Едва упомянув о ее матери, он ощутил, как она замкнулась в себе.

Она холодно осведомилась:

– А мне надо брать у нее деньги?

– Нет, если эта мысль очень неприятна тебе. Знаешь, она хотела, чтобы у тебя они были. Она считает, что женщины должны обладать некоторой независимостью.

– Да уж, в этом она убеждена! – В этих словах было столько горечи, что он понял: она встревожилась. Внезапно она придвинулась к нему и нерешительно положила ладонь ему на руку.

– Я… не хочу быть такой женой. – Она мучительно покраснела. – Наверное, я вела себя ужасно глупо. Но ты же не этого хотел от меня, верно?

– Я не этого хотел. – Он поднялся, слыша ее краткий вздох облегчения и согласия, все еще ощущая прикосновение ее ладони. В то время он не понял, что она имела в виду.

Пока она одевалась к ужину, он в педантичных, выверенных выражениях объяснял ей, как она выглядит, и она внешне принимала эти объяснения, но из-за своей крайней взвинченности и одержимости он отмечал в ней еле заметную досаду неопределенности. Тем вечером ее красота обладала необычайным свойством, которое пока не проявилось, и он думал, что, когда расскажет ей, какой она представляется ему, она это поймет.

Они поужинали, он сводил ее на «Манон». Книгу она читала и выразила желание послушать оперу. Исполнение было ничем не примечательным, но, похоже, увлекло ее. Когда он спросил, почему, она ответила, что героиня Манон изумляла и ужасала ее. (Он, забавляясь, отметил, что она невольно пользуется лексикой, соответствующей историческому периоду и эмоциональному накалу произведения.)

Потом он предложил сходить потанцевать, но едва они устроились в жарком темном углу с шампанским, температура которого не скрывала, как он отметил, его низкосортность, она заговорила. Сказала, что наиболее интересна в Манон легкость, с которой она притягивает людей, с наибольшей вероятностью способных ускорить ее гибель. На месте де Гриё, когда она встретилась с ним, мог оказаться любой мужчина, однако это был не кто-нибудь, а именно де Гриё. А он, Конрад, считает, что такими были все? И неосознанно выбирали людей, которые выявляли их самые выраженные слабости и страхи? Мысль пугающая, но, если так, это ей многое объясняет. И она добавила как бы невзначай: «Я думала о своем отце».

И этим глубоко поразила его по той простой причине, что и он думал о своем отце. Какой абсурд, размышлял он, как посмеялся бы старина Фрейд. Как просто усложнены мы все (он думал, что подразумевает одинаковую сложность), но ее следующая реплика разочаровала его.

– Мне кажется, ты любишь своего отца и восхищаешься им. Видишь ли, я не могу восхищаться своим. С учетом обстоятельств это было бы легко, а я не могу.

– Как же ты об этом узнала?

Она повернулась к нему с легкой улыбкой, мягкой и торжествующей.

– Ты никогда не говоришь о нем. Оберегаешь его молчанием, – а потом, поскольку она была еще очень юна, испортила все впечатление, добавив: – Ведь я права, да? Ты правда очень любишь его?

– Мы здесь не для того, чтобы обсуждать наших отцов. – Он понял, что ответ получился скованным от слабости. Она тихо отозвалась:

– Мне казалось, они немного похожи.

– А наши матери – нет. – Легкий оттенок ехидства не ускользнул от нее. Она чуть покраснела.

– Полагаю, да.

– Хочешь потанцевать?

Она покачала головой, потом подняла взгляд, выясняя, не хочет ли он. Было что-то нестерпимо трогательное в ее тайном, чутком желании угодить.

– А у меня есть для тебя футляр, – вдруг сказал он. В последнее время он обнаружил, что все чаще прибегает к спасительной щедрости. Он вынул футляр из кармана и положил на стол. – Нет, я хочу, чтобы они перетекли к тебе в ладони.

– Хризолиты, – объяснил он, когда она уставилась на ожерелье из зеленых камней, накинутое ей на пальцы. – Их любили в эдвардианские времена, сейчас они не в моде, но это твой цвет.

– Как мох – или витражное стекло.

Он встревоженно смотрел на нее: ее выражение оказалось непредсказуемым – и желанным настолько, что он едва смог это вынести.

– Тебе они нравятся?

– Да… о, да. Спасибо. Но ты слишком много даешь мне.

Он промолчал.

– Они прелестны: прелестный цвет, – повторила она и медленно перелила камни обратно в футляр.

– Домой?

Она снова посмотрела на него – ни тени волнения не отразилось на ее лице.

– Если хочешь.

– Важно то, что хочешь ты, – сказал он в такси.

– Почему? Почему не вместе с тобой? Я же не инвалид и не избалованный ребенок.

– Разумеется, это не про тебя.

Она понизила голос:

– По крайней мере, мне известно, что это не про меня.

Она забилась в угол сиденья, как можно дальше от него.

– Когда мне можно научиться водить машину? – спросила она спустя долгое время, и он подивился, с каким размахом и скоростью работала ее мысль, чтобы прийти к этой явной непоследовательности.

– Зачем ты хочешь этому научиться?

– Ты же говорил, что не любишь водить, и я подумала, что это могло быть полезно. Тогда я возила бы тебя повсюду.

– Это было бы идеально. Разумеется, пришлось бы купить тебе шоферскую форму. – Ее лица он не видел, но гнев ощутил мгновенно. – Антония! – Он протянул руку, чтобы дотронуться до нее.

– Ты, похоже, твердо вознамерился сделать так, чтобы от меня не было никакой пользы!

Он ждал, не рискуя дать ответ в такой темноте.

– Это самое меньшее, что ты мог бы позволить мне сделать!

Подумав, он ответил:

– На этот счет тебе придется дать объяснения.

– Ты сделал мои объяснения невозможными! Не понимаю, как ты можешь просто желать наряжать и украшать меня, показывать мне все, что мы повидали и услышали за эту неделю, если не считаешь нужным принимать меня всерьез во всех прочих отношениях. Из-за тебя мое замужество выглядит настолько неравноценным! Я думала, мы достаточно обсудили его, чтобы все прояснить, но, очевидно, нет, совершенно недостаточно: даже сейчас по твоей милости я чувствую себя вздорной, неблагодарной, как я уже говорила, избалованным ребенком. Я не хочу все получать, ничего не отдавая, – этого уж точно никто не хочет!

– А что бы ты сочла чем-то?

– Дело не в том, что считаю я, а в том, что считаешь ты… – начала она и тут осеклась, сообразив, что они уже приехали. Он заметил, что она скрывала нетерпение, пока он расплачивался с таксистом, и потом, пока они находились на людях на отрезке пути между такси и своей квартирой. Но очутившись там, где можно было говорить что угодно, она словно не знала, что сказать. Прошлась по комнате, не позволяя ему забрать у нее плащ, и наконец пристроилась, как на насесте, на краешке дивана, взъерошенная, нервная и сердитая.

– Итак?..

Он стоял у камина, положив одну руку на полку, практически уверенный в себе, но готовый ждать.

– Почему ты женился на мне?

– Я хотел на тебе жениться.

– Но почему? Почему ты этого хотел?

Он молчал.

– Ты даже не знаешь! А может, ты думал, что знал, и убедился, что ошибался.

И на это он тоже не ответил.

– Видишь ли, я вовсе не ребенок. И не тот, кого надо просто наряжать, развлекать и кормить.

– А кто же ты, Антония?

Все, что он говорил, каждое мягкое вопросительное слово, умудрялось подчеркнуть ее гнев, спровоцировать ее безотчетную решимость закатить сцену.

– Ну вот, ты не знаешь. Ты ничего не знаешь обо мне. Не можешь ответить ни на один вопрос!

– Я могу ответить на любой вопрос. Могу точно сказать, почему я на тебе женился, и кто ты – и кем станешь. И сделаю это через минуту. Сними плащ – у тебя сережка запуталась в воротнике – и посиди спокойно.

Разумеется, он понимал, что исключает саму возможность спокойствия, подстрекает ее к опрометчивым поступкам.

– Не хочу я снимать плащ и прекрасно могу выслушать отсюда. – Она безуспешно попыталась отцепить сережку от кисейной оборки.

– Пожалуй, у меня получится лучше. – Но, прежде чем он успел подойти, она метнулась к зеркалу, чтобы отцепить сережку сама. Он тяжело вздохнул.

– Я женился на тебе, – медленно и отчетливо произнес он, – потому что ты будешь необыкновенно красивой, а для меня это означает, что на тебя будет приятно смотреть и находиться рядом, и если ты станешь моей, мне будут завидовать другие. Зная все это, я захотел тебя. Я женился на тебе, потому что ты неглупа, потому что тебе от природы присущ хороший вкус, потому что ты наделена поразительной способностью получать удовольствие, а еще потому, что если уж жениться, мне хотелось обрести хотя бы возможность приблизиться к идеалу. Ты не будешь идеальной, но степень, в которой ты не оправдаешь ожидания, окажется моей виной, а не твоей, и эта ответственность для меня желаннее любой другой. Будучи той, кто ты есть, ты также обладаешь потенциалом полного фиаско, можешь стать трагически деструктивной. Тебе потребуется известная мера защиты, чтобы этого избежать. Так что тебе посчастливилось найти того, кто принимает тебя настолько серьезно, как делаю я и как намерен делать впредь. А мне очень повезло найти ту, чьи врожденные таланты сделают предприятие в целом настолько увлекательным, найти хотя бы возможность совершенства. Как видишь, поэтому я не могу не смеяться, когда ты говоришь, что я не воспринимаю тебя всерьез.

Она стояла спиной к нему, и по ее неподвижности он понял, что она вся обратилась в слух. Теперь же, не шевельнувшись, она спросила:

– Но каких действий ты хочешь от меня? Какую… роль я должна играть во всем этом?

– Я ждал, чтобы понять, готова ли ты вообще играть хоть что-то.

Она живо обернулась, плащ соскользнул с ее плеч и беззвучно упал к ногам.

– О да! Только объясни, чего ты от меня хочешь, и я сделаю это!

Он уставился на нее так пристально, что ей стало трудно отвечать ему взглядом. После продолжительного молчания он с явным трудом произнес:

– Может быть… может быть, и сделаешь. – Его словно сковал паралич.

– Вот поэтому я и подумала, что если я научусь водить машину… – Она запнулась и осеклась, смутно уловив абсурдность противоречивых целей. Он вдруг выпалил:

– Ты была слегка навеселе, а теперь хмель выветрился. Мы выпьем еще. И к чертям машину, – добавил он, направляясь за шампанским.

– Когда ты немного пьяна, ты становишься очень резкой и опрометчивой. – Он протянул ей бокал.

– А когда напиваешься ты, что ты делаешь?

– Вообще ничего. Смотрю, как совокупность всех моих скорбей всплывает на мою поверхность. И ничего.

– Ничего, – повторила она и выпила.

– Почему мы не понимаем друг друга? – спросила она минуту погодя.

– Я тебя понимаю, – возразил он.

– О, прекрати! Откуда тебе знать? Вечно мужчинам кажется, будто они понимают женщин. Женщины хотя бы не притворяются, что понимают мужчин.

– Популярная теория наоборот. Совершенно ошибочная, разумеется. Никто никого не понимает.

– Никто не понимает всех, – поправила она, и вдруг на ее лице проступило легкое удивление.

– Тебя потрясла собственная проницательность?

– Нет… моя способность выдавать банальности.

– Вот видишь, есть же у тебя какой-то разум! – воскликнул он.

Эта реплика, которую она узнала, прозвучала из его уст настолько наивно, что она взорвалась хохотом – «мой разум!» – и шампанское выплеснулось из ее бокала.

Он сухо отозвался:

– Если ты всецело одержим чьим-то телом, трудно даже помыслить, что у него есть разум.

Она перестала смеяться и на секунду застыла. Вот теперь мы услышали бы, как упал на пол ее плащ, подумал он. И едва уловил что-то большее, чем изумление, в ее вопросе:

– А ты? Ты?..

Он прикоснулся к ней, и ему показалось, что она вздрогнула. Бережно поцеловал ее, и она не исчезла у него на глазах. На него вдруг накатило ощущение силы и радости, и он вновь поцеловал ее, чтобы сообщить об этом. Касаясь ее, он будто бы теперь создавал ее и завладевал ее ртом, плечами, руками, дрожащими у него сзади на шее, ее неистово бьющимся сердцем…

Он решил увести ее, но, прежде чем убрал плащ от ее ног, она заговорила:

– Конрад. Невероятно, но я, кажется, не в состоянии идти.

Он подхватил ее на руки.

– Ну наконец-то, наконец-то мне удалось выбить почву у тебя из-под ног.

Ночью она лежала, усталая, напряженная и неподвижная, и не спала – казалось, нет ни начала, ни конца ее разуму и телу, или же весь мир – обширный, мучительный розыгрыш: все, кроме нее, наделены неким добавочным чувством, способностью к восприятию этой загадочной и вездесущей тайны – «это секрет! Давай не скажем Антонии: она не поймет!» Она и сейчас не понимала, но до настоящего момента думала, что ее лихорадочные, почти невыносимые потребности минувшего года, эта растяжение между неизменными крайностями восторга и отчаяния ввиду присутствия или отсутствия кого-то, сводились к тайному средоточию любви. Потом решила, что ей открылся смысл множества влюбленных, известных ей из литературы: она поняла, что они люди, и точно так же осознала, что среди людей, окружающих ее, многие, несомненно, были влюбленными – любящими и возлюбленными. Далее ей казалось, что она сумела встряхнуть этот гигантский калейдоскоп эмоций и людей и составить вразумительный узор, тему, мотив или побуждение которого она поняла. А теперь вдруг оказалось, что не понимала ничего. Либо и нечего было понимать, либо ее невежество оказалось единственным в своем роде, мучительной истомой или острой болью отчужденности. «Давай не скажем Антонии: она все равно не поймет!»

С неуместной степенью усталости она жаждала забвения, но едва опасливо и неловко повернулась на бок, он привлек ее в объятия. Шок оттого, что он не спит, хотя она была уверена в обратном, сломил ее последнее сопротивление, и, когда его руки сомкнулись вокруг ее тела, слезы хлынули из ее глаз, закапали ей на грудь и ему на руки, бесшумно растворяясь в темноте между ними.

Он ничего не говорил и думал, что останется утешительно безликим, пока она не попросила:

– Можно свет?

– Он с твоей стороны. Я включу. – Он осторожно наклонился над ней, дотянулся и нажал выключатель. Она мгновенно подняла голову, глядя на него.

– Мне так жаль, что я расплакалась. – Она обвела встревоженным взглядом тускло освещенную комнату и снова остановилась на нем.

Он протянул ей платок.

– С людьми такое часто бывает. Хочешь пить?

– Воды, пожалуйста.

В ванной оставался «Эвиан». Он налил в стакан: руки так тряслись, что вода плеснулась из бутылки. Стакан он вытер банным полотенцем и потрогал правой рукой, убеждаясь, что он сухой.

Она сидела в постели и сморкалась с серьезной обстоятельностью, от которой выглядела еще моложе, хоть и казалось, что это невозможно. Он подал ей воду и постоял рядом, пока она пила.

– Не хочу допивать. Спасибо.

– Теперь ляжешь?

Она кивнула, а затем, не глядя на него, издала легкий смешок, который по замыслу должен был звучать предельно небрежно:

– Больно вообще-то немножко.

Он положил ладонь ей на голову, погладил ее.

– С людьми такое случается довольно часто.

Тогда она взглянула на него, и на миг он заметил новые ужаснувшие ее перспективы.

– С другими людьми?

Он сел рядом с ней на постель.

– Со многими. В этом нет ничего необычного. Видишь ли, это ведь только вначале – и все становится совсем другим.

– А-а… – он наблюдал, как она пытается освоиться с этой мыслью, а потом по возможности поверить в нее. Он сказал:

– Знаешь, я страшно мерзну. Можно мне вернуться в постель к тебе?

– Конечно. – Она все еще сидела, и он мягко привлек ее к себе.

– Бедная моя Антония. Так ты абсолютно ничего об этом не знала?

Она покачала головой.

– Почти ничего.

Предчувствуя, что она сейчас извинится, скажет, что сама во всем виновата, он прикрыл ее рот ладонью.

– Бедная моя Антония, это моя вина…

Но сказать, что он любит ее, он не успел: она отстранила его ладонь от рта.

– О нет! Потому что теперь я знаю, что не смогла бы – это было бы невозможно ни с кем другим!

Потом, пока она спала мирно и доверчиво в его объятиях, он лежал без сна, успокаивая небольшие порывы, мелкие вспышки желания, которые возобновлялись, потом незаметно улетучивались, как отдельные перышки из мягкой подушки, общей для них. Она лежала в его объятиях… одного желания, размышлял он, недостаточно.

Утром он проснулся поздно и увидел, что она все еще погружена в глубокий сон без сновидений – похоже, за всю ночь она ни разу не шевельнулась. Он заказал им кофе и побрился, а она все спала. Будить ее он уже побаивался, но кофе был готов, а горячий кофе – отличный повод для начала ее дня. Минуту он постоял, глядя на нее сверху вниз. Она казалась далекой – глубоко увлеченной своим сном. Он прикоснулся к ней: она мгновенно открыла глаза и снова зажмурилась.

– Антония.

Она открыла глаза.

– Кофе, Антония.

Она медленно потянулась и затихла в полной неподвижности, не сводя с него глаз. В тот момент она казалась ему немыслимо, пугающе прекрасной.

– Уже очень поздно?

– Довольно поздно. Пора пить кофе.

– Так я и думала, что поздно, – пробормотала она и села.

Она была теплая и голая, он увидел, как слегка дрогнули ее груди от холодного воздуха, пока подавал ей халат. Наливая ей кофе, он услышал:

– Конрад!

Халат свободно лег ей на плечи, она сделала быстрый вдох и подставила ему лицо.

Он поцеловал ее, и она сказала:

– Разжег меня на день – будто я камин. – И она бросила на него взгляд, полный беспокойной нежности.

– Надень в рукава, ты все еще наполовину спишь.

Но она возразила:

– О нет – теперь я вовсе не сплю.

Это был ее первый опыт любви к нему.

Темп их жизни изменился – стал менее спланированным, в меньшей степени обозначенным организованными увеселениями. Они часами медленно бродили по улицам, часами сидели снаружи у кафе, занятые, по словам Антонии, «практикой напитков» (она знакомилась с обширным репертуаром всего, что можно выпить в кафе или бистро) – это были дни неспешных открытий, внешнего изучения Парижа, но, как он однажды заметил, пока они колебались, решая, на какую улицу свернуть, «на самом деле мы – пункт назначения друг для друга», и, когда она спросила: «Разве мы еще не прибыли?» – сразу же ответил:

– В пути мы пробудем всю свою жизнь: никакого прибытия нет.

Они говорили, они молчали. У них было уединение для интимных подробностей и был досуг, чтобы скоротать время. Однажды поздно вечером они сидели в зале какого-то кафе, она пила свой первый «Перно», а он наблюдал за ней, скрывая насмешливое удивление, которое возбуждали в нем ее упорные и беспристрастные эксперименты. Она с изумленным вздохом поставила свой стакан и сказала:

– А мне он представлялся прозрачным и ярко-зеленым.

– Разочарована?

– О нет. Но теперь у меня есть два образа «Перно». – Она немного подумала и добавила: – И Парижа.

– У тебя два представления о Париже? Лучше выпей еще, а то так и не пристрастишься.

Она кивнула и продолжала:

– У меня почти всегда так – и во всем. Странно, но реальный опыт столкновения с чем-либо никогда не оказывается помехой для образа, заранее созданного воображением. Это просто означает, что таких образов становится два. Как думаешь, в девяносто лет я забуду, который из них к чему относится?

– Поживем – увидим.

– А каким ты представляла Париж? – спросил он немного погодя.

Она ненадолго задумалась.

– Все деревья бледно-зеленые и в цвету. А здания – как фрагменты одного гигантского замка. Женщины на высоких каблуках и в розовых шляпках, ухоженные домашние животные с ленточками на шее. Мужчины с бородками, довольно смуглые и бесхребетные, длинноволосые детишки в белых платьицах и черных чулках играют на аккуратно подстриженной ярко-зеленой траве. Круглые столики вынесены на улицу, и на каждом вино, плетеные корзинки из сахара со сладостями, которым приданы очертания каких-нибудь совсем других предметов. Повсюду фонтаны и пылинки в солнечных лучах. А по ночам – сотни огней на улицах, и никаких штор, и окна светятся, а на реке – пароходики и музыка на них. Люди идут в оперу с моноклями или в черных бархатках на шее. Большие черные котлы с простой водой, морковкой и так далее в них, но пахнет вкусно, сливочное масло в виде лебедей и роз. И конечно, духи в нарядных коробочках, и люди, целыми днями выбирающие самое красивое пресс-папье… – Она помолчала и закончила: – Конечно, раньше я здесь никогда не бывала.

Он смотрел на нее с таким серьезным чувством, что она отважилась.

– Чего я совсем не могу вообразить, – наконец сказала она, – так это нашу жизнь в Лондоне – с твоей работой и так далее.

– Давай-ка разберемся с этим побыстрее. Что ты хочешь знать?

– Ну… какой именно ты юрист?

– Специалист по корпоративному праву – это очень прибыльная и интересная отрасль. У меня есть деловой партнер. Тебе не придется быть любезной с ним – он, вне всяких сомнений, самый нудный человек, какого я только встречал в жизни, но в своем деле он превосходен. Тебе не понадобится способствовать моей карьере с воодушевлением, какого ждут от жен, – я нисколько не предан ей и не желаю, чтобы она пересекалась с нашей жизнью.

– А я думала, все хорошие юристы серьезно относятся к своему делу!

– Вероятно, я очень плохой юрист. Поистине угроза для общества. И если откроется, что я таков, придется мне подыскивать себе новое занятие, верно?

Она смотрела на него во все глаза, озадаченная настораживающим сочетанием фарса и правды.

Он взял ее за руку.

– Первая твоя забота, дорогая моя, – наш дом.

После возвращения в Лондон он показал ей их дом. Когда она увидела его впервые, там было пусто и очень грязно, и во время их визита разразилась гроза. Они прибыли, пока дом был еще полон пыльного солнечного света, который вежливо взлетал оттуда, где лежал на полу и подоконниках, а затем повисал и золотился в воздухе, пока они не переходили в другую комнату. Но, прежде чем она успела увидеть весь дом, небо начало темнеть, приобретать сходство со всеми романтическими изображениями бури, цветущие деревья в сквере закачались, их листья вдруг исказились в панических порывах ветра, и это крещендо продолжалось до тех пор, пока в тучах не грохнуло первый раз. Грохнуло – и хлынул неумолимый дождь. Она обернулась к мужу, он положил ладонь на ее руку.

– Испугалась?

Она кивнула. Так же внезапно, как началась гроза, ей захотелось улечься в его объятиях, оказаться полностью окруженной им. Этому желанию была присуща настолько яростная целеустремленность, что она слепо прильнула к нему и прижималась, пока он не обнял ее.

– Нет, не испуг, – произнес он, и, перед тем как она его поцеловала, ей едва хватило времени, чтобы уловить в этих словах насмешку.

Немного погодя он произнес:

– Какая досадная ошибка – взять дом совершенно без мебели.

Она не ответила. Не хватило сил.

– Пойдем?

Она перевела взгляд на окна, в которые бился дождь.

– М-да, придется нам помокнуть. Ты не против?..

Она покачала головой, и они начали спускаться по крутой темной лестнице.

Он сказал:

– Не следует говорить мне, что испугалась, если на самом деле нет, а то я не поверю, когда тебе на самом деле будет страшно.

Не дождавшись ответа, он положил ладонь ей на плечо.

– Антония! – Он ощутил ее дрожь. Она быстро бросила на него взгляд и отвернулась.

– Не буду.

– Приедем еще раз завтра?

– Да.

Как только они захлопнули дверь, громыхнуло прямо у них над головой. Она так побелела, что он вновь решил, что ей стало страшно – или как минимум очень неприятно.

– Держись за руку, и бегом вниз с холма.

Она взяла его за руку, опять взглянула на него с каким-то удивлением и еле слышно выговорила: «Я люблю тебя». Ее так потрясла неистовость этого открытия, что казалось бесполезным добавлять что-либо еще. Она отпустила его руку, и они каждый сам по себе быстро побежали вниз с холма к Холленд-Парку.

Они остановились в маленьком отеле в Кенсингтоне. Большинство постояльцев называли его тихим, и это означало сочетание атмосферы напряженного дискомфорта со скверной кормежкой и явно непрекращающейся скукой персонала и гостей. В нем слабо попахивало кексом «Мадера».

– Контраст, дорогая моя. Он поможет нам сосредоточить все внимание друг на друге и на нашем доме. И разумеется, для остальных мы послужим приятным разнообразием, – заключил он.

Это было вчера, а сегодня она уже предвкушала возвращение в их комнаты, отделанные в оттенках смальты и грязи, – предвкушала с удовольствием, которое в такси приблизилось к экстазу.

– Тебе непременно надо принять горячую ванну, – сказал он, и она заметила, что они промокли насквозь.

– Нам обоим.

– Хорошо. А потом – самый большой архичай.

Как выяснилось, в отеле подавали чай трех степеней изысканности, и независимо от размера к нему приносили по паре всего, что они заказывали к чаю.

К тому времени как они прибыли на место и расплатились за такси, ее зазнобило, но, несмотря на то что волосы облепили голову и мелкая ледяная дрожь пронизывала тело, возникая в горле, запястьях или щиколотках, все перекрыла радостная уверенность – легкость и восторг.

Они вбежали с дождя в теплое и коричневое полуденное оцепенение Чайной комнаты, и, пока он забирал ключи и заказывал чай в номер, ей досталась обойма сосредоточенных на них любопытных взглядов особ в унылых кардиганах. На лестнице она рассмеялась и сказала:

– Животных вечно кормят на полчаса раньше, чем ожидается. В Чайной были две ламы.

– Ламы все съедят. Булочки к чаю, суперобложки, бумажные платочки.

– Салфетки! У них по краям колокольчики.

В гостиной их номера было темно и холодно.

– Ну вот. Сейчас задернем все шторы, включим все лампы и разожжем камины. Я сам. А ты избавься от этого нелепого пальто.

Но, когда несколько минут спустя он зашел к ней в спальню, она стояла все на том же месте, где он ее оставил, и с легким вздохом – и чувственным, и отчаянным – бросилась к нему в объятия…

После этого ему не составило труда отговорить ее носить скромные и благоразумные ночные рубашки.

– Чтоб больше никаких шерстяных тканей на тебе рядом с моей кожей.

В последующие недели, оставшиеся до переезда в Кэмпден-Хилл, он сосредоточенно занимался домом, а она – им. С ним она проводила почти все дни, а когда на несколько часов оставалась одна (и без него казалась себе одинокой), со странной сдержанностью думала о Конраде, о своей любви к нему и о любви. В любви она, как во сне, падала, пролетая неопределенное расстояние, – с высот, где едва могла дышать, до великолепно теплого воздуха близости и ласки и дальше, до земли, населенной одним только Конрадом. Смотрясь в воду или в стекло, она воспринимала собственный облик как Конрадов и продолжала падение, тонула в составном отражении. Оказалось, удовольствие любить не растворило ее представления в его собственной неясной амальгаме; не приглушило оно и частную деятельность ее разума (единственное утешение, к которому она прибегала до любви к нему); но она обнаружила, что напряжение ее жизни обострилось, ум стал живее, суждения – более удачными, а ее способность выражать то, что она думала, чувствовала, видела и слышала, усилилась благодаря новой страстной привязанности. Ее чувства будто бы зависли на уровне, в сущности, определенном им, точно так же, как ее выбор цветов или мебели для их дома делался в его ключе, но на этом уровне и в этом ключе все исходило от нее.

Дни уходили на то, чтобы выбирать и покупать, отдавать вещи в починку, чистку, перекраску, восстановление, смену обивки, штопку или переделку; чтобы торопить трубочистов, водопроводчиков, строителей, маляров и всевозможные агентства найма прислуги. Вечером они мылись, переодевались и удирали из отеля в театр, кино или ресторан. Он ни с кем не знакомил ее, и, если бы не приветствовал изредка кивком или поднятой особым образом рукой кого-то, находящегося в другом углу зала или фойе, ей бы и в голову не пришло, что им встречаются знакомые. Она была всецело поглощена им и домом. В конце каждого дня она чувствовала себя усталой физически, но счастливой настолько, что даже утомление обладало новым свойством восхитительного довольства.

Они решили меблировать только гостиную, столовую и спальню, оставив верхний этаж дома нетронутым. Их столовая стала зеленой, гостиная – белой с желтым, а спальня (она хотела бумажные обои, но ее незаметно переупрямили) – цвета венецианского кармина с белой мебелью. Трижды она вынесла устрашающий ритуал собеседования с прислугой, и безуспешно, а перед самой четвертой попыткой осипла.

– Не знал, что это тебе настолько неприятно, – сказал он. – Я сам.

Она уставилась на него недоуменно и благодарно.

– Нанял, – объявил он, вернувшись. – Но не ту, которую прислали. Та оказалась очередной худосочной потаскушкой с косоглазием.

– А кого же ты тогда нанял?

– Симпатичную, молодую и кругленькую. Она говорит, что умеет готовить, и выглядит способной и прижимистой.

– Где ты ее нашел?

– Она выходила из агентства, направлялась на собеседование к кому-то. Ее зовут Дороти, – добавил он.

– Дороти, а дальше как?

– Не имею ни малейшего понятия. Придется нам дождаться, когда кто-нибудь пришлет ей письмо.

Однажды он без предупреждения повез ее знакомиться с его отцом, который жил на небольшой вилле в Мэйда-Вейле, неподалеку от канала.

– А он знает, что мы едем к нему?

– Нет, он недолюбливает планы.

– Откуда же ты знаешь, что он дома?

– В дневное время он всегда читает.

Она заметила, что он едва сдерживает раздражение. В дверь он позвонил так, что посыпалась штукатурка. В тот раз она впервые увидела его нервозность. Прежде чем утих хилый перезвон, послышались тяжелые неровные шаги и за матовой стеклянной панелью двери возникла темная сутулая фигура. Она коснулась руки мужа.

– Твой отец?

– Нет-нет. Джордж. Добрый день, Джордж. Мой отец дома?

– О да, мистер Конрад, а как же.

– Это моя жена.

Джордж запер дверь и демонстративно повернулся к ней. Она протянула руку.

– Здравствуйте, как поживаете?

С сомнением взглянув на протянутую руку, он пожал ее.

– Здравствуйте, а вы?

Обычному приветствию он исхитрился придать оттенок нерешительного возражения. Заметив, что Конрад беспокойно отходит от нее, она последовала за ним.

Отец Конрада лежал в огромном плетеном садовом кресле на кованой чугунной веранде – такой маленькой, что кресло занимало ее целиком. Хозяин виллы был чуть ли не до подбородка укрыт пледом в турецких огурцах и читал маленькую, но как ей показалось, необыкновенно тяжелую книгу – от усилий его руки так тряслись, что она удивилась, как ему удается читать.

Книгу он отложил и поднял глаза на гостей сразу же, как только они возникли в высоких узких проемах застекленных дверей: быстро метнул в сына странный, почти фотографический взгляд, будто запечатлел его с короткой выдержкой, затем медленно посмотрел на нее – его глаза, заметила она, были такими же чистыми и недвусмысленно пытливыми, как у ребенка.

– Мадам, вы начисто лишили меня дара речи. Увы, я по причинам, не имеющим отношения к разговору, прикован к месту.

Она ничего не ответила: на нее накатила необъяснимая робость, боязнь сдвинуться с места и заговорить (в любом случае сдвинуться вперед было невозможно).

– Триптих, Конрад, вне всяких сомнений, но перенеси же меня в дом и вели старому лентяю подать нам чаю.

Джордж немедленно появился из сумрачной комнаты, и она отступила в нее, пока мужчины вдвоем вносили кресло в дом.

– Итак, нравится ли вам Конрад? – спросил его отец, но спросил с невинным ехидством того рода, которое скорее умилило, нежели задело.

– Очень. – Она подняла взгляд, заметила усиливающийся проблеск, прежде чем он повернулся к Конраду и заметил:

– Думаю, это признак хорошего вкуса – чуточку изощренного, пожалуй. Неимоверно жаль – если вспомнить, как часто приходится делать выбор в связи со всевозможными пустяками, – что приходится мириться с таким бессилием в отношении уже имеющихся сыновей. Как вам известно, дочерей у меня нет, и, полагаю, вы не ждете от меня какой-нибудь тошнотворной недосентиментальщины вроде «теперь я обрел одну». Однако я рад видеть вас – как, в сущности, был бы рад любой. Ваше дивное явление привело меня в восторг.

Его голос был очень похож на Конрадов, как она заметила, – мягкий, с несколько педантично отчетливым выговором, но его речь лилась ровно, без усилий: необычное явление, как ей казалось, для человека его лет (выглядел он определенно глубоким стариком).

– На вашей свадьбе я не присутствовал по той причине, что больше уже никуда не выхожу: обеспечение моей мобильности в настоящее время является делом настолько тяжким и сложным, что я больше не чувствую ее достойной таких усилий. Холмы ныне продолжают зеленеть слишком долго, чтобы поддерживать во мне интерес к их метаморфозам. А Джордж… – Он повысил голос, когда трясущийся Джордж появился в комнате с гигантским подносом чайной посуды. – Джордж всегда был человеком бездействия – существом, разум которого нетверд, а тело непостижимо немощно.

– Да вот только не я просиживаю целыми днями в кресле с книжками.

– Он еще и глух, – печально заключил мистер Флеминг.

– Оба мы уже не те, что прежде. – Она увидела, с какой заботой Джордж поправляет плед в огурцах трясущимися руками. – Как бы вы не надорвались в один прекрасный день, высмеивая меня. А все как с гуся вода… мне разлить?

– Мадам разольет, – быстро отозвался мистер Флеминг.

– Ему полчашки, а то живо – хлюп-хлюп – все на плед выплещет. – Джордж вдруг ехидно усмехнулся, показывая ряд пугающих алюминиевых зубов, и довольный, что последнее слово осталось за ним, заковылял прочь из комнаты.

Она перевела взгляд на обоих мужчин: на нетипично молчаливого Конрада, раскинувшегося в своем кресле, на его отца, со слабой улыбкой уставившегося на свои неудержимо дрожащие ладони.

– Антония. – Конрад указал на поднос.

Она нерешительно осведомилась:

– Вам в самом деле полчашки?

– О да. Он совершенно прав: с тех пор как со мной случился последний удар, в любой полной чашке я сразу же создаю бурю. Почему вас назвали Антонией? Видимо, ваши родители ждали мальчика.

– Да. – Она протянула ему чашку, но Конрад перехватил ее. Мистер Флеминг мягко продолжал:

– Должно быть, вы стали для них самым прекрасным потрясением.

Она увидела, как Конрад накрывает тумбочку, выдвинутую неизвестно откуда; пока он ставил чашку, старик смотрел на него с внезапной и щемящей благодарностью. И уловила, как Конрад так же внезапно отстранился – с настолько яростным неприятием, что она думала, он непременно скажет что-нибудь или выразит свои чувства жестом, но увидела, что он не сделал ни того, ни другого. Застыв от беспокойства, она держалась на гребне ситуации, которой не понимала, пока не ощутила, как руку обжигает чайник и не услышала неожиданно безмятежный голос мистера Флеминга:

– …С ежевичным джемом. Я буду только один, так что хотелось бы, чтобы он был намазан поделикатнее.

Управляться с едой и питьем ему было мучительно трудно, но он держался с учтивой беззаботностью, говорил без умолку, но далеко не все, что приходило ему в голову, – его разум казался устроенным и упакованным так причудливо, что она просто представить себе не могла, что там найдется место для какой-либо случайной мысли, – а высвобождая из пространства своего воображения облако идей, порхавших по неряшливой, загроможденной мебелью комнате подобно экзотическим птицам. Он ни о чем не расспрашивал, но она опомниться не успела, как принялась рассказывать ему о Париже и обнаружила при этом, что рассказывает также Конраду и что подтекст ее воспоминаний и ее восторг доставляют ему удовольствие. Флеминг слушал внимательно, Конрад – казалось, более непринужденно, и ее переполнило благодарное облегчение оттого, что она поддалась обаянию и, видимо, сама проявила его. Наконец, дойдя в своем рассказе до их нового дома, она запнулась, вдруг сообразив, что говорит слишком долго, и спросила мистера Флеминга, приедет ли он к ним в гости.

– А, это можно. – И, повернувшись к сыну, он заметил: – Эти дома наверняка довольно просторны. Ты намерен жить на широкую ногу или просто готовишься к появлению целой толпы здоровых и умных маленьких сенсуалистов?

Конрад пожал плечами, но она заметила, насколько его лицо приблизилось к состоянию отсутствия какого бы то ни было выражения, и на миг испугалась, однако мистер Флеминг, который не мог этого не видеть, продолжал:

– К сожалению, Конрад не любит детей. Боюсь, это естественное следствие лет, проведенных с Джозефом, – и право же, его трудно винить. Как и меня. Несомненно, Джозеф стал бы достойным сыном кому-нибудь другому и даже, в сущности, прекрасным братом, но с первых же мгновений его жизни мне стало ясно, что невозможность выбирать детей в случае Джозефа чревата катастрофой. Вам известно, что все младенцы обладают бесспорным достоинством, позволяющим им выжить, несмотря на все выпадающие на их долю унизительные обстоятельства? Джозеф единственный из всех младенцев, которых я повидал, не был наделен этим достоинством. Теперь, конечно, напыщенности в нем хватает, притом без всяких обстоятельств. Но в целом, возможно, мне все-таки посчастливилось, в отличие от большинства родителей.

К концу этой речи он обратил ласковый взгляд на сына: она увидела, как его лицо – лицо старшего родственника Конрада – стало замкнутым, как у Конрада, вплоть до безжизненности, которая на миг превратила их в близнецов.

Разлом молчания, подобно любым жутким паузам, подошел к концу – возможно, в действительности почти сразу, но ей с перепугу и в состоянии взбудораженного неведения он показался более продолжительным, чем она могла выдержать. За это время Конрад поднялся и прошел к камину, его отец сражался с остатками своего чая, а она сидела, и ее мысли метались от одной глухой стены к другой. (Дети? Но с какой стати он так разгорячился по их поводу?)

– Я хочу преподнести Антонии подарок. Конрад, этот предмет, кажется, находится справа от зеркала, с краю.

Молчание было нарушено. Конрад взял указанный предмет и подал ей.

– Подарок от моего отца.

Это был снежный шар. Ей вдруг вспомнилось, что в детстве у нее был похожий, и, когда он пропал, она какое-то время гадала, куда он делся. В ее шаре был домик с соломенной крышей и две сосны, а в этом – маяк на скалистом мысу, окруженный бушующими волнами.

– Надо встряхнуть его, – подсказал мистер Флеминг, и она чувствовала на себе его внимательный взгляд, пока встряхивала шар, чтобы в нем взвихрилась негустая метель. Шар она держала так, чтобы было видно мистеру Флемингу. Он смотрел на него, пока метель не улеглась, потом пробормотал:

– Лучшая иллюстрация к отпусканию хлеба по водам[22]. Хотите взять его?

– Да, если можно. Когда-то у меня был шар, но я его потеряла, – сказала она, чтобы подкрепить его желание сделать ей подарок.

– Что ж, не потеряйте этот. У меня часто возникают опасения, что их вообще перестанут выпускать.

– Не потеряю. Спасибо вам большое.

– В теперешние времена мне почти нечего отдать, – сказал он, и его лицо вдруг заметно опечалилось. Потом он приподнялся в кресле. – Он часто приходит проведать меня – вы ведь не против, правда? – Этот вопрос он задал с капризной раздражительностью: черт бы ее побрал, пусть только попытается остановить его сына, но вместе с тем он надеялся, что таких попыток она не предпримет.

Она отозвалась:

– Конечно нет. Мне было бы неприятно, если бы он не пользовался такой возможностью. – И задумалась, означает ли это что-нибудь для него. Но мистер Флеминг снова откинулся в своем кресле и забормотал:

– Представьте, каждые два дня. Я читаю и обдумываю прочитанное, чтобы потом рассказывать ему все то, чего он, вероятно, не желает знать. – Он поднял глаза. – По крайней мере, он не мешает мне выполнять функцию, которую я сам себе придумал. Распорядись своей жизнью так, чтобы собственно жизнь заняла у тебя больше времени, чем умирание, – вот в чем вся суть.

Конрад кивнул ей, она поднялась.

– Можно мне тоже снова прийти навестить вас?

– Дорогая моя, я буду безутешен, если вы этого не сделаете. – Он протянул дрожащую руку, и она думала, что должна пожать ее, но тут поняла, что он пытается на что-то указать.

– Вон та картина. Хочу нагрузить вас дарами. Пойдите и снимите ее.

Картина была небольшая, вертикальная, не похожая ни на одну виденную ею прежде. На ней в обширный бледный столб дыма, тянущегося вверх, вплетались четыре фигуры. Самая верхняя и нижняя изображали, видимо, святых духов, каждый из которых держал за руку маленького ребенка, но дети были разлучены – они тянули руки друг к другу, на их лицах читалась боль разлуки – а духи, один исполненный непреклонной безмятежности. другой – столь же непреклонной злобы, мягким и безмолвным движением, казалось, увлекали одного ребенка вверх, другого вниз. Все краски были подчинены причудливому замыслу и резкому контрасту четырех лиц. В этот момент ее внимание отвлек голос мистера Флеминга:

– Это доска размером восемнадцать на десять дюймов, роспись темперой выполнена Уильямом Блейком. Я хочу, чтобы она принадлежала вам.

– Тем самым, который писал стихи?

– Тем самым, который писал стихи.

Она быстро перевела взгляд с Конрада на его отца.

– О, спасибо вам! Это моя первая картина, раньше мне их никогда не дарили.

– И последняя, которую дарю я.

– Нам обоим? – Почему-то ей казалось, что Конрад сторонится этого подарка.

– Нет-нет. Я никогда не предназначаю подарок более чем одному человеку. Распылите акт дарения таким образом, и он наполнится духом гражданственности, как правило, вульгарным и черствым.

– Ясно. – Она задумалась – радостно и вместе с тем тревожно, что ей подарили такую картину и что Конрад явно не желал, чтобы она ее получила.

– Как и люди, она может иметь множество толкований.

Не задумываясь, она ответила вслух:

– И одного никогда не будет хватать.

Он вскинул брови.

– Одного человека?

– Я имела в виду одно толкование. – Она снова взглянула на Конрада, но не получила отклика.

– А теперь идите.

Она положила картину на свой стул и шагнула к нему, думая взять его за руку.

– До свидания. Благодарю вас за оба подарка.

Но это он взял ее руку в обе свои, так что его дрожь она ощущала и ладонью, и ее тыльной стороной.

– Любопытно: однажды я думал, что женат на вас. Мне понадобилось столько времени, чтобы понять, что это не так. – Во время краткой паузы он всматривался в нее проницательно и ласково, потом добавил: – Видите ли, я всегда знал, чего лишен. – Он слегка пожал ей руку. – Вот почему я подарил вам свою картину. Ступайте.

Они вышли из дома, и снежный шар она не забыла.

В такси она нарушила их молчание:

– Мне правда понравился твой отец.

Он любезно ответил:

– И как ты заметила, ты понравилась ему.

За минуты, прошедшие после этих реплик, она успела понять, что они лишь сломали корку молчания и что это неловкое молчание изобилует невысказанными словами. И удивилась, как могла не замечать эти до боли знакомые вещи раньше.

– Ничего я не понимаю, – сказала она вслух.

– Что именно ты хочешь понять?

Она повернулась к нему.

– Вряд ли ты мне сможешь объяснить. – Она заметила, как он отреагировал на ее удивление мимолетной насмешкой, а потом, когда она добавила: «Мне придется разобраться самой», его лицо вновь затуманилось, скрылось под этой новой инертностью, которой она не понимала.

После длинной паузы он спросил:

– Значит, ты намерена иметь много детей?

Этот вопрос, жесткий и отрешенный, предупредил, что она подошла вплотную к самому краю, но она не знала, насколько близко или как это опасно, и, чтобы попробовать почву, спросила:

– Тебе не нравится эта картина? Почему ты сердишься?

Не взглянув на подарок, он ответил:

– Картина хорошая. Она мне отвратительна. Отвратительна, – повторил он, словно заканчивая разговор.

– Но, Конрад, почему?

Он молчал.

– Ты не ответил на мой вопрос.

На этот раз его взгляд, обращенный на нее, был неприкрыто враждебным.

– А ты не ответила на мой.

Она вдруг заметила, что такси с трудом взбирается на крутой холм к их дому. В тот же момент он объявил: «Мы переезжаем сегодня. Сюрприз для тебя», и ей показалось, что сердце сейчас выскочит из горла.

Они остановились, она наклонилась за картиной, которую поставила на пол машины, прислонив к сиденьям.

– Дай мне шар, – сказал он, забрал его и легонько встряхнул. – Вот он мне нравится. Такой подарок для тебя я всячески одобряю.

Тон, которым это было сказано, разозлил ее, и она парировала:

– Да: потому что он годится для ребенка! И перевезли меня сюда, тоже как ребенка. А я не желаю подобных детских сюрпризов.

И она мгновенно ощутила, каким убийственным движением разошлись его пальцы на ее запястье, уже думала, что он выпалит что-нибудь сгоряча, что в пылу у него вырвется что-нибудь оскорбительное, но он промолчал, а когда отпустил ее запястье, она вдруг испугалась того, чего он не сказал.

В дом они вошли молча, он направился наверх, в гостиную. Все было в полном порядке, даже желтофиоли в вазе придавали завершающий штрих атмосфере своим бархатистым ароматом. Она в нерешительности застыла посреди комнаты.

– Наши вещи еще не распакованы, – сказал он. – Я думал, мы могли бы заняться ими сейчас, до ужина.

Она послушно повернулась к двери. Комнату она не ощущала своей. Контраст между его пальцами на ее запястье и его нынешним голосом вновь напугал ее, и впервые в его присутствии ей стало одиноко, как без него.

– Спущусь поищу чего-нибудь выпить.

Она кивнула, не сумев придумать ничего в ответ.

Их багаж был аккуратно составлен посреди спальни, а она, изысканная и благопристойная, казалось, с высокомерным отчуждением ждала попыток учинить в ней беспорядок. Несмотря на то что она вместе с Конрадом выбирала, как будет выглядеть спальня, законченный облик сейчас неприятно поразил ее: белый ковер, красные стены, даже простая, покрытая белой краской мебель смотрелись невыносимо надуманно; белые муслиновые шторы на открытых окнах с подъемными рамами словно выгибали спины с утонченным безразличием; гладкое покрывало на кровати придавало ей сценический вид. В камине на аккуратно расстеленной чистой бумаге были сложены веточки и мелкие кусочки угля – разжечь его, казалось ей, означало бы подвергнуть насилию его элегантность. Ей вспомнились переезды в дом ее детства в Суссексе – неразбериха, первая трапеза в кухне в окружении чемоданов и утвари, разбросанных по всему полу, коптящая керосиновая лампа, прилепленные к блюдцам свечки, которые надо было забирать с собой в недообставленные комнаты, чувство приключения, которое наполняло ее в первую проведенную там ночь – она спала на диване, в старом армейском спальном мешке, принадлежавшем отцу. А утром они варили яйца вкрутую в чайнике, потому что кастрюли еще не распаковали, и воду надо было накачивать вручную из колодца возле кухонной двери. Эти первые дни ей нравились больше, чем все проведенное там время.

Теперь же этот дом был ее домом, ее гнездом. Может, я буду жить здесь всегда, подумала она, и ее вдруг охватила нелепая тоска по кенсингтонскому отелю и их номеру в оттенках грязи. Теперь придется жить здесь: я же замужем. Придется жить в этом доме с ним, даже теперь, когда я его не понимаю и некого спросить. «Какая река самая длинная в мире, мисс Доусон?» – «Амазонка, детка». Но она уже не ребенок. Она доросла с этих сухих фактов до вопросов о нравственной ценности таких людей, как Наполеон и Генрих VIII – задач, решение которых, как она уже давно убедилась, зависело от этических взглядов сначала мисс Доусон, потом ее собственных. Ранние открытия разных точек зрения тревожили, но вместе с тем пленяли ее. Люди не похожи один на другого, их различия глубоко и восхитительно укоренены под их физической внешностью. Но теперь уже нельзя убежать куда-нибудь и затеять игру в возможные душевные состояния Наполеона. Она уже не играет и уж точно не может убежать. Ей предстояло распаковать всю одежду, которую он ей надарил, а она только стояла и смотрела на чемоданы, не прикасаясь к ним. Потом поняла, что в них нет ничего, что принадлежало ей до замужества. Внезапно она показалась самой себе совершенно неприкаянной – как ребенок, которого отправили к кому-то пожить и у которого нет даже билета как средства спасения. Он злился на нее, она не знала, почему, не понимала даже, почему его гнев так пугает ее, но не могла ни избежать его, ни оставить без внимания. «Если сомневаешься в чем-нибудь, детка, спроси у меня». Милая мисс Доусон, неопределенность она не считала необходимой. Может, так и есть. Может, ей надо лишь спросить у Конрада, почему одной мысли о детях хватило, чтобы отогнать его на такое расстояние враждебности… Значит ли это, что у них никогда не будет детей? Она решительнейшим образом не желала думать об этом – и знала, что именно по этой причине не ответила на его вопрос в такси. Ведь это же явно то, что должно просто произойти – под этим она подразумевала, что он все устроит, – но нет, нет: ссора из-за каких-то в конечном итоге потенциальных потребностей? Он спровоцировал конфликт; она не знала, почему, и, не зная, считала, что ничего не понимает.

Услышав, что он идет вверх по лестнице, она опять взглянула на их багаж с парижскими ярлычками. В нем, казалось, был собран весь ее опыт общения с Конрадом, и она с вызовом прибавила этот опыт к смелости и повернулась лицом к двери.

Он внес в комнату поднос с бутылками, улыбаясь – не ей, а скорее, в качестве составляющей общего облика. Впервые с тех пор, как они поженились, ей нестерпимо захотелось курить.

– Что-то дела у тебя не двигаются. – Он поставил поднос на ее пустой туалетный столик.

Она пожала плечами.

– Мне хотелось сначала выпить. Предстоит довольно масштабная задача – разве нет?

Она почувствовала, как резко он обернулся, чтобы взглянуть на нее: по крайней мере, подумала она в приливе самомнения, ни один из ее поступков не ускользает от него.

– Ты же знаешь, в некоторых просто книги. Их можно оставить. – Он говорил буднично, почти примирительно, и все же в голосе слышалось что-то не то.

Она отошла к окну, засмотрелась на сквер. Во всем доме не было ни единой сигареты, и, как бы абсурдно это ни выглядело, она не могла выйти, чтобы купить их.

– О чем задумалась?

Она сухо отозвалась:

– Жду свой стакан.

Он не имеет права, внутренне возмущалась она, допытываться, о чем она думает, но, пока он протягивал ей стакан, она услышала, как спрашивает его:

– Наверное, сигарет здесь нет нигде?

Он сразу же достал из кармана пиджака ее маленький серебряный портсигар и отдал ей.

– А я и не знала, что он у тебя!

– И пробыл у меня все это время. Ты прекрасно обходилась без него.

Она ответила честно:

– Это было нетрудно. Мне не хотелось курить.

– До настоящего момента.

Он не предложил ей спички, и она огляделась по сторонам.

– Вон там, – сказал он, но не сдвинулся с места.

Со стаканом в руке она подошла к камину и взяла с него коробку спичек. Неясное ощущение, что ею «управляют», снова поразило и унизило ее: ей снова казалось, что он загнал ее в угол – на этот раз из-за пустячной привычки курить, которую он объявил вредной для ее органов вкуса и несоответствующей особенностям ее личности. За такое краткое время он так переделал ее, что она пребывала в растерянности и панике, едва узнавая саму себя. В ее дрожащих пальцах первая спичка сломалась при попытке чиркнуть ею, и она вдруг нестерпимо застеснялась существа, которое он из нее сделал и которое боится и стыдится закурить.

– Я оставила подаренную картину внизу. Хочу ее повесить.

Он подошел к табурету перед ее туалетным столиком и сел. И не сказал ни слова.

– Хочу повесить ее здесь. В этой комнате нет картин. Стены выглядят невыносимо голыми. – Неудачно подобранные для описания комнаты слова еще сильнее рассердили ее, она повторила: – Я оставила картину внизу.

– Если ты хочешь, чтобы здесь висела картина, я подарю ее тебе.

– Одну мне уже подарили. Я не хочу, чтобы картину мне дарил ты, – хочу повесить Блейка.

Он крутанулся на табурете и очутился лицом к ней. Затем не спеша, с расстановкой произнес:

– Эту картину я убрал. Я не желаю, чтобы она висела в моем доме. Как я уже сказал, она мне отвратительна.

– А я думала, этот дом еще и мой!

– А тебе не кажется, что нам следовало бы прийти к согласию по такому важному вопросу, как картина?

– К согласию с тобой? Я понимаю, что ты имеешь в виду. Теперь-то я вижу, что дом этот останется твоим, и мне придется жить здесь, и я…

Он преспокойно перебил:

– Это мой дом, а ты – моя жена.

Но, несмотря на его внешнюю учтивость, она поняла, что он зол и что этот разговор задевает его не на шутку.

– То есть я твоя собственность, и все, что принадлежит мне, на самом деле твое!

– Юридические аспекты этого положения уже не те, что прежде. И я не готов продолжать это обсуждение. Сожалею, что мне не нравится твоя картина, но мое отношение к ней изменить невозможно, поэтому я не стану вешать ее в этом доме.

Короткая пауза. Потом она сказала:

– В таком случае будет лучше вернуть ее твоему отцу, и ты сможешь объяснить ему причины.

Но ответ последовал немедленно:

– Этого делать нельзя! Он обидится, его чувства будут ранены, я этого не допущу.

Она круто обернулась к нему, чтобы воскликнуть: «Его чувства!» – но его лицо с выражением глубокого смирения и решимости остановило ее: она промолчала, и в последовавшей тишине ее гнев с трудом, нехотя рассеялся.

Попытавшись открыть свой кофр, она обнаружила, что тот заперт, и Конрад со своего места бросил ей связку ключей. Она думала, что эта сцена, или ссора, или какие там еще существуют безрадостные названия, закончилась, но по этому жесту сразу поняла, что нет. Едва она открыла кофр, он заговорил:

– В такси я задал тебе вопрос: ты не ответила.

– Конрад, не лучше ли было бы сейчас распаковаться, а поговорить потом?

– Почему?

– Ладно, давай сейчас. – Она села на пятки, у нее опять заколотилось сердце. Она слабо выговорила: – Вообще-то я даже не помню, о чем ты меня спросил. – И сразу поняла, что он ей не поверил.

– Я спросил, намерена ли ты иметь много детей.

– А разве это намерение из тех, которые я могла бы взять и осуществить сама по себе?

– Ты опять уклоняешься от вопроса. Почему нельзя просто сказать честно?

– Если честно, я вообще всерьез об этом не думала. Да, пожалуй. Не очень много, но я, кажется, всегда считала, что у меня должно быть несколько детей.

– И тебе даже в голову не пришло хотя бы заикнуться об этом раньше?

– Говорю же, я об этом не задумывалась. Разговор завел ты. По-видимому, именно тебя беспокоят дети. Так почему же о них не заговорил раньше ты?

Спички она оставила у камина, поэтому пришлось с некоторым трудом подниматься на ноги. Пока она чиркала спичкой, он спросил:

– Стало быть, ты считаешь, что без детей не сможешь «самореализоваться», что бы это ни значило?

Она бросила спичку в красивый камин.

– О, довольно этих… язвительных вопросов! Говорю тебе, я не знаю! Почему вдруг это стало так важно? Или у нас будут дети, или у нас их не будет. То есть… – Она почувствовала, как краска заливает ей лицо. – То есть если мы решим иметь их, разумеется.

– Вот именно. Если мы решим.

Она нетвердой походкой вернулась на свое место на полу.

– И что же? Неужели нельзя решить это попозже?

– Ты поняла меня совершенно превратно. Я говорю о принципе, а не о каких-нибудь дурацких женских планах и расписаниях.

– Так говори о нем! Перестань задавать мне вопросы и объяснись!

Это возражение, резонное и хладнокровное, вырвалось у нее, потому что уже казалось неважным, какие слова она подберет, сказать ей все равно больше нечего. Но это и вправду резонно, думала она, заставляя себя не сводить с него взгляд (будь его глаза в самом деле из стекла, он не увидел бы меня). С чувством, близким к ужасу, она заметила, как из его гнева выкристаллизовывается ненависть, и опустила взгляд на короткие белые ворсинки нового ковра, приставшие к ее юбке. («Неужто нет конца чувствам, которые люди способны испытывать друг к другу?»)

– Так говори же, расскажи об этом.

В самом конце этой просьбы замысловатый баланс силы и боли вдруг будто выровнялся, приобрел отчасти скрытые, но знакомые соотношения, позволяющие им находить общий язык.

– Хорошо. Я расскажу. – Он поднялся и начал ходить по комнате – молча, сосредоточенно, остановившись перед тем, как заговорить.

– Как правило, люди вступают в брак по удивительно малому количеству причин. Узаконенный секс, материальная обеспеченность, чтоб было с кем умереть. Дети представляются мне просто хитроумным подкреплением этих доводов. Но предположим, что человек женился ни по одной из этих причин. Предположим, что он взял желанную женщину такой, как нашел ее, полюбил то, что нашел, и женился. С того самого момента, как он ее нашел, она уже не та, что прежде, – и с того момента никоим образом не является fait accompli[23], если он не предпочел, поскольку это проще, снизойти до примитивного поведения с кем-нибудь другим, или же если он не наполнил свою жизнь деятельностью, посторонней по отношению к ней, так что она оказалась в вынужденной изоляции, или же если не противопоставил ее намерениям по отношению к нему множество новых намерений по отношению к другим людям. Брак способен стать увлекательным и непростым опытом жизни в двух телах вместо одного, и выбор альтернативного тела значит гораздо меньше, чем думают люди, а то, как они населяют это тело в дальнейшем, значит гораздо больше, чем им кажется. – Он вдруг умолк, словно обдумывая только что сказанное. – Под прикрытием этих широких обобщений – мнение о браке, которого я придерживаюсь, и тебе оно известно. – Он подождал немного, но она молчала. – Частное и общее бесконечно служат прибежищем друг для друга. И я даже не начинал говорить о женщинах. Только о мужчинах, только о себе. – Он вгляделся в нее так, словно ждал сомнений и вопросов, но она не высказывала их. – А ты? А женщины? У них иной механизм. Не думаю, что нечто в этом роде – жизнь в двух телах и так далее – применимо к ним. Наиболее загадочный, причудливый момент, относящий к женщинам, состоит в том, что им требуется кто-нибудь, кто научил бы их жить в их собственном теле. Иначе они теряются, не узнав этого никогда.

– А когда узнают?

Он как будто удивился.

– Они не узнают никогда, потому что всегда меняются, вечно требуют чего-нибудь другого. Этому нет конца, вообще нет.

– А мужчины разве не меняются?

Он ответил с небрежной поспешностью досады:

– Ну разумеется, каждый человек меняется постоянно. Когда речь идет о двоих, вся суть в том, что они должны меняться примерно с одинаковой скоростью и приблизительно в одном направлении.

– Я вот о чем: неужели женщины не учат мужчин ничему? И все в самом деле устроено настолько несоразмерно? И женщины так инертны… сидят и ждут того, чего даже не понимают… откуда мужчины вообще об этом знают? – И она перебила себя: – Кто учит их?

– Дорогая моя, в настоящий момент обобщениями я не занимаюсь. Большинство людей, как мужчин, так и женщин, ничего не знают и, как говорится, знать не хотят. Я веду речь о нас. Тебе следует это понимать: ты женщина.

– Но я не понимаю! Если тебе предстоит оказывать настолько… масштабное и непрерывное влияние на меня, что делать мне?

Он сел в ногах кровати, лицом к ней.

– Быть моей женой.

– И еще. – Теперь она была слишком встревожена и сбита с толку, чтобы помнить об осторожности. – Если ты считаешь детей такой ужасной ошибкой, зачем женился на мне? Зачем вообще женился?

Он вдруг подался к ней, она услышала, как он с негромким жарким шипением втянул воздух, и ей опять хватило времени ужаснуться пониманию, как близко они подошли к самому краю, прежде чем он заговорил:

– Так ты приняла решение о детях, когда вышла замуж, а не до того – видишь? Таковы всегда были твои истинные намерения, прикрытые глубокой нечестностью, – что я должен стать просто средством для достижения цели, а ты – распоряжаться, господствовать и управлять… – Слова изливались из него с той же убийственной плавностью, он будто загнал ее в ловушку, в отчаянии думала она, – только мне не с чего в нее попадать: я не была нечестна, я не лгала, это он вызвал у меня такие чувства. Это же просто смешно, с сомнением думала она, но нет, не тут-то было: все эти недели мы жили на самом краю, а я даже не заметила. Она потрясенно осознала, что, в сущности, не слышит слов, которые потоком изливались из него, только чувствует, как на нее накатывают волны гнева, разбиваясь с такой неистовой силой, что от них словно шатается вся комната.

– …Твое внимание станет рассеянным, твой ум деградирует под действием нескончаемых младенческих потребностей – и ради чего? Они вырастут так же, как вырос я, чтобы увидеть, как мы уничтожим друг друга, создавая иллюзию заботы о них.

Он вдруг умолк, и так же внезапно она перестала видеть его – странный черный дым будто повалил из его молчания. Она протянула руки, чтобы разогнать этот дым, но до него было слишком далеко, она не могла дотянуться. По прошествии неопределенного времени она услышала собственный голос, отчетливый и спокойный: «Давай – у нас – не будет – детей». Произнося эти слова, она увидела его сквозь дым сидящим на постели далеко от нее, просто как пылинку на расстоянии от вывода. Слова, любовь, рассудок, нам они больше не нужны: между нами произошел несчастный случай. Лучше вести себя тихо-тихо, и тогда я узнаю, насколько пострадала. Все кончено, ущерб нанесен, большего ущерба быть не может. Какое облегчение, что все кончилось, и неизвестно было заранее, каково это – жить в будущем в таком оберегающем сказочном союзе… Я люблю свой дом. Скоро переезд завершится, мы заживем здесь. Но я все еще, до сих пор отчетливо помню, как себе это воображала…

Она прижала ладони к глазам, чтобы выжать эти текучие воспоминания из своей памяти, но они, искаженные и увеличенные, по-прежнему плавали за ее пальцами. Вновь послышался его голос – говорящий теперь что-то о распаковке, о напитках, – и она отвела руки от лица проверить, не вернулись ли к нему привычные пропорции, но ладони оказались совершенно мокрыми, и она его не разглядела. Она принялась выкручивать пальцы, будто ломала их (так вот почему в книгах пишут «она заломила руки»), возбужденно улыбаясь в его сторону (принцессы в волшебных сказках «горько рыдают, заламывая руки»), и вдруг он оказался рядом, его огромные глаза – слишком близко – и ужасно обеспокоенные… Он прикасался к ней, вновь и вновь звал ее по имени, нависал над ней, пока она не съежилась в его объятиях – защищенная, загнанная в угол его утешением (тебе не утешить меня: ты последний, кто на это способен!). Так она и пыталась сказать, отворачиваясь от него, но рыдания были такими горькими, что вряд ли он расслышал. Он-то наверняка утешил бы ее – кто он, Джеффри? – нет, его она раскусила: после этого люди переставали быть добрыми и утешать… никогда не признавайся в любви, никогда, ни в коем случае не приближайся ни к кому – чем дальше уходишь с ними, тем дольше возвращаться обратно к себе… не думай об этом, не вспоминай, не оплакивай… «Без тебя обойдусь!» – и рывком бросилась в объятия Конрада.

С этим возгласом рыдания прекратились, а когда хлынули слезы, она поняла, что рыдала только она одна.

Он терпеливо обнимал ее, пока она не поддалась ритму его утешений, пока он окончательно не перестал быть ее страхом, ее врагом и стал ее спасением – от чего? Она подняла голову, чтобы спросить, но поразилась вернувшейся к ней легкости: казалось, нет необходимости спрашивать, незачем знать. Она вытянула платок у него из кармана, и они вместе вытерли ей глаза.

– Вот так, – сказал он. – Распакуем твою одежду прямо сейчас – или хочешь еще выпить, или пойдем вниз ужинать?

Она покачала головой: думать о том, что надо делать, было невыносимо.

– Тебе выбирать, – произнес он. – Это наша первая ночь здесь.

– Давай не будем оставаться здесь сегодня! – Едва она успела заметить на его лице выражение удивленной озабоченности, как ее глаза снова затуманились от жгучих слез. – Я не хочу! Хочу вернуться, вернуться туда, где мы были раньше, а не как здесь…

– Вернуться куда? Насколько далеко ты хочешь вернуться?

Она молча замотала головой: картинки мест замелькали перед ее мысленным взором, будто перелистывались страницы в книге – неприкаянные, беспокойные, непонятные, – и ни одно время и место не казалось теперь желанным, потому что ее опыт их восприятия запятнало знание их будущего. Оно затаилось навсегда, чтобы сбивать с толку и ограничивать ее: детей не будет. Изображения детей – великолепные, незнакомые иллюстрации – сразу же зарябили в веере страниц; дальше назад, дальше, еще дальше, к началу книги, пока она сама не стала ребенком. Ошеломленная и приниженная так, что о выборе и речи быть не могло, она заявила:

– Я не хочу выбирать.

– Я слишком переутомил тебя! Тебе и незачем выбирать. – Он подхватил ее на руки и положил на постель. – У тебя недостаток веса.

– Терпеть не могу молоко.

– Значит, не будешь пить его. Но знаешь, можно сделать так, чтобы вкус был совсем немолочный.

– Но все равно будет чувствоваться, что это молоко.

– Ну, в таком случае – никакого молока. Что-нибудь другое. А сейчас я налью тебе горячую ванну. Обновишь ванную комнату.

– Где мы будем ужинать?

– Прямо здесь. Съешь свой ужин в постели. Я разведу огонь.

– Ой, нет!

– Дорогая, почему? Холодает.

– Слишком красиво, чтобы сжигать.

– Завтра снова можно сделать красиво. Точно так же. – Он подобрал коробку спичек с пола рядом с ее кофром.

Закинув руки за голову, она смотрела, как он в трех местах коснулся чистой бумаги спичкой.

– Конрад!

– Антония?

– Я не хочу, чтобы ты занимался со мной любовью.

Он положил спички на каминную полку и вернулся к ней.

– Это я знаю. Видишь ли, я не просто тот, кто делает это с тобой.

– А это знаю я.

Он отвел волосы с ее лба, ласково приложил к нему пальцы.

– Итак, ванна.

Пока он был в ванной, она сказала:

– Вообще-то ты тот, кто делает со мной все.

– Извини, не расслышал. – Он стоял в дверях – обеспокоенный, предупредительный. – Ты хочешь чего-нибудь?

– Ничего. Только вернуться к тебе. Хочу вернуться с тобой, а не сама по себе.

– Ты и не будешь сама по себе. Я позабочусь, чтобы тебе никогда не было одиноко. Понимаешь, я ведь люблю тебя.

– Понимаю. – Она знала: теперь, когда он снова ее оберегает, она защищена от него.

Их дела обстояли прекрасно. Дом, расположившийся ближе к середине склона небольшой долины, словно вещица на плоской ладони элегантной руки, окаймляли с тыла лапы сосен и лиственниц, газон перед ним и луг с разнотравьем спускались к «запястью» долины, где содружество темных ручейков встречалось, и расходилось, и терялось в «манжете» из ивы и ольхи. Вверх с противоположной стороны взбирались поля, небрежно украшенные кое-где одиночными и безупречными дубами, буками и каштанами, чуть ниже линии горизонта была проложена железнодорожная ветка – прямая, как по линейке, и черный паровозик, пыхтя, проезжал по этому фону дважды в день: сначала справа налево, а вечером – слева направо.

Дом, надежный и довольный своим положением, являл миру простое добродушное лицо – кирпичное, приятного цвета, широко расставленными чертами – белые окна и удобную дверь и, в качестве изюминки, – веранду, увитую клематисом, жимолостью и глицинией. Но за этим фасадом он пускался во все тяжкие, меняя убеждения и характер; даже во сне не могли привидеться архитектору – отошедшему от дел за сотню лет до того, как проект, строго затянутый в корсет, превратился в уютно раскинувшееся и расходуемое впустую пространство – комнаты, непосредственно не связанные одна с другой и пристроенные к остальным, казалось, без какой-либо конкретной цели. За домом находился ряд надворных построек: конюшни, сараи, оранжереи и гараж, а за ними высился густой лес.

Этот дом в самом деле слишком велик для них, не уставали твердить родители Антонии, однако же купили его по причине дешевизны, потому что не смогли договориться насчет другого дома, потому что здоровье отца требовало, чтобы он покинул Лондон, и потому что мать, поставленная перед необходимостью жить в деревне, остановила выбор на Суссексе. Простор имел свои преимущества: матери хотелось достаточно большой дом, чтобы собирать гостей на выходные, а отцу – комнату, чтобы было куда сбежать от ее друзей. Для Антонии эти перемены стали чудом. Ее детство прошло почти исключительно в Лондоне с редкими выездами на море, пока ее мать не начала снимать коттедж на выходные (в этой разновидности суеты она преуспевала). Тогда Антония приобрела опыт острого удовольствия, вызванного тоской не по «деревне» в целом, а по ее определенному уголку – в далеком Лондоне ее воображение рисовало его близким и знакомым, по мере того как сезон за сезоном она постепенно изучала непосредственные окрестности.

Финал переселения из Лондона совпал с окончанием ее учебы, и радость, которую доставила ей безраздельная деревенская жизнь, перевесила даже утонченное потрясение, испытанное ими по прибытии: в пятницу вечером приехав в коттедж, как обычно они делали летом, они застали сад, где в прошлый раз не было ничего, кроме мерзлого дерна, заросшим настолько густой травой, цветущим так пышно, что казалось, в земле не осталось ни единой незаполненной поры. Но даже филигранно завершенное великолепие такого рода не затмевало, как она убедилась, чудо его почти неприметных отличий.

Первым воспоминанием Антонии о ее родителях было то, как она услышала от кого-то, что у ее отца на редкость светлая голова, а ее мать адски и божественно привлекательна. Взрослея, она порой замечала еле уловимые перемены в этих, как правило, праздных суждениях: ее отец сделался человеком, чрезвычайно сведущим в чем-то, авторитетом, а ее мать – обладательницей удивительной живости, воодушевления, joie de vivre[24]: но в семнадцать и даже в восемнадцать и девятнадцать лет Антония не располагала опытом, чтобы сделать какие-либо выводы из постепенного упадка отцовского ума и материнской внешности. Несколько лет школы без пансиона между периодами опеки гувернанток не обеспечили ей длительной дружбы с ровесниками, и она принимала друзей ее родителей, не проявляя ни особого любопытства, ни интереса. У ее отца имелась пара знакомых, с которыми он обменивался мудреными техническими сведениями; у матери – переменчивая толпа для развлечений в доме и на свежем воздухе, поездок на вечеринки и болтовни по телефону. У них как семьи не было общих интересов, они обходились почти без разговоров. Дом вмещал их всех, и Антония хотя бы не замечала, насколько раздельную жизнь они ведут в нем. Почти три года она работала в саду, гуляла, и ездила верхом, и (оправившись от ошеломляющего несварения после знакомства с родительской библиотекой) с возрастающей разборчивостью читала. Кроме того, она постоянно предпринимала попытки описать то, что видела, слышала и обоняла – эти усилия были примечательны полным отсутствием неловкости, поскольку ее интересовало писательство как таковое, а не его влияние на нее. Она пробовала рисовать, пробовала шить себе одежду, пробовала самостоятельно изучать русский язык; коллекционировала книги и открытки с репродукциями картин; украсила сад исключительно дикорастущими цветами и травами; пробовала готовить по разным старинным и экзотическим рецептам – всем этим занятиям она отдавалась всецело, проявляя пытливое довольство. Круг ее общения составляли скорее персонажи любимых книг, нежели родители или их друзья. С последними она не выказывала ни общительности, ни робости: она мыла теннисные мячи, ставила цветы в спальни гостей, приносила подносы с лимонадом и джином, играла в бридж, если не хватало четвертого игрока, приводила в порядок маджонг, заводила граммофон; ездила, потому что ее звали, хоть и не особенно хотела и ей было все равно куда, к кому-нибудь в гости, где собранные в разных сочетаниях люди играли в одни и те же игры и пили одни и те же напитки – и все это она проделывала с послушанием как независимым, так и равнодушным. Когда мать сравнивала не в пользу Антонии умение других девушек «поддержать веселье», она конфузилась; когда (все чаще и чаще) ее мать пыталась прилюдными насмешками и вмешательством вторгнуться в остальную жизнь дочери, она расстраивалась. Смутно она ощущала, что, с материнской точки зрения, не пользуется успехом. Тогда она стала добросовестно прилагать больше стараний на выходных, но это, похоже, лишь побудило мать изменить направление критики. Мать говорила, что Антония слишком рослая и чересчур худая; ее волосы, хоть и определенно темные, излишне тонкие и непослушные, и выглядит она почти бесцветной. Ее единственное украшение – глаза, говорила мать, и принялась одевать ее во всевозможные неудачные оттенки голубого, чтобы отвлечь внимание от глаз. Неудовлетворительные результаты ее мать, для которой существовали только светлые или темные тона, приписала врожденному упрямству и безразличию Антонии, и Антония, внимание которой было таким образом привлечено к этому факту, с огорчением поразилась своей неспособности, как выразилась ее мать, «выглядеть хотя бы мило».

Кроме того, мать часто повторяла Антонии, что ее отец хотел сына, и Антония, естественным образом воспринимавшая интеллектуальные достижения с точки зрения отца – ученого мужа и затворника, признавала, что у него есть причины для разочарования, и даже иногда ради него жалела, что не родилась мужчиной. Попросту говоря, она полагала, что, будь она мужчиной, она стала бы для отца достойной компанией и единомышленником. Она пыталась читать его труды – его книги, его опубликованные лекции и статьи, но, несмотря на то что обычно ухитрялась дочитать и временами даже понимала их смысл, уже неделю спустя впитанные сведения выветривались из ее памяти, словно она ни на что не годилась.

Так она и росла, чувствуя себя не столько ошибкой, сколько ненужным придатком. Любые краткие и робкие пробы общения с людьми, которые она предпринимала, не вознаграждались и не трогали ее. Она оставалась одинокой, не подозревающей, что любая радость, отчаяние или наслаждение могут быть обоюдными. Просто Антонией – пока ей не исполнилось девятнадцать…

А потом в этот уголок замысловатого, деликатного натюрморта угодил Джеффри Карран. Его появление было неизбежно простым. Он оказался еще одним другом друзей ее матери. Прибыл, как они обычно прибывали, в пятницу вечером, к концу дня, когда Антонию настолько обременял беспокойный упреждающий ритуал, которому мать подвергала весь дом по пятницам, что в дальнейшем ей было трудно вспомнить, как именно она впервые увидела его. Об этом она знала с его слов и потому, разумеется, запомнила все в точности.

– Это случилось перед самым ужином, ты вышла в гостиную последней. На тебе было синее платье, на тонкой руке – широкий серебряный браслет. Твоя мать представила тебя, ты старательно кивала, слыша очередное имя. Затем все мы расселись, и ты села быстрым легким движением, взявшись обеими руками за подлокотники кресла. Браслет съехал тебе на пальцы, ты встряхнула рукой, отправляя его на прежнее место.

Тогда вспомнила и она. Она боялась опоздать: сначала ходила за питьевой водой к роднику у дороги, потом задержалась, выпроваживая своего пони в загон. Затем она торопливо переоделась, поняв по тишине наверху, что все уже сошли в гостиную. Лето едва началось, солнце только что село, воздух полнился затихающим вечерним шорохом птиц. Летучие мыши удивительно тихо пролетали над головой, а когда она открыла окно, то впустила в комнату беспорядочную стайку мотыльков. Маргаритки никли на газоне, все еще обращенные к последним лучам света, будто едва держались на плаву поверх темного дерна и, обессиленные, тонули одна за другой, а похожие на грибы тени вырастали из-под земли. Тогда она в последний раз в жизни была одна.

Внизу она помедлила перед дверью гостиной, разглядывая застежку своего браслета и пытаясь вспомнить, скольких гостей, явившихся на эти выходные, она уже встречала раньше и должна узнать. Какие же они все одинаковые, думала она, а не знать, кто из них кто, – дурные манеры.

Ее мать была одета в кремовые кружева и держала длинный мундштук слоновой кости. Четверо мужчин поднялись, когда Антония вошла в комнату; ее отец стоически смешивал напитки.

– Эта великанша – моя дочь Тони. Инид и Бобби ты знаешь, Марго Трефузис, Джеффри Карран, Алистера ты встречала у Фрэмптонов, и Джордж Уоррендер. Ну вот! А теперь сядем. Выпьешь чего-нибудь, дорогая?

И ей запомнилась в этой путанице взглядов секунда ослепительной вспышки, когда она взглянула на Джеффри Каррана (он смотрит, как будто видит!), прежде чем села, вдруг забыв о том, что считала таким странным.

За ужином она узнала, что он ирландец, что к лошадям, стихам и к незнакомым людям относится спокойно, принимая их как должное, что говорит он самозабвенно, а слушает внимательно. Друг с другом они не говорили, но всякий раз, рассказывая что-нибудь, он включал ее в круг своих слушателей, оказывая отдельное обаятельное внимание – его глаза вопрошали, восхищались, смеялись, не отпускали ее, пока не возбуждали в ней стойкий интерес…

Вернувшись к себе в комнату она, вместо того чтобы немедленно возобновить частную жизнь, поймала себя на том, что думает о минувшем вечере и гостях – обо всех, и тех, с кем она уже была знакома, и тех, с кем познакомилась сегодня. Ее разум отошел на покой с мыслями о Джеффри Карране, что не помешало ей уснуть; ее не тревожили ни волнующие мысли, ни нестерпимое любопытство: мучительная неопределенность любви украдкой и в неведении еще не началась, и она ничего о ней не знала. Джеффри она сочла интересным, разговоры с ним не исчерпывались сплетнями или играми, в которых он участвовал: особенно ей понравились его голос и запас описательных слов, который, по сравнению с немногочисленными обязательными, затасканными эпитетами, бывшими в ходу у остальных, украшал его самые сдержанные и банальные замечания. Он, конечно, стар – ему наверняка уже хорошо за тридцать, и, возможно, его манера говорить – результат долгой интересной жизни. Или того, что он ирландец, подумала она. И крепко уснула, едва придя к выводу, что среди ее знакомых раньше не было ирландцев, – возможно, этим все и объясняется.

Суббота выдалась на редкость погожей. За завтраком, поданным в маленькой, залитой солнцем утренней столовой, все только об этом и говорили: первый по-настоящему прекрасный летний день. Дневным планам сыграть в теннис ничто не угрожало, как и вечеринке с коктейлями на открытом воздухе у Фрэмптонов. Мать Антонии деятельно и спешно строила планы, нацеленные на успех этих предприятий. Предстояла одна поездка в Баттл за рыбой и разными прочими припасами, другая – в Гастингс, за двумя ракетками, которые отдавали перетянуть, запасом напитков и новой горничной, прибывающей из Лондона как раз этим утром. И кому-нибудь надо было еще укатать и разметить корт.

– О, позвольте разметить мне! – воскликнула Инид. Ее голос прозвучал так пронзительно, что стал сипловатым от напряжения. – А Бобби пусть укатывает – ему полезно для фигуры. Как же я всегда жаждала разметить корт – всем своим маленьким существом! Полное блаженство: Минти, милая, я буду ужасно аккуратна.

– Бобби, ты поможешь с укаткой, ми-илый? – Обращаясь к мужу Инид, мать Антонии поменяла манеры, словно переключила дуговую лампу.

Бобби состроил добродушную, но жуткую гримасу.

– Я-то знаю, что справлюсь. Вечно я занимаюсь одним и тем же – наверное, из-за своих широких плеч и так далее. Едва увидев меня, люди сразу понимают: теперь есть кому укатывать газон.

– Таков твой облик, милый. Так страстные наездники в конце концов начинают походить на своих животных.

Карран повернулся к Антонии:

– А вы как считаете, похожи мы на лошадей?

Она серьезно оглядела его.

– Вы – нет.

– А что насчет вас? – поддразнил он. – Вы ведь держите лошадь, так?

– Пони. Крупного пони, пожалуй, почти как лошадь. Ростом чуть выше пятнадцати ладоней.

– О нет! Тони, ми-илая, сейчас – никаких разговоров о лошадях. Нам пора браться за дело. Джордж! На это утро ты – мой личный шофер. И ты едешь в Гастингс встречать новую горничную. Как раз по твоей части, дорогой. Сможешь всю дорогу до дома держать ее за руку.

– Каверзная задача, если я за рулем.

(Джордж Уоррендер, рослый и коренастый, на всякий случай смеялся по любому поводу.)

– Мне нужна твоя чудесная-расчудесная компания, а не твое чудесное искусство водить машину. Алистер, не будешь ли ты так ужасно восхитительно любезен свозить Марго и Джеффри в Баттл и не сделаешь ли милость, не позаботишься ли о рыбе и прочем? Замечательно. Тогда Уилфрид сможет провести райски мирное утро. – Она поднялась с места и взъерошила остатки волос на голове мужа. – Все, как ты любишь, милый Уилфрид. Ты ведь не хочешь трястись в машине в жару, верно?

Он послушно отозвался:

– Не хочу.

– Ну вот! Все довольны? А сейчас мне надо сходить и сделать крошечное дельце по хозяйству, и мы приступаем. Двадцать минут, Джордж?

– Как скажете.

Араминта упорхнула, Уилфрид пригладил волосы.

Марго воскликнула:

– Ну разве Минти не чудо! Сколько же всего она умудряется разложить по полочкам!

(Марго принадлежала к числу молодых женщин, обязанных своей репутацией в обществе прилюдными похвалами в адрес всех окружающих.)

Карран обратился к Антонии:

– А чем займетесь вы этим дивным утром?

Она растерялась, заметил он, будто не привыкла к любым вопросам или проявлению интереса к ее делам.

– Да так… кое-чем по дому. До приезда новой горничной у нас нехватка рабочих рук. И, наверное, повешу гамаки. И наберу спаржи к ужину. Все в таком роде.

Ее отец подал голос:

– Антония, ты не попросишь Араминту зайти ко мне перед отъездом в Гастингс? Мне бы очень хотелось получить несколько заказанных книг – их надо забрать из библиотеки. Если у нее найдется время. – Он удалился с «Морнинг пост» под мышкой, и его уход остался незамеченным в комнате.

Утро, ранее робко украшенное солнцем, постепенно наливалось слепящей, сокрушительной жарой. По мере того как рассеивалась и выгорала дымка, краски сада приобретали лихорадочную яркость, пульсирующий стрекот насекомых ускорялся, горячий воздух пропитывали ароматы лаванды и шиповника.

Закончив работу в доме, Антония медленно направилась за спаржей. Инид и Бобби препирались на теннисном корте. Она проскользнула мимо незамеченной, гадая, видят ли они вообще, как хорош день. Прошла под окнами кабинета, увидела отца, задумчиво посасывающего трубку над книгой. И он тоже ничего не замечал. Направилась к теплице, чтобы наполнить садовую корзинку и выпустить на свободу обезумевшую, чуть не сварившуюся заживо птаху. Садовник Томас возился со своим драгоценным сахарным горохом. Она помахала ему (он был глух как пень, а кричать в такую жару не хотелось) и зашагала по узкой гаревой дорожке мимо буддлеи, уже собравшей стаи бабочек, к огороду. Здесь запах нагретого солнцем шпагата от плодовых сеток смешивался со слабым, но несомненным ароматом медленно созревающих плодов. В окружении клумб с ноготками, бархатцами, обычной и турецкой гвоздикой на обширной поляне лежали на свежем золотистом ложе клубничины. Цветы кабачков напоминали бледные бумажные хвостики хлопушек. Самые мелкие помидоры уже созрели – горячие красные и желтые пуговки, и она съела несколько: жесткая шкурка, а под ней – неожиданно сладкая мякоть. Ряды перистой спаржи выглядели изнеженными и невозмутимыми, как гости в начале садовой вечеринки. Она выбрала капустный лист достаточного размера, чтобы застелить дно корзинки, и принялась осторожно срезать спаржу. По прошествии трех лет Томас доверял ей, но она знала, что за всеми ее попытками собрать что-нибудь в саду он следит строго и критически, и пару раз он выговаривал ей – мягко, с повторами, скорее долготерпеливый, нежели рассерженный ее глупостью, но к концу этих получасовых выговоров она чувствовала себя неразборчивой воровкой. Томас прекрасный человек, думала она: любопытно, что садовники почти всегда выглядят или крайне вспыльчивыми, или прекрасными. Лицо Томаса, кроткое и благородное, оживлялось, лишь когда он улыбался, когда его хвалили или поздравляли с каким-нибудь завоеванным призом. Тогда он умудрялся выглядеть ангельски ехидным, переводя невинный триумф мастерства на язык грандиозной тайной хитрости. Меня он признает, думала Антония, а мою мать и Уилфрида просто терпит, потому что они живут в доме, принадлежащем его саду, но, кажется, иногда он меня даже любит, ведь я так люблю сад. Любопытно: раньше ее никогда не заботило, любит ее Томас или не одобряет…

К тому времени как она отнесла спаржу на кухню, ее слишком разморило, так что хотелось лишь одного: поваляться в саду, дочитывая «Нортенгерское аббатство». Гамаки у них были, но в этом году их еще не развесили. Она вздохнула: что-нибудь вечно шло не так, когда она пыталась повесить их в первый раз; как бы старательно их ни сворачивали, они злорадно гнили в домашнем зимнем саду. «Хотя бы гамаки ты могла бы повесить», – сказала ей мать. В любом случае днем поиграть в теннис ей не светит. Желающих уже и так слишком много, а ее, отнюдь не горящую желанием и играющую слабо, вряд ли позовут хотя бы на один сет.

Ко второму завтраку все выбились из сил. Корт был укатан и размечен, но Инид и Бобби друг с другом не разговаривали. Только Араминта и Джордж казались довольными. К столу они опоздали – заезжали в паб выпить по чуть-чуть: горничную в машине укачало, так что все равно пришлось остановиться. Марго объявила, что у нее разболелась голова, Алистер сказал, что в субботу в Баттле не протолкнуться. Уилфрид почти не вносил свою лепту в общий разговор: узнав, что Араминта забыла про его книги, он погрузился в терпеливое молчание. Один лишь Карран пытался разговорить его, заметила Антония во время еды; она следила, как отец постепенно увлекается объяснением сути его нынешней книги, потом – как Карран слушает, всячески изображая понимание и заинтересованность. Поначалу ей казалось, что Карран просто выказывает хорошие манеры, но к концу завтрака она почти уверовала, что ему в самом деле небезразличны обычаи в обществе XVI века. Ей вдруг захотелось спросить у него, но она не решилась.

В три часа начали играть в теннис – смотреть собрались все, кроме Марго, которая удалилась в свою комнату. Корт разбили у подножия крутого откоса, поросшего жесткой травой, на которой улеглись те зрители, кто мог выдержать пребывание на солнце. А солнце пылало. Поначалу Антония делала вид, что смотрит игру, но сама читала книгу, а под конец только притворялась, что читает, и дремала.

Ее разбудил голос матери и кто-то, щекотавший ей руку одуванчиком.

– …На корт с вами, – говорил Карран. Он улыбался, глядя на нее сверху, и одуванчик был у него в руке. – Ваша матушка желает, чтобы вы сыграли в парах.

Она резко села, ошеломленная пробуждением.

– Марго снова с нами. И мы желаем женский парный матч. Бобби и Джордж выбились из сил.

– Чтобы все мужчины смотрели с откоса.

– А я – судья, – сказал Джордж Уоррендер. Похоже, все обращались к ней. Как будто целая вечность пролетела, пока она спала.

– Да скорее, Тони. Ну и горазд же спать этот ребенок! – снова голос матери.

Она беспомощно огляделась.

– А это обязательно? Ты же знаешь, от меня толку мало. Неужели больше никто не?..

Но ее отец и Алистер куда-то скрылись, а женщины стояли у корта, каждая по-своему выражая нетерпение. Поднимаясь, Антония обратила внимание на пульсирующую в голове боль. Карран ободряюще улыбнулся:

– Смелее! Я буду следить за каждым вашим ударом, и, когда вы победите, от радости сотру в кровь ладони, аплодируя вам!

Ей вдруг больше всего на свете захотелось отвертеться от скверного тенниса на глазах у Джеффри Каррана. А когда выяснилось, что ее партнерша – мать, это обстоятельство показалось ей последним элементом тайного замысла с целью разоблачения ее неумелости. У нее ныла голова, солнце словно взрывалось перед глазами и снова слипалось в тяжелый ком у нее в затылке. После того как разыграли подачу, она направилась на свое место лицом к солнцу, вновь и остро чувствуя неуверенность в себе, с ужасным ощущением одолженного кому-то собственного критического взгляда с единственной целью – увидеть все худшее в ней.

Сет открылся подачей ее матери – подачей, которая прошла довольно гладко. Ее мать играла лучше всех, Джордж и Карран аплодировали ей, она легко выигрывала, так что от Антонии не требовалось делать ни единого удара, но, пока она собирала мячи и старалась не путаться под ногами, ее нервозность усилилась, стала невыносимой. После этого гейма мне придется вступить игру – рано или поздно дойдет и до меня очередь подавать, а я не умею: все мячи улетают в сетку или далеко за линию. И все вышло хуже, чем ей представлялось. Вначале Джордж говорил «Не повезло!» всякий раз, когда по ее вине они проигрывали очко, а она с пересохшим ртом извинялась перед матерью, но под конец он вообще замолчал, а она не смела извиниться. Она потеряла счет очкам и даже геймам. После того как ей так и не удалось подать ни единого мяча, мать предложила ей до конца дня подавать снизу: это предложение, сделанное во всеуслышание тоном добродушной покорности судьбе, маскировало, как ей было известно, такой гнев и неприязнь, что глаза защипало от непролитых слез, и она вообще перестала видеть белые линии. На мать она больше не смотрела, взглянуть в сторону Каррана не осмеливалась. Она понимала, что игра не может продолжаться вечно, но муки ее унижения казались нескончаемыми: бегство, которое еще предстояло совершить, газон, который требовалось перейти, направляясь к Каррану, отсутствие других приличных путей, глаза, слова, искреннее сочувствие, прикрывающее глубокое презрение… «У меня разболелась голова… мне так жаль, что я вас всех подвела… да и себя саму… Я только что узнала, что не в состоянии вынести, когда делаю что-либо из рук вон плохо у кого-нибудь на виду…»

Игра кончилась, была проиграна почти всухую. Она медленно зашагала к травянистому откосу, ноги дрожали; извинилась и ощутила на себе их взгляды – «это нисколечко не важно – всего лишь игра…». Собравшись с жалкими остатками достоинства, она не стала ссылаться на головную боль. На полпути вверх по ступенькам она обернулась, услышав, как ее окликнула мать, и увидела, как загибаются на солнце углы страниц ее книги, оставленной рядом с Карраном.

– Тони! У тебя нижняя юбка чуть ли не на дюйм свисает из-под подола – уж постарайся как-нибудь подтянуть ее, а то вид получается определенно комичный.

Она бросила бедную книгу на произвол судьбы, оставила их всех, уставившихся как по команде сначала на ее нижнюю юбку и сразу же потом – на что-нибудь другое.

В своей комнате она умылась, затем направилась в ванную за питьевой водой. Окно ванной было открыто и выходило на маленькую лужайку за домом, где был подан чай.

– …Я не знаю, – говорила ее мать. – Разумеется, мне следовало понять, что у нее просто нет способностей к играм – будь у нее хоть какие-нибудь другие интересы! Уилфрид говорит, что знаний у нее нет вообще, несмотря на годы занятий с гувернантками, и мозги у нее не из тех, с которыми прямая дорога в университет, и хотя небесам известно, что перспектива заполучить синий чулок в качестве дочери достаточно ужасна, даже она была бы лучше этого полного отсутствия интереса хоть к чему-нибудь. Никто даже не заметил ее, если вы понимаете, о чем я, и лично я никого за это не виню. А ее внешность… казалось бы, заурядная девушка должна всячески заботиться о ней, но она-то даже не пытается. Как вспомню себя в ее возрасте! Как же я веселилась! Напропалую! Конечно, я была самой обычной девушкой…

В прервавшем ее шуме галантных возражений Антония различила голос Каррана – неожиданный, резкий, невозмутимый:

– Таких удивительных глаз, как у нее, я в жизни не видел.

Дальше она не слушала. Вдруг кинув взгляд на собственное отражение, она увидела свои глаза – раненые, изумленные и, прежде чем слезы хлынули из них, она убежала к себе в комнату.

Оказалось, это все равно что родиться во второй раз – эта жестокая картина, возможность увидеть себя чужими глазами. Не в силах ни о чем думать, она рыдала, съежившись в уродливом кожаном кресле, в котором провела столько часов, читая о вымышленных людях, рыдала до тех пор, пока из подсознания не явились причины бессвязного плача… Да, у нее в самом деле нет способностей к играм, но игры ее и не прельщают, и это не значит, что у нее вообще нет интересов: просто ее занимают другие вещи, и это казалось неважным до тех пор, пока ее мать не привлекла к ней всеобщее внимание – к ее тупости, отсутствию интересов и в целом невзрачной внешности. Она и не хотела, чтобы ее замечали, и то, что ее заметили при таких неблагоприятных обстоятельствах, сделало перспективу дальнейших появлений на домашних сборищах невыносимой.

Замечание Каррана о ее глазах лишь наполнило ее ужасом дисбаланса, показалось просто ненужной путаницей, нарушающей общепринятые представления о ее в остальном полной ничтожности. В то время ей казалось, что было бы проще считаться непримечательной вообще ничем, что единственное украшение не спасет и не утешит ее, и мысль о том, что единственный человек заступился за нее, просто помешала ей слиться с маскировочным фоном. Ее выдали глаза. Он, наверное, сказал это просто из вежливости, подумала она, а потом, сообразив, что он не знал, слышит она его или нет, захотела взглянуть на себя. Но сейчас ее глаза были просто заплаканными и темными, они ответили ей взглядом, полным серьезного, пытливого беспокойства, и она отвернулась от зеркала, дрогнув с осуждением: «Моя мать совершенно права».

Когда час спустя мать зашла поторопить ее к Фрэмптонам, она застала Антонию свернувшейся клубком в кожаном кресле – несмотря на скрюченность, она спала глубоким и мирным сном, как молодой зверек. Она еще не переоделась, объявила мать остальным, и если они будут ждать ее, то опоздают. Так что ждать ее, конечно, не стали.

Она проснулась в блаженно пустом доме, солнечным вечером после жаркого дня. Пока она спала, розы в вазе рядом с ней распустились так, что в экстазе изнеможения обронили крайние лепестки; в комнате было прохладно, снаружи далекая кукушка успокаивала слушателей – куковала раз, другой, затем делала паузу, взяв на себя ответственность за звук и тишину.

Сон освежил ее и пробудил острое любопытство, как будто посулил ей некое невероятно волнующее открытие, которым она, проснувшись, должна была заняться. Потянувшись, она выбралась из кресла, взглянула на часы, но стрелки на ее запястье неслись галопом с таким удивительным пренебрежением к своим функциям, что она так и не поняла, который час. Она довольно размышляла, что все наверняка уехали в гости – а она сбежала от них, пусть ненадолго, – когда в дверь постучали. Новую горничную прислали сообщить ей, что ее мать и остальные задержатся в гостях и к ужину не вернутся. Ее отец пожелал поужинать на полчаса раньше, чем было условлено, – устроит ли это мисс Антонию? Пока горничная передавала это сообщение, ее взгляд блуждал по комнате – беспорядочно, нервно, как у неопытного криминалиста. Глаза у нее были красные, заметила Антония, лицо припухшее и тускло-розовое, новенький передник выглядел как бумага, а глупая наколка на влажных волосах оттенка соломы смотрелась жалко и неуместно. Отмечая все это и выяснив, что сейчас около семи – но горничная выразила готовность сходить и уточнить, если мисс Антония пожелает, – Антония сообразила, что ничего не знает о новой горничной, кроме того, что сейчас заметила.

– К сожалению, я не знаю вашего имени.

– Доркас, мисс. – Она потупилась.

Антония неловко осведомилась:

– У вас все хорошо? Есть все, что вам нужно?

– Немножко чудно́ поначалу. Но я уже почти освоилась. Раньше не бывала в услужении. Ни разу. – Этот приступ откровенности дался ей нелегко: коротко взглянув на Антонию и кое-как попытавшись улыбнуться, она принялась скручивать угол передника мягкими розовыми пальцами.

– Тоскуете по дому?

Но Доркас, уставившись на нее с упорным непониманием в глазах, ответила только: «Чудно́ поначалу, но я справлюсь, мисс», и у Антонии осталось ощущение неловкого любопытства, вовсе не то, с которым она приступила к расспросам.

– Конечно, справитесь. – Она улыбнулась, а молоденькая горничная снова уставилась в пол. Задавать новые вопросы Антония не решилась. – Значит, ужин в половине восьмого?

– Да, мисс.

– Спасибо, Доркас.

– Вам спасибо, мисс. – И она вышла, захлопнув дверь так нервно и осторожно, что та открылась. Обе сошлись лицом к лицу, чтобы закрыть ее. – Извините, мисс.

Антония увидела, как крупная грушевидная слеза скатилась по лицу девушки, но на этот раз они сумели улыбнуться друг другу – робкое признание заслуг двери…

Переодеваясь к ужину, Антония вообразила предстоящий вечер: саму себя, сидящую напротив отца, и вазу зеленого стекла с примулами между ними; какими они выглядят друг для друга; шанс на то, что наедине они предпримут исследование неизведанных областей общения, которые, как ей казалось, должны располагаться между социальными обычаями XVI века и тем, как провели сегодня утро в Гастингсе ее мать и Джордж Уоррендер; вероятность, что он потешит ее любопытство личным опытом: поскольку она ничего о нем не знает, стало быть, наверняка есть то, что она должна знать… О своем отце, о папе, которого зовут Уилфрид.

Он отложил книгу с явной неохотой, когда она вошла в комнату, и, пока приближалась к нему с таким чувством, будто встречается с ним впервые, заметила, как он стрельнул сожалеющим взглядом в сторону книги, и ее осенило: такие взгляды настолько вошли у него в привычку, что он перестал скрывать их.

Он спросил:

– Налить тебе хереса?

Его манеры по отношению ко всем, кроме энтузиастов, сведущих в предмете его научных интересов, оставались неизменными: точно так же он повел бы себя, окажись на месте Антонии любой другой человек, которого он увидел впервые в жизни.

– Я принесу. – Наполнив бокалы, она пристроилась на подлокотнике дивана и спросила: – А если бы мы встретились в первый раз?

Она увидела, как он прищурился, свыкаясь с этой замысловатой и малозначительной мыслью, потом ответил:

– Думаю, мне все равно следовало бы предложить тебе бокал хереса.

– Вот и я так подумала. – Она выжидательно смотрела на него, но он не спешил отвечать, и она продолжала: – А что бы ты предпринял затем? О чем разговаривал бы со мной за ужином?

Он взглянул на нее с настороженной обреченностью.

– Вероятно, там были бы и другие люди. Вряд ли мне пришлось бы постоянно говорить с тобой. – Он прервал себя излишним сухим кашлем. – Ты ведь знаешь, мои способности к светским беседам ограниченны.

– А им обязательно быть светскими? В смысле если бы рядом не было других людей, разумеется. Неужели ты не захотел бы… – Она замялась, пытаясь выяснить в первую очередь для самой себя, что она имеет в виду. – Неужели ты не захотел бы, чтобы мы узнали, какие мы?

– Право, не знаю, дорогая моя Антония. – По голосу она поняла, что он на грани тревоги. – В любом случае эта гипотеза абсурдна. Мы знаем друг друга много лет.

– Не думаю, что я знаю о тебе хоть что-нибудь.

Он снова кашлянул.

– Знать практически нечего. – И он жестом, показывающим, что все доводы исчерпаны, допил херес. – Так или иначе, члены одной семьи, видишь ли, не занимаются изучением друг друга. Они стремятся покорять новые территории. Можно, конечно, посвятить себя и внутрисемейным исследованиям, но не думаю, что такой ум, как у тебя, можно применить к исследовательской работе. Пойдем ужинать? На стол подали еще до того, как ты спустилась.

– Прошу меня простить! – Она в отчаянии взглянула на часы. – Я подвела на них стрелки некоторое время назад. Они не останавливаются, просто идут не с той скоростью. Надо было тебе меня предупредить.

Он забрал у нее бокал и вместе со своим аккуратно поставил на поднос, сказав:

– Ничего страшного. Ужин холодный.

И его голос, подумала она, точно такой же, как ужин.

При свете шести свечей они съели холодный язык; примулы в вазе она вспомнила, а их лица с резкими тенями свечей – нет, и эта неточность воображения лежала наискосок у нее в голове, мешая полностью сосредоточить внимание на настоящем, а тем временем он заполнял несколько удивительных пробелов в ее ясности, моментов, когда она могла запомнить, заметить или предвидеть, загроможденной панорамой слов, произносимых машинально и бездумно, разложенных, как знакомые предметы в привычном беспорядке на туалетном столе. Итак, язык они съели, но во время паузы, пока им меняли тарелки, она присмотрелась к нему – он имел вид безразличного портрета, неизменного и непроницаемого, – и решила предпринять еще одну попытку пробиться сквозь частокол дочерних банальностей…

– Чем, по-твоему, мне следует заниматься?

Не доверяя порывам любого рода, он ответил просто:

– Я тебя не понимаю.

– В таком случае какая я, на твой взгляд? Какой ты меня видишь?

– Тебе надлежит помнить, что я не знаком с достаточным количеством девушек твоих лет – в сущности, не знаком ни с одной. Следовательно, у меня нет критериев для сравнения.

– А тебе они необходимы? Разве нельзя просто рассмотреть меня – и сказать мне? Я правда хочу знать, – добавила она.

Некоторое время он пристально всматривался в нее. Он сидел совершенно неподвижно, и было что-то в его застывшем, лишенном юмора выражении лица, что она сочла и жалким, и немного пугающим.

– Женщины неизменно озабочены внешним видом чего бы то ни было. Полагаю, в большинстве случаев – влиянием собственной внешности на окружающих. Видимо, ты хочешь услышать от меня, что ты хороша собой, – впрочем, мне следовало вспомнить, что многочисленные молодые люди, непрестанно мелькающие в этом доме, наверняка потешили твое тщеславие и без моей помощи, – но да, ты кажешься мне наделенной всем необходимым, чтобы сделать несчастными ряд мужчин, если в этом заключается цель. Несомненно, когда-нибудь ты выйдешь за одного из них замуж, и, поскольку ты не выказываешь ни определенного интереса, ни способностей в каком-либо ином направлении, полагаю, что, как и большинство молодых привлекательных женщин с рядовыми умственными способностями, брак и все, что к нему прилагается, и станет твоим родом деятельности.

Наступила мертвая тишина. Потом он спросил:

– Разве ты не это хотела узнать?

Резкость в его голосе пропала, но она была слишком подавлена, чтобы это заметить.

– По внешности я не специалист. Возможно, я ошибаюсь. Но у тебя масса возможностей выяснить все самой.

Ответить она была не в силах. Вердикт, который он вынес ее уму (не кто-нибудь, а он, явный специалист по умственным способностям!), поразил ее наводящей ужас точностью истины: не как поверхностная несправедливость или мимолетное равнодушие, а точно в глубину сердца. Она ничего не сказала. Он доел спаржу и глубоко задумался о чем-то другом.

Уже выходя из столовой, он вдруг снова вспомнил про нее и позвал:

– Зайди ко мне в кабинет. У меня есть кое-что для тебя.

Поверх стопы писчей бумаги на его столе лежал покоробившийся том «Нортенгерского аббатства». Он взял книгу и отдал ей.

– Твоя книга. Ее принес в дом Джеффри Карран. Сказал, что ты оставила ее на солнцепеке возле теннисного корта сегодня днем. По-моему, ни один человек, которому по-настоящему небезразличны книги, не обошелся бы подобным образом даже с романом. Ну, мне пора работать. Спокойной ночи, моя дорогая.

На следующее утро солнца не было – только серая, гнетущая, почти осязаемая жара. Все сошлись во мнении, что грозы не миновать, и провели утро, вяло возражая друг другу по всем прочим поводам. Антония позавтракала рано, чтобы избежать встречи с остальными, и ушла в сад: «Уделю прополке не меньше двух часов, а потом почитаю, но не роман, а что-нибудь действительно серьезное». Так она спланировала бесцельную изоляцию, в которой вдруг обнаружила себя; но, оставшись одна в своем саду, она думала о ней постоянно, а позднее, наедине с книгой (она выбрала ту, которая не обеспечила ей компанию какого-либо рода), она начала с болью и испугом ощущать точность беспощадного вопроса «ну и что же мне теперь делать?». К концу утра она почти с благодарностью приняла испытание вторым завтраком.

Во время завтрака, еще до того как Антония успела пережить первые моменты неловкости в окружении гостей, разразилась гроза. Когда издалека донесся первый тяжелый раскат грома, Карран наклонился над столом, придвинувшись к ней, и спросил:

– Когда все закончится и природа станет прекрасной и свежей, вы не согласитесь взять меня на прогулку верхом?

Она сидела лицом к окну, и он увидел отражение молнии в ее глазах, когда она вдруг взглянула на него и ответила:

– Да!

Позднее за время застолья он заметил, что и без молнии в ее глазах сохраняется выражение удивления и радости.

Было около пяти вечера, когда они выехали – он на крепкой серой лошади, на которой иногда ездил ее отец, она – на своей складной и милой темно-рыжей. Она спросила, хочет ли он поехать куда-нибудь в определенное место, и он ответил, что, поскольку ничего здесь не знает, выбор маршрута всецело предоставляет ей. Они не спешили, пробираясь вниз по крутому склону холма к роднику, наблюдали и оценивали друг друга. На лошади он сидел так, словно вырос в седле, а он думал, что она держится с грациозным напряжением, которое физически ей идет. Они ехали молча – мимо родника, полные журчащие желоба из которого опорожнялись в ручей, мимо хмельника, буйного, в каплях дождя, до угла с бездействующей мельницей. Пруд при мельнице заболотился, здесь ощущался сладкий заварной запах алтея, и она приметила пару исступленно вьющихся стрекоз. Когда они свернули с шоссе на верховую тропу, в маленькой церкви пробили пять обычным для нее по-детски отрывистым манером. Выглянуло вечернее солнце, высветило одуванчики в сырой, мглистой траве, окутало высокие живые изгороди по обе стороны от тропы свежим, золотисто мерцающим маревом; паутина, льнущая к кустам шиповника и ежевики, была так густо унизана мелким речным жемчугом капель, что свисала ломаными фестонами; негустой туман вдалеке на полях лежал мягко, как легкий дым; небо, чисто умытое, избавленное от туч и спокойное, возвышалось над этим обилием сияющих подробностей с безграничной и отрешенной безмятежностью. Антония перевела взгляд с неба на своего спутника и увидела, что он наблюдает за ней.

– Дальше здесь удобнее перейти на быстрый галоп, – сказала она. – Я насмотрелась по сторонам, пока мы ехали шагом.

– Я тоже. И открывал для себя смысл выражения «смотреть чужими глазами».

– Правда? – неловко переспросила она: эти его слова ей не понравились. И он сразу же отказался от этой заезженной личной позиции. Ей не нравится! – думал он. – Она другая; очень молода – и застенчива, это несомненно. А вслух сказал: – Еще больше, чем всем, что можно увидеть, я восхищаюсь многоцветьем запахов – таких неистово свежих. Вы тоже их заметили?

– Прекрасные и свежие, как вы и сказали.

– Да? И когда же это я такое сказал?

– За вторым завтраком, – нерешительно ответила она.

– Да у вас память, как книга учета!

Но она серьезно посмотрела на него и возразила:

– Мой отец считает, что память у меня практически отсутствует.

Они приближались к лесу: теперь их тропу окаймлял молодой папоротник-орляк, побеги которого туго скрутились, словно ощетинившись от сырости. Антония перешла на легкую рысцу, он последовал ее примеру. В ее кобыле взыграл азарт, она стала рваться вперед, закладывать уши и прядать ими и мотала головой так, что кольца ее охотничьего мартингала скрипели по кожаным поводьям, а шея потемнела от пота. Карран отстал, чтобы понаблюдать за Антонией. Несмотря на напряжение, ее руки были спокойными – хорошие руки, подумал он с профессиональным одобрением.

Они уже въехали в лес, кроны деревьев сошлись над их головами, создавая причудливое освещение из пышного лиственного сумрака и скользящего солнца. Голова Антонии была непокрыта, и шумные капли с деревьев оставляли в ее темных волосах полоски оттенком темнее и расплывались влажными кружочками на ее тонкой белой рубашке. Густая бурая грязь плескалась под копытами, и Антония сказала:

– Боюсь, я вас забрызгаю. Скоро мы выедем из леса, и она знает, что там может перейти на галоп. Она всегда начинает с одного и того же места.

– Вам ведь на самом деле не нужен этот мартингал, да?

– Он вроде бы должен помогать. Когда она прыгает. Она так волнуется, что закидывает головой, и я не могу заставить ее собраться.

– Тогда вам нужен другой, основательный. Эти штуковины только создают у животного ощущение собственной значимости.

Ей понравилось, как он сказал «штуковины», и она со смехом оглянулась на него.

– Вы столько знаете о лошадях потому, что вы ирландец?

– Ну да, а как же иначе-то? Я и родился с серебряными удилами в зубах.

– А вот родиться с зубами вы никак не могли.

– Еще как мог. Я был хоть и мал, но ко всему готов. Моя мать едва успела расстаться со своим флердоранжем, как я взял да и появился – в комплекте с волосами, ногтями и парочкой зубов.

– Которыми вы за жизнь и уцепились, – подхватила она и покраснела.

Он улыбнулся, довольный ее репликой.

– Это верно. Видите ли, наш священник пользовался чрезвычайно широким влиянием. Рост моего отца составлял шесть футов в одних носках, но отец О’Рорк был поперек его шире. «Ты должен жениться на Пэтси Галлахер немедленно, ведь ты же ее соблазнил». – «Ни за что!» – заявил мой отец. «А ты подумай, каким несмываемым позором покроешь ее и на какие муки обречешь себя», – предложил отец О’Рорк, хватая отца за грудки широкой, как лопата, ладонью. Все напрасно. Мой отец твердил, что он тут вообще ни при чем. «В таком случае при всем моем страшном нежелании, которому Бог свидетель, придется мне поднять на тебя руку. Скинь-ка свой пиджак, сынок, – ты еще будешь умолять меня обвенчать тебя прямо в нем». Ну, вот он и отдубасил моего бедного папашу, вырвал у него обещание, благословил его, лежащего в грязи, и пошел своей дорогой. А через три недели поженил их.

За время этого монолога его ирландский акцент стал отчетливым и выраженным – в остальное время в голосе слышался лишь легчайший намек на выговор и характерную интонацию. Он рассказывал с таким живым и раскованным удовольствием, что она, заслушавшись, совсем забыла, что речь идет о его родителях. А когда вспомнила, спросила:

– Они были счастливы?

Кажется, этим вопросом он прежде не задавался, поэтому ненадолго задумался, прежде чем ответить:

– В тех случаях, когда они были под стать друг другу, – да, счастливы. Мой отец был страшно вспыльчивым, а мать – обладательницей настолько утонченного достоинства, что совершенно не ведала страха. Она читала великое множество стихов и книги на французском, глотала их быстрее, чем мой отец – родословные чистокровных рысаков. Но она постоянно ждала, что с ней случится что-нибудь удивительное, и верила в это до самого дня своей смерти. Видите ли, она ведь совершила мезальянс, – заключил он, будто это все объясняло.

– А-а. – Все это было за пределами ее понимания, поэтому она ничего не решилась сказать.

– А теперь расскажите мне о себе. – Незаметно для себя они перешли на шаг, пока он говорил, и уже приближались к воротам на опушке леса.

– Вот здесь и можно проехаться галопом, – объявила она и рысью поспешила вперед, чтобы открыть ворота.

– В таком случае – после галопа. Поезжайте вперед, порадуйте свою кобылку.

Им предстояло объехать с двух сторон большое зерновое поле, перебраться на перелазе через невысокую изгородь, миновать клеверный луг – должно быть, он уже цветет, подумала она, и тут они припустили галопом, и она больше не думала ни о чем, только ощущала кожей ветер и прислушивалась к четкому ускоряющемуся ритму движений лопаток кобылы под ней. Карран держался вровень, пока они не доехали до перелаза, потом придержал лошадь, чтобы пропустить ее вперед. Ее кобыла взяла препятствие высоким и небрежным прыжком, чуть замешкавшись на другой стороне. Он был прав насчет шпрунта, подумала она. В воздухе смешивались запахи – клевер и приятно пахнущий пот ее лошади, ветер сдул волосы ей на глаза – слишком отросли, – потом обратно, воздух, его вечная радость, и тут они сбавили скорость, направляясь под горку к дорожке между живыми изгородями. Она обернулась к нему, разрумянившись от восторга.

– Сколько уже раз здесь ездила, но это всегда чудесно.

– Да? – На миг их взгляды встретились, и этот миг был настолько эмоциональным, что любые его слова только снизили бы его остроту. Но ему было присуще интуитивное умение отмерять длительность пауз, и точно в разгар ее смущения он продолжал: – А теперь расскажите мне о себе. Прямо сейчас, воспользуйтесь этой унылой дорожкой, вознамерившейся заставить нас поплатиться за галоп. Украсьте ее историей вашей жизни. Все, что я знаю о вас – ваше очаровательное лицо, ваш милый голос и то, что ездите верхом вы гораздо лучше, чем играете в теннис.

Она сухо отозвалась:

– Моя мама считает, что моя внешность оставляет желать много лучшего.

Он присвистнул и внимательно посмотрел на нее.

– В самом деле? – медленно выговорил он. – И вы готовы считать ее слово решающим по этому вопросу?

– Но ведь… ведь никаких других слов нет.

– В таком случае оно первое. Это меняет дело – целиком и полностью. Я бы не советовал вам безоглядно верить ее суждению. Она сама чрезвычайно привлекательная женщина, это несомненно.

– Знаю, – поспешно ответила она, – и не верю, разумеется.

– Женщины горазды выискивать одна в другой мелкие изъяны. Только мужчины способны объяснить, как именно вы выглядите. Вы сами убедитесь, что так и есть.

Минуту она обдумывала этот перевертыш своего опыта, потом нерешительно спросила:

– А разве… неужели не все делают и то и другое? В смысле замечают и внешность человека, и его характер?

– Теперь вы забегаете вперед. Это же волшебная сказка. О принцессе, которая была так же добра, как и красива.

– Разумеется. Наверное, люди никогда не бывают настолько же добрыми, насколько и красивыми: обычно чем больше в них одного, тем меньше другого.

– Я бы за это не поручился. Как сказали бы чертовы ученые, все это вопрос степени, а сказочники любят крайности. Безобразная злая ведьма, прекрасная добрая принцесса. Люди красивее, если ими восхищаются, более достойны любви, если их любят.

– О да! – Она вдруг отчетливо осознала это.

– Взгляните на себя. За время этой поездки вы постепенно стали умопомрачительно красивы, и все потому, что я любовался вами с первой секунды. – Он произнес все это с такой озорной решимостью вновь смутить ее, что она отважилась в ответ сконфузить его.

– И что же дальше?

Но он ничуть не сконфузился.

– О, немного погодя вы поняли бы, насколько я проницателен и как умен, если увидел вас в таком прекрасном свете.

– А потом?

– А потом, поскольку вы заметили все это во мне, я стал бы в пятьдесят раз проницательнее, увидел вас как сквозь розовую вуаль, но она ничуть не затуманила бы ваш образ – напротив, была бы вам к лицу в большей мере, чем что-либо, придуманное вами, и я сделался бы лучше в ваших глазах, следовательно, лучше в собственных. И вот так ваша красота и мой характер нашли бы развитие в великолепном прогрессе нашего воображения.

– А дальше?

– Дальше мы безумно влюбились бы и с тех пор жили счастливо, – весело закончил он.

Они уже подъезжали к дому. Остаток пути они проделали в молчании, полном тайного и несхожего удовольствия.

После ужина кто-то спросил Каррана, понравилась ли ему поездка, и тот ответил:

– Не поездка – мечта. Когда я наконец открою собственную школу верховой езды, быть наставницей в ней я попрошу Тони. Да, определенно – все уже решено, – добавил он, заметив ее удивленно-гордый взгляд.

Мечте было положено начало.

После ужина все танцевали под граммофон, и он, конечно, танцевал с ней. Лицо у него было из тех, какие обычно сочетаются со смуглотой – с резкими чертами, чувственное, оживленное, но при этом светлокожее. Он танцевал, наслаждаясь музыкой и проявляя внимание к другим парам – иногда болтал с ними, и ему почти всегда отвечали смехом. Всякий раз, когда он переводил взгляд на нее и видел, как вместо восторженного удовольствия на ее лице возникает серьезная улыбка, с которой она обычно встречала его взгляд, его сердце вздрагивало с запоминающимся, трепетным волнением. Однажды ее мать, бочком проходя мимо, заметила Антонию и воскликнула: «Да проснись же, Тони! Вид у этого ребенка, как у лунатика, – будто она в трансе!» И он увидел, как она, застигнутая врасплох, бесцеремонно пробужденная от чар, придала лицу старательно-нейтральное выражение в попытке не чувствовать ровным счетом ничего, и это недвусмысленно указало ему на контраст и неловко растрогало.

Он танцевал с каждой дамой, и дважды – с хозяйкой дома. Ему хотелось вновь получить приглашение, и, кроме того, он был движим интуитивным стремлением угодить. Когда он танцевал с Араминтой во второй раз, она сказала:

– Вы были сущий ангел, выманивая мою Тони из ее раковины. Она просто-напросто ужасно юна для своих лет – разумеется, она вообще ужасно юна.

Ответить на это было несложно.

– А вы ужасно молоды, чтобы иметь даже юную взрослую дочь.

Она устроилась в сгибе его руки (ростом она была на полголовы ниже, чем Антония) и пробормотала:

– А вы танцуете абсолютно божественно. Непременно приезжайте к нам еще.

– С удовольствием. – Он улыбнулся, глядя в ее глаза изящной формы, и заметил, насколько они бездумны, когда не выглядят проницательными.

Когда же немного погодя он отправился искать Антонию, оказалось, что она исчезла.

– Тони ушла спать, – сообщила Инид. – Ну как, вы убиты горем?

Инид он знал много лет, поэтому просто схватил ее за талию со словами:

– На самом деле я искал вас, дорогая.

Она издала хрипловатый недоверчивый смешок.

– Нет лучше способа найти иголку в стоге сена, чем поваляться на нем, что мало кому из моих знакомых известно так же хорошо, как вам.

– Кстати, об иголках: что с граммофоном?

И они отправились спасать его.

Антония спать не уходила. Некоторое время она наблюдала, как он танцует с другими – ей казалось, что все они танцуют лучше, чем она, – и поскольку ей самой не хотелось танцевать больше ни с кем, она пожелала спокойной ночи ближайшей паре и ускользнула.

В своей комнате она разделась как можно быстрее, погасила лампу и раздернула шторы. Прохладный лунный свет прокрался в комнату в нежной и таинственной тишине. Образы, купающиеся в этом серебристом свете, сменялись перед ее мысленным взглядом – неспешные, беспорядочные, повторяющиеся: ее лицо горело в лихорадке воспоминаний, она лежала не шелохнувшись. В то время будущее не внушало ей тревоги. Ни в каком возвращении она не нуждалась и не представляла его, и просто думала, что ему незачем знать.

Он уехал на следующее утро, когда компания распалась, и от этого ее охватило спокойствие и неожиданное облегчение. Она испытывала лишь постоянную, почти нестерпимую потребность побыть одной, но по понедельникам, когда в доме наводили порядок после выходных, уединиться было невозможно: мать собирала по всему дому цветы, граммофонные пластинки, книги с тумбочек у кроватей, жестянки с печеньем, сигаретные пачки и постельное белье и разносила по комнатам новые. Именно по понедельникам ее мать внезапно решала устроить ремонт или перестановку или же перенести какой-нибудь предмет мебели из одного конца дома в другой. Эта деятельность обычно сопровождалась критическим разбором поведения Антонии на выходные, отчего ей становилось веселее или наоборот, но в тот понедельник ее поразило собственное внезапное равнодушие ко всему, что говорила мать, и, вместо того чтобы с несчастным видом молчать, подыскивая слова извинения или оправдания, Антония вдруг обнаружила, что отвечает с незамедлительным и дружелюбным самообладанием. Да, одета она была ужасно – непременно надо что-то предпринять по этому поводу. Нет никакого смысла ждать от нее успешной игры в теннис: это занятие ей не нравится, она уже решила отказаться от него совсем. К Фрэмптонам ей не особенно хотелось, и, по ее мнению, бесцеремонно и грубо по отношению к хозяевам являться к ним в гости, не желая этого. Когда же несколько озадаченная мать затронула неспособность Антонии поддержать светскую беседу, Антония отозвалась:

– Вот и мой отец этого не умеет. Увы, в отличие от него, у меня, по его же словам, более чем заурядный ум. Так что лучше тебе перестать беспокоиться обо мне. Я совершенно счастлива.

Но пока тянулась пустая и жаркая летняя неделя, совершенство ее счастья несколько померкло – было окрашено и подпорчено страхом, что она, возможно, больше никогда не увидит его, ни разу за всю свою жизнь.

Араминта часто ездила в Лондон и проводила там ночь в среду или в четверг, и на этой неделе Антония неожиданно спросила, можно ли поехать и ей. Это не устроило Араминту. Зачем ей понадобилась эта поездка? Чтобы купить два отреза льна для летних платьев.

– О, так я сама привезу их тебе. Наверное, тебе голубые.

– Нет. Я смешаю цвета на бумаге и хочу ткань точно такого же оттенка.

Она смешивала целый день и получила темный серовато-зеленый цвет и нарциссово-желтый.

– С ними будет до ужаса трудно. Зеленые всегда оказываются каверзными, а желтые – практически невозможными. На твоем месте я бы о них даже не задумывалась, но я сделаю, что смогу.

И Антония поняла, что так и будет, потому что в мелочах ее мать была на редкость добросовестна.

Ее мать (и Джордж Уоррендер) вернулись в пятницу утром – с идеальной зеленой тканью, желтой более бледного оттенка, чем требовался, и платьем глубокого терракотового цвета, тоже льняным, с гладким лифом и юбкой в складку.

– Тебе просто не обойтись всего двумя. Я даже не надеялась, что оно придется впору, но мисс Хилдер придет и перешьет его.

Однако платье подошло безупречно.

– О, спасибо! Оно впору, сидит идеально, и я совсем забыла про этот цвет.

– Это чудесно, дорогая. Оно чудесно смотрится на тебе. Ведь оно же чудесно смотрится на ней – не правда ли, Джордж?

– Чудесно, – подтвердил Джордж и восхищенно засмеялся.

Антония вдруг поняла, что ее мать гораздо добрее, чем ей казалось, и поцеловала ее. Явно довольная Араминта, чтобы скрыть замешательство и удивление, подняла руку, отягощенную браслетом, который позвякивал подвесками, и объявила:

– Только посмотри, что ангел Джордж подарил мне. Такая милая крошечная скрипочка из платины. Мечта, правда?

И Антония, с готовностью восхищаясь платиновой скрипочкой, думала, насколько миловиднее выглядит ее мать, когда она добра.

Прибыли гости на выходные, и, если не считать Джорджа Уоррендера, все они были другими, не теми, что на предыдущих выходных: другой мужчина сидел напротив Антонии в столовой. Она наблюдала (как наверняка наблюдала множество раз прежде, только, видимо, не замечала), как гости предпринимают безуспешные попытки увлечь разговором ее отца, и вспоминала, как ровно неделю назад (нет, тогда был второй завтрак в субботу) Карран легко завязал с ним непринужденную и оживленную беседу. Она сидела и с нетерпением ждала, когда кончится, вечер, чтобы сбежать к понятному одиночеству – возможности быть самой собой…

Но, когда она осталась одна, ее счастье, удивительный душевный покой, который пребывал с ней после его отъезда, теперь, казалось, сжался в болезненную точку тревоги, впрочем, с тревогой, несмотря на все беспокойные мысли, она, похоже, свыклась. Мысли не соответствовали одна другой: она чувствовала себя обездоленной и не знала, почему; самой себе она казалась плачевно отделенной от остальных, кто находился в доме, однако не желала присутствия рядом никого из них; ей хотелось, чтобы этот длинный и пустой день закончился, но без малейшего желания начинать следующий; ей стало невыносимо вспоминать в мельчайших подробностях вечернюю поездку верхом после грозы и вместе с тем было страшно забыть хотя бы одно ее мгновение. В состоянии измотанности и опустошенности сон казался не только еще более изматывающим и опустошающим, но и невозможным. Горя и дрожа от противоречивых стремлений и отрицаний этих стремлений, она лежала до тех пор, пока мысли не усыпили ее, и, перед тем как заснуть, задалась вопросом, как ухитрились вынести все, что она чувствует сейчас, бесчисленные люди до нее.

В субботу она решила, что придется смириться с вероятностью, что она больше никогда не увидит его, и в силу этой решимости сознательно провела день так, как обычно.

В воскресенье днем совершенно неожиданно прибыл он. Гости, собравшиеся в доме, играли в теннис, Антония готовила клубнику, чтобы кухарка сварила джем: набрала корзинку ягод, взяла объемистую кастрюлю и миску для хвостиков, устроилась на лужайке перед домом. Клубника, сложенная красивой горкой и доверху заполняющая корзину, тепло и сладко благоухала, далекие звуки тенниса успокаивали и даже радовали, решила она и уже понемногу ощущала, как знакомое уединенное счастье медленно, но верно вливается в нее – как приятно солнце припекает волосы, как работают пальцы, выкручивая хвостик с белым коническим корешком из каждой ягоды, и постепенно становятся прозрачно-розовыми, сладкими на вкус, но более изысканными, чем сахар. Она, пожалуй, могла бы, думала она, поэкспериментировать с этими таинственными, любопытным образом не приносящими удовлетворения ощущениями, которые так завладели ею, – это состояние отлива достигло низшей точки, и теперь она едва могла вообразить прилив, скрывающий приятные, пустые территории, которыми прежде она всегда довольствовалась. «Ты хочешь, чтобы на тебе свет клином сошелся», – часто говаривала ей гувернантка. Но теперь вопрос, как ей казалось, заключался не в желании или в выборе, а просто в приятии.

Потом она услышала подъезжающий к дому автомобиль, и приливные волны в ней чуть поднялись, так что она отчетливо поняла, в чем дело. Это, конечно, приехали новые игроки в теннис.

Она услышала, как открывается калитка, и увидела его. Ее сердце сделало судорожный скачок и остановилось в совершенно непривычном положении. Он увидел ее и быстро направился к ней через лужайку – не говоря ни слова, только улыбаясь дружелюбно и заговорщицки.

– Я пробрался сюда тайком. Приглашения приехать я не получал. Как думаете, будет скандал? – Он вел себя так, словно и не уезжал никуда.

– Нет… нет, уверена, что не будет. – Ей казалось, что в отъезде он пробыл не меньше года.

– Мне нравится видеть вас в окружении клубники. Не могу выразить, как это зрелище ласкает мне взгляд. Можно мне съесть одну?

– Конечно.

– Выберите ее для меня. Или не хотите? – добавил он, заметив, как ее пальцы медлят над горкой ягод.

– Я выбирала ту, что получше. Это ведь ягоды для джема. Среди них попадаются мятые. – Она взяла одну и впервые взглянула ему прямо в глаза.

– В самый раз, – оценил он и съел ягоду, не сводя глаз с Антонии.

– Судя по виду, вам жарко и немного грустно, – заметил он, все еще глядя на нее.

Она снова принялась выкручивать хвостики ягод. Жара явно не прибавила ей очарования, не говоря уже о грусти. Он не унимался:

– Стало быть, у вас какие-то тайные невзгоды, бедная моя Тони?

– Будь они у меня, они, как вы и сказали, были бы тайной.

– А-а! Но надо же делиться тайнами хоть с кем-нибудь. Для этого и существуют друзья.

– Это те люди, которым выдают тайны?

– Которым выдают самих себя. «Я люблю тебя: хотел бы я видеть тебя больше», – говорят люди, и, видите ли, не обязательно имеют в виду «больше времени» – они почти всегда подразумевают «больше тебя».

– Значит, время почти не играет роли? В смысле как долго знаешь кого-нибудь или сколько времени провел, узнавая его?

Он мягко улыбнулся ей.

– В нашем с вами случае оно не играет роли вообще.

Она ощутила, как кровь бросилась ей в лицо: так вот почему несколько минут назад он сказал, что ей жарко.

– Так или иначе никаких тайных невзгод у меня нет.

В этот момент появилась ее мать – увидела их, направилась к ним прямиком, стала звать, кричать, потом заговорила еще издалека, помахивая ракеткой у своих по-детски стройных коленей.

– …Как же чудесно видеть вас! Откуда же вы взялись? У Джорджа найдется лишняя пара фланелевых брюк. Тони, растяпа ты такая, почему не пришла сообщить мне?

Она подошла к ним. Карран, стоя рядом, принялся объяснять, что проводил выходные с Леггаттами, узнал, что они здесь почти рядом, и уговорил их подбросить его сюда на день – никак не мог устоять перед искушением повидаться с ними – и теперь надеялся, что его приезд ничего не испортил.

– Да это же просто чудо! Элджи подвернул ногу, нам отчаянно недостает по-настоящему надежного партнера. Вы непременно должны остаться на ужин. Джордж вас отвезет. Не далее как в Робертсбридж, да? К Эдмунду Леггатту, правильно? Я встречалась с ней где-то на вечеринке, но ничегошеньки о ней не помню, кроме того, что у нее безумно красивый супруг, которого она зловредно держала дома взаперти с малярией. Он и вправду безумно красив? Но вы, разумеется, не знаете – в таких делах от мужчин никакого толку. Зайдите в дом, поищем вам одежду для тенниса. Ты ведь не хочешь играть – да, Тони? Она решила навсегда бросить теннис – такое взрослое решение!

Его увлекли в дом, а она осталась одна со своей клубникой, и приливом – бурным, нарастающим, стремительным – смело ее покой.

Он остался на ужин и обаятельно беседовал с ее отцом. После ужина Араминта настояла, чтобы все приняли участие в танцах, и, конечно, они танцевали, и он танцевал с Араминтой (Джордж Уоррендер заявил, что вообще-то предпочитает следить за граммофоном).

Когда уже гораздо позже вечером он подошел к ней и пригласил потанцевать под пластинку, под которую они танцевали раньше, ее окатило безумной радостью, и, несмотря на то что в окружении других людей она почти не говорила с ним, весь вечер она была счастлива.

Спустя минуту он произнес:

– Вот что я вам скажу.

Она подняла голову.

– Грустной вы уже не выглядите.

Она весело отозвалась:

– А я и не грущу, нисколько.

Но после этой пластинки Араминта заявила, что Джордж должен отвезти его домой.

– И я поеду с вами, милый Джордж, – чтобы скрасить одинокое возвращение.

Как обычно, Джордж засмеялся, но выглядел гораздо жизнерадостнее, чем когда менял пластинки.

Прощаясь с ней, Карран коснулся ее руки и сказал:

– Это вас я приезжал проведать. У вас глаза, как звезды на ночном небе. Это к вам я приезжал.

Затем обоих захлестнула волна общих прощаний, распад компании и завершение вечера.

Итак – точка невозврата: последний миг перед тем, как приближающаяся далекая фигура становится узнаваемой и может быть опознана, видит она и видят ее; перед тем как повернуть обратно уже не выйдет, и им суждена встреча, страдания, или радость, или подчеркнуто взаимное равнодушие. Он приехал проведать ее, и в момент их расставания в полной народу комнате они встретились.

Ночью она проснулась, и вся ее жизнь, казалось, сосредоточилась в моменте пробуждения, а весь смысл ее существования – в ее глубокой и бесповоротной влюбленности.

Две недели спустя его пригласили погостить у них десять дней. Он приехал вместе с остальными в пятницу; она услышала шум прибытия и еще почти час после этого не могла заставить себя сойти вниз: радость от осознания, что он в доме, была так велика, что она опасалась не суметь встретить его спокойно. Боязнь, что кто-нибудь, особенно ее мать, догадается обо всем или хоть о чем-нибудь, наполняла ее тошнотворным ужасом, и она терялась в догадках, поймет ли он ее потребность в абсолютной секретности. Этого она не знала.

Когда она вошла в гостиную, он вел себя безукоризненно небрежно, настолько, что поначалу, казалось, даже не замечал ее, и маятник ее тревожности качнулся в сторону этого равнодушия, но позднее, пока она пила херес и слушала спор о том, на каких кортах лучше играть – на твердых или травяных, он вдруг очутился рядом с ней и пробормотал:

– Меня не покидает любопытное ощущение, что завтра моя очередь подвернуть щиколотку, так что я буду в состоянии передвигаться исключительно верхом на лошади.

Так и состоялась их вторая верховая прогулка.

Они уехали на целый день, договорившись, что возьмут с собой сэндвичи. Араминта, поначалу раздраженная злополучным происшествием со щиколоткой Каррана, была не заинтересована менять ради него планы, и, когда Антония предложила свозить его на экскурсию в знаменитый Большой лес Баттла, ее мать сразу же согласилась – так, как обычно делала, когда даже не слушала, о чем ей говорят.

Едва они отъехали на несколько сотен ярдов от дома по дорожке между живыми изгородями, Карран спешился и размотал длинный эластичный бинт со своей щиколотки.

– Напомните, чтобы я потом снова забинтовал ее, – попросил он и запихал бинт в карман старого редингота.

– С вами в самом деле все в порядке?

Даже сейчас ей верилось в это с трудом – так убедительно он вел себя раньше утром: таким казался смелым, расстроенным и явно травмированным. Но он издал странный беглый смешок, который в его отсутствие она не могла вспомнить в точности, и отозвался:

– Вся эта история была сплошным притворством. Неужели я провел даже вас? Должно быть, я превзошел самого себя.

– Наверное, меня легко обмануть. По крайней мере, я вам сочувствовала.

– Да будет благословенно ваше нежное сердечко. Ну, а теперь расскажите мне про этот ваш лес.

– Он называется Большой лес Баттла. Правда, он уже не такой большой, каким был когда-то, но в нем до сих пор можно заблудиться.

– А вам случалось когда-нибудь заплутать в нем?

– О, нет! Наверное, для этого надо идти пешком и быть очень глупым. Я просто иногда езжу там верхом.

– Как думаете, эта местность подойдет для школы верховой езды?

Не ответив, она живо спросила:

– А вы правда собираетесь ее основать?

– Если да, вы мне правда поможете?

– О, я бы с радостью! Но я думала, вы собираетесь открыть свою школу в Лондоне.

– Такой выбор места очевиден. Увы, денег там несколько больше.

– Не люблю Лондон, – сказала она, вдруг вспомнив свою неприязнь к нему.

– Значит, Лондон отпадает. А выбор местности – за вами.

– Мне нравится лесистая… – начала она, потом спохватилась: – Вы имеете в виду конкретную местность или ее вид?

– Я про вид, – ответил он, наблюдая за ней. – Сколько вам лет, Тони? Семнадцать?

– Девятнадцать, – ответила она, потрясенная величиной его ошибки. Помолчав немного, она старательно-небрежным тоном спросила: – А вам кажется, что мне всего семнадцать?

– Мм, да, пожалуй. Это оскорбляет ваше достоинство?

– Нет, конечно. – Ее ответ прозвучал так оскорбленно, что он расхохотался.

– Ну и ну! Тони, не надо на меня сердиться. Знаете, многие женщины были бы рады, если бы их сочли более молодыми, чем на самом деле.

– Разумеется, это я знаю. – Она двигалась легкой рысью впереди него по самому краю дороги. – Так или иначе, нельзя просто говорить людям то, что им, как вам кажется, нравится слушать.

– Но если человек нравится вам, неизбежно хочется, чтобы ему нравились ваши слова.

– Лесть, – бросила она, не оглядываясь. Простотой своего пренебрежения она и раздосадовала, и очаровала его, он догнал ее и, пока ехал наравне, к своей растерянности заметил, что ее глаза полны слез.

– Тони?.. – Она не ответила, и он мягко спросил: – Что я вам сделал?

После краткой паузы она произнесла:

– Вам незачем говорить мне то, чего вы на самом деле не думаете. Этих слов я не приму, – чопорно добавила она.

– Но я никогда ничего подобного и не делал! – воскликнул он, гадая, что он такого ей сказал.

– И обещаете не делать?

(Господи, как же она молода!)

– Тони, зачем мне льстить вам? Каждое слово, обращенное к вам, я произносил совершенно искренне. Вы окажете мне честь и поверите в это?

– Конечно, если вы просите. – И она улыбнулась ему, своим незамедлительным согласием поразив его так же, как неожиданными слезами. (Господи, вновь подумал он, до чего она молода!)

– Сейчас мы повернем направо и вскоре будем на месте.

– Повезло нам с погодой в день экспедиции, – сказал он в тон ей.

Она огляделась.

– Да, но она не привлекает к себе внимания, как в тот вечер после грозы.

С шоссе они свернули направо, на узкую, проходящую в выемке дорожку, высокие откосы которой поросли луговой земляникой и мелкими фиалками. Справа от них таинственно начинался лес.

– Особенность леса в том, – заговорила она, – что, когда заедешь в него поглубже, кажется, что нет ни погоды, ни времени. – Она подняла взгляд, проверяя, понял ли он ее, но он, внимательно слушая, всем видом выражал недоумение, и она продолжала: – То есть какой бы ни была погода, когда бы ты там ни очутился, кажется, будто в лесу всегда одно и то же. Нет ни вечера, ни ночи, ни дождя, ни темноты – он выглядит целостным, обособленным и всегда одинаковым. – Она умолкла, потом задумчиво добавила: – Разумеется, каждый раз, когда приезжаешь в лес, он другой.

– Значит, вот как вы мыслите?

– Только иногда и только о некоторых вещах. Странно: когда я об этом думаю, все кажется предельно ясным, но, когда пытаюсь рассказать, выглядит абсолютной глупостью.

– Всегда? – уточнил он, и она сразу же ответила так, как он и ожидал:

– Раньше я никогда не пыталась.

(Небо над плотным гобеленом леса было пронзительным, нежно-голубым.)

– Лесть я люблю, – неожиданно произнес он.

Она обернулась.

– Видите ли, я польщен тем, что никому другому вы не пытались рассказать, о чем думаете.

– Но это же правда!

– Да, но вы могли бы и не утруждаться, делясь со мной.

– Вы задали мне вопрос, и я, само собой, ответила.

Он застонал.

– Тони, вы меня пугаете! Неужели вы не позволяете себе никаких утешительных обманов в отношении людей или самой себя?

Она задумалась, и он заметил, что она слегка покраснела.

– Не знаю. Наверное, я даже не понимаю толком, что вы имеете в виду. Похоже, я совершенно невежественна. Вы замечали, как при этом люди почти всегда кажутся моралистами? Я не нарочно.

Он думал: есть разница между невежественностью и неискушенностью. А вслух сказал:

– Я знаю, что вы не моралистка. Знаете, если я пообещаю никогда не льстить вам, а вы пообещаете непрестанно льстить мне, мы будем счастливы вечно.

Она со смехом повернулась к нему – у нее глаза и впрямь как звезды, мелькнуло у него в голове, этак она разобьет мне сердце.

Она объявила:

– Мы на месте. Въезжаем в лес.

Въезд в лес прошел почти незамеченным, но через несколько минут казалось, что они углубились в самую чащу. Она была прострочена бесчисленным множеством тропок и дорожек, пестрела полянами, где деревья погибли или были вырублены для изгородей, представляла резкий контраст: с жарой от полос неба над головой и запеченными солнцем тропами; с прохладой бесконечных теней и зелени; с глубокой тишиной и миниатюрными оркестрами насекомых; с отсутствием красок у стволов больших дубов и съедобных каштанов – просто чуть более светлых или темных, как тени, земли с богатой текстурой пыли, старых, странных, сухих листьев, от меди которых остались лишь кости, сломанных веток, подобных серебристым видениям, будто когда-то их окунули в лунный свет, и далее – лилово-розовыми тонами дербенника и напестрянки, теплыми желтыми – льнянки, холодными желтыми – чистотела, зелеными – мха, аронника, дубравной ветреницы, орляка и дубовой листвы – сочных, глянцевых, изящных, пышных и скромных.

– И где же мы съедим наш обед?

– А что? Проголодались? Хотите остановиться прямо сейчас?

– Нет… просто соображал, знаете ли вы, куда едете, или у вас есть некий таинственный план.

– Я собиралась отвести вас к единственному ручью, который нашла. До него не очень далеко, и тогда лошади смогут попить. Боитесь потеряться?

– Я уверен, что вы не потеряетесь. А сам боюсь только потерять вас.

– Я не дам вам потеряться, – ответила она.

Но после еще получаса езды он утвердился в мысли, что без нее наверняка заплутал бы. Они сделали столько поворотов, что сейчас, когда солнце стояло в высшей точке над их головами, он совершенно утратил чувство направления.

– Уже близко. Весной ручей слышно задолго до того, как его можно увидеть. Но теперь течение слишком медленное, поэтому он почти не журчит.

Они выехали на поляну с развесистым дубом с одной стороны и склоном в дальнем конце, спускающимся к ручью. Она спрыгнула с лошади и огляделась с триумфом собственницы, который он счел трогательным.

– Не правда ли, удачное место для пикника?

– В самый раз, – согласился он. Наблюдая за ней, он забыл спешиться.

– То же самое вы сказали и про клубнику.

А может, она не настолько естественна, какой кажется, думал он, ведя лошадь к колышку, к которому она привязывала свою. Момент, чтобы упомянуть о своих воспоминаниях, она выбрала с безупречным чутьем. В конце концов, женщины почти всегда знают, к чему дело идет…

Оступаясь, она спускалась по берегу к ручью.

– Здесь есть место поглубже, куда я думала поставить сидр. Хотя бы немного охладить бутылку.

Он последовал за ней. С берега она перепрыгнула на треугольный островок, такой маленький, что на нем едва хватало места ей и полному надежд дубку, выросшему на узком мысу. С одной стороны островка широко раскинулась галечная отмель, слой воды на которой был не толще печенья, с другой пролегало узкое русло с быстрым течением, темно-зеленое от водорослей, похожих в воде на длинные волосы.

– Однажды я немного подрыла здесь дно, – сказала она, вклинивая бутылку под корень.

– Вам помочь? – спросил он, но она отвела волосы со лба мокрыми пальцами и беспечно отозвалась:

– О нет, я справлюсь запросто.

Они попытались напоить лошадей, которые нюхали воду медленно, с утонченным, пренебрежительным равнодушием.

– Прямо лошади из поговорки, – сказала она, и они привязали их на прежнем месте.

Перекусить они устроились под дубом. Пока она разбирала холщовую сумку, он сходил за сидром.

– Только не портите мой дубок, – крикнула она ему вслед.

– А что такое? Вы его посадили?

– Нет, он вырос сам. Но мне нравится, как он там стоит.

Как только они уселись и распаковали припасы, мошкара принялась слетаться к ним церемониальными тучами.

– Если бы мы закурили, это могло бы помочь.

– Это вы курите. А я нет. По крайней мере, никогда не пробовала.

– Хотите сейчас? Но предупреждаю, они крепкие.

Она с сомнением взглянула на пачку.

– Крепкие? А они хорошие? Честное слово, я вообще ни разу не курила.

– Свою первую сигарету все обычно выкуривают в лесу. Такова традиция. – Она взяла одну, он поднес огонек. – Сделайте затяжку и выпустите дым.

Она сухо отозвалась:

– Мне, разумеется, известно, как курят.

Он наблюдал, как она отрывисто выпускает дым, старательно сохраняя невозмутимое выражение лица.

– Все хорошо?

Она кивнула, дым попал ей в глаза.

Разливая сидр, он заметил:

– Между прочим, никто не докуривает свою первую сигарету до самого конца.

– Правда?

– Да. Это тоже традиция.

– Мне понравилось, – заметила она и очень тщательно затушила сигарету.

Они обедали, почти не разговаривая, довольные жарой и возможностью побыть наедине, не опасаясь, что их потревожат. Для нее это означало просто ни с чем не сравнимое наслаждение ленивым летним днем, проведенным в уединении вместе с ним, для него – приятную нарастающую уверенность, что все это время он мог бы (в некотором роде) предаваться с ней любви. Он исследовал различие между ее непринужденностью – доверительной легкостью, которую она демонстрировала по отношению к нему, и ее внезапными, резкими уходами в замешательство, в крайнюю степень застенчивости, и все они были для него настолько же пленительными, насколько и непостижимыми.

Они выпили весь сидр, отчего, как она сказала, ее стало неудержимо клонить в сон, и она улеглась на пологом берегу, сцепив руки за головой и закрыв глаза. От второй сигареты она отказалась, но, когда услышала, как чиркает спичка, на миг открыла глаза и улыбнулась.

– Разбудите меня, если я в самом деле усну.

Он кивнул, прислонился к дубу и сделал вид, будто дремлет с сигаретой – на случай, если она решит, что он захотел поглазеть на нее.

Жара и тишина, которую нарушало лишь чувственное скопление насекомых, обострили его ощущения до такой степени, что ему не хотелось ничего, кроме как смотреть на нее – до тех пор, пока просто смотреть на нее не стало невыносимо. Ее поза, ее неподвижность сами по себе были притягательны – когда она лежит неподвижно, думал он, ее притягательность достигает почти пика красоты, и теперь наконец-то пришло время ему насладиться всеми подробностями, влекущими к ней. Легкий поворот ее головы подчеркивал длинную линию шеи, чистая белизна кожи до самой впадинки у основания шеи была слегка припудрена золотистым солнцем. Ее плечи под белой рубашкой казались почти ребячески угловатыми – никакой гладкой, скрытной плоти, округляющей их форму, благодаря чему руки приобретали не прямоту и не изгибы, а некую третью особенность очертаний. Он представил себе ее груди – маленькие и белые, налитые иной белизной, подчеркнутой их нежностью. Далее линии снова становились робкими и длинными, ускользали к талии, плотно охваченной юбкой. Она казалась составленной из белизны всевозможных протяженностей и свойств: никаких красок, кроме волос и удивительных глаз – совершенно ирландских по цвету, – но от нее он знал, что в ней есть валлийская кровь, а ирландской нет вовсе. Он вспоминал ее красивые кисти, сейчас скрытые из виду под головой; прямая прядь волос лежала, резко темнея, поперек ее лба, и он представил ее влажные пальцы или испарину в жаркий день. Теперь она уже дремала, он почти не сомневался в этом – об этом говорила вся картина беззащитного покоя: тихое ровное дыхание, сиюминутный мотыльковый трепет ее ресниц… Ему вспомнился ее сон на травянистом откосе у теннисного корта: как он отметил, насколько изящно она спит, как был поражен неожиданно ярким оттенком ее глаз, когда разбудил ее…

– А вот и второе пробуждение.

Она медленно открыла глаза: сон был крепким.

– На этот раз без одуванчика.

Она уставилась на него, просыпаясь, начиная улыбаться: он увидел мгновенную тревогу в ее глазах, склоняясь над ней, а затем ощутил, как улыбка растаяла под его губами, пока целовал ее. Сцепленные под головой руки вдруг оказались придавлены тяжестью; он прервал поцелуй лишь на то время, пока высвобождал их, и она закинула обе руки ему на шею. Слегка отстранив ее голову, он спросил:

– Кто-нибудь уже целовал тебя?

Она покачала головой, и страстная нежность пересилила в нем влечение к ней; полным ласки жестом собственника он отвел прядь волос с ее лба.

– Больше ты никогда не сможешь так сказать.

Они молча смотрели друг на друга – она с изумлением, он с наслаждением. Потом он воскликнул:

– Какая же ты прелесть! Никогда не видел таких, как ты! Твоя жизнь только начинается, и мне невероятно повезло увидеть это! Тони, милая Тони, нежное создание, скажи, что ты любишь меня хоть немного!

– А ты меня любишь?

– Я без ума от тебя! Я тебя обожаю… никогда в жизни не испытывал таких чувств!

Он подхватил ее на руки, и она, касаясь его лица кончиками пальцев, начала было говорить: «Да, я люблю тебя», но он возобновил поцелуи – трогая, возбуждая, ошеломляя ее ощущениями. Влюбленная, она удивила его своей реакцией, и его желание жарко вспыхнуло, заставив позабыть, что это ее он хотел. Когда любовное смятение и вожделение, объединившие их, достигли высшей точки, он положил на землю ее, задыхающуюся и дрожащую, и принялся расстегивать пуговицы ее рубашки, нетерпеливо дергая их. Она невольно вскинула руки, и он кивнул:

– Да, расстегни сама: у тебя получится быстрее.

Она рывком села.

– Не смотри на меня так, не теряй ни секунды. Снимай всю одежду.

Она все еще была в оцепенении, но сквозь него откуда-то начал настойчиво пробиваться пульсирующий ужас.

– Мою одежду?..

– Я хочу предаться с тобой любви, потому что хочу тебя. О, Тони, только не делай вид, будто не понимаешь, чего я хочу прямо сейчас – после всего, что было.

Она обвела диким взглядом свой залитый солнцем лес: случилось что-то непостижимо, ужасно неправильное.

– Я… я не могу! – Страх рывками выплескивался из сердца. – Я не могу! Не могу.

Его ладони, тяжело лежащие у нее на плечах, таким же тяжелым движением отстранили ее.

– То есть, по-твоему, ты вправе вести себя вот так, целовать меня, как делала только что, а потом преспокойно остановиться, когда тебе заблагорассудится, словно какая-нибудь хладнокровная дрянь? Теперь мне уже не верится в сказки о том, что ты будто бы никогда не целовалась. – Он был настолько зол и раздражен, что почти не выбирал слов. – Ты довела меня до безумия, заставила страстно желать тебя, а теперь, когда ты уже наполовину раздета, вдруг заявляешь, что не можешь!

Гневное молчание продолжалось до тех пор, пока явная несправедливость последнего замечания не образумила его, и впервые с того момента, как он положил ее на землю, он взглянул на нее – запахивающую рубашку, безмолвно уставившуюся на него с видом таким потрясенным, настолько потерянным, что его вдруг охватило неловкое и сердитое раскаяние.

– Вообще-то это моя вина: прошу прощения. Я увлекся. – Это невыносимо, с горечью думал он, – это ее молчание; она так мертвенно побелела, что он с нетерпением ждал от нее хоть каких-нибудь слов. Потом попытался улыбнуться ей. – Все хорошо, я знаю, что вы не поняли, – и невольно добавил: – А я-то думал, вы меня любите. – И ощутил мгновенный ответный порыв, прежде чем она еле слышно выговорила:

– Я правда люблю вас. Я никогда не любила никого другого, а вас люблю всем сердцем. Иначе… не стала бы целовать вас. Мне очень жаль. Я не знала, что так поступать плохо.

– Бедняжечка Тони, вам вовсе незачем оправдываться, ведь это я вам все испортил: простите меня, милая, за то, что так сильно расстроил вас – вы сможете?

Она кивнула, но, когда он взял ее за руку, издала негромкий возглас мучительного сопротивления и отвернулась, обратив лицо к земле.

На этот раз он не колебался: ее признание в любви вернуло ему всю уверенность и доброту, он обнял ее и прижал к себе, приглаживая ее волосы, утешая, как ребенка. Да ведь она и впрямь дитя, думал он; за всю свою жизнь я еще никогда ничего не портил так безнадежно.

Когда она почти успокоилась, он полез в карман за платком, и оттуда выпал эластичный бинт.

– Как думаете, он подойдет?

Она кивнула, последние слезы брызнули из глаз. Он осторожно вытер ей лицо и поцеловал его, а потом, уловив ее скованность, сказал:

– Это всего лишь поцелуй и готовность помириться, как делают дети. Вам незачем об этом тревожиться.

Она улыбнулась, и стало казаться, что случившееся для нее – не более чем пустяк. Почти как было, думал он, только надо впредь действовать осторожнее. Вслух он произнес:

– Думаю, сейчас самое время побаловать себя сигаретой.

Она мгновенно выскользнула из его объятий.

– Хотите попробовать еще одну?

Она обернулась и по какой-то причине, непостижимой для него, залилась густым румянцем.

– О нет! Благодарю.

Старательно и аккуратно она принялась собирать остатки их обеда.

– Жаль, что мы допили весь сидр… – заговорил он, но тут она перебила:

– Джеффри!

– Тони!

– Я хочу попросить вас кое о чем. – Она сидела на пятках, не глядя на него.

– Просите все, что пожелаете.

– Нет… но это непросто… – Она опять чуть не расплакалась, потом успокоилась полностью.

Полный настороженного любопытства, он торопил ее, пока она наконец не объяснилась:

– Возможно, эта просьба покажется вам нелепой, но… я была бы ужасно признательна, если бы вы ничего не стали рассказывать обо мне моей матери. Я просто не вынесу, если она узнает. Я… не вынесу, – повторила она.

Никакая просьба из ее уст не удивила бы его сильнее этой. Мысль о том, что он расскажет ее матери, и, в сущности, любой другой матери, что он пытался обольстить ее дочь и потерпел фиаско, казалась настолько невероятной, что он испытующе вгляделся в нее, но увидел на лице лишь отражение нервной тревожности. Наконец он с расстановкой ответил:

– Разумеется, мне бы и в голову не пришло рассказывать вашей матери. Это останется только между нами. Да?

– Да, – подтвердила она с такой глубокой благодарностью, что он больше не сомневался в ее искренности. После краткой паузы она продолжала: – Понимаете, она может что-то заподозрить, но, если она спросит у меня, придется ей солгать! – На ее лице возникло выражение страстной решимости, и он невольно кивнул с самым серьезным видом, а она закончила, будто себе самой: – В первый раз.

– Ну, а поскольку я дал вам такое обещание, вы обещаете иногда ездить со мной верхом?

Она подняла взгляд, и он увидел, как ее глаза снова оживились.

– А вы хотите?

– Разумеется, хочу! Будем вместе строить хитроумные планы, чтобы обвести вокруг пальца вашу мать, ладно?

Она улыбнулась с очаровательным скрытным удовольствием, и они направились отвязывать своих терпеливых лошадей, которых изводили слепни.

Возможно, все в конечном счете уладится, думал он, – несмотря на такое неудачное начало.

Она ехала, отмечая, как кружится голова от изнеможения, которого прежде она не ощущала. Ему известно, что я люблю его, он понимает, что моей маме об этом говорить не следует, вертелось у нее в голове вновь и вновь. Ему известно, он прекрасно понимает.

Поездка от леса до дома прошла легко и мирно.

Когда они вернулись и присоединились к остальным, ее поразила легкость, с которой ей удалось вести себя как ни в чем не бывало.

Однако он, все еще чувствуя за собой вину, считал, что ее напускное спокойствие выглядит совершенно неубедительно, и гадал, сумеет ли она провести хотя бы свою мать. Остаток дня он всецело посвятил Араминте, с оттенком циничного злорадства наблюдая за беспомощной растерянностью Джорджа Уоррендера.

Антония решила, что успешно уклонилась от любых разговоров с матерью, но, когда она была уже раздета, Араминта легонько постучала в дверь и сразу же вошла, не дав ей времени отозваться. Расчесывающая волосы Антония замерла, держа щетку так, будто приготовилась защищаться.

– Незачем так пугаться. Это всего лишь я заскочила пожелать тебе доброй ночи.

Последовала небольшая пауза, за время которой Антония отложила щетку, а Араминта беспокойно прошла по комнате и наконец указала на терракотовое платье, только что снятое ее дочерью.

– Дорогая, вещи надо вешать обязательно! Думаешь, долго оно прослужит, если этого не делать?

– Я как раз собиралась его повесить. Только сейчас сняла.

Легкий недоверчивый смешок Араминты обострил ее усталость до состояния нервозности. Мать никогда не приходила пожелать ей доброй ночи – на уме у нее было явно что-то другое. Она уселась на табурет перед зеркалом.

– В чем дело?

Ее мать наклонилась к зеркалу на туалетном столике, поправляя уложенную волнами стрижку, и Антония заметила ее вспышку гнева, вызванную резким вопросом, прежде чем мать подчеркнуто дружелюбно объяснила:

– Знаешь, милая, ты только не прими за критику с моей стороны, но по-моему, ты чуточку невежливо обошлась сегодня вечером с беднягой Джорджем: ему было не с кем поговорить, а ты просто уткнулась в книгу! Разумеется, никто не рад больше меня тому, что ты наконец-то нашла того, кто тебе по душе, но тебе не следовало бы… мм… вешаться кому-либо на шею, пренебрегая всеми остальными, – надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

В наступившей тишине Антония думала о том, что могла бы многое ответить, но, к счастью, не сказала ничего. В конце концов она, понимая, что просто возбуждает в матери беспардонное любопытство, ровным тоном сказала:

– Ясно. Это все?

Ее мать отступила к двери.

– Это все, милая. Ради всего святого, не вздумай дуться, ведь это ради твоего же блага, и ни в коем случае не принимай все слишком близко к сердцу.

Она вышла, и этот день наконец закончился.

Остаток визита Каррана прошел при ясной летней погоде и слабом, но несомненном напряжении, которое в той или иной степени ощущали все. Антония чувствовала это напряжение особенно остро, но меньше всех понимала его. Она просто считала, что, возможно, все оттенки и степени ее ощущений, которые казались ей исключительно, беспокойно обостренными, объясняются ее влюбленностью, однако она существовала отнюдь не в личном мире, где были лишь она сама и Карран. Теперь, когда она замечала паровозик в окно утренней столовой за завтраком, ей так и мерещился запах его синеватого дыма; когда отец выходил ко второму завтраку, она будто бы могла определить, доволен ли он утренней работой; она отчетливо сознавала, что причина поведения Джорджа Уоррендера – не просто темперамент, как считала ее мать, а некая неудовлетворенность, сочувствовала ему и нерешительно пыталась отвлечь от этих мыслей, какими бы они ни были. Она знала, что ее мать загадочным, глубоким образом зла на нее, и пробовала – безуспешно – развеять ее гнев, но от глубокого понимания смысла всего перечисленного ее оберегал некий экран, фильтр, интуитивная связь с Карраном, которую теперь для нее имело решительно все. Процесс возникновения связи всего сущего с ее любовью был таким внезапным и вместе с тем настолько непрерывным и цельным, что почти сразу же после признания этой перемены она перестала сознавать ее. Ее всецело захватила новая и совершенная пронзительность счастья – предельно чуткого, предельно субъективного, лишенного даже ее прежней способности сравнивать, или анализировать, или понимать последствия, будто внезапно она научилась читать на множестве иностранных языков, не переводя ни слова.

Сцена в лесу, похоже, чудесным образом ничего не испортила, прошел день-другой, и даже перемен, вызванных ею, не сохранилось, и Антония была безоговорочно благодарна ему за это. Она довольствовалась возможностью изредка оставаться с ним наедине, и когда он обнаружил, что она не стремится к его обществу, но и не избегает его, то счел это обстоятельство удивительным и интригующим. Если она любит его, наверняка попытается привести в исполнение какой-нибудь план для них двоих, а если нет, должна же она была препятствовать его усилиям. А она относилась к ним не то чтобы спокойно, а безучастно, хотя живо отзывалась на ласковое подшучивание и охотно вступала в непринужденные, интимные беседы ни о чем всякий раз, когда они оставались одни. В течение нескольких дней он строил эти отношения с ней и убедился, что ее молчание в присутствии других не столько бесцветное, сколько бдительное, живое и наблюдательное – впоследствии она рассказывала ему, о чем думала; они продолжали разговор с любого места, на котором он был беспечно брошен, – и он с радостным удивлением отмечал искренность ее памяти, напряженную тщательность, с которой она воссоздавала сцену. Все оставшееся время своего визита он слушал, спорил и побуждал ее рассказывать о себе, объяснять ему, что она думает и чувствует, исследовал масштабы ее неопытности и вместе с тем обнаруживал, что ее мышление лишено какой бы то ни было косности.

Однажды, когда они собирали малину, она спросила его о нем самом, и он рассмеялся и легко уклонился от вопроса – птица запуталась в сетке, они освободили ее вдвоем; она держала в руках задыхающееся пернатое существо с широко разинутым от ужаса клювом, пока он перерезал бечевку на ее крошечных холодных лапках, и наконец единственным безмолвным и бурным рывком птица высвободилась – к тому времени Антония забыла, о чем спрашивала.

Вечером накануне отъезда он снова поцеловал ее. Они сидели на перелазе у опушки рощицы за домом. За их спиной неравномерно хмурился и темнел лес, впереди остатки солнечных лучей лежали на густой летней траве.

– Это все равно что сидеть в первом ряду театра.

– А вы бывали во многих театрах? – спросил он, не сводя с нее глаз.

– Не очень. И никогда не сидела в первом ряду. – Она, похоже, поняла, что это признание. – Но именно таким я представляла себе вид из первого ряда.

– Вы пойдете со мной в театр? Мы сядем прямо впереди, если пожелаете.

– А это хорошо? – Вообще-то ей не хотелось видеться с ним в Лондоне, но и говорить об этом она не желала. Помолчав немного, она спросила: – А как же ваша школа верховой езды?

– О, ей обеспечен успех, в этом я ничуть не сомневаюсь, но прежде надо еще найти человека, у которого больше денег, чем у меня, чтобы взяться за дело, так что сначала надо съездить домой.

– Домой? – Она уставилась на него так, словно не предполагала такую возможность.

– В Ирландию, – пояснил он, – это ведь мой дом.

– Ах да.

– Но я вернусь. Вернусь навестить вас.

– И основать свою школу, – подхватила она, и он улыбнулся: ему это понравилось, он знал, что она не важничает, не жеманится, а просто искренне старается проявлять точность. Он добавил: – Я буду скучать по вас.

Она резко повернулась к нему, и он понял, что последние слова оказались и неуместными, и глупыми.

– Вы спрыгнете и разрешите поцеловать вас?

Она колебалась, постепенно бледнея.

– Это другой лес: здесь будет не так, как прежде.

Он увидел, как она сжала пальцы на верхней перекладине перелаза, прежде чем спрыгнуть.

На этот раз, уже зная, как штурмом завоевать ее доверие, он сказал, что любит ее.

Он уехал, и острый шок от его отсутствия – хоть она и воображала его, и ужасалась ему – изумил ее.

Через день или два после его отъезда ее мать за завтраком прочла письмо от него.

– «До скорого» от Джеффри, – сообщила она, перевернув письмо. Ее муж вопросительно поднял голову от своего каталога.

– От Джеффри Каррана, – раздраженно пояснила она. – По всей видимости, он остался доволен и передает привет. Он уехал в Ирландию на какое-то время – ужасно написано, как будто просто не удосужился перечесть. – После паузы она продолжала: – Этот наглец Томас желает, чтобы ему доставили со станции в Баттле дюжину связок сырого мха. Кто-нибудь хочет съездить в Баттл?

Ее муж покачал головой; Антония, стараясь не глазеть на письмо, промолчала.

Араминта, которая терпеть не могла молчание, упрекнула:

– Никогда ты никуда не хочешь, Уилфрид. – Как будто поездка в Баттл была слишком удачной возможностью, чтобы ее упускать. – Полагаю, как обычно, остаюсь только я, бедняжка.

– Если хочешь, я съезжу на автобусе.

– Лучше бы ты научилась водить машину, Тони. Нет, я сама. Паркеры заскучали, я заеду и выясню, как они насчет партии в бридж.

Снова стало тихо, Араминта беспокойно вздохнула и кинула на стол конверт от Каррана. Уилфрид сделал какую-то пометку в своем каталоге и спросил:

– Араминта, ты собираешься на этой неделе в Лондон?

Она покачала головой. Казалось, она взвинчена сильнее обычного.

– В такую жару нет смысла. Там нечем заняться. Господи! Как бы я хотела, чтобы все мы уехали за границу или что-нибудь в этом роде!

– Ну что ж, дорогая, ты поезжай и возьми с собой Тони, если хочешь. А я прекрасно справлюсь один.

Антония встала из-за стола и отошла к окну.

– Мне часто кажется, что одному тебе даже лучше. С чего, скажи на милость, ты взял, что кому-нибудь в удовольствие болтаться на Ривьере вместе с Тони? Как бы мне хотелось, чтобы иногда, всего лишь иногда ты ради разнообразия делал то, что желает кто-нибудь другой. По-твоему, совершенно достаточно сказать мне предпринять что-нибудь самой, по-твоему, это избавит тебя от каких бы то ни было усилий, и тебе даже в голову не приходит, что я не хочу все делать одна…

Он перебил:

– Я бы не назвал тебя отшельницей. У тебя великое множество друзей…

Но она возразила:

– А как бы я обходилась, не будь их у меня? Не все мы, знаешь ли, можем позволить себе всю жизнь корпеть над книгами, пока кто-нибудь другой делает за нас все остальное.

– Это занятие не назовешь общедоступным, – снисходительно согласился он.

Она гневно уставилась на него.

– Ты – что-то абсолютно неслыханное! Что бы тебе ни сказали, тебя, похоже, это ничуть не задевает, тебе как будто даже нет до этого дела!

Антония обернулась к ним, отчаянно желая воскликнуть: «Не надо так, ведь я здесь. Прекратите!» Бессмысленно, нелогично и слишком поздно.

Отец смотрел в упор из-за стола, его лицо было совершенно лишенным выражения.

– А ты хочешь, чтобы меня задевало?

Мать с вызовом ответила на взгляд.

– Да! Хочу, да!

Он тяжело поднялся и направился к двери.

– Мне непросто понять, когда уже пора.

Он ушел. Мать издала пронзительный задыхающийся крик и разразилась слезами.

Паника, агония, кто-то сильно ранен, так сильно, что она едва решалась прикоснуться. Она кинулась к матери и остановилась, обняв одной рукой ее вздрагивающие плечи. Мать вдруг порывисто приникла к ней.

– Я же не хотела. Не выношу людей, которые ничего не чувствуют. Вот почему я наговорила таких ужасных вещей – все только из-за каких-то книг, о которых он просит всякий раз, когда я собираюсь в Лондон… а я не выношу одиночества… – Слезы струились по ее лицу, длинные, красивые, ухоженные ногти впивались в руку Антонии. – Я не хотела высказаться так грубо о поездке во Францию с тобой, милая, – разумеется, ты туда поедешь, возможно, в Париж, одна и ненадолго, но чтобы две женщины носились по Франции, мать и дочь en pension…[25] – Она попыталась рассмеяться. – Не то чтобы я предпочитала здешнюю жизнь – прости, милая, – у меня кончились снотворные пилюли… вечно я без них чувствую себя как в аду… если бы только знать, что ему хоть чуть-чуть не все равно – вот что меня так злит… Не найдется платка? Свой не могу найти… О, милая! Я поранила тебе руку! Как же это я… в тисках эмоций… мне ужасно жаль, милая, как ужасно это выглядит! Должно быть, я тоже то еще зрелище… прямо чувствую, как тушь во всю прыть удирает с ресниц… не очень тебе больно – руке, нет?

– На самом деле ты ведь любишь его, так?

Ее мать вскинула голову – резкая чернота ее ресниц размылась до мягкой бесцветной бахромы вокруг заплаканных глаз.

– Дорогая моя, ты ни малейшего понятия не имеешь о любви! Бедное мое дитя, какие страшные отметины я оставила, а ты была так мила… – Она высморкалась и взяла письмо Каррана. – Я скажу тебе, как мы поступим. Мы обе поедем в Баттл за мхом, но сначала завернем в «Ворота» и объедимся кексов с кофе. А потом – за мхом и на обратном пути к Паркерам. Ну, что скажешь?

Она сложила письмо так, что Антония видела лишь синюю подпись «Джеффри», повернутую вверх ногами. Заметив вытянувшееся лицо дочери, Араминта рассмеялась и потрепала ее по руке.

– Конечно, я люблю его. Думаешь, почему я смирилась с жизнью в этом захолустье? Позвони Доркас, дорогая, пусть уберет. А я мигом соберусь.

Она ушла, а Антония осталась стоять возле ее пустого стула. Скоро она поедет в Баттл со своей бедной матерью. Ей вспомнились «Ворота» с их теплым запахом домашних кексов, и к горлу подкатила легкая тошнота. Она вызвала звонком Доркас, вернулась к столу с остатками завтрака, взяла конверт от Каррана и, стыдясь ощущать себя настолько богатой по сравнению с любым из родителей, взбежала к себе.

Ей он не писал. Горел июль – солнце всходило, блистало, зияло в просторах неба, и каждую ночь нехотя, томно садилось, распуская оттенки умирающей ярости. После ужина выходили на газон перед домом и смотрели в небо, с которого слегка, небрежно смахнули облака. Говорили мало: Антонии казалось, что в сумерках должны завязываться удивительные разговоры, но никому, похоже, они не были нужны. Она выяснила, что лучше бывало, когда ее родители не обсуждали что-либо конкретное, а еще – что ей нечего сказать обоим родителям вместе. И она погружалась в загадочный угар своих тайных мыслей – отчасти ждала его возвращения, отчасти жила с ним, будто он никуда не уезжал. Пыталась представить его в Ирландии, на «изумрудном острове», его родине: он превращался в сказочно маленький островок, очень зеленый, с дикими лошадьми и ласковым дождем, и без единого постороннего человека, кроме, как она однажды предположила, их детей; с единственным домом для них – без дорог, а вокруг вздымало волны и существовало вечно море, окрашенное в цвета погоды. Он говорил, что любит ее, и с каждой проходящей неделей она все легче воскрешала его точные интонации, возвращалась к моментам до и после этих слов, пока они не оставались только одной сверкающей искрой воспоминаний, помещенной в центр ее воображения.

Она и не ждала, что он будет ей писать.

Июль – август. Все те же гости по выходным (кроме Джорджа Уоррендера, который укатил за границу), все та же загородная летняя жизнь. Ее отец работал, распахнув окно кабинета; дым его трубки по оттенку точно совпадал с живой изгородью из лаванды под его окном. Ее мать переодевалась, чтобы во что-нибудь сыграть, а потом переодевалась после игры. Ее руки густо обсыпало веснушками, волосы выгорели на солнце; Антония заметила, что она похудела – да она же теперь тоньше меня! Она как будто стала играть во все еще усерднее, и несколько раз Антония замечала, что она явно недовольна проигрышем. Одной из ее привычек был такой заливистый смех над чьими-нибудь словами в компании, что остальные невольно подхватывали его, другой – манера задавать Уилфриду нарочито детским голоском вопрос о том, можно ли ей сделать очередную глупость, чему, насколько знала Антония, он никак не мог препятствовать и в большинстве случаев оставался слишком равнодушен к ним, чтобы выражать свое мнение. «Уилфрид, я отращу волосы и буду заплетать их в две косы, как у молоденьких немок?» «Охотно посмотрела бы, какие у всех будут лица, если я проеду через Баттл на велосипеде, одетая в купальный костюм. Можно мне, Уилфрид?» «Интересно, в самом ли деле кататься в чем мать родила по росе до завтрака полезно для кожи? Уилфрид, ты не будешь слишком возражать, если я попробую, – всего разок, Уилфрид?» – и так далее. Но возможно, думала Антония, она всегда вела себя так же, просто я этого раньше не замечала. Под прикрытием материнского поведения она улавливала быстрое подводное течение несчастья, которое подавляло постыдный, пылающий гнев, который она порой испытывала к отцу и который внушал ей сомнения и опасения. Наверняка никто не стал бы говорить такое, будь он счастлив, а если люди несчастны, сочувствие к ним пробуждается само собой. Все это выглядело таким злополучным – и вместе с тем невероятным. В сущности, отец не виноват, хотя, по ее мнению, вряд ли он предпринимал попытки: он, похоже, продолжал свою жизнь – умеренно, равнодушно, очень редко приводимый матерью в некое временное состояние растерянной обиды, которая рассеивалась сразу же, едва ему вновь удавалось абстрагироваться, и не оставлявшая ни капли эмоционального осадка на его отношении к жене. Антония размышляла: человек должен быть замкнут и сосредоточен либо на самом себе, как ее отец, либо на другом человеке, как она сама.

Август, скоро уже сентябрь. Чудесное лето, говорили вокруг; но теперь потрясению, вызванному его отъездом, уже хватило времени преобразиться. Долгое время ее не посещало безрадостное смирение, а потом вдруг, без какой-либо явной причины, она начала жалеть о том, что его нет рядом, – жалеть, и не более, думала она; однако сожаления раздражали и жгли, занимали собой все часы, которые она проводила одна, пока не стали придавать окраску всему времени, на протяжении которого она находилась рядом с кем-нибудь, и портить эти моменты. Это что-то вроде ностальгии, думала она, только тоскуешь при этом не по дому. Если бы он только написал ей – всего несколько строк, просто сообщить, когда вернется, – ждать ей стало бы легче, появилась бы возможность спать. Ибо сон, который всегда был немудреным и бессознательным занятием, теперь играл с ней каждую ночь, как кошка мышью, обрушивался на нее на последнем пределе усталости и сопротивления и отключал на несколько часов, оставшихся до завтрака. Просыпалась она медленно, мысли об утренней почте торопили ее спуститься, и легкие, ожидаемые уколы разочарования оттого, что письма от него нет, повторялись изо дня в день.

В конце концов даже Араминта заметила, что вид у дочери нездоровый. Они пили чай в саду после поездки всей компанией купаться на Куден-Бич. Араминта подняла голову от спички, от которой прикурила, заметила напряженное и вялое невнимание дочери – на секунду Тони показалась ей точной копией Уилфрида, так что у Араминты вырвалось:

– Тони, милая, что стряслось? Вид у тебя абсолютно чахлый, дорогая: тебе нездоровится?

К ее ужасу, глаза Антонии вдруг наполнились слезами – минуту она сидела прямо и неподвижно, не говоря ни слова, а затем неловким движением поднялась и бросилась в дом.

Гости выпили еще чаю, теребя свои разноцветные ожерелья или старомодные галстуки и напряженно изыскивая какой-нибудь способ избежать инцидента. Избыток солнца на пляже, сказал кто-то в приступе светского вдохновения, но Араминта была встревожена: она вовсе не желала так взволновать бедняжку Тони. Наверное, ей все-таки нездоровится. Но, последовав за Тони в дом, Араминта не нашла ее нигде.

Собравшись с остатками самообладания, Антония спряталась на чердаке, где хранились яблоки. Это невозможно, она должна взять себя в руки – обязана взять! Либо она выдержит эту ситуацию, либо найдет способ положить ей конец: она перестала плакать и крепко задумалась…

За ужином мать объявила гостям, что насчет солнца они оказались правы и что Тони удалилась на весь вечер к себе с головной болью.

Несколько дней спустя, когда строились планы на предстоящие выходные, Антония спросила:

– Может быть, как-нибудь пригласим этого знакомого, Джеффри Каррана?

Ее мать перестала разбирать карандаши для бриджа.

– А разве он не в Ирландии, или в Шотландии, или еще где-то? Подточи синий в полоску, милая, – с виду с ним все в порядке, а грифель внутри сломан.

– А Инид не знает, вернулся он или нет?

– Возможно. В четверг я с ней увижусь. Тогда и спрошу. Ты от него прямо-таки без ума – разве нет, милая? Совершенно неподходящий, но, должна признать, забавный человек. И почему кто-нибудь вечно отрывает кисточку от желтого карандаша? Поразительно, не меньше трех раз уже чинила. Ах ты растяпа, готова обожать кого угодно, лишь бы обожал лошадей – думаю, рано или поздно ты это перерастешь.

Она молчала, мысленно посмеявшись над таким обобщенным представлением о том, кто ей нравится, а еще потому, что вдруг наполнилась уверенностью, что он вернется, а то, что ее поняли настолько неправильно, оказалось даже приятно.

В пятницу мать сообщила, что он и впрямь вернулся и приедет в гости на следующие выходные.

На этот раз был не внезапный шок, а целая неделя, чтобы собраться с мыслями, страхами и радостями. Время тянулось с невыносимой медлительностью, нехотя перетекало из одной минуты в следующую, как будто иссякало. В каком-то смысле, думала она, времени действительно наступает конец, а это лишь остатки тревожного ожидания, которое после пятницы начнется заново, с исходной точки.

Дни тянулись дольше, и казалось, затягивались из-за пустяков: мать нагрузила ее мелкими поручениями, готовясь к выходным, и отметила ее непривычную уступчивость, но поскольку никогда не удосуживалась искать объяснение поступкам дочери, кроме разве что от скуки в минуты светского затишья, то промолчала.

Во вторник и среду зарядили дожди – обильные ливни с ветром, следующие один за другим. Неспелые плоды сбивало с деревьев, оттенки цветов стали водянистыми, размытыми, высокие мокрые ветки в роще истерически скрипели. Теннисный газон вновь зазеленел, но Араминта сетовала на погоду: уж по крайней мере она за городом могла бы оставаться хорошей. Антония, решившая свозить Джеффри в Бодиам, вдруг осознала, в какой степени все ее личные планы зависят от того, прояснится ли небо, и старательным эхом принялась вторить сетованиям матери.

В среду ночью поднялся ветер, весь четверг бушевала чуть ли не настоящая буря: кухаркин котенок-подросток ошалел, гоняясь за листьями, веточками и мелкими воображаемыми опасностями, за завтраком камин в утренней столовой так чадил, что выжил всех вон.

В тот день Антония сначала чистила теннисные мячи по просьбе матери, потом водила лошадей в Баттл, чтобы их перековали. На четверг она отложила ковку потому, что это занятие ей нравилось и вдобавок занимало целый день. Кузнец обходился почти без слов. Вид он имел обманчиво грубый и дикий – с огромной черной бородищей и предплечьями сплошь в татуировках, он что-то бурчал под нос, похлопывал лошадей и работал с невероятной быстротой. Возле него воробьиными стайками постоянно вертелись ребятишки, рассказывали ему о своих делах. Лошади и дети доверяли ему, его внешность и молчаливость их полностью устраивали, и даже в тот день его мастерство и невнятные возгласы стали для Антонии утешением. В половине четвертого сестра принесла кузнецу синюю эмалевую кружку с чаем: они жили вдвоем в крохотном белом коттедже за кузницей, сестра держала домашнюю птицу. Маленькая, смуглая и жилистая, она болтала без умолку; как дети, за время ужина она успевала рассказать ему все, что случилось с ней за день: он хмыкал, не поднимая головы, и с бережной ловкостью продолжал чистить кобыле копыта. Пока сестра сидела в кузнице, дети притихли; она спросила одного из них о его маме, но тот застенчиво отмолчался, и сестра, перебросившись с Антонией парой замечаний про страшный ветер, ушла.

Когда работа была окончена и Антония расплатилась – кузнец принес сдачу мелочью из табачной жестянки, они вдвоем вывели лошадей наружу, Антония села в седло.

– Как думаете, будет снова дождь?

Он подал ей поводья второй лошади и взглянул на небо. У него были ласковые карие глаза.

– Ливанет, а как же. – Он провел ладонью по серой от грязи шее и предостерегающе добавил: – До завтрича.

После тепла, шипения и запахов кузницы воздух казался прохладным. Внутри ждала ломовая лошадь. Антония обеспокоенно спросила:

– Вы имеете в виду, дождь пойдет завтра?

– Не, ливанет – суток не пройдет, думаю, вроде того. – Он смочил черный сплющенный большой палец. – Не боись, – добавил он и вытер палец о свой кожаный фартук.

Она поблагодарила его, он прикоснулся ко лбу и ушел в кузницу. Поправляя кожаные краги, она услышала, как кто-то из детей рассказывает:

– Учитель спросил Айрин, что у нее во рту, а она проглотила, чтобы сказать по-честному: «Ничего, мистер Джарвис, а что?»

Ее сегодняшний разговор с кузнецом получился самым длинным за все время их знакомства, думала Антония, трусцой возвращаясь домой. Беспокоиться о погоде она перестала.

Четверг, вечер – она ни за что бы не поверила, что вечер может быть таким протяженным. Они поужинали рано – она, ее отец и мать. Казалось, ужин тянется бесконечно, но было всего без четверти девять, когда они закончили и перешли в гостиную вместе с кофе. Преобладало состояние благодушного безразличия: родители не раздражали друг друга, и в стремлении скрыть собственное напряжение Антония вела себя именно так, как от нее и ждали. И даже рассказала родителям о кузнеце, чего в обычной ситуации ни за что не сделала бы, и отец вежливо выслушал. Мать со смехом отозвалась:

– Ручаюсь, у него бурное прошлое. Ох уж эти мне сильные и немногословные мужчины…

Антония подняла голову и по глазам матери поняла, что та действительно так считает. Возможно, ей и впрямь небезразличны другие люди, подумала она, и поспешила быстро добавить:

– Впрочем, несчастным он вовсе не выглядит.

Мать снова издала смешок – краткий.

– Несчастным? Нет, вряд ли. Мне надо отлучиться ненадолго наверх, позвонить. Хочу напомнить Бобби насчет персиковой настойки – у него, бедняжки, память как решето.

Антония осталась одна с отцом, и уходить спать было еще слишком рано. Неожиданно он спас положение, предложив партию в шахматы – игру, которую ни он, ни она не любили, но признавали способом заняться чем-нибудь вдвоем.

Вернувшись, Араминта застала их сидящими на низких стульях один напротив другого и склонившими головы над красивой доской. Уилфрид сидел спиной к ней, но Антония подняла глаза и улыбнулась. А она и впрямь хорошеет, подумала ее мать с легким обоюдоострым уколом триумфа и зависти: иметь в дочерях настоящую дурнушку ей бы не хотелось. В любом случае она темная, я светлая, так что мы совершенно разные. Она, конечно, в Уилфрида и всегда была гораздо больше похожа на Уилфрида, но то, что придавало общую слабость его внешности, у его дочери преобразилось в некоторое изящество.

Партию выиграл ее отец. Был одиннадцатый час: Антония сказала, что устала, и улизнула, но даже этим вечер не закончился. Оставшись одна, с охватившим разум облегчением оттого, что ей больше незачем скрывать острое нетерпение, она обнаружила, что у этой темы есть масса вариаций. Дурное предчувствие – что ему что-нибудь помешает приехать, что он вообще не собирался приезжать, что на этот раз ее внешность таинственным образом изменилась и теперь разочарует его; она пыталась определить, так ли это, придирчиво разглядывая себя, но задача оказалась чрезвычайно трудной, ведь она толком не знала, как выглядела поначалу. Он не писал ей, не вложил даже записки для нее в письмо к ее матери. Возможно, несмотря на все его слова, он ее не любил. Она попыталась вспомнить, как он это произносил, и сразу же не смогла. Бросилась на постель, но сердитый порыв ветра накинулся на нее, влетев в полуоткрытое окно, и ей стало холодно и страшно. Прежде чем закрыть окно, она распахнула его и высунулась наружу. Незамедлительно ветер как будто смягчился, стал обширнее, но все так же спешил, слишком торопился, чтобы пахнуть летней ночью, а под деревьями, которые он сотрясал, под этими зубчатыми пиками силы, сохранялась прочная преграда настолько горячего воздуха, что ей едва удавалось вдохнуть его. Деревья метались, скрипели, качались, ветви напрягались, тянулись не туда, мучительно сталкивались одна с другой, скрежетали, сражались и с содроганием высвобождались, пока не налетал новый порыв.

Когда наконец она захлопнула окно и обернулась к теплому воздуху своей комнаты, ее страхи унеслись в ночь, и она отчетливо вспомнила, что он говорил.

К пятнице ветер так и не утих, соответствуя темпу дня, который, в отличие от предыдущих, несся к завершению во весь опор. В шесть Араминта собралась на станцию встречать Бобби с поезда.

– Какого Бобби? – спросил отец.

– Бобби Роулингса, милый. А Бруэры привезут с собой Джеффри Каррана. Так что встретить надо только Бобби. Ради всего святого, не убегай никуда, Тони; покажи им комнаты, предложи выпить, если они приедут раньше, чем я вернусь.

Ее отец ушел к себе в кабинет, благодушно заметив, что в наше время великое множество народу носит имя Бобби.

Антония переоделась – в терракотовый лен – и взмолилась, чтобы Бруэры приехали до возвращения ее матери. Волосы она расчесывала до тех пор, пока на глаза не навернулись слезы – от волнения, от которого она дрожала, а минуты истекали. У нее была всего одна очень скромная губная помада, слишком светлая, чтобы подчеркнуть цвет платья, но она не посмела проскользнуть к матери в комнату и стащить другую, чтобы не пропустить подъезжающий к дому автомобиль. Если первой приедет мать, она сходит за помадой, но не станет спускаться ненакрашенной. Если первым приедет Джеффри, она сойдет вниз, накрашенная бледной помадой. Эта глупая и мелкая сделка приобрела громадный смысл, пока минуты одна за другой утекали туда же, что и остальная неделя, и ни одна машина не приезжала.

Все ее украшения были из потемневшего серебра и полудрагоценных камней. Раньше она о них почти не задумывалась, а теперь они казались непригодными – и слишком аляповатыми и неприметными. Она примерила их, потом снова сняла, попыталась изучить себя без украшений, но ее мысленный взор был слишком загроможден, вытеснял, стирал ее завершенный внешний вид. Половина седьмого: хмурое солнце выглядывало урывками, но ветер утихал; небо исполосовала буйная голубизна. Антония открыла окно и услышала, как на дорожку к дому сворачивает машина. Задержавшись у окна, она увидела, что ей машут Бруэры и что в машине сидит кто-то третий. Она захлопнула окно и бросилась бежать, и, пока спускалась по лестнице, ее румянец успел сойти.

Спеша к машине, приветствуя гостей, объясняя, что мать уехала, неся в дом ручную кладь Элисон Бруэр, она ощущала на себе его взгляд, хоть и не встречалась с ним глазами. Они что-нибудь выпьют сразу же или сначала посмотрят свои комнаты и умоются? Элисон, безукоризненная и хрупкая, как печенье, заявила, что она просто-напросто вся в грязи – нельзя ли им сначала побывать наверху?

И Антония повела их наверх: сначала Бруэров по коридору к Земляничной комнате (и он тоже следовал за ними, потому что у Бруэров оказалось много вещей), затем обратно по коридору и за угол к небольшой комнатке, которую он занимал в прошлый раз. Ее окно выходило на юг, прозрачные красные шторы были задернуты, как однажды велели делать Доркас, когда жарко. Антония прошла по комнате, чтобы открыть шторы, и услышала, как он ставит чемодан. Она отдернула одну штору, через мгновение ей предстояло обернуться, а он молчал, и ее сердце так выскакивало из горла, что она не могла выговорить ни слова. Вторую штору заело – Антония подергала ее, и та вдруг слетела с конца карниза. Тогда она обернулась к нему, чтобы посмеяться и извиниться, а он стоял как изваяние, не сводя с нее глаз, – совсем рядом, и она не смогла сделать ни то и ни другое. Вдруг он просто раскрыл объятия, она нерешительно сделала шаг, и в то же мгновение он уже целовал ее.

– Можно положа руку на твое сердце сказать, что ты любишь меня?

Он произнес это так тихо, что на секунду в сердцах воцарилось смятение: он понял это и добавил:

– Ты меня знаешь. Я не переменился ничуть. – И он увидел, как ее неуверенность растворилась в радости.

Негромко хлопнула дверца машины, Антония отшатнулась от него. Он кивнул, легкая заговорщицкая улыбка, которую она помнила, возникла на его лице и пропала, и они вдвоем вышли в полуоткрытую дверь.

– Ты спускайся первой. Минутку. – Он обхватил обеими ладонями ее голову и быстро поцеловал. – Милая.

Вечер прошел очень весело. Пили, ужинали, потом играли в «двадцать одно». За ужином он сидел рядом с Араминтой, которая для проформы расспрашивала его об Ирландии. Он купил пару лошадей, сказал он, и, постепенно собирая все больше слушателей, рассказал, как покупал их, так что все внимание было приковано к нему, и Антония тоже смогла смотреть, сравнивая свои воспоминания о нем с его реальным присутствием. Он похудел – нет, загорел, от этого казался похудевшим, а в остальном был точно таким же, как прежде, не именно тем человеком, которого она воображала все эти недели, а человеком, гостившим здесь несколько недель назад. Два его образа сливались воедино…

Рассказ продолжался до конца ужина.

– О, я бы все отдала, чтобы уметь подражать людям! – воскликнула Араминта, промокая глаза салфеткой. – Что угодно! А вы, Бобби, – или вы умеете, только скрываете?

Бобби принялся уверять, что даже не пытался…

– Ничего страшного, дорогой: нельзя иметь все сразу…

Карран наклонился над столом, придвинувшись к Антонии, и спросил ее о лошадях.

– Вчера она водила их подковать специально для вас, Джеффри. И теперь буквально умирает от нетерпения, так ей хочется с вами на верховую прогулку – верно, дорогая?

Карран живо отозвался:

– И я умираю от желания прокатиться. Куда поедем?

Она заглянула в его глаза – ободряющие, оберегающие ее – и, преисполненная вновь обретенной уверенностью, начала было: «Я думала, вам понравится Бодиам…» – но мать весело перебила:

– Тони, радость моя, ты же прекрасно знаешь, что тебе нет ровным счетом никакого дела до Бодиама. Это всего лишь предлог для долгой поездки. В любом случае не завтра. Завтра мы устраиваем настоящий турнир – мы с Бобби уже все распланировали, пока ехали сюда.

– Замок Бодиам, – мягко обратился ее отец к Каррану, – представляет значительный интерес сразу по нескольким причинам…

(Повезло. Не так трудно, как мне казалось, но надолго меня не хватит.) Однако остаток вечера прошел гораздо легче. Все были в хорошем настроении – особенно Араминта, считающая, что ее званый вечер удался. Когда Ноэл Бруэр предложил «двадцать одно» – «он просто обожает азартные игры – в любых видах», как заверила всех Элисон, – все охотно согласились. Пока остальные готовили напитки, Антония и Карран вместе считали фишки, и состоялся ее первый разговор с ним, который могли услышать все, но никто, кроме них, его не понял. Она так светилась от любви, так искрилась и лучилась ею, что каждое ее движение, пока она разбирала и считала разноцветные фишки, было точным и осознанным, ее голос – старательно сдержанным, и лишь время от времени, когда его пальцы задевали ее руку, касались ее, или он добивался ее взгляда настойчивым вопросом, воспоминания о нем в тесной комнате воспламенялись в ней – он раскрывает объятия, он кладет ладонь на ее неистово бьющееся сердце, – и она радостно вспыхивала.

Ноэл Бруэр уверенно шел к выигрышу. Карран прогорал первым – впрочем, Уилфрид вышел из игры еще раньше, оставив ему свои фишки, – и делал это с небрежной беспечностью. Проигрывающим он был настолько достойным, что всем хотелось, чтобы он подольше проигрывал: в игре его отчаянное невезение быстро очутилось в центре внимания.

– Одолжить вам? – Она спросила об этом, не подумав, и ощутила, как кровь бросилась в лицо.

– А вам ничего другого и не остается. У меня есть небольшой шанс отыграться: главное для меня сегодня – быстрота.

Антония начала отсчитывать свои фишки, но ее мать воскликнула:

– О, Тони, какая ты прижимистая! Ну что за счеты между друзьями? – И она придвинула половину своей кучки Джеффри.

Вид у Антонии стал пристыженный.

– Я хотела отдать ему ровно половину.

– Нет никакой разницы, дорогая. Мой несносный муж все равно все выиграет. Это кошмар! Он играет как какой-нибудь невероятный профессионал! – Это замечание, судя по тому, как он его отрицал, похоже, польстило Ноэлу Бруэру.

– Дайте мне одну на удачу, – попросил Карран, и Антония вложила ему в руку белую фишку.

Но он проиграл и вышел из игры с ничуть не испорченным настроением. При этом игра каким-то образом утратила всякую движущую силу, так что после долгих и бурных подсчетов Ноэлу выплатили выигрыш. Минут пять-десять только и разговоров было о том, что пора в постель, и на этом вечер закончился.

Выдалась тихая, спокойная ночь, на небо высыпали звезды. Антония думала, что никогда не заснет, но едва у нее промелькнула эта мысль, как ее сразил сон.

В субботу было ясно. Антония провела день в исступленном отчаянии. Хорошая погода означала теннис – почти весь день, и Джеффри отыграл причитающуюся ему долю партий турнира. Она утешалась мыслью о возможной верховой прогулке перед ужином, но за вторым завтраком выяснилось, что Араминта убедила его позвонить Леггаттам в Робертсбридж (она твердо вознамерилась познакомиться с неотразимым Эдмундом Леггаттом), и те сразу же передали всей компании приглашение в гости либо до ужина, либо после.

– Ой, после… умоляю, Джеффри, милый… кто знает, когда мы закончим теннис?

И Карран вернулся к телефону.

– Они хотят, чтобы мы переоделись и потанцевали, – объявил он вернувшись. Араминта слегка взвизгнула от восторга.

– Ура-ура! Какие же у вас прекрасные гостеприимные друзья, Джеффри!

Значит, придется гладить длинное платье, а я его терпеть не могу, оно для меня слишком девчоночье, горестно думала Антония. В теннис она играть отказалась, общая реакция на предстоящий вечер причиняла ей страдания.

Ближе к чаю она унесла свое чудовищное платье из голубого органди в кладовую, чтобы погладить. Узкое зарешеченное окошко выходило на подъездную дорожку. Вдруг она заметила, что в комнате потемнело, подняла голову и увидела, что он стоит снаружи, держится за прутья решетки обеими руками и улыбается ей.

– Сегодня вечером ты будешь в этом прелестном платье?

– Никакое оно не прелестное, я его ненавижу, но другого у меня нет. – При виде Джеффри ее лицо осветилось и тут же снова помрачнело.

– В чем дело, милая Тони? Брось утюг, иди сюда и расскажи мне.

Она помедлила, глядя на него, потом поставила утюг. Он просунул руку между прутьями и схватил ее за пальцы.

– Скрытность выглядит как пренебрежение – в этом дело?

– Просто… о, насколько же у тебя это получается лучше, чем у меня! А может, ты просто не…

– Я-то да! Постоянно. Прошлую ночь уснуть не мог от мыслей о тебе.

– А я сразу уснула, – призналась она, только что обнаружив это.

Он отпустил ее руку.

– Вот видишь! У меня есть столько же причин чувствовать себя неуютно, сколько и у тебя, а я держусь. Твоя искренность восхитительна – вот в чем дело. Дай мне снова руку – нет, дай мне свое личико: твои глаза слишком широко расставлены для этих прутьев, но я исхитрюсь поцеловать тебя.

Прутья прижались, твердые и холодные, сбоку к ее щекам. По комнате, тяжело гудя, кружила синяя муха.

– Она мучает тебя, эта тюрьма, – шептал он. – Я непременно вызволю тебя отсюда.

Она погладила его пальцами по волосам.

– Хотел бы я забрать тебя с собой сейчас же. Увезти тебя прочь! И увезу. – Он издал краткий победный смешок.

– Куда?

– В замок Бодиам – завтра же. – Потом он увидел ее глаза и спросил: – Или еще дальше?

– Хоть куда, – просто ответила она.

– Только не смотри на меня вот так, когда сегодня вечером мы будем танцевать, – этого я не вынесу, – наконец сказал он. – Черт бы побрал эти штуковины. – Он потряс решетку, разделяющую их.

Она с удовольствием рассмеялась, услышав от него это слово.

– А на других? Смотреть мне на них так же?

– Ну уж нет! Ты вся моя и не принадлежишь больше никому. Теперь тебе это кристально ясно?

Она на миг зажмурилась и повторила: «Я вся твоя» – так тихо, что он едва расслышал ее. Казалось, это самый торжественный момент ее жизни.

А потом его позвали, и он ушел. Она слышала, как он кричит в ответ какую-то жизнерадостную и несущественную ложь, и думала, что ей никогда не сравниться с его отважным присутствием духа.

Остаток дня, который закончился вечером у Леггаттов, вихрем вращался вокруг нее, скользил мимо, как длинный сон. Впоследствии ей вспоминалась только путаница – марево времени и людей, без ощущения времени или меры. Могла пройти и минута, и целая жизнь, но не казалась ни ее минутой, ни ее жизнью, как будто ее, заворожив, отделили от них.

Ей помнилось, что в какой-то момент она медленно спускалась по красивой лестнице – ступени были каменными и такими низенькими, что она, казалось, почти не спускается, – к целой толпе: только увидев его стоящим у окна, она поняла, что искала свою любовь, но, когда наконец пробралась к окну, он уже ушел…

Помнилась широкая травяная дорожка между бордюрами сладко пахнущих трав, запах вербены, растертой в пальцах, а дальше – лучезарное сияние бледных роз. В тот момент кто-то был с ней рядом, но в темноте ей казалось, что она почти одна…

Кто-то играл на фортепиано, и она, танцуя с ним, не знала, беседовали ли они и взглянули друг на друга хотя бы раз…

Ломтик лимона, плавающий в ее бокале с вином – цедра унизана серебром, ломтик увеличен стеклом бокала, который ей подал он…

Возникла мысль, что она невидима, что не издает ни звука – что ее чувства потеряны для него: она некий призрак, густая тень того, чем некогда была, и лишь он мог бы увидеть или коснуться ее, а без него ее не существует.

Часы пробили один раз – обособленная веха времени. «Поздно, – услышала она возгласы остальных, и потом: – А вот и шаль Тони… Где Тони?» Он взял шаль и укутал ее. Голос матери: «Какой у тебя усталый вид, лапочка моя». Теперь, когда на нее накинули шаль, ее увидели, и она вдруг страшно устала. Белый туман на лужайке, протестующий свет фар. Он усадил ее на заднее сиденье и сел рядом.

«Домой», – сказали остальные. Она уткнулась в него лицом и уснула, вцепившись пальцами в его рукав…

– Я забрал тебя из машины и отнес наверх, в твою постель. Когда я уложил тебя, ты открыла глаза, села и заявила: «Не оставляй меня, иначе я снова исчезну». Я пообещал вернуться, но тут вошла твоя мать, и я удалился.

– Что она подумала?

– Просто что ты перепила вина. Она не возражала.

– Я не перепила!

– Я-то знаю, но разумнее было согласиться с ней, и я вообще-то хотел заглянуть в твою комнату.

– Так ты вернулся?

Они ехали верхом по дороге в Бодиам; он ответил не сразу.

– Пытался разок, – наконец сказал он, – но твоя мать все еще хлопотала в коридорах, так что пришлось ретироваться.

– Да что же она там делала?

Он с любопытством взглянул на нее, затем отвел взгляд.

– Полагаю, присматривала за тобой.

Она нахмурилась.

– Можно подумать, я в самом деле была пьяна. Ужас! Я же знаю, что не была.

– Если бы была, то не выглядела бы сегодня утром так, как сейчас. Как твое самочувствие?

Она повернулась к нему, прислушалась к себе, но, вместо того чтобы ответить, сказала:

– Спасибо, что отнес меня.

– Я был этому только рад. Непременно пообещай, что твой вес не будет меняться ни в какую сторону.

– Уже пообещала – еще вчера.

Они пробирались вверх по склону и наискосок через обширное поле.

– Остерегайся кроличьих нор, – предупредила она. – Однажды я упала и крепко ушиблась из-за одной такой. Но это лучше, чем ехать по дороге.

– А можно держаться рядом с дорогой?

– Не до конца. Смотря как настроены местные фермеры. Правда, большинство не возражают – им известно, что я запираю ворота и ничего не топчу. Который час?

– Только что была половина двенадцатого.

– Всего-то? Неужели нам вправду достался целый день? Легко было этого добиться? – К завтраку она опоздала, и, когда сошла вниз, оказалось, что ее сомнительный план уже чудесным образом устроен.

– Нетрудно. К счастью, твой отец так заинтересовал меня вчера замком, что вся уловка сработала как часы. И вот мы здесь, на целый день.

– На целый день, – повторила она, и они улыбнулись друг другу.

Было ясно, обещал быть зной, и некоторое время они ехали молча. С вершины холма им открылись окрестности в дрожащем мареве, будто кто-то задержал их дыхание, сделал абсолютно неподвижным, подумала она. Пока они огибали рощицу, оттуда вылетели тучи мух. Он предупредил ее, прежде чем прихлопнуть слепня на крупе ее кобылы, но в остальном между ними сохранялось чуть напряженное молчание.

– К сожалению, через минуту начнется небольшой участок дороги, – сказала она, но он, не ответив, просто кивнул.

Когда они выехали в ворота и двинулись шагом по широкой травяной обочине, она стала расспрашивать о его школе верховой езды. Он нашел подходящие конюшни, ответил он, у Найтсбриджа – дешевые, но в плохом состоянии, требующие ремонта; понадобится время, чтобы привести их в порядок.

– Так ты остановил выбор на Лондоне?

Уловив легкое разочарование в ее голосе, он объяснил:

– В сущности, выбора в этом вопросе у меня не было. Ты настроена решительно против? Я смогу больше просить с клиентов за час, может, держать одну-двух собственных лошадей в платной конюшне. Это удобно сразу в нескольких отношениях.

Она вспомнила, как сказала ему «хоть куда», и подумала, что нет, конечно же, она не против.

– К тому же, – добавил он, почувствовав ее согласие, – если я еду в Бодиам, то и тебе придется приехать в Лондон.

– Как дорого людям обходится верховая езда в Лондоне?

– Пять шиллингов в час, иногда семь или шесть. Но для тебя, разумеется, тариф будет особым.

– Для меня?

– О, да, – серьезно подтвердил он. – Понимаешь, в Лондоне за верховую езду платить приходится всем.

– Но я думала, я буду помогать в школе!

– Милая! Такая серьезная и доверчивая… ты никогда не поймешь, как я обожаю дразнить тебя! Ну конечно, будешь. Но прежде мне понадобится поговорить с твоими родителями, чтобы они согласились доверить свою единственную дочь моей необузданной жизни.

– Ты… правда? Неужели ты?.. – Она была ошеломлена, лишилась дара речи от перспективы, так внезапно открывшейся перед ней, вся жизнь вспыхнула перед ней, словно солнце – ослепительное, настоящее – слишком тяжело вынести…

– Милая, милая малышка Тони, не придавай всему такое большое значение. Это легко, большинство вещей вообще не представляют трудности, если их не усложнять. – Он схватил ее поводья и остановил лошадей. – Разумеется, я с ними поговорю. Ты слишком много времени провела в своей жизни одна, потому и воспринимаешь ее чересчур серьезно, а она замечательна. – Он отвел ее волосы со лба. – И будет для тебя еще замечательнее, чем для любого знакомого мне человека, если ты не станешь робеть при виде каждой новой перспективы. Слушай, когда мы наконец съедем с этой чертовой дороги?

Она указала вперед.

– Сразу вон за тем белым домом. А что?

– Отделаемся от этих проклятых животных, и я устрою тебе серьезный разговор о том, что не следует все воспринимать так серьезно. Обочина слишком узкая для нас обоих. Поезжай вперед – кыш! – Он шлепнул ее кобылу ладонью, та фыркнула и перешла на легкий раздраженный галоп, опередив его.

– Если уж так хочется, можешь принимать всерьез две вещи, – окликнул он ее несколько минут спустя.

Она обернулась; теперь она смеялась.

– Какие?

– Твое собственное здоровье и деньги.

Но, когда они съехали с с дороги и привязали лошадей к живой изгороди, серьезный разговор так и не состоялся – напряжение разрядилось, необходимость отпала. Им пора ехать, иначе они никогда не доберутся до Бодиама, уже в третий раз повторила она, ускользая от него и садясь верхом прежде, чем он успел ее остановить.

Остаток пути они посвятили отчасти дружескому спору о том, почему он считает здоровье и деньги единственным, к чему следует относиться серьезно – она с ним не соглашалась, но сама не понимала, почему, – и отчасти радостям верховой прогулки. Становилось жарче, белые вьюнки никли на живых изгородях, шоссе впереди отливало стальной синевой и пестрело миражами, ощущался животный запах купыря, теплый воздух наполнял карамельный аромат подсыхающего сена. Все эти подробности она отмечала по тайной привычке, думая о нем как о чем-то вроде тайного эксперимента – она не привыкла к таким подробным и бурным обсуждениям, не более, чем к маятниковым колебаниям собственных чувств от острой тревоги до спокойной уверенности. Мысль о том, что завтра он уедет, приходила ей в голову, но удовольствия не портила. Что-то в этом роде она ему и сказала: он ответил, что может сколько угодно гостить у Леггаттов, и такой ответ ее полностью устроил. Лютики блестели на солнце, шиповник побледнел от зноя…

Они приближались к Бодиаму: хмельники простирались вдоль долины перед ними, и он рассказывал ей о реке Лиффи, из воды которой получается лучший стаут в мире. Нельзя ли его попробовать, спросила она. День для стаута слишком жаркий, ответил он. Ну пожалуйста, запросила она – какое ей дело до жары. Она как ребенок, думал он – съела бы и мороженое до завтрака в метель, если бы захотела. На ней была рубашка лимонного оттенка с закатанными рукавами… Ладно, ладно, но только когда будем в Бодиаме. Стаут ей не понравится, добавил он, но она возразила, что понравится непременно, и он увидел в ней решимость полюбить его.

Ароматное море хмеля раскинулось по обе стороны от них, с геометрической точностью показывая то плотно увитые зеленью шесты, то узкие голые аллеи между ними, но чередовались они легкими рывками, как пластины с изображением в волшебном фонаре, пока они проезжали мимо. У него когда-нибудь была подушка, набитая хмелем, спросила она. Нет, он и так слишком крепко спит и никогда в такой не нуждался. А у нее? Нет, но она нюхала такую однажды – восхитительно, а спит она тоже хорошо – как правило, а если и нет, то недолго, вспомнила она, и он задумался, когда такое случалось.

Потом они одолели последний подъем, и перед ними предстал замок: оттенков оперения дрозда, в окружении ярко-зеленого дерна. Он расположился на полпути вверх по склону, с него открывался вид на речушку. Выглядел он очень простым и, судя по всему, целым. Антония остановилась посмотреть на него.

– С такого расстояния кажется, будто там живут люди. Этот замок был последним из укрепленных, построенных в Англии. – И она добавила: – Можно подняться на одну из башен.

Он пристально вглядывался в ту же сторону, что и она. Замки его не особенно интересовали, но сочетание любви, сведений и приключения, которое она преподнесла ему, задевало некие тайные струны – сострадания, нежности, беспокойства о ее независимом счастье, которых он прежде в жизни никогда не чувствовал. Момент с его ответственностью и раскаянием миновал, и он произнес:

– Выглядит он так, будто его не возвели здесь, а некий великан установил его здесь целым.

– А потом обвел вокруг пальцем, чтобы получился ров. Да! А в Ирландии есть такие замки, как этот?

– Замки есть. Насчет остального не знаю. Понимаешь, я ведь их, в сущности, никогда не разглядывал.

Они двинулись вниз с холма, отыскивая тропу.

– Ты почти ничего не рассказываешь мне про Ирландию, – заметила она.

– Я расскажу тебе все, что ты хочешь знать.

– Но я же не знаю, что я хочу знать! Я хочу, чтобы мне рассказали.

– Хочешь выпить стаута до того, как мы осмотрим замок?

– Да, будь так добр. Сэндвичи мы можем съесть внутри. Там есть заросший травой внутренний двор. Только придется где-нибудь привязать лошадей.

Отвлечь ее было несложно.

– А как мы переберемся через ров? Или он высохший?

– Нет, какой же сухой! – удивилась она. – В нем полно воды и есть водяные лилии. Но с северной стороны построили перемычку еще в… в общем, много лет назад.

В пабе он заказал ей стаут и пиво для себя.

– Тебе точно не понравится, и тогда мне придется выпить вместо тебя.

– Понравится! Я знаю, что понравится!

Но ей не понравилось, и в конце концов он вылил стаут на клумбу с флоксами у двери паба.

– Им тоже вряд ли случалось пить его раньше, но они останутся довольны, – заявил он. – Чего бы вы хотели теперь, мисс Вон, – мятного ликера?

– Имбирного пива, – робко попросила она.

В деревне царила тишина. На мосту им попались двое рыбаков, но никто не входил в ворота, ведущие к замку, и не выходил оттуда.

– Если мы поспешим, замок будет предоставлен нам одним. Днем приезжает автобус, а на нем – посетители. В первые ворота можем въехать верхом, потом оставим лошадей у коттеджа того человека.

– Какого человека?

– Который присматривает за замком. У него хранится множество ржавых гвоздей и других вещей, которые находят во рву. Ему придется заплатить. Едем сразу?

Она обтерла своей кобыле глаза пучком травы, и та тонко заржала, ткнувшись носом ей в шею.

– Надо будет найти для них тенистое место. Вокруг замка много дубов.

– У них есть пара отличных хвостов. Смогут выручить друг друга.

– Вот и я так считаю! Мне бы и в голову не пришло держать купированное животное!

– А-а. – Он чуть не засмеялся. – Легко говорить, что ты сама не стала бы купировать животное, но нельзя отказывать животному в своей любви и заботе только потому, что кто-то другой купировал его, – разве это справедливо?

– Об этом я не думала.

– У домашней живности обычно нет выбора, знаешь ли, – не то что у дикой.

– Ты и людей смог бы разделить тем же способом? На диких и домашних?

– Не знаю. Я же не всерьез. А ты смогла бы?

– Но ты же смог бы, – с жаром настаивала она, потом умолкла. – По-моему, ты надо мной смеешься.

И он торжественно ответил:

– По-моему, да.

Они подождали, пропуская через перекресток нескольких велосипедистов.

– Здоровье и деньги, – пробормотала она порывисто, но ничуть не сердито.

– Твое здоровье – и твои деньги. Без отвлеченных понятий.

– Со мной ты станешь неравнодушным. – Она воевала с засовом на воротах, ведущих на территорию замка. – Я сделаю тебя неравнодушным к лошадям, которые тебе не принадлежат, и к людям, и к…

– Я неравнодушен к тебе, моя любовь, а ты все еще не моя – целиком и полностью.

Она промолчала, но он заметил, как легкая дрожь пробежала по ее шее и затылку, словно ветер по траве на лугу. Он закрыл ворота, она сверкнула быстрой нервной улыбкой, которая растаяла, сменившись таким сияющим выражением лица, что у него дрогнуло сердце.

Они проехали мимо ристалища и вверх по склону к замку. Чем ближе они оказывались, тем очевиднее становилось, что замок – не более чем руины. Пучки травы и якобеи выросли на зубчатых стенах, в трещинах, из которых выкрошился строительный раствор; черные, жирно блестящие грачи тяжело перелетали с верхушек башен на деревья и обратно; их непрестанные крики звучали как финал вздорного, незаконченного спора, но на гладких круглых башнях и в темных прорезях окон не было видно ни признака жизни. Вода во рву стояла неподвижно – как толстое стекло, идеально отражающее стены везде, кроме больших пятен водяных лилий в самом цвету. Всадники медленно проехали к северной стороне замка и коттеджу смотрителя, который хранил ржавые гвозди.

– Внизу у реки есть желтые ирисы, – вдруг сказала она.

– Насколько глубок ров? – спросил он, почти не задумываясь: он был поглощен ею так же, как она – своим замком.

– Глубже человеческого роста, конечно, – поразмыслив, ответила она. – Насколько точно, не знаю. Хочешь есть? Пойдем внутрь и перекусим там?

– Давай.

Они нашли подходящее место для лошадей, купили билеты и прошли по насыпи через ров. Возле опускной решетки ворот Антония подняла голову, чтобы показать ее, и он положил ладонь ей сзади на шею.

– Когда ты передергиваешься, дрожь начинается вот здесь.

– Джеффри! По-моему, замок ты вообще не замечаешь!

– Замечаю, замечаю! – возразил он, не имея ни малейшего намерения, чтобы она ему поверила.

– Строения такого типа мне по душе. А церкви не очень нравятся.

– Только замки. Или только этот замок?

– Я не видела другого такого же красивого замка, как этот. Дома мне тоже нравятся. Места, созданные для того, чтобы в них жили люди.

За огромными воротами показался просторный внутренний двор, поросший короткой зеленой травой, а вокруг него – остатки фундаментов и руины замка, которым аккуратная трава норовила придать изысканный вид.

Антония сказала, что ее слишком разморило, и, может, сначала они поедят, а уж потом как следует осмотрят замок? И они перекусили на месте покоев хозяйки, прислонившись к гладкой каменной кладке, в окружении пичужек, собирающих крошки. После еды Джеффри предложил ей сигарету, но она улыбнулась и покачала головой. Бледно-голубой дымок уплывал, жаркие минуты тянулись в золотистом воздухе, даже перепалки грачей казались бессвязными и вялыми… Она прижалась затылком к камню, ощутила, как его тепло пропитывает волосы. Жизнь казалась бесконечно прекрасной – даже грачи, думала она, вряд ли удосужатся сейчас взирать на нее пессимистически. Она засмотрелась вверх, на кремово-голубое небо, перевела взгляд на солнце, и моментальная жгучая вспышка ударила ей в нос, она расчихалась. Оправляясь, она почувствовала его руки на своих плечах – он заслонял собой солнце и небо, целовал ее, и в чужой стихии она сразу же растерялась.

– Когда я тебя целую, ты цепляешься за меня, будто тонешь. Ты знала?

Она покачала головой, его лицо отчетливее проступило перед глазами.

Он привлек ее ближе.

– Сено, клевер и молодой картофель, а от волос – чуть слаще.

– Что? – Она говорила шепотом: такой настоятельной казалась потребность их уединения.

– Я о том, как ты пахнешь, радость моя. Обожаю этот запах. Пообещай мне кое-что, милая, – сделаешь прямо сейчас? Только подожди минутку…

Но им помешала стайка посетителей, явившихся осматривать руины, и он яростно выругался себе под нос: «Проклятие!» Они отстранились и посмотрели друг на друга, в его глазах возникло насмешливое отчаяние, в ее глазах тревога сменилась замешательством.

Посетители бурным ручьем просачивались в ворота, взглянув на пару сначала вскользь, затем еще раз; общее любопытство, которое они рассчитывали обратить на замок, взбодрилось, отвлеченное зрелищем двух влюбленных. Кто-то что-то сказал – на них снова посмотрели, кто-то другой засмеялся. С пылающим лицом Антония начала собирать остатки обеда.

– Пойдем, – сказал он. – Не хочу я смотреть замок вместе с ними.

Благодарно кивнув, она подумала: как точно мы угадываем мысли друг друга.

Так что уезжали они почти молча, только в последней точке дороги, с которой еще был виден замок, она остановилась, оглянулась и произнесла:

– Люди на самом деле не значат ничего. И абсолютно ничего не меняют. – Потом она задумалась. – Конечно, и мы тоже, но тебе понравился бы замок без них. – И она сделала жест легкого пренебрежения.

– Я очень рад, что увидел его.

Она пристально посмотрела на него, не веря в это, и он добавил:

– С тобой. Дело в тебе, не в замке, ты же понимаешь. – И она, глубоко убежденная, что он любит ее, просто подумала: что ж, по крайней мере о замке он высказался честно.

Много позднее, когда они проезжали мимо ветряной мельницы в Степлкроссе, она прервала затянувшееся молчание:

– Есть и другой путь домой. – И они свернули вправо, с шоссе на проселочную дорогу.

Здесь были разбросанные далеко один от другого коттеджи с крошечными садиками перед ними, рядом теснились жимолость и розы, ульи и курятники, фуксия и живые изгороди из шиповника, пахло мхом, флоксами, теплыми капустными листьями и гаревыми дорожками. Дорога закончилась шаткими воротами, дальше простиралось небольшое пустующее поле, за ним – леса. Следующий отрезок пути она запомнила на всю жизнь.

Они медленно проехали через поле к въезду в лес – верховой тропе, над которой округло вздымались кроны деревьев. После нагретого поля в лесу с его мельтешащим светом было сумеречно – ощущение золотистой дымки в воздухе сменилось суматошным чередованием солнца и тени. Неуверенный проблеск солнца между ветвями – косой, соскользнувший с лошадиной шеи на землю, – сбил общий ритм их продвижения, и ее мыслями завладела неожиданно взметнувшаяся неуверенность любви к нему (что же ей придется пообещать?), нарушающая обширную уверенность самой любви. Ибо теперь ей казалось, что каждый жест, каждый миг приближает их к некоему таинственному экстазу свершения, и она внутренне готовилась к нему; все ее ощущения были прикованы к каждому шагу по их тропе, расчерченной темными полосами, следовательно, она остро сознавала каждый шаг. Иногда тропа светлела, выходя на пятачок чистого желтого света, и тогда она поднимала голову и видела над собой пятачок неба, как бездонный голубой пруд. Высота, глубина, протяженность – желтое пятно уравновешивало голубое: она задумалась, гармонирует ли любовь так же легко, и ей с трепетом, состоящим из надменности и смирения, открылось, что, если он любит ее так, как она любит его, конца прекрасным далям их жизни нет и быть не может. Она повернулась посмотреть на него, и он сразу встретился с ней взглядом, призывая ее без единого слова.

– Чуть дальше есть лужок.

Он протянул руку, словно хотел прикоснуться к ней, но передумал.

Это был даже не лужок – просто узкая полоса открытой земли, изрытая древними кротовыми кочками и заросшая очень короткой нежной травкой. Солнце лежало поверх нее тонкой золотистой пленкой, опираясь на кромку леса, где ежевичные кусты подмигивали черными и красными ягодами.

– Остерегайся кроличьих нор, – предупредила она и вспомнила, что в прошлый раз произнесла эти же слова несколько часов назад.

– А вот и оно, это место, – сказал он.

– Чтобы я дала свое обещание?

– Твое обещание?

– Ты просил меня пообещать что-то – прямо перед тем, как появились люди.

Они остановились.

– Да-да, так и было. – Он спешился и остановился рядом с ней. – Прыгай со всей силы. Хочу принять на себя весь твой вес.

Но она соскочила в его объятия легко и со смехом.

– Это я пообещала еще утром.

– Что «это»?

– Ничего-то ты не помнишь! Не менять свой вес ни в ту, ни в другую сторону.

– Это ты пообещала вчера.

Убедившись, что он ничего не забыл, она потянулась к нему с поцелуем, но он сказал:

– Сначала привяжем лошадей в сторонке. Дай-ка мне свою.

Она сидела, молча обнимая колени, пока он привязывал лошадей у кромки леса за ее спиной, и неторопливо думала: как же я счастлива. Что бы ни случилось, я никогда-никогда не буду счастливее, чем сейчас. Но даже эта мысль, похоже, только подсолила ее удовлетворенность, усилила предельность счастья, и она бросилась на землю, вдруг захотев ощутить прикосновение к лицу дерна, похожего на короткий зеленый мех, воображая себе целый мир и прикасаясь к этой отдельно взятой точке поверхности планеты, чтобы поделиться и обменяться с ней своей жизнью.

Вернувшись к ней и увидев, что она уткнулась лицом в землю, он подумал, что она плачет, вспомнил, как близко был рядом, когда это случилось в прошлый раз, упал рядом с ней и приготовился к чувственным утешениям.

– Что такое, любимая?

Она со всей серьезностью ответила:

– Я так прекрасно счастлива.

Он заключил ее в объятия, потом вздохнул, и она, в свою очередь, спросила:

– Что такое?

– Я так прекрасно несчастлив. В том и разница.

– Но почему, милый, – почему?

Он отвел в сторону воротник ее лимонной рубашки, чтобы поцеловать ее в шею.

– Сейчас я не хочу рассказывать об этом. – Его ладонь скользнула ей на затылок. – Я должен поцеловать тебя. Ты должна поцеловать меня. Сейчас же.

Его дыхание овеяло ее лицо как дым, глаза были ближе, еще ближе – серые, с черными омутами зрачков, и наконец все почернело… Она целовала его страстно, ведь он сказал, что несчастлив, а еще потому, что любила его и он ее целовал, и наконец все доводы иссякли. Ее голова лежала, опираясь на его жесткую ладонь, другой рукой он поглаживал ее тело – быстрыми, нервными движениями собственника, пока не охватил грудь, и она издала слабый вскрик изумления и восторга, когда ее сердце запрыгало у него под рукой, а рот вдруг наполнился неистовой сладостью. На самом пике, у края бурного потока он остановился и резко выпалил:

– Теперь ты понимаешь, почему я «прекрасно» несчастлив. Я хочу тебя, хочу тебя всю – хочу, хочу, хочу! Теперь ты начинаешь понимать, что это значит, да? Подожди пару минут.

Ответить не было никаких шансов; она услышала короткий треск ее рвущейся рубашки, но звук исходил издалека, еще казалось, будто они несутся галопом, их тела мчатся наперегонки, и единственное, что остается близким, – его рот и требовательные руки.

Когда наконец он отпустил ее, она не сознавала ничего, кроме того, что потеряла его, что гонка не кончилась, а остановилась, и кроме чувства невыносимой муки, от которой ее охватило почти бешенство, едва он ее отверг. Оскорбленная и задыхающаяся, она увидела, как он смотрит на нее сверху вниз – смотрит испытующе, а потом сверкает короткой, жесткой, торжествующей улыбкой от увиденного: ее глаза потемнели и полны слез желания, на губах сохранился оставленный им отпечаток. Она ощутила, как его пальцы сжались на ее обнаженном плече, он склонился к ней и прошептал:

– Теперь-то ты понимаешь, да? И теперь хочешь меня, верно?

И она повторила: «Я хочу тебя», как эхо его шепота.

Он изменился в лице, а она все еще шепотом спросила:

– Ты поговоришь с ними сегодня же?

– С кем?

– С моими родителями. – Ее глаза блеснули от сдержанного и упоительного волнения. – Как только мы приедем домой.

Он нахмурился от искренних стараний понять, что она имеет в виду, и увидев, как ее лицо омрачилось, вдруг проникся к ней нежностью:

– О, милая, не надо грустить! Ничтожные мелочи расстраивают тебя… – Но она перебила:

– Я не считаю наш брак «ничтожной мелочью»!

– Наш – что?

– Ты же сказал сегодня утром, что сначала тебе предстоит поговорить с моими родителями.

– А-а! Да, сказал, но речь шла о школе верховой езды. Я ни словом не упоминал о браке!

Какое-то чутье побудило ее подняться.

– А я думала, ты имел в виду… так ты не хочешь, чтобы мы поженились?

Он рывком повернулся к ней, затем отвел глаза.

– Даже если бы я и хотел – что толку. Я уже женат.

Молчание воцарилось такое, будто он вдруг бросил что-то в глубокий колодец, и теперь оба напряженно ждали, когда услышат плеск со дна, а когда ожидание слишком затянулось, оба пошевелились одновременно.

– Ты… женат… на другой.

Она провела ладонью по лбу, словно смахивая что-то.

– Да.

– В Ирландии. – Ей вспомнились его слова о том, что ему надо домой, и остров, созданный ее воображением.

– Да, – повторил он и посмотрел на нее. Она сильно побледнела, но казалась совершенно спокойной. Снова воцарилась тишина, пока она не сводила глаз с его рук, наблюдала, как он нервно сдирает заусенцы.

– Понимаешь, я ее не люблю, – наконец сказал он. – Мы поженились, когда я был еще слишком молод, чтобы знать, чего хочу, но она, само собой, католичка, поэтому даже слышать не желает о разводе. Я очень несчастлив с ней.

– Но иногда приезжаешь проведать ее?

– Ее – и детей.

– И много их, детей?

– Двое, и младенец.

– Младенец, – повторила она, потом спросила: – Как ее зовут?

– Эллен. Но, Тони, я же тебя люблю! Ты должна верить. Должна понимать, что я люблю тебя.

Она снова провела ладонью по лбу и сказала почти доверчиво:

– Ты наверняка считаешь меня ужасной дурой, но я до сих пор не понимаю, почему ты мне не сказал.

Он задумался на минуту.

– Конечно, в конце концов я бы сказал. А не сказал сразу, как раз потому, что люблю тебя, неужели ты не видишь?

Она покачала головой и просто отозвалась:

– Нет.

Смотрела она по-прежнему на его руки.

– Я понятия не имел… даже представить себе не мог такое… такое недопонимание во всем.

Тогда она попыталась взглянуть на него, но ее затошнило так внезапно, что она не смела пошевелиться, даже повернуть голову. Закрыв глаза, она вонзила пальцы в землю, и тошнота нехотя отступила.

Ей уже становилось легче, когда она услышала его голос:

– Извини, если для тебя это стало таким потрясением.

Недопонимание, потрясение – слова точно падали на дно колодца. Она открыла глаза и только тогда обнаружила, что ее рубашка безнадежно порвана на одном плече. Она взялась за неровно оборванные края, запахнула их на груди и услышала собственный голос:

– Должно быть, она была очень старая. – Лоскуты ткани приходилось придерживать рукой, иначе они расходились. – Как же я доберусь до дома в такой рваной рубашке?

Эту мысль она повторила вслух, настолько она встревожила ее.

– Может, у меня найдется булавка, – неожиданно отозвался он. Булавка нашлась. – Только она небезопасная, так что смотри не поранься.

Она неловко взяла булавку и уставилась на нее.

– Дай лучше мне, – нерешительно предложил он.

Она сидела так безвольно и неподвижно, пока он закалывал рубашку, что он подумал: возможно, еще не все потеряно – хотя странно, что она не плачет. Он уже собирался обнять ее, когда она спросила:

– Почему… почему ты не живешь с ней? Если у тебя есть дети – и младенец?

– Она нагоняет на меня скуку. Уже за неделю я успеваю заскучать до смерти. – После паузы он добавил в порыве отчаяния: – А если ты беспокоишься за младенца, могу тебя заверить, что ей просто нравится иметь детей. Она получает все необходимые средства, чтобы заботиться о них, и поэтому не поднимает шума. Так что, как видишь, приезжать в Лондон она не станет.

– Я не за младенца беспокоюсь. – Она ответила вежливо, как будто опасалась поставить его в неловкое положение. Она осмотрела свою рубашку: грудь была прикрыта, но плечо осталось голым.

– Извини, милая. Боюсь, я все испортил.

Она пожала плечами, пробуя, выдержит ли булавка.

– Ничего страшного. До дома она продержится, но…

Ему показалось, что она нарочно притворилась, будто не поняла его, и он мгновенно вскипел.

– Правильно ли я понял, что ты не желаешь, чтобы я беседовал с твоими родителями о школе верховой езды?

Он увидел, как ее лицо на секунду застыло, потом она снова поднесла ладонь ко лбу, как будто думала, что он ее ударит. И сказала:

– Пожалуйста, не надо говорить с ними. Извини, что поняла тебя неправильно. Сейчас я хотела бы вернуться домой.

– Извини, – пробормотал он, пока они направлялись к лошадям. Его охватил тоскливый стыд. Он явно ее обидел, безнадежно испортил все, что только мог. Откуда ему было знать, что она настолько щепетильна. Ох уж эта ее невинность, думал он с чувством сродни ужасу: в самом деле, следовало бы предупреждать людей о таком. Но что толку теперь об этом думать – надо бы постараться быть с ней полюбезнее. Он подошел помочь ей сесть в седло, но она уже вскочила на лошадь.

– Тони… мне очень жаль. Это было отвратительно с моей стороны. Теперь ты меня простишь?

Но она ответила неестественно высоким и звонким голосом:

– О, нет! Ничуть не отвратительно! Едем.

Она ехала впереди и гнала лошадь во весь опор. Вскоре лошади взмокли, но путь оставался еще неблизкий. Всякий раз, когда напряженное молчание казалось ему невыносимым, она обращалась к нему с каким-нибудь банальным замечанием, переполнявшим его несоразмерной признательностью. Казалось, часами они скакали через лес, по шоссе, затем бесконечными полями: она сама открывала ворота, ждала, когда он проедет, и закрывала за ним. Один раз он заметил, что понадобится охладить лошадей после приезда, и она ответила, что справится сама.

– А ты поиграй в теннис.

В этот момент они ехали рысью по дороге, он вровень с ней: при этих словах он взглянул на нее, надеясь уловить на ее лице то, что он смог бы понять – тень каких-нибудь эмоций, желание уколоть, гнев, досаду, – сгодилось бы что угодно, но он ничего не заметил, а она добавила тем же замкнутым голосом:

– Если хочешь, разумеется.

Когда они наконец достигли подъездной дорожки к дому, она придержала лошадь и сказала:

– Я дам тебе спешиться у садовой калитки, а потом сама уведу их за дом в обход.

– Тони, ты очень злишься на меня?

Она покачала головой и чуть прибавила скорость.

– Ну, тогда разреши мне пойти с тобой охладить мою лошадь. Давай не будем создавать неловких ситуаций, милая, – в этом нет никакого смысла, верно?.. Тони! Мне правда жаль, честное слово. Я понятия не имел…

Ему хотелось сказать, что он понятия не имел о том, какая она, но он почему-то не решился. Не говоря ни слова, она забрала у него поводья – несмотря на жару, она все еще была очень бледна. Он смотрел, как она уезжает прочь, очень прямая на своей лошади, и даже представить себе не мог, что в тот же момент, как она повернулась к нему спиной, слезы хлынули из глаз потоком, совершенно ослепив ее.

В дальнейшем она никак не могла отчетливо вспомнить остаток того дня. Выгул лошадей круг за кругом по широкому лугу сбоку от рощицы – даже спустя долгое время после того, как обе охладились, – слабость от боли, одни и те же фразы крутятся в голове, каждая в своем уголке луга: ее «я вся твоя», его «сначала мне надо домой», созданный ее воображением «Изумрудный остров»; «Прежде мне понадобится поговорить с твоими родителями, чтобы они согласились доверить свою единственную дочь моей необузданной жизни», «двое и младенец», «я хочу тебя», «недопонимание, потрясение…» – когда она сказала, что вся принадлежит ему! Он просил у меня этих слов. Недопонимание! От этого слова вновь накатила тошнота, так что ей пришлось остановиться, пережидая ее, вцепиться в луку седла. На острове оказалось полно других детей – и младенец, которого родила ему Эллен. Она произнесла это имя вслух и подумала, каким знакомым оно, должно быть, всегда звучало для него; и все же ее собственный остров упрямо стоял перед ее мысленным взором, и мать, оберегая ее, пренебрежительно заявляла: «Дорогая моя, ты ни малейшего понятия не имеешь о любви!» – в то утро, когда пришло письмо от него. Она понятия не имела потому, что он не сказал ей, что женат. Он говорил, что любит ее. Неужели все остальные знали? И Инид? И ее мать? Неужели это… недопонимание – всецело на ее совести? В боль вновь вторглась тошнота. Вердикт, вынесенный отцом ее уму, с безобразной поспешностью напомнил о себе; только глупые люди допускают подобные недопонимания (она изо всех сил старалась приспособиться к нищете этого слова, потому что именно его выбрал он). А потом и мать, замешкавшись у нее в комнате, заметила, что не следовало бы вешаться кому-либо на шею, пренебрегая всеми остальными. Теперь мучительно стыдно было думать о том, как ей хотелось, чтобы он считал ее красивой, любил ее, ездил с ней верхом, придумывал, как бы остаться с ней наедине, писал ей (чего он не делал никогда), строил планы на будущее – она уронила голову в ладони: жгучий, едкий стыд; она не знала, как вынести его.

Солнечный свет на дубах стал очень тусклым, очень желтым, конский пот высох, сделал шкуры неровными и матовыми. Пора было двигаться дальше, переходить к следующим делам, а она не знала, с чего начать. Луг был своего рода отсрочкой: в доме полно людей, которые провели день иначе, – и он будет там. Слезы проливались, иссякали, возобновлялись, а она будто бы и не управляла ими и ужасалась их предательской власти.

У себя в комнате она расколола булавку на лимонной рубашке и сняла ее.

Одевалась долго: ходила по комнате из угла в угол и забывала, что ищет; роняла то одно, то другое, долго смотрела на оброненную вещь, прежде чем наконец поднимала ее. Не сознавала, думает о чем-нибудь или нет, пока не заметила шмеля, застрявшего в раме ее окна, и машинально подошла, чтобы его выпустить. И опять действовала неуклюже: шмель улетел, но она прищемила палец, а потом, без какой-либо четкой мысли или причины, положила пострадавшую руку на край подоконника и свободной рукой опустила на нее раму. Было очень больно, ей понадобилась мучительная секунда, чтобы снова поднять раму. Кожа лопнула; она смотрела, как проступают отдельные капельки крови, пока они не разрослись и не слились воедино. Рука неравномерно пульсировала, ушиб был силен – может, треснула или сломалась кость. Она крепко обхватила левое запястье правой рукой, чтобы выдержать боль, ощутила, как слезы вновь щиплют глаза. Но теперь она сама их вызвала. Она обеспечила им причину – если понадобится, на целый вечер, и, как только подумала об этом, слезы нелогичным образом прекратились.

Сошествие вниз, вход в гостиную – солнце слепило ей глаза, пока она открывала дверь, так что поначалу она никого не видела; взятый бокал; мать, ахающая по поводу ее руки, которую она кое-как перевязала, – все остальные, разглядывающие руку: его взгляд на ней – поднятая голова, его легкая заговорщицкая улыбка (прямо как будто все осталось по-прежнему!) и внезапное понимание: он не верит, что ей в самом деле больно, для него это очередная уловка вроде его подвернутой ноги; отчаянное желание, чтобы он поверил ей, застывший взгляд поверх его головы, пока ее собственный голос объяснял, что она просто немного ушиблась, и дальше ей было уже все равно.

За ужином, уже после супа, при попытке взять вилку руку свело, пронзило болью так внезапно, что она со звоном выронила вилку на стол, и все подняли головы. Тогда кто-то разделал ей рыбу, а отец спросил его про Бодиам. Она услышала, как он рассказывает – легко, словоохотливо, но слушать не стала. Ужин казался сложной задачей, на середине у нее сумела возникнуть мысль: это рыба, вообще-то я не люблю рыбу, и она прекратила попытки есть ее. Много улыбалась, если к ней обращались или кто-нибудь что-нибудь говорил. Иногда и он обращался к ней, и тогда оказывалось, что улыбаться она не в состоянии; ей казалось, что он наблюдает за ней, и она говорила что-нибудь, не глядя на него.

Ужин кончен: скованное вставание с места, впервые в жизни возникшая мысль: я так устала, я очень-очень устала, выход вместе с другими дамами в гостиную – шторы уже задернуты, солнца нет. Вновь обхватывание собственного запястья, пока разливают кофе – и Элисон Бруэр спрашивает: «Вы помазали чем-нибудь руку?» – а ее мать упоминает «Монастырский бальзам» и «Божественную помаду» – они в шкафчике, в ванной. Под этим предлогом можно и сбежать. Нет, вообще-то она ничем не мазала, и если присутствующие не возражают, так она и поступит прямо сейчас, а потом спать. Никто и не подумал возразить – нисколько, ничуточку.

В шкафчике в ванной она нашла снотворные пилюли матери. Достала одну из флакона, но когда вернулась к себе, почему-то не смогла ее найти. Лимонную рубашку бросила в корзину для бумаг. Снотворное, казалось, ничего не решало – она изнывала от желания лежать совершенно неподвижно в темноте: если лежать как можно тише, она не потревожит собственные мысли…

В той же темноте она и проснулась, как от резкого толчка, – рыдающая от какой-то невыносимой тоски, некой страшной и тайной жестокости, которая исчезла с ее пробуждением, ускользнула под поверхность сна, оставив только панику замешательства и муки. Когда же боль в руке достигла ее сознания, она заплакала тише – все сильнее и сильнее, и тише, пока не заснула в дрожащем, прерывистом молчании.

Прежде она никогда не бывала несчастна, и поговорить об этом ей было не с кем, и так, в отсутствие опыта и сочувствия, она тяжело преодолевала одну неделю за другой, с той упорной твердостью духа, какая часто заметна у несчастных детей, и с гордостью, присущей ей самой. Ее гордость была сродни корсету: доставляя постоянное неудобство, иногда причиняя боль, она поддерживала ее в прямом положении; прекращала странные внутренние излияния из сердца; скрывала слабости и служила опорой при внезапно возобновляющихся ударах страданий, которые обрушивались на нее без предупреждения, из-за угла, в разгар какого-нибудь спокойного и скучного дня. Особенно успешно гордость позволяла ей таить что бы то ни было от матери.

– Ты так и не попрощалась с Джеффри, – сказала ей мать следующим утром, и Антония незамедлительно ответила:

– Ох, как некрасиво с моей стороны! Но не думаю, что он слишком уж оскорбился. Пожалуй, съезжу я с рукой к доктору Аткинсу – распухла как не знаю что.

Спустя несколько нескончаемых недель ее мать вернулась после одной из своих поездок в Лондон в необычно хорошем и веселом расположении духа и после ужина объявила:

– О, я же встретила Джеффри – верхом в Найтсбридже, как раз когда выходила из парикмахерской, – так романтично!

– А он… ты пригласила его?

– Я-то да, но он не может, бедненький. Занят по уши в этой своей школе. На следующей неделе я обедаю с ним. Тебе он просил с любовью передать от него привет.

Ей понадобилось время, чтобы забросить подальше его любовь (небрежную, пустословную, лживую – так вот, думала она, что имела в виду мисс Остин, говоря о людях, посылающих кому-то свою любовь). «Передайте с любовью Тони», – должно быть, так и сказал, и ей представилось, какое при этом у него было выражение лица; или же, может быть, «передайте с моей любовью всем». Так даже лучше, но это относилось бы к ее отцу, а она с сожалением поняла, что никому и в голову не придет передать даже самое небрежное изъявление любви ее отцу.

Ее мать стала, кажется, уезжать чаще или на дольше – или на две отдельных ночи в неделю, или на два-три дня подряд, и Антония проводила большинство этих вечеров в обществе отца. Они пристрастились вместе решать кроссворды в ежедневной газете: он справлялся с ними гораздо лучше, чем она, но всякий раз из вежливости поддерживал миф о том, будто бы она обладает необходимыми знаниями и находчивостью в тех вопросах, которые он не в состоянии решить сам. Она была благодарна ему за это, стремилась порадовать и поразить его способностями, но в тех редких случаях, когда она что-нибудь угадывала верно, он просто вписывал слово своим аккуратным почерком и переходил к следующему, не выказывая ни особого удивления, ни удовольствия.

Заморозки – грибы – улетели ласточки – жизнерадостно-яркие ягоды на живых изгородях – деревья изящно обнажаются, а упорные вечнозеленые растения приобретают самодовольный вид – добились признания, как в эзоповой басне – запоздалые бабочки и розы, замерзшие до хруста, – дым и романтика осени сменяются бодрым вселением зимы. Лошадей приходилось выпускать по вечерам – верхом она не ездила.

Однажды днем отец спросил, поедет ли она в Гастингс, что означало его желание, чтобы она поехала. Ему нужны были какие-то книги, и она отправилась дневным автобусом, радуясь поручению.

Был промозглый, грифельно-серый день, она прошла прямиком на набережную. Гастингс опустел. Нескольких престарелых джентльменов, неизменно закутанных и укрытых, везли в инвалидных креслах сухопарые женщины в практичной обуви и безобразных перчатках; одному-двум злополучным пешеходам пришлось догонять, следуя их удивительно нелепым перемещениям, сдутые с них шляпы; кто-нибудь неизменно стоял, опираясь на перила и устремив взгляд вдаль, на море; ребенок дубасил обруч палкой, заставляя его катиться. Но гудящие и вскрикивающие толпы персикового оттенка исчезли: дранка, на которой они располагались для своих пикников в тесном соседстве – лысая голова и купальный чепец почти касаются ног в сандалиях, облепленных песком; даже апельсиновые корки, обертки от шоколадок, бумажные пакетики и газеты пропали, а над головой прожорливые чайки бесцельно играли с порывами ветра.

Она прошла к скалам и рыбацкому порту; жесткость сырому соленому воздуху придавали запахи просмоленной мешковины и рыбы. Лодки у берега качались на волнах или были вытащены на сушу; пробково-бурые сети свисали с шестов между высоких и черных островерхих хибар. Здесь чайки вели себя напористее. Она постояла, глядя на серое, тяжело ворочающееся море – оно бесстрастно бросалось на портовые ограждения, его серость разбивалась на ливень белых капель и маслянистых пузырьков и обморочно откатывалась под следующую косую и гладкую водяную стену. Глядя на море, она могла думать о чем угодно – оно обеспечивало то загадочное повторение движений, которое создает ритм. Тогда ей казалось, что она неделями шагает по длинному узкому коридору, все двери по обе стороны которого плотно закрыты, а ее мысли подобны ковру – она попирает их ногами, но рисунок этих мыслей повторяется вновь и вновь, точно так же, как волны разбиваются о портовую стену, одна и та же мысль возвращается, чтобы разбиться и обморочно отползти ей под ноги. Коридор казался бесконечным, и, несмотря на движение по нему, она была будто заключена в нем. Это просто ход времени, грустно думала она и начала строить осторожные догадки насчет дверей. Люди? Возможности? Люди, с которыми она не могла поговорить, дела, за которые не хотела браться? Закрыты или прямо-таки заперты? Я не могу поговорить с матерью, мне невыносимо ездить верхом. Вот ведь сокрушительное положение! Она усмехалась, глядя в сторону горизонта, усмехающегося сомкнутыми в одну линию губами под белесым меловым небом. Мне следует, серьезно рассуждала она, больше думать о других людях и меньше о себе, и вспомнила, как записала эту мысль в своем дневнике, когда ей было четырнадцать, и какой свежей она тогда была. В те времена можно было избавиться от чего-либо, просто записав его, – сумбур педантичных повелений, записанных и забытых до сего дня взметнулся у нее в памяти и неуклюже осел, как горячая зола: она не подозревала, о чем пишет. Стало быть, люди – но ей надоело сравнение с коридором – ее отец – гости, приезжавшие на выходные, – но ее отец совершенно одинок, и теперь она понимала, что пыталась говорить с ним только в тех случаях, когда хотела от него разговоров о самой себе. Надо зайти за его книгами, подумала она, этого он хочет, в конце концов за ними я и приехала сюда.

Уходя, она задумалась, неужели поэтому люди всегда стоят здесь, опираясь на перила и устремив взгляд вдаль, на море.

Тем вечером она спросила отца, может ли она чем-нибудь помочь ему в работе над книгой. В целом, как ему кажется, нет, ответил он, тщательно все обдумав. Неужели не в чем? И нет никакой черновой работы, которая не требует ума, но тем не менее должна быть выполнена?

Она сидела, поджав под себя ноги, в большом кресле в его кабинете (гостиной они не пользовались, когда оставались одни), обратив лицо к отцу. Ее усердное смирение чем-то тронуло его – к смирению он питал глубокое почтение ученого, – и он вдруг с удовольствием улыбнулся, поняв это.

– Есть, разумеется, – это указатель.

Она слушала молча и внимательно.

– Кропотливое и утомительное занятие, в нем столько перекрестных ссылок, а когда он будет закончен, его понадобится тщательно проверить, прежде чем приступить к исправленному варианту.

Сказав «да», она ждала продолжения, и он строго добавил:

– В указателе к этой книге не должно быть допущено никакой небрежности, иначе она утратит даже ту небольшую значимость, какую могла бы приобрести.

– Как думаешь, ты мог бы научить меня?

– Ничего трудного в этом нет. Вопрос исключительно в терпении и сосредоточенности. – Он с сомнением посмотрел на нее.

– Я сосредоточусь, обещаю, – отозвалась она.

И он научил ее, и несколько часов в день она посвящала занятию, успех которого ни в коей мере не зависел от одних только терпения и сосредоточенности. Ее отец, как выяснилось, обладал настолько глубоким и детальным пониманием предмета своего изучения, что полагал имеющимися у дочери познания в нем, которыми она отнюдь не располагала. Мать посмеивалась над ней – поначалу беззаботно, затем с намеком на что-то близкое к ревности или тревоге (Тони ведь не превратится в унылого книжного червя?), однако на ее жизни это никак не отражалось, а Тони теперь как будто бы сходилась с гостями на выходных гораздо легче, чем прежде, так что, если не считать того, что она провоцировала всеобщие беззлобные подтрунивания над учеными занятиями Тони за субботними ужинами, мать ни во что не вмешивалась.

Однажды она сказала:

– Право, этой зимой я обязательно должна что-то сделать со своей фигурой. Летом еще куда ни шло, со всем этим теннисом, но зимой просто наедаешься, как боров, – я толстею с каждой минутой, так продолжаться не может.

Антония оглядела ее. Мать слегка пополнела, совсем немного, но это было ей к лицу – она стала выглядеть гораздо лучше и довольнее, решила Антония. А вслух сказала:

– Раньше ты была чересчур худой. А теперь просто в самый раз.

Мать нервно засмеялась.

– Очень мило с твоей стороны, дорогая. Вообще-то я не хочу сбросить вес – только остаться точно такой же, как есть. Вот я и подумала: начну-ка я опять ездить верхом.

Антония изумилась.

– Мне казалось, ты не выносишь верховую езду!

– Нет, если мне надо кое-кого ею развлечь.

Последовала пауза, столь же неловкая, сколь и краткая, и обе, каждая про себя, гадали, с какой стати она выбрала именно слово «развлечь»; затем мать сказала:

– Я думала, мы могли бы ездить верхом в дневное время. Тогда я буду заниматься мелкими домашними делами по утрам, пока ты предаешься самозабвенному интеллектуальному труду вместе с Уилфридом. Ну, как тебе?

– Мне надо работать еще и днем, иначе я не успею вовремя.

– Но дорогая, должна же ты хоть немного дышать свежим воздухом!

– Я и дышу. Хожу на прогулки помимо работы в саду. – Ее слова прозвучали почти угрюмо: она предчувствовала, к чему идет дело, и это ее пугало.

– Но ведь не ездишь же верхом, правда? А мне казалось, что вся твоя жизнь вращается вокруг лошадей!

– Как видишь, нет. Сказать по правде, езда мне наскучила. Больше я не буду заниматься ею.

– Право, Тони, вся твоя жизнь состоит из сплошных отказов! Сначала от тенниса, а теперь вот от верховой езды!

Антония промолчала. Араминта сердито прикурила, затянулась и продолжала:

– Знаешь, нехорошо это для тебя. В твоем возрасте список твоих интересов должен расти, незачем попросту отказываться от всего подряд. Ты опять стала выглядеть ужасно блекло – вся бледная, кости да кожа, и, честно говоря, милая, это тебе не к лицу.

Но Антония воскликнула:

– Если верховая езда должна помочь тебе похудеть, не понимаю, как от нее я пополнею, и в любом случае, как я уже сказала, ездить верхом не желаю!

Араминта смотрела на дочь: она вздрагивала, точнее, ее трясло, на лице билась жилка (совсем как у Уилфрида в тех немногих, к счастью, уже давно оставшихся в прошлом случаях, когда он по какой-либо причине выходил из себя) – и все это из-за какой-то верховой езды! Но тут промелькнуло еще что-то – беглое, тревожное чувство… Она неловко положила ладонь на руку Антонии.

– Дорогая… прости, что наскучила тебе этим разговором. Поступай так, как тебе нравится. Только подскажи, где здесь можно славно проехаться верхом, и я посмотрю, удастся ли выманить из дома Уилфрида. Он ведь никогда не гуляет и, уж конечно, в садоводстве ничего не смыслит. – Она улыбнулась, ставя точку в этом утомительном разговоре, и улизнула. Прислушиваться к своей интуиции ей совсем не хотелось…

Когда она ушла, Антония, все еще дрожа, дотянулась до материнской пачки сигарет, закурила одну и затянулась, как при ней сделала мать. Утешительная дурнота вытеснила дрожь, в конечном итоге ей стало лучше – точнее, она перестала чувствовать что бы то ни было.

Зима была уже не сферой свежести, инея и чистого морозного света, внезапных звуков и голых веток. Теперь дни порой начинались с холодной млечной тишины, и солнце, огромное и немигающее, висело в небе, как консервированный плод, придавая всему вокруг грязновато-лакированный вид: птицы выглядели пыльными, небо – масляным. Теперь порой с моря надвигались туманы, белые издалека, но вблизи меняющие ощущение на промозглую стылую сырость и скрадывающие расстояния; деревья, кусты, волосы покрывались крошечным ледяным бисером, газеты обвисали и не издавали шороха, когда их читали, дороги становились скользкими. Порой целыми днями шел дождь – шумный, тихий, грустный, сердитый – хмыкающими полновесными каплями, которые шлепались и отскакивали, или же тонкой порывистой изморосью, которая превращалась в ледяную кашу, – и небо было мятое и душное, как несвежая постель.

Араминта говорила, что тяготится ноябрем и чаще обычного ездила в Лондон.

Декабрь: снег, и ягоды, и безмолвие; птицы, угрюмые и неуклюжие от холода; небо нагруженное, плотное, увесистое, с новым снегом, который соскальзывал, съезжал вниз, падал, укрывая каждый выступ и трещину местности, сотворяя опрятность из беспорядка и беспорядок – из того, что выглядело опрятно. По ночам он замерзал, и выпадал новый – деревья стряхивали его, как плоды со своих отягощенных ветвей; все дорожки, равнодушные и утоптанные, были гладко засыпаны, а цветочные клумбы превратились в неряшливые горки сахара, и бедным кроликам стало нечем поживиться. Сосульки; вырывающиеся наружу струйки теплого воздуха; резкие лиловые тени, как веки изумительных глаз; искры от поленьев в камине, от волос, если провести по ним щеткой, и в небе по ночам – от самых мелких, распустивших нюни звезд. Утром солнце взбиралось в небо уступами, поднабравшееся и неповоротливое, как пьянчуга в «Панче».

Потом однажды в пятницу днем Антония, отправляясь в Гастингс, встретила на дорожке у дома Доркас на велосипеде кухарки. Ее явно не устрашила погода, она была в рубашке с закатанными рукавами. Только после того как они поздоровались – Доркас сконфузилась, похоже, сильнее обычного, вспыхнула, вильнула и выправила велосипед, – Антония узнала лимонную рубашку, которую много недель назад бросила в корзину для бумаг. Рубашка была старательно зашита. Наверное, одежды у нее немного, подумала она. И не испытала никаких чувств, кроме легкого укола узнавания. Мне лучше, подумала она; если вести себя осмотрительно, мне почти все равно. Но почему-то в Гастингсе она задержалась – не хотелось домой, так что, когда она вернулась поздним автобусом, мать уже вовсю принимала гостей, собравшихся на выходные. Все, что Антония знала об этих гостях заранее, – что она с ними незнакома: кажется, супружеская пара и неизвестный молодой человек. С переодеванием она запоздала, потому что пришлось ждать, когда будет готова ванна, и, судя по шуму в гостиной, она полагала, что спустится вниз последней. Она вошла в комнату, собираясь извиняться, быть послушной и помогать с коктейлями, готовая наблюдать и интересоваться другими людьми больше, чем собой… и совершенно неподготовленная к встрече с Джеффри Карраном.

Он сидел спиной к ней – в отличие от ее матери.

– А вот и моя великанша-дочь, наконец-то! Тони, это Мьюриэл и Дэвид Морроу, и – Бобби Дермот не смог приехать, у него, бедняжечки, жуткая простуда – так что я уговорила вместо него Джеффри, которого ты уж точно знаешь.

Это просто шок, твердила она себе, отпивая из протянутого им бокала херес, – просто неожиданность, ее застали врасплох, подстерегли, когда она меньше всего ожидала. Она не решалась закурить, чтобы руки не выдали ее, но когда Дэвид Морроу предложил ей сигарету, она взяла. Все кончено, твердила она, – он что-то говорил, она отвечала, – но лед вокруг ее сердца уже треснул. Он казался смущенным, в кои-то веки неуверенным в себе, избегал ее взгляда, а она выглядела – какой? Сосредоточенной? Спокойной? В тот момент сохранять присутствие духа было выше ее сил.

За ужином все обсуждали лошадей (кроме ее отца, разумеется), она почти все время молчала. Четверым собеседникам – супругам Морроу, ее матери и ему – общество друг друга было, по-видимому, привычным; попытки втянуть в разговор ее или ее отца выглядели формальными – это объясняло, почему все они смеются над чем-нибудь нисколько не забавным и даже невразумительным, упоминают множество незнакомых людей и мест, говорят друг о друге «мы». Он не обделял ее вниманием, однако вел себя хоть и явно непринужденно, но все же странно – грубовато и покровительственно. Он обращается со мной как с ребенком, сообразила она. Даже не с девушкой, которую он когда-то считал семнадцатилетней, а прямо-таки с ребенком! Возможно, рассудила она, мать заставила его приехать, он был страшно сконфужен, вот и выбрал легкий способ отвести внимание от себя.

Араминта достигла высшего предела веселья, ее вниманием полностью завладели двое мужчин. Но, с точки зрения Антонии, ее опекающе-материнские реплики чередовались с примирительными: «этот ребенок дымит как печная труба, вредно для нее» и «Тони знает в округе каждый дюйм местности, пригодной для верховых прогулок, – ведь правда же, милая?»

Мысль о том, как это странно – что ее мать настолько близко знакома с ним, ведь она же ни словом не упоминала о нем с тех пор, как рассказала о встрече в Найтсбридже, – промелькнула в тумане замешательства у нее в голове, но она возразила себе, что о супругах Морроу мать вообще ни разу не упоминала и тем не менее, похоже, знала их ничуть не хуже. С гостями, приезжающими на выходные, всегда так: но поскольку она не понимала толком, в чем пытается убедить себя, то и не чувствовала себя убежденной. Скорее от безысходности она перевела внимание на Мьюриэл Морроу, сидящую напротив. Волосы неопределенно рыжего оттенка, слишком большое лицо для тонких черт – ниточек светлых бровей, маленьких голубых глаз, детского носика и крошечного ротика, так что у нее на лице сохранялось выражение человека, безуспешно устраивающего большую вечеринку в комнате, где не хватает мебели, – ее веселость выглядела неловкой, радость тревожной, а утешения она искала в постоянных уверениях, что веселится напропалую. Ее красивый чистый, хоть и небольшой голос напоминал колокольчик, руки выглядели изящными и неумелыми. Зайдя настолько далеко в своих наблюдениях, Антония попыталась определить, в каких отношениях Мьюриэл состоит с остальными, но ее собственные чувства были настолько подавлены, что, по-видимому, не двигались ни в одном из направлений.

После ужина дамы сидели в гостиной, разговор утих, как ветер. Араминта долго и старательно пудрила лицо, поэтому мало что могла сказать остальным двум присутствующим. Мьюриэл, украдкой попудрив нос и не оставив на нем ни следа пудры, начала заново, покрывая лицо широкими отчаянными мазками. Антония тихо курила. Затянувшееся молчание нарушало только потрескивание огня в камине и непрестанное позвякивание подвесок на браслете Араминты. Антония думала: скоро они войдут, и мне страшно; не знаю, почему, но правда страшно.

Наконец Мьюриэл с легким вздохом убрала пудреницу, подалась к Араминте и попросила:

– Дай же мне взглянуть!

– На что? – Араминта встряхнула рукой. – Ах, это! Забавная вещица, правда? – Она расстегнула браслет, бросила, и он шумно упал на колени Мьюриэл.

Отчаянно стремясь угодить, Мьюриэл воскликнула:

– Это же просто прелесть! Сколько у тебя подвесок! Наверное, долго пришлось их собирать?

Араминта ответила только:

– Почти все мне подарили.

Но Мьюриэл, не желая упускать нить разговора, начала пересыпать браслет из ладони в ладонь:

– Ужасно тяжелый, и, по-моему, места на нем почти не осталось – как ребенок, она принялась подсчитывать подвески вслух и восторгаться ими: – Обезьянка с рубиновыми глазками – обожаю! Так мило – и несколько зловеще – о, как бы мне хотелось такую подвеску! Вы только посмотрите на эту скрипочку! – И потом, после подсчетов: – Знаешь, у тебя их семнадцать. А это что – старинная печать или что-то в этом роде?

– Уилфрид подарил мне много лет назад. Подбрось еще полено, Тони. С остальными она не сочетается, но нельзя же ранить его чувства.

Мьюриэл восхищенно подхватила:

– Ну разумеется, нельзя. А цвет довольно забавный, верно? Тебе не кажется, Тони?

Антония, окутанная своим бессмысленным страхом, согласилась, не раздумывая, а потом из преданности отцу добавила:

– Оттиск красивый, наверное. Можно было бы попробовать на сургуче.

Остальные согласились, но без особого интереса, и тут – когда они услышали шаги направляющихся в гостиную мужчин и Антония собралась с духом, готовясь вновь оказаться с ним в одной комнате, увидеть, как он ходит по гостиной, говорит, обращается к ней, когда между ними все давно кончено, – Мьюриэл вдруг воскликнула:

– Так я и знала, что чего-то не хватает! Где серебряный хлыстик, который тебе подарил Джеффри?

Двери гостиной распахнулись, Араминта ограничилась кратким «еще не прицепила его», но Антония уставилась на нее и не смогла отвести глаз – ее чувства внезапно обострились до состояния возбужденного открытия: ее мать в бешенстве! Она чуть не выхватила браслет у Мьюриэл, которая, отвлеченная возвращением мужчин, ничего не заметила и, вероятно, не расслышала ответ Араминты, потому что продолжала болтать:

– А, Джеффри! Минти даже не удосужилась прицепить твой миленький хлыстик к своему браслету! Какая неблагодарность по отношению к тебе!

Пауза была кратчайшей, но напряжение успело распространиться по комнате. Потом Карран легким тоном отозвался:

– Имеется в виду тот, который вы попросили меня купить вам? Серебряный хлыстик?

И Араминта подтвердила:

– Да. Пока не уверена, что он мне нравится, но обязательно напомните, чтобы я с вами расплатилась.

Друг на друга они не глядели, и именно в этот момент так же отчетливо, как то, что они лгут, Антония поняла, что он влюблен в ее мать.

Впоследствии таким же странным, как то, что раньше она этого не знала, ей казалось и то, что она все поняла именно в тот момент. Однако тогда, решительно отшатнувшись от ужасающе точного проблеска интуиции, она заявила себе, что у нее нет доказательств и что на самом деле она ничего не знает. Но это было бесполезно: весь вечер она плыла, подгоняемая своими страхами, а теперь без предупреждения ее ударила, окатила, захлестнула гигантская волна эмоций на каком-то унылом берегу реальности, и некоторое время она лежала там, где ее сбили с ног, – задыхаясь, судорожно цепляясь за рассудок. Времени рассуждать не хватило: очередная волна обрушилась на нее, потащила очередной раз в убийственное море, а она цеплялась за соломинку его любви к ней (но любовь для него означала лишь желание – и он, должно быть, теперь желал ее мать), а потом ее вновь выбросило на берег – вместе с убежденностью, что мать – его любовница.

Ее отец незаметно исчез, составлялась партия в бридж, Антония взяла газету и сделала вид, будто разгадывает кроссворд. Она услышала собственный голос, объясняющий матери, что это занятие ее вполне устраивает. Ее матери! Его глаза, его руки, его голос: «Я хочу тебя всю. Хочу, хочу, хочу! Теперь ты начинаешь понимать, что это значит, да? Подожди пару минут!» Она ждала, терпела все, что так страстно старалась вычеркнуть из памяти, пока в ней не осталось ни следа его слов и поступков, и ей пришлось вернуться в настоящее; доводы против тех же его слов или действий в отношении ее матери возникали и отпадали – новые соломинки, не выдерживающие груз ее паники. Женатые люди так не поступают! Но он женат, и он поступал именно так. Но не ее мать! Нет-нет, только не ее мать! А потом ее матери вдруг снова вздумалось ездить верхом, чтобы кого-то «развлекать», – и этот серебряный хлыстик для браслета – и милая платиновая скрипочка, которую подарил ей Джордж Уоррендер… ее затянуло все с того же берега и вновь утащило под воду – ее матери дарили все для браслета… на этот раз ее выбросило выше, досуха выжав эмоции, – вне досягаемости для очередной волны. Но почему-то она все же не могла покинуть комнату: ей в голову не приходило, что она способна двигаться, хотя разум уже работал как часы и с логичностью и быстротой, которыми прежде не обладал, вспоминал, отбирал, складывал и вычитал, всякий раз приходя к одним и тем же ответам.

Неизвестно, сколько времени прошло, но бридж распался, и она неловко встала вместе с остальными. Наверху лестницы все пожелали друг другу спокойной ночи, Араминта просила не разбудить Уилфрида:

– Он ушел спать еще несколько часов назад, света в его комнате нет, значит, уже уснул, бедный мой лапочка.

Антония, погасив свет у себя в комнате, неподвижно лежала без сна в темноте: способность мыслить покинула ее, едва она осталась одна, сохранилось лишь нечто вроде звериного чутья. В какой-то момент глубокой ночью ей показалось, что она слышит шаги, и в тот миг, когда она уже решила, что звучат они чересчур тихо, чтобы быть чем-то большим, нежели игрой ее воображения, закрытая дверь – слишком тихо – щелкнула, открываясь, и снова закрылась уже не так бесшумно. Антония повернулась, легла ничком и с внезапной горечью заплакала по отцу.

На следующее утро спустившись к завтраку, она узнала, что ее мать с Карраном уже уехали на верховую прогулку, оставив супругов Морроу и ее отца почти парализованными несходством интересов за остатками утренней трапезы. Чета Морроу с жаром вцепилась в Антонию – Араминта говорила, что Тони куда-то сводит их – что бы это могло быть? Только на одно утро – остальные вернутся к позднему обеду, а на день приблизительные планы уже есть, только Дэвид не знает какие. Ну же, развлекайте нас, заявили они. Мы не из привередливых, но надо же нам как-нибудь развлекаться. Ее отец благодарно улизнул из комнаты, прихватив газету.

– А профессор? – спохватилась Мьюриэл перед тем, как он закрыл дверь. – Возьмем и его с собой?

Его ждет работа, ответила Антония и устало подумала, что это дом ее отца, так что у него больше, чем у нее, прав возмущаться тем, как с ним обращаются в этом доме.

Все утро, пока она развлекала супругов Морроу по просьбе своей матери, она страдала от непрестанных, страшных оскорблений, которые казались ей направленными на ее отца со всех сторон, ибо теперь вдруг все, что Араминта и ее гости когда-либо говорили или не говорили, делали или забывали сделать, приобретало новый и ужасный смысл. Теперь их отношение к ее отцу – которое прежде, казалось, состоит в основном из неловкости и равнодушия (замечание Мьюриэл о профессоре было типичным) – означало намного больше: равнодушие было оскорбительным, неловкость виноватой, а то, что его часто называли «профессором», кем он в действительности не был, она считала проявлением недопустимо покровительственного тона. Дурные манеры, и принцип «все люди разные» как будто больше уже не применялся и с убийственной легкостью был заменен подлыми фразочками вроде «у него под носом» или «за его спиной»: скорее, последнее, потому что она, наткнувшись случайно на то, что вызвало у нее такое потрясение и отвращение (и отчасти потрясение было вызвано тем, как долго она ни о чем не подозревала), догадалась, что все остальные наверняка знали – все, конечно, кроме ее отца… А он вел себя так спокойно, так мирно! Он держался от них на расстоянии с таким непритязательным достоинством, и его манеры, на которых не отразилось их отношение к нему, были неизменно учтивыми и невозмутимыми. Чета Морроу, решила она, просто либо не знала, либо не придавала значения происходящему – но Карран! Он мог выбрать кого-нибудь другого… а потом, поскольку все ее симпатии сместились с него и ее самой на ее отца и она смогла понаблюдать за Карраном с совершенно новых, отстраненных позиций, она осознала, что он мог бы выбрать кого угодно, но, по сути дела, ее мать выбрала его, а он просто отозвался. Значит, ее мать вдобавок к пренебрежительному равнодушию и беспощадной поглощенности собственными интересами практиковала измены своему мужу, непрерывную, нарастающую череду предательств, известие о которых, казалось Антонии, вполне могло убить его. Ибо если кто-нибудь из людей и неспособен вынести такое, думалось ей, то именно он: в людях он совершенно не разбирается, мысленно рассуждала она, даже я знаю о них больше, чем он. Его возможная растерянность, потрясение и срыв не давали ей покоя все время, пока она ездила по окрестностям вместе с супругами Морроу. Мысль о том, что Араминта, возможно, действительно любит Каррана, однажды пришла ей в голову, но была отвергнута из-за череды его предшественников. Переменчивый интерес матери к конкретной игре был связан с тем мужчиной, который чаще всего гостил у нее в период ее увлеченности этой игрой: ее поездки в Лондон, ее приступы истерического беспокойства и неудовлетворенности своим окружением – все, что занимало мысли Антонии, пока она якобы решала кроссворд, – теперь возвращалось, чтобы подтвердить и усилить ее тревогу.

Теперь, когда знаю и я, видимо, я тоже обманываю его, думала она. Но я не смогла бы рассказать ему, не смогла бы посмотреть ему в глаза и не посмела бы даже попытаться утешить его – бедный, бедный папа. И наверное, в Лондоне все они смеялись, говорили, какой он нудный и как легко обмануть его. Они даже не понимают, как это просто – лгать тем, кто верит. Именно тогда некая смутная, но страстная мысль о том, чтобы встать на его защиту, зародилась у нее в голове.

Когда наездники вернулись с прогулки, Араминта бросилась наверх принимать ванну перед обедом, который уже запаздывал, а супруги Морроу, задобренные крепкими коктейлями, принялись расспрашивать, понравилась ли Каррану поездка.

– Я наслаждался каждой минутой. – И он, помня о присутствии Антонии, поспешил оправдаться: – Впрочем, я всегда любил верховую езду. Жаль, что вас с нами не было.

Араминта пронзительно крикнула вниз с лестницы: просила Мьюриэл быть лапочкой и принести ей коктейль в ванную. Когда Мьюриэл ушла, Карран предложил Антонии сигарету.

– Нет, благодарю.

Он вскинул брови.

– Минти говорит, вы дымите целыми днями и ночами.

– Скоро уже за стол.

– Еще говорит, что с тех пор, как кончилось лето, вы забросили верховую езду. Она беспокоится за вас, Тони. – Он понизил голос, бросив взгляд на Дэвида Морроу, поглощенного газетой. – Мне бы не хотелось думать, что в этом есть и моя вина.

Она ничего не ответила.

– Послушайте, почему бы нам не выбраться на короткую верховую прогулку сегодня днем? Это ничего, ваша мать сама предложила, – добавил он, заметив и неверно истолковав выражение ее лица.

Она смотрела на него холодно, а ее сердце гулко колотилось от гнева и презрения.

– Сегодня днем я работаю вместе с моим отцом, и в любом случае представить себе не могу занятие, которое внушало бы мне больше скуки.

Это его задело – она заметила, как он поморщился, потом на его лице промелькнула злость, и он отозвался:

– Все еще дитя! Неужели ничто не побудит вас повзрослеть?

Она ровным тоном ответила:

– Кое-что уже побудило.

После этого он оставил ее в покое.

Весь день она работала в кабинете отца и вместе с ним. Возможности остаться с ним наедине в спокойной обстановке она ждала с нетерпением, но ее изнурил недостаток сна и мучительно бестолковое утро в обществе Морроу, и теперь она обнаружила, что не в состоянии сосредоточиться ни на работе, ни на своих тайных тревогах. Раз за разом она ловила себя на том, что внимательно смотрит, как ее отец глядит в окно, нахмурившись в напряженной задумчивости, – одновременно отчужденный и беззащитный. Хорошо, что все его внимание отдано социальным обычаям шестнадцатого века, думала она с горьким стремлением уберечь его: что бы он там ни обнаружил, это не разрушит его жизнь. Ибо впервые она смотрела на него сторонним взглядом: ее беспокойство за него и ее усталость сгладили разницу в возрасте, как будто почти поменяли их местами; он выглядел усталым, выглядел неважно, что усиливало общее впечатление слабости. Он никогда и не отличался силой, подумала она и сразу вспомнила, что на войне он попал в сильную газовую атаку и явно не был похож на человека, способного вынести новые потрясения. Потом она поняла, что отец смотрит на нее, заметив лишь, что она отвлеклась от работы, и улыбнулась с намеренно виноватым видом, словно просто увлеклась какими-то пустячными мыслями. Тут ей пришло в голову, что, возможно, единственный надежный способ уберечь его – это увести его из дома, освободить матери место, пусть распоряжается им, как пожелает; но сама Антония пребывала в таком состоянии усталости, что, несмотря на то что мысль увести отца продолжала настойчиво напоминать о себе, она просто не могла представить, как ее осуществить.

День тянулся еле-еле и завершался ритуальным – а теперь и ужасным – весельем субботнего вечера. За ужином Карран беседовал с отцом Антонии, но теперь она ненавидела его за это и не раз прерывала с бесцеремонной дерзостью: все поступки, совершенные кем бы то ни было в отношении ее отца, теперь казались ей немыслимыми. Когда к отцу обращались, ей мерещилась в этом обращении ирония; когда его игнорировали, эта грубость в ее представлении многократно увеличивалась в размерах. Она наблюдала за ним с ревнивым и отчаянным беспокойством, впервые подмечая десятки подробностей его поведения: как опрятно и упорядоченно он ест; как он, быстро оправляясь от удивления, всегда моргает и хмурится, услышав, как к нему обращаются; его неодобрительное покашливание, которым он предваряет несогласие с кем-либо; его пальцы в чернильных и никотиновых пятнах; рукава его пиджака, залоснившиеся у запястий и локтей; как беспомощно топорщатся его редкие волосы, мягкие и седые, над довольно обтрепанным воротником. Голос у него был сухой, монотонный, к концу предложений он ослабевал, становился едва слышным – как будто он и не ждал, что кто-нибудь дослушает его до конца, искренне желая узнать все, что он намерен сказать. Все это теперь казалось Антонии невыносимо, ужасно трогательным, точно так же как его недюжинные знания внушали ей величайшее уважение; и поскольку она была почти на грани, ей все время казалось, что стоит только ему на одну страшную секунду применить силу своего мышления к создавшейся вокруг него ситуации, как он сразу же поймет ее и так же внезапно будет сломлен. Весь вечер, пока он не удалился к себе в кабинет, Антонии представлялось, что остальные неумолимо подталкивают его к этой пропасти житейского знания и что сама она стоит между отцом и остальными, оттесняя его назад, к безопасности. И ведь это всего один вечер, думала она, будет еще завтра и все прочие выходные в их жизни; и, поскольку в то время она была взвинчена и обессилена событиями последних суток, думать об этой перспективе оказалось для нее невыносимо.

Часами она лежала без сна, пытаясь придумать, как бы ей увезти отца, куда им следует отправиться, какую причину назвать для поездки – и так и не пришла ни к какому решению, и пробудилась ото сна, в котором она неистово вновь и вновь твердила, что мать должна прекратить, а мать, одетая, как кукла, широко открывала фарфоровые глаза и переспрашивала: «Прекратить – что?» – «Ты знаешь, о чем я! Ты… ты…» – но ей никак не удавалось подобрать верное слово, и мать разражалась смехом, поигрывала пышными сборчатыми юбками и восклицала: «Бедное дитя, ты ни малейшего понятия не имеешь о том, что говоришь!» – а она расплакалась от злости, потому что она-то знала, что знает, только ей было невыносимо даже думать об этом слове. «Неужели ничто не побудит вас повзрослеть?» – спросил он, и она мысленно ответила, что уже повзрослела, да так стремительно, что теперь словно смотрела с огромной высоты на то, какой была раньше, и внезапно унеслась так далеко, что вообще ничего не могла разглядеть. Да я же не смогу поговорить с ней! – подумала она, когда сон отступил. Мне просто не хватит смелости: я не знаю, что сказать, и она расплакалась от нехватки у нее отваги: никакая слабость не защитит ее отца.

Воскресенье ничем не отличалось от субботы, разве что выпало больше снега. Почти весь день Антония провела с отцом, избегая оставаться наедине с Араминтой хотя бы на секунду. Но, когда они собирались все вместе, она постоянно ловила себя на том, что наблюдает за матерью – еще недавно считая, что больше никогда не сможет смотреть на нее, теперь она видела, как трудно ей перевести взгляд на кого-нибудь другого. Ее речь, ее смех, ее манера бросаться в кресло, мнимый пыл ее безраздельного внимания, будто небрежное, но безжалостное умение втягивать всех и каждого в любой из своих ближайших планов; ее поразительная энергия в любое время суток, ее особое таинственное впечатление о себе, которое она создавала с расчетом на Каррана, – все это завораживало и отталкивало Антонию, почти гипнотизировало ее. А собственное самообладание в общении с супругами Морроу и Карраном изумляло: казалось, всего за два дня оно сделалось безболезненным и всеобъемлющим. Вечером она даже играла с ними в карточные и другие игры, словно всегда знала о них все – или же, наоборот, до сих пор не знала ничего.

В понедельник утром чета Морроу уехала еще до завтрака на своей машине, потому что Дэвиду надо было на службу. Араминта сказала, что, если Карран не против, она сама отвезет его к поезду, но не в такую рань: по какой-то причине этот план определила она, и, естественно, он и был осуществлен.

Антония заспалась, и, пока в тревоге спешила вниз, перед ее мысленным взором стояла укоризненная картина трио за завтраком, но оказалось, что ее отец уже поел и скрылся в кабинете: Карран и Араминта сидели за столом вдвоем. При виде их обоих, сблизивших головы над газетой, ее недавнее самообладание съежилось: они не читали, ей показалось, что они обсуждали какие-то планы и ждали, но не хотели ее появления. Оба подняли головы, благодушное безразличие сменило на их лицах недовольство, не предназначенное для посторонних, и Араминта сказала:

– М-да! А я уж начинала гадать, что такое с тобой стряслось! Полагаю, было бы бестактностью спросить, хорошо ли ты выспалась?

– Вопиющей бестактностью, – ответила Антония и налила себе кофе.

Карран заметил:

– В возрасте Тони я мог проспать сутки напролет.

На что Араминта незамедлительно возразила:

– И я могла проспать целую вечность, но такая потеря времени всегда внушала мне отвращение. Во всяком случае, ты будешь свежей и отдохнувшей сегодня на званом вечере, дорогая, – я как раз пытаюсь убедить Джеффри остаться на него, но он тоже отвратителен – не желает.

– На каком вечере?

– О, Тони! В самом деле! С Леггаттами! Только не вздумай сказать, что ты забыла, или я завизжу.

– Боюсь, так и есть. – Она и правда забыла напрочь.

Араминта издала тщательно отрепетированный короткий визг, похожий на паровозный гудок, и со смехом повернулась к Джеффри:

– Теперь понимаете, о чем я? Этот ребенок неисправим! Следующей репликой будет «я не хочу ехать в гости, и вообще мне нечего надеть». На это отвечаю, что ты сама сказала, что поедешь, когда тебя спросили, я приняла приглашение от нас, и у тебя есть белое платье – совершенно очаровательное, если только ты удосужишься его надеть как полагается.

Антония в холодной ярости произнесла:

– Такой убедительный образ меня как рассеянной дикарки! Наверняка тебе очень хочется, чтобы он был правдой.

Карран вскинул брови; Араминта, и впрямь удивленная, уставилась на нее, нервно рассмеялась и воскликнула:

– Ах, растяпа, я же просто дразнюсь! Я и забыла, что ты спросонья. Джеффри, ну, так что насчет передумать? Эдмунд будет в восторге – он тебя прямо обожает.

– Придется Эдмунду чахнуть дальше. Нет, Минти, мне пора обратно. Мой отпуск прошел.

– Ну, и когда же ты приедешь снова?

– Как только ты попросишь.

– Честное слово, ты несносен! Ты же прекрасно понимаешь, что это совершенно неправильно. Что ж, буду звать тебя на одни выходные из трех, если это все, что ты себе позволяешь. А теперь на поезд нам придется буквально лететь. Тони, ты не знаешь, куда ушел Уилфрид?

– Полагаю, к себе в кабинет.

Араминта вскочила.

– Идем, Джеффри – времени у тебя в обрез, чтобы попрощаться с ним, ведь это же он хозяин дома. – Джеффри открыл перед ней дверь. – И лучше попрощайся с Тони прямо сейчас, потому что улетать нам придется сразу.

Антония подняла взгляд от газеты.

– До свидания.

– Au revoir, Тони. Надеюсь, скоро еще увидимся.

На это она ничего не сказала и услышала из-за закрывшейся двери голос матери…

– Право же, моя семья… вынуждена извиниться… или витают в облаках, или зарылись в книги…

Оставшись одна, Антония отпила кофе и закурила. Одни выходные из трех! И он будет приезжать, потому что так хочет ее мать: она перестанет этого хотеть, когда найдет еще кого-нибудь, гораздо более доступного, – например, как Джордж Уоррендер или некий юноша по имени Бобби, которые могли приезжать каждые выходные. Такое будущее – уже чересчур для нее, но сейчас она ничего не могла с ним поделать, хотя вдруг осознала, что, если бы сумела помешать Каррану приезжать каждые третьи выходные, ее мать просто стала бы проводить большую часть недели в Лондоне: это послужило бы сразу двум целям – помогло оберегать отца и сократило бы время, проводимое Антонией наедине с матерью. Остатки гнева, вызванного тем, как обошлась с ней мать за завтраком, вспыхнули вновь: эти двое явно обсуждали ее, легко можно было представить, к каким бесчестным выражениям они прибегали. Она помешает ему приезжать – она не ребенок, а взрослый человек, столь же изворотливый и решительный, как они. Закурив еще одну сигарету, она решила пойти к отцу. Она знала, что в случаях столь же редких, сколь и удивительных, ее отец становится абсолютно, непоколебимо упрямым и, если принимает решение по какому-либо поводу, никто и ничто не в силах переубедить его. Ей вспомнилось, как мать хотела разбить теннисный корт под окном его кабинета; в другом случае – завести бедлингтон-терьера; хотела устроить маскарад – еще в Лондоне, много лет назад; отправить Антонию учиться в Швейцарию (последний случай она вспомнила отчетливо и с содроганием, потому что тогда ее ужаснула эта перспектива); ей вспомнились споры, сцены между родителями и то, как мать дулась сутками, но всякий раз, когда отец противился мизерной доле ее требований, была вынуждена в конце концов уступить ему. Значит, надо настроить отца против пребывания у них в гостях Каррана. Выраженная вот так просто задача и впрямь выглядела легкой: у нее не было ни сомнений, ни вопросов о том, как подступиться к делу – при ее степени взвинченности любое действие казалось проще, чем никакое. Она услышала, как отъехала от дома машина, и знала, что отец в кабинете дочитывает газету, прежде чем приняться за работу…

Возле его двери у нее мелькнула мысль: я не продумала толком, что скажу, и тут же явилась другая – если она даст себе время подумать, ей может не хватить смелости.

Он сидел точно так, как она представляла, – положив ноги на скамеечку, курил трубку и читал «Морнинг пост». Когда она вошла, он поднял взгляд и рассеянно улыбнулся ей.

– Ты рано, Антония.

Она с благодарностью заметила, что он всегда зовет ее полным именем, ощутила прилив любви к нему, но он уже собирался вернуться к чтению газеты, поэтому она поспешила заговорить:

– Я хотела попросить тебя кое о чем.

– Да, дорогая? – Он опустил газету, но не отложил ее.

Она молча села напротив – сердце забилось чуть быстрее: как только она начнет, станет легче, но начать было непросто.

– Папа… тебе моя просьба может показаться несерьезной, но… для меня это серьезно.

– Серьезно, – повторил он и отложил газету. После секундного молчания она попросила:

– Пожалуйста, давай больше не будем принимать у нас Джеффри Каррана!

Выждав некоторое время, он ответил:

– Моя дорогая, я здесь ни при чем. Тебе следует обратиться к твоей матери.

– Нет! Вместо нее я прошу тебя.

Он вгляделся в нее, уже начиная хмуриться, и, не проявляя подлинного любопытства, осведомился:

– Почему ты не хочешь, чтобы он гостил у нас?

– Он мне не нравится. – Она помедлила в поисках слова, которое произвело бы впечатление на отца. – У меня к нему глубокая неприязнь.

Интереса он и теперь почти не проявил.

– Эта причина не кажется мне весомой. Он и так приезжает сюда не слишком часто, разве нет? Насколько помнится, некоторое время я здесь его не видел.

– Да, его не было. Но теперь его снова пригласили, причем довольно скоро, и я знаю, что он приедет.

– Что ж… когда это произойдет, разве ты не можешь держаться особняком и оставить это злополучное мнение при себе?

– Папа, ты не понимаешь! Дело не просто в том, что я о нем думаю, а в том, кто он… каковы его поступки, – поправилась она.

Его трубка погасла; он старательно раскурил ее, прежде чем с обреченным видом спросить:

– И каковы же эти поступки?

– Он загоняет лошадей до седьмого пота и не охлаждает их как полагается, – ею овладевало отчаяние, – и пьет слишком много, и играет только на деньги. Помечает страницы в книгах, загибая уголки, и захлопывает их, – добавила она – может, хоть это проймет отца. – Но она уже поняла, что нет, не выйдет.

– Ну, дорогая моя Антония, лошади – это, конечно, твоя сфера, и ты должна следить, чтобы он не подвергал опасности их здоровье. Не припомню, чтобы видел его сильно навеселе, а твоей матери нравятся легкие азартные игры. Что еще тебя не устраивало?

– Книги, – беспомощно подсказала она.

– А, да. Согласен, это прискорбная привычка, но поскольку все книги, представляющие какую-либо ценность или интерес, находятся в этой комнате, думаю, я в состоянии уберечь их. Тебе следует учиться терпимости, дорогая моя. Не так давно твое собственное обращение с книгами вызывало вопросы. Я не разделяю твоей неприязни к мистеру Каррану: по-моему, круг его интересов шире, чем у многих наших гостей. Так-то. Давай же перестанем волноваться и устроимся поработать. – И он повернул кресло к своему большому столу.

Разговор окончен, в отчаянии думала она, и она ни к чему не пришла, ничего не добилась. Ее доводы оказались недостаточно весомыми – он просто решил, что она поддалась неким женским прихотям или детским капризам. Она смотрела, как отец склоняется над своими бумагами, которые он методично раскладывал по всему столу. Выглядел он совершенно довольным, уже явно выбросил недавний разговор из головы и благополучно сосредоточился на – чем он на этот раз увлекся? – на акушерском деле; еще минута – и он начнет сравнивать методы его любимой эпохи с викторианскими не в пользу последних, и лишь она одна будет знать, что до благополучия ему далеко, и беспокоиться об этом. Теперь-то она понимала, почему не решалась обдумать заранее то, что скажет ему. Единственная убедительная причина, которую она могла назвать, чтобы предотвратить приезды Каррана, усилив ее изощренным и унизительным искажением, была та самая, наполнявшая ее тошнотворным страхом.

Она снова взглянула на отца. Я же люблю его, думала она; надо быть готовым на все ради тех, кого любишь.

– Я же говорила, что этот разговор может показаться тебе несерьезным, но для меня все в нем серьезно.

– Что, моя дорогая?

– Насчет Джеффри Каррана. – Теперь она была настроена терпеливо, полна смелости и страха. – Папа, пожалуйста! Я еще не назвала тебе истинную причину, по которой не хочу, чтобы он приезжал к нам.

– Я и не считал, что ты ее назвала.

– Не считал? – Она с жадно ухватилась за соломинку его проницательности.

Он сухо улыбнулся.

– Женщины – коварные создания. Я удивился бы, если бы ты высказалась напрямик.

– Извини. – Она покраснела, сознавая, что он даже не подозревает, насколько она заслуживает критики своей неискренностью.

– Но если я выскажусь, если назову тебе настоящую причину, уверена, ты поймешь.

Воцарилось молчание, и она, уставившись в пол, сказала:

– Он все время преследует меня. Само собой, говорит, что в меня влюблен, но на самом деле нет. Он пытался соблазнить меня – хотя уже женат на другой, в Ирландии – но это его нисколько не останавливает. Вечно он оказывается где-нибудь со мной наедине, и пытается… пытается…

– Соблазнить тебя?

Она кивнула.

– Я его ненавижу, но его это, похоже, ничуть не смущает. Ненавижу его, – повторила она с облегчением, обнаружив, что так оно и есть.

– Да неужели?

В том, как он это спросил, было нечто такое циничное и сдержанное, что она невольно воскликнула:

– Конечно! Ты не веришь?

Ей предстояло навсегда запомнить ужасную короткую паузу, прежде чем он ответил:

– Я не верю ни единому слову.

– Тогда… почему, как ты думаешь, я прошу тебя запретить ему приезжать сюда?

– О, в то, что ты не хочешь видеть его здесь, я верю. Но причины, которые ты называешь, особенно последняя из них, представляются мне… скажем так, хитроумным искажением истины.

Она совершенно растерялась.

Он дал ей немного времени, а затем безжалостно продолжал:

– Ты говоришь в итоге, что не желаешь видеть здесь этого молодого человека, потому что он преследует тебя, пытается соблазнить и для этой цели постоянно норовит остаться с тобой наедине. И каким же образом он этого добивается, если ты как минимум не выражаешь согласия? Этот дом полон народу, и в тех случаях, когда он появлялся здесь, ты никоим образом не была обязана оставаться с ним наедине хотя бы на минуту. Полагаю, если ты и оставалась, то потому, что твои чувства к нему были, мягко говоря, неоднозначными.

С усилием она выговорила:

– Если все это – правда, зачем же мне понадобилось препятствовать его приездам сюда?

– А это, как я уже сказал, другое дело. Если он действительно женат, у тебя могло возникнуть желание избежать возможных конфликтов. – И опять этот акцент, цинично сделанный на слове «могло».

Она медленно и отрешенно произнесла:

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

Лишь одно она понимала – его необъяснимую, поразительную враждебность.

Он нетерпеливо и желчно взмахнул правой рукой и вдруг подался к ней, наклонившись над столом.

– Я ведь не слепой. Ты не к тому человеку явилась со своим рассказом, который убеждает меня лишь в том, насколько ты по натуре женщина. Все эти оправдания, объяснения, искажения совершенно женские по своему подходу – неизменно очерняют несчастного человека, скрывают любые истинные мотивы, имеющиеся у тебя, потому что ты прекрасно сознаешь, насколько они неприглядны, эти мотивы, – неужели за все это тебе ничуть не стыдно? Или ты уже настолько женщина, что не понимаешь смысл этого слова?

– Я не могу сказать тебе настоящую причину! – Слезы текли рекой по ее лицу – он обрушивался на нее, а она не понимала ни слова. – Не могу! Ты должен мне поверить. – Она ведь пыталась защитить его! – Я не могу сказать тебе настоящую причину!

Он смотрел на нее, и его жестокий гнев отступал до тех пор, пока он не сказал почти мягко:

– Если бы ты сразу объяснила, что просто-напросто безумно ревнуешь, я понял бы тебя.

Она уставилась на него, стараясь во всех подробностях разглядеть его лицо.

– Ревную? К кому?

– К твоей матери, разумеется.

– К моей матери?

Он взглянул в окно, потом на нее: цинизм и неприятная сдержанность вернулись, вновь заняли место в его глазах и голосе.

– К кому же еще?

Это было все равно что угодить в темноту, в которой где-то есть зияющая бездна, и счет идет на секунды, а после того как одна нога окажется в этой бездне, времени не останется совсем. Должно быть, она повторила: «К моей матери?» – потому что он воскликнул:

– Эти мелодраматические повторы меня не обманут! Ни в коей мере! Ты не Эмилия – мне известно, что ты не настолько наивна, какой притворяешься, и, что касается меня, я знаю это и живу с этим так долго, что эти обстоятельства перестали иметь для меня хоть сколько-нибудь заметное значение, но я не готов обманом, жалостью или еще каким-либо образом быть так или иначе втянутым в низкие интриги, которые, похоже, развиваются вокруг этих ситуаций! Я уже говорил тебе, что мистер Карран показался мне несколько лучше прочей братии…

Она резко скользнула в темноту – бездонную, без какой-либо опоры для ног, ослепленная ее чернотой, – опомнилась, чтобы услышать его голос, скрежещущий над ней: «…по крайней мере, я не слепой», и сообразила, что одной ступней с силой давит на другую, и боль нарастает, достигая степени изощренного облегчения. На лице у него дергался тик – на щеке, ниже скулы; она невольно поднесла ладонь к собственному лицу, потом к голове, чтобы удержать чудовищный мертвый груз своего разума. Прочей братии…

Он всегда знал; он в самом деле не слепой – а она думала, он злится на ее слепоту, и даже представить себе не могла, что когда-нибудь ему было не все равно.

Она молча, почти торжественно закивала, словно они пришли к некоему важному соглашению, и оставила его.

Вечером, везя на машине к Леггаттам их обеих, Араминта сказала:

– В самом деле, Тони, непременно постарайся не быть такой катастрофически грубой со мной при посторонних. То есть я сожалею, если досадила тебе сегодня утром, но тебе и вправду следует сдерживаться. – Она рассмеялась и добавила: – Это так неудобно!

Антония отозвалась:

– Извини.

– Ну вот, теперь ты дуешься, дорогая, что еще хуже.

– По-моему, нет.

– Ты ведь могла бы по крайней мере извиниться так, будто тебе не все равно!

Антония парировала:

– А мне все равно, абсолютно.

Внезапно ей показалось, что это решение, ответ – что ей нет дела ни до чего. Весь день она смирялась, испытывала смутное ощущение, что теперь обладает знаниями о людях и жизни, и держала эти знания на расстоянии, потому что считала их для себя не силой, а механизмом ужаса. А сейчас, в темноте, ощущая раздражение матери и обнаруживая, что оно ее не задевает, она слышала, как ее равнодушие распространяется и коченеет, медленно растекается повсюду, словно поток лавы с горы, сглаживая весь ужас, беспокойство и преданность, пока на виду не остается ничего. На эмоциональном уровне, размышляла она, это, наверное, все равно что лечь в снег и уснуть – так, будто и до этого тебе нет дела.

Машину продувало насквозь, было страшно холодно. Араминта после прерывистого сердитого вздоха притихла, приняв драматическое решение не проронить ни единого слова за всю дорогу до самого Робертсбриджа. Так они и ехали в ледяном зимнем молчании: Араминта от злости на Тони перешла к состоянию возбуждения, неизменно занимавшего ее мысли, Антония утвердилась в своей новообретенной всепоглощающей убежденности.

Они медленно объехали вокруг просторного газона перед домом Леггаттов, выбирая, где бы остановиться, и она вспомнила, как летом уезжала отсюда с вечеринки.

Из машины обе вышли молча. За стеклянными дверями викторианской веранды пахнущий теплом дом имел сходство с сердцевиной какого-то умопомрачительного цветка. За вторыми дверями рядом с гигантской дымящейся чашей с пуншем стоял Эдмунд Леггатт.

– Пейте! – жизнерадостно провозгласил он, ухитрившись произнести это слово тоном личного приветствия. – Никому не позволено и шагу дальше ступить, не согревшись прежде изнутри. Араминта, дорогая моя, какой у вас загадочный вид – закутана в меха чуть ли не по уши, холодная, таинственная и очень, очень обольстительная. – Он зачерпнул пунш серебряным половником, налил в маленький бокал зеленого стекла и вручил ей. – И Тони! Я же вижу, как вы прелестны под этой красной шалью. Пейте!

– Эдмунд, милый, как вкусно! Уилфрид страшно извиняется, что не смог выбраться.

– Уилфрид?.. – На миг Эдмунд озадачился, но тут же его лицо прояснилось. – Какая жалость! А вот и еще замерзшие скалы фьордов. Пейте! – И он завел все заново.

Антония быстро выпила свою порцию пунша, ее мать уже примкнула к компании – ей не понадобилось даже уходить наверх, чтобы снять пальто: какой-то юноша любезно отнес его. Пунш приятно обжигал, Антония сразу же согрелась. Казалось, она почти поплыла вверх по пологим ступеням в натопленную спальню, чтобы оставить там шаль. В комнате царил полумрак, который кое-где рассеивали тусклые лужицы света и их водянистые отражения в многочисленных зеркалах вдоль стен. Пахло фрезиями и пудрой, было безлюдно. Кто-то оставил бокал со своим едва отпитым пуншем на туалетном столике, от тонкой струйки пара запотело зеркало. Избавившись от пальто и шали, Антония присела к запотевшему зеркалу, выпила пунш и оглядела себя. Ее отражение было затуманенным и, даже когда она вытерла зеркало, не казалось таким же четким и решительным, как ее мысли: «Женщины неизменно озабочены внешним видом», – сказал ее отец, но теперь ее вообще ничто не заботило. Проверить, как следует ли застегнуто хитросплетение крючков на ее платье, зачесать волосы назад, чтобы их линия на лбу выглядела ровной, убедиться, что неявные смещающиеся тени на выступах ее лица не пятна, а всего лишь тени, – все это, полагала она, теперь не более чем привычка, ведь она проделывала все это в качестве ритуала, лишенного эмоциональной составляющей, и причины его были давно утрачены и забыты. Вот только, пожалуй, ее внешний вид не совсем сочетался с ее душевным состоянием: она не выглядела такой же старой, какой чувствовала себя, и вторая порция пунша лишь продолжала согревать ее, не усиливая ощущение тепла.

На верхней площадке лестницы она помедлила, глядя вниз на головы, руки и плечи гостей в толпе у подножия. Их голоса, их смех будто взлетали к невероятно высоким инкрустированным потолкам и застревали там – обратная гравитация, подумала она и начала спускаться по плавно изогнутой лестнице. На повороте она не сумела разглядеть издалека поверх всех голов – их было слишком много, до большого окна стоящих чуть ли не вплотную друг к другу людей, – то самое место, где летом видела Каррана. Теперь его там не было, его заменили безымянные гости, и она просто вздохнула с облегчением, убедившись, что его нет рядом: может, даже не с облегчением, а просто с безразличием, с чувством, что ей уже все равно.

На последней ступеньке кто-то взял ее за руку.

– Вы кого-то искали?

Она покачала головой.

– У вас ищущий взгляд.

Она взглянула на собеседника.

– Как будто вы чем-то обеспокоены.

– Быть этого не могло. Мне вообще ни до чего нет дела.

Спокойно глядя на него, она мысленно задавалась вопросом, с какой стати заговорила об этом, и они простояли молча некоторое время.

– Вы знаете кого-нибудь из присутствующих?

Она высвободила руку.

– Здесь моя мать.

– Полагаю, с ней вы не слишком хорошо знакомы.

– Достаточно, чтобы знать, что она останется здесь до самого конца.

– А вы хотите, чтобы конец случился уже сейчас?

Она едва заметно, инстинктивно дернула головой, словно в попытке бегства.

Он мягко произнес: «Это не конец: он вполне может оказаться началом» – и снова взял ее руку, как необходимый инструмент, без которого ни он, ни она не смогли бы сойти с лестницы.

Сесил Дэй-Льюис (1904–1972) – поэт, писатель, переводчик. Сирил Коннолли (1903–1974) – литературный критик. Артур Кёстлер (1905–1983) – писатель и журналист. Лори Ли (1914–1997) – писатель и сценарист. Кеннет Тайнен (1927–1980) – театральный критик и писатель.

«Георгианская группа» – национальная благотворительная организация по защите георгианских зданий и ландшафтов.

Эдвард Беллами (1850–1898) – американский писатель и политический деятель, известный своим утопическим романом «Взгляд назад».

Артур Пинеро (1855–1934) – один из первых английских драматургов, затронувших в своем творчестве серьезную социальную проблематику. Эдуард Элгар (1857–1934) – крупнейший английский композитор.

Убийство герцогини Франсуазы де Шуазель-Прален (1807–1847), в котором подозревали ее мужа, послужило одним из катализаторов французской революции 1848 года.

Джимхана – конный спорт, состоящий из гонок и игр на время.

«Гамлет», акт II, сцена 2-я (пер. М. Лозинского).

«Фестиваль Британии» – ряд национальных выставок, прошедших летом 1951 года по всей Великобритании.

«Гамлет», акт III, сцена 1-я (пер. М. Лозинского).

В целом (фр.).

Здесь: «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом» (Матф. 5:15).

Огоньком не обяжете? Большое спасибо (фр.).

Она боится, всегда боится. Ужасно (фр.).

«Коралловый остров» (1857) – роман Роберта Баллантайна, «Два года каникул» (1888) – роман Жюля Верна.

«Едгин» или «За хребтом» (1872) – роман Сэмюэля Батлера.

«Гамлет», акт III, сцена 1-я (пер. Б. Пастернака).

Уолтер Сикерт (1860–1942) – английский художник переходного периода между импрессионизмом и модернизмом.

О. Уайльд «Как важно быть серьезным». Действие первое (пер. И. Кашкина).

В биографии Перси Биши Шелли, опубликованной в 1858 году, его друг Томас Хогг утверждал, что поэт питался в основном хлебом.

Продавщица (фр.).

Дом высокой моды.

Здесь: Еккл. 11:1.

Свершившийся факт (фр.).

Жизнерадостность (фр.).

На пансионе (фр.).