Тьма. Грохот. Ощущение полета, совмещенное с ощущением, будто меня пропустили через мясорубку, подключенную к электросети. Классика. Видимо, мое фиаско с переходом дороги на красный свет и встречным грузовиком завершилось не почетным местом на кладбище, а… чем-то другим.

Сознание вернулось медленно, как старый компьютер после обновления. Я открыл глаза. Потолок. Не мой. Деревянный, с балками, увешанный какими-то засушенными травами. Запахло пылью, воском и… конским потом? Я лежал в огромной кровати с балдахином. Тело болело, но не так, как должно было болеть после встречи с Камазом. Скорее, как после жесткой тренировки.

Окей, — думаю я, медленно соображая. — Или это галлюцинации перед смертью, или…

Дверь с скрипом открылась. Вошла она.

Служанка. Слово «горничная» тут явно не передавало масштаб. Платье — черное, кружевное, облегающее каждую, подчеркиваю, каждую линию ее фигуры так, что у скульптора от зависти случился бы инфаркт. Идеальные формы, которые могли бы стать эталоном для всех художников эпохи Возрождения разом. Волосы, темные как ночь, собраны в строгий пучок, лишь подчеркивающий изящество шеи. Лицо… Лицо было прекрасно, но выражение на нем было такое, словно она только что отпинала котенка и размышляла, не пнуть ли еще разок для верности. Взгляд — ледяной, пронизывающий.

Она остановилась у кровати, скрестила руки на своей роскошной груди и изрекла голосом, в котором звенели стальные нотки экзекуции:

— Вставайте, Ваша светлость. Сию минуту.

Я моргнул. Ваша светлость? Ну надо же, кажется, попал в аристократы. Лотерейный билет, однако.

— Доброе утро тебе, солнечное создание, — выдавил я, пытаясь сесть. Мышцы заныли протестом. — Или уже день? Сорри, внутренние часы сбиты грузовиком. А почему такой грозный вид? Я тут что, накосячил? Опять не заплатил налогов? Или на дуэли кого-то замочил? — Постарался вложить в голос максимум беззаботности, хотя внутри все еще булькало от непонимания.

Она даже бровью не повела. Подошла к огромному шкафу, распахнула его и вытащила что-то сложное, синее и явно очень дорогое — типа камзола с кучей кружев и лент.

— Ваши шутки столь же остроумны, сколь и неуместны, — отрезала она, подходя ко мне. — Вы проспали. Ваша суженая прибывает менее чем через час. Вы должны встретить ее у ворот достойно, а не валяться тут, как мешок с картошкой после праздника урожая.

Суженая? Мысль пронеслась со скоростью света. Значит, еще и женат? Или почти? Интересный поворот.

Пока я обрабатывал информацию, она ловко стянула с меня простыню и принялась снимать ночную рубашку (откуда она взялась⁈) с эффективностью опытного механика. Ее пальцы скользили по коже, холодные и быстрые. Когда она наклонилась, чтобы поправить подол моих штанов (тоже не моих!), ее лицо оказалось в опасной близости от… моего достоинства. Аромат ее духов — что-то терпкое, пряное — ударил в нос. Сердце вдруг заколотилось, как сумасшедшее, пытаясь вырваться из груди и запрыгнуть прямиком к ней в то самое декольте. Трах-та-тах-тах! Оно отбивало ритм марша на барабане из ребер. Я напряг все мышцы пресса, пытаясь выглядеть непринужденно, но чувствовал себя оголенным проводом в луже.

— Эм… Ты так близко… — начал я, голос вдруг стал чуть выше обычного. — Это… стандартная процедура переодевания аристократов? Или у тебя особый подход? — Пытался шутить, но получилось скорее пискляво.

Она отдернула руку, как от огня, и посмотрела на меня сверху вниз. В ее глазах читалась смесь презрения и… усталой привычки.

— Стандартная процедура для Вас, Ваша светлость, — сказала она, снова принимаясь за камзол, завязывая шнуровку на груди так туго, что у меня перехватило дыхание. — Потому что Вы — аристократический лох. — Она сделала паузу, давая словам врезаться, как нож в масло. — Но лох богатый. А леди Элиана фон Штормгард, Ваша суженая… — Тут в ее голосе впервые прозвучали нотки почти уважения. — … она особа выдающаяся. Умна, сильна, знаменита на пол-королевства. Жаль только, что у ее рода… проблемы. Серьезные проблемы с золотом. А у Вас его — целые горы. Вот и приходится такой жемчужине выходить замуж за… — Она смерила меня ледяным взглядом с ног до головы. — … за такой отброс, как Вы. Так что вставайте, сиятельный отброс. Ваше золото и ее отчаяние Вас ждут.

Она резко дернула последний шнурок, затянув его так, что я крякнул.

Лох. Богатый лох. Отброс. И выдающаяся невеста, которую к нему приковали золотые цепи ее проблем. Интересненький старт в новом мире.

Я посмотрел в ее холодные, прекрасные глаза.

— Понял, принял, — хрипло сказал я, пытаясь вдохнуть в перетянутую грудь. — Веселенько начинаем. А как зовут тебя, моя грозная фея-переодевательница?

Она уже шла к двери, ее безупречная фигура в этом адском платье была последним, что я видел перед тем, как она бросила через плечо:

— Ирис. Запоминать не обязательно.

Дверь захлопнулась. Я остался один в синем, дурацки кружевном камзоле, с бешено бьющимся сердцем, с ощущением себя полным ничтожеством… и с внезапной, дикой жаждой доказать этой стерве Ирис, что она ошибается. Хотя бы просто чтобы посмотреть, как с ее идеального лица слетит эта ледяная маска презрения.

Ну что ж, лох-отброс, вперед — навстречу с суженой. Посмотрим, что за зверь такая — леди Элиана фон Штормгард.

Я вышел из комнаты — и обалдел.

Широкий коридор с высокими потолками, украшенными фресками, на которых, видимо, мои «предки» героически кого-то резали, охотились или просто важно сидели на троне. Стены отливали позолотой, люстры сверкали хрусталем, а под ногами — ковер такой мягкий, будто его ткали из облаков и кошельков простолюдинов.

Мимо пробегали служанки — все миловидные, в аккуратных платьицах, с поклонами и почтительными взглядами. Я широко ухмыльнулся.

— Ебать, я князь! — громко констатировал.

Служанки замерли. Одна даже поджала губы, но тут же опустила глаза, делая вид, что не слышала. Видимо, Ирис была единственной, кто позволял себе хамить мне в лицо. Остальные держали марку, даже если их господин вел себя как деревенский дурачок, внезапно нашедший корону.

Быстренько осмотрел поместье: двор, сад, конюшни — все кричало о богатстве. Фонтаны, статуи, кусты, подстриженные в форме каких-то гербовых зверей… А потом раздался грохот копыт.

Прибытие невесты.

Карета — черная, с золотыми узорами и фамильными гербами — въехала во двор, запряженная четверкой белоснежных лошадей. Ее сопровождала дюжина рыцарей в латах, сверкающих так, будто их только что отполировали в спешке перед встречей с «сиятельным женихом».

Дверца кареты открылась, и появилась она.

Леди Элиана фон Штормгард.

Блондинка. Голубые глаза, холодные, как горное озеро. Черты лица — будто выточены мастером, который знал толк в женской красоте. Платье — темно-синее, подчеркивающее все ее… достоинства. Шаг — уверенный, осанка — королевская.

Я свистнул про себя. Ну и ладно, что я «отброс». За такого отброса бы и не такие красотки замуж шли.

Рядом со мной выстроились дворецкий — старый, с лицом, словно высеченным из гранита, — и Ирис, которая смотрела на леди Элиану с каким-то странным выражением: то ли зависть, то ли… уважение?

— Смотри, моя идёт, — шепнул я дворецкому.

Тот слегка покашлял, будто подавился слюной, но промолчал.

Один из рыцарей шагнул вперед и громогласно объявил:

— Леди Элиана фон Штормгард, наследница древнего рода Штормгардов, победительница турнира в Ландерфельде, обладательница титула «Лучший клинок Северных земель», удостоенная личной благодарности Его Величества за…

Я перестал слушать где-то после пятого титула.

Мои же помощники стояли, как истуканы. Дворецкий молчал. Ирис молчала. Видимо, представлять меня никто не собирался.

— Добро пожаловать, — сказал я, беря руку Элианы и целуя ее с преувеличенной галантностью.

В ее глазах мелькнуло омерзение. Но голос остался ледяным и вежливым:

— Рада встрече, Ваша светлость.

Я ухмыльнулся.

— Давай прогуляемся, обсудим наше… светлое будущее.

Она чуть замерла, но отказаться не могла — приличия не позволяли.

— Конечно.

Мы сделали несколько шагов в сторону сада, как вдруг Ирис громко (явно нарочно) пробормотала:

— Навозный жук и прекрасная пташка… Какая трогательная пара.

Леди Элиана слегка напряглась. Я рассмеялся.

— Ну что, пташка, — сказал я, — давай обсудим, как тебе жить с навозным жуком.

Она стиснула зубы.

Мы шли по аллее, усыпанной лепестками каких-то невиданных цветов. Элиана держалась на расстоянии вытянутой шпаги, ее профиль был холоден и непроницаем.

— Прекрасный сад, Ваша светлость, — произнесла она чисто формально, глядя куда-то вдаль, мимо фонтанов и стриженых кустов-драконов. — Удивлена, что Вы находите время для его содержания, учитывая… Ваши известные увлечения.

Ага, «увлечения». Значит, бабник и мот. Ловлю инфу на лету.

— О, сады — это лишь фон для главного украшения, — парировал я, стараясь звучать галантно и слегка нарочито. — Как, например, сегодня. Но признаюсь, леди Элиана, меня больше волнуют не цветы, а… грозовые тучи на горизонте. Доносятся слухи о неспокойствии на границах. Особенно на Ваших, если не ошибаюсь?

Она резко повернула голову, впервые по-настоящему глядя на меня. В голубых глазах мелькнуло удивление, быстро сменяемое подозрением.

— Вы интересуетесь политикой, Ваша светлость? Неожиданно. — Голос ее был гладким, но с колким подтекстом. — Да. Мои земли… страдают. Королевство Аскарон перешло Рубикон. Идут бои.

— А мои-то земли, как слышал, тихи да спокойны? — нарочито невинно поинтересовался я, делая вид, что поправляю дурацкий кружевной манжет. Воспоминание всплыло само: отец — старый лис, женатый на тетке короля Аскарона. Мать умерла при моих родах. Отсюда и «нейтралитет». Пока шел с ней, воспоминания прошлого владельца начали появляться в голове.

Элиана сжала губы. Видимо, мысль о том, что ее народ гибнет, а я наслаждаюсь миром благодаря родственным связям, была ей особенно горька.

— Ваш регион, Ваша светлость, благодаря… особым обстоятельствам… избавлен от тягот войны, — произнесла она с ледяной вежливостью. — В то время как Штормгард… принимает первый удар. Наши ресурсы истощены, армия тает. Надеюсь, Вы понимаете, почему этот союз… необходим.

Бинго! — В голове сложилась картинка.

— Понял-принял, — кивнул я, стараясь сохранять легкомысленную маску. — Ты — красавица-воительница с пустой казной и горящей землей. Я — богатый ло… эээ… аристократ с мирными землями и туго набитыми сундуками. Ты выходишь за меня, получаешь мои деньги, моих солдат (если они у меня вообще есть, кроме садовников?) и возможно… мои влиятельные родственнички перестанут косо смотреть на твои границы? А я взамен… ну, скажем, кусочек твоих прекрасных, хоть и немного подожженных, земель? Честный обмен, ничего не скажешь.

Она побледнела. Моя прямая речь, лишенная придворного лоска, явно резанула слух. Презрение в ее глазах стало почти физическим.

— Вы формулируете… цинично, Ваша светлость, — прошипела она. — Но суть верна. Этот брак — не для нас. Он для выживания моих людей. Ради них я готова на многое. Даже на… это.

Ее взгляд скользнул по мне, и в нем было столько отвращения, что я чуть не шагнул назад. Ох, князюшка, тебя тут явно не любили.

В этот момент в кустах сирени что-то зашуршало. Я резко повернулся.

— Эй, кто там? Вылезай!

Из-за листвы, с видом полнейшего безразличия, вышла Ирис. Рядом с ней, красный от ярости, стоял один из рыцарей Элианы — тот самый, что ее представлял, молодой, с горящими глазами.

— Ирис? — удивленно поднял бровь я. — И… рыцарь? Романтическое свидание в кустах? В разгар дипломатической прогулки?

Ирис фыркнула, игнорируя взгляд рыцаря, готового, кажется, пронзить меня на месте.

— Свидание? С этим пылким щенком? — Она презрительно скривила губы. — Пф. Мы просто… наблюдали. На всякий случай.

— На всякий какой? — удивился я, чувствуя, как Элиана рядом со мной напряглась, как струна.

— Да кто Вас знает, Ваша светлость, — Ирис пожала плечами, ее взгляд скользнул по мне с убийственным равнодушием. — Мало ли. Может, Вы решите начать… приставать к невесте раньше времени. Или в кусты ее затащить. Ваши репутация и порывы — общеизвестны. Надо быть начеку. Для чести леди. И для… Вашей же безопасности. — Она кивнула в сторону рыцаря, чья рука уже лежала на эфесе меча.

Элиана слегка поежилась. Рыцарь заскрежетал зубами так громко, что, казалось, искры полетят.

— Але-але! — возмущенно поднял я руки, изображая шокированную невинность. — Успокойтесь все! Я, между прочим, благородных кровей! Исконных! И достойный муж! Яжекнязь! Я просто предложил прогуляться и поговорить о делах королевства! С приличной дистанции!

Ирис медленно выдохнула струйку дыма (откуда у нее трубка⁈) и произнесла с убийственной иронией:

— Достойный муж? Благородных кровей? Ну да, Ваша светлость. Как же. Ваша кровь настолько благородна, что, кажется, даже блохи в Вашей постели — потомственные аристократы. А что до достоинства… — Она окинула меня медленным, оценивающим взглядом, закончив его на моем дурацком кружевном жабо. — … оно, как и Ваш вкус, пока остается под большим вопросом. Но мы верим в лучшее. Теоретически.

Рыцарь фыркнул, с трудом сдерживая смех или ярость — непонятно. Элиана отвернулась, но я заметил, как уголок ее губ дрогнул — не то от отвращения, не то от… смутной попытки не рассмеяться над абсурдностью происходящего.

«Навозный жук» и его «блюстительница чести» явно устраивали спектакль. Оставалось только решить, кто в нем главный клоун.

КАКОГО ХРЕНА МЕНЯ НИКТО НЕ УВАЖАЕТ⁈

Кабинет. Настоящий кабинет. Не офисный кубик, а просторная комната с дубовыми панелями, гигантским письменным столом, похожим на посадочную площадку для дракона, и окнами во весь рост, открывающими вид на мои… блять, МОИ бескрайние владения. Леса, поля, речка, вдалеке виднелась деревушка. Красота. И головная боль.

На столе передо мной лежал кирпич пергамента с золотой печатью и витиеватым текстом. Я уставился на подпись внизу:

Его Сиятельство, Князь Артур фон Драконхейм, Лорд Западных Марков, Хранитель Железных Рудников, Покровитель Семи Рек.

Артур. Фон Драконхейм. Железный Князь. Звучит как имя главзлодея из дешевого романа или особенно навороченного персонажа MMORPG. Бывший владелец тела явно переборщил с пафосом. Хотя, учитывая масштабы имения за окном, возможно, и нет. Я — Артур. Артур-и-блять-Драконхейм. Круто. Теперь надо не облажаться.

Крутость, впрочем, быстро померкла, стоило мне копнуть глубже. Вернее, стоило появиться моему управляющему — тощей, вечно потной мыши по имени Бертрам. Он завалил стол кипами документов: отчеты, налоги, прошения, контракты.

— Ваше Сиятельство, — запищал Бертрам, потирая руки. — Документы… срочные… Подписать извольте…

Я ткнул пером в первую бумажку. Что-то про закупку зерна.

— Бертрам, — сказал я, стараясь выглядеть умным и вникающим. — Почему доходы… ну… не то чтобы падают, но… как бы помягче… напоминают умирающего лебедя?

Бертрам чуть не расплакался.

— О, Ваше Сиятельство! — завопил он. — Рудники! Производительность упала! Налоги с купцов собраны лишь на половину! Арендаторы жалуются на неурожай! А расходы… — Он бросил на меня взгляд, полный немого укора. — … расходы остались прежними. Очень… амбициозными.

То есть, пока я тут был «избалованным бабником» и «аристократическим лохом», я успешно сливал бабки на всякую хрень. Статуи из чистого мрамора в виде себя любимого? Пожалуйста! Золотые унитазы для гостевых покоев? Легко! Ежедневные пиры с фонтанами вина и жареными павлинами? А как же! А то, что рудники требуют новых вложений, дороги разбиты, а крестьяне голодают… Ну, знаете, скукота.

— Понятно, — вздохнул я, ставя размашистую, пока еще неуверенную подпись «Артур фон Драконхейм» на отчете о доходах. Выглядело кривовато, но сойдет. — Значит, я не только лох, но и расточительный дебил. Замечательно. Начинаем исправлять. Бертрам, завтра… нет, сегодня вечером!.. жду план по оптимизации. Без золотых унитазов.

Бертрам побледнел, как призрак, и выкатился из кабинета, бормоча что-то про «конец света» и «где же прежний беззаботный князь».

Мысли о «прежнем князе» плавно перетекли к вчерашнему провалу. Леди Элиана. Ледяная красавица с кулаками из стали и пустой казной. Встреча, которая должна была стать началом выгодного (для нее) союза, закончилась полным фейерверком унижения. И виной всему…

— Ирис, — прошипел я, с силой шлепнув перо по столу. Чернильная клякса расплылась, как моя репутация.

Эта стерва! Вылезти из кустов с рыцарем-ревнивцем и на полную катушку начала обвинять меня в потенциальных домогательствах! Элиана после этого посмотрела на меня, как на дохлую крысу в супе, вежливо извинилась «по неотложным делам в Штормгарде» (читай: «свалю, пока этот маньяк не полез в кусты со мной»), села в карету и укатила. Даже на чай не осталась. Переночевать? Ха! Она бы скорее переночевала в медвежьей берлоге.

Все из-за Ирис! Надо было ее проучить. Обязательно. Придумать что-то эпичное. Подменить ее мыло на клей? Насыпать сахар в ее… нет, она, кажется, пьет только яд и сарказм. Приказать мыть конюшни голыми руками? Но она, черт возьми, в этом своем сатанински-сексуальном платье даже у навоза будет выглядеть, как королева на балу. Проблема.

Отбросив мрачные мысли о мести (пока что), я подмахнул еще пару бумажек — что-то про ремонт моста (надеюсь, важного) и закупку зерна (уж точно важную). Голова гудела от титулов, цифр и осознания собственной былой (вернее, «бывшей») идиотии. Нужен воздух.

Вышел в коридор — и чуть не налетел на… конечно же, на Ирис. Она стояла, прислонившись к стене, и чистила ногти крохотным кинжальчиком. Взгляд — томный и убийственно-равнодушный.

— О, Сиятельство, — произнесла она, не отрываясь от маникюра. — Выжили после схватки с бумажным драконом? Или он Вас победил, судя по чернильным пятнам на манжете?

— Ирис, — начал я, пытаясь собрать остатки княжеского достоинства. — Мы должны поговорить. Насчет вчерашнего… инцидента в кустах.

— Инцидента? — Она подняла бровь. — Я назвала бы это превентивной мерой. Успешной, судя по скорости отъезда леди Элианы. Вы же не обиделись? — В ее голосе звенела сладкая, как цианистый калий, язвительность.

— Обиделся? Да я в восторге! — фальшиво воскликнул я. — Благодаря тебе моя будущая жена теперь считает меня не просто богатым лохом и бабником, а еще и потенциальным насильником! Отличный старт для брака по расчету! Ты прямо… пятая колонна в моем же доме!

Ирис наконец убрала кинжальчик и посмотрела на меня прямо. В ее глазах вспыхнул холодный огонек.

— Пятая колонна? Мило. — Она сделала шаг ближе. — Я, Ваша светлость, скорее… реальность, которую Вы так старательно игнорировали. Ваша репутация — не моя выдумка. Ваше поведение — не моя фантазия. Если леди Элиана увидела правду и сбежала — это к Вам вопросы. А не ко мне. Я лишь… поднесла зеркало. — Она презрительно оглядела меня с ног до головы. — И, судя по всему, отражение Вам не понравилось. Жаль, что Вы не можете сбежать от него так же быстро, как она.

Она плавно развернулась, ее черное платье шелестнуло, как крылья вороны.

— Если не возражаете, Сиятельство, у меня есть дела. Настоящие. В отличие от Ваших попыток играть в благородного князя. — И, бросив через плечо: — Попробуйте не утонуть в документах. Или в собственном позоре. Хотя второе, кажется, неизбежно.

Она ушла, оставив меня в коридоре, с чернильным пятном на рукаве и жгучим желанием… не то задушить ее, не то доказать ей, что она ошибается. Но в первую очередь — найти самое большое, самое противное зеркало в этом чертовом замке и плюнуть в него. От имени всего рода фон Драконхеймов.

Холодный душ сарказма от Ирис не охладил мой пыл, а лишь подлил масла в огонь мести. Вернувшись в кабинет, я не копался в отчетах Бертрама. Нет. Я рыскал по свиткам в нижних ящиках «драконьего стола», пока не нашел то, что искал: пожелтевший пергамент с печатью — «Договор о найме на должность Главной Камердинерши и Личной Служанки Его Княжеской Светлости Артура фон Драконхейма. Лицо: Ирис Вейл».

Перечитал его трижды. Каждый пункт — чистая поэзия формальностей. И… чистая неподписанная казнь для Ирис. Я довольно захихикал. Лови, стерва.

— Дворецкий! — громыхнул я, и старый гранитный человек возник в дверях почти мгновенно. — Приведите ко мне Ирис. Немедленно. Скажите, что это касается ее… будущего трудоустройства.

Через десять минут, которые я провел, разминая пальцы и репетируя пафосные фразы, дверь распахнулась. Вошла Она.

Ирис. Все в том же черном, чертовски облегающем платье горничной, которое, казалось, было выткано из самой ночи и греховных мыслей. Фигура — дьявольский эталон. Но выражение лица… Оно пылало негодованием. Глаза метали молнии.

— Ваша Светлость, — прошипела она, делая акцент на титуле так, будто это ругательство. — Вы потревожили меня во время инвентаризации серебра. Очень важное дело, в отличие от Ваших капризов. Что Вам угодно?

Я неспешно откинулся в кресле, приняв вид этакого разбирающегося скучающего владыки. Поднял договор.

— Садись, Ирис. Поговорим. О твоей… службе. — Я умышленно ткнул пальцем в первый пункт. — Видишь? «Беспрекословное подчинение распоряжениям Его Светлости». Беспрекословное. А ты вчера… позволила себе публично оскорбить меня перед будущей княгиней. Назвала навозным жуком, намекнула на моральное разложение и возможные домогательства. Пункт три: «Поддержание безупречной репутации Дома фон Драконхейм». Твоя выходка, дорогуша, нанесла урон этой репутации. Леди Элиана уехала, не попрощавшись. Скандал.

Она стояла, не садясь. Щеки начали покрываться опасным румянцем.

— Это была констатация фактов, Ваша Светлость, — бросила она, но в голосе уже прокралась тень неуверенности.

— Пункт пять! — продолжил я с театральным пафосом, тыкая пальцем в пергамент. — «Проявление уважения к Его Светлости и гостям Дома». Уважение, Ирис! Ты показала леди фон Штормгард пример вопиющего неуважения! Пункт семь: «Соблюдение субординации и придворного этикета». Вылезти из кустов с наемным рыцарем и строить обвинения? Это твой этикет⁈

Она молчала, сжав кулаки. Глаза сузились до щелочек. Я видел, как злость клокочет в ней, как пар в котле.

— Видишь, Ирис? — заключил я сладким, ядовитым тоном. — Ты нарушила практически все ключевые пункты. Намеренно. Злостно. Ты… некомпетентна. Ты — угроза репутации и спокойствию моего Дома. Я, как князь, пекущийся о благополучии своего народа… — Я сделал паузу для драматизма. — … не могу позволить, чтобы такая непрофессиональная особа наносила ему вред своим поведением. Видимо… нам придется расстаться. Немедленно. Собери свои вещи и проваливай. На улицу. Ты уволена.

«Проваливай». Эти слова висели в воздухе, тяжелые и острые. Ирис замерла. Весь ее гнев, вся ярость сконцентрировались в одном взгляде. Она была ала, как раскаленный металл. Дыхание стало резким, грудь высоко вздымалась под тканью платья. Казалось, она вот-вот взорвется.

— Я… — она начала, голос дрожал от бешенства. — Я… исправлюсь.

Я рассмеялся. Громко и неискренне.

— Ха! Сейчас? После всего? Ирис, милая, я тебе не верю. Ты — змея. Красивая, ядовитая, но змея. Проваливай. Мелкая сексуальная дрянь!

Это было последней каплей. Что-то в ней щелкнуло. Взгляд стал не просто злым, а… безумным. Она не двинулась с места. Вместо этого ее руки взметнулись к застежкам на спине. Ловкие пальцы дернули, щелкнули крючки и шнуровка. Черное платье горничной соскользло с ее плеч, как шелуха, и упало к ее ногам на ковер с глухим шорохом.

Я… обомлел.

Передо мной стояла Ирис в нижнем белье. И это было… произведение искусства ада. Черное, как ее волосы, сплошное кружево, тонкое, словно паутина, и откровенное до неприличия. Лифчик, подчеркивающий идеальную грудь так, что захватывало дух. Трусики-стринги, оставлявшие мало для воображения. И… черные кружевные колготки, облегающие каждую линию длинных, безупречных ног. Она стояла в центре кабинета, как воплощение запретного плода — вызывающе, гневно, невероятно сексуально. Аромат ее духов, терпкий и опасный, заполнил комнату.

Я невольно проглотил комок в горле. Сердце опять застучало дурацким маршем. Черт возьми…

— Нравится? — ее голос был хриплым от ярости, но в нем звенела ледяная победа. — Вот мой аргумент, Ваша Светлость. Видимо, кое-что я умею делать хорошо. Почему же до этого вела себя «плохо»? Потому что служить тебе — унижение. Ты — позор фон Драконхеймов. Пустая оболочка. Но… — Она сделала шаг вперед, и кружево колготок заиграло в свете из окна. — … похоже, этот аргумент тебя убедил больше, чем твой дурацкий договор.

Я собрал всю волю в кулак, пытаясь оторвать взгляд от ее ног и вернуть его к лицу, пылающему вызовом.

— Эх, Ирис… — вздохнул я с преувеличенной грустью, хотя внутри все колотилось. — Видимо, тебя уже не исправить. Даже… такими впечатляющими методами. Аргумент сильный, спору нет. Но… — Я указал на груду ее платья на полу. — … договор ты все равно нарушила. А теперь еще и дресс-код. Собирай свои… кружева… и проваливай. Одежду можешь не надевать. Уверен, на улице оценят твой «аргумент» не меньше меня.

Ее глаза расширились от шока и новой волны бешенства. Она, кажется, ожидала всего, кроме этого. Она стояла, полуголая, посреди кабинета князя, а он… вышвыривал ее вон. Снова. Даже после этого.

— Заткнись! — проревела она, и это уже был не крик, а рычание загнанного зверя. Она схватила свое платье с пола, но не стала одеваться. Лицо ее было искажено такой ненавистью, что стало почти страшно. — Ты… ты… запомни это, фон Драконхейм! Запомни!

Она развернулась и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в окнах. В воздухе остался только ее запах, визуал совершенного тела в черном кружеве… и ощущение, что я только что разбудил спящего вулкан.

Я медленно выдохнул, опускаясь в кресло. Ну что ж, князь. Ты или гений… или самый большой идиот в этом мире. Или и то, и другое. Теперь вопрос: что сделает Ирис, выбежавшая из замка полуголой и в бешенстве? И как скоро?

Тишина в кабинете после ее ухода длилась ровно… три минуты и сорок семь секунд. Я знаю, потому что считал удары собственного сердца, все еще бешено колотившегося после вида черного кружева и безупречных линий. Ну что ж, вулкан проснулся. Интересно, лавой или камнями прилетит?

Ответ пришел громко. Очень громко.

Дверь кабинета с треском распахнулась, ударившись о стену так, что задрожали статуэтки на полке. На пороге стояла Ирис. Одна. В том же черном, убийственно-сексуальном нижнем белье и колготках. Лицо пылало уже не только яростью, но и ярчайшим, постыдным румянцем, доходившим до кончиков ушей. В глазах — смесь бешенства, решимости и… паники? Она выглядела одновременно невероятно опасно и нелепо уязвимой.

Не говоря ни слова, она швырнула в меня сверток черной ткани — свое платье горничной. Оно ударило мне в грудь и упало на колени.

— Ты… — начала она, голос срывался, но был тверд. — Ты доволен⁈ Доволен, ублюдок⁈

Прежде чем я успел сообразить, что ответить, или хотя бы поднять платье с колен, она стремительно пересекла комнату. Не сбавляя шага, она… села ко мне на колени. Верхом.

Охренеть.

Все мои мысли, планы, насмешки — испарились. Весь мир сузился до точки. До точки контакта ее горячих, кружевных бедер с моими ногами. До запаха ее кожи и духов, смешавшегося теперь с запахом ее ярости. До невероятной близости ее тела, лишь тонкий слой шелковистого кружева отделял ее от меня. Сердце не колотилось — оно пыталось вырваться через горло. Жар разлился по всему телу, мгновенно и всепоглощающе. Я замер, боясь пошевелиться, боясь дышать.

Она сидела, отвернув лицо, упершись взглядом куда-то за мое плечо. Ее шея и плечи были алыми. Она дышала часто и поверхностно, грудь высоко вздымалась под черным кружевом лифчика, который внезапно казался самым хрупким и важным предметом во вселенной.

— Ирис… — попытался я выдавить что-то остроумное, но голос был хриплым и неуверенным. — Новый метод переговоров? Очень… убедительно.

— Заткнись! — прошипела она, резко повернув голову. Ее глаза, влажные от гнева или чего-то еще, сверкнули. — Ты добился своего? Унизил? Выставил дурочкой? Доволен⁈

Ее близость, ее тепло, ее ярость — все это сбивало с толку. Я попытался собраться.

— Если будешь послушной… — начал я, пытаясь звучать властно, но выходило скорее сдавленно. — … и будешь свято блюсти договор… то, может быть… я дам тебе недельку испытательного срока. Без вышвыривания…

Она не дала мне договорить. Ее глаза сузились. В них мелькнуло что-то дикое, отчаянное. Ее руки взметнулись за спину. Ловкие пальцы нашли застежку черного кружевного лифчика. Щелчок. Еще щелчок.

— Не смей… — успел я прошептать, инстинктивно поняв ее намерение.

Но было поздно.

Прежде чем я успел хоть мельком увидеть обещанную, невероятную красоту, скрытую под кружевом, Ирис резко наклонилась. Одной рукой она прижала мою голову к своей груди. К той самой груди, которую только что освободила. Не к обнаженной коже — нет. К теплой, упругой плоти, все еще прикрытой теперь уже расстегнутым, но не снятым лифчиком. Черное кружево легло мне на лицо.

И мир погрузился в темноту, тепло и… невероятную, душистую мягкость.

Боги…

Мои мысли превратились в хаотичный вихрь:

Мягко… Горячо… Душисто… Она пахнет… гневом и жасмином? Задыхаюсь… Но это… приятное удушье? Что она делает⁈ Это месть? Унижение? Или… что-то еще? Почему я не сопротивляюсь⁈ Почему мое тело онемело? Руки… куда девать руки⁈ Не двигаться! Никаких движений! Она убьет! Но… черт возьми… это…

Я замер. Не мог дышать, не мог думать. Только ощущал. Огромную, нежную тяжесть, прижатую к моему лицу. Тепло, исходящее от нее. Бешеный стук ее сердца где-то очень близко. Легкую дрожь в ее руке, держащей мою голову. И всепоглощающее смущение, смешанное с диким, запретным возбуждением.

Я слышал ее прерывистое дыхание где-то сверху. Чувствовал, как вся она напряжена, как струна. Она не двигалась. Просто держала меня там, в плену тепла, кружева и своего неистового стыда и гнева.

Эх, Ирис… — пронеслось в последней осознанной мысли. — Видимо, тебя действительно не исправить. Даже… такими экстремальными воспитательными мерами.

Конечно, произнести это вслух я не мог. Мой рот был занят, поглощен ею целиком.

Я сжал в ладонях ее упругие ягодицы.

— С-с-скотина… да… господин, — прохрипела Ирис, словно каждое слово вырывалось из плена.

Я отстранился от ее груди. Лифчик соскользнул на колени, обнажая их — два совершенных, дразнящих плода. Желание утолить их жажду жгло изнутри, но руки… чертовы руки были уже заняты. Ах, если бы у меня была еще одна пара!

Ирис властно подняла мое лицо к своим глазам. В них клокотала ярость, презрение, но сквозь эту бурю пробивалось что-то новое — покорность. Ей было трудно принять эту роль, страшно превратиться в марионетку богатого дурака. Но дурак ли я теперь? И имеет ли это значение?

— Смущаешься? — усмехнулся я, приподняв бровь. — Не припомню за тобой такого.

— Я… этого тебе не прощу… — прошипела она сквозь зубы, в глазах плясали искры ярости.

— Тогда, может, благоразумнее будет ретироваться? — предложил я, наслаждаясь ее замешательством.

Ирис застыла на месте, словно вкопанная, не в силах пошевелиться.

«Ну же, прояви хоть каплю инициативы!» — мысленно подгонял я ее.

— Ты не уходишь, — констатировал я с самодовольной ухмылкой, зная, что попал в цель.

— Не ухожу, — с вызовом подтвердила она, гордо вскинув подбородок.

— Превосходно. В таком случае, вот мой новый приказ, — промурлыкал я, чувствуя, как разгорается вожделение. — Твой господин изнывает от жары, вызванной твоей драмой. Будь добра, освободи меня от этих одежд. Разве это не входит в твои обязанности?

Лицо Ирис вспыхнуло пунцовым, как закатное небо. Что скрывалось за этим румянцем? Досада? Волнение? Желание? Непостижимая тайна. Она поднялась, и в ее взгляде промелькнуло что-то, заставившее мое сердце учащенно забиться. Медленно, словно оттягивая неизбежное, ее пальцы коснулись пуговиц моего дурацкого аристократического камзола. Каждое движение было пронизано напряжением, и это лишь подливало масла в огонь моего возбуждения.

И вот мы стоим друг напротив друга, почти обнаженные. На мне нелепые, хоть и дорогие трусы, а на ней — дьявольски сексуальные… и, кажется, влажные?

— Почему замерла? Продолжай, умоляю, продолжай.

Ирис опустилась на колени, с гримасой отвращения стянула с меня трусы, и тут же отшатнулась, взвизгнув от омерзения.

— Фу! Да от тебя несет!

— А мыть кто будет? Я князь, по-твоему, или крестьянин? Впредь думай, с кем имеешь дело, чтобы потом не кусать локти.

— Господин, молю, я…

Я перехватил её руку и положил на себя. Она не смотрела на меня, лицо её сморщилось, но рука начала своё движение.

Так продолжалось с минуту.

— Вы скоро? А… глоть? — Мое терпение лопнуло. Я рывком повернул её голову к себе. От неожиданности она податливо открыла рот, и я вошел по самые помидоры.

Я ослабил хватку, и… она словно расцвела в моей руке. Ожидал крика, борьбы, отторжения, но вместо этого разгорелся пожар. Ее губы жадно впились, словно в долгожданный источник, и отдались этому с первобытной страстью. Правая рука уверенно направляла, а левая… левая ласкала себя в такт.

Серебристая нить слюны, сорвавшись с подбородка Ирис, упала на пол — знак ее ненасытной жажды. Я был потрясен ее отдачей, дикой, первобытной.

Ее бархатные губы, насытившись, освободили меня из плена, чтобы тут же осыпать ствол поцелуями, а кончиком языка коснуться моих сокровищ.

Неописуемый экстаз пронзил меня. Я не мог отвести глаз от ее пылающей груди, от блестящих, безумных глаз, в которых плескался дикий голод.

Я был на грани.

— Ирис, в рот.

— Да, господин… — прошептала Ирис, принимая мой дар. Горячая волна наполнила её рот, заставляя задохнуться от восторга. — Ммм… Уфф… Ммм…

С тихой преданностью она довела начатое до конца, проглатывая до последней капли.

Тишина, наполненная только прерывистым дыханием и стуком двух сердец — одного бешено колотившегося от недавней бури, другого все еще пытавшегося успокоиться, — длилась недолго.

Как будто кто-то щелкнул выключателем. Напряжение, страсть, ярость — все это схлынуло с лица Ирис в одно мгновение. Ее щеки, еще секунду назад пылавшие румянцем, побледнели. Глаза, только что темные и влажные от неконтролируемых эмоций, стали сухими, острыми, как осколки льда. Знакомый, убийственно-холодный взгляд вернулся на свое место. Она отстранилась резко, как от чего-то обжигающе грязного.

Ни слова. Ни взгляда. Она просто встала с колен, движения резкие, отрывистые, лишенные всякой плавности или намека на нежность. Она потянулась вниз, схватила свой черный кружевной лифчик, который валялся рядом, и, не глядя, ловко застегнула его за спину одним движением. Платье горничной, брошенное, было подхвачено с полу.

Она не одевалась. Просто собрала вещи в руки. Потом повернулась к двери. Шаг был твердым, но в спине читалось невероятное напряжение.

— Спасибо за угощение, — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Голос был низким, хрипловатым, лишенным всякой интонации. Пустым. — Господин.

Последнее слово прозвучало не как признание, а как плевок. Как последний гвоздь в гроб того, что только что произошло между нами. Затем — громовой хлопок двери, от которого задребезжали стекла в книжных шкафах.

Я сел в кресло князя Артура фон Драконхейма. Пах все еще хранил тепло ее тела. Воздух был пропитан ее запахом — смесью жасмина, пота и чего-то остро-металлического, как запах крови после боя.

Я глубоко вздохнул, пытаясь вернуть контроль над дыханием и мыслями. В голове крутились обрывки ощущений: шелк кружева на коже, жар, упругость, ярость в ее глазах, сменившаяся ледяной пустотой… И этот последний взгляд. Как будто она стерла все, что было, одним махом.

Чувство было странным. Триумф? Да, черт возьми, я ее загнал в угол, заставил подчиниться (хоть и очень специфическим способом), она назвала меня «господином». Но было и что-то другое. Что-то пугающее в этой ее мгновенной способности отключить все чувства. Как будто я прикоснулся к раскаленному железу, и оно тут же превратилось в холодную сталь.

Я потер виски и громко произнес в тишину разгромленного кабинета, стараясь вернуть себе привычную маску ироничного балагура:

— Эх, Ирис… — Вздох. — Такую… энергичную… и вредную. Тебя еще надо будет воспитать. Как следует.

Слова прозвучали, но прежней бравады в них было меньше. Гораздо меньше. Больше… задумчивости. И предвкушения новой схватки. Потому что одно было ясно: эта война только началась. Ирис не сдалась. Она перегруппировалась. И вернется. Холодная, злая и еще более опасная.

Я потянулся к ближайшей бумаге. Бертрам с его «оптимизацией» казался теперь такой мелкой, скучной проблемой. Главная проблема княжества только что вышла за дверь, полураздетая и смертельно оскорбленная. И это было куда интереснее. И страшнее.

«Воспитать как следует». Легко сказать. Судя по всему, уроки предстояли обоюдные. И очень, очень практические.

С документами было покончено. А Ирис… она явно меня избегала.

Несмотря на не удачную встречу с моей будущей женой, мне нужно было убедиться, что армия соответствует ожиданиям. Потому я сразу же отправился к своим храбрым, верным, элитным силам. О которых стока ходило жутких слухов и легенд, что даже союзники наваливали в штаны. И я… понял почему…

Я стоял в арке, ведущей во внутренний двор, где обычно проходили утренние построения и боевые тренировки моих элитных рыцарей Драконьей Стражи. Сегодня тренировку явно отменили. Вместо лязга стали и криков командиров — стоял такой гул и грохот, будто внутри гигантской консервной банки устроили рок-фестиваль для глухих.

Я заглянул. И остолбенел.

Представьте два десятка мужиков в полных, блестящих на солнце в рыцарских доспехах, где нет ни единой царапины. Вес каждого комплекта — под центнер. Казалось бы, двигаться в них — уже подвиг. А нет! Мои «элитники» устроили… хоровод. Нет, даже не хоровод. Что-то среднее между пьяной кадрилью на деревенской свадьбе и попыткой синхронного плавания на суше. С грохотом, лязгом и невероятным усердием.

Они топтались, семенили, пытались притопывать (получался звук падающего шкафа), размахивали руками (доспехи визжали протестом), и при этом… пели. Хором. На полную глотку, срываясь на фальцет от усердия и, видимо, искреннего чувства.

(Торжественная музыка, хор рыцарей — в их исполнении это звучало как рев толпы на стадионе, пропущенный через мясорубку):

И тут — кульминация. Толпа гремящих железяк сомкнулась вокруг сэра Годфрика, моего капитана Стражи. Человека, который обычно имел лицо, как будто высеченное из гранита, и голос, способный сбить с ног быка. Сейчас на его лице была блаженная, слегка идиотская улыбка. Его подхватили! На руки! Шестеро здоровенных лбов, пыхтя и кряхтя, подняли капитана в полном боевом облачении над своими головами. Он покачивался на этой живой, звенящей платформе, как неудачно поставленная садовая скульптура святого в доспехах.

(Соло рыцаря — сэр Годфрик, голосом, пытающимся быть бархатным, но больше похожим на скрежет тормозов):

Рыцари-носильщики еле удержали своего командира, пока хор подхватывал, ору как стадо раненых мамонтов:

(Хор рыцарей):

Сэр Годфрик наверху, видимо, вдохновленный музыкой и высотой, вдруг сорвался в откровенный крик души:

(Соло рыцаря — уже почти истерично):

И тут хор взорвался финальным аккордом, превратившимся в оглушительный рев:

(Хор рыцарей — на пределе легких):

(Финальный аккорд — который в реальности прозвучал как грохот десятков латных сапог, топающих в такт, и звон сотни стальных пластин).

Тишина. На секунду. Потом… АПЛОДИСМЕНТЫ. Неистовые, оглушительные. Мои элитные рыцари, эти гордые, закованные в сталь увальни, начали яростно хлопать себе в латные перчатки! Звук был ужасающий — будто стая кузнечиков-мутантов бьется о листы жести. Они орали «Браво!», «На бис!», хлопали друг друга по спинам (звенело), трясли Годфрику руку (он уже стоял на земле, сияя как именинник), и смеялись. Смеялись так, что, казалось, вот-вот от смеха лопнут заклепки на их кирасах.

Я стоял, прислонившись к холодному камню арки. Челюсть отвисла. В голове гудело только одно, навязчивое, как мантра:

Больные. Совершенно больные. Ублюдки. Клинические идиоты. Элита? Элита моего княжества? Это те, кто должен защищать границы от Аскарона? Они ж сами себя в этих консервных банках покалечат, не то что врага! Роксана? Булочки? «Члены высшей лиги»? Барыги⁈ Сэр Годфрик… готов на обман за булочки⁈ И этот… этот танец⁈ Это что, хореография пьяного кузнеца? А аплодисменты сами себе⁈ Да они… да они просто ебнутые! Все! До одного!

Я медленно провел рукой по лицу, пытаясь стереть гримасу абсолютного, бездонного недоумения, смешанного с диким, истерическим желанием рассмеяться. Где мои грозные воины? Где дисциплина? Где хоть капля достоинства? Их подменили. Или здесь в воздухе какой-то галлюциногенный газ? Или… или это последствия вчерашних событий с Ирис? Может, я сам тронулся, и это галлюцинация?

«Штормы», говорите? — пронеслось в голове. — Вы, мудаки, в латах даже до сортира добежать без происшествий не сможете, не то что «штормы» устраивать! Какие штормы? Шторм в ночном горшке?"

Я наблюдал, как они, все еще похлопывая себя и друг друга, начали расходиться, грохоча и звеня, продолжая напевать про Роксану и булочки. Капитан Годфрик о чем-то горячо шептался с двумя замами, жестикулируя и снова изображая «формы».

«Ну что ж, — подумал я с горькой истерикой где-то глубоко внутри. — Если Аскарон нападет, я просто выставлю этих клоунов на стену. Пусть поют. Может, враги помрут со смеху. Или… или они споют им про булочки, и те перейдут на нашу сторону из солидарности. Эх, Роксана… что ж ты делаешь с нами…»

После «концерта» элитных рыцарей я понял: в этом мире явно что-то не так с головой. Или с воздухом. Или со мной. Но раз есть магия, значит, должен быть и кто-то, кто в ней шарит. Где искать мудрость? В башне, конечно! Высоко, загадочно, паутиной покрыто. Я так и представлял: борода до полу, глаза, полные тайн вселенной, голос, как гул подземных пластов… Ну, знаешь, классика.

Нашел я эту башню на задворках замкового комплекса. Не такая уж и высокая, скорее «башенка». И паутины маловато. И дверь почему-то покосившаяся, с выщербленным косяком. Но ладно, внешность обманчива. Постучал. Тишина. Еще постучал, уже настойчивее.

Изнутри донеслось: «Ооох! Понеслась! Зашибем блаженного пара! Йе-е-е-е!»

…Ну, окей. Видимо, мудрец медитирует на космические вибрации. Или готовит эликсир. Я толкнул дверь.

Зашибленный пар. Вот точное описание атмосферы. Воздух был густым, теплым и влажным, с помесью ароматов: дешевый парфюм, прокисшее пиво, пот, жареные колбаски и что-то еще… травянисто-едкое. Магия, говорите?

Тускло, от пары коптящих факелов и одного хлипкого магического шарика, который периодически подмигивал розовым светом и потрескивал. Нечто ритмичное и примитивное, отбиваемое на каком-то бубне и… сковородке? Бум-бум-трындын-цынь!

Девушки легкого поведения: Их было трое. Одна, пышная, в стоптанных бархатных туфельках и облегающем (очень облегающем!) платье цвета запекшейся крови, активно виляла тем, чем боги ее не обидели, пытаясь танцевать у шеста (которым служила старая кочерга, вбитая в потолок). Вторя ей, девушка поменьше и поюнее, в перьях и не очень свежей сорочке, трясла плечами так, что казалось, они вот-вот оторвутся. Третья, в чем-то полосатом, просто сидела на краешке стола, болтала ногами и жуя колбаску, лениво подвывая под музыку.

Великий Мудрец: Он же Старец. Он же Объект моего запроса. Лысина — да, была, блестящая, как отполированный медный таз, окаймленная седыми клоками волос и бородой, которая больше напоминала гнездо крупной, не очень опрятной птицы. На нем был… халат? Роба? Непонятного серого цвета, перехваченная веревкой. Он стоял посреди комнаты, тряся костями — то есть своими тощими конечностями — в такт примитивной музыке. Его движения были странной смесью плохого тверка и попытки отряхнуться от пчел. Он подпрыгивал, подгибал колени, махал руками и бородой, и сиял, как новогодняя елка. Его крики сливались с музыкой: «Вперед, малышки! Познаем же лавину мудрости! Ага! О да! Моя эссенция магии так и рвется наружу! Ух!»

Он заметил меня в дверях. Его глаза (один чуть косил) блеснули радостью узнавания, хотя мы явно виделись впервые. Он не остановил свой «танец», а лишь энергичнее замотал головой, заставляя бороду хлестать его по груди.

— Эх, Роксана! — вдруг выкрикнул он, указывая костлявым пальцем на даму у кочерги. — Что ж ты делаешь с нами! Заволакиваешь в пучину… эээ… экстаза познания! Да!

Роксана (видимо, это была она) лишь громче захихикала и вильнула с удвоенной силой.

Я стоял на пороге. Мой мозг, уже травмированный рыцарским мюзиклом, просто… отключился. Никаких мыслей. Только белый шум недоумения, перемешанный с ритмом бубна и визуальным рядом трясущихся частей тела и старческого танца.

Я медленно, очень медленно, отступил на шаг. Потом еще на шаг. Моя рука нащупала скобу двери. Я не сводил глаз с этого сюрреалистичного шабаша. Мудрец подпрыгнул, чуть не задев головой потолок, и закричал мне:

— Присоединяйся, князюшка! Познавай суть бытия через… эээ… вибрации плоти! Это и есть высшая магия! Огонь в чреслах! Пар в мозгах! Зашибись!

Я молча, с каменным лицом, закрыл дверь. Тяжелая, покосившаяся дверь с глухим стуком встала на место, приглушив, но не заглушив полностью бубен, визги и вопли про «эссенцию магии».

Я стоял спиной к двери, в темном, относительно тихом коридоре. Дышал. Глубоко. В ушах все еще звенело: «Бум-бум-трындын-цынь! Эх, Роксана! Эссенция! Зашибись!»

Затем я поднял голову к потолку замка фон Драконхеймов. Мои владения. Мои люди. Мои надежды на мудрый совет.

И тихо, но с ледяной, нарастающей истерикой, спросил пустоту, а заодно и все мироздание:

— А ЕСТЬ ТУТ ХОТЬ ОДИН… БЛЯДЬ… АДЕКВАТНЫЙ ЧЕЛОВЕК⁈ А⁈ ОТЗОВИСЬ! ХОТЬ ОДИН! ХОТЬ СЛУГА! ХОТЬ КОНЮХ! ХОТЬ КУХОННАЯ КРЫСА С ПРИЗНАКАМИ РАЗУМА⁈ АУ⁈

Ответом мне был лишь приглушенный вопль из-за двери башни: «ОООХ! ПОШЛА ЛАВИНА! РОКСАНА, ДЕРЖИСЬ!»

Я просто опустил голову и поплелся прочь. Искать кухонную крысу. Или очень крепкий алкоголь. Или топор, чтобы рубить этот сюрреализм, как дрова.

Я ввалился в свой кабинет, плюхнулся в кресло, которое скрипнуло, словно вторило моему душевному стону. Голова гудела от какофонии дня: лязг «танцующих» рыцарей, визг «Роксаны» из башни мудреца, этот вечный рефрен «Эх, Роксана, что ж ты делаешь с нами!».

«Бывший хозяин, — думал я, уставившись в потолок с балками, — ты не просто оторва. Ты — эпицентр безумия. Ты создал эту реальность, где элитные стражи поют частушки про булочки, мудрецы трясут костями в притоне, а имя какой-то мифической Роксаны витает в воздухе, как проклятие. Какой, нафиг, князь? Ты — главный сценарист цирка уродов!»

Тут — стук в дверь. Точный, почтительный, но натянутый, как струна.

— Войдите! — буркнул я, не в силах скрыть раздражение.

Дверь открылась, и на пороге возник дворецкий. Лицо — гранитное, как всегда, но в глазах — тень беспокойства.

— Разрешите, Ваша светлость… — начал он.

Я поднял руку, как щит:

— Остановись. Если следующее слово из твоих уст будет «Роксана» — ты вылетишь отсюда через окно. Сию секунду. Понятно?

Дворецкий замер. Его бровь дрогнула — высшая степень удивления для этого монумента. Он молча кивнул, развернулся с идеальной выправкой и произнес ледяным тоном:

— До свидания, господин.

Дверь закрылась с тихим, но выразительным щелчком.

Я вскочил с кресла. В груди что-то закипело.

— Да что ж за день-то такой⁈ — вырвалось у меня, и я швырнул в стену первую попавшуюся под руку безделушку — тяжелую пепельницу в виде драконьей головы. Она звонко грохнулась о ковер. — А⁈ Кто-нибудь! Объясните!

Как по заказу — снова стук. На этот раз — резче, требовательнее.

— ДА⁈ — гаркнул я, готовый к новому витку безумия.

Дверь распахнулась, и в проеме возникла Ирис. Не в черном платье горничной, а в чем-то темно-синем, строгом, но все равно подчеркивающем каждую линию. Лицо — маска ледяного презрения, но в глазах — тлеющие угли усталости и… раздражения? Она вошла, не дожидаясь приглашения, и остановилась перед столом, скрестив руки на груди.

— Сегодня, — заявила она с ходу, как обухом по голове, — День Роксаны. Блудливой дамы. — Она произнесла это с таким отвращением, словно имя было написано на чем-то нечистом. — Вы же сами придумали этот… праздник. Ежегодный. Пьянки. Гулянки. Никакой дисциплины. Весь замок с ума сошел, а Вы тут… — она бросила взгляд на пепельницу на полу, — … мебель ломаете.

Я стоял, как вкопанный. День Роксаны. Блудливой дамы. Придуманный мной. В голове пронеслось: «Бывший, ты не просто оторва, ты — гений перверсии! Учредить праздник в честь… булочек⁈»

Шок сменился внезапным, почти истерическим просветлением. Уголки моих губ сами собой поползли вверх, формируя широкую, довольную улыбку. Я развел руками с театральным пафосом:

— Разумеется, Ирис! Это же все Роксана! — Я вздохнул с преувеличенной ностальгией. — Эх, что ж ты делаешь с нами, Роксана? Весь замок вверх дном! Такая уж она… сила!

Ирис смотрела на меня, как на особо опасного идиота. Ее лицо скривилось в гримасе недовольства и брезгливости. Казалось, она вот-вот лопнет от напряжения.

— Чем обязан, Ирис? — спросил я сладким тоном, наслаждаясь ее дискомфортом. — Явилась поздравить с праздником? Или, может, пригласить на «шторм»? — Я подмигнул.

Она замерла. Злость боролась в ней с чем-то еще — с необходимостью? Стыдом? Ее пальцы сжали собственные локти так, что костяшки побелели. Она открыла рот, закрыла. Потупила взгляд. Потом снова посмотрела на меня — взгляд колючий, но уже без прежней уверенности. Она явно не знала, как сказать то, что пришла сказать.

— Я… — начала она, голос сорвался. Она сглотнула, выпрямилась, пытаясь собрать остатки достоинства. — Я приготовила Вам ванну, Ваша светлость. — Слова выдавливались с трудом, как ржавые гвозди из доски.

Ванна. После такого дня — звучало как рай. Но с Ирис рядом? Это был шанс, который нельзя упустить.

— О, Ирис! — воскликнул я с наигранной радостью. — Какая ты внимательная! Спасибо. А что… неужели ты меня помоешь? Лично? Чтобы грязь этого безумного дня сошла? — Я сделал пару шагов к ней, глядя в упор.

Она покраснела. Не просто румянец — алая волна залила ее шею, щеки, даже кончики ушей. Злость вспыхнула в ее глазах ярче прежнего. Она явно хотела съязвить, вылить на меня ушат сарказма… но не смогла. Видимо, «договор» или что-то еще сдерживало ее язык. Вместо этого ее губы дрогнули, растянулись в натянутую, неестественную улыбку, больше похожую на оскал.

— Как же сильно хочется Вас помыть, господин, — прошипела она, и каждая буква в слове «сильно» была пропитана ядом. — Вы такой… грязный. Внутри и снаружи. — Она сделала короткий, резкий выдох и сделала вид, что ее чуть не стошнило, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

Мое притворное веселье испарилось. Я нахмурился, моя улыбка сменилась холодной строгостью.

— Ирис! — ее имя прозвучало как удар хлыста.

Она вздрогнула, но не опустила глаз. Ее натянутая улыбка исчезла, сменившись привычной маской презрения, но теперь в ней читалось и страдание от необходимости подчиняться. Она снова помолчала, борясь с собой. Пальцы впились в ее предплечья. Наконец, сквозь стиснутые зубы, с трудом, но вежливо и с подчеркнутым, ледяным почтением, она выдавила:

— Ваша светлость… проследуйте, пожалуйста, со мной в ванную комнату для омытия тела после… тяжелого дня.

Она стояла, выпрямившись, готовая к моей насмешке или новому унижению. Но я просто молча кивнул. Война продолжалась. И эта битва за вежливость была лишь одним ее эпизодом. Впереди ждала ванна. И Ирис. И новый виток нашего безумного противостояния в облаках пара.

— Веди, — просто сказал я, жестом указывая на дверь. — Покажи, где эта… лавина чистоты.

После эпичного дня безумия и принудительной вежливости Ирис, я следовал за ней по коридорам замка. Ее спина была прямая, как шпага, а аура злости ощущалась физически — будто шел за компактной, чертовски привлекательной, но смертельно опасной грозой. Ни слова. Только шелест ее платья и мои внутренние монологи о том, куда меня ведут: то ли к ванне, то ли к месту казни.

Она распахнула тяжелую дубовую дверь с инкрустацией… и я обомлел.

Ванная? Это слово не подходило. Это был дворец Нептуна, затерянный в моих владениях!

Огромный зал под сводчатым потолком, украшенным мозаикой с тритонами и наядами.

Центральное чудо — гигантский, овальный бассейн из темного, отполированного до зеркального блеска камня, в который струилась вода из бронзовых пастей драконов. Пар мягко клубился над поверхностью. Яжекнязь! — пронеслось в голове. Это не ванна, это частный СПА римского императора!

Тепло, влажно, пахло морской солью и какими-то дорогими эфирными маслами. По углам стояли мраморные скамьи, вазы с живыми орхидеями и даже небольшая колоннада. Тишина нарушалась лишь журчанием воды.

Ирис, не оглядываясь, подошла к краю термы. Ее движения были резкими, механическими.

— Раздевайтесь, — бросила она в пространство, глядя куда-то в дальний угол, будто там висело самое интересное в мире полотенце.

Я, все еще под впечатлением от «ванны», начал скидывать свой дурацкий аристократический прикид. Камзол, рубашка, штаны… Все это падало на пол с глухим стуком. Ирис стояла ко мне спиной, скрестив руки. Я пытался разрядить обстановку:

— Ну что, Ирис, признай, даже твой яд не способен испортить вид этого… бассейна богов? Или ты уже придумала, как отравить воду? Добавишь «эссенции магии» от нашего бородатого друга? — пошутил я.

Она лишь сильнее сжала руки на груди. Плечи напряглись. Молчание было красноречивее любых слов. Злость от нее так и пёрла.

Наконец, я остался в чем мать родила. Воздух прохладный коснулся кожи. Ирис, почувствовав, вероятно, что процесс завершен, резко обернулась. Ее взгляд скользнул по мне быстрее молнии, стараясь не задерживаться, и тут же уперся куда-то в точку над моим левым плечом. Щеки слегка порозовели, но выражение лица оставалось ледяным. Никакого зрительного контакта.

— В воду, — скомандовала она коротко, указывая на терму.

Я не заставил себя ждать. С наслаждением погрузился в идеально теплую воду. Она обняла тело, смывая остатки напряжения безумного дня. Я ахнул от удовольствия, откинув голову на каменный край бассейна.

— Боги… Это не ванна, Ирис. Это блаженство в жидкой форме. Ты — гений организации. Жаль, твой характер не столь термальный, а скорее… арктический.

Она проигнорировала комплимент и колкость. Стояла у края, как статуя недовольства, все еще глядя в сторону. Я заметил, как на ее лбу выступили мелкие капельки пота. В помещении действительно было жарковато от пара, а она все еще в своем плотном, темно-синем платье.

— Ирис, — позвал я сладким голосом, — чего ты там потеешь, как грешник в чистилище, в своем душном платье? Вода идеальная. Раздевайся и залезай. Помоемся вместе. Экономия воды, знаешь ли. Забота о княжеских ресурсах. — Я сделал многообещающую паузу. — Я приказываю.

Она вздрогнула, как от удара током. Голова резко повернулась ко мне. В глазах — смесь ярости, паники и абсолютного «НЕТ!». Щеки вспыхнули ярким румянцем.

— Ваша светлость, это совершенно не… Я не могу… Это не входит в… — она запиналась, слова путались. Вид был почти жалкий. И чертовски забавен.

— Ирис, — перебил я, делая голос стальным, — ты слышала приказ. Раздевайся. И в воду. Или ты снова хочешь обсудить пункты твоего договора о «беспрекословном подчинении» и «поддержании репутации Дома»? Представляю, какую репутацию получит горничная, ослушавшаяся прямого приказа князя в его же ванной. — Я наслаждался ее смятением.

Она замерла. Дышала часто и поверхностно. Глаза метались, ища выход, но его не было. С минуту длилось напряженное молчание. Потом, с тихим стоном отчаяния, она начала расстегивать застежки на спине. Пальцы дрожали. Платье соскользнуло с ее плеч и упало на мраморный пол с мягким шорохом. Под ним оказалось… то самое черное кружевное белье, что я уже видел в кабинете. Лифчик и стринги. И черные кружевные чулки, закрепленные изящными подвязками.

Она стояла у края воды, полуобнаженная, в одном лишь черном кружеве и чулках, пытаясь прикрыться руками. Ее тело в полумраке парной залы, подсвеченное отраженным светом от воды, выглядело… чертовски привлекательно. Стройное, изящное, с безупречными линиями. Словно не служанка, а знатная дама, застигнутая врасплох. Стыд и ярость придавали ее коже легкий розовый оттенок, делая ее только соблазнительнее.

— В воду, Ирис, — мягко, но неумолимо повторил я. — Не заставляй ждать.

Она сжала губы, шагнула к лестнице, ведущей в терму, и быстро спустилась в воду, стараясь погрузиться по грудь как можно скорее. Вода скрыла большую часть ее тела, оставив на виду лишь плечи, ключицы и пылающее лицо. Она отплыла от меня сразу на несколько метров и уселась на подводную скамью у противоположного края бассейна, отвернувшись. Казалось, она пыталась стать невидикой.

Я наблюдал за ней, наслаждаясь теплом воды и зрелищем. Ирис выглядела невероятно. Даже в воде, даже злая и напуганная, в этом черном кружеве, она была воплощением запретной красоты. Эта мысль забавляла и возбуждала одновременно.

— Ну и чего ты там, в своем углу, как затравленная нимфа? — окликнул я. — Подплывай ближе. Давай сюда. Ко мне. На метр хотя бы. Хочу оценить качество воды на твоем участке бассейна. Или ты думаешь, я заражен, как прокаженный?

Она не шевелилась секунду. Потом медленно, очень медленно, повернула голову. Взгляд был ледяным, но в глубине — бессильная ярость и стыд. Без слов было ясно: «Убей меня». Она оттолкнулась от дна и, неохотно перебирая руками под водой, поплыла в мою сторону. Остановилась ровно в метре от меня, села на подводное сиденье, скрестила руки на груди (под водой это было бесполезно, но психологически важно) и уставилась куда-то мимо моей головы. Ее мокрые черные волосы прилипли к шее и плечам. Капельки воды скатывались по ее щеке, как слезы ярости. Она была близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от нее тепло и напряжение. Достаточно близко, чтобы видеть, как быстро бьется пульс у нее на шее. Достаточно близко, чтобы понять: эта война только что перешла в новую, очень горячую и очень мокрую фазу.

Я откинулся на камень, закрыл глаза и ухмыльнулся.

Эх, Роксана… Что ж ты делаешь с нами? Но сегодня… спасибо тебе за этот «праздник». Без него такого спектакля не было бы.

Пар клубился над водой, как дым на поле боя после взрыва. Я наблюдал за Ирис, застывшей в метре от меня. Вода ласкала ее плечи, оставляя влажные тропинки на коже. Черное кружево лифчика, пропитанное водой, стало почти прозрачным, откровенно обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Ее руки, скрещенные на груди, казались не защитой, а подчеркнутым вызовом. Смотри, но не смей прикоснуться.

— Ирис, — голос мой звучал хрипло от пара и напряжения, — неужели нельзя расслабиться хоть на секунду? Хотя бы здесь? Ты же как статуя Скорбящей Нимфы, которую забыли отлить в бронзе.

Тишина. Только журчание воды из драконьих пастей. Ее взгляд уперся в мозаичного тритона на стене, но я чувствовал — все ее существо сфокусировано на опасности. На мне.

Ее сексуальность в этот момент была оружием и броней одновременно. Мокрые черные волосы, слипшиеся на шее и щеках. Капли, скатывающиеся по ключицам, исчезающие в кружевном треугольнике лифчика. Линия спины, видимая сквозь прозрачную от воды ткань, — изгиб, достойный лучшего скульптора. Талия, тонкая над бедрами, скрытыми водой, но угадывающимися по тому, как сидела. А эти черные чулки, заканчивающиеся кружевными подвязками где-то под поверхностью… Они сводили с ума. Она была воплощением запретного плода, мокрого, злого и невероятно соблазнительного. Отвести взгляд было физически тяжело. Как игнорировать пламя костра в темноте.

Терпение лопнуло. Я не думал, не планировал. Просто оттолкнулся от дна и сделал один мощный гребок, закрывая расстояние между нами.

Она резко повернула голову, глаза — огромные, темные(да, бирюза стала мрачной), полные неожиданного испуга и… чего-то еще. Она засмущалась. Не просто покраснела, а засмущалась. Этот миг растерянности, детской незащищенности, пробивающийся сквозь броню злости, был как удар током.

И тогда инстинкт взял верх. Моя рука сама нашла ее мокрую шею. Я притянул ее к себе и засосал. Не поцеловал — именно засосал, с голодом, накопившимся за все дни нашей войны, за все взгляды, за всю ее ядовитую красоту.

Она замерла на долю секунды… а потом ответила взаимностью. Сначала неуверенно, почти неохотно, но затем — с такой же яростью, с какой обычно сыпала оскорблениями. Ее губы разомкнулись, руки, скрещенные на груди, ослабли, одна из них вцепилась в мое мокрое плечо. Мы погрузились в поцелуй, как в водоворот, забыв про пар, про воду, про весь безумный мир вокруг.

Перед глазами пронеслись флешбеки. Яркие, как вспышки молнии:

Маленькая Ирис, лет семи, с косичками, робко протягивает мне, юному барчуку Артуру, самодельную тряпичную куклу. Глаза полны надежды.

Я, гадкий мальчишка лет десяти, с презрительной гримасой выхватываю куклу, швыряю ее в лужу и толкаю девочку: «Прочь, деревенская грязь! Ты — служанка! Знай свое место!»

Ее глаза, полные слез и первого горького осознания несправедливости мира.

Еще сцены: я приказываю ей на коленях вытереть следы моих грязных сапог; смеюсь, когда она спотыкается с тяжелым подносом; отвергаю любую попытку улыбнуться или заговорить первым…

Неудивительно. Неудивительно, что она выросла такой колючей. Я сам выковал эту броню из презрения. Она хотела дружбы? Хотя бы человеческого отношения? А получила — границы, прочерченные грязью и унижением. Ее ненависть была моим же творением.

Я пришел в себя от резкого толчка в грудь. Она оттолкнула меня, вырвалась. Дышала часто, губы распухшие от поцелуя, глаза пылали уже знакомой яростью, но теперь в них читалось еще и глубочайшее смятение.

— Ты! ВЫ! — она задыхалась, — Да как Вы… это уже перебор… Совсем крыша поехала⁈

Она резко развернулась и бросилась к лестнице, выскакивая из воды. Слишком резко. Мокрые ноги в чулках скользнули по гладкому мрамору края бассейна. Она вскрикнула, потеряв равновесие, и начала падать назад, навстречу каменным ступеням.

Я был рядом. Рефлексы сработали быстрее мысли. Я поймал ее на лету, одной рукой под спину, другой под сгиб коленей. Она оказалась в моих руках, легкая и мокрая, как испуганный, смущенный котенок, попавший в лапы к хищнику. Кружево лифчика промокло насквозь, обнажив больше, чем скрывая. Черные чулки блестели на свету. Ее широкие глаза смотрели на меня с немым ужасом и… ожиданием? Чего? Нового унижения? Продолжения?

Я не удержался. Аккуратно, почти нежно, провел пальцем по ее мокрой, горячей щеке, смахивая каплю воды (или слезу?).

— Ирис… — начал я.

И тогда она потянулась ко мне. Сама. Ее рука коснулась моей щеки, пальцы вцепились в мокрые волосы у виска. Она сама закрыла расстояние между нами, и наши губы снова встретились. Этот поцелуй был другим. Менее яростным. Более… вопрошающим? Запутанным? Полным той самой детской боли и взрослой ненависти, смешанных с чем-то новым, невероятно опасным и манящим.

И тут. Сука. И тут.

Громкий, чопорный стук в тяжелую дверь ванной. Прежде чем мы успели оторваться друг от друга, дверь распахнулась. На пороге застыл дворецкий. Его гранитное лицо треснуло от шока. Глаза округлились, рот приоткрылся. Он увидел князя, стоящего по пояс в воде, с полуобнаженной, мокрой горничной на руках, в момент страстного поцелуя.

— Господин… — его голос сорвался. — Ваша суженая… Леди Элиана фон Штормгард… прибыла. Встречать изволите?

Ох епты. Мысль пронеслась со скоростью пули. Элиана? Сейчас? Вот именно сейчас⁈

Дворецкий, очнувшись от шока, ахнул — коротко, как от удара под дых. Он резко развернулся, не дожидаясь ответа, и захлопнул дверь с такой силой, что эхо прокатилось по залу.

Мгновенная магия момента испарилась. Ирис вновь стала сердитой. Она ловко вывернулась из моих рук, спрыгнула на мраморный пол и засеменила к своей куче одежды у стены.

— Ваша жена ждет, — фыркнула она, нарочито громко и с ледяной яростью в голосе. Она наклонилась, поднимая свое темно-синее платье.

И пока она шла, пока нагибалась… Это было чистой воды дразниловка. Каждый шаг — покачивание бедрами, каждое движение — игра мышц спины под мокрым кружевом, каждый наклон — откровенная демонстрация идеальной линии бедер и упругой попки в мокрых стрингах и чулках. Она виляла так, словно сознательно выписывала восьмерки, зная, что я смотрю. Ммм… Она не просто уходила. Она уходила с триумфом, мстя мне последним, самым доступным ей сейчас оружием — своей невероятной, недосягаемой в этот момент красотой. «Смотри, князек, — словно говорило каждое ее движение. — Смотри и помни. Это не твое. И никогда не будет».

Я стоял по пояс в теплой воде, наблюдая, как она натягивает платье на мокрое тело и кружево, не обращая внимания на неудобство. В голове гудело от флешбеков, от ее поцелуя, от ее гнева и… от осознания, что где-то там, в моем замке, меня ждет ледяная воительница Элиана. А я тут… с мокрой, ядовито-прекрасной кошкой, которая только что чуть не разбилась на моих глазах и тут же оцарапала душу.

«Эх, Роксана…» — мысль прозвучала автоматически. Но сегодня виновницей всего был не мифический образ. Виновница, полураздетая и злая, только что вышла из дверей моей ванной.

Я стоял посреди роскошной ванной, вода стекала с меня каплями на мрамор, а внизу бушевала настоящая буря. Стояк был монументальный, как обелиск в честь непомерной глупости бывшего владельца тела и моей текущей ситуации. Яйца ныли тупой, навязчивой болью — классический сигнал SOS от перегруженных систем.

— Ну вот! — выдохнул я с бессильной яростью, глядя вниз на явную помеху дипломатическим переговорам. — Не вовремя! Совсем не вовремя! Как я пойду к Элиане в таком виде? Она и так меня за навозного жука считает, а тут я предстану перед ней, как памятник неприкрытому вожделению? «Здравствуй, суженая, это не я рад тебя видеть, это… эээ… автономная система приветствия!»

Я схватил огромное, пушистое полотенце и начал яростно вытираться, как будто трением мог решить проблему. Не помогло. Обелиск стоял нерушимо. Боль в яйцах усиливалась, превращаясь в пульсирующую угрозу. Гениальная мысль осенила меня, как удар молнии в пустыне:

— Нельзя так. Надо спустить. А то подохну прямо на глазах у ледяной воительницы. От переизбытка жизненных соков. Ирония судьбы — князь фон Драконхейм скончался от… нереализованного потенциала.

Отбросив полотенце с решимостью обреченного, я прислонился к прохладной мраморной колонне. Взял дело в свои руки. В прямом смысле. Мысли лихорадочно метались, но быстро сфокусировались на единственном подходящем образе: Ирис. Ее мокрое кружево, ее злые глаза, ее ядовитые губы, ее попка, дразняще уходившая от меня… Проклиная ее всеми силами души за то, что она довела меня до такого состояния, я начал действовать. Энергично. Сосредоточенно. С мысленным рефреном: «Чтоб ты сдохла, стерва! Чтоб тебя!.. Ммм… черт, да…»

И тут. Как по злому року. Дверь ванной с грохотом распахнулась. На пороге — дворецкий. Лицо — все то же гранитное воплощение служебного долга.

— Господин, — начал он четко, — госпожа Элиана уже нестерпимо долго… — Его голос оборвался на полуслове. Его взгляд, обычно устремленный куда-то за мое плечо, уперся прямо в процесс. Глаза округлились так, что, казалось, вот-вот вывалятся из орбит. Рот открылся, но звук не шел. Он резко развернулся на 180 градусов с солдатской выправкой и хлопнул дверью так, что задребезжали мозаики на стенах. Его приглушенный возглас донесся сквозь дубовую толщу: «Помилуй боже!»

Я застыл, рука замерла в самом разгаре. Мои мысли взорвались:

— БОГИ! НУ КАКОГО ХРЕНА⁈ — завопил я внутренне. — Дай мне магию огня, льда, исцеления, что угодно! Но не эту ебаную способность оказываться в самых неловких моментах вселенной! Это проклятие! Родовое проклятие фон Драконхеймов!

В ОТВЕТ ТИШИНА. Лишь эхо хлопнувшей двери и отчаянный зов перегруженных яиц.

— Плевать! — прошипел я сквозь зубы, решив довести начатое до конца. Плюю на все: на Элиану, на дворецкого, на репутацию, на возможный сердечный приступ от стыда. Прижимаюсь спиной к колонне, в уголок, подальше от двери (надежды ноль, но все же), и начинаю в ускоренном режиме. Мысли — сплошной поток: мокрая Ирис, ее проклятия, ее кружева, ее… Черт возьми, да!

И вот он, момент истины. Пик. Экстаз освобождения от физиологических оков. Триумф воли над обстоятельствами! Я зажмурился, готовый к финальному аккорду…

И В ЭТОТ МОМЕНТ… Дверь ванной снова распахивается с такой силой, что, кажется, слетает с петель. В проеме, окутанная аурой ледяного негодования, стоит Элиана фон Штормгард. Ее прекрасное лицо искажено гневом, голубые глаза метают кинжалы.

— ДА СКОЛЬКО ЖЕ МОЖНО ЖДАТЬ⁈ — ее голос, обычно холодный и ровный, ревел, как штормовой ветер над Штормгардом. — Вы что тут, фон Драконхейм, золото?!.

Она не успела договорить.

Мое семя, выпущенное с силой катапульты, прилетело. Точнее, описало небольшую, но выразительную дугу в воздухе парной залы. Капли белого, липкого вещества прямо по курсу встретились с: темно-синим, дорогим, явно новым платьем леди Элианы, прямо в области декольте; ее левой, идеально очерченной скулой и, как вишенка на торте, одной-двумя каплями — на ее полуоткрытую от гнева и неожиданности губу.

Она замерла. Абсолютно. Словно ее заморозили на месте. Глаза стали размером с блюдца. Гнев сменился абсолютным, первобытным шоком. Она медленно подняла руку, коснулась пальцами своей скулы, посмотрела на липкую субстанцию… Потом перевела взгляд на меня. На моего еще не опустившегося друга. На общую картину позора.

Я стоял в таком же шоке. Рука еще в положении «на спуске». Рот открыт. Мозг отключен. В голове только белый шум и мысль: «Ну вот. Теперь я точно навозной жук. Навозной жук, который ещё и… обстрелял невесту».

Дверь за спиной Элианы снова распахнулась. Дворецкий, видимо, осмелевший или решивший спасать положение, влетел внутрь.

— Подождите, госпожа, не входите, там… — он начал, но его взгляд скользнул с моей фигуры на застывшую, «украшенную» Элиану. Его гранитное лицо не просто треснуло — оно рассыпалось в прах. Он ахнул, не сдерживаясь. Его глаза чуть не вылезли на лоб. — Ох… епты…

Он не стал ничего добавлять. Просто резко вылетел обратно, как ошпаренный, и захлопнул дверь с такой силой, что с потолка посыпалась штукатурка. Его последние, приглушенные слова донеслись сквозь древесину:

— Ну нахер! Я не видел! Я ничего не видел! Иду за тряпкой… и виски… много виски…

В ванной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием воды в терме и моим прерывистым дыханием. Я и Элиана смотрели друг на друга. Я — в ужасе и предвкушении немедленной смерти. Она — в состоянии шока, переходящего в нечто неописуемое. Капля с ее губы медленно сползла вниз.

Леди Элиана фон Штормгард медленно, очень медленно, вытирает тыльной стороной ладони свою щеку, потом смотрит на липкую руку. Ее взгляд поднимается на меня. В ее глазах уже нет шока. Там — чистейший, первозданный, космический УЖАС, смешанный с таким ОТВРАЩЕНИЕМ, что мне становится физически плохо. Она открывает рот. Не для крика. Для шепота, который режет, как лезвие:

— Вы… Вы… МОНСТР.

Затем она резко разворачивается, ее платье с «украшением» развевается, и она выбегает из ванной, хлопая дверью так, что та, кажется, трещит по швам. Я остаюсь один. Мокрый. Голый. С опускающимся флагом былой гордости. В воздухе витает запах дорогих масел, пара и… ну, ты понял. И только одна мысль стучит в висках:

«Эх, Роксана… Ирис… Что ж вы делаете со мной? За что?» — Но ответа нет. Есть только тишина и осознание, что мой брак по расчету только что потерпел крушение еще до начала. И виной всему — вовремя не спущенный пар. И дверь, которая ну никак не хотела оставаться закрытой. — «Интересно… а были войны из-за того, что князь спускал свое потомство на будущую невесту? Если нет, то я первый…»

— Ай… господин…

— Не туда… но, если Вам нравится…

Я сидел за своим «драконьим» столом, уткнувшись лбом в стопку отчетов Бертрама, которые, к моему глубочайшему удивлению, начали наконец показывать плюсики, а не сплошные минусы. Солнечный луч, пробившийся сквозь витраж, играл на золотой печати, лежащей на двух зловещих конвертах. Два письма. Два гвоздя в крышку моего княжеского гроба.

«Ну вот и приехали, — подумал я, постукивая пером по столу. — Сижу, как дурак, в самом центре полной, тотальной, эпической… жопы. С юморком, конечно. А как иначе? Рыдать? Так я уже пробовал — не помогает. Только глаза красные, и Ирис потом смотрит с таким сарказмом, будто знает, что я реву не из-за краха дипломатии, а из-за того, что не могу перестать думать о ее черных кружевах в терме. Проклятая стерва.»

Прошла неделя. Целая неделя! Казалось бы, срок для слухов — как вечность. И какая вечность выдалась! То, что именно произошло в терме с Элианой и моим… эээ… «салютом», осталось вроде как тайной. Дворецкий, видимо, сохранил остатки лояльности (или его напугала перспектива чистить княжескую сперму с мрамора до конца дней). Но о скандале, о том, что леди Элиана выбежала от меня в ужасе и с криком «Монстр!», стало известно по всему королевству. Шепотки, пересуды, грязные сплетни — все смешалось в коктейль, от которого даже наш «мудрец» с его «эссенцией» побледнел бы.

И вот результат на столе. Два письма. Два ножа в спину.

Письмо первое. Герб Штормгарда — скрещенные молнии на фоне грозовой тучи. Сурово. Как и содержание. Возмущение. Гнев. Ледяной, как взгляд самой Элианы. Суть: «Дорогой (это слово было явно вписано со скрипом) Князь фон Драконхейм. Мы в курсе вопиющих событий, причину коих нам не сообщили. Поведение Ваше в отношении нашей наследницы несовместимо с понятиями чести и достоинства. Если бы не война с Аскароном, истощающая все наши силы, мы бы незамедлительно объявили Вам войну за оскорбление Дома Штормгардов. Помолвка официально расторгнута. Временно. До выяснения всех обстоятельств. Но не питайте иллюзий. С уважением (еще больший скрип), Старый Граф Маркус фон Штормгард, Отец Элианы.»

Ну, что ж, — подумал я, откладывая письмо. — «Временно». Звучит обнадеживающе. Если, конечно, не знать, что «временное» в этом мире часто длится до гроба. И да, черт возьми, больно и невыгодно. Потерять такой козырь, как союз с Штормгардом? Да еще и обрести в их лице лютых врагов? Идеально. Просто идеально. Особенно на фоне письма номер два.

Письмо второе. Печать моего шпиона (да, Бертрам оказался полезен не только для панических атак). Донесение. Сухо, по делу: «Барон Отто фон Кракенфельд (тот самый, что с комплексом Наполеона и бородкой клинышком) ведет войско к Вашим восточным границам. Силы: около 500 пехоты, 100 конницы, 2 осадных орудия (старых, но все же). Причина: Возмущен оскорблением чести леди Элианы (в которую, по слухам, давно и безнадежно влюблен) и считает Вас недостойным княжеского титула. Цель: „Наказать наглеца“, вероятно, сместить и занять Ваше место, либо сделать Вас своим вассалом.»

Тут стоит пояснить мой уникальный статус. Я — единственный Князь в королевстве. Не герцог, не граф — именно Князь. Моя власть и автономия чуть уступают королевской, а держимся мы в составе королевства чисто благодаря древнему договору 300-летней давности, по которому мой пра-пра-драконорожденный предок помог королю-основателю выиграть Великую Войну Теней. С тех пор — особый статус, особые права, особая головная боль для короны. Нынешний король, Вильгельм IV, меня люто недолюбливает. Почему? А потому что моя покойная мать была родной сестрой покойного короля Аскарона, с которым у нас как раз война! Вот и весь расклад. Для Вильгельма я — потенциальная пятая колонна, гремучая смесь из слишком большой власти и сомнительных родственных связей. Потому на междоусобицу с бароном он смотрит сквозь пальцы. Мол, пусть «ящерки» сами разберутся. Одной угрозой меньше.

Я откинулся в кресле, глядя на карту. Барон Отто… Карлик амбициозный. Думает, я юнец глупый (ну, по сути, так и есть, но он-то не знает про попаданца!), слабый (ха! вот щас!) и что он легко меня запугает или прибьет, заполучив и земли, и Элиану (в его больных фантазиях). Наивный ублюдок.

Потому что за эту неделю не только сплетни плодились. Дела в княжестве, благодаря моим титаническим усилиям (и угрозам Бертраму кишками вымотать), пошли в гору. Оптимизация, реформы, вливания в рудники — и вот уже монетки в казне зазвенели веселее. А еще… самое главное… мне удалось узнать и… почувствовать кое-что. Что у меня есть Магия. Настоящая. Древняя. Потому что я — фон Драконхейм. Потому что легенды — не совсем вранье. Наши предки действительно когда-то были рождены от союза людей и драконов. Пусть кровь разбавлена, пусть столетия прошли… но искра жива. И она отозвалась во мне, когда я, в ярости после письма от Штормгардов, нечаянно поджег пергамент взглядом. Научился пользоваться? Ну, «научился» — громко сказано. Но пару эффектных финтифлюшек и солидную «дубину» магической силы я уже могу выдать. Драконья ярость — штука конкретная.

Я взял письмо о наступлении барона. Уголки губ поползли вверх в хищной ухмылке. Мои мысли:

Армия моя? Кхм… Забудем про «праздник Роксаны». Те самые «элитные» рыцари под командой сэра Годфрика, когда им объяснили, что будут реально рубиться, а не петь про булочки, резко протрезвели и показали себя с лучшей стороны. Хорошая и дисциплинированная. Да и обычные солдаты — не ополчение, а регулярная армия, вымуштрованная годами (на деньги прежнего расточителя). Моих денег (теперь уже грамотно управляемых) хватает содержать их на высоте. Обучались с рождения? Практически. Военное дело здесь в крови у знати и у тех, кто служит поколениями. Смести карликового барона с его жалким войском? Легким делом! Разве что пыль помешает дышать. Он просто не знает, на что нарвался. Думает, я тот же сопляк-расточитель.

Я резко хлопнул ладонью по столу. Звонко. Статуэтка дракончика подпрыгнула.

— Решено! — громко объявил я пустому кабинету. — Я собственными руками… нет, лучше магией… РАСХРЕНАЧУ ЭТИХ НАГЛЫХ МУДАКОВ! Барон Отто? Получи свою войнушку! И получи по полной!

Эйфория от предвкушения справедливого (и эффектного!) возмездия длилась ровно до того момента, пока дверь кабинета не распахнулась без стука. На пороге стоял дворецкий. Его «гранитное» лицо было бледнее обычного, а в руке он держал еще один конверт. На сей раз — из плотного черного пергамента, опечатанный знаком, который я видел на картах — герб Аскаронского Королевства. С которым у нас, напомню, война.

— Господин! — голос дворецкого потерял привычную невозмутимость, в нем слышалось неподдельное напряжение. — Срочное письмо! Из… из Аскарона. Через нейтральных гонцов. Оно… — он сделал паузу, глотнув воздух, — … от Вашей двоюродной крестной. Королевы-Матери Аскарона, Марицель фон Драконхейм. Вашей тети.

Тишина в кабинете стала вдруг очень гулкой. Зловещий черный конверт будто высасывал свет из комнаты. Королева-Мать Аскарона. Моя кровная тетка. И… крестная мать. Прислала письмо. Во время войны. Когда ее королевство воюет с моим сюзереном.

Святые угодники с булочками Роксаны, — пронеслось в голове. — Ну и день! Сначала жопа, потом война, потом магическое прозрение… а теперь и родственница из стана врагов срочно написала! Интересно, она тоже возмущена «ванным инцидентом»? Или предлагает сдать короля Вильгельма в обмен на скидку на осадные орудия?

Я медленно протянул руку. Проклятая неделя продолжалась. И, похоже, ее главный сюрприз был только в разгаре. Черный конверт обещал либо новую порцию жопы, либо… что-то еще более непредсказуемое. В этом мире все было возможно. Даже письмо от вражеской королевы-крестной. Особенно от нее.

Письмо от Её Величества Марицель фон Драконхейм, Королевы-Матери Аскарона, Вдовствующей Государыни Восточных Земель, Хранительницы Пламени Древних, Крестной Матери Его Светлости Князя Артура фон Драконхейма:

(На черном пергаменте, окаймленном золотом, выведен безупречным каллиграфическим почерком герб Аскарона — пылающий феникс над скрещенными мечами. Печать — личная печать Королевы-Матери, оттиснутая в темно-красном сургуче.)

Я сидел, неподвижно уставившись на пергамент. Чернила, с их странной смесью запахов дыма и дорогих духов, словно горели на исчерканной странице. Мой мозг отчаянно пытался распутать этот клубок безумия: «5000 кошковоинов… жена… удар с востока… оргия в честь Роксаны… „разъеби шлюх нахуй“… „снесем голову кастрату“… царапины…»

Дворецкий, наблюдавший, как по моему лицу пробегает вся палитра чувств — от шока до дикого недоумения и обратно, — не выдержал. Его обычно непроницаемое лицо вдруг покрылось сетью тонких морщинок — сетью беспокойства.

— Господин⁈ Что там?.. Мы… мы в полной заднице? Окончательно и бесповоротно?

Я медленно поднял на него взгляд. В глазах — ошеломление, но где-то в глубине уже тлел огонек предвкушения. Уголки губ дернулись и поползли вверх, складываясь в широченную, безумную ухмылку. С благоговейным придыханием, глядя куда-то сквозь стены замка, туда, где уже маячили призраки кошковоинов и тени грядущих оргий, я произнес:

— Дворецкий… Я, мать его… Папа Разврата и Гроза Королей. Кажется, задница, в которой мы оказались, только что обрела золотые крылья, рога из орихалка и намерена вышибить мозги всем, кто посмеет ее пнуть. Готовь залы. Готовь вино. И… на всякий случай… найди кого-нибудь, кто разбирается в кошках. У нас будет гостья. И войско. Очень много войска.

Приглашение? Это не приглашение, тетка, это — объявление войны всему миру с оргией в финале. Но черт возьми, звучит заманчиво! «Разъеби шлюх нахуй» — да это же гимн моей новой жизни! Кошковоины… 5000 кошковоинов… Это же легендарные головорезы Эрмхаусба! А Лира… «энергична» и «царапается». Интересно, это как Ирис, только с хвостом? Ладно, стратегия: тетка хочет, чтобы я стал ее молотом. Хорошо. Но молотом буду я, а не она мною. Значит, играем в свою игру. Сначала — барон Отто. Его голова — идеальный подарок «супруге»… эээ… Элиане? Нет, черт, Лире! Хотя… какая разница? Главное — эффектно. Моя честь? Ха! Она сейчас в таком состоянии, что только отрубленная голова врага может ее хоть как-то отмыть. Ну, или еще один «инцидент в ванной», но это уже перебор. Армия готова, магия кипит в жилах… Пора показать этому миру, что «навозной жук» может и жало иметь. А что может пойти не так? Ну, подумаешь, подарю голову не той невесте… Главное — жест!

Я хлопнул кулаком по столу, заставив вздрогнуть даже мраморного дракончика.

— Первое! — гаркнул я, глядя на дворецкого, который с трудом поднялся с пола, все еще бледный. — Напиши ответ моей любезной тетушке! Суть: «Дорогая Крестная и Грозная Тетка! Ваше предложение принимается с благодарностью и садистским восторгом. Но наши шаги будут своенравны, как дракон в брачный сезон. Для начала — я собственноручно проучу наглеца-барона. И его голову… — я сделал паузу для драматизма, — … подарю Леди Лире фон Китилэнд… Дальше — посмотрим. Кошковоин пусть идут. Ждем-с.»

Дворецкий закашлялся, записывая что-то на вощеной табличке дрожащей рукой. «Подарю Леди Лире… голову…» — пробормотал он под нос, будто проверяя, не сходит ли с ума.

— Второе! — продолжал я, вскакивая. Адреналин бил ключом. — Готовься к встрече гостей! Кошковоин и… эээ… моей названной кузины-невесты. Пусть чувствуют комфорт, роскошь и полную безопасность, даже если я не успею вернуться к их приходу. Вина — лучшего! Еды — чтобы ломились столы! И… — я усмехнулся, — … найди пару десятков когтеточек. На всякий случай.

— Третье и самое важное! — мои глаза горели. — Ближайшие резервы к форту Мероу — поднять по тревоге! Пусть движутся к нему немедленно! А я… — я выпрямился во весь рост, чувствуя, как магическая сила шевелится под кожей, — … я выдвигаюсь СЕЙЧАС ЖЕ. С двадцатью элитными стражами. Мы возьмем силы форта Мероу, присоединим мою личную стражу… и я лично поведу их в бой. Хочу посмотреть этому барону Отто в его тупые, влюбленные глаза перед тем, как ему… ну, ты понял.

Дворецкий уронил табличку. Она с грохотом упала на пол.

— Вы⁈ — выдохнул он, глядя на меня, как на призрак. — Ваша Светлость… Вы считаете это… разумным? Лично? В бой? Но Вы… Вы… КНЯЗЬ!

— Пора, дворецкий! — перебил я его, надевая перчатки с таким видом, будто облачаюсь в доспехи Бога Войны. — Пора восстановить мою честь. Не словами. Сталью. И магией. Да и… — я осклабился, — подарок супруге привезти надо. Личный. Запоминающийся. Лира оценит.

— Господин, но Леди Лира… — попытался вставить дворецкий, явно представляя, как кошкодевушка получает в подарок голову в коробке.

— Они же жестокие! — рявкнул я, уже направляясь к двери, где висел мой дорогой, слегка аляповатый плащ. — Я беру в жены Деву Лиру фон Китилэнд! С царапинами, кошковоинами и благословением тетки-королевы! Вот это невеста так невеста! Элиана со своими бухенвальдскими рыцарями — отдыхает!

Дворецкий схватился за грудь. Не просто за сердце, а так, будто хотел вырвать его и бросить мне в лицо.

— Господин!.. Вы… — он задыхался, — … ОДУМАЙТЕСЬ! Это же… это же… — слов не хватило. Он просто покачал головой с таким выражением лица, будто видел апокалипсис в исполнении пьяных клоунов, и театрально рухнул на пол, закатив глаза. «Смерть» была шекспировски выразительной.

Я перешагнул через его «бездыханное» тело, поправляя плащ.

— Да что может случиться не так? — бросил я в пространство, открывая дверь. За ней уже слышался лязг оружия и топот двадцати элитных стражников, готовых к выезду(как они вообще узнали, что мы выдвигаемся воевать и в нужном количестве???). — Разве мой подарок она не оценит? Вроде они… воины… любят трофеи? — я обернулся к «трупу» дворецкого. — Оценит. Улыбнется. И хлопнет лапками от восторга. Ну, или мечом. Какая разница? Главное — эмоции! Живи, старик, прибери тут! И готовь тряпки — баронскую башку надо будет красиво упаковать! Вперед, орлы! На войну! И да здравствует Роксана!

Я вышел в коридор, где меня ждали два десятка грозных (и на этот раз серьезных) рыцарей в сверкающих доспехах. За спиной остался кабинет с кипами бумаг, финансовыми отчетами, письмами, грозящими войной, и дворецким, медленно приподнимающимся с пола с тихим стоном:

— Хлопнет лапками… Господи… он хочет голову… и кошачью невесту… Мы все умрем… и это будет смешно…

Я Князь Артур фон Драконхейм, ведомый жаждой восстановить честь (и адреналином), веду свой небольшой отряд навстречу армии барона. Впереди — обещание кровавой бани, магических фейерверков и… действительно странного подарка для Лиры, которую еще не видел. А где-то за горами уже крадутся 5000 кошковоинов, ведомых «энергичной» Лирой. И дворецкий уже заказывает венки. На все случаи жизни. Главное — чтобы с когтеточками не перепутал.

Седло било по пятой точке с ритмом дешевого техно, а ветер свистел в ушах, пытаясь выдуть последние мозги. Я скакал во главе отряда моих двадцати «орлов», каждый из которых сверкал латами так, будто собирался не на бой, а на парад мод для средневековых метросексуалов. Цель — форт Мероу. Миссия — разъебать барона Отто фон Кракенфельда, этого карлика с комплексом Наполеона и клиновидной бородкой, которая, наверное, колется как ёж в постели. И главное — привезти его башку в качестве помолвочного подарка для моей будущей кошачьей жены, Лиры, которую я даже в глаза не видел. Потому что так решила моя тетка-оргиастка из вражеского королевства. Логика? А хуй её знает, где она тут! Я — Папа Разврата и Гроза Королей, я действую по вдохновению!

Пытался сосредоточиться на предстоящей битве. Репетировал речь в голове:

«Воины Драконхейма! Сегодня мы…» — всплыл образ Ирис в терме, мокрые черные кружева, прилипшие к… — «…разорвем этих ублюдков! В клочья! Потому что…» — А как, собственно, голову упаковать? В мешок? Неэстетично. В шкатулку? Где взять шкатулку на голову барона в поле? Может, заказать у местных ремесленников наскоро? «Здравствуйте, срочно нужен подарочный футляр для черепа средних размеров, желательно с бантиком». Или просто на пику насадить? Классика, но… кошкодева оценит? Тетка писала про царапины… Может, ей когти точить?

— ВАША СВЕТЛОСТЬ! — истошный вопль конюха справа выдернул меня из размышлений о кошачьих предпочтениях. Оглянулся. У бедолаги дымился плащ. Не фигурально, а реально шел легкий сизый дымок от плеча. «Ох, бля…» — мелькнуло в голове. Видимо, пока я думал о подарке для Лиры и кружевах Ирис, моя драконья магия решила проявить инициативу. Небольшой, чисто символический, неконтролируемый выброс пиромании. Настроение-то боевое!

— Не паникуй! — гаркнул я, стараясь звучать властно, а не как поджигатель. — Это… эээ… благословение Драконов! Знак нашей будущей победы! Огонь в сердцах и… немного на плащах! Потуши и радуйся!

Конюх посмотрел на меня так, будто я предложил ему радоваться чуме, но начал лихорадочно бить по тлеющей ткани рукавицей. Мои рыцари переглянулись. Сэр Годфрик (да, я взял его с собой, для боевого духа и, возможно, песни про булочки в атаке) крякнул:

— Горит — значит, правда благословение, господин! У Роксаны, помнится, тоже однажды загорелся шлейф на празднике… Эх, веселуха была!

Боже, дай мне сил не спалить всю кавалерию до подхода к форту, — помолился я про себя какому-то древнему дракону, которого, возможно, придумал наш «мудрец».

Мы мчались дальше. Абсурд ситуации накрывал меня волной:

Я, блядь, Артур Бывший-Офисный-Планктон, скачу во главе отряда металлических мужиков, чтобы убить другого мужика из-за политических интриг и оскорбленной кошачьей чести (нет, не Лиры, Элианы!), и подарить его голову в качестве приветственного презента от моей тетки, которая правит вражеским королевством и мечтает об оргии после свержения короля-кастрата. И все это под аккомпанемент возможного случайного самосожжения окружающих. Сука, я должен был писать квартальные отчеты, а не это!

Но черт возьми, адреналин — штука хорошая. И ощущение драконьей силы, пульсирующей где-то под ребрами, тоже. Как минимум, я уже не чувствовал себя «навозным жуком». Скорее… жуком-богомолом перед прыжком. Опасным, но хрупким.

Форт Мероу возник на горизонте — угрюмая каменная глыба на холме. Мои резервы, поднятые по тревоге, уже ждали у ворот, слившись с гарнизоном в одну блестящую (и слегка нервную) массу. Увидев мой штандарт — золотой дракон на багровом поле — они загрохотали копьями о щиты. Звук был обнадеживающе-грозным. Никаких песен про булочки!

Въехали во двор. Соскочил с коня, стараясь не запнуться о стремя (проклятие неловкости не дремлет!). Солдаты выстроились, глаза горят ожиданием кровавого спектакля. Пора вдохновлять!

Взобрался на ближайшее возвышение — повозку с бочками солонины (аромат добавил речи особого шарма). Раскинул руки, почувствовав, как драконья мощь забурлила в крови, окрашивая голос в металл:

— Воины Драконхейма! Просранный пигмей по имени Отто фон Кракенфельд осмелился топтать НАШИ земли! Они думают, что мы — те же раздолбаи, что пели про булочки и падали в хмельном угаре! — (Рыцари Годфрика слегка поежились). — ОНИ ОШИБАЮТСЯ! Сегодня мы покажем этим ущербным карликам, что значит гнев Драконьей Крови! Мы не просто разобьем их! Мы — РАСХРЕНАЧИМ! В пыль! В фарш! В кровавое месиво, которое даже свиньи есть не станут! — (Энтузиазм в толпе нарастал. Слышалось рычание). — За что⁈ За мою честь? Черт с ней! За ваши дома? Конечно! Но главное — ЗА ПОДАРОК МОЕЙ НЕВЕСТЕ! Я обещал ей голову их жалкого барона на блюде! И я сдержу слово! Так что, орлы мои стальные, ВПЕРЕД! РУБИ ИХ! КОЛИ! ДАВИ КОНЯМИ! И ПУСТЬ ИХ КРОВЬ ОМОЕТ НАШИ МЕЧИ И… ЭЭЭ… ПОДАРОЧНУЮ УПАКОВКУ! ЗА РОКСАНУ! ЗА ДРАКОНХЕЙМ! ЗА ЛИРУ И ЕЁ ЦАРАПИНЫ! УРРРААААА!

Речь вышла не совсем шекспировской, но зато искренней и с понятными солдату ценностями: разъебать врага, кровь и подарок начальника. «Уррааа!» прогремело так, что, кажется, дрогнули стены форта. Даже бочки солонины закачались. Я был доволен. Эпичный вход обеспечен.

Ворота форта с грохотом распахнулись. Моя армия — сливки Драконьей Стражи плюс гарнизон форта — выкатилась на равнину перед Мероу. Стали в боевые порядки. Щиты сомкнулись. Копья опустились. Я на коне впереди, чувствуя себя этаким Леонидом, если бы Леонид думал не о Фермопилах, а о кошачьей невесте и упаковке трофея. Готов был дать сигнал к атаке. Глаза искали вдалеке вражеский строй. Сердце колотилось в такт копыт моего коня. Сейчас начнется кровавая жатва! Сейчас я…

…увидел армию барона Отто.

Она стояла лагерем.

Лагерем, Карл!

Не в боевом порядке. Не с копьями наперевес. Не с криками «Ура!» или хотя бы «Булочки!». Они… разбили палатки. Дымили костры. Кто-то чистил коней. Кто-то варил кашу. Один дядька даже… вышивал крестиком на бревнышке! Серьезно! У входа в самую большую палатку развевался флаг барона — черный кракен на синем поле. И всё. Никакого намерения атаковать или хотя бы обороняться. Полный фэн-шуй и релакс на лоне природы у границ враждебного княжества.

Я остолбенел. Моя эффектная поза на коне застыла в нелепом полувыпаде. Моя драконья ярость схлопнулась, как проколотый шарик. Мои воины переглядывались в явном недоумении. Слышалось сдавленное хихиканье сэра Годфрика.

ЧТО ЗА ХУЙНЯ⁈ — заорал я мысленно. — Где моя эпичная битва⁈ Где кровавая баня⁈ Где хренов подарок для Лиры⁈ Они что, приехали на пикник⁈

И тут из вражеского лагеря выехал одинокий всадник. Со скоростью неспешной прогулки. И держал он в руке не меч, а… белый флаг. Кусок простыни на палке. Он подъехал на расстояние окрика, остановился и, приложив руку ко рту рупором, гаркнул голосом, в котором явно слышались нотки скуки и легкой досады:

— Эй, в Драконхейме! Его Сиятельство Барон Отто фон Кракенфельд, Владыка Морских Пучин (ну, в мечтах), приветствует Его Светлость Князя Артура фон Драконхейма! Сиятельство приносит свои глубочайшие извинения за возможное… эээ… недоразумение с расположением нашего скромного воинства у ваших границ! Сиятельство вовсе не планирует никаких враждебных действий! Напротив! Он приглашает Вашу Светлость в свой шатер для… переговоров! О капитуляции! И условиях нашего вассалитета! Вам удобно сейчас? Или часика через два? У нас как раз похлебка поспевает!

Тишина воцарилась такая, что слышно было, как где-то вдалеке чирикала птичка. Мои рыцари смотрели то на меня, то на гонца с белым флагом, то на лагерь мирно варящих похлебку врагов. Сэр Годфрик прошептал своему соседу:

— Капитуляция? Без боя? Бля… а я так настроился… И похлебка у них, видать, ничего…

Я сидел в седле, ощущая, как мои грандиозные планы, моя ярость, моя необходимость отмыть позор в крови — все это превращается в один большой, жирный, ироничный КУКУХУЙ. Барон Отто, вместо того чтобы героически погибнуть и стать подарком для кошачьей принцессы, предлагал… сдаться. Мирно. За похлебку. Это был не просто удар ниже пояса. Это был удар ниже пояса тухлой селедкой.

— Капитуляция? — выдавил я наконец, глядя на гонца так, будто хотел испепелить его взглядом. И, судя по тому, как он попятился, моя драконья магия слегка шевельнулась, и от кончика его белого флага пошел дымок. — Вассалитет⁈ БЕЗ БОЯ⁈ ДА ВЫ СОВСЕМ ОХРЕНЕЛИ⁈

Гонец испуганно помахал дымящимся флагом:

— Ваша Светлость! Сиятельство считает, что кровопролитие — это варварство! И… эээ… он получил новые сведения! Весьма отрезвляющие! Так что он готов признать ваше главенство! Сразу! Без лишних телодвижений! Ну, кроме подписания бумаг и, возможно, ритуала вассальной клятвы! Без поцелуя ноги, конечно, если вы против, но с коленопреклонением! И похлебка — наша фирменная, с трюфелями! — Он умолк, видя, как мое лицо перекашивается от ярости и дикого непонимания.

Я обвел взглядом свое войско. Сотни глаз смотрели на меня с вопросом: «Ну чо, князь? Резать будем или хлебать?» Эпичный момент для героического рывка испарился. Осталась… бюрократия и похлебка. И кошкодева Лира останется без подарка. Пиздец.

— Переговоры… — проскрипел я, чувствуя, как моя мечта о кровавой славе и эффектном жесте утекает сквозь пальцы. — Ладно. Пусть ваш «Сиятельство» готовит пергамент и чернила. И… похлебку побольше. И скажи ему… — я сделал паузу, стараясь вложить в голос всю накопившуюся досаду и обещание будущих проблем, — … что если это ловушка, я лично использую его клиновидную бородку как зубочистку после того, как оторву ему голову. Даже если она теперь моему вассалу не положена в качестве подарка невесте! Понял?

Гонец кивнул так часто, что чуть не слетел с седла, и помчался обратно в лагерь, дымящийся флаг развиваясь за ним, как знамя моей украденной эпичности.

Я тяжело вздохнул и повернулся к своей армии, которая уже начала потихоньку расслабляться и поглядывать в сторону вражеских костров с явным гастрономическим интересом.

— Расслабиться! — скомандовал я без особого энтузиазма. — Но не расслабляться! Безоружными к ним не ходить! И… — добавил я, глядя на сэра Годфрика, который уже облизывался, — … за булочками следите! Мало ли что у них в этой похлебке! Это ж барон-то… с комплексом.

Вот так. Вместо славной битвы — сраные переговоры о вассалитете. И никакого подарка для Лиры. Ох, тетка Марицель точно оценит мой дипломатический триумф. Особенно с дымящимся флагом и угрозами насчет бородки. Главное — не спалить шатер во время подписания бумаг. А то опять подарок не выйдет.

Лагерь барона Отто пах не порохом и боевым духом, а дымком костров, тушеной дичью с трюфелями (черт бы побрал этого гонца, я теперь знал, что они там есть!) и… лошадиным навозом. Мои двадцать «орлов» встали стеной позади меня, сверкая латами и явно разочарованные отсутствием резни. Я же, в сопровождении сэра Годфрика (для представительности и, возможно, на случай, если потребуется спеть) и троих моих самых угрюмых и молчаливых элитных стражников (чтобы Отто не забывал, кто тут главный дракон), направился к центральной палатке. Шаги гулко отдавались по утоптанной земле. Вокруг солдаты Отто косились на нас с любопытством, но без враждебности. Один даже попытался неуклюже отдать честь, уронив ложку в котелок.

И вот, из развевающихся полотнищ палатки, словно черт из табакерки, вынырнул сам Барон Отто фон Кракенфельд.

Я ожидал увидеть гнома с комплексом величия. Передо мной же стоял… ну, человек. Невысокий, да. Но плотный, крепко сбитый. Его знаменитая клиновидная бородка действительно торчала вперед, как таран. Но не это бросилось в глаза. Бросился взгляд. Неглупый, быстрый, оценивающий. И одет он был не в латы, а в дорогой, но практичный камзол, больше подходящий для охоты или аудиенции, чем для поля боя. Он важно выпрямился, расправил плечи (пытаясь визуально прибавить сантиметров пять) и широко улыбнулся, демонстрируя не самые белые зубы.

— Ваша Светлость! — его голос был густым, бархатистым, как хороший портвейн. Он сделал низкий, театральный поклон, чуть ли не касаясь бородкой земли. — Какая честь! Какая неожиданная и приятная честь видеть Вас в моем… скромном военном лагере! Прошу прощения за столь непарадный прием, но мы, знаете ли, не ожидали столь… оперативного визита с Вашей стороны. Генрих! — он обернулся к щуплому оруженосцу, — Вина Его Светлости! Самого старого, из подвалов Кракенфельда! И для рыцарей князя!

Сэр Годфрик одобрительно крякнул. Я кивнул с максимально княжеским видом, стараясь не смотреть на его бородку — мне вдруг дико захотелось узнать, колется ли она на самом деле.

— Представь нас, Годфрик, — процедил я, не сводя глаз с Отто.

Сэр Годфрик выкашлялся, выпрямился во весь свой немалый рост (отчего его латы весело брякнули) и бухнул как из пушки:

— Его Несравненное Светлейшество, Князь Артур фон Драконхейм, Лорд Западных Марков, Хранитель Железных Рудников, Покровитель Семи Рек, Потомок Драконов и… эээ… Папа Разврата и Гроза Королей! — последнее он добавил шепотом, но в тишине лагеря это прозвучало как удар гонга.

Отто лишь чуть приподнял бровь, но его улыбка стала еще шире.

— О, титулы! Какие титулы! — воскликнул он с искренним, казалось, восторгом. — Потомок Драконов! Это же… это же просто дух захватывает! Прошу, Ваша Светлость, сюда! В мою скромную обитель! Ваши рыцари — тоже прошу, прошу! Места хватит всем! Генрих, пододвиньте бочку для рыцарей Его Светлости! И налейте им! Не мелочитесь!

Он жестом, полным показного гостеприимства, пригласил нас внутрь. Палатка оказалась просторной. Ковры, походный стол, карты, пара сундуков. И запах — старых книг, кожи и все тех же трюфелей. Мы уселись: я на единственное кресло (явно припасенное для меня), Отто напротив на складном стуле, мои рыцари и Годфрик — на бочках и сундуках по периметру. Генрих разлил вино — густое, темное, пахнущее дубом и ягодами. Отто поднял свой кубок.

— За Ваше здоровье, Ваша Светлость! И за новую страницу в истории наших земель!

Мы чокнулись. Вино было действительно отменным. Отто отхлебнул, поставил кубок и сложил руки на столе, его бородка нацелилась на меня как стрела.

— Ваша Светлость, — начал он, и в его голосе появились нотки искреннего (или мастерски сыгранного) восхищения. — Я должен признаться. Я следил за Вашими действиями. После… эээ… некоторых событий в Вашем замке, — он тактично опустил «ванный инцидент», — многие ожидали краха. Распада. Но Вы! Вы — гений! Финансы в порядок привели! Армию подтянули! Идеи! Какие идеи! Этот Ваш… «День Роксаны»! Гениально! Освежает кровь, поднимает боевой дух! Наше королевство задыхается в тисках устаревших догм и лицемерной морали! А Вы — как глоток свежего ветра! Как дракон, прорывающийся сквозь толщу вековой плесени!

Он говорил страстно, жестикулируя. Мои рыцари переглядывались. Годфрик согласно кивал, попивая вино.

— А уж эта… Элиана фон Штормгард! — Отто яростно махнул рукой, будто отгоняя муху. — Ледяная карга! Воительница? Ха! Мужик в юбке! С комплексом богини! Ей бы косу да серп, а не меч! Она Вас не оценила? Ее потеря! Глупая баба! А Вы… — он привстал, опершись руками о стол, и его глаза загорелись фанатичным огнем, — … Вы — идеал современного правителя! Прагматичный! С чувством юмора! Не боитесь бросить вызов условностям! Я понял: будущее — за Вами! За Драконьей Кровью! За… за Роксаной! — Он чуть не сбился, но быстро восстановился.

Я сидел, слегка ошеломленный этим потоком лести. Это было… слишком. Слишком сладко. Слишком громко. Как будто он репетировал эту речь перед зеркалом. Или его кто-то научил. Моя драконья интуиция (или просто цинизм попаданца) тихо шептала: «Подвох».

— Вы льстите, барон, — сухо заметил я, отхлебывая вина.

— Ни капли! Искреннее восхищение! — парировал Отто. — И доказательством тому служит вот это! — Он ловким движением достал из-под стола свернутый в трубку пергамент с тяжелой печатью. Развернул его с театральным шуршанием и положил передо мной. — Официальный акт о моем безоговорочном вассалитете Вам, Ваша Светлость, и Дому фон Драконхейм! Мои земли, мой титул, мое воинство — отныне к Вашим услугам! Знамя Кракенфельда будет реять рядом с Драконьим! Мы прибудем по первому Вашему зову, куда угодно и когда угодно! Просто поставьте Вашу подпись и печать… и примите мою клятву!

Он смотрел на меня с таким ожиданием, как щенок на хозяина с куском мяса. Пергамент выглядел внушительно. Текст был написан четким почерком, условия стандартные для вассальной присяги: обязательство верности, военная помощь, выплата дани. Печать Отто — черный кракен — уже красовалась внизу. Оставалось только мое согласие.

Перо было тяжелым, как грех. Я уже почти поставил его к пергаменту, мысленно проклиная судьбу, лишившую меня эффектного подарка для Лиры в виде бароньей башки… как вдруг мир взорвался.

Снаружи — не лязг стали о сталь, а дикий, нечеловеческий ВОПЛЬ. Потом — грохот опрокидываемых котлов, треск ломающихся копий (или скамеек?) и… мяуканье. Не одно. Не два. А словно сотни разъяренных, перепуганных или просто очень громких кошек загнали в один мешок и начали его пинать. Хор кошачьих голосов, сливающийся в леденящий душу диссонанс.

— МЯЯЯУУУ! МРРРРААААА! КХХХСССС! ШШШШИИИ!

Я замер, перо застыло в миллиметре от пергамента. Отто вскочил, лицо побелело, клиновидная бородка задрожала. Мои рыцари схватились за рукояти мечей, Годфрик чуть не уронил кубок.

Дверь палатки распахнулась с такой силой, что полотнища задрожали. Ворвался мой перекошенный от ужаса стражник, который стоял снаружи.

— В-Ваша Светлость! — захлебнулся он. — Кошковоины! Они… они ЗДЕСЬ! Сейчас! Тут!

Прежде чем я успел осмыслить «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС», в проеме возникла фигура. И все поняли, почему стражник был так напуган.

Лира фон Китилэнд.

Тетка Марицель не врала. «Энергична» — это было мягко сказано. Она стояла там, словно розовый смерч, только что пронесшийся через лагерь. Розовые, чуть растрепанные ветром волосы, обрамляли лицо с острыми, милыми скулами и большими, миндалевидными глазами — сейчас они горели холодным аметистовым огнем. Над волосами — два нежных, пушистых розовых уха, настороженно подрагивающих. Из-под короткого, практичного, но явно дорогого плаща цвета спелой сливы вился игривый розовый хвостик с белым кончиком, который нервно бил по воздуху, как хлыст. Она была невысокой, стройной, но в ее позе, в каждом мускуле чувствовалась пружинистая, хищная сила. И от нее… пахло. Не кровью или порохом. Пахло теплым парным молоком и чем-то диким, степным.

— Как⁈ — пронеслось у меня в голове. — Замок — полдня скачки! Она только письмо получила! Как она…?

Мои мысли прервались. Лира не стала стоять в дверях. Она вошла. Не просто вошла — она вплыла в палатку с грацией императрицы, которой принадлежит все, на что падает ее взгляд. Ее аметистовые глаза метнули молниеносную оценку: я за столом, Отто напротив, документ, перо в моей руке.

И тут она действовала.

Быстро. Невероятно быстро. Один миг — она у входа. Следующий — она уже сзади меня. Ее руки обвили мою шею и грудь сзади в объятии, которое было одновременно страстным и властным. Ее щека прижалась к моей, кожа удивительно мягкая и теплая. Пахло молоком еще сильнее.

— Мой будущий супруг, — ее голос был низким, бархатистым, как мурлыканье, но с ледяной сталью внутри. Она говорила прямо мне в ухо, губы почти касались мочки. — Уже заключает союзы… без меня?

Я сидел, превратившись в соляной столб. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Тепло ее тела, запах молока, нежные волосы, щекочущие шею… и абсолютная, хищная опасность, исходившая от нее. Я был в ахуе. Полном, абсолютном, космическом ахуе.

Но это было еще не все.

Правая рука Лиры, обнимавшая меня спереди, скользнула вниз. Легко, как будто так и было задумано. Минуя пояс, она юркнула ПРЯМО КО МНЕ В ШТАНЫ. Теплые, цепкие пальцы нашли то, что искали, и… мягко обхватили мои яйца.

Я ахнул. Не от боли. От шока. Ее ладонь была теплой, движения — почти нежными, но в них была абсолютная уверенность и… предупреждение. Она просто держала их. Играючи перебирала пальцами. Как мячики. Как свою собственность.

— Ммм… — она тихонько мурлыкнула мне в ухо, и от этого звука по спине пробежали мурашки. — Не волнуйся, любимый. Я просто… проверяю твою лояльность. И твои… активы.

А ее взгляд? Ее взгляд был прикован к Отто. И в этих огромных, красивых аметистовых глазах не было ни капли тепла. Только лед. И обещание медленной, мучительной смерти. Она не говорила ни слова. Ее взгляд кричал: «Посмотри на него. Это МОЙ. Тронь. Попробуй обмануть. И я вырву твои кишки когтями и поиграюсь с ними, прежде чем ты умрешь».

Отто замер. Весь его пафос, его бархатный голос, его важная бородка — все испарилось. Он сидел, вжавшись в спинку стула, глаза вылезли на лоб, скулы побледнели под легкой щетиной. Он смотрел на руку Лиры, скрытую у меня в штанах, потом на ее лицо, и по его лицу было видно — он ВСЕ понял. И ему было до жути страшно. Его собственная рука дрожала, когда он попытался отодвинуть кубок.

Сэр Годфрик, напротив, смотрел на Лиру с открытым восхищением. Его глаза блестели.

— Ох, кошечка… — прошептал он с благоговейным придыханием, забыв про вино. — Какая… энергичная…

Я же сидел. Тепло Лиры сзади. Ее рука, играющая с моим достоинством спереди. Запах молока в носу. Ледяной взгляд моей «невесты», пригвождающий барона к месту. И полная, абсолютная невозможность пошевелиться или что-либо сказать. Мой разум лихорадочно пытался найти выход:

Вариант А: Рывнуться. Риск: остаться без яиц.

Вариант Б: Заорать. Риск: спровоцировать кошкодевицу.

Вариант В: Обосраться. Риск: уронить авторитет перед новой женой и вассалом.

Выбор был невелик. Я выбрал Вариант Г: Сидеть и охуевать. Проклятие неловких моментов накрыло меня с головой, но на этот раз… с розовыми ушками и теплой лапкой в штанах. И черт возьми, от ее прикосновений и этого мурлыканья в ухо у меня начало вставать. Что, учитывая ситуацию и присутствие Отто, было верхом сюрреализма.

Лира почувствовала это. Ее пальцы слегка сжались, вызывая волну странного удовольствия и дикого ужаса одновременно. Она тихо хихикнула, ее дыхание стало горячим у меня на шее.

— Ох, какой ты скорый, мой князь, — прошептала она так, что слышал только я. — Но деловые вопросы… сначала деловые вопросы. — Она подняла голос, обращаясь к Отто, но не отводя от него своего хищного взгляда. — Так что там у Вас, барончик? Какой бумажкой ты пытаешься моего дракончика обвести вокруг пальца? Покажи-ка тетке Лире.

Ее рука внутри моих штанов слегка пошевелилась, напоминая, кто тут главный в переговорах. И кто держит ключ к моей… лояльности. Я сидел, боясь дышать, и молился, чтобы моя драконья магия не решила проявить себя именно сейчас и именно в паху. Это был бы эпик-фейл космического масштаба.

Большой пальчик Лиры, теплый и удивительно ловкий, продолжал свое дерзкое исследование под тканью моих штанов. Интенсивно, нагло, с кошачьей точностью, он скользил по самой чувствительной точке, заставляя меня стиснуть зубы и впиться пальцами в ручки кресла. Весь мир сузился до этого невероятного прикосновения, запаха парного молока и ее хищного взгляда, пригвождавшего бедного Отто к месту. Барон лихорадочно показывал ей пергамент, тыча пальцем в пункты, голос его дрожал:

— В-вот здесь, светлейшая Дева Лира… обязательства вассальные… военная помощь… а тут… исключительная верность Дому фон Драконхейм… ни капли лукавства! Чистейшая правда! Как слеза младенца!

Лира слушала рассеянно, ее аметистовые глаза скользили по строчкам, но я чувствовал — она читала не текст, а самого Отто. Его страх, его пот, его мелкую дрожь. И ей это нравилось. Внезапно она вытащила руку.

Я аж вздохнул с облегчением, мгновенно расслабившись. Глупец. Расслабившийся дракон — легкая добыча.

В следующее мгновение она резко развернулась и плюхнулась ко мне на колени. Не села — воссела. Ее упругая, невероятно соблазнительная попка в тонких, обтягивающих штанах (ткань? кожа? неважно!) приземлилась прямиком на моего вставшего, как монолит, «товарища». И начала ездить. Не просто сидеть. А именно ездить. Медленно, чувственно, с кошачьей грацией, покачивая бедрами, создавая невыносимое трение сквозь слои ткани. Я аж закатил глаза, стиснув зубы так, что челюсти затрещали. Она продолжала читать договор, ее хвостик с белым кончиком весело извивался, щекоча мне шею и лицо, то забираясь за воротник, то легонько шлепая по щеке.

«Так продолжаться не могло!» — проревело что-то драконье внутри меня. Я — Князь! Потомок Драконов! Папа Разврата и Гроза Королей! Меня не будут дразнить в шатре перед вассалом!

Левой рукой я резко и властно обхватил ее талию, прижал к себе так, чтобы каждый в палатке видел — она моя. Под моим контролем. Правая рука вырвала пергамент из дрожащих пальцев Отто. Резкий жест. Уверенный.

— Позволь, моя хорошая, — мой голос прозвучал на удивление низко и спокойно, хотя внутри все горело от ее движений на коленях.

Лира резко повернула ко мне голову, розовые ушки настороженно подрагивали. В ее огромных глазах — чистое удивление. Удивление? Секунду назад она меня лапала и ездила на мне, как на скаковом коне! Я приблизил лицо, намереваясь бросить властный взгляд на документ… но траектория была нарушена. Вместо этого мои губы громко, демонстративно чмокнули ее в самую щечку. Звук был влажным и отчетливым в гробовой тишине палатки.

— Мррр?.. — вырвалось у Лиры, ее щеки мгновенно залил яркий румянец, контрастируя с розовыми волосами. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными непонимания и… чего-то еще. Искры? «Мой господин?» — прошептала она, и в ее голосе не было прежней ледяной стали, только растерянность и внезапная мягкость.

Я воспользовался паузой, удерживая ее взгляд, чувствуя, как ее тело на мгновение замерло на моих коленях.

— Смотри, моя хорошая, — я ткнул пальцем в документ, который держал перед ее носом. — Барон Отто фон Кракенфельд предлагает вассалитет. Его земли. Его войско. Его верность. — Я сделал театральную паузу, глядя поверх ее головы на самого Отто, который сидел, бледный как смерть, и сглотнул так громко, что было слышно в соседнем лагере. — Его голова, — подчеркнул я, — должна была стать твоим подарком на нашу свадьбу. Но… планы меняются. — Я снова посмотрел в ее поразительные глаза. — Так что теперь… его жизнь — в твоих руках. А его земли… — я позволил себе хищную ухмылку, — … станут твоими. Как только ты поклянешься мне в верности у алтаря. Что скажешь, моя будущая Княгиня?

Эффект был ошеломляющим. У Лиры буквально расширились зрачки. Стали огромными, темными, поглощающими весь свет в палатке. Как у кошки, увидевшей гору лакомств. Розовые ушки выпрямились и натянулись, как локаторы. Ее розовый хвост замер на мгновение, а затем завилял с такой бешеной скоростью, что засвистел в воздухе.

— М-мои… земли? — прошептала она, голос сорвался на высокую, почти детскую нотку. В ее взгляде читался восторг, граничащий с безумием. Логично. Она же кошколюд. Территория. Добыча. Владения. Это для нее — высший кайф.

Я уже мысленно готовился к тому, что она возьмет меня прямо тут, на этом походном столе, сметя кубки и чернильницы. Отто, судя по его виду, думал то же самое и готовился к обмороку или бегству. Но Лира выбрала другой путь.

Она издала звук, средний между мурлыканьем и рычанием удовольствия, и впилась в меня. Не просто поцеловала. Она напала на мои губы. Ее рот был горячим, сладким (пахло молоком и чем-то ягодным), а ее язык… Боги хаоса, ее язык! Он не просил разрешения. Он ворвался. Нагло, властно, игриво и невероятно умело. Он обвил мой, исследовал каждый уголок, играл, дразнил, требовал ответа. Такая страсть, такая дикая, необузданная энергия — такого я не испытывал даже в самых смелых фантазиях прошлой жизни. Возможно, это была ее кошачья сущность — моментальная реакция, отсутствие тормозов, чистое, животное наслаждение моментом.

Я ответил ей. Драконья кровь вскипела. Я забыл про Отто, про рыцарей, про Годфрика, который аж присвистнул от восхищения. Моя рука на ее талии сжалась сильнее, другая запуталась в ее розовых волосах, откидывая голову назад, чтобы углубить поцелуй. Мы были как два шторма, столкнувшиеся в центре этой проклятой палатки. Воздух вокруг казался наэлектризованным.

Отто тихо ахнул и закрыл лицо руками, но сквозь пальцы продолжал наблюдать. Годфрик вытер лоб платком и с благоговением прошептал:

— Вот это подарочек тетка прислала… Ох и кошечка… Энергичная, мать ее…

Поцелуй длился вечность и мгновение одновременно. Когда Лира наконец оторвалась, ее губы были влажными, пухлыми, глаза сияли как аметисты в огне. Она тяжело дышала, ее грудь вздымалась, прижимаясь ко мне. На моей шее остались следы от ее ногтей — легкие, но ощутимые.

— Мой господин… — ее голос был хриплым, мурлыкающим. Она провела языком по моей нижней губе, заставляя меня содрогнуться. — Ты… умеешь договариваться. И… обещать. — Она бросила взгляд на Отто, полный внезапного снисхождения. — Живи, барончик. Ради моих будущих земель. Но запомни… — ее голос стал ледяным, а когти показались из ножен на долю секунды, — … твое сердце бьется только пока он этого хочет. И покая́этого хочу. Понял?

Отто кивнул так быстро, что его клиновидная бородка превратилась в размытое пятно.

— П-понял! Клянусь! Жить! Служить! Земли Девы Лиры беречь как зеницу ока!

Лира довольно мурлыкнула и снова прижалась ко мне, уже без прежней агрессии, а с каким-то удивительно довольным выражением кошки, получившей кувшин сливок. Ее хвост обвил мою руку, как браслет. Я сидел, все еще ошеломленный, с пульсирующим в такт ее мурлыканью «товарищем», с ее теплом на коленях и с мыслью, что только что отдал барона в рабство своей кошачьей невесте, избежав при этом немедленного секса в шатре. Победа? Или просто отсрочка? Судя по тому, как Лира прикусила мою мочку уха, шепнув «Мы продолжим позже, мой дракон…», — отсрочка была очень и очень короткой. А Годфрику пора было менять доспехи — от восхищения он, кажется, слегка описался.

После подписания документа, я вышел со своей свитой из шатра. Лира не захотела покидать мои объятия. Пришлось нести ее на руках.

Лучи полуденного солнца ударили в лицо, как молот по наковальне. Я зажмурился, ослепленный после полумрака шатра. Лира в моих руках лишь громче заурчала, вжавшись розовой головой мне в грудь, как котенок в теплый бок матери. Ее хвост обвил мою руку мерной, гипнотизирующей волной.

— Легче, драгоценная, — прошептал я, пытаясь привыкнуть к свету и ее неожиданной тяжести (стройная — не значит невесомая!). — Солнце…

Но когда пелена перед глазами рассеялась, я… обомлел.

Равнина перед фортом Мероу больше не была просто местом возможной битвы. Она превратилась в море. Море из пяти тысяч кошколюдов.

Они стояли в идеальном, грозном строю. Невысокие, гибкие, смертельно опасные. Легкие ламинарные доспехи из темного металла ловили солнечные блики. В руках — изогнутые, смертоносные хопеши, напоминающие когти гигантского хищника. Розовые, рыжие, черные, серебристые уши настороженно торчали из-под шлемов. Хвосты замерли, как плети, готовые к удару. Глаза — тысячи пар кошачьих глаз — были устремлены на меня. На нас.

И вот, без команды, без крика — они заурчали.

Не мурлыканье. Нет. Это был РЁВ. Глубокий, грудной, вибрирующий гул, исходивший от пяти тысяч глоток одновременно. Звук, от которого задрожала земля. Полотнища шатров Отто захлопали, как паруса в шторм. Камни на стенах форта Мероу, казалось, заскрипели. Воздух сгустился, наполнившись этой первобытной, звериной мощью.

— Святые угодники с булочками… — прошептал кто-то из моих рыцарей сзади.

И прежде чем я успел осознать масштаб происходящего, все пять тысяч кошколюдов, как один, опустились на колено. Хопеши с глухим лязгом воткнулись в землю перед ними. Склонили головы. Рев сменился низким, почтительным гулом — тем же утробным урчанием, но теперь в нем читалось признание. Повиновение.

За их стройными рядами мелькнули сверкающие латы моих драконьих стражников — они тоже пали ниц. И где-то вдалеке, у шатров Отто, засуетились его люди, спешно повторяя жест вассалов. Равнина покорилась. Мне.

Какая-то первобытная, драконья гордость ударила в голову, горячая и пьянящая. Сильнее вина тетки. Сильнее поцелуя Лиры. Я стоял, держа на руках свою невероятно красивую, мурлыкающую кошачью невесту, а передо мной склонялась армия легендарных воинов. От ее рева стыла кровь в жилах врагов, а мне он дарил непостижимый кайф. Кайф власти. Кайф признания. Кайф от осознания: «Сука, да я пиздатый! И это ВСЁ — мое!»

Лира приподняла голову, ее аметистовые глаза сияли гордостью за меня. Она потянулась и лизнула меня по подбородку — быстро, по-кошачьи нежно.

— Твой, мой дракон, — прошептала она, и в ее голосе звучало удовлетворение хищницы, нашедшей самого сильного самца. — Все. Твое.

Кошкодевочка… — пронеслось в голове с немым восторгом. Прям вааах! Не верилось, что эта огненная, страстная, смертельно опасная и невероятно притягательная красавица ласкается у меня на руках, как ручной котенок. Пофиг, что мышцы уже ныли от ее веса. Я был готов нести ее до самого Драконхейма, если потребуется. Пусть весь мир видит — вот он, Князь, и его добыча… нет, его Княгиня.

Именно в этот момент эпической славы и легкого мышечного напряжения к нам подкрался сэр Годфрик. Его латы блестели, щеки пылали, а в глазах горел огонь не героический, а… весьма личный. Он осторожно кашлянул, наклонился ко мне, стараясь не смотреть прямо на мурлыкающую Лиру (что было сложно), и прошептал на ухо, пахнущее пивом и надеждой:

— Господин… коли уж кошколюды теперь наши верные союзнички… то… — он смущенно крякнул, — … а можно и мне… жену… ну… из их… поискать? Тепленькую такую… ушастую… Хранительницу Очага, так сказать? А?

Я посмотрел на его честное, слегка потное лицо, на мурлыкающую Лиру в моих руках, на море склоненных кошачьих голов на равнине… и рассмеялся. Громко, искренне, от всей драконьей души.

— Годфрик, старина, — сказал я, сияя, — конечно! Ищи! Выбирай! Только смотри, чтобы когти у твоей «Хранительницы Очага» были подстрижены! А то булочки печь будет — ненароком тесто порвет!

Годфрик аж подпрыгнул от восторга. Он отдал мне самый вычурный, дрожащий от нетерпения поклон, который только можно представить.

— Благодарю, Ваша Светлость! О, благодарю! Вы — истинный благодетель! — выпалил он и, пятясь, отошел на пару шагов.

Потом резко развернулся к рядам кошколюдов, сжал огромные кулаки и, забыв про всю рыцарскую сдержанность, прошипел так, что услышали даже самые дальние уши:

— ДА СУКА!

Его вопль эхом прокатился по потрясенной равнине. Несколько ближайших кошколюдов настороженно подняли уши. Лира фыркнула мне на грудь, ее плечи затряслись от беззвучного смеха. А я просто стоял, держа свою кошачью судьбу на руках, и чувствовал, как от всей этой божественной, абсурдной, пиздатой красоты у меня начинает болеть лицо от улыбки.

Домой, — подумал я, глядя на дорогу к замку. — Пора домой. С добычей. С армией. С вассалом. И с Годфриком, у которого теперь есть Мечта. Главное, чтобы по дороге моя «драгоценная» не решила, что нести ее — это слишком скучно, и не потребовала… продолжить. Ее довольное мурлыканье и легкое движение бедрами намекали, что шансы на спокойную дорогу крайне малы. Но черт возьми, я был готов и к этому. Я же Князь!

Карета княжеская — роскошный монстр на рессорах, обитый бархатом цвета драконьей крови, — дрожала. Но не от ухабов дороги (дорога была сносной). Она дрожала от нее.

Лира фон Китилэнд, моя розовоухая, розовохвостая гроза и мечта, была как живой вихрь на бархатных подушках напротив. Нет, не напротив — она практически на мне. Казалось, сама концепция личного пространства была для нее оскорбительной глупостью.

Она ласкалась. Это слово было слишком нежным. Она исследовала, покоряла, отмечала свою территорию. Ее движения были гибкими, как у змеи, и стремительными, как у кошки, играющей с мышью. Которая — я.

Ее руки: Одна запуталась в моих волосах у затылка, пальцы массировали кожу, то нежно, то с внезапной цепкостью, заставляя меня вскидывать голову. Другая скользила по моей груди, расстегивая пуговицы камзола с кошачьей ловкостью, ее теплые ладони и чуть шершавые подушечки пальцев оставляли на коже огненные дорожки.

Ее ноги: Они то обвивали мою талию, прижимая меня к спинке сиденья, то скользили вниз, коленом нагло упираясь в мое бедро, бедрами зажимая мои ноги так, что я не мог пошевелиться. Ощущение невероятной силы в этой хрупкой на вид фигуре сводило с ума.

Ее тело: Она тряслась. Не от страха. От чистейшего, животного, нарастающего удовольствия и напряжения. Каждое прикосновение, каждый мой вдох, каждая ее собственная мысль заставляли мелкую дрожь пробегать по ней — от кончиков ушей до самого кончика хвоста. И она использовала это. Она тёрлась о меня. Грудью — упругой, скрытой лишь тонкой тканью ее странного иноземного наряда — о мою грудь и плечо. Попой — упругой, идеальной формы, затянутой в те же облегающие штаны (кожа? что-то эластичное?) — о мои бедра и живот, создавая невыносимое трение даже сквозь слои моей одежды. Каждое движение бедер было выверенным ударом по моему самоконтролю.

Ее лицо: Оно было в сантиметрах от моего. Глаза-аметисты горели, зрачки расширены до черных бездн, отражая мое растерянное лицо. Губы — влажные, пухлые, чуть приоткрытые — то приближались к моим, обещая ад, то отстранялись с хитрой улыбкой. От нее пахло теплым молоком, дикими травами и чем-то электрическим, животным.

— Нельзя… — прошептала она вдруг, ее голос был хриплым, прерывистым от собственного мурлыканья, которое гудело у меня в ушах, как мощный мотор. Она прикусила мою нижнюю губу, не больно, но властно. — Еще нельзя… Мы же… не женаты… Уууу… — Этот стон, полный муки и желания, вырвался из глубины ее горла и ударил мне прямо в солнечное сплетение.

— Лира… — попытался я протестовать, голос сорвался.

— Скорее бы… — она прошептала в уголок моих губ, ее язык обжег кожу. — Хочется… Господин… Очень хочется… — И снова движение бедер, еще более наглое, еще более соблазнительное. Ее хвост, как отдельное существо, обвил мое запястье и сжимал его ритмично, в такт ее мурлыканью.

Она была смертельно сексуальна. Не красотой статуи, а дикой, необузданной жизнью, сконцентрированной в этом гибком, сильном, дрожащем от желания теле. В каждом вздрагивании ушек, в каждом изгибе спины, в каждом глубоком вдохе, когда ее грудь прижималась ко мне, в каждом хищном блеске глаз — было обещание невероятного, животного блаженства, смешанного с опасностью. Она была пламенем, и я горел.

Карета подпрыгнула на кочке. Лира вскрикнула — не от испуга, а от неожиданного толчка, который прижал ее ко мне еще сильнее. Она замерла на мгновение, ее дыхание учащенно билось о мою шею. Потом она медленно, очень медленно отодвинулась, лишь на сантиметр, но этого хватило, чтобы немного остудить пыл. Ее глаза, все еще темные, смотрели на меня уже с другим выражением — с гордостью, с глубоким, почти торжественным удовлетворением.

— Мой дракон… — ее голос снова обрел бархатистую глубину, хотя мурлыканье все еще вибрировало в ее груди. Она положила ладонь мне на щеку, ее взгляд стал далеким, пронзительным. — Ты чувствуешь? Чувствуешь их? — Она слегка кивнула в сторону, будто указывая на невидимых кошколюдов, скачущих в охране вокруг кареты. — Они дома. Наконец-то. По праву.

Я смотрел на нее, все еще пытаясь отдышаться, поймать нить мысли.

— Дома? — переспросил я.

— Да, — ее глаза засияли. — Они — кошколюды Эрмхаусба. Мы всегда были верными подданными Драконов. Слугами, защитниками, хранителями их тайн… и их очагов. — Она провела пальцем по моей губе. — Но столетия… забвения… разобщенности… Нас загнали в Китилэнд, на самый край света. Заставили служить чужим королям. Но наша кровь помнила. Помнила вас. Драконью Кровь. — В ее голосе зазвучала неподдельная страсть, древняя, как скалы. — И теперь… я испытываю невероятное… — она искала слово, — … блаженство. От одной мысли. От знания.

Она наклонилась совсем близко, ее дыхание снова смешалось с моим, но теперь в нем не было только желания — было благоговение.

— Что мне посчастливилось стать Первой Мурлыкой. Которая станет… женой Дракона. — Она произнесла это тихо, но с такой силой, что слова, казалось, отпечатались в воздухе. — Это честь. Не только для меня. Это честь для всего моего рода. Для всего Китилэнда. — Ее взгляд стал стальным, властным. — И неважно, что Китилэнд сейчас под короной Аскарона. Отныне он — твой. Его люди, его земли, его сила. Мы вернулись к своему истинному господину. К Дракону.

Она замолчала, глядя на меня, ожидая. Ее рука все еще лежала на моей щеке, хвост все так же ритмично сжимал запястье. В карете снова зазвучало ее громкое, довольное мурлыканье, смешиваясь со стуком колес и рокотом скачущей за окнами кошачьей гвардии. Возвращение домой только начиналось. И дом этот был гораздо больше, чем замок фон Драконхейм. Он был размером с мечту целого народа — мечту, которая теперь ласкалась у меня на коленях и смотрела на меня глазами, полными огня, преданности и обещания адской, божественной свадьбы.

Карета, наконец, вкатила в ухоженный двор моего загородного поместья «Гнездо Дракона» — не в шумный Рейзурб, а сюда, где можно было хоть немного перевести дух перед грядущим свадебным ураганом. Лира, как только колеса остановились, мгновенно выпрямилась, смахнула невидимую пылинку с плеча и приняла вид ледяной, неприступной принцессы. Лишь легкий подрагивающий кончик хвоста и довольное мурлыканье, которое она не могла полностью подавить, выдавали ее истинные чувства.

Я вышел первым, ощущая на себе десятки взглядов. Двор был полон: слуги, стража, местные крестьяне, прибежавшие поглазеть на «драконью невесту». Уже шум стоял — новости о предстоящей свадьбе и о кошколюдах разлетелись быстрее почтовых голубей. В воздухе висело возбужденное гудение.

— Смотрите, смотрите! Розовые ушки!

— Говорят, они как демоны в бою!

— А князь-то… князь невестушку на руках выносил из кареты в замке Отто, слышал я!

— Красивая, черт возьми… хоть и с хвостом…

Лира вышла следом, величественно, словно ступая по ковру из лепестков, а не по утоптанной земле. Ее появление вызвало вздох восхищения и ропот. Она взяла мою руку с таким видом, будто оказывает мне величайшую милость.

И тут на крыльце показались они. Дворецкий. Его «гранитное» лицо было бледнее обычного, но сохраняло подобие невозмутимости. И… Ирис.

Она стояла чуть позади, в своем безупречном черном платье камеристки, руки сложены перед собой. Но ее поза была напряжена, как тетива лука. Глаза — два куска синего льда — были прикованы к Лире. В них горела не просто неприязнь. Горела яростная, бешеная ревность и агрессия, прикрытая тончайшим слоем презрения. Казалось, воздух между ними трещал от невидимых молний.

— Добро пожаловать домой, Ваша Светлость, — произнес дворецкий, кланяясь с безупречной выдержкой. Его взгляд скользнул к Лире. — И… Вас приветствуем в Драконхейме, Дева Лира. Поместье к вашим услугам.

Ирис не поклонилась. Она лишь слегка кивнула, едва заметно. Губы ее были сжаты в тонкую белую ниточку.

— Спасибо, дворецкий, — я сказал, стараясь звучать нормально, чувствуя, как Лира слегка сжимает мою руку. — Дева Лира — моя невеста. Свадьба состоится через две недели в Рейзурбе. Готовьте всё.

Дворецкий кивнул. Ирис фыркнула. Звук был тихим, но убийственно ясным.

Лира повернула голову к Ирис. Ее розовые ушки насторожились, аметистовые глаза сузились до кошачьих щелочек. Улыбка на ее губах стала сладкой, как мед, и ядовитой, как цикута.

— О, какая милая… служанка, — прозвенел голос Лиры, нарочито растягивая последнее слово. — Такая… старательная. Наверное, отлично вылизывает углы?

Ирис вспыхнула. Глаза ее сверкнули холодным огнем. Она сделала шаг вперед, подбородок дерзко вскинут.

— Спасибо за заботу, кошечка, — ее голос был гладким, как лезвие бритвы. — Но не беспокойся о чистоте. Лучше подумай, где мы возьмем столько лотков для твоих… верных подданных? А то поместье начнет вонять кошатиной. Не по-княжески.

Толпа замерла. Даже дворецкий слегка приоткрыл рот. Лира на миг потеряла дар речи, ее хвост застыл, а потом начал хлестать по воздуху, как плеть. Розовые уши прижались к голове.

— Лотков? — зашипела Лира, выпуская мою руку и делая шаг к Ирис. — Ты смеешь⁈ Ты, жалкая, завистливая…!

— Завистливая? — Ирис рассмеялась — коротко, резко, без тени веселья. — Тебя? За твои уши и хвост? Пожалуйста. Мне хватает того, что у меня есть. И того, на что он смотрит с настоящей страстью. — Она бросила быстрый, уничтожающий взгляд на меня, а потом вернула его Лире. — А не так, как на новую дорогую игрушку.

Это было слишком. «На что он смотрит с настоящей страстью»… Все поняли, о чем она. О ее попке. О той сцене в ванне. Кровь ударила мне в лицо. Лира вскипела, как молоко на огне.

— ТЫ! — зарычала она, и в ее голосе впервые прозвучал нечеловеческий, звериный оттенок. Когти блеснули у нее на руках. — Я вырву твой ядовитый язык!

— Попробуй, кошечка! — Ирис встала в боевую стойку, хотя в руках у нее не было ничего, кроме презрения.

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ ОБЕ! — заорал я, вставая между ними, разводя руки. — ХВАТИТ! ЭТО ЖЕ…

— МОЛЧИ! — рявкнули они хором, не отрывая взглядов друг от друга. Их ненависть висела в воздухе плотной, грозовой тучей.

В этот момент дворецкий, с лицом человека, решившегося на самоубийство, осторожно взял меня под локоть и отвел на пару шагов в сторону, к парадной двери.

— Господин, — прошептал он быстро и тихо, пока две фурии продолжали меряться взглядами, готовые броситься в драку. — Поздравляю с… прибытием. Кошковоин… — он кивнул в сторону дороги, где виднелась пыль от приближающейся кошачьей колонны, — … будут размещены в Рейзурбе, как вы и указали. Казармы готовы. Но, господин… — он понизил голос до еле слышного шепота, — … только что прискакал гонец из Штормгарда. Леди Элиана фон Штормгард… едет к вам. Будет здесь… примерно через полторы недели.

Я остолбенел, оторвав взгляд от готовящегося кошачье-служащего апокалипсиса.

— Элиана? Сюда? Через полторы недели? Но… свадьба как раз будет примерно в это время! Зачем⁈

Дворецкий лишь печально поднял брови, его взгляд скользнул к Ирис и Лире, которые теперь перешли на ядовитый шепот, полный смертельных обещаний.

— Видимо, господин, — вздохнул дворецкий, — она едет… не на легке. Судя по скорости и составу свиты. Ожидайте… визита. Возможно, с прокаженными рыцарями.

Он произнес это так же спокойно, как если бы сообщал, что ужин подан. А на заднем плане Ирис шипела:

— … и твой хвост я использую как тряпку для пыли!

— … а твои ядовитые шпильки — как зубочистки для моего господина! — парировала Лира.

Я закрыл глаза. Через полторы недели — свадьба с кошачьей принцессой, разъяренная Элиана с армией рыцарей, пять тысяч кошковоинов в городе, Ирис и Лира, готовые перегрызть друг другу глотки… и я, посреди этого ада, с драконьей магией, которая могла рвануть в любой момент.

«Гнездо Дракона»? Больше похоже на «Сумасшедший дом с видом на апокалипсис». И хуже всего было то, что где-то в замке наверняка уже прятался сэр Годфрик, с горящими глазами выискивающий среди кошкодевиц свою «Хранительницу Очага». Пиздец, как же я всех люблю. Особенно сейчас. Прям аж жрать просит.

Дни сливались в один сплошной, роскошный, нервный кошмар. Попытка управлять княжеством? Ха! Управлять можно было разве что очередным скандалом между Лирой и Ирис. «Гнездо Дракона» превратилось в «Арену Кошачьей и Человечьей Ненависти с Элементами Откровенного Белья».

Фронт № 1: Война за Внимание.

Поведение Лиры я понимал. Она — моя невеста, кошколюдка с территориальными инстинктами хищницы. Ее миссия — пометить меня, как свою главную добычу/самца, и отогнать любых конкуренток. Логично. Зверино. Предсказуемо.

Но Ирис? Это было за гранью! Зачем⁈ Она же меня ненавидит! Или… уже нет? Ее ядовитые шпильки в сторону Лиры звучали слишком лично, слишком по-хозяйски. «Она просто хочет позлить меня и Лиру?» — ломал я голову. Да, но это поверхностно. Глубже — дикая, неконтролируемая ревность. Вид меня с другой — молодой, страстной, необычной — сводил ее с ума. Играла ли она на публику, становясь «нежнее и добрее»? Конечно! Но в этой игре была и доля истинной паники: «Он ускользает! К той… с ушами!».

Тактика Войны: Откровенные Позы и Растущая Казна.

Каждый чертов час — новый «случайный» эпизод:

Сцена 1: Захожу в кабинет — Ирис, с видом невинной овечки, «случайно» роняет стопку пергаментов и нагибается их поднимать. В юбке, которая внезапно стала на три пальца короче. Ага, «случайно». Сцена 2: Иду в библиотеку — Лира, растянувшаяся на ковре перед камином «как кошечка», в одном из тех черных кружевных комплектов, что заказала на деньги моей казны. «Ой, господин, я просто греюсь! Холодно!». Аметистовые глаза при этом говорят: «Сними это с меня. Сейчас же». Сцена 3: Заглядываю в оружейную — а там обе! Ирис «полирует» меч с вызывающе глубоким вырезом на груди, а Лира «осматривает» кинжалы, демонстрируя идеальную линию спины и розовый хвост, закрученный в игривую спираль. Их взгляды, скрестившиеся надо мной, могли бы расплавить сталь.

— Ваша Светлость… — со стоном говорил Бертрам, — счет от «Шелков и Соблазна» Рейзурба… за кружевные… эээ… аксессуары Леди Лиры… Сумма, от которой у меня дернулся глаз. — … и счет от «Черного Ада» (это портниха Ирис, известная своими… провокационными фасонами)… за «корректировку» ее гардероба… Сумма, от которой дернулся второй глаз. — Господин… казна… она стонет. Мы могли бы купить новую баллисту за эти деньги. Или накормить полк на месяц. А они… покупают кружева и разрезы! Почему мы страдаем⁈

— C… служанка? — прошептала Ирис.

— Ах… господин…

— Это моя работа убирать…

Лунный свет резал глаза, но я уже не мог терпеть этот безумный танец ненависти и желания. Пока Ирис шипела что-то про «вонючую кошку», а Лира мурлыкала про «жалкие потуги», во мне что-то грозно щелкнуло. Дракон проснулся.

Не раздумывая, я рванул вперед. Мои руки — быстрые, сильные, не терпящие возражений — схватили каждую за запястье. Резкий рывок — и они полетели на меня, сбитые с ног силой и неожиданностью.

Ирис: Вскрикнула — не от страха, а от яростного возмущения. Ее синие глаза вспыхнули, как голубые звезды в момент взрыва сверхновой. Протест! Чистейший, огненный протест против такого обращения, против близости Лиры, против собственной слабости. Но под этим огнем — темная, горячая пучина желания. Ее тело напряглось, готовая к борьбе, но не к бегству. Черное кружево на груди вздымалось частыми волнами. «Не смей!.. Но… да…» — кричал ее взгляд. Лира: Аметистовые глаза лишь сверкнули хищным торжеством. Она издала низкое, гортанное «Мррааах!» — звук победительницы, поймавшей добычу. Ни тени страха, только азарт, вызов и любопытство. Что сделает ее Дракон? Ее хвост мгновенно обвил мою ногу, цепко, как лиана. «Мой! Наконец-то!» — светилось в ее полуприкрытых веках и игриво подрагивающих розовых ушках.

Их дыхание сплелось — горячее, прерывистое, пахнущее конфликтом и возбуждением. Они лежали на мне, на моей груди, бедрах — Ирис слева, Лира справа, их дорогие шелка и кружева шуршали о мою кожу, а ненависть висела между ними почти осязаемой пеленой. Но теперь они были мои пленницы.

Я повернул голову к Лире. Мои губы нашли ее ближайшее розовое ушко — нежное, пушистое, невероятно чувствительное. Я укусил. Не больно. Властно. С нажимом, обещающим и награду, и наказание. Губами почувствовал, как оно задрожало, как по ее телу пробежала судорога наслаждения.

— Продолжай, — прошептал я ей прямо в ушную раковину, голос низкий, хриплый, не терпящий возражений. — Где остановилась.

Ее аметистовые глаза вспыхнули восторгом и вызовом одновременно. Взгляд, брошенный Ирис, кричал: «Видишь⁈ Он выбрал МЕНЯ!» И она сползла вниз по моему телу, как змея — гибко, стремительно, с кошачьей грацией. Ее розовый шелк скользил по моей коже, оставляя мурашки. Ее руки — теплые, с чуть шершавыми подушечками пальцев — мгновенно нашли свою цель. Игра началась снова.

Это было незабываемо. Не как с человеком. Как со стихией. Ее ласки были согласно кошачьему нутру — непредсказуемые, то нежные, то внезапно дерзкие, с легкими царапинами когтей по внутренней стороне бедер, от которых вздрагивало все тело. Она не просто ласкала — она исследовала, покоряла, метила территорию. Ее язык, ее губы, ее пальцы — все работало с хищной точностью и наслаждением самой процессом. И все это — под пристальным, пылающим ненавистью и завистью взглядом Ирис, которая все еще лежала на моей груди.

Я повернулся к Ирис. Ее лицо было близко. Глаза — два озера синего огня. Губы — сжатые, дрожащие. В них читалась тысяча язвительных слов, которые она не решалась высказать. Я не стал ждать. Я властно захватил ее губы своими. Не поцелуй. Захват. Глубокий, требовательный, лишающий дара речи. Моя рука скользнула под сложное черное кружево ее лифчика, нащупав горячую, упругую грудь. Пальцы сжали сосок — не грубо, но твердо, с нажимом хозяина.

— Эти растраты были ради меня, — прошептал я, отрываясь от ее губ на мгновение, глядя ей прямо в синюю бездну глаз. — И мне решать, когда их снимать. Поняла, служанка?

Ее глаза расширились. Протест… и тут же потонул в волне неконтролируемого удовольствия. Она приятно застонала, глубоко, из самой груди, ее тело выгнулось навстречу моей руке. «Служанка»… Это слово, сказанное с такой властью в этот момент, подействовало на нее сильнее любого ласкового прозвища. Ее пальцы впились мне в плечи — не отталкивая, а цепляясь.

Лира, чувствуя мое внимание к Ирис, взбунтовалась. Она не собиралась уступать сцену. Глот-глот под одеялом стало громче, настойчивее. Ее темп ускорился. Одна ее рука продолжала умело работать над стволом, другая опустилась ниже, нежно, но властно лаская яички, заставляя меня вскрикнуть в поцелуй Ирис. Лира хотела показать, что она рулит всем процессом. Что она главная. Что это она доводит своего Дракона до края.

И она преуспела. Ощущения нарастали, как лавина — от влажного, глубокого пожирающего рта Лиры, от ее цепких пальцев, от поцелуя Ирис, ставшего вдруг ответным, жадным, от ее груди в моей руке… Я не выдержал. Сдавленный рык вырвался из моей груди, тело напряглось в последнем, невероятном спазме.

Лира поняла с полуслова. Она не отстранилась. Наоборот, ее рот принял все, что дал ей ее господин, с мурлыкающим торжеством победительницы. Ее глаза, поднятые на меня, светились абсолютным, хищным удовлетворением. «Ты мой. Только мой. И это доказано» — говорил ее взгляд.

Ирис воспользовалась моментом. Пока я был парализован наслаждением, пока Лира торжествовала, ее пальцы, ловкие и быстрые, нашли завязки своих черных кружевных трусиков. Одно движение — и они бесшумно соскользнули. Она резко оторвалась от поцелуя, ее глаза сияли озорной, опасной победой. Она не стала их снимать совсем, лишь сдвинула вниз до бедер, открывая взгляду смутную тень лобка и белизну кожи ниже живота. Жест был красноречивее слов: «Ты думал, она выиграла? Смотри. Я здесь. Я готова. И я не нуждаюсь в твоем разрешении.»

Она лежала рядом, дыша часто, ее грудь, освобожденная от части кружев (лифчик все еще держался, но едва ли), вздымалась. Ее синий взгляд бросал вызов и Лире, и мне: «Ну что, дракон? Кошечка накормлена. А что с этой служанкой?»

Под одеялом Лира облизнула губы с видом довольной хищницы. Ее розовый хвост дернулся раздраженно, почуяв новый виток конкуренции. А я лежал, разрываясь между остатками блаженства, нарастающим возмущением и диким, нелепым предвкушением. Трия дня до свадьбы. Элиана — на пороге. А в моей постели — война только вступила в самую интересную фазу. И обе «воюющие стороны» явно намерены идти до победного конца. Кружевного, влажного и абсолютно безумного.

Луна за окном превратилась в бесстыдного соучастника, заливая спальню серебристым светом, который лежал на коже, как жидкий металл. Воздух гудел от прерванного дыхания, шипения и мурлыканья, смешанных в один опьяняющий коктейль.

Ирис не просто скинула белье. Она сбросила его с яростным, почти отчаянным движением, как сбрасывают оковы. Черное кружево упало на пол бесформенным пятном. И она встала передо мной — обнаженная, дерзкая, ослепительная. Лунный свет очертил ее безупречные формы: высокую, упругую грудь с твердыми, темно-розовыми сосками, тонкую талию, плавный изгиб бедер и то самое место, ради которого затевалась вся эта война — смутную, интригующую тень между стройных ног. Она стояла, выпрямившись, подбоченясь, ее синие глаза пылали вызовом и страхом. Страхом показаться слабой. Но больше всего — жаждой победы. Над Лирой. Над собой. Над моим вниманием.

— Довольна, кошка? — бросила она Лире, но смотрела на меня. Голос дрожал, но не от холода. — Теперь очередь настоящей женщины.

И прежде чем Лира успела что-то ответить или продолжить свое сладкое пиршество, Ирис оттолкнула ее от моего «товарища». Резко, грубо, с силой отчаяния. Лира, с полуприкрытыми от блаженства глазами и блестящими губами, аж пискнула от неожиданности, откатившись на спину.

Ирис не медлила. Она села. Не опустилась плавно, а воткнулась на меня сверху, как меч в ножны. Резко. Нетерпеливо. Туго.

— Мммф! — вырвалось у нее, больше похожее на стон боли, чем на удовольствие. Ее тело вздрогнуло всем напряженным каркасом. Глаза широко раскрылись, в них мелькнуло искреннее, детское испуганное изумление. Первый раз. Это был ее первый раз. И он был яростным, неудобным, неистовым. Она прикусила губу до крови, стараясь не закричать, не показать слабину. Слезы блеснули на ресницах, но не скатились. «Не смей думать, что мне больно!» — кричало каждое напряжение ее мышц, каждый сдавленный выдох.

Но потом… началось движение. Сначала нерешительное, робкое, почти неуклюжее. Потом, почувствовав меня внутри, почувствовав, как ее собственное тело начинает отвечать теплой волной вопреки боли, она ускорилась. Ее бедра задвигались — сначала неловко, потом набирая ритм, хлеща по моим с силой, граничащей с отчаянием. Она скакала, как на диком коне, пытаясь его обуздать, а на деле обуздывая свои собственные ощущения. Ее грудь вздымалась в такт, соски твердели еще больше, синие глаза были прикованы к моему лицу, ища подтверждения, одобрения, победы.

Лира лишь рассмеялась. Тихо, с наслаждением. Это ее только забавляло. Она облизнула свои губы, смакуя остатки моего угощения, с видом гурмана, попробовавшего редкое вино. Потом она медленно, демонстративно облизала пальчики — один за другим, смакуя каждый, не сводя с меня аметистовых глаз, полных хищного веселья. А потом… она опустила руку вниз. К своим розовым шелковым трусикам. И отодвинула край. Луна, словно по заказу, упала туда лучом, осветив ее мокрую «кошечку» — гладкую, розоватую, сияющую влагой. Ее пальчики скользнули туда легко, естественно, лаская себя с мастерством знатока. Она не просто мастурбировала. Она давала представление. Для меня. Ее взгляд наслаждался моим вниманием, ловил каждый мой вздох, каждый стон, вырванный скачущей на мне Ирис. «Смотри, Дракон. Вот как это делает профессионал» — говорили ее полуприкрытые веки, ее мурлыкающее дыхание.

Ирис это не понравилось. Сквозь туман боли, нарастающего незнакомого удовольствия и ярости она увидела, куда направлен мой взгляд. Она резко повернула мою голову к себе, пальцы впились в виски. Синие глаза впились в мои, требуя, умоляя, приказывая.

— Смотри на меня! — ее голос был хриплым, сдавленным. — Смотри! Я здесь! Я… я твоя!

Ее бедра задвигались еще быстрее, еще отчаяннее. Она скакала, как одержимая, пытаясь физически приковать мое внимание, затмить собой вид Лиры. Боль уходила, ее место занимало что-то новое, пугающее и сладкое — волны нарастающего, неконтролируемого удовольствия. Ее стон стал громче, менее сдавленным.

Мои руки, лежавшие на ее бедрах, схватили ее попку. Не лаская. Сжимая. Властно, ощущая упругость мышц под гладкой кожей, очерчивая пальцами каждую выпуклость. Я почувствовал, как она вздрогнула всем телом, как ее внутренние мышцы сжались вокруг меня в ответ на эту грубую ласку. Затем я перевернул ее. Резко, без предупреждения. Служанка оказалась снизу, а я — сверху. Ее глаза расширились от неожиданности и новой волны ощущений.

— Теперья́рулю, — прошипел я, глядя в ее синие бездны.

И начал насаживать ее на себя. Нежно? Заботливо? Хрен там. Беспощадно. Глубоко, мощно, с силой, от которой она вскрикнула — на этот раз чистого, дикого удовольствия, смешанного с остатками боли. Я задавал ритм — властный, неумолимый, забирающий все ее внимание, все ее тело, всю ее душу. Она впилась ногтями мне в спину, ее ноги обвили мою талию, ее голова запрокинулась, обнажая горло, по которому бежали серебристые лунные блики. Она была моей. Полностью. Без остатка.

Лира не стала ждать. Пока Ирис стонала подо мной, потерянная в вихре новых ощущений, кошкодева скользнула вниз. Ее теплый, шершавый язычок коснулся моих яичек. Сначала нежно, исследующие. Потом увереннее, влажнее. Она ласкала их, обволакивая теплом и влагой, пока я продолжал беспощадно трахать Ирис. Это было невыносимо. Двойное наслаждение — глубокая, влажная, сжимающаяся плоть Ирис и нежные, умелые ласки Лиры. Ирис выла, ее тело выгибалось навстречу каждому толчку, ее пальцы рвали простыни. Лира мурлыкала, ее язык работал с хищной точностью, ее пальцы продолжали играть с собой, добавляя к ощущениям визуальный ряд безумной красоты.

Война? Нет. Это был симфонический оркестр плоти, где каждая нота — стон, каждый аккорд — спазм, а дирижером был я — Дракон, потерявший берега в море их соперничества и своего собственного неутолимого желания. И где-то на горизонте, окутанная пылью дорог, мчалась Элиана со своими рыцарями, чтобы ворваться в самый кульминационный момент этого безумного, роскошного, дорогостоящего кошмара. Но до ее приезда… оставалось еще немного времени. И я намеревался использовать его по полной.

Лира была неумолима. Она чувствовала меня — каждую дрожь, каждое напряжение мышц, каждый сдавленный стон, который вырывался из моей груди под ее двойным натиском и беспощадными толчками в Ирис. Ее кошачьи инстинкты уловили момент нарастающей бури внутри меня раньше, чем я сам ее осознал.

— Мрррааа… — ее мурлыканье под моими яйцами стало низким, вибрирующим, торжествующим. В тот самый миг, когда волна удовольствия достигла критической высоты, готовая обрушиться в Ирис, Лира действовала.

Быстро. Ловко. Как хищница, перехватывающая добычу у конкурента. Ее рука — теплая, цепкая — резко вклинилась между моим животом и телом Ирис. Одним точным движением она вытащила мой ствол из влажной, сжимающейся в последнем спазме глубины Ирис. И тут же, не дав ни секунды передышки, погрузила его себе в ротик. Глубоко. До самого основания. Забрала все. Весь накопившийся заряд, всю ярость, все напряжение. До последней, сладчайшей, пульсирующей капельки.

Я взвыл. Не стон — именно взвыл, как зверь, выпуская пар после нечеловеческого напряжения. Голова запрокинулась, тело выгнулось в немом экстазе. Это был не просто кайф. Это была разрядка грома после долгой грозы. Чистая, ослепляющая, всепоглощающая.

— Ааахх… — выдохнул я, ощущение пустоты и невероятного облегчения смешиваясь с остатками блаженства. Глаза закатились под веки.

Но Лире было мало. Забирать уже было нечего, но она продолжала. Ее ротик, горячий и влажный, не отпускал меня. Она ласкала язычком чувствительную головку — нежно, игриво, с кошачьим любопытством, смакуя победу, продлевая мои конвульсии удовольствия. Каждое прикосновение ее шершаватого кончика языка заставляло меня вздрагивать, посылая новые, уже почти болезненные, но безумно сладкие волны по телу.

Ирис, лишенная в самый кульминационный момент, тяжело вздохнула. Не стон удовольствия, а вздох глубочайшего разочарования и ярости. Она лежала подо мной, обнаженная, вздымающаяся грудью, вся покрытая испариной, ее синие глаза сверлили Лиру с такой ненавистью, что казалось, вот-вот высекут искры.

— Т-так нечестно! — вырвалось у нее, голос хриплый, срывающийся от обиды и неудовлетворенного желания. — Ты… ты воровка!

Лира медленно оторвалась от меня. Ее губы блестели. Аметистовые глаза светились коварной, самодовольной усмешкой. Она облизала губы, не сводя взгляда с Ирис.

— А что? — ее голос был сладок, как яд. — Ты что, хотела родить наследника князю? Прямо сейчас? Без свадьбы? Без титула? — Она фыркнула, ее розовый хвост дернулся презрительно. — Обойдешься, служанка. Я буду первой. А пока… — она намеренно медленно провела языком по кончику моего, уже начавшего опадать, но все еще чувствительного ствола, заставляя меня снова содрогнуться, — … пока свадьбы нет… я могу лишь… ротиком… — она подмигнула мне, игриво и вызывающе. — Ну и… другой дырочкой, разве что… — Она кивнула на свою все еще влажную, полуприкрытую шелком киску. — Но это… — ее взгляд стал томным, обещающим ад, — … будет следующей ночью. Хочу, чтобы эта… Элиана… слышала, как я стону. Всю. Ночь. Над всем замком.

Ирис аж затряслась от бессильной злости. Ее лицо пылало. Недостаток был не просто в удовольствии. Ей не досталось даже капельки. Ни физического подтверждения победы, ни его семени — символа обладания. Это было унизительно.

Она резко приподнялась, прижалась ко мне всем телом. Ее кожа была горячей, гладкой. Грудь прижималась к моей груди. Она прошептала прямо в ухо, заливаясь краской до корней волос, но с какой-то отчаянной, ядовитой решимостью:

— Завтра… мне… в ротик, господин. — Она сделала паузу, ее дыхание обжигало кожу. — Я же служанка. Это… моя работа. Убирать… за тобой. И… за ней.

Ее слова, такие унизительные и такие невероятно возбуждающие, повисли в воздухе. Обещание новой ночи. Нового раунда войны.

Я не ответил. Просто вздохнул. Глубоко. Блаженно. Довольные эмоции разлились теплой волной по всему телу. Напряжение ушло, сменившись мягкостью, приятной истомой. Мышцы, еще недавно стальные от ярости и страсти, теперь были расслаблены, податливы. Усталость, копившаяся неделями от политики, угроз и бесконечных склок, наконец-то прошла. Вытесненная этим безумным, роскошным, абсурдным физическим истощением.

Я лежал, зажатый между двумя женщинами — одной довольной, мурлыкающей и уже строящей планы на следующую ночь, другой — обиженной, обнаженной, но полной яростных обещаний мести и… «уборки». За окном серебрилась луна, предвещая скорый рассвет и приближение Элианы с ее мерзкими рыцарями. До свадьбы — три дня. До нового кошмара — считанные часы.

Но сейчас… сейчас было тихо. Только тяжелое дыхание Ирис, довольное мурлыканье Лиры и сладкая, пустая мягкость в моих мышцах и в голове. Краткий миг покоя в самом эпицентре безумия. И я был благодарен им обеим. Даже за это. Особенно за это.

Сон был не сном, а чередой обрывков: влажные губы Лиры, синие глаза Ирис, полные ярости и… чего-то еще, глухой рык кошковоинов и вечный, как проклятие, запах дорогих духов, смешанный с теплым молоком. Голова гудела, будто в ней всю ночь кузнецы ковали доспехи для армии гномов. Чугунная. Тяжелая. И совершенно отказывающаяся верить в реальность прошедшей ночи.

Я в этом мире уже не новичок. Адаптировался. Привык к абсурду, как к старому, вонючему псу, который все время норовит залезть в постель. Первая близость с Ирис — тот навязанный, странный миньет после увольнения — был… дикостью. Насилием над здравым смыслом и моралью прошлой жизни. Но вот эта ночь… Боги хаоса, эта ночь! О таком в прошлом, сером, унылом существовании офисного планктона я мог только мечтать в самых потаенных, стыдных фантазиях. Две невероятные женщины, яростно конкурирующие за право… ну, скажем так, обслужить своего господина? Да пусть хоть весь мир горит синим пламенем от политических интриг, пусть Элиана ведет легионы рыцарей, а король шлет ультиматумы! Это — вот это безумие плоти, власти и токсичной привязанности — было глотком чистого, адреналинового, настоящего воздуха. Прошлая жизнь была сплошной помойкой. Тут — хоть и ад, но мой ад, яркий, грохочущий и чертовски притягательный.

Ладно. Не время для лирики. Хотя голова просит именно ее — или еще пару часов сна.

Передо мной, на краешке злополучного «драконьего» кресла, сидел Бертрам. Не сидел — висел, как мокрая тряпка, перекинутая через спинку. Его потные пальцы теребили край камзола, лицо было бледнее свежевыпавшего снега в Штормгарде. Он смотрел мне в глаза. Я смотрел в его. Молчание висело густое, как похлебка в лагере Отто. Тяжелое. Наэлектризованное предчувствием полного пиздеца.

И тут Бертрам сорвался. Не заговорил — заверещал. Тоненько, истерично, как мышь, на которую наступили.

— Ваша Светлость! Проснитесь же! Леди Элиана! Она… она практически прибыла! К воротам! Со… с небольшим войском! — Он задыхался, глаза бегали по комнате, словно ища спасительный лаз. — Почему Вы не хотите собрать хоть какой-то отряд⁈ Хотя бы для видимости защиты⁈ Ее рыцари — не шуты из «Дня Роксаны»! Они в латах! С мечами! Они выглядят… ох, святые угодники… они выглядят так, будто хотят проткнуть копьем все, что движется! И особенно — Вас!

Я вздохнул. Глубоко. Чугуном в черепе загудело в ответ. Элиана. Ага. Тот самый «временный» разрыв помолвки, закончившийся космическим позором и… эээ… «подарком» на платье. И вот она, мстительная фурия, на пороге. С рыцарями. Прекрасно. Просто заебись.

— Бертрам, — начал я, стараясь звучать успокаивающе, как дрессировщик перед прыжком тигра через огненное кольцо. — Выдохни. Выдыхай, говорю. Мне сэра Годфрика будет вполне достаточно.

Бертрам замер, его рот открылся в немой гримасе ужаса. Сэр Годфрик? Пьяница, певец про булочки, которого вчера чуть не описался от восторга при виде кошколюдов?

— Ты, — продолжал я, перечисляя по пальцам, — Ирис… (Тут Бертрам сглотнул, явно представив, как ядовитая камеристка встречает разъяренных рыцарей Штормгарда), моя очаровательная невеста Лира… (Бертрам содрогнулся, наверняка вспомнив ее когти и обещание «уборки»), и, конечно же, наш незаменимый дворецкий с его гранитным… ну, почти гранитным… лицом. — Я широко улыбнулся, стараясь излучать уверенность, которой не чувствовал. — Этого «элитного» состава хватит, чтобы встретить любую невесту. Даже ту, что приехала с персональным отрядом головорезов. Расслабься.

Бертрам не расслабился. Он начал юлить на стуле, как угорь на сковородке. Его потные ладони забарабанили по коленкам.

— Н-но господин! — он снова заверещал, на грани истерики. — У нее рыцари! Настоящие! Суровые! Они могут… могут… — Он не нашел слов, способных описать весь ужас, который рисовало его воображение.

В этот момент в дверь постучали. Сдержанно, но настойчиво. Спасение? Или приговор?

— Войдите, — рявкнул я, не в силах больше терпеть вереск Бертрама.

Дверь открылась. На пороге стоял дворецкий. Его обычно непроницаемое лицо было бледным, а в глазах читалось то самое «Ох епты…», которое стало его визитной карточкой в последнее время. Он склонился в безупречном поклоне, но когда поднял голову, его взгляд был красноречивее любых слов: «Мы все умрем. И это будет смешно».

— Ваша Светлость, — произнес он с ледяной вежливостью, которая лишь подчеркивала катастрофу. — Леди Элиана фон Штормгард только что проследовала через главные ворота поместья. В сопровождении… своего эскорта. Они направляются к парадному входу. Сию минуту.

Время замерло. Бертрам издал звук, похожий на предсмертный хрип, и зажал уши руками, словно пытаясь блокировать реальность. Потом начал тихонько захлебываться, хлюпая носом и всхлипывая — живое воплощение финансовой паники в человеческом обличье.

Я взглянул на него, потом на дворецкого, потом в окно, где уже маячили угрюмые силуэты всадников и слышался лязг доспехов. Губы сами собой растянулись в сардоническую ухмылку.

— Ну что ж, — выдохнул я с какой-то дикой, истерической легкостью. — Понеслась пизда по кочкам. Встречаем гостей.

Бертрам, услышав мой тон, только сильнее захлюпал, уткнувшись лицом в колени. Я встал, потянулся, чувствуя, как затекшие мышцы ноют, но в то же время помня тепло и… энергичность… моих «щитов». Я подошел к управляющему и похлопал его по плечу, стараясь звучать ободряюще:

— Бертрам, соберись. Нормально все будет. Честно-пречестно. Иди умойся. И… подготовь счет. На ремонт парадного зала. На всякий случай.

Он поднял на меня заплаканные, полные абсолютного недоверия глаза. «Нормально»? После всего, что он видел и слышал? После кошколюдов, ночной войны кружев и когтей, и теперь — разъяренных штормгардцев?

Я отвернулся, направляясь к двери, где меня уже ждал дворецкий, всем видом показывающий, что предпочел бы быть где угодно, только не здесь.

Правда была в том, что я врал. Нихрена не было нормально. И дело было даже не в моем показном легкомыслии или врожденном таланте попадать в жопу. Дело было в них. В моей розовоухой, хвостатой «невесте», чьи когти чесались в предвкушении новой драки и чьи аметистовые глаза наверняка уже высматривали жертву. И в моей ядовитой, смертельно обиженной прошлой ночью «фаворитке-служанке», чьи синие глаза горели льдом, готовым испепелить сначала Лиру, потом Элиану, а потом, возможно, и меня самого. И встретить все это с сэром Годфриком в качестве главной военной мощи…

«Понеслась пизда по кочкам» — это была не бравада. Это был самый точный прогноз на ближайшее будущее. Оставалось только выйти и встретить бурю. С улыбкой идиота и чугунной головой.

Дворецкий открыл дверь в холл. Оттуда уже доносились гулкие шаги, лязг металла и… о, святые булочки Роксаны… ледяное молчание, которое могла излучать только Элиана фон Штормгард. Я вдохнул поглубже, расправил плечи и шагнул навстречу апокалипсису в юбке (и латах).

Время шоу начиналось.

Парадный холл «Гнезда Дракона» встретил нас гулким эхом собственных шагов и предгрозовой тишиной. Я шагнул первым, стараясь придать походке побольше княжественной небрежности. Плащ (дорогущий, аляповатый, с вышитым золотым драконом) взметнулся за спиной, как знамя перед атакой. Пафосно, черт возьми. Как в кино.

За мной поплыл, вернее, поплелся Бертрам. Его всхлипы эхом отдавались от мраморных стен. Он не плакал — он захлебывался тихими, отчаянными рыданиями, вытирая лицо рукавом, который и так уже блестел от слез и пота. Казалось, он вот-вот рухнет и завертится на паркете в истерике.

Справа, безупречный и траурно-торжественный, шагал дворецкий. Его лицо было высечено из самого бесчувственного гранита Драконхейма. Он шел с таким видом, будто был готов по первому моему кивку распахнуть не только все двери поместья, но и врата Ада, Чертову Кузницу и личный будуар короля Вильгельма. Его взгляд устремлен вперед, в никуда — спасение от окружающего безумия.

Слева, как скала веры, вышагивал сэр Годфрик. Его латы старательно начищены, позвякивая с каждым шагом. На его добродушном, обычно вечно подвыпившем лице сейчас читалось нечто близкое к религиозному экстазу. Он шел чуть впереди, чуть сбоку, как верный пес, охраняющий божество. Его взгляд, полный обожания и абсолютной уверенности в моей непогрешимости, был направлен куда-то за горизонт, к самим небесам. Он служил не просто князю — он служил Воплощению Силы и Булочек Роксаны. И этим все было сказано.

Позади, в двух шагах, шла Ирис. И… блять. На ней было платье. Не униформа камеристки, не скромное служилое платьице. А черное, безумно дорогое, безумно откровенное платье от «Черного Ада». Глубочайший вырез, едва сдерживающий ее великолепную грудь, открытые плечи, обтягивающий силуэт, подчеркивающий все изгибы, разрез до бедра, позволяющий оценить длину ног в чулках с ажуром. Ее лицо было каменной маской презрения и недовольства, но весь ее вид кричал: «Смотрите! Я здесь! Я не служанка! Я — та, перед кем он стоял в ванне и чьим именем стонал прошлой ночью!» Это был вызов. Лире. Элиане. Всему миру. Я мысленно прикинул, сколько это платье вычтет из казны, и чуть не присвистнул.

И… Лира. Я чуть не споткнулся. СУКА! На ней было… свадебное платье. Ну или нечто очень на него похожее. Не белое, конечно — ослепительно серебристое, из ткани, переливающейся, как чешуя дракона при лунном свете. Относительно скромный крой (для нее), но с таким декольте и такой обтягивающей юбкой, что о свадебности напоминал только длинный, струящийся шлейф и… маленькая серебристая диадема в ее розовых волосах, от которой так и ждешь фаты. Она шла легко, грациозно, ее розовый хвост с белым кончиком весело подрагивал. Ее аметистовые глаза сияли торжествующим вызовом и абсолютной уверенностью в своем праве быть здесь и сейчас именно так одетой. Она поймала мой взгляд и сладко, ядовито улыбнулась: «Я твоя невеста, дракон. Пусть все видят. Особенно она».

Мы выстроились у широких дверей, ведущих на парадное крыльцо. Напротив, в проеме, залитые утренним светом, стояли они.

Элиана фон Штормгард.

Она была не в латах. На ней было платье. Роскошное. Суровых, холодных штормгардских тонов — глубокий синий, как океанская бездна перед штормом, с серебряной вышивкой, изображающей молнии. Платье подчеркивало ее воинственную стать — широкие плечи, тонкую талию, безупречную осанку. Ее бирюзовые глаза (да, именно бирюзовые, как море у скалистых берегов, а не ледяная синева Ирис) сверкали не гневом, а… усталостью? Глубочайшим презрением? Сложной смесью всего сразу? Ее светлые волосы были убраны в строгую, но изящную прическу. Она выглядела как королева, прибывшая на казнь недостойного вассала. За ней стеной стояли десять ее рыцарей. Не в парадных, а в боевых латах. Шлемы сняты, но лица суровы, руки на рукоятях мечей. Они дышали угрозой, как печь жаром. Пятьдесят таких же, как доложили, ждали за воротами — сила, достаточная для устрашения, но не для штурма. Пока что.

Тишина повисла густая, как смола. Только тихий, прерывистый всхлип Бертрама нарушал ее. Да легкий шелест шлейфа Лиры.

Из строя рыцарей Штормгарда вышел один. Старший, судя по нашему опыту и нашивкам. Лицо — как из дуба вырубленное, с шрамом через бровь.

— Представляю Ее Светлость, Леди Элиану фон Штормгард, Наследницу Восточных Марков, Несгибаемый Клинок Штормгарда! — его голос гулко прокатился по холлу, как удар грома.

Сэр Годфрик, не дожидаясь моей команды, вышагнул вперед с такой важностью, будто объявлял о пришествии Мессии. Он выпрямился во весь свой богатырский рост, латы весело брякнули.

— Представляю Его Несравненное Светлейшество, Князя Артура фон Драконхейма, Лорда Западных Марков, Хранителя Железных Рудников, Покровителя Семи Рек, Потомка Драконов и Грозу Королей! — последнее он добавил с особым придыханием.

Тишина стала еще глубже. Даже Бертрам на секунду перестал хлюпать. Биение моего сердца гулко отдавалось в ушах. Бирюзовые глаза Элианы медленно скользнули по нашей разношерстной компании: плачущий управляющий, дворецкий-статуя, упитанный рыцарь-фанат, я… и две женщины позади — одна в платье, кричащем «возьми меня сейчас», другая — в свадебном наряде.

Я собрал остатки княжеского достоинства и сделал шаг вперед. Голос, к моему удивлению, звучал ровно, почти тепло:

— Леди Элиана фон Штормгард. Рад видеть Вас в Драконхейме. Как добрались? Надеюсь, дорога не была слишком утомительной? — Я постарался вложить в слова искреннее уважение и почтение. Она заслуживала этого, несмотря на все.

Элиана медленно перевела взгляд на меня. В ее бирюзовых глазах плескалась целая буря чувств: усталость от бесконечных интриг и угроз, глубочайшее раздражение, остатки былого презрения и… что-то еще. Что-то тяжелое. Она тяжело, будто с усилием, вздохнула. Губы ее дрогнули, готовые выдать долгожданные слова — упрек, требование, ультиматум…

И тут началось.

Лира, как тень, скользнула вперед. Не выпуская моей руки, она прильнула ко мне всем телом, положила свою розовую головку мне на плечо с видом невинной кошечки, которая нашла своего любимого хозяина. Ее аметистовые глаза при этом были прикованы к Элиане и горели чистым, незамутненным злорадством.

Элиана сморщилась, будто почувствовала внезапный запах падали. Ее бирюзовые глаза сузились до опасных щелочек. Она открыла рот, наверняка чтобы послать эту наглую кошколюдку куда подальше…

Но Лира была быстрее. Ее голос, сладкий, как сироп, и острый, как бритва, разрезал тишину:

— И хули ты тогда приперлась сюда, карга замороженная? Мешаешь нам готовиться к настоящей свадьбе! — Она мурлыкающе потёрлась щекой о мое плечо, демонстративно вдыхая мой запах.

Гробовое молчание.

Даже лязг доспехов рыцарей Штормгарда замер. Бертрам издал звук, похожий на писк мыши, попавшей под пресс. Дворецкий замер, его «гранитное» лицо дало микротрещину — легкий тик под левым глазом. Сэр Годфрик замер с открытым ртом, его взгляд метнулся от Лиры к Элиане и обратно, с немым восхищением: «Ох, бабы… Дерутся!»

Ирис, стоявшая позади, охерела. Ее каменная маска треснула. Глаза, синие, как лед, расширились до невероятных размеров. Ее рот приоткрылся в немом «О» чистого, нефильтрованного шока. Даже ее, королеву ядовитых шпилек, застали врасплох такой наглостью.

Бирюзовые глаза Элианы вспыхнули. Не гневом. Не презрением. Чистейшим, адским недоумением и оскорбленной гордостью. Она смотрела на Лиру, как на внезапно заговорившую и матерившуюся табуретку. Ее рука непроизвольно сжалась в кулак у бедра, где обычно висел меч.

Воздух в холле загустел, наэлектризованный до предела. Искра упала на порох. Взрыв был неизбежен. И я стоял прямо в его эпицентре, с кошкодевой на плече, в ожидании, чья же ярость рванет первой: бирюзовая буря Элианы или синий лед Ирис, которой только что бросили вызов на ее же поле. Бертрам снова начал тихо захлебываться. Пиздец. Он только начался. По-настоящему.

Мысленно я уже ощущал жар драконьей магии, готовый рвануть из кончиков пальцев. Рыцари Элианы напряглись, как струны. Их руки, закованные в сталь, уже потянулись к рукоятям мечей — движение отточенное, смертельное. А глаза их госпожи… Бирюзовые глубины, еще мгновение назад полные усталого презрения, теперь метали самые настоящие молнии. Гроза Штормгарда была готова обрушиться.

И вдруг…

Хрум.

Не гром, не боевой клич. Тихий звук колена, ударившего о мраморный пол.

Элиана фон Штормгард, Несгибаемый Клинок, Наследница Восточных Марков, опустилась на колени. Резко. Неловко. Как подкошенная. Следом, словно по невидимой команде, с грохотом лат рухнули на колени все десять ее суровых рыцарей. Зрелище было настолько сюрреалистичным, что даже Лира на мгновение оторвала голову от моего плеча, ее розовое ушко насторожилось.

Элиана подняла лицо. На нем не было ни покорности, ни смирения. Только всепоглощающее, жгучее призрение. К себе? Ко мне? К этой ситуации? Непонятно. Но оно резало сильнее любого меча.

— Милый… князь… — она начала выдавливать слова сквозь стиснутые зубы, голос хриплый, будто ржавый гвоздь по стеклу. — Я… дико извиняюсь… за свое прежнее… поведение. За мою… недальновидность. За… оскорбление Вашей… светлейшей особы. — Каждое слово давалось ей с мукой, как роды у горной козы. — Умоляю… прошу… примите меня. Как вторую… жену. И… приданое… — она сделала паузу, глотнув воздух, — … в виде региона Штормгарда. Со всеми его… людьми… долгами… и… — голос ее сорвался, — … отчаянием.

Я стоял, вкопанный в пол. Чугуна в голове прибавилось. Вторая жена? Штормгард в придачу? Это был не сценарий. Это был фарс высшей лиги. Даже «ванный инцидент» мерк на фоне этого цирка.

Сэр Годфрик, как тень, возник у моего плеча. Его шепот прозвучал как благоговейный гром:

— Господин, — прошипел он, пахнув хлебным квасом и фанатизмом. — Их там… на востоке… под Аскароном… разъебали нахрен. В последнем бою. Говорят, полегли лучшие. Катастрофа. Осада вот-вот начнется. Им ничего не остается… кроме как пасть ниц… и молить о пощаде у Вас. Хи-ха! — Он чуть не прыснул от восторга, но сдержался, превратив смех в кряканье. — Видят свет истинный!

Лира, услышав это, медленно отстранилась. Ее аметистовые глаза скользнули по коленопреклоненной Элиане с таким высокомерием, что могло бы испепелить обычного смертного. Она задрала свой милый розовый носик к потолку и ласково пропела, глядя не на Элиану, а куда-то поверх нее, будто обращаясь к мухам:

— Ох, какая жалкая… А сколько понтов-то было! «Ледяная воительница», «несгибаемый клинок»… — Она фыркнула, ее хвост дернулся с презрением. — Кыш-кыш, грязная птичка. Не марай полы своим жалким видом. Моему мужу противно смотреть на таких… отрыжек. — Она обернулась ко мне, сладко улыбнувшись. — Но, может, на нашей свадьбе… бросишь ей подачку? Объедки со стола? Для жалости?

Стоп. Хватит. Мысль ударила как обухом. До добра это не доведет. Элиана и так на дне. Травить ее — все равно что пинать умирающего льва. Опасно и… недостойно. Даже для меня. Я открыл рот, чтобы вставить слово защиты, призвать Лиру к порядку…

Но Элиана сделала это за меня. Резко. Драматично.

Тух.

Она не просто опустилась ниже. Она рухнула вперед, как подкошенная, упав грудью на холодный мрамор, раскинув руки в немой мольбе. Поза молящегося. Или поверженного гладиатора. За ней, синхронно, как марионетки, повалились на лица ее рыцари. Гулкий стон вырвался из груди Элианы, переходя в сдавленные рыдания. Ее плечи затряслись.

— Умоляю! — ее голос, полный слез и отчаяния, рванулся к сводам холла. — Ваша Светлость! Не отвергайте! Штормгард погибнет! Люди умрут! Я… я согласна на все! Любые Ваши условия! Любые унижения! Я буду верна! Как пес! Как тень! Клянусь на костях предков! Клянусь своим мечом! — Она билась лбом о плиты, ее бирюзовые глаза, поднятые ко мне, были залиты слезами, в них читался животный ужас и полная капитуляция.

Это было слишком. Театрально? Возможно. Но слезы… слезы были настоящими. И отчаяние — слишком явным.

— Хватит! — мой голос прозвучал резко, перекрывая ее рыдания. Я резко шагнул вперед, нагнулся и поднял Элиану с пола. Ее тело было легким и дрожащим в моих руках. Ее взгляд, полный немого вопроса и страха, впился в меня. Я вытер большим пальцем грязную слезу, размазавшуюся по ее щеке. — Не нужно так унижаться, — сказал я, и в голосе моем, к собственному удивлению, прозвучала не только усталость, но и тень… чего? Жалости? Нет, скорее, брезгливости к такому падению. — Пошли в кабинет. Обсудим дела. Один на один.

Я развернул ее и повел к дверям моего кабинета, бросив через плечо:

— Остальных — ждать. И… вести себя прилично.

За спиной взорвалась тихая буря.

Лира недовольно фыркнула, сложив руки на груди под серебристой тканью. Ее аметистовые глаза сверлили спину Элианы. Она прошипела, четко артикулируя, чтобы слышали и я, и моя «новая невеста»:

— Только попробуй… перед ним… ноги раздвинуть! Убью! Мертвые не носят кружев!

Ирис, стоявшая чуть в стороне, холодно скользнула взглядом по мне, потом по Элиане. Ее синие глаза были бездонными колодцами льда.

— Я принесу… горячего чая, — произнесла она с убийственной вежливостью. А затем, поворачиваясь, так тихо, что едва ли кто услышал, кроме меня (благодаря драконьему слуху? Или просто потому что ждал?): —.. и пролью… ей… на это дурацкое… бирюзовое тряпье.

Сэр Годфрик же стоял в экстазе. Его лицо сияло. Он смотрел на меня, как на сошедшую с небес икону.

— Это… не князь… — бормотал он, обращаясь к потолку или к высшим силам. — Это… БОГ! И все народы… падут перед ним… И сольются… в экстазе… во славу Роксане! И каждый… будет помнить… тот день… — его голос дрожал от благоговения, — … когда он… дозволил… мурлыкам… быть… в нашей… одинокой постели!

Бертрам просто бесшумно плакал в углу, обняв колонну.

Я шел, ведя дрожащую Элиану к кабинету, и думал только одно: Я собрал не команду. Я собрал ходячий, говорящий АБСУРД. С таким «эскортом» к королю? Да меня там примут за главаря секты умалишенных! Или сожгут на костре как ересиарха. Все пойдет по самой что ни на есть…

Мои мысли прервались. Элиана, которую я вел за локоть, вдруг сама сжала мою руку. Сильно. Ее пальцы вцепились в мои, как когти. Я удивленно взглянул на нее. Мы были уже у дверей кабинета.

Она подняла заплаканное лицо. Слезы еще блестели на ресницах, но в бирюзовых глазах не было и следа прежнего отчаяния. Там горел холодный, язвительный огонь. Губы ее изогнулись в едва заметной, горькой усмешке. Она встала на цыпочки и прошептала мне на ухо так тихо, что лишь драконья чуткость позволила уловить слова. Шепот был острым, как лезвие, и полным горькой иронии:

— Силой… меня хотите взять, да? Вам… так нравится? Как в той ванной? Или… — она кивнула в сторону холла, где остались Лира и Ирис, — … у вас теперь коллекция? Униженных? Подарочных?

Дверь кабинета была перед нами. За ней — не тишина и переговоры. За ней бушевал новый вихрь. Вихрь боли, гнева и страшной, отчаянной игры женщины, потерявшей все, кроме оскорбленной гордости. И я только что втянул себя в его эпицентр. Добро пожаловать в ад, князь. Собственного производства.

Дверь кабинета захлопнулась за нами, отсекая гул холла, всхлипы Бертрама и мурлыкающие угрозы Лиры. Тишина здесь была гулкой, напряженной, как струна перед разрывом. Я указал Элиане на кресло напротив моего массивного «драконьего» стола. Она села, отряхнув невидимую пыль с бирюзового шелка платья, ее осанка вновь стала безупречной, воинственной. Следы слез еще блестели на щеках, но в бирюзовых глазах не было и тени недавнего отчаяния — только холодная сталь.

Я опустился в свое кресло, чувствуя, как чугунная тяжесть в голове сменяется знакомым напряжением политической игры.

— И что это? — начал я, разводя руками. — К чему весь этот… концерт? Падение на колени, рыдания, клятвы верности «как пса»? Довольно театрально, даже для Штормгарда.

Элиана нахмурилась, ее тонкие брови сошлись у переносицы.

— Какой концерт? — она отчеканила каждое слово. — Разве Вы не в курсе, в каком положении мой дом находится? На грани уничтожения. Каждый день гибнут люди. Каждый день Аскаронская чума подбирается ближе к стенам. Когда гибнет все, что тебе дорого, гордость становится непозволительной роскошью.

Я усмехнулся, постукивая пером по столу.

— Сильно ударило по эго? Это падение на пол? Признание себя «подарочным приложением»? — Я поймал ее взгляд, пытаясь разглядеть хоть искру былого огня. — Или это новый уровень игры?

Бирюзовые глаза сверкнули.

— Порой приходится чем-то жертвовать, князь. Личным. Очень личным. Может, перейдем к делу? — Ее голос был ровным, но в нем чувствовалось напряжение натянутой тетивы.

Я тяжело вздохнул, откидываясь на спинку кресла. Шах и мат. Она загнала меня в угол своим «деловым» тоном.

— Хорошо. Для начала скажи, чего ты хочешь. Конкретно. Без слез и театра.

Элиана выпрямилась. Глаза загорелись холодным светом полководца, составляющего условия капитуляции.

— Я хочу, — начала она четко, формально, — гарантированной защиты региона Штормгард от нападений Аскаронского королевства силами Драконхейма. Гарантированной защиты от посягательств герцогов и графов нашего королевства, которые видят в нашей слабости возможность поживиться. Права управлять моими землями, моим народом. И… — она сделала едва заметную паузу, — … обещание не угнетать народ Штормгарда. Не выжимать из него последние соки в угоду Вашей… казне.

Я внимательно слушал, мысленно прикидывая стоимость такого «щита». Армия, логистика, политический риск…

— А что получу взамен? — спросил я прямо. — Кроме «подарочной» жены и региона на грани коллапса?

— Земли, — ответила она без колебаний. — Мою армию, сколько ее осталось. Мой народ. Все ресурсы Штормгарда — рудники, леса, порты. И… — она посмотрела мне прямо в глаза, — … тайные знания Дома Штормгард. Архивы. То, что копилось веками. То, что может быть полезно… Драконьей Крови.

Тайные знания. Это звучало интригующе. Очень. Но…

— Если я возьму тебя в жены, — начал я, переходя на более опасную территорию, — мне придется объясняться. С моей любезной тетушкой из Аскарона, которая уже прислала мне одну невесту и пять тысяч кошковоинов. И с королем Вильгельмом, который и так смотрит на меня, как на занозу в заднице. Отношения и так натянуты хуже тетивы перед выстрелом. — Я наклонился вперед. — Плюс… мне нужны жены, которые будут себя вести послушно. Рожать наследников. Не устраивать скандалы. А учитывая твою любовь фыркать, как недовольный конь, и размахивать мечом на передовой… — Я кивнул в сторону, где за дверью маячил призрак Лиры. — Это может стать проблемой. Большой проблемой.

Элиана сжала губы. В ее глазах мелькнуло знакомое пламя — пламя воительницы, загнанной в клетку.

— Вы хотите… запереть меня? — спросила она тихо, но с такой силой, что слова будто обжигали. — В золотой клетке княжеского гарема? Отобрать меч? Заставить вышивать крестиком и пить чай с булочками? — Она сделала глубокий вдох. — Если… если это спасет мой народ… то я готова пойти на это. Но…

Но. Это «но» повисло в воздухе, густое, как дым после взрыва. Что скрывалось за ним? Бунт? Тайный план? Отчаяние?

И тут дверь кабинета распахнулась. Без стука. На пороге стояла Ирис.

И… что за черт⁈ Ее платье… Оно стало еще короче! Черная ткань, и без того откровенная, теперь едва прикрывала бедра. Она явно отстегнула часть нижних оборок или подняла подол. И когда она вошла, неся поднос с фарфоровым чайником и чашками, я отчетливо видел черные кружевные трусики с каждым ее шагом. Она шла с подчеркнутой небрежностью, будто демонстрируя товар.

— Чай, Ваша Светлость, — произнесла она ледяным тоном, ставя поднос на стол с таким грохотом, что чашки задребезжали. Ее синие глаза скользнули по Элиане с таким презрением, что могло бы испепелить. Потом она взяла одну чашку, налила кипятка… и ее рука с чашкой намеренно поехала в сторону Элианы. Не «случайно» задела. Целенаправленно двинулась, чтобы опрокинуть обжигающую жидкость на бирюзовый шелк!

Рефлексы попаданца, обостренные драконьей кровью и годами уворачивания от офисных интриг, сработали быстрее мысли. Моя рука метнулась вперед, как кобра. Пальцы сжали раскаленный фарфор за мгновение до того, как чай мог ошпарить Элиану. Несколько капель все же брызнули на скатерть.

— Ой, — произнесла Ирис с фальшивым сожалением, отводя глаза. — Я такая неловкая сегодня. — Потом ее холодный, как айсберг, взгляд упал на меня. — А Вы… такой ловкий.

Я поставил чашку на стол, чувствуя, как гнев начинает кипеть под черепом.

— Да, — ответил я спокойно, глядя на нее. — Было бы нехорошо, если бы леди Элиана ошпарилась. Пришлось бы срочно снять с нее платье. Осмотреть ожоги, знаете ли.

Ирис фыркнула, скрестив руки на груди (отчего декольте стало еще опаснее).

— Еще чего! — язвительно бросила она. — У нас нет лишних платьев на каждый случай! Особенно таких… дорогих. — Она кивнула на наряд Элианы.

Нет лишних платьев? — Мысленно я расхохотался. — Мне кажется, на каждом углу этого поместья уже валяются платья, кружевные комплекты и прочие «аргументы» женской войны. Эх. А ведь совсем недавно Ирис восхищалась Элианой, называла ее «воительницей», а меня — «навозным жуком» перед ней…

Мои мысли резко прервала Элиана. Она медленно поднялась из кресла. Ее бирюзовые глаза, полные ледяной ярости, были прикованы к Ирис.

— Что за поведение у служанки⁈ — ее голос звенел, как обнаженная сталь. — Если моему князю захочется увидеть меня без платья, — она подчеркнула «моему», — то он может об этом попросить в любой момент. Ведь я буду его второй женой. — Она сделала шаг к Ирис, ее взгляд скользнул вниз, к откровенно короткому подолу, и ее губы изогнулись в жестокой усмешке. — А ты? Ах, да… Простолюдинка. Без роду, без племени. Без вкуса. И без стыда, судя по всему. Твоя… щелка так и мелькает перед глазами. Наверное, уже всех рыцарей в гарнизоне удовлетворила? Или только тех, кто не разглядел, что за дешевкой прикрыта?

Тишина в кабинете стала звенящей. Ирис застыла, будто ее ударили обухом между глаз. Ее лицо побелело, потом залилось густым румянцем ярости и унижения. Синие глаза вспыхнули таким чистым, неразбавленным ненавистью огнем, что стало страшно. Ее рука непроизвольно дернулась к бедру, где обычно висел кинжал. Но кинжала не было. Только кружевные трусики.

Щелка. Удовлетворила. Слова Элианы повисли в воздухе, как отравленные кинжалы. Я сидел, затаив дыхание, понимая: эта фраза перешла все границы. Теперь взорвется не просто камеристка, а смертельно оскорбленная Ирис. И последствия будут… огненными.

Звук разбитого фарфора еще звенел в ушах, когда Ирис взорвалась. Не просто криком — оглушительным, пронзительным визгом ярости, который, я был абсолютно уверен, слышали даже кошковоины у ворот поместья.

— Я СОСАЛА И ДАВАЛА ТОЛЬКО МОЕМУ ДОРОГОМУ КНЯЗЮ! — ее голос бил в стекла, заставляя дребезжать чашки на подносе. Лицо ее пылало, синие глаза выжигали Элиану дотла. — И ОН ОБ ЭТОМ ЗНАЕТ! ВСЕ ЗНАЮТ! И Я ТАК ЕМУ БУДУ НАЯРИВАТЬ, ЧТО У НЕГО СИЛ НЕ ХВАТИТ НА ПЕРВУЮ ЖЕНУ! — она яростно ткнула пальцем в сторону двери, за которой маячила Лира, — А НА ВТОРУЮ УЖ ТЕМ БОЛЕЕ! ВОТ И ПОСМОТРИМ, КАКИХ ТАМ НАСЛЕДНИКОВ ТЫ РОДИШЬ, ЛЕДЯНАЯ ШЛЮХА!

Она перевела дух, грудь вздымалась под черным кружевом, едва сдерживающим ярость. Шагнула к Элиане, почти вплотную.

— И ВООБЩЕ! КАКОГО ХРЕНА ТЫ ТУТ ОРЕШЬ⁈ КТО ТЫ ТАКАЯ⁈ МОЙ КНЯЗЬ ТЕБЯ ЕЩЕ В ЖЕНЫ НЕ ВЗЯЛ! СЕЙЧАС ТЫ НАМ ВРАГ! И СКОРО ЛИБО ПОГИБНЕШЬ СО СВОИМ НИЩИМ НАРОДОМ, ЛИБО СТАНЕШЬ РАБЫНЕЙ, КОТОРУЮ АСКАРОНСКИЕ СОЛДАТЫ БУДУТ ИМЕТЬ НАПРАВО И НАЛЕВО! — Ирис злобно ухмыльнулась. — И ТВОЯ ДЕВСТВЕННОСТЬ ПОД ВОПРОСОМ! ЕЩЕ НАДО ПРОВЕРИТЬ! ВОН СКОЛЬКО У ТЕБЯ РЫЦАРЕЙ… Я ОБСЛУЖИВАЮ РЫЦАРЕЙ? ХА! ДА ТЫ САМА ПОТАСКУХА РЫЦАРЕЙ! КОРОЛЕВА ОРГИЙ! ШТОРМГРАДСКАЯ ПОХОТЛИВАЯ СУЧКА!

И, прежде чем Элиана, побледневшая от ярости и шока, успела что-то ответить или выхватить невидимый кинжал, Ирис изобразила ее. Гротескно, мерзко, с дикой злобой: она согнулась, сделала непристойные движения руками перед собой и ртом, дико закатив глаза и издавая хлюпающие звуки. Это был карикатурный, оскорбительный пантомимический стриптиз подразумеваемой «королевы оргий».

Элиана остолбенела. Ее бирюзовые глаза стали огромными, в них смешались невероятное оскорбление, ярость и… шок от наглости. Ее рука дрогнула — она инстинктивно потянулась к бедру, где должен был висеть меч, но его не было. Только шелк платья. Она открыла рот, чтобы заорать, броситься…

Но дверь кабинета с грохотом распахнулась, сорвавшись с петель. На пороге стояла Лира. Ее розовые уши были прижаты к голове, аметистовые глаза горели холодным адом, когти уже выпущены и блестели в свете люстр. Она не вошла — она ворвалась, как розовый ураган.

— Я НЕ ПОНЯЛА⁈ — ее голос был низким, вибрирующим рыком, который заглушил даже визг Ирис. — КТО ТАМ МОЕГО КНЯЗЮ СОСАТЬ СОБРАЛСЯ⁈ ЭТО МОЯ РАБОТА! МОЯ ЧЕСТЬ! МОЯ… ПРИВИЛЕГИЯ!

За ней, совершенно невозмутимый, как будто несет не сладости, а священные реликвии, вошел сэр Годфрик. В его руках был огромный серебряный поднос, ломящийся от пирожных, конфет и бутылки чего-то крепкого. Он аккуратно поставил поднос на единственный свободный угол стола, не обращая внимания на бушующую вокруг бурю.

— Держите, государь, — произнес он с почтительным поклоном в мою сторону. — Сладостей княжества. Подкрепление. — Он окинул взглядом сцену: Ирис, пылающую и готовую к прыжку; Элиану, бледную и трясущуюся от ярости; Лиру, хищно ощетинившуюся. Его лицо расплылось в блаженной улыбке. — Сейчас, чувствуется, будет… грязно. Очень познавательно.

Я тяжело вздохнул, отодвигая чашку с чаем подальше от края стола. Чугун в голове начал плавиться от напряжения. Я посмотрел на Годфрика.

— Может, их все же остановить? — спросил я без особой надежды.

Годфрик покачал головой, его глаза блестели азартом знатока.

— Не-е-ет, Ваша Светлость! — прошептал он с упоением. — Отхватим по полной! Хлеще, чем Генрих II у гор Шельмы! Помните? Там тоже три барышни за корону спорили… — Он мечтательно закатил глаза. — Да и зрелище… зрелище намечается первоклассное! Как вы говорили? Мокрые… маечки? — Он смачно чмокнул губами, глядя на Ирис, чье «платье» и так уже было на грани самоуничтожения, и на Лиру, от которой буквально исходил пар ярости.

Я невольно улыбнулся. Абсурд побеждал. Всегда. Я откинулся в кресле, подняв руки в жесте «Валяйте, девчонки».

И они «валянули».

Ирис, увидев Лиру, перенаправила ярость:

— А ты чего, кошка⁈ Не видишь — я с шлюхой благородной разбираюсь⁈ Место твое на кухне, ушастая! Или на коврике у ног господина!

Лира ответила не словами. Она прыгнула. Стремительно, как пантера. Не на Ирис. На Элиану. Ее когтистая лапа метнулась к лицу «второй жены».

— Кыш, грязная птица! Убирайся из гнезда!

Элиана отпрыгнула с неожиданной ловкостью, ее бирюзовое платье взметнулось. Она не была вооружена, но годы тренировок взяли свое — она блокировала кошачью лапу предплечьем, приняв удар на себя. На тонкой коже мгновенно выступили красные царапины.

— ДЕРЗКАЯ ТВАРЬ! — закричала Элиана, забыв про всякую дипломатию. Она попыталась схватить Лиру за хвост.

Ирис, видя, что ее «противницу» атакуют, на мгновение растерялась, а потом с визгом бросилась… помогать Лире? Нет. Она попыталась ухватить Элиану за волосы.

— Вот тебе, аристократка! Получай!

Кабинет превратился в адский вихрь летящей мебели, раздираемой ткани, визга, рычания и предсмертных воплей Бертрама из-за двери (где он, видимо, все еще обнимал колонну). Пирожные с подноса Годфрика полетели первыми жертвами, размазываясь по полу и стенам. Чашка с чаем, которую я так героически спас, разбилась вдребезги.

Сэр Годфрик стоял, как завороженный, комментируя сквозь хруст конфеты:

— О-хо-хо! Леди Ирис в углу прижала! Молодец! Ах, Леди Лира — царап-царап! По морде! Так ей, ледяной! Ой, а Леди Элиана не промах… Локтем в живот кошечке… Браво! Вот это женская сборная! Хоть сейчас на ринг! За булочки Роксаны!

Я наблюдал, чувствуя, как смех и ужас борются во мне. Моя «вторая жена» пыталась оторвать ухо моей «первой жене». Моя «фаворитка» пыталась выдрать волосы «второй жене». А «первая жена» норовила выцарапать глаза обеим. Идеальная политическая стабильность.

Лира, получив локтем под дых от Элианы, откатилась, шипя. Ее аметистовые глаза нашли меня в этом хаосе. В них горел не только гнев, но и… обида. И дикое желание доказать свою правоту. Самый быстрый способ?

Она развернулась, ее хвост взметнулся, и она… плюнула. Прямо в чайник на подносе. Точным, ядовитым плевком.

— Лечись, заразуха! — прошипела она в сторону Элианы. — Моя слюна целебная! Для кошачьих! Для тебя… — она оскалилась, — … будет просто больно. Очень.

Элиана, отбиваясь от Ирис, побледнела еще больше. Лечиться слюной кошколюдки? Это было за гранью. Я вскочил наконец. Хватило. Даже для цирка. Пора разнимать гладиаторов, пока они не разнесли кабинет и друг друга в клочья. Хотя… зрелище и правда было эпичным. «Мокрые маечки» Годфрика уже не казались шуткой — все трое были в поту, с разорванной одеждой, дышали, как загнанные лошади. И выглядели чертовски сексуально в своем гневе. Проклятая реальность этого мира.

Дымящийся чайник со слюной Лиры, разбитый фарфор, размазанные по дубовому полу пирожные, клочья бирюзового шелка и черного кружева — кабинет напоминал поле боя после нашествия разъяренных фурий. Воздух гудел от тяжелого дыхания трех женщин, стоящих по углам, как пантеры в клетке, готовые снова броситься в драку. Даже Годфрик притих, смакуя последнюю конфету с видом знатока, оценивающего кровавый, но зрелищный бой.

— Значит так! — мой голос грохнул, как удар гонга, перекрывая все. Он звучал не просто громко. Он звучал княжески. Властно. Безапелляционно. Впервые за долгое время — без иронии, без цинизма. Чистая команда. Все трое вздрогнули, разом повернув головы ко мне. Даже Лира прижала уши. — Отцепились друг от друга! Устроили тут, понимаешь, цирк шапито в моем кабинете! Хватит!

Я поднял указательный палец, словно клинок, направляя его сначала на Лиру. Она встрепенулась, ее аметистовые глаза широко раскрылись.

— Ты! — рявкнул я. — Приводи себя в порядок! Волосы, уши, хвост! Свадьба через три дня! Я не хочу видеть невесту, похожую на кошку, выигравшую драку в помойке! Иди! Сейчас же!

Глаза Лиры заблестели — не обидой, а азартом. «Свадьба! Он сказал о свадьбе! Значит, все в силе!» Ее хвост дернулся, но она лишь кивнула, быстро поправив серебристую диадему, которая чудом уцелела.

— Ты! — мой палец, как стрела, метнулся к Ирис. Она стояла, дыша неровно, черное «платье» сползло еще ниже, открывая еще больше кожи. — Приведи служанок! Немедленно! Пусть тут отмоют полы, выбросят этот чайник со слюной и приведут все в божеский вид! А потом — приготовь мне ванну! В термах! И… — я сделал паузу, глядя ей прямо в синие, все еще пылающие гневом глаза, — … я пойду туда один. Поняла? Один.

Ирис замерла. Ее взгляд промелькнул к Лире, потом ко мне. В глазах — ярость, ревность, но и… понимание? Она резко кивнула, подтягивая едва державшееся на ней тряпье.

— Ты! — палец остановился перед Элианой. Она сидела на полу, опираясь на руку, ее бирюзовое платье было порвано на плече, волосы выбились из строгой прически. На руке краснели царапины от Лиры. Она смотрела на меня, в ее глазах — усталость, горечь и тлеющая искра прежней гордости. — Раздевайся… — начал я автоматически, и тут же спохватился, увидев, как ее глаза расширяются от шока. — Ох бля… ПЕРЕОДЕВАЙСЯ! — поправился я, чувствуя, как жар приливает к лицу. Проклятое проклятие неловкости! — Служанки дадут тебе одежду. Нормальную одежду. И отправь своих рыцарей в город! В гостиницу! Пусть отдохнут нормально, а не ждут тут под дверью, как стая голодных псов! Будешь ночевать в поместье. А твои дела и вопросы… — я тяжело вздохнул, — … обсудим после свадьбы с Лирой. После.

Элиана сжала губы, но кивнула. Слов не было. Только тень благодарности за хоть какую-то передышку и ясность в глазах. Она медленно поднялась, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Ты! — мой палец нацелился на Годфрика. Он стоял, доедая конфету, с блаженным выражением лица.

— Я? — удивился он, но тут же его лицо расплылось в довольной улыбке. — Ага! Я! Чем служить, Ваша Светлость? Новую драку организовать? Или пирожных еще принести? Они вон, на полу, но… — он смачно чмокнул губами, — … пыльные, но съедобные!

— Да, ты! — я не сдержал улыбки. — Неси бухло. Хорошее. Крепкое. В термы. После того как служанки уберутся и ванна будет готова… — я глянул на Ирис, которая уже направлялась к двери с убийственным взглядом, — … мы с тобой посидим. Как настоящие мужики. Разберем ситуацию. Без дам.

Тишина.

Гробовая. Только тяжелое дыхание Элианы да шуршание ее порванного платья, когда она пошла к двери. Лира первая нарушила молчание. Она подошла ко мне совсем близко, ее розовые ушки опустились.

— Господин… — прошептала она, и в ее голосе впервые прозвучала не кошачья дерзость, а почти… покорность? Уважение к силе? — … я поняла. — Она подняла на меня огромные аметистовые глаза. — После свадьбы… я буду первой. И единственной в твоей постели. На первое время. — Это было не просьбой. Это было заявлением. Программой. Она развернулась и вышла из кабинета, ее серебристый шлейф волочился по грязному полу.

— Хм! — фыркнула Ирис, проходя мимо меня. Ее синий взгляд скользнул по моему лицу — ядовитый, но без прежней ярости. Скорее… оценивающий. Она исчезла за дверью.

Элиана, пошатываясь, дошла до порога. Она обернулась, ее бирюзовые глаза встретились с моими. Я грозно зыркнул на нее — напоминание, кто здесь главный, кто только что остановил адский шабаш. Она вздохнула, глухо, как стон, и молча вышла, потертая, но не сломленная.

Остались мы с Годфриком среди руин. Он тяжело вздохнул, положил свою лапищу мне на плечо. Запах хлебного кваса и пота смешивался с ароматом разбитых пирожных.

— Эх. Дамы, господин. Они такие… — он покачал головой с философским видом старого вояки. — Огоньки. Красиво горят, но и обжечься можно. И тушить — только хуже. — Он усмехнулся. — А ведь это их… всего три.

Я с расширенными глазами посмотрел на него.

— В смысле… всего три? — выдавил я. Три таких — это уже апокалипсис. Что будет, если больше?

Годфрик заухмылялся во всю свою широкую физиономию, его глаза хитро блеснули.

— Ваш член, Ваша Светлость… — он почтительно кивнул вниз, — … слишком дорогой инструмент. Слишком… ценный ресурс. Чтобы его делили всего три. Вот увидите. — Он многозначительно подмигнул. — Роксана не дремлет. А тетка Ваша… ой, что тетка Ваша выкинет! Хе-хе!

Он развернулся и зашагал к двери, напевая под нос старую, но внезапно обретшую новый смысл песню. Его голос, густой и чуть фальшивящий, заполнил опустевший кабинет:

"О славный князь, ты выбрал тяжелый путь!

Лучше меч словить в подмышку, чем трахать Роксанскую грудь!"

Дверь захлопнулась. Я остался один. Среди хаоса. Среди запахов битвы, сладостей и грядущего бухла. С чугунной тяжестью в голове и странным ощущением… что Годфрик, как всегда, прав. Самый тяжелый бой был еще впереди. И оружием в нем будут не мечи, а кружева, когти и бесконечные, безумные амбиции женщин, считавших мой «дорогой инструмент» своим законным трофеем. А тетка Марицель с ее оргиями и планами мирового господства? Она только раздувала этот костер. Я поднял с пола относительно целое пирожное, отряхнул. «Понеслась пизда по кочкам», — подумал я, откусывая. И это было только начало.

Термы «Гнезда Дракона» были моим личным островком спасения. Густой пар, пропитанный запахом серы и целебных трав, застилал мраморные колонны. Горячая, почти обжигающая вода обволакивала тело, вымывая не только грязь, но и остатки нервов, растерзанных Элианой, Ирис и Лирой за последние сутки. Я лежал, запрокинув голову на каменный выступ, закрыв глаза. Чугун в голове наконец-то начал таять, превращаясь в приятную тяжесть.

Рядом, в соседней нише, булькал и пыхтел сэр Годфрик. Его мощный торс, напоминающий добротно сбитую пивную бочку, был наполовину погружен в воду, лицо раскраснелось от пара и выпитого. В руке он зажимал огромную роговую чарку, наполненную до краев чем-то мутноватым и крепко пахнущим можжевельником — местной «огненной водой».

— Хлюп-хлюп-глоть! — Годфрик смачно осушил половину чарки, крякнул с наслаждением и вытер рот тыльной стороной ладони. — Вот это бальзам, Ваша Светлость! Прямо в душу! А? После такого представления… — Он многозначительно кивнул в сторону двери, откуда, казалось, все еще доносились отголоски женских визгов.

Я открыл один глаз, достал со дна свою собственную, более скромную бутыль и отхлебнул. Огонь прокатился по пищеводу, согревая изнутри.

— Ну, что с ними поделаешь, Годфрик? — выдохнул я, глядя на пар, клубящийся под сводами. Голос звучал хрипло от пара и усталости. — Все нервы вытреплют до самой свадьбы. И после, не сомневаюсь. Иногда кажется… — я махнул рукой, — … вот взять бы да рвануть куда подальше. На недельку. Без интриг, без угроз войны, без этих… кружевных войн. Просто тишина. Бухло. И ни одной женской особи в роли жены в радиусе мили. Мечта…

Годфрик замер. Его маленькие, обычно добродушно-мутноватые глазки вдруг сверкнули, как два уголька в печи. На его широком лице расплылась медленная, хитрая ухмылка, знакомая всем, кто хоть раз видел его перед началом «Дня Роксаны».

— Милорд… — просипел он, наклоняясь ко мне через разделяющий нас пар. Его шепот был громче обычного разговора и густо замешан на хмеле. — А чо, ежели… взять да и рвануть? Прям завтра? И не куда-то, а… на мальчишник⁈

Я приподнял бровь. «Мальчишник»? Звучало как музыка.

— Мальчишник? — переспросил я, стараясь не подавать вида, что идея запала в душу. — Перед свадьбой с Лирой? Она же… — я мысленно представил розовую фурию с выпущенными когтями, — … коготь в бок вгонит, как узнает.

— Пф-ф! — Годфрик презрительно махнул рукой, расплескав огненную воду. — Узнает — так потом! А сейчас — святое дело! Я, милорд, знаю отличное местечко! Прям в наших владениях! Горячие источники, но… дикие! В горах! Называется «Каменное Сердце». Вода — огонь! Воздух — чище слезы младенца! И главное… — он многозначительно подмигнул, — … там гора девиц! Веселых! Умелых! Не то что эти… — он кивнул опять в сторону двери, — … нервы трепалки. И бухла! Море! Настоящего, не то что эта бурда! — Он презрительно ткнул пальцем в свою чарку. — Дай мне только заняться этим вопросом, милорд! К утру все будет готово! Коней! Припасы! Девок! Идеальный побег! Отдохнете, как… как… — он искал сравнение, — … как дракон на кладе золота!

Идея обретала очертания. Горячие источники. Горы. Никаких Лир, Ирис, Элиан, ультиматумов, кошковоинов с их рыком. Просто Годфрик, огненная вода, горный воздух и… гора девиц. Сердце (и не только сердце) дрогнуло в предвкушении.

— Хм… — я сделал вид, что размышляю, отхлебывая еще глоток. — А если… Лира спросит, куда я подевался?

— Так пусть свадьбой занимается! — оживился Годфрик. — Она же Первая Мурлыка! Невеста! Пусть цветочки там выбирает, меню составляет, платье примеряет… — он брезгливо поморщился, — … женские дела. А мы — мужики! Нам надо… подготовиться! Духом окрепнуть! Перед ответственным шагом! Святое дело!

Логика была железной. Неприступной. Как стена замка. Я медленно кивнул, чувствуя, как усталость отступает перед волной азарта.

— Ладно. Уговорил. — Я поставил бутыль на край бассейна. — Завтра на рассвете. Ты организуешь все. Тихо. Без лишнего шума. И… — я посмотрел на его довольную физиономию, — … одну кошкодевочку можешь взять себе. Только чтобы не воняла кошатиной и не норовила поцарапать. И чтобы молчала.

Годфрика словно током ударило. Его глаза округлились, щеки затряслись от восторга.

— ОДНУ⁈ МНЕ⁈ — он чуть не выпрыгнул из воды. — Ваша Светлость! Да вы… да я… ОХ ЕПТЫ! — Он схватил свою чарку и залпом выпил остатки, потом шлепнул себя ладонью по лбу. — Одна! Кошкодевочка! Для меня! Да я… да я памятник Вам при жизни поставлю! Из чистого… ну, чего там у нас в рудниках есть! Из орихалка! С булочкой в руке!

Он закатился счастливым, гулким смехом, который отразился эхом от каменных стен терм. Пар заколебался от его хохота.

— Готовьтесь, милорд! — проревел он, вылезая из воды и хватая полотенце. Его тело, напоминающее розового бегемота в доспехах (которые он, конечно, снял перед баней), излучало невероятную энергию. — Завтра будет… ЭПИЧНО! Я уже бегу организовывать! Гора девиц ждет! И кошечка! Моя кошечка! — Он, неуклюже закутавшись в полотенце, потащился к выходу, напевая что-то невероятно похабное про Роксану и горячие источники.

Я остался один в густеющем пару. Чугун в голове почти растаял, сменившись приятным предвкушением. Горы. Источники. Бухло. Никаких женских войн. Мужской отдых с куртизанками и Годфрик с его незамысловатой философией. И одна кошкодевочка для него… Ну, пусть. Заработал.

Я опустился ниже в воду, закрыл глаза и позволил улыбке растянуть губы. Наконец-то что-то хорошее в этом безумном мире. Хотя… где-то на задворках сознания шевельнулась мысль: а как отреагирует Лира, узнав, что Годфрик взял с собой ее соплеменницу? Да еще на мальчишник? Но я быстро прогнал ее. Потом. Разберусь потом. Сейчас — предвкушение свободы. Хоть на день.

«Каменное Сердце». Звучало многообещающе. Надеюсь, оно выдержит наш с Годфриком напор. И гору девиц.

Я с кайфом плюхнулся на огромную кровать в своих покоях, едва успев стянуть с себя мокрый халат после терм. Подушки мягко приняли тело, пропитанное паром и огненной водой. В голове гуляла одна блаженная мысль, как мантра: Мальчишник. Горы. Источники. Тишина. Никаких интриг. Никаких женских визгов. Спокойствие. Кайф. Завтра на рассвете — побег. Годфрик уже суетился где-то внизу, подбирая «девиц» и ту самую кошкодевочку. Перспектива дышала свободой.

Спокойствие. Кайф…

Мысли о блаженном уединении были грубо и внезапно нарушены. Дверь в покои не скрипнула — она приоткрылась с жутковатой бесшумностью. В щель просочился тусклый свет факелов из коридора, отбрасывая на каменный пол три длинные, зловещие тени.

Убийцы. — ледяной штырь пронзил меня. Инстинкт попаданца, обостренный днями паранойи в этом безумном мире и драконьей кровью, сработал мгновенно. Сердце гулко ударило в грудную клетку, адреналин хлынул в жилы. Я метнулся в сторону, с кровати — не встать, слишком медленно! Рука сама рванулась вперед, пальцы сжались в кулак. Внутри вспыхнул знакомый жар, зовущийся яростью. Воздух вокруг ладони заколебался, зашипел, и в следующее мгновение над ней уже плясал сжатый, яростно пульсирующий шар чистого пламени — размером с грейпфрут, готовый превратить незваных гостей в пепел. Я занес руку для броска, губы растянулись в оскал…

…и замерли.

Потому что одна из теней… дернулась. И в полосе света я увидел знакомый, игриво подрагивающий кончик… розового хвоста.

— Лира? — вырвалось у меня, больше удивленно, чем гневно. Огненный шар в моей руке потускнел, но не погас. Что за черт? Она же должна готовиться к свадьбе! Или… проверяет, не сбежал ли?

Дверь распахнулась шире. И мое удивление сменилось на чистейший, немой шок, граничащий с галлюцинацией.

Их было три.

Лира — да, ее розовые уши настороженно торчали, аметистовые глаза горели в полумраке знакомым хищным огоньком. Ирис — ее синие глаза метали молнии даже в темноте, а черные волосы, обычно уложенные, были слегка растрепаны. И… Элиана. Леди Элиана фон Штормгард, Несгибаемый Клинок, стояла чуть позади, зажатая между ними, как пленница. Ее бирюзовые глаза были широко раскрыты от ужаса и возмущения, лицо пылало румянцем стыда и гнева. Она была одета в какое-то простое, явно не ее платье, подаренное служанками, и выглядела так, будто ее ведут на казнь.

В памяти вспыхнула, как факел, прошлая ночь. Ага… Ирис и Лира действительно что-то шептались про «уборку» и «продолжение». Но… Элиана⁈ Какого черта она забыла в моей спальне глубокой ночью, да еще в такой… компании⁈

Я медленно опустил руку. Огненный шар с шипением погас, оставив в воздухе легкий запах озона и серы. Я откашлялся, пытаясь собрать остатки княжеского достоинства, и произнес, нарочито пафосно, стараясь скрыть дрожь в голосе (от адреналина? От неожиданности? От чего-то еще?):

— Девушки?.. — пауза для драматизма. — Что, позвольте спросить, вы забыли в княжеской опочивальне в столь поздний час? И в таком… своеобразном составе?

Моим ответом стало поведение Лиры. Она не стала ничего говорить. Она просто… действовала. Ее пальцы ловко нашли завязки на плечах того простого платья, в котором она пришла. Легкий шелест ткани — и платье упало к ее ногам, как серебристая лужица лунного света. Она стояла передо мной во всей своей ослепительной, хищной наготе. Розовые волосы, контрастирующие с бледной кожей, идеальные изгибы, аметистовые глаза, пылающие вызовом и… обещанием.

— Глупый вопрос, милый, — ее голос прозвучал низко, мурлыкающе, как у кошки перед прыжком. Она сделала шаг вперед. — Очень глупый. Разве не очевидно?

— А? — только и смог выдавить я, мозг отчаянно пытался перезагрузиться. Лира голая. Ирис и Элиана тут же. Прошлая ночь. «Извиняемся». Ох, бля…

Я не успел сообразить больше. Ирис, молнией сорвавшись с места, оказалась на кровати. Не рядом — на мне. Ее колени уперлись в матрас по бокам от моих бедер, руки вцепились в мои плечи. И прежде чем я успел вскрикнуть или оттолкнуть, ее губы — горячие, влажные, с привкусом чего-то терпкого — страстно прижались к моим, перекрывая дыхание и любые попытки протеста. Поцелуй был властным, требовательным, почти болезненным в своей интенсивности. Он длился вечность и мгновение одновременно. Когда она наконец оторвалась, ее дыхание было частым, горячим, а синие глаза горели не только яростью, но и странным, почти покаянным огнем. Она прижалась губами к моему уху, и ее шепот обжег кожу:

— Мы пришли… извиняться, дорогой, — прошептала она, и ее голос дрожал — от страсти? От злости? От того и другого? — За сегодняшний… цирк. За драку. За… все.

Мой взгляд, полный немого вопроса и нарастающей тревоги, метнулся к Элиане. Она стояла, прижавшись спиной к косяку двери, как загнанный зверь. Ее бирюзовые глаза смотрели на эту сцену с таким нескрываемым отвращением и ужасом, что стало не по себе. Она отвернула голову, резко фыркнув, и я отчетливо услышал ее сдавленное шипение, обращенное больше к стене, чем к кому-либо:

— Бесстыдство… Отвратительно… Как можно… — Ее пальцы судорожно сжали ткань платья у бедер.

Лира, все еще голая, подошла к кровати, ее взгляд скользнул с меня на Ирис, а потом на Элиану. На ее лице появилась хитрая, почти зловещая ухмылка.

— Ох, ледяная принцесса стесняется? — она сладко протянула, ее хвост дернулся. — Или ревнует? Не волнуйся, у господина хватит ласки на всех… особенно если ты будешь хорошей девочкой и присоединишься… к извинению. — Она сделал шаг к Элиане.

— НЕТ! — вырвалось у Элианы, это был не крик, а сдавленный вопль ужаса и унижения. Она отпрянула, будто Лира была раскаленным железом. — Ни за что! Это… это безумие! Я не… не буду! Никогда! — Она метнула на меня взгляд, полный немой мольбы и яростного осуждения: Останови их!

И тут до меня наконец дошло. Лира и Ирис не просто «извинялись». Они привели Элиану как трофей. Как часть своего «извинения». Чтобы унизить ее окончательно. Чтобы поставить на место. Чтобы доказать и ей, и мне, кто тут настоящие хозяйки положения. А «извинение» было лишь предлогом для новой, изощренной формы их войны.

Лира хищно улыбнулась, глядя на панику Элианы.

— Не будешь? — она протянула когтистую руку. — Посмотрим… Господин, прикажите ей… — она обернулась ко мне, и в ее глазах читался вызов. — Скажите этой… гостье… как нужно правильно извиняться перед своим князем.

Ирис, все еще сидящая на мне верхом, прижалась грудью к моей груди, ее губы снова нашли мое ухо:

— Да, дорогой… прикажи ей… — ее шепот был горячим и опасным. — Пусть падет ниц… или… встанет на колени здесь… перед тобой… и перед нами… — Ее рука скользнула вниз по моей груди…

Я посмотрел на Элиану. Она была бела как полотно, дрожала, ее гордая осанка сломана, глаза — огромные, полные слез стыда и безысходности. Это было уже не просто унижение. Это было надругательство.

А потом посмотрел на Лиру — наглую, уверенную в своей победе. На Ирис — ядовитую, использующую страсть как оружие.

Гнев. Чистый, драконьий гнев закипел у меня внутри, сметая остатки хмеля и усталости. Не против Элианы. Против них. Против этого безумия, которое они сами же развязали и в которое втянули третью, против ее воли.

— СТОП! — мой голос грохнул, как удар грома в маленькой комнате. Он прозвучал с такой силой и властью, что даже Лира отпрянула, а Ирис замерла, ее рука остановилась на полпути. Элиана вздрогнула и зажмурилась. — ВСЕ! ХВАТИТ! — Я резко оттолкнул Ирис, заставив ее с недовольным вскриком соскользнуть с меня на кровать. Вскочил на ноги, натягивая на бедра скомканный халат. — Вы с ума сошли⁈ Обе⁈

Я указал пальцем сначала на Лиру, потом на Ирис. Пламя снова заиграло на кончиках пальцев, освещая их потрясенные лица.

— Вы привели сюда Элиану⁈ Против ее воли⁈ Чтобы… чтобы что⁈ Унизить ее? Развлечься? Это ваше «извинение»⁈ — Мои слова резали воздух, как нож. — Вы перешли все границы! Это не извинение! Это… это ПЫТКА! Идиотизм высшей пробы!

Лира надула губы, ее аметистовые глаза сверкнули обидой и злостью.

— Но, господин! Она же… она же оскорбляла нас! Тебя! Она хотела быть второй женой! Она…

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул я, и пламя на пальцах вспыхнуло ярче. Она отступила на шаг, прижав уши. — Она пришла сюда просить помощи! Униженная! Потерявшая все! И вы… вы решили добить ее⁈ В МОЕЙ СПАЛЬНЕ⁈

Я повернулся к Элиане. Она стояла, прижавшись к стене, все еще дрожа, но в ее глазах, полных слез, появился проблеск… недоверия? Надежды?

— Элиана фон Штормгард, — сказал я жестко, но без прежней ярости, обращенной к другим. — Вы свободны. Идите. Сейчас же. В ваши покои. И заприте дверь. Никто не посмеет вас там тронуть. Клянусь.

Она не заставила себя ждать. Как ошпаренная, она рванула к двери, даже не взглянув на меня, выскочила в коридор и исчезла в темноте. Слышно было, как ее быстрые шаги затихали вдалеке.

Я повернулся к оставшимся двум. Лира смотрела на меня с немым укором и обидой. Ирис — с холодной, расчетливой яростью в синих глазах. Тишина повисла тяжелая, наэлектризованная.

— А вы… — я указал на них обеих, — … идите. Тоже. Сейчас. И запомните: если вы хоть раз, ХОТЬ ОДИН РАЗ, попробуете поднять руку на Элиану, унизить ее, или втянуть в свои больные игры против ее воли… — я сделал шаг вперед, и пламя в моей руке выросло, осветив их потрясенные лица жарким, угрожающим светом, — … я вас вышвырну отсюда так, что мало не покажется. Лире — обратно к тетке. Ирис — куда подальше, хоть в шахты. Понятно?

Лира что-то прошипела невнятное, ее хвост бил по воздуху, как плеть. Ирис лишь холодно скользнула по мне взглядом, полным яда, и резко кивнула. Она схватила свое платье (то, что упало с Лиры) и бросила ей. Лира машинально поймала.

— Идите! — рявкнул я в последний раз.

Они ушли. Без слов. Лира — с гордо поднятой головой, но прижатыми ушами. Ирис — как тень, холодная и опасная. Дверь захлопнулась.

Я остался один. Снова. С грохотом сердца, с тлеющим пламенем в руке, с чудовищной усталостью и чувством полного, абсолютного бардака. И с мыслью, что мой идиллический мальчишник утром теперь висит на волоске. Лира обижена. Ирис зла. Элиана в ужасе.

Я плюхнулся на кровать, погасил пламя и схватился за голову. «Спокойствие. Кайф.» — мысль теперь звучала как горькая насмешка.

За дверью послышался шорох и довольное хмыканье. Я поднял голову.

— Годфрик? — позвал я хрипло.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась его широкая, ухмыляющаяся физиономия.

— Я тут, милорд! Все слышал! — прошептал он с восторгом. — Ох и бабы! Ох и сцены! Прям как в лучших тавернах! — Он понизил голос до конспиративного шепота: — Кони готовы. Девицы — тоже. И кошечка — огонь! Рыженькая! Хвост трубой! Всё по плану. Выезжаем на рассвете. Тихо. Как мыши. Пока эти… — он кивнул в сторону коридора, — … не очухались.

Я посмотрел на его простодушное, пьяное от предвкушения лицо. На его абсолютную уверенность в нашем побеге. И вдруг дикий, истерический смех подкатил к горлу. Я сдержал его, лишь конвульсивно дернув плечами.

— Да, Годфрик, — выдохнул я. — Как мыши. На рассвете. И да поможет нам Роксана… и все святые булочки. А теперь… вали. Дай хоть пару часов поспать перед этим… «спокойствием».

Он исчез, тихо прикрыв дверь. Я повалился на спину, уставившись в темный потолок. «Каменное Сердце». Горячие источники. Гора девиц. Бухло. И ни одной из этих троих в радиусе мили. Теперь это звучало не просто кайфом. Это звучало как спасение. Последний шанс сохранить рассудок.

Но уснуть так и не смог. В ушах все еще стоял шепот Ирис: «Мы пришли извиняться, дорогой…» И виделись глаза Элианы — полные слез и унижения. И чувствовалось жгучее обещание в аметистовом взгляде Лиры.

Рассвет не мог наступить слишком скоро.

Ох… Эта ночь определенно пыталась меня добить. Я лежал, уставившись в темноту, пытаясь вытравить из головы образы: униженные слезы Элианы, ядовитый взгляд Ирис, хищную ухмылку Лиры. Мальчишник. Горы. Источники. Бухло. Спокойствие. Я цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Еще пара часов — и свобода.

Тук-тук-тук.

Тихий, но настойчивый стук в дверь. Не громкий, не требовательный, а… робкий? Звук пробуравливал тишину, как шило.

— Да епт твою мать! — вырвалось у меня хриплым шепотом. Я вскинулся на локте. — Что за ночь⁈ Да! Войдите!

Дверь тихо открылась. В щели просочился тусклый свет факела из коридора, очертив силуэт. Высокий, стройный, с гордой осанкой, которую сейчас пытались сломить страх и стыд. Элиана.

Она быстро проскользнула внутрь, захлопнув дверь за спиной так, будто за ней гнались фурии. Стояла секунду, прислонившись к тяжелому дереву, дыша часто и поверхностно. Потом, не глядя на меня, медленно подошла к кровати. И… села на край. Неловко. Спиной ко мне. Пальцы судорожно сжимали складки того самого простого платья.

— Элиана? — спросил я тише, напряжение вернулось в мышцы. — Что ты… что ты тут забыла? Опять?

Она не ответила сразу. Ее плечи напряглись. Потом она медленно повернула голову. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь ставни, ее лицо было искажено гримасой невероятного стыда и… решимости? Щеки пылали, но губы были плотно сжаты. Когда она заговорила, голос был чуть слышным, прерывистым шепотом, полным муки:

— У меня… это… впервые! — Она выдохнула, будто выталкивая слова силой. — Я не умею! Я… не знаю, как… просить… как… делать это! Но… но я должна! Должна доказать! Должна… заплатить!

Ее руки, дрожа, скользнули под подол платья. Движения были резкими, неумелыми. Я замер, не в силах оторвать взгляд, не в силах понять, что происходит. Она что-то стаскивала вниз… И вот, из-под платья появилась ее рука, сжимающая тонкий лоскут белой ткани — простые льняные трусики. Она швырнула их на пол, словно горячие угли.

Потом… она встала. Резко. Повернулась ко мне… спиной. И, не говоря ни слова, резко задрала подол платья вверх, выше талии.

Лунный свет, пробившийся сквозь щель в ставне, упал на обнаженную кожу. Идеальные, высокие ягодицы, белые, как мрамор, напряженные от стыда и ожидания. Изгиб спины, тонкая талия… Зрелище было одновременно невероятно эротичным и жутко неестественным, как осквернение статуи.

— Пожалуйста… — ее голос, обращенный в темноту комнаты, а не ко мне, дрожал. — Только… только в попу. И… осторожнее. Я… я прочитала, что так… девочки не теряют… того… — Она не договорила. «Девственности». Слово висело в воздухе.

Я сидел, парализованный. Шок сковывал тело. Мозг отказывался обрабатывать информацию: Элиана. Гордая воительница. Стоит попой ко мне. Предлагает анальный секс как плату за защиту. Внутри все засвербело диким, первобытным желанием. Кровь ударила в пах, и мой уже неспокойный «ствол» мгновенно превратился в каменную колонну, упирающуюся в ткань простыни. Сука…

— Прошу… — она залепетала, ее голос сорвался на писк. — Давайте… давайте закончим с этим быстро. Мне стыдно… о, боги, как стыдно… но если это докажет… если это будет цена…

Я хотел сказать: «Не нужно». Хотел встать, накинуть на нее одеяло, сказать, что Штормгард получит защиту без этого унижения. Но… сука. Желание было слишком сильным. Зрелище слишком порочным. Ее уязвимость слишком… возбуждающей. Я не святой. Я — князь с драконьей кровью и кучей проблем. И эта гордая, сломленная красавица, подставившая свою самую запретную часть… это сводило с ума.

Я медленно придвинулся к краю кровати, к ней. Моя рука, будто сама по себе, поднялась. Я облизал указательный и средний пальцы, смачивая их слюной. Она вздрогнула всем телом, услышав звук, но не оглянулась.

— Успокойся, — прошептал я хрипло, и мои влажные пальцы легонько коснулись не ягодиц, а… киски. Той самой, что была скрыта между ее бедер, ниже, в тени. Кожа там была горячей, гладкой. Я едва прикоснулся к губам входа.

— Ай! — Элиана дернулась, как от удара током. — Господин! Я же… я же просила… не туда! — В ее голосе был чистый, животный ужас.

— Успокойся, — повторил я, и мои пальцы скользнули чуть ниже, к самому входу в анус, едва касаясь напряженного колечка мышц. — Будешь моей женой. Настоящей женой. Всей. — Мои пальцы осторожно надавили, массируя, готовя. Она застонала — не от удовольствия, а от страха и непривычного ощущения. — Повернись.

Она замерла на секунду, будто не веря. Потом медленно, как в кошмаре, повернулась ко мне лицом. Платье все еще было задрано до живота, обнажая лоно и начало бедер. Ее лицо было залито слезами стыда, бирюзовые глаза огромные, мокрые, полные немой мольбы и какого-то обреченного ожидания. Губы дрожали.

Мой взгляд скользнул вниз. Мой «ствол», огромный и напряженный, поднялся, как флаг. И прежде чем я успел что-то сказать, сделать, приказать… Элиана опустилась на колени перед кроватью. Ее движения были механическими, лишенными грации, но решительными. Она не ждала приказа. Она знала, что это часть цены. Ее глаза, полные слез, были прикованы к нему.

И затем… она наклонилась. Ее губы, мягкие, дрожащие, неловко коснулись головки. Потом открылись. И она… взяла его в рот. Неглубоко. Неумело. Ее язык неловко толкался, зубы слегка задевали кожу. Она начала двигать головой вверх-вниз, робко, неопытно «наяривая», как сказал бы Годфрик. Слезы текли по ее щекам и падали на мое бедро.

Я закинул голову назад, стиснув зубы. Ощущение было… адским. Не от мастерства — его не было и в помине. А от самой ситуации. От власти. От унижения. От невероятной, извращенной красоты момента. Гордая леди Штормгарда, наследница Восточных Марков, на коленях, с моим членом во рту, плача от стыда, но делая это, потому что должна. Потому что это единственный путь к спасению. И ее неопытность, ее дрожь, ее слезы… делали это в тысячу раз сильнее.

Моя рука непроизвольно легла ей на голову, не надавливая, просто ощущая шелк ее светлых волос. Она вздрогнула, но не остановилась. Ее движения становились чуть увереннее, чуть глубже. Слышалось ее прерывистое дыхание носом, всхлипы. И тихий, мокрый звук.

За дверью, в коридоре, послышался едва уловимый шорох. И тихое, довольное кошачье мурлыканье. Лира. Следящая. Оценивающая. Наслаждающаяся зрелищем падения своей соперницы.

Но в этот момент мне было плевать. Я смотрел вниз, на Элиану, на ее мокрые от слез ресницы, на ее губы, обхватившие меня. И чувствовал, как чугун в голове раскаляется докрасна, сливаясь с другим, гораздо более животным жаром. Рассвет и мальчишник казались теперь не спасением, а лишь отсрочкой перед новым витком безумия. А пока… пока была эта ночь. И ее цена.

Тишину комнаты разорвал влажный хлюпающий звук, когда я оторвал ее лицо от своего ствола. Слюна тянулась блестящими нитями между ее покрасневшими губами и моей головкой. Она тяжело дышала, глаза полузакрыты, в бирюзовых глубинах — не только слезы стыда, но и что-то новое, влажное, темное. Возбуждение. Ее тело слегка дрожало, не от страха, а от непривычного нахлынувшего ощущения. Она проглотила.

— Не привычно? — прошептал я хрипло, глядя на ее растерянное лицо.

Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово, ее взгляд скользнул по моему животу вниз, к тому, что только что было у нее во рту.

Я не стал ждать. Движением резким, властным, я развернул ее спиной к себе. Она вскрикнула от неожиданности, потеряв равновесие, но я крепко держал ее за бедра. Моя рука скользнула между ее ягодиц, туда, где напряженное колечко мышц все еще пульсировало от недавнего прикосновения пальца. Я снова смазал средний палец слюной и с ее губ, и с моей головки, и без предупреждения, но с нажимом, засунул его в попку.

— АААХ! — Элиана выгнулась дугой, как тетива лука, ее крик был резким, полным боли и шока. Она попыталась вырваться, но мои руки, как клещи, держали ее на месте.

Я притянул ее спиной к своей груди, мои губы нашли ее ухо, горячее, маленькое.

— Понравилось сосать? — прошептал я, мой палец внутри нее не двигался, лишь давил, напоминая о своем присутствии. — Признайся. Твои губы… твой язычок… они так старались.

Она замерла. Дыхание ее было прерывистым, как у загнанного зверя. Я почувствовал, как ее тело напрягается, сопротивляется, но где-то глубоко внутри… дрожит по-другому. Наконец, сдавленно, едва слышно, сквозь стиснутые зубы вырвалось:

— Д-да…

Пока она это шептала, я вытащил палец. Она вздохнула с облегчением, но оно было мимолетным. В следующее мгновение я приставил к ее узкому, неподготовленному входу головку своего члена. Она была огромной, горячей, влажной.

— НЕТ! Стой! Больно! — закричала она, пытаясь оттолкнуться.

— Терпи, — прошипел я ей в ухо, обхватив ее еще крепче за талию. — Терпи, моя штормгардская сука. Ты сама пришла. Сама попросила. Вот твоя цена.

И я начал погружаться. Медленно, с чудовищным усилием, преодолевая сопротивление ее тела. Она выла. Не кричала — именно выла, низким, животным воплем агонии. Ее ногти впились мне в руки, оставляя царапины. Она билась, как рыба на крючке, но я входил все глубже и глубже, ощущая каждую складку, каждое сопротивление ее плоти. Пока, наконец, ее ягодицы не прижались к моему лобку. Она сидела на мне полностью. Задыхалась, вся в поту, дрожала крупной дрожью.

Я не дал ей опомниться. Моя рука рванула вверх ее платье, обнажив спину, а затем скользнула вперед, под тряпку, к ее груди. Я нашел упругие, не слишком большие, но идеальной формы груди, твердые соски. И начал лапать. Грубо. Нагло. Сжимая так, что она вскрикивала от боли, переходящей в нечто иное. Я кусал ее шею, плечи, оставляя темно-красные засосы — клеймо, метку собственности.

— Сегодня ты моя сучка, — прошептал я, впиваясь зубами в место соединения шеи и плеча, чувствуя солоноватый вкус ее пота. — Гордая леди Штормгарда? Нет. Ты — дырочка. Моя анальная дырочка. И ты будешь стонать.

И случилось неожиданное. Вопреки боли, вопреки унижению, вопреки всему… Элиана затряслась. Не просто дрожью — конвульсивной, мощной волной оргазма. Ее тело выгнулось в моих руках, как лук, ее голова запрокинулась, рот открылся в немом крике, который перешел в высокий, срывающийся стон.

— АААААХ! Гооосподиии!

И она начала сквиртить. Мощные струи прозрачной жидкости брызнули из ее киски, орошая каменный пол и край одеяла. Это было дико, неконтролируемо, животно. Ее стон, громкий, протяжный, наверняка услышали все в замке. Она кончила. От анальной боли? От унижения? От моих грубых ласк? От всего сразу? Ее тело обмякло в моих руках, безвольное, дрожащее от пережитого шока и наслаждения.

Но я не кончил. Я взял ее за бедра, крепко, и начал поднимать и опускать. Используя ее тело, как тряпичную куклу. Она безвольно подчинялась, лишь тихо постанывая на каждом движении вниз. Я трахал ее в попку. Глубоко. Ритмично. Чувствуя, как ее узкий проход, сначала сопротивлявшийся, теперь сжимался вокруг меня с новой силой, но уже иначе. Не только от боли. В ее стонах появились нотки… чего-то еще. Ей это нравилось. Нравилось дико, извращенно. Это был ее первый опыт, и он оказался шоком, но ее тело, преданное и развращенное, отвечало.

И вдруг… она начала сама. Сначала робко, потом все увереннее, она стала прыгать на моем члене. Насаживаясь на него своей попкой, помогая себе руками, упертыми в мои колени. Ее голова была запрокинута, глаза закрыты, на лице — гримаса, в которой смешались боль и невероятное наслаждение. Анальная боль заводила ее сильнее. Она искала ее, ловила ритм, погружаясь глубже.

Затем ее рука, дрожащая, но целеустремленная, потянулась вниз, между своих ног… и схватила меня за яйца. Она начала ласкать их. Сначала неумело, робко, потом с большей уверенностью, сжимая и отпуская, поглаживая мошонку. Этот жест, такой подчиненный и в то же время такой властный, такой интимный, поджег меня окончательно.

Я зарычал. Зверем. Схватил ее за волосы, откинув ее голову назад, и начал долбить ее попку с новой, бешеной силой. Ее сквирт еще не закончился, и новые струйки смешивались с потом на ее бедрах. Она кричала. Не от боли. От дикого, неконтролируемого, извращенного кайфа.

Я знал. Она вернется. После этого. После боли, после унижения, после этого взрыва темного, запретного наслаждения. Вернется за новой порцией. Гордая леди Элиана фон Штормгард открыла в себе суку. И закрыть эту дверь обратно было уже невозможно.

Мои руки, освобожденные от необходимости управлять ее телом, занялись более важными делами. Одна скользнула вперед, между ее дрожащих бедер, туда, где ее киска, мокрая от сквирта и возбуждения, пульсировала от каждого толчка. Пальцы нашли набухший клитор, и начали водить по нему кругами — жестко, без нежностей, как и подобало с сукой. Другая рука сжала ее грудь, мнут упругую плоть, щипля сосок до боли, до темно-красного цвета, оставляя новые синяки на белой коже.

Ощущения были непередаваемыми. Горячая, тугая попка, сжимающаяся в ритме ее же диких прыжков. Влажная, отзывчивая киска под моими пальцами. Ее стон, превратившийся в непрерывное, хриплое рычание наслаждения. Гордая львица Штормгарда, превращенная в мою личную, анальную игрушку, и получающая от этого дикий кайф.

— Имейте меня, имейте меня, господин! — ее голос сорвался, когда я начал кончать. Мои пальцы впились в ее бедра, я вогнал себя в нее до упора, чувствуя, как волны жаркого семени вырываются из меня, заполняя ее узкий проход. — Всегда! Когда хотите! Где хотите! — Она не просто приняла это. Она усилила свои прыжки, насаживаясь на мой пульсирующий член с новой яростью, выжимая из меня последние капли, ее внутренние мышцы сжимались, как тиски, высасывая все до капли.

Я застонал, запрокинув голову, чувствуя, как все напряжение, вся ярость, весь ад этих суток выплескивается в нее. Элиана дрожала, ее тело обмякло на моем, но ее бедра все еще мелко подрагивали, ловя последние спазмы удовольствия.

Когда пульсация стихла, она медленно, как в трансе, слезла с меня. Капли моей спермы вытекли из ее растянутой попки, стекая по внутренней стороне бедра. Она не попыталась прикрыться. Она опустилась передо мной на колени, ее бирюзовые глаза, мутные от пережитого катарсиса, были прикованы к моему члену, все еще огромному, покрытому смесью ее слюны, ее соков и моим семенем. Без слов, покорно, как выдрессированная, она наклонилась и взяла его в рот. Не для возбуждения. Для очистки. Ее язык, уже не такой неумелый, тщательно вылизывал каждый сантиметр кожи, слизывая остатки, ее губы обхватывали ствол, двигаясь вверх-вниз в медленном, ритуальном движении. Она делала это сосредоточенно, почти благоговейно.

— Надо было отсосать вам тогда, в термах, — прошептала она, отрываясь на секунду, ее голос был хриплым, но без прежней ненависти. В нем читалось странное смирение и… горькая ирония над собой. — А не с криком убегать. — Она снова взяла в рот головку, поцеловала ее влажным, долгим поцелуем на прощание, как будто прощаясь с чем-то важным. Или приветствуя новую реальность.

Потом она поднялась. Дрожащими руками подобрала с пола свои простые льняные трусики. Не надела их. Просто сжала в кулаке. Ее платье все еще было задрано до пояса, открывая синяки на груди, засосы на шее, следы семени на внутренней стороне бедер. Она посмотрела на меня. Не с ненавистью. Не с любовью. С покорностью глубокого, животного уровня. И с тенью чего-то нового, темного и влажного в бирюзовых глазах — признания своей новой роли.

— Извините за беспокойство, — сказала она тихо, четко. И повернулась. Шагнула к двери. Ее походка была неуверенной, ноги подкашивались, но спина была неестественно прямой. Гордость. Остатки гордости, которые она смогла сохранить даже в этом унижении. Она открыла дверь и вышла, не оглядываясь. Следы ее сквирта и моей спермы остались на полу и краю одеяла.

Я сидел на краю кровати. Потный. Запыхавшийся. В недоумении от того, что только что произошло. Но и переполненный абсолютным наслаждением. Физическим — тело ныло приятной усталостью. И психологическим — властью, триумфом над неприступной крепостью. В голове гудело.

За окном посветлело. Рассвет. Время мальчишника.

Мальчишник?

Мысль прозвучала эхом, но без прежнего восторга. Горы? Источники? Гора веселых, но чужих девиц? Пьяный Годфрик с его кошкодевочкой?

Я посмотрел на дверь, за которой исчезла Элиана. На следы на полу. На смятую простыню, хранящую запах ее страха, ее боли, ее невероятного, извращенного наслаждения и моего семени.

Эх… Точнo ли он нужен?

Свобода манила. Но образ Элианы, на коленях, слизывающей меня с таким сосредоточенным видом, ее хриплое «Имейте меня всегда», ее дрожащие ноги и прямая спина при уходе… Этот образ был ярче. Горячее. Опаснее. И чертовски притягательнее.

Я повалился на спину, закрыв глаза. Рассвет уже наступал. Годфрик скоро придет. А решение… решение висело в воздухе, как запах секса в опочивальне, тяжелое, дразнящее и невероятно сложное.

Такая была обложка. Увы, пришлось убрать. Администрация АТ не довольна(

Рассвет бился в ставни, как назойливый воробей. Я уткнулся лицом в подушку, пытаясь вцепиться в обрывки сна, где не было ни Лиры с ее когтями, ни Ирис с ее ядом, ни… особенно… Элианы с ее бирюзовыми глазами, полными слез и темного, влажного отчаяния. Тело ныло приятной усталостью, но голова была тяжелой, как кузнечный молот после ночной смены.

Тук-тук-тук.

Негромко, но настойчиво. Как долбёж дятла по черепу.

— Милорд? Ваша Несравненная Светлейшество? — донесся из-за двери приглушенный, но отчетливый голос Годфрика. — Рассвело-с. Пора и честь знать. Кони бьют копытом, кошечка моя ужо припахивает кошатинкой… в хорошем смысле! Готовы к подвигу!

Я застонал, зарываясь глубже в подушки. Какие, на хуй, кони? Какая кошечка? Какие подвиги? Мне б спать. Спать сто лет. Проснуться, когда все эти женщины передерутся насмерть, а королевства сами собой развалятся.

— Годфрик… — прохрипел я в подушку, но звук был неразборчивым. — Иди нах… к Роксане… Спим.

Дверь скрипнула. В проеме возникла знакомая богатырская тень в небрежно накинутом плаще поверх ночной рубахи (да, сэр Годфрик спал в рубахе, и, вероятно, латах).

— Понимаю, милорд, ой как понимаю! — он вошел, осторожно прикрыв дверь. Его добродушное лицо сияло пониманием и легкой отеческой ухмылкой. — Тяжко Вам, поди, ночью-то было? Политические дела… переговоры штормгардские… они ведь такие, понимаю, энергозатратные. Особенно когда делегатка… ну, в общем, горячая. — Он многозначительно подмигнул, пахнув хлебным квасом уже с утра. — Небось, всю ночь пахали над… эээ… мирным договором? Сложные пункты, тонкости юрисдикции… территориальные уступки… глубокие… вводы войск…

Я приподнял голову, уставившись на него одним мутным, невыспавшимся глазом. «Политические дела». «Территориальные уступки». «Глубокие вводы войск». Сука, он знал. Он все знал. Или догадывался. Или просто в силу своего богатырского простодушия попал в самую точку. Его ухмылка была не злой, а скорее… одобрительной. Мужик понимал.

— АААРГХ! — я схватил первую попавшуюся подушку (большую, пуховую, с вышитым золотым драконом) и швырнул в него со всей силы утренней злости. — ЗАТКНИСЬ, Годфрик! Или сейчас прикажу тебе эту подушку… стратегически проглотить! Всей бригадой!

Подушка мягко шлепнулась о его мощную грудь. Он поймал ее одной рукой, как мячик, и заухмылялся еще шире.

— Точно, милорд! Стратегически! Так и запишем! — Он бережно положил подушку на сундук. — Но время, оно, понимаете… Кони ждут. Девицы волнуются. А кошечка… ох, и кошечка! — Его глаза загорелись. — Рыженькая! Хвост — огонь! Говорит, звать… Мурка! Или Мурчалка? В общем, мурлыкает знатно!

Я повалился на спину, закрыв глаза. Черт. Мальчишник. Горы. Источники. Бухло. Гора девиц. И ни одной из этих в радиусе пушечного выстрела. Мысль, как бальзам, лилась на израненную психику. Даже образ Элианы на коленях, с моей спермой на губах и попе, померк перед перспективой одного дня без интриг, визга и кружевных войн. Хотя… «Мурка»? Звучало подозрительно уж очень по-домашнему.

— Ладно, ладно, — сдался я, откидывая одеяло. — Ты победил, старый развратник. Дай минутку. И… записку приготовил?

— А как же! — Годфрик важно вытащил из-за пазухи аккуратно сложенный лист пергамента. — Сиятельная Лира фон Китилэнд, Первая Мурлыка, сие прочтет и… ну, надеюсь, не поцарапает гонца. — Он протянул мне записку. — Ваше Светлейшество изволят проверить?

Я развернул пергамент. Текст был написан четким, каллиграфическим почерком (явно не Годфрика, наверняка привлекли писаря, пока я «политичествовал» с Элианой), но стиль… стиль был мой. Цинично-официальный, с нужной долей напыщенности и абсурда.

Записка Лире:

Я пробежал глазами. Идеально. Достаточно официально, чтобы не вызвать мгновенного подозрения в бегстве, достаточно абсурдно («духовное обогащение простонародья», «уровень кружев», «царапающий подход»), чтобы быть правдоподобным для этого безумного мира, и с нужной долей издевки («Моя Дорогая», «розовые ушки»). Постскриптум про Ирис и чай был маленькой местью за вчерашнее. Пусть знает.

— Годится, — кивнул я, возвращая пергамент Годфрику. — Передай гонцу. Пусть вручит… ну, когда Лира окончательно проснется и перестанет точить когти о стену. А теперь… — я тяжело поднялся с кровати, кости скрипели в унисон с мыслями. — Где мои портки, Годфрик? И эта ваша «Мурка»… она хоть молчит? А то если замурлычет про наш «мальчишник» раньше времени…

Годфрик заухмылялся, суя записку обратно за пазуху.

— Молчит, милорд! Как рыба! Ну, или как кошка, которой сливки дали! Только глазками стреляет… Ох, и глазки! — Он мечтательно закатил глаза. — Пойдемте, пойдемте! Горы ждут! Источники парят! А девицы… ох, девицы уже, поди, разогреваются!

Я только вздохнул, натягивая штаны. «Духовное обогащение простонародья». Ага. Особенно моего. Одного дня свободы. Хватит, чтобы не сойти с ума окончательно. Или… чтобы понять, что настоящий ад — это не замок с фуриями, а тишина, где слишком громко звучат воспоминания о бирюзовых глазах, полных слез и чего-то… влажного и темного. Но это — потом. Сейчас — только горы, источники и надежда, что «Мурка» Годфрика не окажется шпионкой моей невесты.

Холл «Гнезда Дракона» встретил нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь нервным постукиванием копыт Годфрикова коня за дверью и моим собственным сердцебиением, гулко отдававшимся в черепе. Мы крались, как воры, укравшие не золото, а несколько часов покоя. Годфрик, нагруженный парой увесистых мешков (один — с провиантом, второй — явно с «огненной водой» и, возможно, запасом булочек для Роксаны), двигался с удивительной для своих габаритов грацией. Я — в простом дорожном камзоле, без драконьих плащей, чувствуя себя преступником, выносящим из замка… здравый смысл.

Мы были в шаге от парадных дверей, уже тянулись к тяжелым засовам…

Кхм-кхм.

Звук был тихим, сухим и леденящим душу. Как скрежет костей на кладбище. Мы замерли.

Из тени колонны материализовался дворецкий. Безупречный, как всегда. Лицо — все тот же гранитный монумент скорби по утраченному спокойствию. Но в глазах, впервые за долгое время, читалось чистое, немое недоумение.

— Ваше Светлейшество? Сэр Годфрик? — его голос был шепотом, но резал тишину, как нож. — В столь… ранний час? И без сопровождения, соответствующего Вашему статусу? — Его взгляд скользнул по моему скромному камзолу и мешкам Годфрика, в которых позвякивали бутылки. — Не угодно ли… экипаж? Или хотя бы пару десятков кошковоинов для… эээ… «духовного обогащения» простонародья в горах?

Блядь. Он видел записку… Но как⁈ Или Лира уже проснулась и подняла тревогу? Сердце ушло в пятки.

— Стандартный выездной рейд, старина! — рявкнул Годфрик, пытаясь вложить в голос бодрость, но получилось только громче обычного. Он похлопал по мешку с бутылками. — Инспекция… источников! Внезапная! Для чистоты эксперимента! Князю необходимо личное присутствие! Чтобы простой люд не расслаблялся!

Дворецкий медленно поднял одну седую бровь. Его молчание было красноречивее любой речи. Он явно видел нас насквозь. Сквозь камзол, сквозь мешки, сквозь жалкую ложь про «инспекцию источников».

— Я… осмелюсь доложить госпоже Лире о Вашем… внезапном отбытии? — спросил он, и в его тоне зазвучали ледяные нотки. — Чтобы она не беспокоилась? И не… царапала двери в поисках суженого?

Ох епты…

— Не надо! — выпалил я, слишком резко. — То есть… пусть отдыхает! Красота невесты требует сна! Мы же… ненадолго! Вернемся к вечеру! Максимум!

Дворецкий склонился в безупречном, но убийственно медленном поклоне.

— Как прикажете, Ваша Светлость, — произнес он, и в его глазах мелькнуло то самое «Ну нахер!». Он развернулся и… не пошел. Он поплыл в сторону лестницы. Бесшумно. Как призрак, спешащий навести ужас.

Дверь с глухим стуком закрылась за нами. Я обернулся к Годфрику. Он обернулся ко мне. В его широких, обычно безмятежных глазах читался первобытный ужас.

Сверху, сквозь толщу камня, донесся тонкий, ледяной, как зимний ветер, голос дворецкого:

— Госпожа Лираааа… Проснитесь-с… Вашего Светлейшества тревожные вести…

Больше мы не слышали. Не нужно было. Мы знали, что там сейчас происходит. Розовые уши встали дыбом. Аметистовые глаза вспыхнули адским огнем. Острый коготь выдвинулся, чтобы проткнуть пергамент с нашим враньем…

— ПО КОНЯМ, КНЯЗЬ! — ревел Годфрик, уже вскакивая в седло своего тяжелого дестриэ. Его мешки летели в придорожную грязь. — ВЫРЫВАЕМСЯ! ОРЛЫ МОИ, ВПЕРЕД!

Мы рванули по мощеному двору как ошпаренные. Ворота были распахнуты — видимо, «орлы» Годфрика уже поработали. За воротами, у лесной опушки, маячили три фигуры в сверкающих на рассвете латах. Элита Годфриковой «Драконьей Стражи». Они стояли в театрально-пафосных позах, мечи наголо, будто готовились отразить целую армию Аскарона, а не сбежавшего князя с похмельным капитаном.

— ЗАЩИЩАЙТЕ КНЯЗЯ ЦЕНОЙ ЖИЗНИ! — орал Годфрик, проносясь мимо них, как таран. — ОТРАЗИТЕ ВСЕХ! НАС ДОГОНЯЕТ… ЭЭЭ… БЮРОКРАТИЧЕСКАЯ ВОЛОКИТА!

Рыцари синхронно щелкнули каблуками (отчего их латы мелодично брякнули), и их командир, усатый детина с лицом, напоминающим довольного бульдога, гаркнул:

— НИ ШАГУ ДАЛЬШЕ, ВРАГ! Ваша Светлость, скачите! Мы прикроем! Для нас чест…

Р-р-р-р-р-р!

Из кустов у дороги, с диким кошачьим рыком, вылетел кошковоин. Не грозный воин, а скорее молодой, растерянный на вид парень с пятнистыми ушами и взъерошенным хвостом. Он бежал с такой скоростью, что едва не падал, и отчаянно махал рукой:

— Уважаемый князь! Стойте! Госпожа Лира!.. Она получила письмо! У нее вопросы! Очень срочные! Про «духовное обогащение» и… и горячую воду! Она велела Вас вернуть! Немедленно! А то она сама при…

Годфрик глянул на меня. На его лице, обычно веселом, было написано трагическое величие. По щеке скатилась крупная, искренняя слеза.

— Милорд… — прохрипел он с разбитым достоинством. — Скачите дальше! Я… я пожертвую собой! Отвлеку кошачьего посланца! Расскажу ему про… про целебные свойства местной грязи! Возможно, утонем вместе! Но Вы — спасайтесь! Ради княжества! Ради… будущих оргий в честь Роксаны! — Он уже разворачивал своего коня, готовясь броситься навстречу кошковоину в геройском, но абсолютно бессмысленном порыве.

— ГОДФРИК, ТЫ ДЕБИЛ! — рявкнул я, едва удерживая коня. — Он же один! И он не вооружен! Нас не догонит! Скачи, кретин!

Верные рыцари Годфрика, услышав только слова «пожертвую собой» и «князь», пришли в священный экстаз. Они с рёвом бросились не на кошковоина, а на меня — вернее, между мной и несчастным посланцем, создавая живой щит.

— СКАЧИТЕ, ГОСПОДИН! — орал усатый командир, отбиваясь плащом от растерянно царапающегося кошковоина, который пытался просто пробежать мимо. — МЫ ЗАДЕРЖИМ ЕГО! ДАЖЕ ЕСЛИ ОН ЗАХОЧЕТ ОБСУДИТЬ ТЕХНИЧЕСКИЕ НОРМЫ ВОДОСНАБЖЕНИЯ! ДЛЯ НАС ЧЕСТЬ УМЕРЕТЬ ЗА ВАШ ГРАЖДАНСКИЙ ПОДВИГ!

Двое других рыцарей, с фанатичным блеском в глазах, уже пытались «обезвредить» кошковоина, накидывая на него плащи и спотыкаясь о его хвост. Тот визжал от возмущения и страха.

На мои глаза, против воли, навернулись предательские слезы. Идиоты. Верные, самоотверженные идиоты. Они готовы были погибнуть под когтями кошколюда не в битве с Аскароном, а из-за моего вранья про горные источники и желания смыться от невесты на мальчишник.

— ПАРНИ! — крикнул я, уже разворачивая коня и пришпоривая его. Голос дрожал. — Я ВАС НЕ ЗАБУДУ! ДЕРЖИТЕСЬ! И… — в голове всплыл единственный достойный эпитет, — … ДА ПУСТЬ РОКСАНА ОСВЕТИТ ВАМ ПУТЬ СВОИМИ БУЛОЧКАМИ! САМЫМИ СЛАДКИМИ!

Лица трех рыцарей, мелькнувшие в последний раз, озарились блаженными, безумными улыбками. Они услышали Высшее Благословение. Усач даже перекрестился плащом. Они с удвоенной яростью (и полным отсутствием боевого умения) продолжили «задерживать» орущего кошковоина, который теперь явно жалел, что вызвался с поручением.

Годфрик, утирая слезу рукавом и уже забыв про жертвенный порыв, догнал меня.

— Эпично, милорд! — проревел он на скаку, его голос дрожал от восторга. — Прощание! Слезы! Благословение булочками! Ох, они войдут в легенды! Песни сложат! — Он выдохнул, на его лице снова появилась озабоченность. — Только вот… «Мурка» наша… она там с конвоем была. Надеюсь, кошковоин ее не опознал? А то придется «огненной воды» на откупные отдавать…

Мы мчались по лесной дороге, оставляя позади нелепый, но трогательный бой за мое право на день свободы. Горы были уже близко. Источники ждали. А в спину мне, казалось, уже дул ледяной ветерок от ярости розовоухой невесты и звона точимых где-то за спиной когтей. Один день. Один чертов день без кружевных войн, политики и бирюзовых глаз, полных слез. Оно того стоило. Надеюсь.

Кабинет князя Артура фон Драконхейма больше не был убежищем власти. Он превратился в зал суда. Причем суда скорого, несправедливого и очень, очень болезненного.

Три верных рыцаря, гордость (пусть и слегка потрепанная) Драконьей Стражи, стояли на коленях посредине. Вернее, сидели на коленях, поддерживая друг друга. Их лица были живописным полотном боевых искусств кошколюдов: рассеченные брови, распухшие носы (один явно кривой), фингалы всех оттенков синего и фиолетового, и ссадины — вероятно, от падения на гравий при попытке «задержать» посланца. Их латы были помяты, плащи изорваны. Усатый командир сжимал в руке клочок ткани с вышитой булочкой — видимо, оторванный от плаща. Но глаза… глаза горели фанатичной преданностью и немым укором к несправедливости мира.

На княжеском кресле, откинувшись с кошачьей небрежностью, восседала Лира фон Китилэнд. Ее серебристое «свадебное» платье сменилось на практичные, но дорогие кожаные штаны и облегающую тунику, подчеркивающую каждый изгиб. Розовый хвост медленно ходил ходуном по подлокотнику кресла, словно хлыст палача. Аметистовые глаза сверкали холодным, хищным огнем. На ее острых когтях играл свет от камина.

По бокам от кресла, как мрачные тени, стояли Ирис и Элиана. Ирис — в своем фирменном убийственно-черном кружеве (платье сегодня было чуть менее откровенным, но не менее эффектным), руки скрещены на груди, синие глаза метали ледяные иглы в несчастных рыцарей. Элиана — в простом, но чистом платье, подаренном служанками. Ее бирюзовые глаза, еще недавно полные слез и унижения, теперь горели странной смесью мстительного удовольствия и… азарта? На ее шее, чуть выше ворота платья, виднелся краешек темно-багрового засоса. Она тоже еле сдерживала злобную усмешку.

— Отвечайте! — голос Лиры прозвучал негромко, но с такой металлической ноткой, что рыцари вздрогнули. — Где мой дорогой супруг? Куда он сбежал с этим… этим ходячим мешком с бульдожьей мордой? — Она имела в виду Годфрика.

Усач поднял голову, пытаясь придать лицу достойное выражение, несмотря на опухоль.

— Нет! — хрипло выдохнул он. — Мы никогда не предадим князя! Наша клятва! Наша честь…!

Шлеп!

Могучий удар лапы кошковоина (стоявшего за спинами рыцарей как живой эшафот) обрушился на его щеку. Рыцарь захлебнулся, едва не повалившись на бок. Его сосед, парень помоложе, с окровавленной губой, вскрикнул:

— Честь и верность превыше…!

Шлеп!

Его голова дернулась в сторону от удара. С губ брызнула слюна с кровью.

— Превыше чего? Моего терпения? — Лира мягко поднялась с кресла, ее когти тихо цокнули по дубовому полу. Она подошла к рыцарям, наклонилась, вглядываясь в их разбитые лица. — Вы знаете. Я чувствую. Вы лизоблюды знаете, куда он умчался. Скажите. И я, быть может, пожалею ваши жалкие жизни. Или… — она показала когти, — … пожалую ваши физиономии новыми узорами.

Рыцари переглянулись. В глазах — страх, боль, но и непоколебимая глупость веры. Усач плюнул кровью на дорогой ковер.

— Можете резать! — прохрипел он. — Жрать! Но князь… он поскакал туда, где его ждет… духовное… обогащение! И точка! — Он гордо, насколько позволяла кривая носовая перегородка, выпятил грудь, сжимая тряпичную булочку.

Лира выпрямилась. В ее глазах промелькнуло раздражение, но и… что-то вроде уважения к такому тупому героизму. Она повернулась к тени у стены.

— Дворецкий. — ее голос был ледяным. — Ты знаешь куда они поскакали?

Из мрака, как воплощение самого спокойствия перед бурей, выступил дворецкий. Его «гранитное» лицо было бесстрастно. Он склонился в безупречном поклоне.

— Да, госпожа Лира, — произнес он с мертвенной вежливостью. — Его Светлейшество упомянул в записке конкретную локацию: целебные источники в горном регионе. «Каменное Сердце». Судя по скорости их бегства и направлению… — он едва заметно кивнул в сторону окна, за которым виднелись горы, — … подтверждается.

На лице Лиры расцвела медленная, хищная улыбка. Она сладко мурлыкнула, как большая кошка, нашедшая мышку в самом глухом углу.

— Ага-а-а… — протянула она, возвращаясь к креслу и грациозно опускаясь в него. — Значит, мой дорогой супруг… решил гульнуть? Накануне нашей свадьбы? Променял объятия Первой Мурлыки на… горные пары и «духовное обогащение» с сомнительными девицами? — Она обвела взглядом Ирис и Элиану. — Девочки. Пора. Пора преподать Артуру незабываемый урок. Урок в верности. И в… последствиях побега.

Ирис застывшей скульптурой зла склонила голову набок. Ее губы изогнулись в ледяной улыбке.

— Ох, да… — прошипела она. — Урок. С практической частью. Очень… наглядной.

Элиана фыркнула. Злобно. Удовлетворенно. В ее бирюзовых глазах вспыхнул знакомый, но теперь направленный вовне огонь — огонь мести и возможности выпустить пар.

— Монстр… — выдохнула она, но в ее голосе не было прежнего отвращения. Было предвкушение. — Заслужил. Сполна. Пусть узнает… цену бегства.

Лира мурлыкающе хихикнула. Ирис ответила ледяным, колким смешком. Элиана присоединилась — ее смех был хрипловатым, но полным злобного торжества. Три разных голоса, три разных смеха слились в один тревожный, зловещий хор, от которого по спине побежали мурашки даже у видавшего виды дворецкого. Он едва заметно вздохнул, мысленно произнеся свое коронное: «Ох епты… Ну нахер».

— Прекрасно! — воскликнула Лира, хлопнув в ладоши. Ее когти щелкнули. — Готовьте коней! Легкий экипаж! И… — ее взгляд скользнул по потрепанным, но все еще гордым рыцарям, — … уберите эту… «честь и верность». В караульное помещение. Пусть подумают о своих булочках. И о том, что их князю сейчас понадобятся не рыцари… а очень хороший адвокат. Или священник.

«Девочки», хихикая как три злобные феи из кошмара, вышли из кабинета, оставив за собой шлейф дорогих духов, ледяной ярости, мстительного удовольствия и предчувствия грандиозного, унизительного и, вероятно, очень болезненного для князя Артура сюрприза где-то у горных источников. Рыцари, оставшись под бдительным оком кошковоинов, только переглянулись. В глазах усача мелькнул немой вопрос: «А булочки Роксаны… они хоть будут в карауле?»

Лесная дорога петляла между сосен, взбираясь все выше в предгорья. Воздух становился чище, острее пахло хвоей и… чем-то сернистым. Цель была близка. И там, на небольшой поляне, у ручья, ждало наше «спасение» — просторная, но без особых изысков карета, запряженная четверкой выносливых горных коней. Рядом, как и обещал Годфрик, ждали двое его «верных орлов» — те самые рыцари, что не попали под раздачу у ворот. Они стояли навытяжку, сверкая начищенными, хоть и походными, латами. И… она.

Рыженькая. Кудрявая. С большими, как у лесной рыси, зелеными глазами и хвостом, который так и норовил завиться в нетерпеливую спираль. Кошкодевочка Годфрика — «Мурка». Она была одета в простую, но чистую тунику и штаны из мягкой кожи, подчеркивающие ее ловкую фигуру. Увидев нас, она мгновенно опустилась в низком, изящном поклоне, почти касаясь лбом земли. Ее рыжие ушки прижались.

— Ваше Несравненное Светлейшество, — ее голосок прозвучал мелодично, с легким мурлыкающим акцентом. — Для меня величайшая честь сопровождать Вас и познакомиться лично. Я — Муррен. Но… все зовут Мурка. — Она подняла голову, ее зеленые глаза смотрели на меня с искренним, почти щенячьим восторгом. — Господин Годфрик говорил, Вы… как Солнце! И как Гроза! И что у Вас… очень важный стержень!

Годфрик, уже слезая с коня и с грохотом роняя свои мешки рядом с каретой, заухмылялся во всю свою богатырскую физиономию.

— Моя! — протрубил он, гордо тыча толстым пальцем в Муррен. — Видали, милорд? Огонь-кошечка! И молчит! Как… как могила! Точнее, как кошка, которой рыбу дали! — Он подмигнул так многозначительно, что могло означать что угодно. — Хе-хе! Залезайте, залезайте! Источники уже парят! Чуете сероводород? Аромат свободы!

Я кивнул Муррен, стараясь сохранить княжескую невозмутимость, хотя ее сравнение с «солнцем и грозой» и упоминание «стержня» от Годфрика заставили внутренне поежиться.

— Приятно познакомиться, Муррен. Поднимайся. — Я открыл дверцу кареты. Внутри пахло кожей, сеном и… надеждой на покой.

Мы устроились внутри. Карета тронулась, подпрыгивая на ухабах. Годфрик занял целое сиденье напротив, сияя как новогодняя елка. Я — у окна, наблюдая, как мелькают сосны и скалы. Муррен умостилась рядом с Годфриком, но так, чтобы видеть меня, ее хвост нервно подрагивал. Рыцари гарцевали по бокам кареты, бдительно озираясь — видимо, ожидая нападения бюрократов или рассерженных гидрологов.

Первые минуты ехали молча. Только стук колес да храп коней нарушали тишину. Годфрик достал плоскую флягу, отхлебнул, крякнул с наслаждением и протянул мне:

— На, милорд! Согревающее! Для храбрости! Или… для расслабления! Перед «обогащением»! Хе-хе!

Я махнул рукой. Расслабиться хотелось на трезвую голову. Хотя бы сначала. Муррен смотрела то на меня, то на Годфрика, то в окно. Казалось, она вот-вот лопнет от любопытства и восторга. Предвкушение отдыха витало в воздухе, густое, как горный туман. Ни Лиры. Ни Ирис. Ни Элианы с ее бирюзовыми трагедиями. Только горы, источники, бухло, Годфрик, его кошечка… и тишина. Рай.

— Господин Князь? — тихий, мурлыкающий голосок Муррен нарушил идиллию. Она наклонилась вперед, ее зеленые глаза широко распахнуты. — А… а у нас тройничок будет?

Я замер. Глоток воздуха застрял в горле. Годфрик поперхнулся своим «согревающим».

— Чего⁈ — выдавил я, не веря ушам.

— Ну… — Муррен смущенно перебирала край туники, но ее взгляд был предельно серьезен. — Вы же вдвоем. А я… одна. Вы меня… вдвоем возьмете? Я… я не против! Я гибкая! И умею! — Она вдруг гордо выпрямилась. — Меня в Эрмхаусбе учили! Для высшей чести! Обслуживать Драконью Кровь! Всеми… способами! — Она многозначительно кивнула, ее хвост вытянулся стрелой. — Господин Годфрик сказал, Вы… очень требовательный! Надо соответствовать!

Я уставился на Годфрика. Он побагровел, отчаянно откашливаясь, и махал руками, как мельница.

— Не-не-не, Мурка! Ты не так поняла! Я говорил, что князь… эээ… требовательный к качеству воды в источниках! И к закускам! А не к… к тройничкам! — Он обернулся ко мне, его лицо выражало панику и глубочайшую невинность. — Милорд, клянусь булочками Роксаны! Я ей только про Ваш высокий вкус говорил! И про… про стержень княжеской воли! А она… она, видимо, решила, что…

Муррен надула губки, явно разочарованная.

— А… ну ладно. — Она потупилась. — Просто… если что… я готова. Для Вас, Ваше Светлейшество. Что угодно. — Она бросила на меня такой преданный, жертвенный взгляд, что стало неловко.

Годфрик, видя мою каменеющую физиономию, решил разрядить обстановку своим коронным методом.

— Да ладно, господин! — он хлопнул меня по колену так, что я вздрогнул. — Не обращайте внимания! Кошечка у нас пылкая! Мечтательница! Для Вас, конечно, что угодно! И тройничок, и квартет, и целый оркестр, если прикажете! Хе-хе! Главное — чтобы Вам понравилось наше «Каменное Сердце»! — Он снова подмигнул, уже более уверенно. — А там… видно будет! Может, и кошечка пригодится… для массажа! Или песен! Она мурлыкает — заслушаешься!

Карета, подпрыгнув на особенно крупном камне, выехала из леса. Перед нами открылась долина, окруженная скалами. Посередине, в клубах белого пара, били из земли горячие источники, стекая в естественные каменные купели. Рядом стояло несколько простых, но крепких срубов — видимо, «центр духовного обогащения». Воздух звенел тишиной и парил.

Рай. Почти.

Я вздохнул, глядя на клубы пара. Предвкушение отдыха было слегка подпорчено образом «тройничка» с пылкой кошкодевочкой и Годфриком. Но все равно… тишина. Никаких визгов. Никаких бирюзовых глаз, полных слез. Никаких розовых ушей, дрожащих от ярости.

— Ладно, — пробурчал я, открывая дверцу кареты и вдыхая терпкий запах серы. — Пошли «обогащаться». А насчет «тройничка»… Муррен, ты лучше Годфрика помассируй. У него, видишь ли, от «огненной воды» спина болит. Часто. Очень.

Годфрик просиял. Муррен весело мурлыкнула и тут же пристроилась к его мощной спине, ловко надавливая когтистыми пальчиками на предполагаемые болевые точки. Годфрик застонал от блаженства.

Я шагнул к ближайшей купели. Пар обволакивал лицо. Горячая вода манила. Один день. Один чертов день…

Только бы «девочки» не просекли, где «Каменное Сердце», — мелькнула крамольная мысль, пока я сбрасывал камзол. — И чтобы эти идиоты-рыцари не проболтались про булочки…

Где-то далеко, за горами, будто в ответ на мою мысль, прозвучал едва уловимый, злобный кошачий вопль. Или показалось? Наверное, показалось. Надеюсь.

«Каменное Сердце» встретило нас клубами пара, шипящим шепотом воды и дикой, первозданной красотой. Источники били прямо из черных вулканических скал, наполняя несколько естественных каменных купель водой молочно-бирюзового оттенка. Пар висел плотным одеялом, а запах сероводорода (тот самый «аромат свободы», как его назвал Годфрик) был густым, но не неприятным — он обещал расслабление мышцам, измотанным интригами и бегством. Видно было, что место облагорожено, но без излишеств: деревянные настилы у купелей, скамьи из грубого камня, навес от дождя. Требовались вложения — капитальные купальни, раздевалки, может, гостиницу для знати… Но сейчас, в своей природной простоте, оно было безупречно. Диким. Настоящим.

Я не стал церемониться. Сбросил дорожный камзол, сапоги, штаны — прямо на деревянный настил — и плюхнулся в ближайшую, самую большую купель. Горячая, почти обжигающая вода обняла тело мгновенно. Мышечное напряжение, тревога, остатки чугунной тяжести в голове — все поплыло прочь с шипящими пузырьками. Я закинул голову на теплый камень борта, зажмурился и издал стон блаженства, который эхом отразился от скал.

— ООООООО ДА-А-А-А! — грохнул Годфрик, не отставая. Он не заходил — он влетел в соседнюю купель с разбега, как броненосец на параде. Вода выплеснулась через край, окатив настил. — Вот это пар! Вот это вибрации! Чувствую, как мудрость в мозги прет! Как лавина! — Он бултыхался, как довольный бегемот, расплескивая воду. — Мурка! Где ты, огонь-кошечка? Освежай князя! Подноси… эээ… водичку! Духовно обогащай!

И тут началось.

Сначала появилась Муррен. Она ступила на настил, и солнечный луч, пробившийся сквозь пар, осветил ее. Совершенно обнаженную. Ее рыжая кожа, усыпанная веснушками, казалась позолоченной. Зеленые глаза сияли, розовые ушки игриво подрагивали. Хвост вился за ней, как отдельное существо. Она была… сияющей. Живым воплощением кошачьей грации и беззаботности.

— Господин Князь… — начала она, но не закончила.

Потому что за ней, как из-под земли, выросла еще одна. И еще. И еще. Два десятка. Серьезно. Два десятка девушек. Всех оттенков кожи, волос и статей. Одни — пышные, как спелые персики, другие — стройные, как молодые березки. Смуглые, бледные, рыжие, брюнетки, блондинки. Все — обнаженные. Все — сияющие улыбками и предвкушением. Все — смотрящие на меня с обожанием, смешанным с хищным любопытством.

— Оу… оу… оу… — только и смог выдавить Годфрик, его глаза стали размером с блюдца. — Господин… это… это не девицы… это целая рота духовного обогащения!

Девушки хихикнули, как стайка лесных птичек. Играючи, почти не касаясь земли, они сбежали по ступенькам в мою купель. Вода, казалось, вскипела от такого наплыва тепла и плоти. Они окружили меня мгновенно, плотным, ароматным (пачули, жасмин, простая горная трава) кольцом.

— О, Князь! — зашептала одна, с густыми каштановыми волосами до пояса, запуская пальцы мне в волосы. — Какая честь!

— Какой Вы сильный! — прильнула ко мне к другому боку миниатюрная брюнетка с глазами цвета ореха, ее упругая грудь прижалась к моему плечу. — Как настоящий Дракон!

— Великий! — вздохнула третья, статная блондинка, уже скользя рукой по моей груди под водой. — Мы слышали легенды! Но Вы… Вы превосходите их все!

Я почувствовал, как легкая краска стыда заливает лицо. Ну серьезно! Двадцать голых девушек! В одной купели! И все внимание — на меня. Их руки — десятки теплых, нежных, но настойчивых рук — скользили по моим плечам, спине, груди. Кто-то массировал шею, кто-то целовал плечо, кто-то просто прижимался, мурлыча от удовольствия.

— Ах, да-да! — раздался довольный голос Муррен. Я еле успел мельком увидеть ее через водяную завесу и девичьи тела. Она уже сидела верхом на Годфрике в соседней купели, ее рыжий хвост весело хлестал воду, а она сама ритмично подпрыгивала, издавая довольное мурлыканье. Годфрик блаженно закатил глаза, его руки покоились на ее бедрах. — Не стесняйтесь, девочки! Обслуживайте Его Светлейшество! Покажите ему всё гостеприимство «Каменного Сердца»! — крикнула она, прежде чем ее голос потонул в собственных мурлыкающих стонах.

И тут случилось то, от чего у меня перехватило дыхание. Миниатюрная брюнетка, та самая, что прижималась ко мне грудью, лукаво улыбнулась, глубоко вдохнула… и скользнула под воду. Я почувствовал, как ее теплые губы обхватывают мой уже давно проснувшийся и заинтересованный «ствол». Через секунду к ней присоединилась статная блондинка, занявшаяся… ну, скажем так, основанием. А третья девушка, с огненно-рыжими кудрями, пристроилась рядом, страстно целуя меня в губы, отвлекая от невероятных ощущений под водой.

Они работали слаженно, как опытная команда. Одна за другой, задержав дыхание, они ныряли, чтобы ласкать меня ртом, языком, губами. Другие продолжали массировать, целовать шею, уши, грудь, нашептывая что-то сладкое и восхищенное. Это был не просто секс. Это был водоворот поклонения, обожания, сосредоточенного на моем теле, на моем удовольствии. Вихрь нежных рук, горячих губ, скользких языков и мокрых волос.

В моей голове, затуманенной паром, водой и нахлынувшим кайфом, пронеслась единственная ясная мысль, как удар молнии: «Даааа… Вот оно. Вот таким должно быть настоящее почтение. Без споров. Без визгов. Без токсичных игр. Просто… служение. Искреннее. Страстное. И абсолютно безоговорочное. Я — Князь. И это — мое.»

Я откинул голову назад, закрыл глаза и полностью отдался этому безумному, сладкому, влажному вихрю. Звуки хихиканья девушек, довольное мурлыканье Мурки и хриплые вздохи Годфрика слились в единую симфонию «духовного обогащения». Горы. Источники. Двадцать поклонниц. Годфрик с его кошечкой. И ни одной намеченной фурии в пределах видимости. Совершенство. Пусть даже временное. Но черт возьми… оно того стоило.

Вода в купели буквально кипела. Не от серных источников — от тел, страсти и той первобытной энергии, что вырвалась на свободу вместе с нами. Мир сузился до острых ощущений: скользкая кожа под ладонями, горячее дыхание на шее, мокрые поцелуи, жадные губы, захватывающие мой уже не знающий покоя «ствол». Я кончил в рот той самой брюнетке, ощущая, как ее глотка сжимается в последнем спазме, слыша ее довольное бульканье под водой. Мои глаза разбегались, пытаясь охватить необъятное — груди, киски, попки, десятки совершенных форм, мелькающих в белом пару и брызгах. Я жадно лапал всех, до кого мог дотянуться, теряя ощущение, где чье тело — все слилось в один горячий, мокрый, восхитительный клубок плоти, посвященный мне.

Я не заметил, как меня вытащили из воды. Очнулся уже на теплом деревянном настиле возле купели, прислонившись спиной к грубому камню. Голова гудела, тело ныло приятной усталостью, но «стержень» княжеской воли, как его назвал Годфрик, стоял непоколебимо, будто выкованный из орихалка. Над ним уже властвовала одна из красавиц — высокая шатенка с пышными бедрами и взглядом хищницы. Она пристроилась сверху, обхватив мои бедра ногами, и начала скакать с такой силой и азартом, что настил под нами заскрипел. Каждый ее мощный толчок вгонял меня в камень, выбивая из груди стон смешанный с восторгом.

— Ох, Князь! — стонала она, запрокидывая голову, ее груди плясали в такт движениям. — Какой же Вы… ненасытный! Сильный! — Ее слова потонули в криках других.

Две девушки прильнули к нам по бокам. Одна ласкала ее пышную грудь, сжимая, щипая соски, заставляя вскрикивать от смеси боли и наслаждения. Другая прижималась ко мне, ее губы искали мои соски, язык скользил по груди, а рука опустилась ниже, играя с моими яичками, сжимая и отпуская, посылая новые волны огня в живот. А потом… третья, рыжая бестия с озорными веснушками, просто плюхнулась мне на лицо, устроившись своей киской прямо на моем рту и носу.

— Мммфф! Тхэ-тхап! — попытался я протестовать, задыхаясь в сладкой плоти, но меня никто не слушал. Руки шатенки, скачущей на мне, вцепились в мои плечи, ее тело било током наслаждения. Девчонка, ласкавшая мои яйца, застонала, прижимаясь мокрой грудью к моему боку. А та, что сидела на лице, просто завела бедрами, растирая свою влажную щель о мои губы, требуя ответного ласкового языка.

Я ловил неописуемое удовольствие. Оно било фонтаном изнутри, заливая все уголки сознания горячей лавой. Казалось, я кончаю без остановки — мощными толчками, отдающимися в каждом мускуле, каждый раз, когда шатенка опускалась на меня до самого основания, а пальцы на моих яйцах сжимались чуть сильнее. Экстаз. Чистый, животный, освобождающий. Я даже представить не мог, что способен на такое! И самое безумное — мне хотелось еще. Тело, измученное ночными битвами и утренним бегством, словно черпало силы из этого вихря поклонения и плоти.

Когда шатенка, наконец, заломилась в финальном крике, рухнув на меня, а рыжая бестия слезла с моего лица, оставив его мокрым и в слюнях, я понял, что меня переместили. Снова. Теперь я восседал в плетеном кресле под навесом, словно настоящий падишах в своем гареме. В руке — тяжелая серебряная чарка с крепчайшей «огненной водой». Она обжигала горло, но грела изнутри, смешиваясь с адреналином и остатками оргазмов. Передо мной, на корточках, трудились три девушки. Одна, с ловкими пальчиками, наяривала мой вечно готовый «ствол», ее движения были отточены и невероятно приятны. Другая, стоя на коленях сзади, массировала мои плечи и шею, а ее пышная грудь скользила по моей спине, соски твердые, будто камешки. Третья, миниатюрная, как фея, пристроилась сбоку, целуя мой бок, живот, играя языком с моим пупком, а ее рука ласкала внутреннюю поверхность моего бедра, щекоча и дразня.

А Годфрик… Годфрик был великолепен. Он действительно сорвался с цепи. Его мощная спина лоснилась потом, мышцы играли буграми. Мурка висела у него на мощных руках, ее ноги обвивали его талию, голова запрокинута, рот открыт в беззвучном стоне. Он вгонял в нее свой внушительный инструмент с такой силой и скоростью, что казалось, вот-вот сломает ей хрупкую кошачью спину. Ее ноги действительно подкашивались, когда он ставил ее на землю, но он тут же подхватывал ее, менял позу — то прижимая к деревянной стене навеса, то укладывая на стол, заваленный остатками еды и бутылками. Мурка уже не мурлыкала — она визжала. Высоко, пронзительно, но явно от дикого удовольствия. Ее рыжий хвост бился, как плеть.

— Вот это… духовность… — прохрипел я, отпивая из чарки и чувствуя, как девчонка у моих ног ускоряет движения рукой, доводя до нового, уже знакомого взрыва. Моя голова откинулась на спинку кресла. Глаза закатились. Это было прекрасно. Безумно. Изнасилование блаженством. И я, князь Артур фон Драконхейм, был его эпицентром и жертвой одновременно. Одно только тревожило — где эта проклятая пожарная команда с ведрами холодной воды? Потому что «Каменное Сердце» горело синим пламенем. И я был его главным факелом.

Вода в купели еще бурлила от недавних страстей, пар стелился густыми клубами, а я, откинувшись на каменном бортике, наслаждался мастерством кареглазой шатенки, которая, глубоко взяв мой «ствол» в рот, ритмично засаживала его «по самые помидоры», как метко выразился бы Годфрик. Ее подруги, чуть поодаль, под тихую музыку лютни (откуда она взялась⁈) исполняли чувственный танец, их тела переливаясь влагой и лунным светом. Сам Годфрик, красный как рак, тяжело дышал, сидя по грудь в воде и обнимая свою Мурку, которая мурлыкала у него на груди, как довольный котенок.

Идиллия была разрушена с треском распахнутой двери купальни. Ворвался один из тех самых «верных орлов» Годфрика, что стояли на страже. Его лицо было искажено паникой, глаза буквально выкатывались из орбит. Латы на нем помяты, на щеке — свежая царапина, но не от когтей… спешил?

— КНЯЗЬ! — заорал он, едва переводя дух, его взгляд скользнул по обнаженным танцовщицам, задержался на шатенке, усердно работавшей ртом, и на Годфрике с кошечкой. Он сглотнул, но долг победил. — НА НАС ИДУТ ШТУРМОМ!

Шатенка оторвалась от моего достоинства с громким чмоком, оставив его блестящим и возмущенно одиноким. Танец оборвался. Даже Мурка перестала мурлыкать.

— Кто⁈ — выдавил я, пытаясь собрать рассыпавшееся достоинство князя поверх животного инстинкта. Сердце бешено колотилось — не от страсти, а от предчувствия пиздеца.

— Леди Лира фон Китилэнд, Первая Мурлыка, Названная Дочь Королевы Аскаронской, Грядущая Княгиня Драконхеймская, Хранительница Очага Кошколюдов Эрмхаусба! — выпалил рыцарь, словно зачитывая смертный приговор. — И… и ее свита! Леди Ирис и… и леди Элиана! Они… они как фурии! С минуты на минуту будут здесь!

Годфрик вскочил как ужаленный, с такой силой, что Мурка с писком плюхнулась обратно в воду. Его лицо, секунду назад блаженно-расслабленное, стало маской полководца перед решающей битвой.

— ПЛАН А! — рявкнул он рыцарю так, что стены задрожали. — ВЫПОЛНЯТЬ! НЕМЕДЛЕННО! ИСПОЛНИТЕЛИ ГОТОВЫ⁈

— Так точно, сэр! — рыцарь вытянулся в струнку и выбежал обратно, хлопнув дверью.

Тем временем, на подъезде к «Каменному Сердцу»…

Небольшой отряд кошковоинов в боевом, но не парадном снаряжении окружал легкую, но быструю карету. Внутри, как три богини мести, восседали Лира, Ирис и Элиана. Воздух в карете был густым от ярости и дорогих духов.

Розовые ушки Лиры нервно подрагивали, ее аметистовые глаза горели холодным адским пламенем. Когти впивались в бархат сиденья.

— Я его придушу! — шипела она, глядя в темное окно на мелькающие огни источников. — Своими руками! Заставлю глотать эти его «духовные обогащения»! Через то самое место!

Ирис сидела, выпрямившись как ледяной кинжал. Ее синие глаза были бездонными колодцами презрения. Уголки губ дрожали от сдерживаемой ярости.

— Медленно, — прошипела она. — Со вкусом. Пусть почувствует каждый момент отчаяния.

Элиана, одетая в практичный дорожный костюм, злобно хихикнула. В ее бирюзовых глазах светилось мстительное удовольствие.

— Ох, да… — протянула она, поглаживая едва заметный засос на шее. — Надеюсь, его «важные дела» не помешают ему… оценить наш визит. Полностью.

Карета резко остановилась у главного входа в комплекс купален. Дамы, не дожидаясь помощи, выскочили наружу, выпуская вокруг себя ауру такого гнева, что даже кошковоины невольно отступили на шаг. Лира, не глядя по сторонам, двинулась к главному зданию — большому срубу с надписью «Главная Купальня». Ирис и Элиана — как ее мрачные тени.

У входа их путь преградил один из «элитных орлов» Годфрика.

— Доброго времени суток, госпожа Лира, госпожа Элиана, госпожа Ирис, — произнес он с подчеркнутой вежливостью, хотя его взгляд был устремлен куда-то вдаль, мимо их разъяренных лиц.

— С ДОРОГИ, ЧЕРНЬ! — взревела Лира, ее голос сорвался на кошачий визг. Когти были наготове. — ГДЕ ОН⁈ ГДЕ МОЙ БЕСЧЕСТНЫЙ «СУЖЕНЫЙ»⁈ В КАКОЙ ЛУЖЕ ОН СЕЙЧАС «ОБОГАЩАЕТСЯ»⁈

Рыцарь даже бровью не повел.

— Его Светлейшество, Князь Артур? — переспросил он с легким удивлением в голосе. — Как раз в Главной Купальне. Улаживает важные вопросы насчет источников. Переговоры. С подрядчиками. Очень ответственные.

Лира зашипела, как разъяренная кошка. Ее уши прижались к голове. Она толкнула рыцаря в плечо, но тот, как скала, даже не пошатнулся.

— Врёшь! — выдохнула она, но уже с меньшей уверенностью. Рыцарь смотрел слишком спокойно. — ВедИ!

Внутри Главной Купальни…

Картина, открывшаяся взору разъяренных дам, была… сюрреалистичной.

Пар еще висел, но оргии как не бывало. Красавицы? Исчезли. Следов недавнего разврата — тоже. Вода в большой центральной купели была спокойной. У одной из стен стоял мольберт. Возле него — пожилой, седой мужчина в скромном, но добротном камзоле, с папкой бумаг в руках — явно руководитель источников. Рядом — Годфрик, одетый в походный камзол поверх мокрой рубахи (волосы его были влажными, но это можно было списать на пар). Он важно указывал пальцем на стену.

Я же, князь Артур фон Драконхейм, восседал в плетеном кресле, облаченный в роскошный халат (накинутый наспех поверх мокрых же штанов). В руке — не чарка с «огненной водой», а чашка с чаем. Вид — сосредоточенно-деловой.

— … и вот здесь, — говорил Годфрик пожилому мужчине, тыча пальцем в схему на мольберте, изображавшую план купальни, — нам нужен новый дизайн. Что думаете, милорд? — Он обернулся ко мне. — Можно ведь повесить тут… ароматические портреты? Вашей будущей жены, например? Для вдохновения посетителей и… эээ… гармонизации энергетических потоков!

Пожилой мужчина задумчиво потер подбородок.

— Отличное решение, господин Годфрик. Портреты… да. С резными рамами. И эфирные масла лилии… или жасмина. Благородно.

Я сделал вид, что обдумываю, мудро потягивая чай.

— Это… прекрасная мысль, — согласился я, стараясь звучать убедительно. — Ароматизация пространства важна для… — я поворачивал голову, как бы осматривая зал, и мои глаза «случайно» упали на замерших в дверях Лиру, Ирис и Элиану. Я широко улыбнулся, с искренним, как мне казалось, удивлением. — О! Легки на помине! Моя дорогая Лира! Ирис! Элиана! Решили проведать? Не выдержали разлуки? Как трогательно!

Годфрик сглотнул, но тут же подхватил, радостно разводя руками:

— Ох, эта любовь! Молодые! Сердца стучат в унисон! Не могут и часа друг без друга! — Он сентиментально вздохнул.

Пожилой мужчина почтительно склонил голову в сторону дам.

— Да-да, конечно, любовь… — закивал он, стараясь не смотреть в глаза бушующим фуриям.

Наступила секунда гробовой тишины. Лира стояла, как вкопанная, ее аметистовые глаза перебегали с моего спокойного лица на мокрые волосы Годфрика, на слишком чистую для «переговоров» воду в купели, на пожилого мужчину, который нервно перебирал бумаги. Ирис холодным взглядом сканировала помещение, словно ища спрятанные тела. Элиана сжала губы, ее бирюзовый взгляд был полон язвительного сомнения.

Лира сделала шаг вперед. Ее розовый хвост вздыбился. Она указала на меня дрожащим когтем.

— КОМУ… — ее голос, низкий и вибрирующий от ярости, заставил содрогнуться даже пожилого управляющего, — … ТЫ ТУТ ПИЗДИШЬ⁈

Картина была шедевром абсурда. Лира, дрожащая от ярости, с когтями наготове. Ирис — ледяная статуя презрения. Элиана — с язвительной усмешкой. А я… князь в мокрых штанах под халатом, с чашкой чая в руке, пытающийся сохранить маску делового спокойствия.

Я медленно, с подчеркнутой невинностью, сделал глоток чая. Слишком горячий — чуть не обжег язык.

— Я? — удивленно поднял бровь, изображая глубочайшее недоумение. — Милая Лира, мы тут заняты очень важными делами. Обсуждение реконструкции. Дизайн. Ароматизация. — Я кивнул на мольберт и пожилого управляющего, который нервно теребил свои бумаги. — Хочешь помочь? Выказать свои идеи? Может, предложишь, какие эфирные масла лучше использовать для твоих портретов? Лилия? Или… что-то более экзотическое? — Я сладко улыбнулся.

Казалось, Лира сейчас лопнет. Ее розовые уши прижались к голове так плотно, что почти исчезли. Аметистовые глаза сузились до опасных щелочек. Она сделала шаг вперед, ее голос, когда она заговорила, был низким, вибрирующим, как натянутая струна перед разрывом:

— Слушай сюда, «князюшка»… — она протянула слово с убийственной язвительностью. — Ты что, думаешь, я дура? Думаешь, я не учую⁈ — Она резко втянула носом воздух, ее ноздри дрогнули. — Здесь воняет спермой! Шлюхами дешевого пошива! И перегаром этого… этого ходячего пивного чана! — Она яростно ткнула пальцем в сторону Годфрика. — У МЕНЯ НЮХ, АРТУР! НЮХ ЧУЕТ ТВОЕ СПЕРМОИЗВЕРЖЕНИЕ ЗА КИЛОМЕТР! СКВОЗЬ ЛЮБЫЕ ЛЖИВЫЕ ПОРТРЕТЫ И ДУРАЦКИЙ ЧАЙ!

Тишина повисла густая, как смола. Даже пар замер. Пожилой управляющий побледнел. Годфрик замер, как статуя, только его щеки заметно затряслись. Ирис холодно усмехнулась. Элиана фыркнула — ее бирюзовые глаза светились злорадством. «Попался, монстр», — казалось, говорил ее взгляд.

Я медленно, с достоинством, встал с плетеного кресла. Поставил чашку с чаем на стол рядом. Звон фарфора прозвучал невероятно громко в тишине. Я посмотрел на своих «дам» — на бушующую Лиру, ледяную Ирис, злорадствующую Элиану. Потом перевел взгляд на Годфрика. Он смотрел на меня. В его глазах читалась одна-единственная мысль: «ПИЗДЕЦ».

Мы кивнули друг другу. Почти синхронно. Мгновение понимания.

— ПЛАН Б! — рявкнул Годфрик не своим голосом. — ВЫРЫВАЕМСЯ!

И мы дали деру. Не к выходу — там стояли фурии. А вглубь купальни, к черному ходу, который Годфрик, видимо, предусмотрительно разведал заранее. Я рванул, скинув халат, который только мешал. Годфрик, тяжело дыша, понесся следом, снося на беду стол с чайником.

— А НУ СТОЙ, РАЗВРАТНИК! — заорала Лира, ее визгливый крик эхом отозвался под сводами. Она щелкнула пальцами. — ДОГНАТЬ! И ПРИНЕСТИ ДВОИХ! ЖИВЫМИ! НО… ПОБИТЫМИ! — уточнила она, и в ее голосе прозвучало леденящее кровь обещание.

Из-за ее спины, как из преисподней, вынырнули четыре кошковоина в легкой броне. Их глаза горели холодной решимостью. Они метнулись за нами, бесшумные и смертоносные, как тени.

Мы вылетели через черный ход в прохладный горный воздух. Позади слышался топот погони и дикий вопль Лиры: «Я ТЕБЯ РАЗОРВУ НА ЛЕНТОЧКИ ДЛЯ ВЯЗАНИЯ, АРТУР!!!»

Годфрик, запыхавшись, оглянулся на мелькающие в дверном проеме фигуры преследователей.

— Храни Роксана! — простонал он. — Бежим, милорд! К коням! Или в скалы! Или куда угодно! Лишь бы от этих когтей подальше!

Мы ринулись в темноту, к месту, где были оставлены наши лошади, молясь, чтобы «План Б» включал в себя не только бегство, но и какое-нибудь спасение.

Внутри купальни:

Лира, тяжело дыша, повернулась к оставшимся. Ее взгляд упал на пожилого управляющего, который пытался незаметно слиться со стеной, держа в дрожащих руках свою папку с бумагами. Он был бледен как полотно.

Лира медленно подошла к нему. Ее когти тихо цокнули по мокрому полу. Она встала перед ним, заглядывая в глаза. Аметистовый взгляд был холодным и неумолимым.

Управляющий затрясся. Он поднял руки в защитном жесте, его голос сорвался на визгливый писк:

— Я все расскажу! Все-все скажу! Не бейте! Они… они тут были! Много девушек! Голых! И князь… он… он… — он заикался, тыча пальцем в сторону теперь уже пустой купели и моего брошенного халата, — … он был с ними! И этот толстый! Они… они тут… духовно обогащались! Я видел! Но они мне пригрозили! Сказали молчать! Не бейте, умоляю!

Лира не сказала ни слова. Она лишь медленно, с наслаждением, провела когтем по его щеке, оставляя тонкую красную царапину. Потом развернулась и пошла к выходу, ее хвост бил воздух, как плеть. Ирис и Элиана бросили на перепуганного старика уничтожающие взгляды и последовали за ней.

Управляющий остался стоять, дрожа, с папкой, прижатой к груди, как щит. На его лице застыло выражение полного, абсолютного «Бедный… князь». Он понял: «духовное обогащение» князя только что обернулось для него очень реальной проблемой.

Глубокий вдох. Сладкий, пьянящий аромат свободы и хвои. Мы с Годфриком, как два потрепанных, но довольных бандита, стояли на горном уступе, глядя вниз на долину, где маячили огоньки «Каменного Сердца». Кошковоины? А, те самые, что ринулись в погоню? Моя драконья ярость, вспыхнувшая коротким, ослепительным шаром пламени перед их мордами, заставила их отпрянуть как ошпаренных. Они зашипели, почесали когтями землю, но не посмели приблизиться. Дракон, даже отдыхающий, — это не игрушка. Особенно когда его прерывают в момент… духовного обогощения.

— Мы будем жить здесь, милорд! — Годфрик, все еще тяжело дыша, раскинул руки, будто обнимая горы. Его лицо сияло мечтательной решимостью. — В горах! Они нас не достанут! Соберем лучших воинов! Построим новый город! Свободный! С банями! И с… эээ… духовно-обогатительными учреждениями для трудящихся!

Я посмотрел на него, как на благородного, но слегка тронутого умом идиота. Горный ветер трепал мои мокрые от пота волосы.

— Дурак что ли? — фыркнул я. — Эти земли — мои. Все до последнего камня. Они пофырчат немного, повоют… — я махнул рукой в сторону поместья, — … да успокоятся. Наверное… — В голосе прозвучала тень сомнения, но я быстро прогнал ее. — Ладно, Годфрик, хватит мечтать. Надо возвращаться. Нечего тянуть кота за… — я запнулся, вспомнив, кто нас только что гнал, — … ох, ладно. Пошли. Тихо.

Наступила ночь. Поместье «Гнездо Дракона» спало, погруженное в тревожную тишину. Калитка предательски скрипнула, словно крича «предатели вернулись!». Дверь в холл открылась с глухим стуком, гулко отозвавшимся в пустоте. Годфрик, крадучись, как заправский шпион (что с его габаритами было эпично смешно), махнул мне рукой и скрылся в темноте коридора, ведущего к его покоям. «Храни тебя Роксана», — мысленно пожелал я ему удачи.

Я двинулся к своим покоям. Шел на цыпочках, прислушиваясь к каждому шороху. Ни души. Никаких ядовитых камеристок, никаких розовоухих фурий, никаких бирюзовых взглядов, полных мстительного торжества. Пусто. Тишина. Спали, мои хорошие. Устали от гнева. Завтра подуются, покидаются тарелками… и все будет хорошо. Начнем готовиться к свадьбе. С новыми силами. И с… слегка пошатнувшейся репутацией.

Я вошел в свою опочивальню. Тяжелая дверь бесшумно закрылась за мной. Темнота. Знакомый запах дорогих духов, кожи и… усталости. Я сбросил мокрый, пропахший потом и горным ветром камзол прямо на пол. Плюхнулся на огромную кровать с громким вздохом облегчения. Усталость накрыла меня тяжелой, теплой волной. Мышцы ныли приятно, глаза слипались. Я протянул руку, нащупывая одеяло…

И замер.

В углу комнаты, там, где глубокие тени сливались с гобеленом, горели два узких, вертикальных зрачка. Желто-зеленых. Как у хищника. Злобных. Неподвижных. Смотрящих прямо на меня.

Сердце екнуло, но мозг, затуманенный усталостью и остатками горного кайфа, лениво отмахнулся: Глюк. Сон. Нервы. Кошка дворовая забрела…

Я не придал значения. Ошибка. Роковая ошибка.

— Дорогой… — голосок прозвучал в темноте. Тихий. Мурлыкающий. Сладкий, как сироп, и острый, как бритва. — Нам нужно серьезно поговорить…

Я не успел даже вскочить. Тень отделилась от стены и легким, бесшумным прыжком очутилась на кровати. Я почувствовал, как тонкие, но сильные ножки обвивают мою талию, как пушистый хвост обвивается вокруг моей ноги, прижимая ее к матрасу. Холодная, гладкая кожа прижалась к моему боку. Запах… ее запах. Дикой розы и чего-то опасного.

— … устал, мой сладкий? — ее шепот обжег ухо. Губы, мягкие и прохладные, коснулись мочки. — Всех шлюх наверное отымел? Да? Утомительно же…

Ледяной ужас пронзил меня. Не глюк. Не сон. Это была она. Настоящая. Здесь. В моей постели. В кромешной тьме. И ее когти… я почувствовал их острия, едва касающиеся кожи у моего виска.

— Это сон… — прошептал я в отчаянии, крепко зажмурив глаза, как ребенок, надеясь, что чудовище исчезнет. — Это дурной сон…

Холодный, мурлыкающий смешок прозвучал прямо над моим лицом.

— Ну же… — ее голос стал жестче, металлическим. — Открой глазки, Артур. Я хочу посмотреть… — пауза, наполненная леденящей ненавистью, — … В ТВОИ БЕССТЫЖИЕ ГЛАЗА!

Ее рука, быстрая как змеиный удар, впилась мне в волосы и резко дернула голову назад, заставляя открыть глаза. В темноте, всего в сантиметре от моего лица, горели ее аметистовые зрачки — узкие, безумные, полные обещания такой «серьезной беседы», от которой кровь стыла в жилах. И где-то рядом, в дверном проеме, я уловил едва слышный шорох и знакомый, ледяной аромат Ирис. И… горьковатый запах штормгардского можжевельника. Элиана. Они были тут все.

Пиздец. Он наступил. Не за горами. Прямо здесь. В моей постели. И начинался он с мурлыканья разъярённой кошки, готовой выцарапать мне душу через глазницы.

Темнота комнаты сгущалась, пропитанная ее запахом — дикой розы и опасности. Моя невинная улыбка повисла в воздухе, как жалкая попытка шута перед палачом.

— Ой, — пробормотал я.

— Ой⁈ — усмехнулась Лира, ее голос был лезвием, обернутым в бархат. Ее хвост, пушистый и тяжелый, начал медленно, методично вилять из стороны в сторону, каждый раз с глухим шлепком ударяясь о шелковое покрывало. — Ой, говоришь? От тебя так воняет дешевыми духами и чужими соками, князюшка! — Она наклонилась, ее холодный носик ткнулся мне в шею, затем пополз вниз по груди. Шершавый, горячий кошачий язычок скользнул по моей ключице, оставляя влажный, жгучий след. — Может, скажешь что-нибудь? — прошептала она прямо в кожу, и в ее голосе звенели слезы гнева. — Что-нибудь… умное? Оправдательное?

— Прости? — выдавил я, пытаясь отстраниться, но ее ноги, обвившие мои, были как стальные капканы.

Шлеп!

Горячая пощечина обожгла щеку. Не просто больно — унизительно. Я аж прикусил язык. В темноте я увидел, как ее аметистовые глаза, совсем близко, наполнились влажным блеском. Она резко вытерла их тыльной стороной ладони, смахивая предательские слезы, а затем… наклонилась и тем же шершавым языком прошлась по только что отшлепанной щеке. Облизала. Как рану. Как метку.

— Вот скажи мне, — ее голос дрожал, но не от слабости, а от сдерживаемого урагана, — какого черта ты поперся с этим ходячим пивным бочонком⁈ А⁈ — Ее пальцы впились мне в плечи. — Тебе нас МАЛО⁈ Я же… я же разрешила тебе иметь эту… Элиану! — Она кивнула в сторону двери, где стояла ошеломленная бирюзовая воительница.

— Так! Я не поняла⁈ — возмущенно вскинулась Элиана, ее голос прозвучал резко в тишине. — «Иметь»? Я не вещь!

— ШШшшшш! — Лира обернулась и зашипела, как разъяренная гадюка. Звук заставил Элиану отпрянуть. — Ты сейчас лишняя! — Лира вернулась ко мне, ее дыхание горячее и прерывистое. — Ты такой… ненасытный? Нас трое! А ты должен быть… только моим! — Последнее слово было выдохнуто с такой жгучей, хищной ревностью, что по спине пробежали мурашки.

Я не мог отвести взгляда. Ее лицо в полумраке, искаженное гневом и обидой, ее раздувающиеся ноздри, влажные губы… Она была невероятно, опасно сексуальной в этом бешенстве. И мое тело, предательское тело, отреагировало мгновенно. Мой «ствол», и без того на взводе после горных приключений, набух и встал колом, упершись прямо в ее киску, скрытую под тонкой тканью ночной сорочки. Твердый, горячий, неумолимый.

— А это что такое? — Лира притворно удивилась, ее рука скользнула вниз по моему животу, мимо пупка, и сжала мой «ствол» у самого основания. Холодно. Властно. — Мне, конечно, приятно, что ты меня хочешь… даже после всех этих… — Она резко опустилась вниз, к моему бедру. Ее нос ткнулся в головку, она громко, демонстративно втянула воздух. И тут же отпрянула, с отвращением скривив рот. — Фу! Сколько же шлюх ты отымел сегодня⁈ Ирис! — позвала она резко.

Холодный стук каблуков по каменному полу. Ирис, как призрак, возникла у кровати. Лунный свет из окна упал на ее руку. В ней блеснули огромные, острые, парикмахерские ножницы. Холодный металл отразил луч.

— Ты попал, князь, — ее голос был гладким, как лед на озере. Синие глаза безжалостно сверлили меня. — По самые помидоры. И не только.

Она щелкнула ножницами в воздухе, совсем рядом с моим бедром. Звук чик-чик прозвучал громче выстрела.

— Так! Это уже чересчур! — я попытался вскочить, но Лира всем весом придавила мои ноги, а ее рука на «стволе» сжалась больно.

— Рыпнешься! — зашипела Лира, ее аметистовые глаза вспыхнули прямо перед моим лицом. — И будет «чик-чик»! Надолго и скучно! Сперва… — она снова опустилась к моему паху, ее дыхание обожгло кожу, — … надо смыть эту вонючую грязь с тебя!

И она взяла мой «ствол» в рот. Не с нежностью. С яростью. Ее горячий, влажный рот обхватил меня, язык скользнул по чувствительной головке… и затем — ОСТРЫЙ УКУС. Больно! Как будто клещами зажали!

— Ссссс! — я скривился, дернувшись, но уйти не мог. Ее зубы сжались сильнее, предупреждая.

— Терпи! — грозно прозвучал голос Элианы. Она подошла и села рядом на кровать, ее бирюзовые глаза светились странным, мрачным удовлетворением. Ее рука легла на мою грудь, не лаская, а прижимая к кровати. — Ты был очень, очень плохим мальчиком сегодня… — прошептала она, наклоняясь так близко, что ее губы почти коснулись моего уха. Голос был хриплым, полным садистского удовольствия. — Очень… И заслужил… чистку.

Лира снова двинула головой, ее рот работал — жестко, безжалостно, снова пуская в ход зубы. Ирис стояла рядом, холодный металл ножниц блестел в лунном свете, готовая в любой момент превратить наказание в кастрацию. А Элиана смотрела на меня сверху вниз, ее пальцы впивались в мою кожу, и в ее бирюзовых глазах не было ни капли жалости. Только мщение и темное наслаждение от моего унижения.

Расслабляющий мальчишник закончился. Началось судилище. И судьи были беспощадны.

— Девочки, но я… мой член… я устал уже кончать, — выдавил я хриплым от возбуждения и страха голосом. Слюна Лиры стекала по моему перевозбужденному стволу, холодная капля упала на бедро.

Мгновенно я поймал три пары злобных глаз, сверкнувших в лунном свете как драгоценные кинжалы. Лира освободила свой ротик от моего ствола с громким, влажным чмоком. Ее аметистовые глаза, полные слез ярости и чего-то еще, сверлили меня.

— Ну значит, милый, — прошипела она, ее голос был сладким ядом. — Продержишься долго. А не будешь стрелять быстро. Это твое… домашнее задание. — Она подчеркнуто лизнула головку, заставив меня дернуться.

— Так! Я не скорострел! — попытался я защитить свою мужскую честь, уходящую в небытие быстрее, чем кошелек Бертрама. — Просто вы… чертовски сексуальны… — добавил я, надеясь на лесть.

— Не прокатит, — фыркнула Ирис, стоявшая в изящной позе над моей головой. Ее синие глаза были ледяными озерами презрения. Она уже скинула ночную сорочку, и в лунном свете ее силуэт казался вырезанным из черного мрамора — совершенным и беспощадным. Рядом, не отставая, раздевалась Элиана. Ее бирюзовые глаза светились мрачным торжеством, а на лице играла язвительная усмешка. Знакомый засос на шее пылал темным пятном.

— Девочки. Я устал, спать хочу, — заныл я, пытаясь нащупать хоть каплю жалости. — Может, утром? Завтра?

— Нет! — хором, как по команде, рявкнули Ирис и Элиана. Даже Лира, не отрывая рта от моего члена, гневно мурлыкнула отрицание.

— Сейчас наш черед развлекаться, — съязвила Элиана, опускаясь на колени с другой стороны кровати. Ее пальцы, холодные и цепкие, впились в мое плечо. — А будешь выделываться… — она наклонилась так близко, что ее дыхание коснулось моего уха, — … сам познаешь, что такое в попу. Настоящее. Без твоих… нежностей.

Я решил замолчать. Слова были бесполезны. Оружия под рукой не было. Драконья ярость? После сегодняшнего «обогащения» она спала глубоким сном где-то в подвалах моей души. Осталось только терпеть.

Ирис и Элиана переглянулись над моей головой. В их взгляде промелькнуло что-то… согласованное? Злобное? Потом их губы сомкнулись в страстном, демонстративном поцелуе. Не поцелуй влюбленных, нет. Это был поцелуй-плевок. Поцелуй-триумф над моим беспомощным телом. Их языки играли, руки скользили по спинам друг друга, а я лежал внизу, как трофей на блюде.

Затем они опустились. Их руки, губы, языки обрушились на меня. Не с лаской. С исследованием. С меткой. Ирис целовала мою шею, кусая так, чтобы остался синяк. Элиана скользила губами по моей груди, ее зубы щипали соски, заставляя вскрикивать от смеси боли и неожиданного наслаждения. Мои руки, повинуясь инстинкту, потянулись к ним — к упругим бедрам Ирис, к пышной груди Элианы…

Шлеп! Шлеп!

Две пощечины, быстрые и звонкие, обожгли мои запястья. Ирис отдернула мою руку от себя с таким презрением, будто отшвырнула паука.

— Трогать нельзя, князь, — прошипела она, ее голос был как ледяная стружка. — Сегодня ты… объект. Принимай дар.

Мой ствол, и без того набухший до предела, вздрогнул и напрягся еще сильнее под этим взглядом и словами. Лира, наблюдавшая за этим, издала довольное мурлыканье, похожее на урчание тигрицы.

— Нравится, да? — прошептала она, ее горячее дыхание обожгло головку. — Когда тебя используют? Когда унижают? — Она снова взяла его в рот, но уже нежно, почти ласково, обволакивая влажным теплом, играя языком по самой чувствительной части. Контраст с ее яростью минуту назад был оглушительным. Предательское наслаждение волной накрыло меня.

Потом она вытащила его изо рта. Слюна блестящей нитью потянулась от ее губ к моему стволу. Лира встала на колени рядом, ее глаза никогда не отрывались от моих. Аметистовые бездны, полные ревности, гнева и… невероятного, извращенного желания. Она медленно, с кошачьей грацией, стянула с себя последнюю преграду — тонкую одежду. В лунном свете ее тело было скульптурой из перламутра и розового мрамора. Совершенной. Опасной.

Она повернулась ко мне спиной. Ее розовый хвост нервно подрагивал. Без слов, без подготовки, словно это было единственно возможным завершением ночи, словно она ждала этого момента всю свою яростную кошачью жизнь… Лира опустилась. Попа, упругая и идеально круглая, коснулась головки моего члена. Было тесно. Горячо. Непривычно. Мой ствол, смазанный ее слюной, но не готовый к такому повороту, сопротивлялся.

— Мммф… — вырвалось у нее, когда она присела глубже, преодолевая сопротивление. Не крик боли. Стон глубокого, почти животного удовлетворения. Ее спину выгнула судорога наслаждения. Она опустилась до конца, приняв мой ствол в свою узкую, горячую попку целиком. Ее тело сжалось вокруг меня, как бархатная перчатка, обжигающая и невероятно тесная. — Ааах! Да-а-а! — громко, на всю спальню, застонала Лира, запрокинув голову. Ее руки впились в шелковое покрывало по бокам от моих бедер. Она начала двигаться. Медленно сначала, привыкая, ощущая каждую бороздку, каждую пульсацию. Потом быстрее. Ее попка, упругая и сильная, поднималась и опускалась с нарастающей яростью и грацией. Каждое движение сопровождалось ее громким, хриплым стоном. Она не смотрела на меня. Она чувствовала. Чувствовала власть. Чувствовала наказание. Чувствовала себя хозяйкой положения, взявшей то, что ей причиталось по праву Драконьей Крови и оскорбленной невесты.

Ирис и Элиана замерли, наблюдая. Ирис — с ледяным, аналитическим интересом хищницы. Элиана — с широко раскрытыми бирюзовыми глазами, в которых смешалось отвращение, любопытство и… темное возбуждение. Ее губы были слегка приоткрыты, дыхание участилось.

А я? Я лежал, пригвожденный к кровати невидимыми когтями стыда, боли, невероятного физического ощущения и полного, абсолютного поражения. Лира скакала на мне, используя мой измученный член как орудие своего наслаждения и моего унижения. И требовала, чтобы я «продержался долго». Ад только начинался.

Элиана грубо схватила мою голову и прижала лицо к своей киске. Запах возбуждения смешался с горьковатой ноткой можжевельника — ее личный штормгардский штрих. «Лижи!» — приказала она, и в ее голосе звучало мстительное торжество.

Я повиновался, скользнув языком по ее половым губам. Вкус был знакомым — солоноватым, с металлическим привкусом ее унижения и моего господства. Но терпеть ее командный тон было выше моих сил сейчас. Я не выдержал — мои руки впились в ее упругие ягодицы, а ловкий указательный палец мигом нашел знакомое колечко ануса и без церемоний вошел в него, глубоко и властно.

— А-а-ах! — Элиана застонала, ее тело выгнулось дугой. Не от боли — от шока, смешанного с неожиданным, глубоким проникновением. Она замерла на мгновение, ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг моего пальца… и расслабились. Она не стала противиться. Ее стон был стоном поражения и… признания.

Ну уж нет, — пронеслась яростная мысль в моей голове, подпитанная адреналином и остатками драконьей ярости. — Эти сучки слишком многое на себя берут. Хотят, чтобы их имели? Хотят власти? Хорошо. Но это будет по-МОИМ правилам. Сейчас.

Я почувствовал, как Лира приподнялась с моего члена. Ее попка скользнула вверх по моему стволу, оставляя мокрый след. Видимо, нагулявшись, она хотела уступить место Ирис. Это был мой шанс. Мгновение слабости в их стане.

Я действовал молниеносно. Схватив Элиану за бедра, я с силой повалил ее на спину рядом с собой. Девушки напряглись, аметистовые, синие и бирюзовые глаза расширились от неожиданности.

— СТОЯТЬ! — гаркнул я так, что стекла в окнах задрожали. В голосе зазвенела та самая власть, перед которой трепетали кошковоины. Мгновенная реакция — все замерли. Даже Лира, застигнутая врасплох в полуразвернутом положении.

Я перевернул Элиану на живот, грубо прижав ее лицом к шелку. Ее бедра высоко задрались. Без предупреждения, без ласк, я направил свой все еще твердый, смазанный слюной Лиры член к анальному входу Элианы и одним мощным толчком вошел в нее до упора.

— А-А-АРХХ! — Элиана завыла, вцепившись пальцами в покрывало. Непонятно, от чего — от резкой боли или от шокирующей, глубокой заполненности. Я не стал выяснять. Я начал ее грубо трахать, вгоняя член в ее узкую, неподготовленную попку с силой, от которой ее тело дергалось вперед с каждым толчком. Мои руки впились в ее бедра, оставляя красные отпечатки пальцев.

А сам я смотрел поверх ее содрогающейся спины на Ирис и Лиру. Мой взгляд был ледяным, полным вызова и обещания расплаты.

— Ко мне! — гаркнул я на Ирис. Она, бледная, с глазами, полными страха и непонимания, машинально шагнула вперед. Я грубо схватил ее за затылок и притянул к себе, впиваясь губами в ее рот. Не поцелуй. Захват. Подавление. Я кусал ее губы, мой язык вламывался внутрь, заставляя ее задыхаться. Она попыталась отстраниться — я лишь сильнее впился пальцами в ее кожу.

— Ли-ира! — выдохнул я сквозь поцелуй-удушье, не отпуская Ирис.

— Да! — откликнулась Лира, ее голос прозвучал странно — испуганно и покорно одновременно. Она метнулась к нам, ее розовые ушки прижались.

— Разработай этой служанке очко! — приказал я, не глядя на Лиру, мой взгляд прикован к перекошенному от смеси боли и кайфа лицу Элианы подо мной. — Ее попка сегодня будет страдать. Основательно.

— Но… господин… — Элиана попыталась поднять голову, защитить подругу, но получила лишь грубый шлепок моей ладонью по своей и без того горящей от ударов и трения ягодице. Я ускорился, долбя ее с такой силой, что стук наших тел и ее приглушенные стоны заполнили комнату. Она завывала, но теперь в этом были нотки почти истерического наслаждения, прорывавшиеся сквозь боль.

Ирис, все еще в моей власти, замерла, когда Лира, смочив свои пальцы слюной и остатками смазки с моего члена, подошла к ней сзади. Без нежностей, без подготовки — Лира прижалась к Ирис, одна рука обхватила ее за талию, а другой… ее острые когтистые пальчики нашли цель. Ирис вскрикнула, когда первый палец Лиры грубо вошел в ее анус.

— Господин, — Ирис вырвалась из моего поцелуя, ее голос был полон настоящего ужаса и мольбы, — я не хочу! Пожалуйста! Лучше в рот! В киску! Но не… не так!

Я наслаждался ее паникой. Это была сладкая месть за все ее язвительные слова, за холодное презрение. Я вытащил свой член из содрогающейся попки Элианы. Она ахнула с облегчением, обмякнув на кровати, ее тело вздрагивало. Я не дал ей опомниться.

— Элиана, видимо, тебе придется потерпеть, — процедил я, глядя на ее покрасневшую, растянутую анальную розетку. — Твоя очередь скоро наступит вновь.

Я грубо схватил за волосы Ирис, которая пыталась вырваться от Лиры. Ее глаза, полные слез унижения и страха перед анальным вторжением, встретились с моими.

— Открой рот, ядовитая змея, — прошипел я. — Прими то, что заслужила.

И прежде чем она успела сомкнуть губы, я загнал ей в рот свой все еще влажный, возбужденный член по самые «помидоры», перекрыв ей крик и дыхание. Ее горло судорожно сжалось вокруг меня. Я начал двигать бедрами, трахая ее рот с той же грубой силой, с какой только что долбил Элиану. Слезы потекли по щекам Ирис. Лира, видя это, с жестоким усердием продолжила «разрабатывать» ее попку своим пальцем, а затем и вторым. Стон Ирис, заглушенный членом в глотке, был музыкой моего триумфа.

Я стоял над ними, над тремя сломленными красавицами, используя их тела как доказательство своей неоспоримой власти. Война продолжалась. Но на этот раз я диктовал условия. И цена их бунта оказалась для них куда выше, чем они ожидали.

Я вытащил свой влажный, залитый слюной Ирис член из ее глотки. Она судорожно вдохнула воздух, давясь и кашляя, слезы ручьями текли по ее щекам, смывая следы туши. Прежде чем она опомнилась, моя рука сжала ее горло — не чтобы душить, а как владетельный ошейник. Мои пальцы чувствовали бешеный стук ее пульса под кожей.

— А теперь повернись, Ирис, — приказал я спокойно, почти ласково, но в голосе звонила сталь. Мои пальцы на ее шее слегка сжались для акцента.

Она задрожала, ее синие глаза, полные слез и унижения, метнулись в сторону Лиры, потом к Элиане.

— Господин, не надо… — выдохнула она хриплым шепотом, в котором смешались страх, стыд и остатки гордости. — Пожалей…

— Хочешь проиграть своим соперницам? — перебил я, наклоняясь так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Хочешь, чтобы Элиана и Лира видели, как ты струсила? Как последняя служанка, не способная принять своего господина везде?

Ирис замерла. Ее взгляд стал остекленевшим. Внутри нее бушевала война — ужас перед болью и унижением против леденящего страха оказаться слабее, ниже их. Элиана, все еще тяжело дышащая рядом, наблюдала с мрачным интересом. Лира замерла, как хищник, ждущий исхода.

Секунда тишины. Потом — почти невидимый кивок. Ирис медленно, как автомат, повернулась ко мне спиной. Ее руки, дрожа, потянулись назад… и раздвинули ее собственные ягодицы, обнажая розовое, нетронутое колечко ануса. Жест капитуляции. Белый флаг ее гордости.

За этот жест — этот последний акт послушания, вырванный у нее страхом и тщеславием, — я решил ее пожалеть. Не освободить. Но… смягчить наказание. Мои пальцы, еще влажные от ее слюны, нежно коснулись напряженного отверстия. Нежно погладили. Потом один палец, смазанный, начал медленно, с чудовищным терпением, входить в нее, разрабатывая, растягивая, готовя. Ирис ахнула, ее тело напряглось, но не отпрянуло. Стоны, смешанные с рыданиями, вырывались из ее сдавленного горла.

— Лира, соси, — бросил я через плечо, не отрывая взгляда от работы своих пальцев в теле Ирис. — Ты хорошо это делаешь.

Преданная кошечка отозвалась мгновенно. Она подлетела, прильнула губами к основанию моего члена и с глухим мурлыкающим звуком наслаждения начала погружать его в свой рот. Она делала это глубоко, до самого кадыка, и быстро, с отточенным мастерством, явно стараясь превзойти только что принужденный, слезливый минет Ирис. Ее аметистовые глаза смотрели на меня снизу вверх, полные обожания и вопроса: Доволен, господин?

— Ты же моя верная, — прошептал я, одной рукой продолжая работу над Ирис, а другой погладив Лиру по голове, между мягкими розовыми ушками. Она заурчала громче, как довольный котенок, ускорив движения. — Скоро кончу. Но не глотай. Тебе же нужна фата на свадьбу. — Мысль была извращенно-практичной. По-княжески.

Лира поняла без слов. Чувствуя по напряжению моего тела и пульсации члена, что кульминация близка, она вытащила его из глубины своего горла в самый последний момент. Теплые, густые струи ударили ей прямо в лицо, на шею, запрыгали на розовые волосы. Она зажмурилась, но держалась стойко, принимая дар господина. И все же — проказница! — кончиком языка она успела слизнуть капельку, скатившуюся к уголку ее губ. Ее глаза блеснули торжеством.

Ирис под моими пальцами расслабилась на мгновение. Она почувствовала, как я кончил, и, видимо, подумала, что кошмар для нее закончен. Что она избежала худшего. Ее дыхание стало глубже, плечи опустились.

Ошибка.

Я вытащил пальцы из ее попки, оставив ее растянутой, влажной и беззащитной.

— Моя погремушка, — усмехнулся я, глядя на Лиру, чье лицо было украшено моим семенем. И без предупреждения, используя ту же смазку, что осталась на мне и на ней, я приставил головку члена к подготовленному, но все еще не готовому к такому вторжению отверстию Ирис и одним мощным толчком вошел в нее до конца.

— А-А-АРРРГХХ! — Ирис завыла, не крик, а именно животный вой от шока, боли и абсолютной беспомощности. Ее тело затряслось, руки инстинктивно попытались оттолкнуться.

— Держи ее! — рявкнул я Элиане. Та, словно ждала команды, бросилась вперед и грубо схватила Ирис за запястья, прижав ее руки к кровати перед собой, лишив возможности сопротивляться. Ее бирюзовые глаза горели странным огнем — не сочувствием, а мрачным удовлетворением от того, что не она одна.

Я начал трахать Ирис в ее узкую попку с методичной, почти злобной силой. Каждый толчок заставлял ее стонать и выть. Лира, наблюдая, с хитрой улыбочкой поднесла свои пальцы, вымазанные в сперме с ее лица, сначала ко рту Элианы. Та, не колеблясь, слизала их с видом послушной рабыни. Потом Лира протянула пальцы к залитому слезами лицу Ирис.

— Открой, сестричка, — мурлыкнула она сладко. Ирис, захлебываясь от рыданий и боли, была вынуждена принять «угощение» от своей злейшей соперницы, слизывая с ее пальцев семя своего господина.

Точно первая жена, — с холодным удовлетворением подумал я, сжимая упругую попку Ирис и наблюдая, как Лира, моя верная кошечка, утверждает свой статус самым извращенным и неоспоримым образом. — Какая умница. — И я ускорился, вгоняя в содрогающееся тело Ирис всю ярость, всю власть, всю темную цену их неудавшегося бунта. Ее стоны сливались в одну непрерывную молитву о пощаде, которой не было и не будет. Пока господин не насытится.

К несчастью Ирис, мои резервы были исчерпаны. Я кончал слишком много раз за этот бесконечный день — и в объятиях горных дев, и под натиском фурий. Организм взбунтовался. Я долбил ее в попку с яростью, но чувствовал лишь нарастающую пустоту и тупую усталость в пояснице. Кончить просто так, по заказу ее страданий, я уже не мог.

Ирис, почувствовав ослабление ритма и поняв, что худшее, возможно, позади, просто рухнула лицом в смятые шелка. Ее тело вздрагивало от рыданий и остаточных спазмов, заглушённый вой в ткань был похож на стон умирающего зверя. Я грубо провел рукой между ее ног, нащупал киску. Она была не просто влажной — она пылала жаром и была набухшей, как спелый плод. Тело предало свою хозяйку, отозвавшись на насилие диким, извращенным возбуждением.

— Ладно, — усмехнулся я, звук был хриплым от усталости, но в нем звенело презрение. — Моих жен… — я кивнул на Лиру и Элиану, — … еще трогать нельзя. А вот тебя… можно.

Я вытащил свой член из ее измученной попки и, не церемонясь, вошел в ее киску. Она была готовой, раскисшей от боли и невольного возбуждения. Ирис ахнула, но не от боли теперь — от шока и… странного облегчения. И тут случилось невероятное. Ее тело, преданное и униженное, но все еще живое, начало отвечать. Сначала робко, потом все увереннее она двигала бедрами навстречу моим толчкам. Ее стоны из воя боли превратились в прерывистое, стыдливое хныканье, а затем… она затряслась. Волна мощного, неконтролируемого оргазма прокатилась по ней, вытолкнув мой член влажным теплом. Она застыла, дрожа, в немом крике, ее ногти впились в покрывало.

Я вытащил член и, стоя на коленях между ее ног, начал теребить рукой ее пульсирующую, истекающую соками киску, наблюдая, как ее тело бьется в конвульсиях наслаждения-стыда. Элиана, наблюдающая за этим, резко покраснела. В ее бирюзовых глазах мелькнуло узнавание и жгучий стыд — она видела себя, свою недавнюю слабость, свой собственный позорный триумф тела над волей. Ха! Рыцарская гордость? Растаяла как утренний туман под жарким солнцем унижения.

У меня уже не было сил ни на что. Ни на ярость, ни на власть, ни даже на злорадство. Я просто рухнул на спину рядом с плачущей и кончающей Ирис, как подкошенный. Воздух свистел в пересохшем горле. Я поднял тяжелую руку и указал пальцем сначала на Элиану, потом на свой вялый, но все еще чувствительный член.

Элиана поняла без слов. Она подошла ко мне, развернулась спиной и, с кошачьей грацией, опустилась своей попкой на мой ствол, усевшись ко мне лицом. Она растопырила ноги так широко, что ее киска, влажная и припухшая, оказалась прямо перед моим лицом. Я лениво, почти без сил, поднял руку и начал водить пальцами по ее складкам, не входя, лишь дразня. Элиана застонала тихо, ее бедра начали мелко подрагивать.

Лира же, моя верная Первая Мурлыка, проявила неожиданную… заботу? Она прильнула к все еще содрогающейся Ирис, ее ловкие пальчики начали ласкать ее грудь, щипать соски, а губы приблизились к уху.

— Ты молодец, сестричка, — прошептала Лира, ее голос был сладким ядом и странным утешением. — Приняла господина как должна. Сильная. Хорошая служанка. — Ирис всхлипнула в ответ, ее тело, измученное оргазмом и болью, обмякло еще больше под этими двусмысленными ласками.

— Завтра… — прорычал я сквозь накатывающую тьму усталости, глядя на потолок сквозь мрак. — Элиана… придешь в термы ко мне. Мне не понравилось… как ты тогда ушла. — Намек на встречу был прозрачен. Элиана лишь глубже опустилась на мой член, ее попка сжалась вокруг него в немом согласии. — А ты, Ирис… — мой взгляд скользнул по ее дрожащей спине, — … когда будет свадьба… и все гости за столом… будешь сосать мне под столом. Пока все нас поздравляют. — Ирис замерла, новый поток слез брызнул на шелк. Публичное унижение. На пике торжества. — А тебя, Лира… — я потянулся, с трудом погладив ее по рыжей голове, — … ждет горячая брачная ночь. Очень… горячая.

Элиана, слушая это, перевозбудилась. Ее тело напряглось, она непроизвольно приподняла бедра и… дозволила моему лениво блуждающему пальчику войти в ее влажную глубину. Она застонала громче, ее попка задвигалась на моем члене с новой силой, стараясь угодить, доказать, что она достойна быть рядом с Лирой, что она не хуже.

Элиана старалась. Отчаянно. Ей безумно хотелось стать как Лира — признанной, первой, любимой в этом извращенном понимании. Куда же делась ее гордая осанка рыцаря Штормгарда? Ха! Сгорела в огне унижения и неожиданно открывшегося сладострастия. Я почувствовал, как ее тело сжимает мой член, но ответа не было. Там, наверное, и спермы уже не осталось — лишь тупая пульсация от смутного удовольствия в теплой глубине ее попки.

А затем… тьма. Не сон. Отключка. Полная, беспросветная. Моя рука упала с груди Элианы. Последнее, что я смутно ощутил — это ее разочарованное всхлипывание и мягкий вес, рухнувший рядом… Лиры? Ирис? Не важно. Силы покинули меня. Натрахался. Выдохся. Победил? Проиграл? Разбираться завтра. Сейчас — только бездна.

— Я не против тройничка…

— А что??? Нельзя? вдвоем?

Я сидел в своем кабинете, чувствуя себя так, будто меня переехал обоз, запряженный троллями. Каждая кость ныла, веки налились свинцом, а в голове гудело, как в улье после землетрясения. Напротив, с видом человека, присутствующего на похоронах собственного терпения, сидел Годфрик. Он смотрел на меня сухо, без тени былого залихватского веселья.

— То есть, — пробубнил я, с трудом вытаскивая слова — давались тяжело. — Я так сильно вырубился… что уже сегодня свадьба?

Годфрик тяжело, как мехи кузнечные, вздохнул. Его палец нервно постукивал по рукояти кинжала.

— Князь, — начал он с подчеркнутой почтительностью, которая звучала как насмешка. — Вы, конечно, личность великая и могучая, но столько трахаться… даже для драконьей крови…

Я поднял руку — тяжелую, как чугунная гиря. Жест был красноречивее слов: Заткнись. Сейчас.

— Пу-пу-пу, — процедил я сквозь зубы, отмахиваясь от нравоучений. — А где… мои?

— Они занимаются свадьбой, — ответил Годфрик безо всяких эмоций. — В городе. Украшают площадь, проверяют павильоны, терроризируют пекарей и портных. Стандартно.

— Все три? — У меня в голове с трудом укладывалась картина: Лира, Ирис и Элиана — вместе? Без попыток друг друга придушить? Ради его свадьбы с Лирой?

— Да, — кивнул Годфрик, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на кратковременное изумление перед лицом женской логики. — Все три. Кажется, это зрелище даже местных пьяниц в стойло загнало.

— И… во сколько начало свадьбы? — Спросил я, уже предчувствуя ответ.

— Через десять часов, господин, — прозвучал приговор. — Ровно в полдень. Колокола, фанфары, толпа, королевская процессия… вся эта мишура.

— Мне пиздец, — констатировал я, ощущая, как холодная волна паники поднимается от копчика к затылку. Десять часов! Чтобы прийти в себя после этого! После оргии, погони и ночи, которая закончилась его полным физическим коллапсом под телом Элианы?

— Вам пиздец, — безжалостно подтвердил Годфрик. — Барон Отто уже тут, юлит у конюшни, боится даже тени вашей. Аристократы со всего Эрнгарда съехались — графы, бароны, какие-то герцоги дальние. Даже… — он сделал паузу для драматизма, — … даже Ваша тетушка, королева Марицель Аскаронская, войну прекратила. Специально. Ради Вашей свадьбы. Вас, — он скривился, — восхваляют. Как символ мира и прочую клюкву. Но…

— Но? — спросил я, уже зная, что ничего хорошего после этого «но» не будет.

— Но Ваш вид, князь, — Годфрик оценивающе окинул меня взглядом, от моих запавших глаз до дрожащих рук, — … он просит не фанфар, а куриного супа. Горячего. И много-много еды. Потому что свадьба, — он поднял три пальца, — расписана на три дня. Пиршества, турниры, бал, охота… И вам, — он снова посмотрел на меня с безрадостной прямотой, — будет очень. Очень. Тяжело.

Я попытался переключиться на дела. Хоть какая-то отдушина.

— А что с регионом? Бертрам не сдох еще от паники?

— Бертрам, — кивнул Годфрик, — все выполняет согласно Вашим инструкциям. Шахты работают, поля колосятся, купцы платят. Мы… процветаем. Ах, да, еще кое-что… — Он замолчал, явно собираясь с мыслями, как донести самую сочную новость.

— Что такое? — спросил я, чувствуя, как в животе холодеет. Опять что-то. Обязательно что-то.

— Его Свирепейшее Высочество, Лорд-Защитник Эрмхаусских Скал, Непоколебимый Клык Аскарона, Отец Первой Мурлыки… — Годфрик перечислил титулы с явным почтением, смешанным с опаской, — … прибыл. На свадьбу. Лиры. Вашей невесты.

Я тяжело, как кузнец перед горном, вздохнул. Воздух свистел в пересохшем горле.

— Надеюсь, — выдавил я, — он… не узнает. Про то, что я тут творил. С его дочкой… и другими… и в источниках… — Мысли о том, что рассказывать о ночи наказания категорически нельзя, даже не возникали. Это было выше всяких сомнений.

— Будем надеяться, — без особой веры в успех пробормотал Годфрик. — Но, князь… я слышал краем уха… Он… — Годфрик понизил голос, хотя в кабинете кроме нас никого не было, — … очень жестокий воин. Легендарный. Суров. И… традиционных ценностей.

— В смысле? — спросил я, хотя интуиция уже подсказывала направление, в котором дует ветер.

— Ну… — Годфрик потер переносицу. — Одна жена. Пожизненно. Никаких гаремов, наложниц или даже намеков. Чистота крови и семейных уз. Что, — он добавил сочувственно, — как Вы понимаете, немного… противоречит кошачьей натуре его дочери… и…

— И? — подстегнул я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать.

— И, князь, — Годфрик посмотрел мне прямо в глаза, — говорят, он категорически не одобряет браки межрасами. Считает это… неестественным. Осквернением. Вообщем… — Он развел руками. — Полная жопа.

Я вздохнул. Последний вздох перед падением в бездну. Потом просто рухнул лицом на прохладный деревянный стол. Лоб приятно охладился, но это не принесло облегчения. В голове стучала одна мысль, отбивая такт на барабане из черепа:

Ну что за напасть-то, а?

Годфрик вздохнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Его обычно добродушное лицо было напряжено до предела.

— И еще, князь… — он замялся, — … у меня есть просьба. Небольшая.

Я устало потер виски, предчувствуя подвох.

— Какая? И она не может подождать? Хотя бы до завтра? Мне бы в ванну окунуться, поесть…

— Пока есть возможность, — загадочно проговорил Годфрик, избегая моего взгляда. — Князь, прошу. Потом… потом будет трудно поймать момент. И объяснить.

Я застонал, но кивнул. Что еще оставалось?

— Ладно, черт с тобой. Говори.

Вместо слов Годфрик встал, его доспехи звякнули.

— Нам нужно пройти… до моих покоев. Там все поймете. Быстрее.

Я с неохотой поднялся, чувствуя, как каждая мышца вопит от протеста. Поплелся за своим капитаном по знакомым коридорам. Годфрик нервничал — это было видно по его скованным движениям, по тому, как он озирался. Почему? — мысленно вопрошал я, но догадок не было. Разве что спрятал в комнате украденный пирог? Хотя Годфрик был не из мелких воришек.

Когда мы зашли в его скромные, но опрятные покои (пахло кожей, маслом для доспехов и… чем-то сладковатым?), картинка начала проясняться. Медленно. Как сквозь туман похмелья.

На кровати, уютно устроившись среди грубых солдатских подушек, сидела… кошколюдка. Мурка. Рыжешерстная, с яркими изумрудными глазами и парой игриво подрагивающих рыжих ушек. Она была одета в нежное, почти воздушное платье цвета весенней листвы, которое странно контрастировало с аскетичной обстановкой. В пушистых лапках (нет, руках, но с мягкими подушечками) она держала книжку, видимо, с картинками.

Как только мы вошли, она вскочила с кровати с кошачьей грацией. Ее лицо озарила радостная улыбка, обнажив маленькие острые клыки. Прежде чем я успел что-либо сообразить, она стремительно подбежала и… пала на колени прямо передо мной.

— О, это такая честь, Ваша Светлость! — ее голосок звенел, как колокольчик. — Я знала, что Вы нам не откажете! Это будет так славно! Так… правильно!

И прежде чем мой затуманенный разум успел сформировать мысль «Какого черта творится⁈», ее ловкие пальчики с мягкими подушечками щелкнули пряжкой моих кюлотов. Следом полетели вниз и тонкие льняные трусы. Холодный воздух кабинета ударил по оголенной коже. А потом… Теплота. Влажность. Невероятная нежность и умение. Моя утренняя усталость и «пиздец» куда-то испарились, уступив место мгновенному, мощному пробуждению. Мурка взяла мой внезапно оживший ствол в рот. И не просто взяла — она погрузилась на него с глубоким, довольным глотком, ее изумрудные глаза смотрели на меня снизу вверх с чистосердечным восторгом.

Я остолбенел. Физическое ощущение было настолько ярким, настолько неожиданным, что мозг просто завис.

— Годфрик⁈ — выдавил я, отрывая взгляд от рыжей головы, усердно работающей у меня между ног, и глядя на своего капитана. — Ты… ты не видишь⁈ Она мне… при тебе… сосет!

Годфрик стоял рядом, его лицо было серьезным, почти торжественным. Ни тени смущения или ревности.

— Князь, — сказал он твердо. — Я хочу жениться на Мурке. На ней. Вот на этой. — Он указал на девушку, чьи губы в этот момент сладко сжимались вокруг моей головки. — Я хочу, чтобы Вы оценили мой выбор. Чтобы Вы убедились, какая она… достойная. Чтобы Вы… были счастливы за нас. — Он запнулся. — Да и… Мурка хотела… ну… тройничок. Чтобы и Вы ее… попробовали. Одобрили. А она так сладко говорит, как я мог ей отказать?

Я не мог поверить своим ушам. И своим… ощущениям. Мурка работала ртом с феноменальным мастерством и энтузиазмом, ее язык выписывал немыслимые фигуры, а одна рука уже опустилась ниже, нежно поглаживая, перебирая мои яйца.

— Годфрик! — зашипел я, пытаясь сохранить остатки княжеского достоинства, но моя рука предательски потянулась и запуталась в ее мягких рыжих волосах, поглаживая основание теплых ушек. Они подрагивали под моими пальцами. — У меня СВАДЬБА через несколько часов! Куча проблем! Отец Лиры! Брачная ночь, которую я еле переживу! Сс… Мурка, да, яичками тоже займись, хорошая девочка… Годфрик, ну что за разврат⁈ — Мое возмущение на генерала звучало все менее убедительно, так как мои бедра сами начали едва заметно двигаться навстречу ее горячему рту. Тело, черт возьми, восстановилось мгновенно и требовало продолжения. Блин… да что за авантюра⁈

— Не беспокойтесь, князь! — поспешно заверил меня Годфрик, его глаза загорелись. Он подбежал к Мурке, которая усердно сосала, играя моими яйцами, и начал расстегивать завязки ее платья. — Я вам помогу со всеми делами! С тестем разберусь! С аристократами! Организую все! Вы только… наслаждайтесь. И одобрите!

Платье сползло с Мурки, открыв ее тело. Оно было… идеальным воплощением кошачьей грации и сладострастия. Стройное, гибкое, с тонкой талией и плавными изгибами бедер. Кожа — бархатистая, золотисто-персикового оттенка, казалось, светилась изнутри теплом. Грудь — небольшая, аккуратная, с нежно-розовыми, будто набухшими ягодками сосками, которые уже твердели от возбуждения. На бедрах, чуть ниже тонкой талии, виднелись чуть более темные, тигриные полоски, добавлявшие дикой пикантности. Ее спина была изящной, а ниже спины начинался пышный, рыжий хвост, который сейчас нервно подрагивал в такт ее движениям. Она пахла диким медом и теплым солнцем.

Я смотрел, как Годфрик сбрасывает с нее последние лоскуты ткани, обнажая аккуратную, светлую киску, уже влажную и призывно приоткрытую, а Мурка тем временем заглатывала мой член все глубже, ее горло нежно сжималось вокруг ствола. Мое возмущение таяло под натиском ее мастерства и этого невероятного зрелища. Годфрик, раздев невесту, встал рядом, с гордостью наблюдая, как она обслуживает своего князя.

— Годфрик… — прохрипел я, чувствуя, как волна удовольствия накатывает, несмотря на весь абсурд и ужас предстоящего дня. — … Ебанный ты в рот… Действительно… ебанный в рот… — Но протест уже тонул в теплой волне нарастающего оргазма, а пальцы все крепче впивались в ее рыжие волосы, прижимая ее горячий рот к себе. — Годфрик, — процедил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как Мурка сладострастно извивается под моими руками, — ну, это… чисто ради тебя. Только ради тебя, понял? Не потому что она божественна, а ты — ебанутый.

Я поднял Мурку, ее легкое, гибкое тело послушно повисло у меня в руках. Развернул ее ко мне спиной. В лунном свете, пробивавшемся сквозь ставни, ее спина с тигриными полосками казалась еще соблазнительнее. Без лишних прелюдий, пользуясь ее готовностью и обильной влагой, я пристроил свой твердый, как дуб, ствол к ее аккуратной, уже приоткрытой киске и одним мощным толчком вошел в нее до самого основания.

— Мяу-у-уррр! — вырвалось у Мурки, но это был стон чистого, безудержного удовольствия. Ее хвост завился в тугую спираль, ушки прижались к голове. Она тут же начала двигать бедрами навстречу моим толчкам, ее тело пружинило с кошачьей энергией. Я трахал ее грубо, по-княжески, чувствуя, как ее внутренние мышцы обжимают меня горячими, бархатистыми волнами. Каждый шлепок наших тел отдавался гулким эхом в скромной комнате капитана. Мурка стонала непрерывно — высоко, звонко, почти мурлыкая от наслаждения, ее пальцы впились в грубое покрывало кровати.

Годфрик, видя, что его невеста в надежных руках (и членах), не стал терять времени. Он расстегнул штаны, вытащил свой внушительный, уже набухший агрегат и поднес его к лицу Мурки. Та, не прерывая стонов и ритмичных движений бедер на моем члене, тут же охотно открыла ротик, усеянный мелкими острыми зубками. Она взяла член Годфрика глубоко в глотку, ее щеки втянулись, а горло работало с удивительной ловкостью, чередуя глубокие заглатывания с быстрыми, мокрыми движениями языка по его головке. Она сосала его с таким же энтузиазмом, с каким принимала меня снизу, ее тело выгибалось в немыслимой дуге между двумя мужчинами, становясь мостом наслаждения.

Мы драли ее одновременно: я — в ее узкую, горячую киску, которая сжималась вокруг меня как бархатная перчатка, Годфрик — в ее жадный, умелый рот. Комната наполнилась хором звуков: мои хриплые вздохи, грубое пыхтение Годфрика, звонкие, мурлыкающие стоны Мурки, влажные чмоки и хлюпанье ее рта на члене капитана, шлепки моих бедер о ее упругую попку. Возбуждение зашкаливало, нарастало неумолимо. Я чувствовал, как подкатывает волна.

— Годф… держи ее! — выдохнул я, ускоряясь.

Капитан крепче вцепился пальцами в рыжие волосы Мурки, направляя ее движения. Я вытащил свой мокрый, пульсирующий член из ее киски. Мурка ахнула от неожиданности и легкого разочарования. Но лишь на миг. Я направил ствол на ее спину, на бархатистую кожу с тигриными полосками, и обрушил на нее горячие, густые струи. Сперма забрызгала ее лопатки, закапала по позвоночнику, окрасила рыжий хвост белыми каплями. В тот же миг Годфрик, почувствовав спазмы, глухо застонал и кончил ей прямо в глотку. Мурка сглотнула раз, другой, ее гортань судорожно двигалась, принимая дар капитана. Капли моей спермы стекали по ее спине.

Она обмякла между нами, тяжело дыша, ее тело покрывала легкая испарина и блестящие капли. Я отступил, чувствуя приятную пустоту в ногах. Годфрик вытащил свой член из ее покрасневших губ. Мурка облизнулась, ее изумрудные глаза сияли удовлетворением.

— Ладно… — вытер я лоб тыльной стороной руки, глядя на эту картину разврата и довольства. — Одобряю. Ваш брак. Чертовски одобряю. Будьте счастливы. И… плодовиты. — добавил я, глядя на то, как Мурка лениво вылизывает капли с собственного запястья.

Дверь в покои Годфрика внезапно распахнулась. На пороге стоял Дворецкий. В его руке была старая, потрепанная книга в кожаном переплете. Его безупречно невозмутимое лицо на мгновение замерло, сканируя сцену: князь, стоящий с расстегнутыми кюлотами; капитан, прячущий еще не убранный член; кошколюдка на коленях, вся в сперме, счастливо вылизывающаяся; запах секса и пота в воздухе.

Дворецкий медленно опустил взгляд на книгу в своей руке. Его веки дрогнули почти незаметно.

— Мурра, — произнес он своим ровным, безэмоциональным голосом, — я нашел Вам книгу. Которую Вы просили. «Трактат о садовых целебных травах Аскаронского нагорья».

Он сделал паузу, его взгляд вновь скользнул по нам.

— Нет. — Он покачал головой. — Я ошибся. Эта… — он взвесил книгу на руке, — … будет Вам скучна. Пойду поищу другую. Более… увлекательную. Или просто пойду. Да. Пойду.

Он развернулся с королевской чопорностью и вышел, аккуратно захлопнув дверь за собой. Тишина повисла густая, как суп.

Я медленно повернулся к Годфрику, поправляя кюлоты. Каждая мышца вновь напомнила о себе.

— Годфрик…

— Да, милорд? — Капитан поспешно застегивался, пытаясь сохранить подобие достоинства. Мурка тем временем устроилась на кровати и начала вылизывать сперму со своей спины, как котенок.

— Тебе… — я ткнул пальцем ему в грудь, — … предстоит страдать. Со мной. Все эти три дня свадьбы! Каждую минуту! Каждое пыльное рукопожатие, каждый идиотский тост, каждую улыбку этому ебу… отцу Лиры! Потому что… — Я искал слова. — … Потому что… да ну тебя в сраку, Годфрик! Вот почему!

— Но, милорд… — Годфрик попытался улыбнуться, но получилось жалко. — Все будет… круто? Весело? Мы же команда!

Мурка, все еще давясь остатками спермы Годфрика, но сияя от счастья, подняла руку с торчащим вверх большим пальцем. Она пыталась что-то сказать, но вместо слов получилось только довольное, приглушенное:

— Мммффф… Ггггг… Хорофо! Да, господин! Все будет хорофо! Мы комфанта!

Я просто застонал. Впереди был ад. Но по крайней мере, я не был в нем один. С ебанутым капитаном и его сладкой кошкой. «Хорофо». Охренеть. Комфанта! Не хватает еще рыжего апа!

OVA — это глава, в которой будет самостоятельный сюжет вне основного. Основные герои отравляются, либо на отдых, либо в приключение. OVA — создана для развлечения, фансервиса и расслабиться от основного сюжета. Приятного чтения.

Карета мягко покачивалась на ухабистой дороге, ведущей к Лазурному Берегу. За окном мелькали виноградники, оливковые рощи и уже чувствовался соленый бриз. Идиллия. Если бы не адская кузница, в которую превратилось внутреннее пространство экипажа.

Я сидел, вернее, был прикован к мягкому бархатному сиденью могучим оружием — рыжими руками Лиры фон Китилэнд, моей законной и единственной (по ее собственному, непререкаемому мнению) супруги. Она обвилась вокруг меня, как удав-альбинос с розовыми ушками, ее хвост нервно подрагивал, обвивая мою ногу. Голова покоилась у меня на плече, а аметистовые глаза метали молнии в двух других обитательниц кареты.

— Мой! — Лира прошипела, цепляясь коготками в мой камзол так, что ткань заскрипела. — Мой Дракон! Мой муж! Мое солнышко! Моя… собственность! И точка! — Она бросила убийственный взгляд сначала на Ирис, изящно развалившуюся напротив в крошечном черном бикини, прикрытом лишь полупрозрачной шифоновой накидкой, а потом на Элиану, которая робко пыталась пристроиться у окна в строгом, но подчеркивающем все ее пышные формы синем купальнике-бандо с юбочкой. — Вы обе… можете идти на пляж пешком! Или купаться с медузами! Или еще куда! Но к нему — она ткнула пальцем мне в грудь, — не подползать ближе чем на три кошачьих прыжка! Понятно, служанка? Понятно, бывшая?

Ирис лишь изящно зевнула, демонстрируя идеальную линию шеи и глубокий вырез бикини.

— Ох, какая ревнивая Мурлыка, — протянула она, играя кончиком косы. — Боишься, что твой «Дракон» предпочтет более… изысканные формы? Или более острый ум? — Она лениво потянулась, заставляя бикини напрячься до предела. — Я вот думаю, князь, как там вода? Прохладная? Освежающая? Может… проверим вместе? Без лишних… помех? — Ее синие глаза стрельнули прямо в меня, обещая подводные вулканы страсти.

Элиана покраснела до корней волос, но, видимо, вспомнив о своем новом «статусе» и отчаянном желании быть «хорошей», тоже попыталась вступить в игру. Она неуверенно привстала, повернулась боком, демонстрируя безупречную линию бедер в купальнике.

— Я… я подготовилась, господин, — прошептала она, бирюзовые глаза стыдливо опущены. — Нашла ракушку… очень редкую… могу показать… в укромном местечке… — Она бросила быстрый, испуганный взгляд на Лиру.

Лира заурчала, как разъяренный мотор.

— Ракушку⁈ — взвизгнула она. — Ты ему ракушку⁈ Я ему покажу ракушку! Такую, что он забудет свое имя! И твое тоже! Он будет нырять только в мою бухту! Искать только мои сокровища! И мурлыкать только мне! И громко! — Она прижалась еще сильнее, чуть не перекрыв мне дыхание. — Правда, Артурчик? Правда, солнышко? Скажи этим… этим назойливым мушкам, что ты только мой!

Я попытался высвободить руку, чтобы хотя бы почесать нос.

— Девочки, море… солнце… отдых… — попробовал я вставить разумное слово. — Может, без войн? Хотя бы в первый день?

— Отдых⁈ — хором воскликнули Ирис и Лира, тут же снова переведя взгляды друг на друга.

— Отдых — это когда я растираю князя кокосовым маслом, — заявила Ирис, рисуя в воздухе манящие круги пальцем. — Каждый сантиметр. Особенно… труднодоступные.

— Отдых — это когда мы с мужем купаемся голышем при лунном свете! — парировала Лира, ее хвост хлестнул по сиденью. — И мурлыкаем дуэтом! А вы, Ирис, в это время можете… перебирать ракушки Элианы! Или считать песчинки! Подальше!

— А я думала… нудистский пляж… — робко вставила Элиана. — Говорят… очень… освобождающе… для души…

— Твоей душе, Элиана фон Разбитое Корыто, давно пора освободиться отсюда! — рявкнула Лира. — На метле! Вместе с твоей ракушкой!

В соседней, чуть менее роскошной карете, ситуация была разительно иной. Мурка, в ярко-оранжевом бикини с бантиками, весело болтала ногами, глядя в окно. Годфрик сидел рядом, сияя как медный таз, и держал ее за лапку. На коленях у него лежала корзина с пирожками.

— Смотри, Мурренька, пальмы! — восторженно тыкал он пальцем в стекло. — Скоро море! Будешь купаться? Я тебе домик из песка построю! Самый большой! С башенками!

— Мур-мяу! — радостно отозвалась Мурка, облизнув ему щеку. — И рыбку ловить? С Годфиком? И загорать? И целоваться в водичке?

— Конечно, солнышко! Все будет! — Годфрик обнял ее. — Главное, подальше от… — он кивнул в сторону нашей кареты, откуда доносились приглушенные, но явно гневные возгласы Лиры и язвительные реплики Ирис, — … от этого цирка. Наш отдых будет тихим. Романтичным. Как в сказке.

В этот момент над обозом, с характерным шуршанием веника по воздуху, пронеслась тень. На старенькой, местами облезлой метле восседал знакомый силуэт в засаленной мантии и остроконечной шляпе. Великий Мудрец, волшебник из моей башни, вечный свидетель драконхеймского безумия.

— Ооо, Лазурный Берег! — раздался его крик, полный цинизма и легкого похмелья. — Песок! Волны! И… — он привстал на метле, заглядывая в окно нашей кареты, — … о, святые макароны! Они уже начали! И не выехав даже на пляж! — Он покачал головой, его шляпа съехала набок. — Лира душит князя, как удав кролика… Ирис щеголяет в тряпочке, которую порядочная салфетка сочла бы неприличной… Элиана пытается спрятаться, но ее купальник кричит «Посмотрите на меня!»… — Мудрец вздохнул, доставая из складок мантии потертую фляжку. — Пейзажи, говорите? Пейзажи тут шикарные! Особенно внутренний пейзаж княжеской кареты — шедевр абсурда и гормонального хаоса! Наливаюсь, товарищи! За ваше… «здоровье»! И чтобы вы друг друга не съели до прибытия! Хотя… — он грохнул пробкой, — … судя по накалу, шансы пятьдесят на пятьдесят! Летеееем! — И метла рванула вперед, оставляя за собой струйку дешевого коньячного аромата.

Я закрыл глаза, чувствуя, как Лира впивается в меня еще сильнее, Ирис посылает ей воздушный поцелуй, а Элиана тихо плачет в углу, роняя слезинку на свою «редкую ракушку». Море. Отдых. Идиллия. Всего три дня пути. Если мы доедем живыми.

* * *

Пляж встретил нас ослепительным солнцем, лазурью волн и… полным хаосом. Пока я растянулся на теплом песке, пытаясь восстановить силы после каретного ада, Великий Мудрец скакал по кромке прибоя в полосатых панталонах до колен и сандалиях на босу ногу. Его мантия была заброшена на ближайший куст, остроконечная шляпа съехала на затылок.

— Ура-а-а! Море-е-е! — орал он, высоко подпрыгивая и шлепая босыми ступнями по мокрому песку. — Ништя-я-к! Песок! Водичка! И ни одной говорящей жабы на горизонте! Идеально! Наливаюсь за географию! — Он достал вездесущую фляжку и торжественно плеснул коньяк в волну.

Я закрыл глаза, впитывая тепло. Блаженство длилось ровно три секунды.

— Князь, тебе спинку намазать? — как один прозвучали три голоса над моим ухом.

Открываю глаза. Надо мной стоят три фурии в микро-бикини, каждая с пузырьком масла в руке, и смотрят друг на друга так, будто вот-вот пойдут в рукопашную. Лира (в огненно-рыжем) топорщит ушки, Ирис (в убийственно-черном) закладывает руки за голову, демонстрируя все прелести, Элиана (в невинно-голубом) робко мнет пузырек в руках.

— Я его жена! Я мажу! — заявила Лира, пытаясь оттеснить Ирис локтем.

— Жена — не сиделка, — парировала Ирис, ловко уворачиваясь. — А у меня масло с охлаждающим эффектом… идеально для перегревшегося князя. Особенно в некоторых местах.

— А я… я масло с лавандой… успокаивающее… — прошептала Элиана, но ее тут же заглушили.

Их спор о праве на мою спину прервал страстный вопль, донесшийся из-за песчаного холма:

— Да-а-а! Годфрик, да! Глубже! А-а-ах! Вот так! Мур-мяяяу!

За ним последовало довольное, немного запыхавшееся рычание капитана.

Три пары глаз мгновенно расширились. На щеках Лиры выступил румянец, Ирис прикусила нижнюю губу, Элиана сглотнула. Атмосфера накалилась еще больше. Звуки страсти Мурки и Годфрика явно добавили масла в огонь их собственного соперничества.

— Знаешь что, князь? — Ирис резко опустила пузырек и протянула мне руку. Глаза ее горели азартом. — Пошли купаться. Сейчас же. Освежишься. А масло… оно потом.

Соблазн сбежать от предстоящей «битвы масел» был слишком велик.

— Да! — Я схватил ее руку, как утопающий соломинку. — Отличная идея! В воду!

— Эй! — возмутилась Лира, но было поздно. Я уже рванул к воде, таща за собой Ирис. Лира и Элиана, не желая упускать добычу, вцепились в мои свободные руки с двух сторон.

— Так не честно! — фыркнула Ирис, отступая на шаг и капризно топнув босой ногой по песку. — Я его позвала! Дуры! — Она скрестила руки на груди, демонстративно дуясь.

Я плюхнулся в прохладные, ласковые волны по пояс. Блаженство. Хотя бы на секунду. Потому что Лира тут же прижалась ко мне всем телом, ее рыжие волосы смешались с солеными брызгами.

— Ой-ой-ой, — сладко пропищала она, делая вид, что пытается что-то поправить у себя за спиной. — Артурчик, солнышко, кажется, у меня лифчик расстегнулся от волны… Совсем не держится! Помоги? — И прежде чем я успел моргнуть, рыжий лиф ее бикини благополучно сполз, обнажив небольшие, упругие груди с розовыми сосками. Она прижалась ими к моей груди, мурлыча, как довольный котенок. — Вот так лучше… море же все равно скроет…

Элиана, увидев маневр, засуетилась.

— Ой! И у меня! — залепетала она, с отчаянной решимостью дергая за узелки своего синего бандо. — Тоже расстегнулось! Какая досада! — Ее пышная грудь вырвалась на свободу, и она тут же прижалась ко мне с другого бока, пытаясь конкурировать с Лирой в площади соприкосновения. — Вот… вот так… прохладно…

Ирис, все еще стоявшая по щиколотку в воде у берега и наблюдавшая за этим цирком, закипела. Проигрывать она не любила. Она медленно повернулась к нам спиной, ее черные бикини-трусики были микроскопическими. Потом, с преувеличенной грацией, она глубоко наклонилась вперед, выставляя в нашу сторону свою идеальную, упругую попку.

— Ой, господин! — крикнула она через плечо, голосом, полным фальшивого удивления. — А тут, кажется, целая колония ракушек! И какая-то редкая… очень интересная! Не хотите посмотреть? Лично?

— Нет! — Элиана вдруг оторвалась от моей груди, забыв про свой «несчастный случай». — Моя ракушка интереснее! Та, что я нашла утром! Я ее князю показывала! Она… она волшебная! — Она пыталась перекричать Ирис, но та лишь покачивала бедрами, явно наслаждаясь эффектом.

— КАК ВЫ МЕНЯ ЗАДРАЛИ СО СВОИМИ РАКУШКАМИ! — взревела Лира, теряя остатки терпения. Аметистовые глаза метали молнии сначала на Ирис с ее демонстрацией, потом на Элиану, защищавшую свою «волшебную» находку. Ее кошачьи инстинкты требовали немедленных действий. И она их предприняла. Быстро и решительно. Пока я был парализован видом двух обнаженных грудей и одной вызовно выставленной попки, Лира ловко запустила руку под воду, проскользнула под резинку моих плавок и… обхватила мой уже начавший реагировать на весь этот бардак ствол. Ее пальчики с мягкими подушечками тут же начали нежно, но уверенно его поглаживать, изучая каждую бороздку.

— Мур-мяяяу… — прошептала она мне на ухо, ее голос стал низким, вязким от удовлетворения. — Вот кто тут у нас самый главный? А? Кому нужны все эти скучные ракушки? — Ее пальцы сжались чуть сильнее, заставляя меня вздрогнуть. — Только мне… правда, Дракончик?

Над нами, низко пролетая на метле, пронесся Великий Мудрец. Он громко расхохотался, размахивая фляжкой:

— Подводная ловля, князь⁈ И без удочки? Браво, Лира! Браво! Вот это отдых! Наливаюсь за ваше… подводное хозяйство! И чтобы не утонул! Хотя… — он бросил взгляд на мою перекошенную от смеси наслаждения и ужаса физиономию, — … судя по всему, ты уже на мели! Удачи! И держи хвост… стволом! — И он унесся прочь, оставляя меня наедине с тремя бестиями, морем и рукой жены, мастерски орудующей под водой.

Я бросил последний взгляд за холм. Картина была… вдохновляющей. Годфрик, красный как рак, мощными толчками долбил Мурку, прижав ее к песчаному склону. Ее рыжий хвост бешено бил по воздуху, а крики «Да! Глубже! Еще!» сливались с шумом прибоя в дикую симфонию страсти. Ну хоть кто-то отрывается по полной, — мелькнула завистливая мысль.

Повернувшись к Элиане, которая робко прижималась ко мне боком, пытаясь прикрыть грудь рукой, я схватил ее за пышную дыню одной решительной рукой. Ее кожа под пальцами была горячей, шелковистой.

— Ой! — вскрикнула она, но вскрик быстро перешел в стон наслаждения. — Что Вы делаете, господин? — прошептала она, закатывая глаза, ее бедра непроизвольно потерлись о мою ногу. — Здесь же… все видят…

Лира, увидев это, аж зашипела. Ее рука под водой сдавила мой член с обидной силой, заставив меня ахнуть от смеси боли и неожиданного возбуждения.

— М-и-и-и-лый, — прошипела она, ее аметистовые глаза сверлили меня ледяными иглами. — Как это понимать? Я же только что… занята была! А ты уже к другой тянешься⁈

Я посмотрел на трех разъяренных и возбужденных женщин. Конкурс. Только конкурс спасет от немедленной резни.

— Хочу вас! — объявил я громко и спокойно, стараясь перекрыть шум волн и стонов Мурки. — Всех! Сразу! Поэтому устраиваю конкурс! Кто меня удовлетворит лучше всего, тот поедет обратно… на моих коленках! В карете! Как главный приз! Остальные — пешком или с медузами! Ладно? Пошли на пляж! Начинаем!

Слова подействовали как красная тряпка на быков. Лира и Элиана схватили меня за руки и буквально потащили бегом на берег, забыв о приличиях и уплывших лифчиках. Я плюхнулся на горячий песок спиной, и прежде чем успел сообразить, как мои плавки были ловко стащены чьими-то проворными руками (подозреваю, Лиры).

Ирис, наблюдая, как Элиана и Лира торопливо устроились по бокам от меня, явно готовясь к атаке, вскипела от праведного гнева. Она сердито растолкала соперниц локтями.

— Так! — рявкнула она, ее синие глаза горели холодным огнем. — Его трогали обе! Значит, я начинаю! Я была первой, кто предложил купаться! Потерпеть не могли⁈

Не дожидаясь возражений, Ирис опустилась на колени между моих ног. Ее взгляд, полный вызова и обещания, встретился с моим. Она медленно, с театральным наслаждением, облизала мой ствол от самых мошонки до головки. Длинным, плавным движением языка. Песчинки скрипели на коже, но это только добавляло остроты. Потом ее язычок сконцентрировался на головке: нежные круги, легкие постукивания, щекочущие прикосновения к самой чувствительной части. Я застонал, запрокинув голову на песок.

Затем она полностью взяла его в рот. Глубоко. С влажным, громким чмоком. И начала сосать — ритмично, мощно, с оттяжкой, заставляя каждый нерв петь от удовольствия. Ее рука опустилась вниз, нежно массируя мои яички, пальцы играли с нежной кожей.

Лире и Элиане это, естественно, не понравилось. Они переглянулись над моим животом. Без слов был достигнут консенсус. Две пары рук устремились к Ирис. Лира, с хищной ухмылкой, грубо стянула с Ирис черные бикини-трусики. Элиана помогла, откинув лоскут ткани в сторону. И прежде чем Ирис успела отреагировать на внезапную прохладу и песок на самой интимной коже, Лира ловко и грубо засунула указательный палец с острым ногтем в ее анальное отверстие, а Элиана, не отставая, ввела два пальца во влажную киску Ирис.

— Мммф! — Ирис ахнула, ее тело вздрогнуло, рот на миг ослаб хватку на моем члене. Слезы выступили на глазах от неожиданности и грубого вторжения.

— Соси, соси, дрянь! — фыркнула Лира, не останавливаясь. Она грубо трахала пальчиком ее попку, каждый толчок заставлял Ирис дергаться. — Раз начала — доводи до конца! Не отвлекайся! — Аметистовые глаза Лиры сверкали мстительным торжеством.

Но Ирис оказалась крепким орешком. Вместо того чтобы сдаться, она стиснула член в губах, посмотрела мне прямо в глаза… и заглотила мой член еще глубже, до самых яичек. Ее горло сжалось вокруг ствола невероятно туго. Одновременно ее рука на яйцах сжалась чуть сильнее, массируя их с явным знанием дела. Она сосала с яростной страстью, превращая унижение в оружие, наслаждаясь тем, как я стону и выгибаюсь от ее мастерства, несмотря на «помощь» снизу.

— Элиана! — хрипло позвал я, отрывая взгляд от Ирис. Моя блондиночка замерла, увлеченно работая пальцами в киске соперницы, ее глаза были широко раскрыты от азарта. — Брось херней заниматься! Иди сюда! Сейчас же!

Элиана мгновенно послушалась. Она вытащила мокрые пальцы, оставив Ирис наедине с пальцем Лиры в попе и членом во рту, и радостно подбежала. Она уселась с боку и легла, ее пышные, обнаженные груди с твердыми сосками прилипли к моей груди. Пахло солнцем, солью и ее возбуждением. Прежде чем я успел что-то сказать, она страстно впилась губами в мои, ее язычок-непоседа тут же требовательно проник в рот, запутавшись с моим в горячем, соленом поцелуе. Она стонала в мои губы, ее бедра терлись о песок, полностью игнорируя Ирис и Лиру, для которых в этот момент существовал только их личный, извращенный поединок под аккомпанемент шума прибоя и отдаленных криков Мурки.

Моя рука, скользнувшая под мокрый край синих трусиков Элианы, встретила не просто влагу — настоящий тропический ливень. Ее киска была горячей, пульсирующей и невероятно мокрой от всего этого хаоса и моих прикосновений. Элиана вздрогнула всем телом, ее губы на миг оторвались от моих.

— Господин… — прошептала она, ее дыхание горячее и прерывистое.

Я притянул ее ближе, коснувшись губами ее раскаленного уха:

— Это же ОВА, милая. Тут мы идем не по сюжету. Тут — чистое наслаждение. И я хочу… трахнуть твою сладкую киску. Прямо сейчас. Без лишних церемоний.

Элиана замерла на миг, ее бирюзовые глаза расширились, потом затуманились от желания. Без слов, лишь с вызовом глядя на Лиру и Ирис (которые все еще были заняты своим извращенным дуэтом), она поднялась с моих колен, схватила свои синие трусики и одним решительным движением стянула их до щиколоток, а затем отбросила в песок. Она встала передо мной, гордо раздвинув ноги, демонстрируя свою пышную, тщательно выбритую вульву, уже приоткрытую, блестящую от возбуждения, с набухшим розовым капюшончиком клитора. Казалось, она светилась изнутри.

— Девочки! — мой голос прозвучал громко, властно, перекрывая шум прибоя и стон Ирис. — Ко мне! Сейчас же!

Лира и Ирис отреагировали мгновенно, словно их отпустили с пружины. Пальцы выскользнули из дырочек, Лира отдернула руку из попы Ирис, та отстранилась от моего члена, оставив его мокрым и пульсирующим. Они подбежали, их лица были разгорячены борьбой, возбуждением и азартом.

Элиана, не дожидаясь команд, подошла к моему торчащему стволу. Она взяла его в руку, направила головку к своей мокрой щели, раздвинула ножки пошире… и медленно, с наслаждением оседая, приняла его внутрь себя. Она села на меня сверху, ее внутренние мышцы горячо и влажно обняли мой член. Глубокий стон вырвался из ее груди, когда она погрузилась до самого основания. Ее руки оперлись о мои плечи, а пышная грудь закачалась перед моим лицом. Она начала двигать бедрами — сначала медленно, привыкая, ощущая каждую бороздку, потом все увереннее, набирая ритм. Каждый подъем и опускание сопровождался мокрым хлюпом и ее тихими стонами.

Пока я смотрел, как Элиана скачет на мне, ее тело изгибается в такт движениям, солнце играет на ее влажной коже, Лира действовала. С хищной улыбкой она схватила свои рыжие бикини-трусики и стянула их одним ловким движением, отбросив в сторону. Ее аккуратная, блестящая киска и упругая попка были теперь открыты взору. Ирис, не желая отставать, расстегнула и сбросила свой черный лифчик. Ее великолепная грудь с твердыми, темно-розовыми сосками вывалилась наружу, покачиваясь в такт дыханию. Она стояла рядом с Лирой, их тела — одно гибкое и дикое, другое — безупречно-соблазнительное — были готовы к приказу.

— Обе! Раком! Ко мне! — скомандовал я, наслаждаясь властью и зрелищем.

Лира и Ирис мгновенно повиновались. Они синхронно развернулись ко мне спинами и глубоко наклонились, опершись руками о песок. Две потрясающие попки замерли в воздухе: одна — Лиры — идеально круглая, упругая, с легким розовым хвостиком и розовой, подрагивающей анальной звездочкой; другая — Ирис — более скульптурная, белоснежная, с глубокой ложбинкой и такой же аккуратной, чуть более темной розеткой. Между ними, ниже, были выставлены напоказ их киски: Лиры — аккуратная, с пухлыми светло-розовыми половыми губами, уже влажная; Ирис — классической формы, с темными, сочными губами и явно набухшим клитором.

Но они не просто стояли. Пока Элиана скакала на моем члене, закинув голову и стоная, Лира и Ирис протянули руки к ее киске. Их пальцы встретились у ее влажного входа. Сначала это было похоже на соревнование — чьи пальцы лучше, чьи движения искуснее. Лира нежно потерла подушечкой пальца клитор Элианы, заставив ее взвыть и сильнее опуститься на мой ствол. Ирис в ответ ввела два пальца в ее анус, двигая ими в такт моим толчкам снизу, усиливая ощущения. Они ласкали Элиану с двух сторон, их пальцы скользили по ее складкам, массировали клитор, проникали внутрь, иногда сталкиваясь, иногда действуя в унисон. Элиана закатывала глаза от переизбытка ощущений, ее движения становились хаотичнее, стоны — громче и отчаяннее.

Я не оставался в долгу. Смочив слюной указательные пальцы обеих рук, я поднес их одновременно к двум выставленным передо мной кискам. Правой рукой — к киске Лиры, левой — к киске Ирис.

Киска Лиры: Мои пальцы коснулись нежных, влажных, пухлых губ. Они были горячими, как раскаленный песок. Я нежно раздвинул их, обнажив ярко-розовую, блестящую внутреннюю слизистую. Клитор уже торчал, твердый, как бусинка. Я начал с легких круговых движений вокруг него, чувствуя, как все ее тело вздрагивает, а хвост бьет по воздуху. Потом сосредоточился на самом клиторе — быстрые, легкие постукивания подушечкой пальца, заставляя Лиру глухо мурлыкать и подрагивать. Ее влага обильно смачивала мои пальцы, делая движения скользкими и легкими. Я ввел один палец внутрь ее влагалища — оно было узким, горячим, пульсирующим, мышцы немедленно сжались вокруг пальца, пытаясь его удержать. Я начал медленно двигать пальцем внутри нее, сочетая это с ритмичной стимуляцией клитора.

Киска Ирис: Мои пальцы встретили более прохладную, но не менее влажную поверхность. Ее темные, сочные половые губы были уже приоткрыты. Я провел пальцем по всей длине ее щели, от ануса до клитора, чувствуя густую смазку. Клитор Ирис был крупнее, чем у Лиры, и тоже твердо набух. Я захватил его между указательным и средним пальцем и начал нежно, но настойчиво тереть, используя смазку самой Ирис. Она вскрикнула, ее спина выгнулась дугой. Я почувствовал, как ее влага хлынула сильнее. Затем ввел палец в ее влагалище. Оно было глубоким, бархатистым, с мощными мышцами, которые сразу же начали ритмично сжимать мой палец, как бы приглашая его глубже. Я двигал пальцем в такт с движениями Элианы на моем члене, создавая ритмичный контрапункт.

Картина была невероятной, развратной и прекрасной: Я сидел на песке, Элиана скакала у меня на члене, ее грудь прыгала перед моим лицом, ее стоны сливались с криками чаек. Передо мной, в идеальных позах раком, стояли Лира и Ирис. Их попки и киски были выставлены как на блюде, а мои пальцы усердно работали в каждой из их щелей, вызывая волны стонов, мурлыканья и проклятий. Их же руки были заняты Элианой, лаская ее клитор и анус, добавляя ей ощущений.

Волна накрыла меня стремительно, неудержимо. Наблюдая за тремя красотками, чувствуя горячие, влажные объятия киски Элианы, ее ритмичные скачки, пальцы Лиры и Ирис, работающие в ней и одновременно ласкаемые мной, видя выставленные попки и слыша их стоны — мое терпение лопнуло. Я схватил Элиану за бедра, впился пальцами в ее упругую плоть и резко притянул ее к себе, вгоняя член до самого основания.

— А-А-АРХ! — Элиана завыла не столько от боли, сколько от шока и нахлынувшей лавины ощущений. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг моего ствола, как бархатные тиски. — Го-о-осподин! Да-а-а! Так глубоко! Кончай! Кончай в меня! Отдай все! — Она замерла, пригвожденная к моему члену, ее тело выгнулось, голова запрокинулась, а глаза закатились, показывая белки. Она почувствовала пульсацию, предвестницу финала.

Я кончил. Мощно, долго, с хриплым стоном, вырывающимся из самой глубины груди. Горячие, густые струи били прямо в ее матку, наполняя ее пульсирующим теплом. Я чувствовал, как мой член дергается внутри нее, выплескивая заряд накопившегося за весь этот безумный день напряжения. Элиана вздрагивала с каждым толчком, ее стоны превратились в прерывистое, блаженное хныканье.

Наконец, спазмы стихли. Я ослабил хватку. Элиана медленно, с явным сожалением, приподнялась, позволяя моему скользкому, все еще пульсирующему члену выскользнуть из ее растянутой, покрасневшей киски. И тут же, густая белая сперма хлынула из нее наружу, стекая по ее внутренним бедрам и капая на горячий песок. Она ахнула, глядя на это, ее рука инстинктивно потянулась вниз, но остановилась.

Ирис и Лира наблюдали за этим с жадным, хищным интересом. Как только член освободился, они бросились вперед, как две голодные кошки на миску со сливками.

— Мое! — прошипела Лира, ее аметистовые глаза сверкали. Она первой наклонилась и широким, влажным языком слизнула струйку спермы, стекавшую с основания моего члена к мошонке. Ее язык был шершавый, горячий, движения уверенные. — Мур-мяяяу… Господин вкусный… — Она облизнула губы.

— Не торопись, Мурлыка! — Ирис оттолкнула ее плечом, ее синие глаза горели азартом. — Делиться надо! — Она схватила мой член у основания и без прелюдий взяла всю головку в рот, с громким, влажным чмоком. Ее язык немедленно начал массировать уздечку и венечную борозду, высасывая остатки семени. — Ммм… солоновато… с ноткой Элианы… — пробормотала она, не выпуская меня изо рта.

Они начали сосать по очереди, как две соперничающие сучки у миски. Лира вылизывала ствол, яички, низ живота, покрывая все шершавыми, влажными поцелуями, мурлыча от удовольствия. Ирис сосредоточилась на головке и верхней части ствола, заглатывая глубоко, используя все свое мастерство, чтобы вытянуть последние капли, ее щеки втягивались. Они толкались локтями, ворчали друг на друга, но их рты работали слаженно и жадно, очищая мой член от следов Элианы и моей спермы с почти религиозным рвением.

Элиана, стоя на коленях рядом, смотрела на эту картину с томным, самодовольным выражением. Ее рука, смазанная ее же соками и моей спермой, скользнула вниз, к ее все еще пульсирующей, чувствительной киске. Она начала мастурбировать — сначала медленно, нежно касаясь набухшего клитора, глядя, как Лира и Ирис обслуживают мой член. Потом быстрее, азартнее, вводя два пальца во влагалище, все еще полное моей спермы, и активно труся клитор. Ее дыхание участилось, стоны стали громче, выше.

— Они… сосут его… а он… кончил в меня… — бормотала она, ее бирюзовые глаза затуманились. — Всю… наполнил… А теперь… я… А-А-АХ! — Волна оргазма накрыла ее внезапно и мощно. Она загнулась дугой, как лук, ее пальцы замерли глубоко внутри, киска судорожно сжалась. Из ее горла вырвался долгий, пронзительный стон, а по внутренней стороне бедер потекли новые струйки соков, смешиваясь с моей спермой. Она замерла, дрожа, затем медленно рухнула на бок на песок, тяжело дыша, улыбаясь как довольная кошка, которая съела все сливки сама.

Я смотрел на нее, потом перевел взгляд на Ирис, которая как раз вытащила мой уже чистый, но снова начавший наполняться кровью член изо рта, облизнув губы. Воспользовавшись моментом, я поднес руку к ее попке, смоченную слюной и соками Элианы, и без предупреждения ввел указательный палец в ее анальное отверстие.

— Ай! — Ирис вскрикнула, ее тело напряглось как струна. — Господин! Что вы⁈

Палец встретил сильное сопротивление. Кольцо мышц было тугим, неподатливым.

— Хм, — я пошевелил пальцем, чувствуя, как она сжимается. — Ты все еще тугая, Ирис. После вчерашнего… и после пальчика Лиры… Думала, расслабилась? Как бы не так. Надо это исправить. — Я ввел палец глубже, до второй фаланги, заставляя ее снова вскрикнуть.

— Нет! Пожалуйста, господин! — Ирис начала умолять, ее голос дрожал от страха и чего-то еще. Она повернула ко мне лицо, и в ее синих глазах читался настоящий ужас перед повторением боли. — Лучше… лучше в киску! Пожалуйста! Я так хочу! Я буду хорошей! Я отсосу! Все что угодно! Только не… не туда опять! Я не готова! — Она пыталась отползти, но мой палец в ее попе удерживал ее на месте.

Я встал. Мой вновь возбужденный член стоял колом. Вид ее страха, ее мольбы, ее идеальной попки — все это разожгло во мне темное желание доминировать, наказать, доказать свою власть.

— Слишком поздно просишь, ядовитая змейка, — прорычал я. — Раз ты такая тугая — надо разработать. Как следует.

Я грубо схватил ее за бедра и загнул раком, прижав лицом к песку. Ее белоснежная попка задрожала в воздухе. Я плюнул себе на ладонь, смазал головку члена и без всяких прелюдий, грубо, одним мощным толчком, вогнал свой ствол в ее узкую, неподготовленную попку до самого основания.

— А-А-А-АРРРГХХ! НЕЕЕТ! — Ирис завыла нечеловеческим голосом, ее тело затряслось в судорогах, ногти впились в песок. Слезы брызнули из ее глаз. — Больно! Слишком больно! Пожалуйста, вынь! — Она пыталась вырваться, но я крепко держал ее за бедра.

Элиана, придя в себя после оргазма, подползла поближе. Она раздвинула свои ноги, демонстративно показывая свою влажную, слегка приоткрытую киску, из которой еще сочилась моя сперма. Она начала ласкать себя — одной рукой играя с клитором, другой — нежно проникая в вагину, глядя прямо на страдания Ирис. На ее лице была смесь сочувствия и странного, темного удовольствия.

Лира же присела рядом с Ирис, прямо перед ее лицом. С хищной ухмылкой она раздвинула руками ее ягодицы, открывая взору место вторжения — растянутое, покрасневшее анальное кольцо, туго обхватывающее мой член, и мои яйца, прижимающиеся к ее промежности.

— Ооо, да, господин! — воскликнула Лира с явным наслаждением. Ее глаза горели мстительным торжеством. — Вот так! Проучите эту наглую служанку! Так ей и надо! Ведь она же всегда такая… язвительная! Думает, она умнее всех! А теперь? А теперь она просто дырка! Ваша дырка, господин! — Лира плюнула прямо на место соединения, смачивая его. — Дери ее! Глубже! Заставь помнить свое место! Пусть попка горит! — Она сама была явно возбуждена, ее рука потянулась к собственной киске.

Я начал двигаться. Сначала медленно, преодолевая жуткую туготу, чувствуя, как каждое движение заставляет Ирис скулить и рыдать. Потом быстрее, сильнее. Грубые, резкие толчки заставляли ее тело дергаться вперед, ее крики смешивались с шумом прибоя, с довольным мурлыканьем Лиры и тихими стонами мастурбирующей Элианы. Попка Ирис постепенно привыкала, туготу сменяла жгучая боль, а потом… странное, невыносимое растяжение и глубокая, унизительная наполненность. Ее рыдания стали тише, в них появились нотки отчаяния и… смутного, непонятного ей самой возбуждения.

Грубые толчки в узкий, сопротивляющийся проход Ирис становились все жестче. Каждое движение моего члена вызывало у нее судорожный вздох, смешанный с рыданием. Ее тело выгибалось в неестественной дуге, ногти рвали песок, бедра дрожали от напряжения и боли.

— Пожалуйста… господин… хватит… — ее голос был хриплым, разбитым, полным слез. — Я… я больше не могу… так туго… горит…

Но тугота постепенно сдавалась. Под напором, смазкой (спасибо Лириному плевку и моей слюне) и просто чудовищной силой трения, мышцы ее ануса начали вынужденно растягиваться, адаптироваться. Рыдания Ирис сменились прерывистыми, хриплыми стонами — в них уже было меньше чистой агонии, больше шока от глубины проникновения и странного, извращенного ощущения наполненности. Ее киска, вопреки всему, пульсировала и сочилась соками, предавая хозяйку.

— Вот видишь, — прорычал я, ускоряя темп, чувствуя, как ее попка становится чуть податливее, горячее, настоящая печь. — Говорила — разработаем. А ты ноешь. Ну-ка, прими господина как следует! — Я вогнал ей глубже, заставляя вскрикнуть. Лира, раздвигавшая ей булочки, засмеялась, ее пальцы впились в плоть Ирис.

— Да, господин! Дери ее! — Лира мурлыкала от возбуждения, ее свободная рука ласкала собственную киску. — Она же любит быть центром внимания! Пусть теперь внимание жжет! Так ей, наглой служанке! Пусть знает свое место — под князем! И его член в ее попке! — Ее слова были ядом и афродизиаком одновременно. Элиана, мастурбируя и наблюдая, тихо стонала, ее пальцы были мокрыми от смеси соков и спермы.

Я почувствовал знакомое напряжение в пояснице. Волна подкатывала стремительно, подогреваемая видом страдающей Ирис, мстительным восторгом Лиры и томными стонами Элианы. Я впился пальцами в ее бедра, пригвоздил ее к песку и начал долбить ее попку с финальной, животной яростью. Мои яйца шлепались о ее промежность, песок летел из-под ее коленей.

— А-А-А-АРХ! НЕЕЕ! — завыла Ирис в последний раз, ее тело напряглось как тетива. И в этот момент я кончил. Горячие, густые струи спермы выстрелили глубоко в ее прямую кишку, заполняя ее пульсирующим, обжигающим теплом. Я ощущал, как мой член дергается внутри ее сжавшегося прохода, выплескивая заряд унижения и господства. Ирис замерла, беззвучно открыв рот, ее тело сотрясали мелкие конвульсии, слезы ручьями текли по щекам, смешиваясь с песком. Это был оргазм ли? Шок? Капитуляция? Смесь всего.

Я медленно, с хлюпающим звуком, вытащил свой мокрый, покрытый смесью смазки и спермы член из ее растянутой, покрасневшей попки. Белая жидкость тут же начала сочиться наружу, стекая по ее бедрам. Ирис просто рухнула лицом в песок, ее тело вздрагивало, тихие всхлипы вырывались наружу.

Не глядя на нее, я поднес свой липкий, но все еще наполовину возбужденный ствол ко рту Лиры. Она не заставила себя ждать. С торжествующим мурлыканьем, она взяла его в рот целиком. Ее шершавый, горячий язык немедленно обволок головку, вылизывая все остатки, смешанные со следами Ирис. Она сосала нежно, ласково, с явным наслаждением и чувством собственника, ее аметистовые глаза смотрели на меня снизу вверх, полные обожания и победы. Ее пальцы продолжали играть с собой. Это был финальный аккорд — очищение и утверждение статуса.

ОВА подходила к концу. Я встал, отойдя на пару шагов к самой кромке воды. Чистое небо куполом нависало над изумрудным морем. Солнце пекло немилосердно, нагревая песок и кожу. Воздух дрожал от зноя. За спиной лежала картина разбора полетов: Элиана валялась на боку, тяжело дыша, ее рука лениво лежала на влажной киске, грудь вздымалась; Ирис лежала ничком, ее попка сияла краснотой и следами спермы, плечи подрагивали от тихих рыданий. А Лира, моя верная Первая Мурлыка и победительница дня, продолжала сосать мой член с тихим, довольным урчанием, как мурлыкающий пылесос, завершающий уборку.

Эх, — подумал я, вдыхая соленый воздух и глядя на безмятежный горизонт. Чувствую, я тут задержусь. Надолго. Отдых только начался, а сил уже не было. Но что поделать? Княжеская доля.

И тут взгляд скользнул по глади моря. На горизонте, плавно покачиваясь на волнах, плыла небольшая лодка. В ней стояла, отталкиваясь шестом, девушка. Длинные каштановые волосы, заплетенные в толстую косу, загорелая кожа, простое, но чистое платье, подчеркивающее стройную фигуру. Она направлялась к небольшому домику-кафе, стоявшему на сваях прямо в воде неподалеку — видимо, местная работница. Ее профиль был удивительно нежным на фоне морской синевы.

Мысль мелькнула быстрая, как чайка: Интересненькая… Симпатичная попка… И взгляд такой… спокойный. Не то что мои фурии. Уголок губ дрогнул в улыбке. Так… Загляну я к ней. Обязательно загляну. Во второй ОВЕ. А пока… пока надо было разбираться с последствиями первой. И с Лирой, которая явно планировала довести дело до конца прямо здесь, на берегу, не обращая внимания ни на плачущую Ирис, ни на томную Элиану, ни на проплывающую мимо красотку. Отдых продолжался. По-драконхеймски.

Пыльная дорога в город напоминала муравейник, разворошенный сапогом великана. Кареты — от поскрипывающих крестьянских дрожек до вычурных, позолоченных гробиков знати — лезли со всех сторон, как тараканы на пир. Наш собственный экипаж, хоть и княжеский, трясся так, что зубы вылетали, а мозги превращались в овсянку. Я сидел, чувствуя себя мешком с костями, перебитым дубиной. Годфрик напротив храпел, посапывая, как неисправный кузнечный мех, его голова моталась в такт ухабам.

А на моих коленях, уютно устроившись, как кот на печке, лежала Мурка. Ее рыжая головка покоилась аккурат у меня на паху, теплое дыхание пробивалось сквозь ткань кюлотов. Ее хвост лениво обвил мою ногу, а ушки время от времени подрагивали от толчков кареты. Каждое такое подрагивание отдавалось странным эхом ниже пояса. «Чертова кошачья магия», — подумал я, пытаясь отвлечься на вид из окна.

Город лихорадочно готовился. Повсюду висели гирлянды из… подозрительно похожих на кишки, ярко-красных тряпок. Флаги с гербом Драконхейма — дракон, почему-то с глуповатой улыбкой — трепались на ветру. И плакаты. О, Боги, эти плакаты!

На одном, криво прибитом к забору, красовалась моя стилизованная рожа и надпись аршинными буквами: «Князь Артур — Освободитель Мошонки! Да здравствует Мужская Сила Драконхейма!» Я сглотнул. Освободитель чего? От кого?

На другом, более профессиональном, я гордо восседал на драконе (которого у меня, к слову, не было), а внизу красовался слоган: «Наш Князь — Друг Кошколюдок и Девушек Легкого Поведения! Мир, Дружба, Секс!» Годфрик, проснувшись от очередного толчка, хмыкнул:

— Точненько, милорд. Прям в яблочко.

— Заткнись, Годфрик, — буркнул я. — Или я освобожу твою мошонку от тела.

Третий плакат был особенно вдохновляющим: «Артур фон Драконхейм: Он Трахает Врагов, Чтоб Мы Жили в Мире!» Рядом какая-то старушка благочестиво крестилась, глядя на него. Мурка мурлыкнула что-то одобрительное, и ее нос невольно ткнулся мне в промежность. Я вздрогнул.

В этот момент карета замедлила ход, объезжая очередную пробку из телег с бочками пива. И тут я их увидел. У постоялого двора «Веселый Тролль» стояла группа девиц. Знакомых девиц. Очень знакомых. Тех самых, что составляли «увеселительный штат» источников «Каменное Сердце». Узнали они меня мгновенно. Лица озарились восторженными улыбками. Одна, пышногрудая блондинка, которую я почему-то звал «Пуховкой», энергично замахала рукой. Другая, рыженькая с веснушками («Искра»), не мудрствуя лукаво, резко стащила с себя лиф и потрясла передо мной двумя белоснежными, упругими холмами, крича что-то радостное и непечатное. Третья просто погрозила пальцем, но так игриво, что стало ясно — это не угроза, а обещание.

— О, Ваша Светлость! — Мурка подняла голову, ее изумрудные глаза широко раскрылись от любопытства. — Это Ваши подруги? Они такие… открытые!

— Подруги? — выдавил я, чувствуя, как по спине ползет холодный пот, а ниже пояса, несмотря на усталость, происходит предательское шевеление. — Это… стратегические союзники. По культурному обмену. — Мурка, похоже, не поняла сарказма. Она снова уложила голову мне на колени, ее нос теперь уткнулся прямо в ширинку. «Полный пипец», — пронеслось у меня в голове. — «Абсолютный, беспросветный пипец. Лира учует чужие духи за версту. Ирис начнет точить нож. Элиана… черт знает, что выкинет Элиана в своем новом "послушном» режиме. А отец Лиры…« Я представил себе этого "Непоколебимого Клыка», его консервативные взгляды на чистоту крови, и как он смотрит на плакат про «Друга девушек легкого поведения» и на меня, с кошколюдкой на коленях, которому только что махнули сиськами бывшие «союзницы».

— Годфрик, — хрипло спросил я, — у тебя случайно яда с собой нет? Быстродействующего. Без мучений.

Годфрик, разглядывавший грудь «Искры» с профессиональным интересом, обернулся:

— Яд? Да ну, князь! Веселиться надо! Свадьба же! Пиво, девки, турнир! А там, глядишь, и тесть… ну… смягчится. После пары бочек.

— После пары бочек он, скорее всего, захочет снести мне голову этим самым «Клыком», — мрачно констатировал я. Карета снова тронулась, увозя меня от машущих девиц и навстречу новым уровням ада. Мурка сладко потянулась, ее хвост нежно погладил мою лодыжку, а губы, сквозь ткань, невольно коснулись того места, куда сейчас лучше не думать. «Комфанта», — мысленно простонал я, глядя на храпящего Годфрика и мурлыкающую Мурку. «Мне нужна не комфанта. Мне нужен глубокий бункер. Или хотя бы еще одна оргия, чтобы окончательно отключиться до конца свадьбы». Но судя по ликующему городу за окном, ни того, ни другого мне не светило. Только пипец. Полный и окончательный.

Тряска кареты превратилась в монотонный, назойливый гул. Годфрик напротив храпел, как спящий тролль, его подбородок уткнулся в грудь, а из полуоткрытого рта доносилось мерное посвистывание. Мурка на моих коленях тоже дремала, ее дыхание ровное и теплое, а мордочка… черт возьми, эта мордочка. С каждым толчком экипажа она невольно клевала носом прямо в мою ширинку, вызывая предательские волны тепла и легкого зуда там, где сейчас меньше всего следовало бы о таком думать.

Мысль висела в воздухе, настойчивая и опасная, как оса у варенья. Спустить пар. Хотя бы чуть-чуть. Физическая усталость боролась с накопившимся напряжением и тем странным возбуждением, которое вызывала эта теплая, доверчивая тяжесть на коленях. Мысль побеждала. Нагло и бесповоротно.

Осторожно, стараясь не разбудить ни храпящего капитана, ни сонную кошку, я расстегнул кюлоты. Прохладный воздух кареты ударил по коже. Мой уставший, но вечно готовый к подлости ствол медленно выкатился на свободу. Он был твердым, напряженным, будто впитал в себя всю мою тревогу и превратил ее в нечто более… осязаемое.

Я осторожно приподнял Мурку за подбородок. Она сонно хмыкнула, ее губы — мягкие, чуть приоткрытые — были так близко. Я провел головкой по нижней губе, ощущая бархатистую теплоту. Мурка во сне облизнулась, и кончик ее языка скользнул по самой чувствительной части. Электрический разряд прошел по всему телу.

— Мммф… — она пробормотала, не открывая глаз, но инстинктивно приоткрыла ротик шире. Соблазн был непреодолим. Я легонько ткнул головкой в теплую влагу. Мурка сонно обхватила его губами, словно во сне нашла сосок. Это было нежно, сонно, почти невинно.

Я наклонился, мои губы коснулись ее теплого, пушистого уха.

— Пососи его, Мурка, — прошептал я так тихо, что слова потонули в скрипе колес и храпе Годфрика. — Тихонечко… Хорошая девочка…

Эффект был мгновенным. Ее изумрудные глаза щелкнули открытыми, но не с испугом, а с внезапным, хищным осознанием. Сон как рукой сняло. Взгляд стал острым, заинтересованным, в нем вспыхнули знакомые огоньки сладострастия. Она не сказала ни слова. Просто углубила поцелуй.

Ее ротик ожил. Сначала это были нежные, исследующие движения язычка по головке, по венчику, заставляющие меня сдерживать стон. Потом она взяла его глубже, ее губы плотно обхватили ствол, а язык принялся выписывать немыслимые, мурлыкающие узоры по нижней поверхности. Одновременно ее «лапки» — теплые, с мягкими подушечками — нашли мои яйца. Нежно, но уверенно она принялась их перебирать, массировать, сжимать и отпускать, создавая двойную волну наслаждения, которая подкатывала снизу и спереди.

Это было мастерски. Не как в покоях Годфрика — там был оголтелый энтузиазм. Здесь — тихое, сконцентрированное искусство. Каждое движение языка, каждое сжатие губ, каждый перекат подушечек пальцев по яйцам было выверено и направлено на одну цель. Она сосала с таким смаком, будто это был самый изысканный десерт, причмокивая едва слышно, ее глаза, полуприкрытые ресницами, смотрели на меня снизу вверх с мурлыкающим удовлетворением. Тряска кареты только добавляла пикантности, заставляя ее головку слегка двигаться на члене, создавая дополнительные вибрации.

Я вцепился пальцами в обивку сиденья, стараясь дышать ровно. Вид из окна — проплывающие плакаты с идиотскими лозунгами, толпы горожан, грязные крыши — расплывался в глазах. Все мое внимание было приковано к теплой ловушке, в которую я сам себя загнал. Волна нарастала неумолимо, подогреваемая мастерством Мурки и запретностью момента. Годфрик храпел в такт карете, абсолютно ничего не подозревая.

— Мурка… — вырвалось у меня хриплым шепотом, предупреждение и просьба одновременно.

Она поняла без слов. Ее движения стали чуть быстрее, чуть глубже, язык закрутился у основания головки с бешеной скоростью. Ее пальчики сжали яйца чуть сильнее, но тактично. Этого было достаточно.

Я кончил ей в рот резко, с глухим стоном, который я судорожно подавил. Сперма хлынула горячими, густыми толчками прямо в ее горло. Мурка не отстранилась. Наоборот, она плотнее сжала губы у основания, ее гортань работала, глотая подарок с довольным, мурлыкающим урчанием, которое я чувствовал вибрацией по всему стволу. Она высосала все до последней капли, ее язык нежно вылизывал головку, собирая остатки, пока я не застонал от переизбытка ощущений.

Когда наконец она отпустила меня, ее губы были влажными, слегка припухшими. Она облизнулась, ловя последние капли, ее глаза сияли хитрой, довольной искоркой. Я поспешно убрал член, чувствуя внезапную пустоту и стыдливую слабость в ногах. И еще — ледяную мысль о Годфрике.

— Мурка, — прошипел я, поправляя кюлоты дрожащими пальцами. — Годфрику… знать об этом не нужно. Поняла? Никогда.

Она смотрела на меня, и в ее изумрудных глазах мелькнуло нечто древнее и кошачье — понимание тайны, удовольствие от шалости. Она хитро улыбнулась, обнажив острые клыки, но не зловеще, а… игриво? Словно мы только что разделили сладкую воровскую добычу. Без слов она достала из складок своего платья маленький платочек и тщательно вытерла им ротик. Каждая складочка, каждый уголок губ — с преувеличенной аккуратностью. Потом показала мне чистый платок, как доказательство уничтожения улик.

— Мяу, — промурлыкала она тихо, и в этом звуке было обещание молчания и… что-то еще. Что-то опасное.

Затем она безмятежно уложила голову обратно мне на колени, аккурат на то место, где все только что происходило. Ее тело расслабилось, ушки подрагивали, хвост обвил мою ногу. Через пару мгновений ее дыхание снова стало ровным и глубоким, будто ничего и не было. Только легкая улыбка играла на ее губах.

Я откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок кареты. Ад свадьбы, отец Лиры, угроза кастрации за «осквернение крови» — все это никуда не делось. Но сейчас ко всему этому добавился новый, острый как кинжал, привкус предательства. Предательства моего единственного друга в этом безумном мире. И осознание, что теплая, мурлыкающая головка на моих коленях — это не просто «кошка Годфрика». Это бомба. С очень хитрой улыбкой.

«Комфанта», — мысленно простонал я, глядя на мирно посапывающего великана. — «Ебанная в рот комфанта. Годфрик, ты даже не представляешь, какой ты счастливый дурак». — До города оставалось еще минут сорок. Сорок минут тряски под аккомпанемент храпа и тихого мурлыканья бомбы замедленного действия у меня на паху.

Карета наконец остановилась с таким скрипом, будто сама смерть вздохнула от облегчения. Я вывалился наружу, едва не споткнувшись о собственную тень — ноги все еще были ватными от «работы» Мурки и предвкушения ада. Годфрик, бодрый как огурчик после сна, выпрыгнул следом и помог вылезти Мурке. Та потянулась с кошачьей грацией, ее хвост завился в вопросительный знак, а глаза сияли невинностью, от которой у меня засосало под ложечкой.

И тут я его увидел. Дом.

Не дом. Дворец. Или храм. Или наглое «пошел ты» в лицо моему княжескому достоинству.

— Годфрик, — выдавил я, уставившись на это архитектурное чудовище из белейшего мрамора, золота и чего-то стеклянного, что слепило глаза. — Это… это шутка? Это дом мэра? Мэра нашего городишки⁈ Тот самый, который в прошлом году просил у меня ссуду на ремонт крыши ратуши, потому что «дождик все протекает, светлейший»?

— Так точно, милорд, — Годфрик тоже впечатленно смотрел на колонны высотой с дракона, на фонтаны с голыми нимфами, извергающими не воду, а, похоже, шампанское, на витражи, изображающие, как мне показалось, самого мэра, принимающего дары от покоренных народов. — Говорят, торговля пошла в гору. Особенно… э-э-э… после того как вы «освободили мошонку» региона.

— Освободил мошонку⁈ — взвизгнул я. — Я освободил шахты от бандитов! Разогнал контрабандистов! Наладил поставки! А он… — я ткнул дрожащим пальцем в золотую дверь, которая, казалось, весила тонны, — … он построил себе это⁈ Да мое поместье рядом — как ночлежка для прокаженных! У меня в тронном зале потолок протекает, а у него… — я присмотрелся к крыше, — … у него там сад висячий, сука! Вавилонский! С пальмами!

Мурка потрогала мраморную колонну лапкой с мягкими подушечками.

— О, Ваша Светлость! Камень теплый! И блестит! Красиво!

— Красиво? — застонал я. — Мурка, это не красиво! Это крик души: «Смотри, князь-нищеброд, как я тебя поимел на налогах!» Полный пипец! Абсолютный!

Дверь, как по волшебству (или по какому-то хитрому механизму, купленному на мои же, сука, налоги), бесшумно распахнулась. Нас встретил не просто запах богатства. Это был аромат богатства. Дорогие духи, воск для паркета из китовой спермы, жареные павлины — все смешалось в дурманящий коктейль «Я-богаче-тебя-убогого-князька».

Их было пятеро. Служанки. Но не просто служанки. Это были ходячие воплощения мужских фантазий, одетые в нечто среднее между униформой горничной и нарядами из борделя премиум-класса. Корсеты, подчеркивающие формы, которые могли вызвать геологический сдвиг, юбки такие короткие, что при наклоне видно было не только столицу, но и все окрестные княжества. Улыбки — сладкие, профессиональные, но в глазах читалось: «Да, мы знаем, кто вы, и да, мы знаем про источники, милорд».

Старшая из них (ее корсет, казалось, вот-вот лопнет, выпустив на волю две вселенные) сделала безупречный реверанс, который странно сочетался с ее декольте, способным утопить флот.

— Ваша Светлость, князь Артур фон Драконхейм, — ее голос был медом, замешанным на коньяке. — Добро пожаловать в скромное обиталище его превосходительства, мэра города Драконспрау. Его превосходительство ожидает вас в своем кабинете. Он готов обсудить… — она многозначительно кивнула, — … все необходимые моменты касательно предстоящего торжества. И ваших… действий.

Она окинула взглядом меня (все еще помятого, с тенью кошачьей морды на ширинке), Годфрика (с лицом ребенка в кондитерской) и Мурку (которая с интересом разглядывала ближайшую служанку, принюхиваясь). Взгляд старшей служанки был красноречивее любых слов: «Ну и компашка. Особенно этот князь. Вечно проблемы».

— Моменты? Действия? — я постарался придать голосу княжескую твердость, но получилось скорее как у пойманного вора. — Отлично! Прекрасно! Ведите! Годфрик, Мурка… вы… — я махнул рукой, — … погрейтесь тут. Полюбуйтесь на… — я снова ткнул пальцем в ближайшую золотую скульптуру амура, писающего в фонтан, — … на скромность. Я скоро.

— Но, князь… — начал Годфрик, но я уже шагал за пышной грудью старшей служанки, которая покачивала бедрами с таким расчетом, что могла бы свалить стену.

По пути меня обдавало волнами дорогих духов и оценивающих взглядов других служанок. Одна, пронося поднос с хрустальными бокалами, намеренно замедлила шаг и прошептала:

— Освободитель… мы помним источники… — и лукаво подмигнула, прежде чем скрыться за колонной.

«Пипец», — стучало у меня в висках. «Полный, окончательный, бесповоротный пипец. Сейчас я увижу мэра, который живет как король, пока я латаю крышу соломой. Он захочет „обсудить“ свадьбу, а по сути — вытрясти еще денег или заставить плясать под его дудку. Лира, Ирис и Элиана готовят праздник, а я тут… А отец Лиры где-то рядом, сжимая свой „Непоколебимый Клык“ при виде плакатов и слухов. И где-то рядом Мурка, с моей спермой в прошлом и хитрой улыбкой…»

Старшая служанка остановилась перед дверями из темного, чертовски дорогого дерева, инкрустированного золотом (конечно же).

— Его превосходительство внутри, Ваша Светлость. Ждет только вас.

Она открыла дверь, пропуская меня внутрь кабинета, который по размерам и роскоши напоминал мой тронный зал. До моего слуха донеслось ее тихое, сладкое:

— Удачи, Освободитель… вам понадобится.

Дверь закрылась. Я остался один. Вернее, не совсем. Где-то здесь был мэр. И моя «удача» явно заканчивалась на пороге этого позолоченного ада. «Комфанта… ебаный в рот…» — пронеслось в голове последней мыслью перед погружением в пучину бюрократии и аристократической жадности.

Карета наконец остановилась с таким скрипом, будто сама смерть вздохнула от облегчения. Я вывалился наружу, едва не споткнувшись о собственную тень — ноги все еще были ватными от «работы» Мурки и предвкушения ада. Годфрик, бодрый как огурчик после сна, выпрыгнул следом и помог вылезти Мурке. Та потянулась с кошачьей грацией, ее хвост завился в вопросительный знак, а глаза сияли невинностью, от которой у меня засосало под ложечкой.

И тут я его увидел. Дом.

Не дом. Дворец. Или храм. Или наглое «пошел ты» в лицо моему княжескому достоинству.

— Годфрик, — выдавил я, уставившись на это архитектурное чудовище из белейшего мрамора, золота и чего-то стеклянного, что слепило глаза. — Это… это шутка? Это дом мэра? Мэра нашего городишки⁈ Тот самый, который в прошлом году просил у меня ссуду на ремонт крыши ратуши, потому что «дождик все протекает, светлейший»?

— Так точно, милорд, — Годфрик тоже впечатлено смотрел на колонны высотой с дракона, на фонтаны с голыми нимфами, извергающими не воду, а, похоже, шампанское, на витражи, изображающие, как мне показалось, самого мэра, принимающего дары от покоренных народов. — Говорят, торговля пошла в гору. Особенно… э-э-э… после того как Вы «освободили мошонку» региона.

— Освободил мошонку⁈ — взвизгнул я. — Я освободил шахты от бандитов! Разогнал контрабандистов! Наладил поставки! А он… — я ткнул дрожащим пальцем в золотую дверь, которая, казалось, весила тонны, — … он построил себе это⁈ Да мое поместье рядом — как ночлежка для прокаженных! У меня в тронном зале потолок протекает, а у него… — я присмотрелся к крыше, — … у него там сад висячий, сука! Вавилонский! С пальмами!

Мурка потрогала мраморную колонну лапкой с мягкими подушечками.

— О, Ваша Светлость! Камень теплый! И блестит! Красиво!

— Красиво? — застонал я. — Мурка, это не красиво! Это крик души: «Смотри, князь-нищеброд, как я тебя поимел на налогах!» Полный пипец! Абсолютный!

Дверь, как по волшебству (или по какому-то хитрому механизму, купленному на мои же, сука, налоги), бесшумно распахнулась. Нас встретил не просто запах богатства. Это был аромат богатства. Дорогие духи, воск для паркета из китовой спермы, жареные павлины — все смешалось в дурманящий коктейль «Я-богаче-теперь-убогого-князька».

Их было пятеро. Служанки. Но не просто служанки. Это были ходячие воплощения мужских фантазий, одетые в нечто среднее между униформой горничной и нарядами из борделя премиум-класса. Корсеты, подчеркивающие формы, которые могли вызвать геологический сдвиг, юбки такие короткие, что при наклоне видно было не только столицу, но и все окрестные княжества. Улыбки — сладкие, профессиональные, но в глазах читалось: «Да, мы знаем, кто Вы, и да, мы знаем про источники, милорд».

Старшая из них (ее корсет, казалось, вот-вот лопнет, выпустив на волю две вселенные) сделала безупречный реверанс, который странно сочетался с ее декольте, способным утопить флот.

— Ваша Светлость, князь Артур фон Драконхейм, — ее голос был медом, замешанным на коньяке. — Добро пожаловать в скромное обиталище его превосходительства, мэра города Драконспрау. Его превосходительство ожидает Вас в своем кабинете. Он готов обсудить… — она многозначительно кивнула, — … все необходимые моменты касательно предстоящего торжества. И Ваших… действий.

Она окинула взглядом меня (все еще помятого, с тенью кошачьей морды на ширинке), Годфрика (с лицом ребенка в кондитерской) и Мурку (которая с интересом разглядывала ближайшую служанку, принюхиваясь). Взгляд старшей служанки был красноречивее любых слов: «Ну и компашка. Особенно этот князь. Вечно проблемы».

— Моменты? Действия? — я постарался придать голосу княжескую твердость, но получилось скорее как у пойманного вора. — Отлично! Прекрасно! Ведите! Годфрик, Мурка… вы… — я махнул рукой, — … погрейтесь тут. Полюбуйтесь на… — я снова ткнул пальцем в ближайшую золотую скульптуру амура, писающего в фонтан, — … на скромность. Я скоро.

— Но, князь… — начал Годфрик, но я уже шагал за пышной грудью старшей служанки, которая покачивала бедрами с таким расчетом, что могла бы свалить стену.

По пути меня обдавало волнами дорогих духов и оценивающих взглядов других служанок. Одна, пронося поднос с хрустальными бокалами, намеренно замедлила шаг и прошептала:

— Освободитель… мы помним о всех Ваших подвигах… — и лукаво подмигнула, прежде чем скрыться за колонной.

«Пипец», — стучало у меня в висках. — «Полный, окончательный, бесповоротный пипец. Сейчас я увижу мэра, который живет как король, пока я латаю крышу соломой. Он захочет „обсудить“ свадьбу, а по сути — вытрясти еще денег или заставить плясать под его дудку. Лира, Ирис и Элиана готовят праздник, а я тут… А отец Лиры где-то рядом, сжимая свой „Непоколебимый Клык“ при виде плакатов и слухов. И где-то рядом Мурка, с моей спермой и хитрой улыбкой…»

Старшая служанка остановилась перед дверями из темного, чертовски дорогого дерева, инкрустированного золотом (конечно же).

— Его превосходительство внутри, Ваша Светлость. Ждет только вас.

Она открыла дверь, пропуская меня внутрь кабинета, который по размерам и роскоши напоминал мой тронный зал. До моего слуха донеслось ее тихое, сладкое:

— Удачи, Освободитель… Вам понадобится.

Дверь закрылась. Я остался один. Вернее, не совсем. Где-то здесь был мэр. И моя «удача» явно заканчивалась на пороге этого позолоченного ада. «Комфанта… ебаный в рот…» — пронеслось в голове последней мыслью перед погружением в пучину бюрократии и аристократической жадности.

Дверь закрылась за мной с мягким, дорогим щёлк. И я окаменел. Вернее, попал в золотой, мраморный и пафосный ад.

Кабинет мэра. Скромное название для зала, который мог бы вместить мое поместье целиком, включая конюшни и курятник. Пол — шахматная доска из черного эбенового дерева и белоснежного мрамора, настолько отполированная, что я увидел свое потрепанное отражение и поморщился. Стены — панели из червонного золота (червонного, Карл!) с инкрустациями из перламутра, изображающими… сцены охоты мэра? На единорогов? Судя по рогу на стене — да. Огромный камин, в котором мог бы спать тролль, был вырезан из цельного куска яшмы. Над камином — портрет самого мэра в полный рост, в горностаевой мантии и с выражением лица, говорящим: «Да, я украл Ваш бюджет. И что?»

Но главное — стол. Не стол. Алтарь столярного искусства из какого-то черного, мерцающего дерева. На нем — чернильница из цельного изумруда, перья феникса (я не шучу) и… золотая статуэтка меня? Стилизованного, с дурацкой улыбкой и надписью на постаменте: «Князю-Освободителю Мошонки от благодарных граждан». Я почувствовал, как кровь ударила в виски. «Я освобождал шахты, сука! Шахты!»

За этим алтарем, в кресле, похожем на маленький трон из слоновой кости, восседал сам Его Превосходительство, Мэр Города Драконспрау — Бартоломью фон Пилленберг. Человек, напоминавший упитанного, довольного кота. Лысоватый, с аккуратными седыми бакенбардами, в камзоле из ткани, которая переливалась всеми цветами радуги и, вероятно, стоила как годовой доход моих шахт. Он улыбался сладкой, масляной улыбкой.

— Ваша Светлость! — воскликнул он, не вставая, а лишь слегка кивнув. Голос — бархатный, как дорогой коньяк. — Какая честь! Какая неожиданная радость! Садитесь, прошу! Нет, не туда! — он остановил меня, когда я потянулся к простому (но все равно чертовски дорогому) креслу напротив. — Вот сюда! Это ортопедическое, с массажем и подогревом сиденья. Импортное. Из эльфийских королевств. Для Вашего… э-э-э… утомленного величества.

Я плюхнулся в указанное кресло. Оно действительно зажужжало и начало массировать мои измученные ягодицы. Это было приятно и одновременно оскорбительно. «У него кресла лучше моей кровати!»

— Бартоломью, — начал я, стараясь звучать княжески, но сквозь зубы. — Дом… впечатляет. Прямо скажем. Не узнаю родной Драконспрау. Торговля… процветает?

— О, Ваша Светлость! — Мэр сложил пухлые ручки на животе. — Под вашей мудрой и активной рукой — как же иначе? Особенно после того, как Вы… гм… нормализовали обстановку на границах и в источниках. Туризм, знаете ли, расцвел махровым цветом! А где туризм — там и налоги. Скромные, конечно. Чисто на поддержание инфраструктуры. — Он скромно потупил взгляд на свой перстень с бриллиантом размером с орех.

«Скромные налоги. Скромные. Как же я тебя ненавижу, Барти…» — пронеслось у меня в голове.

— Ладно, к делу, — отрезал я. — Свадьба. Через… — я мысленно подсчитал, — … чертовы семь часов. Что там у тебя по организации? Говори коротко. У меня еще отец невесты может прийти и оторвать мне то, чем я «освобождаю мошонки».

Мэр смахнул невидимую пылинку с рукава.

— Все под контролем, Ваша Светлость! Абсолютно! Площадь украшена по последнему слову… ну, почти по последнему. Фонтаны с шампанским — работают. Платформы для турнира — готовы. Арена для «Боя подушек» среди девиц легкого поведения… э-э-э… то есть, среди артисток фольклорного ансамбля — смонтирована. Пиршественные столы — ломятся. Пока виртуально. Но скоро реально!

— «Бой подушек»? — переспросил я, чувствуя приближение головной боли. — Это что за хуйня?

— Ноу-хау! — оживился мэр. — Публика обожает! Девушки в легких… костюмчиках… бьются подушками. Победительницу ждет приз — поцелуй жениха! То есть, Вас, Ваша Светлость! — Он подмигнул. — Народ будет в восторге! И плакать «Освободителю!»!

— Я женюсь на Лире фон Китилэнд, Барти! — зашипел я. — На «Первой Мурлыке»! Которая может порвать горло за неверный взгляд! И ты хочешь, чтобы я целовал какую-то «победительницу» в бою подушек⁈ Ты с ума сошел⁈

— О, не волнуйтесь! — Мэр махнул рукой. — Мы все предусмотрели! Приз — символический! Поцелуй в… лобик! Или в ручку! На выбор! Главное — зрелищность! А народное ликование! И… — он понизил голос, — … сборы от ставок на победительницу пойдут в городскую казну. На благоустройство. Ваше имя, конечно, будет в благодарностях. Крупным шрифтом.

«Пиздец», — подумал я. — «Он хочет заработать на моей потенциальной кастрации Лирой».

— Ладно, — сдался я, чувствуя, что кресло-массажер — единственное светлое пятно в этой ситуации. — Что еще? Говори быстрее.

— Церемония! — Мэр достал свиток, развернул его с треском. — Ровно в полдень. Вы въезжаете на площадь на… — он заглянул в свиток, — … на белом грифоне? У нас есть грифон?

— Нет у нас грифона! — огрызнулся я. — У меня есть старая кляча по кличке «Колченогий». На ней и въеду.

— О! Колоритно! — не смутился мэр, делая пометку. — «Князь въезжает на верном боевом скакуне, хранящем память былых битв!» Отлично звучит! Потом — обмен клятвами. Тут все стандартно: «Любить, чтить, слушаться…» Хотя, учитывая вашу… э-э-э… живую натуру, Ваша Светлость, может, добавить пункт про «не изменять чаще трех раз в неделю без письменного уведомления супруги»? Шутка! — он захихикал, видя мой взгляд. — Просто шучу!

— Смешно, — выдавил я. — До икоты. Дальше.

— Пир! Три дня! Каждый день — тематический! День Аскарона — много мяса, кошколюдские танцы (ваша невеста, я слышал, отлично двигается!), и… демонстрация силы кошковоинов. День Эрнгарда — рыцарский турнир (без убийств, только покалечить немного), эльфийские вина (разбавленные, бюджет!) и бал. День… Драконхейма! Ваш день, светлейший!

— И что в мой день? — спросил я с плохо скрываемым подозрением.

— Аттракционы! — засиял мэр. — «Попади кольцом на рог Освободителя Мошонки!» — статуя Ваша, с увеличенными… эм… достоинствами. Детям нравится! «Лабиринт Искушений» — для взрослых, с участием наших… артисток. И кульминация — Ваше выступление!

— Мое выступление? — я приподнялся в кресле, которое тревожно зажужжало. — Какое выступление?

— Магия Драконьей Крови! — воскликнул мэр. — Пирокинезис! Вы пустите пару огненных шаров! Осветите ночное небо! Сожжете… э-э-э… чучело старого режима! Зрелищно! Народ сойдет с ума!

Я представил себя, изнеможденного, пытающегося высечь хоть искру из своей «драконьей крови» после трех дней пьянки, под восторженные крики толпы. А потом — как срываюсь и ненароком поджигаю павильон с «артистками». Или отца Лиры.

— Барти, — начал я тихо. — Ты хочешь, чтобы я спалил половину города?

— О, не всю половину! — успокоил он. — Максимум квартал! И то — трущобы! Зато зрелищно! А страховку мы… оформим задним числом.

В этот момент в дверь кабинета постучали. Вошла та самая старшая служанка с грудью-вселенной.

— Ваше превосходительство, Ваша Светлость, — она сделала реверанс, от которого у меня заныли зубы. — Королева Марицель Аскаронская прибыла в город. И требует немедленной аудиенции с князем. Она… не в духе. Говорит что-то про «непотребного кота» и «семейную честь».

Ледяная волна страха смыла всю мою злость на мэра. Отец Лиры. Он уже тут. И успел повстречаться с тетушкой-королевой. Которая «не в духе».

— Видите, Барти? — я поднялся, чувствуя, как массажер в кресле жалобно заскулил. — Аттракцион начинается раньше расписания. И главный приз — моя оторванная голова. Готовь «Лабиринт Искушений». Мне туда прятаться.

Я шагнул к двери, оставляя мэра со его золотым ада. В голове стучало только одно: «Годфрик! Где ты, ебанный в рот? Мне нужен щит! Или бункер! Или хотя бы очень крепкий эль, чтобы не чувствовать, как „Непоколебимый Клык“ входит мне в спину!»

Шесть утра. Город покрылся сизой дымкой похмелья и недоеденных кебабов. Флаги с улыбающимся идиотом-драконом (то есть, мной) обвисли на мокрых от росы древках. Где-то мычала корова, явно перепившая из фонтана с шампанским. Моя карета, напоминавшая развалину после боя, скрипела по мостовой к гостевому поместью — «Лазурной Усадьбе». По сравнению с дворцом мэра это было скромнее, но все равно — белоснежный мрамор, колонны, сады… «На чьи, интересно, деньги?» — яростно подумал я, чувствуя, как веки слипаются.

— Ваша Светлость, все будет круто! — бодро, но с легкой дрожью в голосе произнес Годфрик, протирая забрызганное грязью стекло. — Вы же крутой! Драконья кровь! Освободитель! Мурка, поддержи князя!

Мурка, сидевшая у меня на коленях (и на этот раз — строго по центру, без соблазнительных смещений), утерла нос лапкой и посмотрела на меня своими огромными изумрудными глазами:

— Мяу! Вы самый сильный и красивый князь, Ваша Светлость! Не волнуйтесь! Хотите, я Вас… э-э-э… расслаблю? Немножко? — Ее хвост нежно погладил мою руку, а взгляд стал томным. — Годфрику будет не обидно! Правда, Годфрик?

— Да я хоть сейчас! — Годфрик оживился. — Для князя — все! Я в сторонке постою, подожду! Или… присоединюсь? Для моральной поддержки!

Я посмотрел на Годфрика — добродушного, верного и абсолютно ебанутого. На Мурку — сладкую, хитрющую и смертельно опасную бомбу замедленного действия у меня на коленях. На часы. До начала «Свадьбы» — 4 часа. До встречи с тестем, который должен был меня возненавидеть — минуты.

— Нет, — выдавил я, отодвигая Мурку на сиденье. Слово далось тяжело, как валун. — Не до расслаблений. Сейчас не до этого. Совсем. Никак. Никогда. Аминь.

Годфрик тяжело вздохнул, как лишенный любимой игрушки ребенок:

— Эх, князь… ну хоть бы немножечко… для храбрости… Ну ладно.

Карета остановилась у парадного входа усадьбы. Рядом уже стояли кареты — не просто богатые, а аскаронские. Черные, как ночь, лакированные до зеркального блеска, с гербами в виде стилизованных когтей и оскаленных пастей. Их окружали кошковоины в парадных латах — молчаливые, зоркие, с хвостами, застывшими в напряженных дугах.

Мы вылезли. Утренний воздух был свеж, но не приносил облегчения. Из главных дверей усадьбы вышли двое. И я… обалдел.

Отец Лиры. Лорд-Защитник Эрмхаусских Скал, Непоколебимый Клык Аскарона. Я ожидал увидеть гору мышц, покрытую шрамами и ненавистью. Так оно и было. Он был на голову выше меня и вдвое шире в плечах. Его лицо напоминало карту старых битв — перекрещенные шрамы, сломанный нос, густая седая щетина. Глаза — узкие, желтые, как у хищной птицы — мгновенно выхватили меня из толпы. Он был в простом, но безупречно сидящем камзоле из толстой кожи, под которым угадывалась стальная мощь. На поясе — не нож, а здоровенный тесак, который он явно называл «кинжальчиком». От него веяло холодом, железом и обещанием неминуемой расправы. «Вот он. Смерть моя пришла. Ну хоть красиво умру».

И рядом с ним… Тетушка Марицель. Королева Аскарона. Моя двоюродная тетка. Она была… ослепительна. Восхитительна. Как рассвет после долгой ночи в каземате. Высокая, с фигурой, от которой у мене в моем состоянии даже мысли не возникло — только благоговейный ужас. Длинные, огненно-рыжие волосы, но с седыми прядями, которые лишь добавляли царственности. Лицо — скульптурное, с высокими скулами, губами цвета спелой вишни и глазами… О, эти глаза! Хищные, как у кошки, игривые и безумно-опасные, как изумрудные бездны. Она была одета в платье, казавшееся сотканным из ночи и звезд — глубокий бархатный синий, подчеркивающий все изгибы. Пахла она дорогими специями, властью и… чем-то пьяняще-запретным.

— Артушенька! — ее голос, низкий, как мурлыканье саблезубого тигра, наполнил утро. Она не пошла, она поплыла ко мне, улыбаясь так, что у меня похолодело в животе. — Племянничек мой ненаглядный! Наконец-то!

Прежде чем я успел что-либо сообразить, она обвила мою шею руками, прижалась всем телом (теплым, упругим, божественно пахнущим) и… впилась губами в мои губы. Не поцелуй. Это был захват. Глубокий, влажный, с участием языка, настойчивый и бесстыжий. Я остолбенел, чувствуя, как мир плывет. Ее руки вцепились в мои волосы, не давая отстраниться. В глазах мелькали искорки чистой, неразбавленной дьявольщины. Это длилось вечность. Или пять секунд. Но мне показалось, что я пережил еще одну оргию.

Она отстранилась, оставив мои губы покусанными и мокрыми, а в голове — вакуум. Ее глаза сияли весельем.

— Ну чего ты остолбенел, глупыш? — она легонько шлепнула меня по щеке. — Это же старая аскаронская традиция! Приветствовать родную кровь! Особенно такую… перспективную! — Ее взгляд скользнул вниз, к моим кюлотам, оценивающе и слишком заинтересованно. «Тетушка, я твой племянник!!!» — завопил мой внутренний голос.

И тут подошел Он. Отец Лиры. Гора мышц и шрамов. Я приготовился к удару. К рыку. К тому, что он выхватит тесак и назовет меня «осквернителем крови».

Вместо этого его лицо, казавшееся высеченным из гранита, расплылось в широкой, немного пугающей улыбке, обнажив золотой клык. Он шагнул вперед и… обнял меня. Не похлопал по плечу. А обнял. Так, что у меня хрустнули ребра, а легкие выплюнули весь воздух.

— Зятек! — прогремел его голос, как обвал в горах. — Наконец-то! Ух, какой! Мощный! Чувствую — драконья кровь кипит! Мне твоя тетушка тут многое о тебе рассказывала, пока мы… — он обернулся к Марицель.

Они посмотрели друг на друга. Тетушка подмигнула. Отец Лиры хрипло захихикал — звук, напоминающий перемалывание камней. Марицель прикрыла рот изящной ручкой, но в ее глазах плескался такой же безумный смех.

— … пока мы обсуждали детали свадьбы, — закончил он, подмигнув мне так многозначительно, что стало ясно — обсуждали они явно не флажки и меню. — Рад, зятек! Очень рад! Лирушка моя сокровище, но ты… — он снова сжал мои плечи, грозя переломить ключицы, — … ты мужик! Настоящий! Я слышал! И про источники, и про ночные подвиги! — Он громко хлопнул меня по спине, чуть не отправив в нокдаун. — Молодец! Кровь не стынет! Так держать!

Я стоял, как идиот. Губы горят от поцелуя тетки. Ребра ноют от объятий тестя. В голове — каша из нецензурных восклицаний. «Что⁈ КАК⁈ Он… рад⁈ Он знает про источники⁈ И про оргию⁈ И он… одобряет⁈ А тетушка… с ним… что⁈»

Годфрик за спиной неуверенно кашлянул. Мурка тихо мяукнула, ее ушки навострились, ловя каждый звук этого безумия.

— Ну что стоишь, Артушенька? — тетушка взяла меня под руку, ее грудь мягко прижалась к моему локтю. — Идемте, идемте! Выпьем перед праздником! У меня отличный эльфийский нектар! — Она повела меня к дверям, отец Лиры шел с другой стороны, положив свою лапищу мне на плечо так, что я чуть не пригнулся. — Рассказывай, как моя Лирушка? Не слишком ли она тебя терроризирует? — шепнула тетушка на ухо, ее дыхание горячо коснулось кожи.

— Э-э-э… — выдавил я.

— Не сомневайся, зятек! — грохнул отец Лиры. — Если что — я с ней поговорю! По-отцовски! Хотя… — он снова хитро подмигнул, — … судя по рассказам, ты и сам неплохо с ней справляешься! Ага? Ха-ха-ха!

Они с Марицель снова переглянулись и дружно захихикали. Как два заговорщика, нашедших идеальную игрушку.

Я шагал между ними, чувствуя себя не князем, а котенком, зажатым между двух доберманов. Один — воплощение брутальной силы, внезапно оказавшейся на моей стороне. Другая — олицетворение опасной, безумной красоты, с поцелуями, от которых сводит челюсть. И оба — явно что-то замышляют. И явно наслаждаются моей растерянностью.

«Семейка… — пронеслось в голове, пока тетушка тащила меня к нектару, а тесть хлопал по спине, грожая выбить душу. — Ебаная в рот семейка. Но… хоть не убьет. Кажется. Надеюсь. Охренеть». Годфрик и Мурка шли сзади, и я поймал на лице капитана выражение глубочайшего уважения, смешанного с ужасом. Мурка же просто мурлыкала, как будто все шло по плану. Какому — одному Коту-Воителю было известно.

«Лазурная Усадьба» внутри оказалась еще пафоснее, чем снаружи. Хрустальные люстры размером с телегу, гобелены, изображающие эпические битвы (где победитель почему-то всегда напоминал мэра Пилленберга), и воздух, густой от запаха дорогого дерева, воска и… чего-то порочного, что явно витало вокруг моей тетушки. Нас провели в «комнату для интимных бесед» — зал с низкими диванами, тонущими в шелковых подушках, и столом из черного мрамора, уже ломившимся от яств и бутылок с подозрительно мутным содержимым.

Тесть, лорд Клык (я мысленно уже сократил его титул до «Клык»), уселся в огромное кресло, которое застонало под его весом. Он сразу схватил кувшин с чем-то темным и вонючим и налил себе полный бокал, не глядя. Марицель изящно опустилась на диван рядом со мной, ее платье опасно зашелестело, открывая щиколотку в дорогой туфельке. Я осторожно пристроился на краешке другого дивана, чувствуя, как каждая мышца кричит о пощаде. Годфрик и Мурка скромно устроились у двери, как преданные псы, готовые то ли защищать, то ли убежать.

— Ну, Артушенька, — начала Марицель, наливая мне в хрустальный бокал жидкость цвета крови, которая пахла спелыми ягодами и обещанием головной боли. — Поздравляю с выбором! Лира — бриллиант! Настоящая жемчужина Аскарона! И кошачья стать, и огонек дракона в крови! — Она чокнулась со мной, ее взгляд скользнул по мне оценивающе. — И тебя видно — не лыком шит! Возмужал! Окреп! Прямо, как Клык, гляди, а? — Она кивнула на тестя.

Клык, отхлебнув из своего кувшина (мимо рта не пролил ни капли!), громко крякнул:

— Ага! Здоровый! Крепкий! Чувствую — костяк мощный! Не то что эти вырожденцы-эльфы! — Он плюнул (благо, в камин). — Тетка твоя права! Мужик! Видно! Особенно по рассказам про те источники! Ха! — Он грохнул кулаком по столу, заставив звенеть бокалы. — Оргии! Правильно! Князь должен! Народу показывать мощь! Ха-ха! «Освободитель Мошонки»! — Он выпалил это с таким восторгом, что я чуть не поперхнулся вином. — Люблю! Прям как в мою молодость! Только мы без плакатов! Скромнее были!

«Он читал плакаты. Он знает прозвище. И ему… нравится». — Мысль была настолько абсурдной, что мозг отказался ее обрабатывать. Я тупо улыбнулся и отхлебнул вина. Оно обожгло горло, но принесло долгожданное тепло.

— Спасибо, дядя Клык, — выдавил я. — Тетушка… Вы слишком добры. Я просто… стараюсь.

— Стараешься! — подхватила Марицель, ее рука легла мне на колено. Нежно. Слишком нежно. — И прекрасно стараешься! Драконхейм цветет! Шахты, поля, купцы… и девушки! — Она лукаво подмигнула. — Но хватит комплиментов, милый! К делу! — Ее голос стал вдруг стальным, хотя улыбка не исчезла. — Артур, племянник мой дорогой. Свадьба с Лирой — великолепно! Сильный союз! Но… почему бы не усилить его? Почему бы не сделать его… грандиозным?

Она наклонилась ко мне, ее декольте замерло в опасной близости от моего лица. Пахло жасмином и властью.

— Элиана фон Штормгард, — прошептала она так, что услышали все, включая, кажется, мышей за плинтусом. — Бедняжка. Княжество на ладони. Готова на все. На все, Артур. Ты же уже… оценил ее… смирение? — В ее глазах мелькнуло знание. Знание ночи наказания. — Женись на ней. Сразу после Лиры. Ну, может, через пару дней, для приличия. Тогда оба региона — Драконхейм и Штормгард — станут твоими. По-настоящему твоими. И оба… — она обвела рукой воздух, — … войдут в лоно Аскарона. Крепко. Навечно. Мы с Клыком все уладим. Ты будешь не просто князем. Ты будешь… Могущественным Маркграфом Пограничья! Правая рука Аскарона! — Ее ноготь, длинный и острый, как кинжал, легонько поцарапал мне колено сквозь ткань. — Ну что скажешь, племянничек? Гениально, а?

Тишина. Гулко стучало сердце. «Жениться на Элиане? Сразу после Лиры? Да Лира меня на куски порвет! Да Ирис… черт, Ирис! А отец Лиры…» Я посмотрел на Клыка. Тот оторвался от кувшина, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Э? — буркнул он. — Элиана? Та высокая, холодная? С попой… — он показал руками округлый жест, — … вот такой? Ага, видел. Строгая. Но… — он хитро прищурился, — … слышал, у тебя ключик к ее… строгости нашелся? Ха! Молодец! Две жены? Ну… — он пожал могучими плечами, — … традиции традициями, но мужику надо! Главное — порядок держать! Чтоб не дрались! А то у меня три жены было — так они друг другу морды били! Весело было! — Он снова хохотнул и хлопнул кувшином по столу. — Но тетка права! Земли — сила! Бери!

«Он… не против? Он считает, что две жены — нормально для „мужика“⁈ Стоп! Он же за традиции! Какие три⁈» Мир окончательно перевернулся с ног на голову. Я чувствовал, как теткина рука на моем колене становится тяжелее, как ее взгляд буравит меня, ожидая ответа. Голова гудела от усталости, вина и абсурда.

— Тетушка… дядя Клык… — я сглотнул, выбирая слова. — Предложение… более чем заманчивое. Очень. Стратегически верное. Но… — я поднял руки в жесте капитуляции, — … у меня сегодня СВАДЬБА. Прямо вот скоро. Голова… — я постучал пальцем по виску, — … она сейчас забита под завязку колоколами, фанфарами и страхом, что я упаду в обморок прямо у алтаря. Или Лира придушит меня фатой, если я хоть раз взгляну на «артисток фольклорного ансамбля». Дайте… дайте мне пережить это. Хотя бы до завтрашнего утра. А там… — я глубоко вздохнул, — … подумаю. Обещаю. Серьезно подумаю.

Марицель замерла на секунду. Ее глаза сузились, в них мелькнула холодная искорка. Но тут же растаяла в сладкой улыбке. Она сжала мое колено.

— Разумно, племянник! Очень разумно! — сказала она, но в голосе была сталь. — Переживи свадьбу. Насладись… брачной ночью. — Она подчеркнуто посмотрела на Клыка. — А потом… мы снова поговорим. После свадьбы. — Ее взгляд стал томным и слишком осведомленным. — Кстати… о термах… Ты выглядишь ужасно уставшим, Артушенька. Совсем не к лицу будущему Маркграфу. Нужно собраться! — Она наклонилась еще ближе, ее губы почти коснулись моего уха. Шепот был горячим и опасным: — Может, я пришлю тебе… Элиану… пораньше? Для… разминки? Чтобы к вечеру ты был в тонусе? Она же так хочет угодить… Я ей намекну…

Я чуть не выронил бокал. «Разминка? С Элианой? Прямо сейчас? Да я просто умру!»

— Нет-нет-нет, тетушка! — залепетал я, отодвигаясь, но ее рука на колене была как клещ. — Спасибо! Огромное спасибо! Но я… я лучше… э-э-э… вздремну часик! Да! Перед церемонией! Очень нужно! Без разминки! Совсем без!

Клык громко засопел, отставив пустой кувшин:

— Дремать? Перед свадьбой? Да ты что, зятек! Надо пить! И закусывать! Или… — он вдруг оживился, — … девчонок позвать? Тех, что тебе сиськи показывали? Для бодрости! Я мигом!

— ДЯДЯ КЛЫК! — взмолился я. — Нет! Пожалуйста! Я… я лучше выпью! Еще! Много! Или пойду… проверю… Колченогого! Да! Коня! Он нервный! Может, убежал!

Я вскочил, едва удержав равновесие. Марицель смотрела на меня с смесью разочарования и веселья. Клык хмыкнул:

— Коня? Ну ладно… Иди. Но потом — пить будем! И веселиться! А там и до оргии недалеко! Ха-ха!

Я кивнул, как марионетка, и почти побежал к выходу, чувствуя на спине тяжелые взгляды. Годфрик и Мурка метнулись за мной.

— Князь? Вы как? — шепотом спросил Годфрик, когда мы выскочили в прохладный коридор.

— Как? — я прислонился к холодной мраморной стене, закрыв глаза. — Как последний дурак, Годфрик. Меня только что чуть не женили сразу второй раз и предложили «разминку» с Элианой перед свадьбой, а тестю моему главный интерес в жизни — оргии. И до церемонии… — я посмотрел на часы, которые почему-то показывали уже половину девятого, — … осталось полтора часа. Найти бы где-нибудь дыру… и спрятаться. До конца свадьбы. Или жизни.

Мурка потрогала мою руку лапкой:

— Может, я Вас все же расслаблю, Ваша Светлость? Очень тихо? А то вы совсем зеленый… у меня есть подходящая дыра.

Я просто застонал. «Комфанта. Ебанная в рот комфанта. И тетка-маньячка. И тесть-оргияман. И две жены на горизонте. А ведь день только начинается…»

Холодное утро пробивалось сквозь парадный балкон «Лазурной Усадьбы». Внизу, на запруженной народом площади, бушевал «Кошколюдский Рассвет». Ряды кошковоинов в парадных, отполированных до блеска латах чеканили шаг, их хвосты дергались в такт барабанам, а мурлыканье сливалось в низкий, угрожающий гул. Люди орали, махали плакатами «Освободителю Мошонки!» и «Да Здравствует Драконья Кровь!». Воздух дрожал от восторга и запаха жареных колбасок.

Я стоял рядом с тетушкой Марицель, улыбаясь и махая рукой в такт параду. Костюм давил, голова гудела от утреннего вина и безумных предложений, но вид организованной мощи кошковоинов завораживал. «Хотя бы это работает как надо», — подумал я, стараясь не смотреть на отца Лиры, который внизу командовал парадом с видом полководца, покоряющего мир.

Балкон был высок, огражден каменной балюстрадой до пояса — снизу видели только нашу верхнюю половину. Идеальная иллюзия величия.

— Великолепно, правда, Артушенька? — прошептала Марицель, ее губы опасно близко коснулись моего уха. Ее рука, до этого лежавшая на моей спине, скользнула вниз. — Ты так напряжен, милый. Весь в мыслях о предстоящем дне? Или… о чем-то другом?

Прежде чем я успел ответить, она плавно, словно танцуя, опустилась на колени за балюстрадой, скрытая от глаз толпы. Ее пальцы ловко расстегнули мои кюлоты и потянули их вниз вместе с тонкими льняными штанами. Утренний воздух ударил по оголенной коже. А потом — удар теплее и влажнее. Мой полуспавший от усталости и стресса член с тревожной скоростью ожил и уперся прямо в щеку тетушки.

— Тетушка⁈ — я прошипел сквозь зубы, продолжая махать толпе, улыбка застыла маской на лице. — Что ты делаешь⁈ Здесь же люди!

— Успокойся, глупыш, — ее голос звучал снизу, спокойно и сладко. — Мы же не прямые родственники. А я… — ее рука обхватила основание моего ствола, который уже налился кровью и пульсировал у нее на щеке, — … вижу, как ты напряжен. И я не такая уж старая, чтобы не замечать, как ты на меня смотришь. — Ее изумрудные глаза сверкнули хищным огоньком из-под балюстрады. — В приемной… ты так смотрел на мою грудь. Не притворяйся.

Я хотел возразить, сказать, что это был нервный тик, но слова застряли в горле. Потому что ее губы — мягкие, влажные, невероятно умелые — обхватили головку моего члена. И ее язык — длинный, гибкий, знающий точно, где и как надо — скользнул по самой чувствительной части, под венчиком.

«Ахх…» — вырвалось у меня непроизвольно, я едва успел превратить это в покашливание, снова помахав рукой орущей толпе.

А потом она начала сосать. Не так, как Лира, с ее хищной страстью и кошачьей игривостью. Не так, как Ирис, с ненавистью и вызовом. И не так, как Мурка, с наивным энтузиазмом. Марицель сосала с искусством. С опытом, накопленным, вероятно, за века правления и интриг. Ее рот был горячей, влажной ловушкой совершенства. Губы создавали идеальный вакуум, язык выписывал немыслимые спирали и вибрации — то нежно скользя по уздечке, то мощно массируя нижнюю часть ствола. Она чередовала глубокие заглатывания, когда головка упиралась в ее мягкое небо, с быстрыми, мокрыми движениями, сосредоточенными только на кончике. Ее рука ловко работала у основания, сжимая и отпуская яйца с идеальным ритмом, усиливая волны наслаждения.

«Кто… кто тебя создал такую⁈ А⁈» — безумная мысль пронеслась в голове, пока я судорожно улыбался вниз, видя лишь море голов и улюлюканье. — «Лира… черт… ей до этого как до луны! Это не сосание… это высшая математика орального удовольствия! Ебанная тетка!»

Я машинально двигал бедрами, запихивая член глубже в этот райский рот, теряя остатки осторожности. Она принимала его с довольным мурлыканьем, ее пальцы впились в мои ягодицы, притягивая меня ближе. Парад внизу превратился в размытый фон, барабаны слились с бешеным стуком сердца в висках. Я чувствовал, как нарастает волна, неумолимая и мощная.

Парад закончился. Толпа взорвалась аплодисментами и криками «Освободитель!». Кошковоины замерли в строю. А я стоял, спрятавшись за балюстрадой, с членом во рту у королевы Аскарона, на грани оргазма, который я не мог позволить себе здесь. Не так.

Марицель почувствовала мое напряжение, мою попытку отстраниться. Она отпустила мой член с громким, мокрым чмоком и поднялась. Ее губы блестели, глаза сияли дьявольским торжеством. Без слов, она грациозно повернулась ко мне спиной, оперлась руками о холодный камень балюстрады и… задрала свое роскошное, бархатное платье. Оно скользнуло вверх, открывая идеальные, упругие ягодицы, лишенные даже намека на нижнее белье. И между ними — смуглый, влажный, призывно подрагивающий бутон киски.

— Ну? — она оглянулась через плечо, ее взгляд был вызовом. — Не заставишь же тетушку ждать? Ты же не трус, Освободитель?

— Блин, тетушка, я не могу же… — начал я, ошеломленный, с членом, торчащим как дубина и требующим немедленного действия. — Здесь… люди еще не разошлись!

— Они видят только твою улыбку, дурачок, — она рассмеялась, низко и маняще. — А все остальное… наше маленькое секретное шоу. Или ты… не можешь?

Этот вызов, этот взгляд, эта безумная наглость… Что-то во мне щелкнуло. Ярость? Желание? Импульс доминирования над этой опасной женщиной? Не раздумывая, я шагнул вперед, схватил ее за бедра и приставил свой пульсирующий член к ее влажному входу. Она была невероятно горячей и готовой.

Но Марицель оказалась быстрее. В ее движениях была ярость и опыт. Резко развернувшись, она толкнула меня в грудь. Я, ослабленный и ошеломленный, потерял равновесие и рухнул спиной на холодный мраморный пол балкона. Прежде чем я успел сообразить что-либо, она была на мне. Ее платье взметнулось, открывая все соблазны. Она нависла надо мной, ее глаза пылали, схватила мой член и направила его прямо к своей киске. Без прелюдий, с властным стоном, она опустилась на него, засадив до самого основания одним мощным движением.

«Охеррррррр…» — мысленный вопль разорвал тишину в моей голове.

Она не просто села. Она въехала. Ее внутренние мышцы сжали меня как горячий бархатный кулак, обжигая и обволакивая. И она не стала ждать. Марицель начала скакать на мне с бешеной, хищной энергией. Ее бедра двигались с кошачьей грацией и силой, создавая немыслимый угол атаки. Она не просто двигалась вверх-вниз. Она крутила бедрами, описывая восьмерки, скользила по стволу, заставляя каждый нерв петь, затем снова погружалась до упора. Ее руки впились в мою грудь, ее голова была запрокинута, рыжие волосы рассыпались по плечам, на губах застыл стон чистого, безудержного сладострастия. Это было мастерство, помноженное на власть и абсолютное безумие.

В глазах поплыло. Волны удовольствия накатывали одна за другой, смывая все — страх, усталость, мысли об отце Лиры и предстоящей церемонии. Она выжимала из меня все соки с невероятной эффективностью. Это длилось секунды. Пять? Десять? Не важно.

Я кончил в нее с глухим, подавленным рыком, которое могло сойти за еще один крик толпе внизу. Сперма хлынула горячими, мощными толчками прямо в ее нутро. Марицель замерла на мгновение, впиваясь пальцами в мою кожу, ее тело содрогнулось в ответ, и она издала низкий, довольный стон, заглушаемый гамом площади.

Она не слезла сразу. Наклонилась ко мне, ее губы снова нашли мой рот в жадном, влажном поцелуе, смешавшем вкус ее помады и моей пота. Потом она соскользнула с меня, ее киска была влажной и чуть приоткрытой. Я лежал, как выброшенный на берег кит, задыхаясь, глядя в потолок. Мои штаны все еще были спущены до колен.

Марицель поправила платье. Потом, с невозмутимым видом, достала из складок крошечные, кружевные трусики и надела их. Я видел, как капля моей спермы выскользнула из ее еще влажного входа и впиталась в тонкую ткань.

Она подошла ко мне, поправила мой воротник, ее лицо было безупречно спокойным, только глаза светились хищным удовлетворением.

— С днем свадьбы, мой милый племянник, — прошептала она, целуя меня в щеку. Ее губы были обжигающе горячими. — Все для тебя. Для нашего… будущего могущества. — Она лукаво подмигнула. — Теперь соберись. Скоро церемония. И помни… — ее палец легонько ткнул меня в грудь, — … ты теперь должен мне. Больше, чем думаешь.

Она развернулась и поплыла прочь с балкона, гордая, невозмутимая, пахнущая жасмином, властью и моей спермой. Я остался лежать на холодном полу, с спущенными штанами, с членом, медленно опадающим, и с мыслью, что ад свадьбы только что обрел новое, совершенно невообразимое измерение. «Тетка… Ебанная в рот тетка…»

— Артушенька, милый!

— Ну что ты… не волнуйся…

— У нас одна кровь…

Полдень. Солнце пекло немилосердно, отражаясь в позолоте фонтанов и слепя глаза. Гул толпы на главной площади Драконспрау напоминал рёв разбуженного вулкана. Я сидел на «Верном Скакуне Старых Битв», он же — мой старый, хромой «Колченогий», и чувствовал себя не князем, а жертвой, которую везут на заклание. Особенно после утреннего «сеанса релаксации» с тетушкой. Штаны до сих пор казались чужими.

— Тетушка, это же безумие! — я шипел, пытаясь поправить воротник камзола, который душил. — Публично? Перед всем народом? Ирис? Минет⁈ Да Лира меня растерзает на месте! А отец Лиры? Он же традиционалист!

Марицель, восседающая рядом в открытой паланкине, несомой четырьмя кошковоинами, лишь томно махнула веером. Ее платье было безупречно, губы — слегка припухшие, а взгляд — полный хищного веселья.

— Артушенька, не драматизируй, — ее голос был медом, замешанном на яде. — Это всего лишь древний аскаронский обряд. Символ смирения и всепрощения. Чистая формальность! Подумаешь, минутка неловкости. Зато народ будет в восторге! Укрепит твой авторитет «Освободителя». — Она подмигнула так, что у меня похолодело внутри. — А насчет Лиры и тестя… я все устроила. Расслабься. И улыбайся толпе.

Я тяжело вздохнул. Расслабиться после того, как она утром выжала из меня все соки на балконе? Сейчас? Когда впереди публичный позор? «Колченогий» подо мной нервно захрапел, чуя мой страх.

12:00. Грянули фанфары — такие громкие, что «Колченогий» взбрыкнул, чуть не сбросив меня к ногам ликующих горожан. Площадь взорвалась рёвом:

— ОСВОБОДИТЕЛЬ! ДРАКОНЬЯ КРОВЬ! УРА КНЯЗЮ АРТУРУ!

Я въехал на площадь. Море голов. Плакаты с моим идиотски улыбающимся лицом. Крики, цветы, летящие под копыта. Я махал рукой, посылал воздушные поцелуи, изображая блаженную улыбку, внутри же скребли кошки. «Публичный минет. Публичный минет. Какой же я лох…»

Алтарь, построенный для церемонии, напоминал маленький храм, увитый белыми цветами и лентами. И у его подножия, в ослепительном платье цвета лунного света, стояла Лира. Моя невеста. «Первая Мурлыка». Она была потрясающа. Высокая, гордая, с осанкой богини. Ее зеленые глаза сияли хищным торжеством. Розовые волосы были убраны в сложную прическу, украшенную жемчугом и крошечными дракончиками. От нее веяло силой, властью и… предвкушением.

И рядом с ней… Ирис. Моя ядовитая, сломленная камердинерша. Она была одета в строгое, темно-синее платье фрейлины, подчеркивающее ее бледность и хрупкость. Ее глаза, обычно полные сарказма или ненависти, теперь были опущены вниз. Она стояла чуть позади Лиры, скрестив руки, будто пытаясь стать невидимой. «Ну просто как подружка невесты», — лихорадочно подумал я, подъезжая. — «Все нормально. Ничего не случится. Тетка пошутила…»

Я спешился, передав поводья дрожащему конюху. Шаги по ковровой дорожке к алтарю казались шагами по минному полю. Музыка смолкла. Толпа замерла. Лира протянула мне руку — ее пальцы были сильными и прохладными. Я взял их, чувствуя, как ее коготки слегка впиваются в мою кожу. «Она знает. Она точно знает», — пронеслось в голове.

Жрец (или кто-то похожий, в очень дорогой рясе) начал церемонию. Звучали высокопарные слова о союзе, верности, драконьей крови и судьбе королевств. Мы обменялись клятвами. Мои — стандартные: «любить, чтить, бла-бла-бла». Ее — звучали как приговор: «быть твоей единственной опорой, единственной страстью, единственной Мурлыкой у твоего очага». Она подчеркнула «единственной». Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потом жрец добавил, подмигивая:

— И, конечно, устная договоренность о… письменных уведомлениях при частых отлучках! Шутка! — Он захихикал. Толпа ответила робким смешком. Лира лишь сжала мою руку сильнее.

— А теперь… кульминация! — возвестил жрец. — Публичный поцелуй, скрепляющий союз!

Лира повернулась ко мне. В ее глазах горел огонь — не только торжества, но и вызова. Она притянула меня к себе. Ее поцелуй был не просто поцелуем. Это был акт обладания. Глубокий, властный, с укусом в губу, который должен был оставить метку. Я ответил, стараясь не показать, как дрожу внутри. Толпа взревела от восторга. «УРА! УРА! ДА ЗДРАВСТВУЮТ!»

И тут… появилась Она. Марицель. Как по волшебству. Восседая в своем паланкине, который внесли на платформу алтаря. Толпа снова взорвалась овациями. Королева! Тетушка! Она сияла, как само солнце, в золотом платье, махая рукой толпе. Ее взгляд скользнул по мне, Лире и замершей Ирис — хищный, довольный.

— Дорогие подданные! Гости! Любимые племянник и невестка! — ее голос, усиленный магией или просто невероятной харизмой, заполнил площадь. Она говорила о силе, о союзе, о светлом будущем под крылом Аскарона. О том, как Артур — образец княжеской доблести и… мужской силы. Толпа ревела, ловя каждое слово. Лира кивала с гордым видом. Я улыбался, чувствуя, как внутри все превращается в лед.

— И вот он, момент истины! — воскликнула Марицель, поднимая руку для тишины. Толпа замерла. — Скреплен союз клятвами! Скреплен поцелуем! Но есть в нашем древнем Аскароне еще один обряд! Обряд глубокого уважения и всепрощения! Чтобы союз был крепок, чтобы зависть и ревность не омрачили его начало! Пусть та, кто служила князю верой и правдой, пусть та, чьи чувства… сложны… — она многозначительно посмотрела на Ирис, — … склонится перед ним в знак смирения и преданности! Пусть совершит акт глубокого уважения! Дабы очистить прошлое и открыть дорогу светлому будущему!

Толпа сначала замерла в недоумении, потом кто-то крикнул: «Освободителя! Уважение!», и волна понимающего, похабного восторга прокатилась по площади. Улюлюканье, свист, крики: «Давай, Ирис! Покажи уважение!»

Я стоял, как громом пораженный. «Нет. Нет-нет-нет. Она не посмеет…»

Марицель одобрительно кивнула толпе. Лира повернулась ко мне, ее лицо было каменным, но в глазах… читалось холодное удовлетворение. Она кивнула. Коротко. Разрешая. Приказывая.

Ирис. Она стояла, белая как мел, дрожа. Ее глаза, полные унижения, страха и какой-то безумной решимости, поднялись на меня. Она сделала шаг вперед. Еще один. Потом, не глядя ни на кого, опустилась на колени прямо передо мной на холодный камень алтаря. Ее руки дрожали, когда она потянулась к пряжке моих парадных кюлотов.

— Ирис… — прошипел я, чувствуя, как горечь подступает к горлу. — Не надо… Это безумие…

Она посмотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде не было прежней ненависти. Только пустота и покорность.

— Это ради крепкого союза, господин, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал сквозь гул толпы. Ее пальцы расстегнули пряжку. — Это мое Поручение. От королевы Аскарона. — Ее голос дрогнул. — И… мой долг. Теперь.

Она стянула кюлоты и тонкие штаны. Утренний воздух, пахнущий толпой и жареным мясом, ударил по оголенной коже. Мой член, предательски отозвавшийся на утренние приключения и адреналин позора, был полувозбужден. Ирис посмотрела на него без эмоций, как на орудие пытки. Потом ее губы, холодные и дрожащие, обхватили головку.

Толпа взревела. Где-то заиграла похабная дудка. Я закрыл глаза, чувствуя, как горячий позор заливает лицо. Я стоял на алтаре, перед тысячами глаз, с Лирой рядом, смотрящей с холодным одобрением, и с Ирис на коленях, совершающей «акт глубокого уважения» по приказу моей тетки. «Формальность», — безумно подумал я, чувствуя, как ее язык скользит по мне. — «Ебанная в рот формальность. Добро пожаловать в брак, Артур. Добро пожаловать в ад». Волна отвращения и невольного возбуждения накатила одновременно. Это было хуже любой оргии у источников. Хуже ночи наказания. Это было публичное уничтожение всего, что еще могло напоминать о достоинстве. Или просто о здравом смысле.

Красота этого момента была чудовищной. Извращенной. Как позолоченный гроб.

Губы Ирис, всегда готовые изрыгать яд или сарказм, теперь обхватили меня с холодной, отточенной точностью. Не было страсти, как у Лиры. Не было жадности, как у Мурки. Не было всепоглощающего мастерства, как у тетки. Было искусство вынужденного падения. Каждое движение ее языка — плоским, широким мазком по нижней вене, потом острым, точечным тычком под уздечку — было выверено, как удар кинжала. Каждое сжатие губ, создающее вакуум, было рассчитано на максимальный эффект при минимальных усилиях. Она работала ртом с ледяной, демонстративной эффективностью, будто выполняла самую отвратительную, но необходимую повинность. И от этого было невероятно… возбуждающе. Позор пылал на моих щеках, смешиваясь с предательским наслаждением, поднимающимся из глубин. Ее глаза, поднятые к моему лицу, были огромными, влажными озерами стыда и смирения, но где-то в глубине, за покорностью, тлела старая, неистребимая искра — вызов? Отчаяние? Я не мог разобрать. Толпа ревела вокруг, сливаясь в единый гул похоти и одобрения. Фанфары где-то наигрывали похабный мотивчик. Лира стояла рядом, неподвижная статуя, ее рука все еще сжимала мою, ногти впиваясь в кожу — не больно, а как напоминание: «Смотри. Это твоя реальность. Прими». Тетка Марицель на своем паланкине сияла, как дьяволица, наблюдавшая за триумфом своего замысла.

Ирис углубила поцелуй. Ее голова плавно покачивалась, угольные пряди волос падали на лоб. Она взяла меня глубже, чем я ожидал, ее горло сжалось рефлекторно вокруг головки, и это сжатие — влажное, тугое, невольное — стало последней каплей. Волна накатила внезапно и неудержимо, смывая остатки стыда и сопротивления. Я кончил ей в рот. Горячо, густо, мощными толчками, которые отдавались эхом в дрожащих бедрах. Она не отстранилась. Наоборот, ее губы сжались у основания, ее щеки втянулись, принимая все, ее гортань работала, сглатывая подачку Освободителя под восторженный рев толпы.

Затем, с ледяной, театральной грацией, Ирис медленно отстранилась. Ее губы, влажные и слегка припухшие, разомкнулись. Она не опустила голову. Нет. Она подняла подбородок, словно королева, принимающая дань. И открыла рот.

Толпа замерла на миг. В полумраке ее рта, на розоватом языке, отчетливо белело мое семя. Капля, густая и жемчужная, дрожала на кончике языка. Это было отвратительно. Это было прекрасно в своей чудовищной откровенности. Это был символ абсолютной победы системы над личностью, власти над телом, абсурда над здравым смыслом.

— ВОТ ОНО! УВАЖЕНИЕ! — кто-то оранул из толпы.

— ГЛОТНИ! ГЛОТНИ ДЛЯ ОСВОБОДИТЕЛЯ! — подхватили другие.

И Ирис… проглотила. Медленно, демонстративно, с легким движением горла. Она сделала это так, будто совершала священный ритуал, а не публичное самоунижение. И когда последняя капля исчезла, она закрыла рот, ее глаза на миг встретились с моими — в них не было победы, только пустота и лед. Потом она опустила взгляд.

Площадь взорвалась. Рев был оглушительным, аплодисменты — бешеными, топот ног — словно землетрясение. Они аплодировали не мне. Они аплодировали спектаклю. Унижению. Красивой, грациозной капитуляции. Ирис встала с колен, ее движения были плавными, как у танцовщицы, исполняющей последний пируэт перед казнью. Она отряхнула невидимую пыль с колен, поправила платье. Ни тени смущения. Только мертвенная, ледяная собранность. Она отошла на свое место за Лирой, скрестив руки, снова став тенью.

Я стоял, как идиот. Штаны все еще спущены. Член, быстро опадающий, был мокрым и липким на утреннем воздухе. Лицо пылало пожаром. В голове гудело одно: «Поехавший мир. Абсолютно поехавший. Тетка довольна. Лира довольна. Ирис… пуста, но в глаза блестело что-то… радость? Толпа счастлива. А я… я просто лох. Лох на алтаре».

Тетка Марицель подняла руку, утихомиривая рев толпы. Ее голос прозвучал как набат:

— Вот так! С почтением и смирением! Так и должен начинаться крепкий союз! Да здравствуют новобрачные! Да здравствует Аскарон! ВЕСЕЛИТЕСЬ, НАРОД! ПИР НАЧИНАЕТСЯ!

Фанфары грянули с новой силой. Толпа хлынула к пиршественным столам. Лира повернулась ко мне, ее взгляд скользнул по моим спущенным штанам и влажному члену. В ее глазах не было гнева. Было… удовлетворение собственника. Она наклонилась и быстро, ловко застегнула мои кюлоты, ее пальцы слегка коснулись меня — холодным, властным прикосновением.

— Пойдем, мой князь, — сказала она тихо, но так, что слышала только я и, возможно, Ирис. — Теперь ты официально мой. И все это видели. Особенно она. — Она кивнула в сторону Ирис. — Не заставляй меня напоминать тебе об этом долге. Часто.

Она взяла меня под руку и повела с алтаря, к пиру, к толпе, к новым уровням этого ада. Я шел, чувствуя на спине тяжелый взгляд Ирис и слыша в ушах все еще не смолкший рев толпы, аплодировавшей моему публичному унижению. «Долг. Поручение. Акт глубокого уважения». Слова звенели в голове, смешиваясь с запахом жареного мяса и собственным стыдом. День только начинался. И пипец, как я уже понимал, был бесконечен.

Пиршественный зал «Лазурной Усадьбы» напоминал чрево разъяренного дракона. Горы мяса — запеченные туши вепрей, целые бараны на вертелах, груды острых крылышек, от которых слезились глаза даже у кошковоинов. Воздух дрожал от ароматов специй, дыма и дорогого шампанского, бьющего хмельными струями из фонтанов в виде обнаженных наяд. Столы ломились под тяжестью диковин: гигантские жареные мыши (с хрустящими хвостами и пучеглазые головы — «эксклюзивный деликатес»), острые как ад соусы в золотых соусницах, пирамиды экзотических фруктов и озера медовухи в массивных керамических кружках. Гул голосов, смех, звон бокалов и похабные песни сливались в оглушительный гимн чревоугодию и разврату.

Я сидел во главе главного стола, в роскошном, но неудобном как дыба кресле. Рядом восседала Лира — моя новоиспеченная супруга. В своем платье цвета лунного света, с короной из крошечных дракончиков на розовых волосах, она выглядела богиней пира. Она ела с аппетитом хищницы, отрывая куски мяса острыми клыками, ее зеленые глаза с удовольствием скользили по разгулу вокруг. Периодически она поворачивалась ко мне, ее губы, блестящие от жира, находили мои в долгом, властном поцелуе, на глазах у всей честной компании. Каждый раз после такого поцелуя она облизывала губы с видом собственницы.

А под столом… под тяжелой, расшитой гербами скатертью, скрывавшей все ниже пояса… работала Ирис.

— Ну что за традиции, то а? — пробормотал я, чувствуя, как ее пальцы с мягкими подушечками расстегивают пряжку моих уже порядком помятых кюлот. Холодный воздух зала коснулся кожи, а затем — тепло ее ладони, обхватившей мой член. Он, предательски оживленный после утренних приключений, алкоголя и самого присутствия Лиры, тут же отозвался пульсацией.

Лира услышала. Она оторвалась от огромной ноги гигантской мыши, которую с наслаждением обгладывала, и посмотрела на меня. В ее глазах вспыхнула знакомая хищная искра. Она наклонилась ко мне, ее губы коснулись моего уха, горячим шепотом, перекрывающим гам пира:

— Знаешь для чего это, милый? — Ее рука легла мне на бедро, коготки слегка впились в ткань. — Чтобы в первую брачную ночь я не могла забеременеть. Сразу. — Она облизнула мочку моего уха, заставив вздрогнуть. — Чтобы твое семя… ослабло. Вышло заранее. Через нее. — Легкий кивок под стол. — Тогда ты сможешь проказничать со мной… оооочень долго… до того, как я решу зачать. — Ее голос стал низким, мурлыкающим, обещающим ад и рай одновременно. — Ты же должен насладиться своей женой… полностью. Каждым… мгновением. Без спешки. А она… — Лира презрительно фыркнула, — … лишь инструмент. Очистки. Традиция, милый. Полезная традиция.

Под столом Ирис явно услышала. Ее движение — плавное, вымученно-умелое — вдруг стало резче. Ее губы, до этого ласкавшие ствол с холодной, отстраненной эффективностью, сжались чуть сильнее. И вдруг… острие клыка легонько, но ощутимо царапнуло самую чувствительную часть головки.

— Ай! — я вскрикнул непроизвольно, едва не опрокинув бокал с шампанским. Боль была острой, мгновенной, смешанной с шоком.

Лира замерла. Ее глаза сузились до опасных щелочек. Она не смотрела на меня. Она смотрела вниз, сквозь скатерть, туда, где была Ирис.

Под столом наступила тишина. Напряженная. Я чувствовал, как дыхание Ирис опаляет мою кожу. Потом… легкая, едва уловимая вибрация. Ухмылка. Я почувствовал ее злорадную ухмылку, даже не видя лица.

А затем она снова взяла член в рот. Но теперь — с удвоенной силой. С демонстративным, почти яростным рвением. Ее язык атаковал, губы создавали мощный вакуум, рука у основания работала с четким, почти военным ритмом. Она сосала так, будто хотела вытянуть из меня душу вместе с семенем, отомстить за унижение у алтаря, за свое положение «инструмента», за эту «полезную традицию». Это было больно, дико, невероятно возбуждающе. Волны стыда, гнева и неконтролируемого наслаждения захлестывали меня. Я вцепился пальцами в ручки кресла, стараясь не застонать громко.

Лира наблюдала за моим лицом, читая каждую эмоцию. Ее собственная улыбка стала жестче, холоднее. Она не сказала ничего Ирис. Просто взяла мою руку и сжала ее так, что кости затрещали.

— Видишь, милый? — ее шепот снова коснулся уха, ледяной. — Даже инструмент может быть… колючим. Но это ничего не меняет. Пей. Ешь. Наслаждайся пиром. И… очищайся. — Она кивнула под стол. — Для меня. Для нашей долгой… долгой ночи.

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Над головой гудели пьяные голоса, звенели бокалы, кто-то орал тост в честь «Освободителя и его могучей Мошонки». Лира рядом методично уничтожала гигантскую мышь. А под столом Ирис, моя ядовитая, сломленная и все еще опасная камердинерша, с яростью и мастерством высасывала из меня будущее потомство — по приказу моей жены, в рамках «полезной традиции». Мой член пульсировал в ее горячем, мстительном рту, обещая скорый, мучительный и позорный финал этого акта «очистки». Пипец достигал космических масштабов. И это был только первый день.

Музыка пира — громкая смесь бубнов, дудок и пьяных криков — внезапно смолкла. Голос церемониймейстера, усиленный магией (или просто невероятной силой легких), гулко прокатился по залу:

— Ваше внимание, благородные гости! Пришло время для жемчужины нашего пира! Танца, в котором грация кошки сливается с огнем дракона! Для Танца Первой Мурлыки! Встречайте — наша новобрачная, княгиня Лира фон Китилэнд фон Драконхейм!

Все взоры устремились на наш стол. Лира медленно, с королевским достоинством отодвинула свой позолоченный стул. Ее розовые волосы, собранные в сложную прическу, казалось, излучали собственный свет в полумраке зала. Она обернулась ко мне, ее зеленые глаза — хищные, довольные — сверкнули. Наклонилась, ее губы, пахнущие острым соусом и дорогим вином, мягко прикоснулись к моей щеке в нежном, но властном жесте.

— Не своди с меня глаз, мой князь, — прошептала она так тихо, что услышал только я и… Ирис под столом. — Каждое твое отвлечение… будет стоить дорого. Очень.

Ее коготок легонько царапнул мою руку, оставляя невидимую метку. Затем она выпрямилась и поплыла к центру зала, освобожденному от столов. Ее розовый хвост с белым кончиком плавно извивался за ней, как живое знамя. Толпа замерла в восхищенном ожидании.

Под столом напряжение достигло пика. Ирис, почувствовав уход Лиры, не прекратила. Наоборот. Ее движения стали отчаянными, яростными. Она словно пыталась успеть, выжать из меня все до капли прежде, чем танец закончится. Ее губы сжимали меня с почти болезненной силой, язык работал как поршень. Это было уже не «очищение», это была атака. Месть. Последняя попытка что-то доказать.

— Ирис… — я прошипел сквозь зубы, стараясь сохранить на лице благодушное выражение для окружающих. — Прекрати. Сейчас же. Она ушла. Хватит.

Она проигнорировала. Ее пальцы впились в мои бедра, голова двигалась быстрее. Я почувствовал знакомое нарастание, смешанное с гневом и стыдом.

— Ирис! — мое предупреждение прозвучало жестче, с ноткой княжеской команды, которую она знала слишком хорошо. Я положил руку ей на голову — не ласково, а как хватку. — Выйди. Немедленно. Или я тебя вытащу за волосы на всеобщее обозрение. Повторю: Хватит.

Она замерла на мгновение. Ее дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Я почувствовал, как по ее спине пробежала дрожь — ярости? Бессилия? Затем — резкое движение. Она отстранилась. Я услышал сдавленный всхлип, звук слюны и… возможно, слезы? Но когда она поползла назад из-под стола, ее лицо, мелькнувшее на мгновение, было каменным. Бледным, с опухшими губами, но абсолютно бесстрастным. Она встала на колени рядом с моим креслом, опустив голову, быстро вытирая рот краем своего темного платья. На полу под столом осталась маленькая лужица слюны.

Я не стал смотреть на нее. Все мое внимание было приковано к ней.

В центре зала, в луче света от высокого витража, стояла Лира. Первые ноты новой музыки — томной, чувственной, с ритмом бьющегося сердца — коснулись воздуха. И она начала двигаться.

Это не был танец в привычном смысле. Это было воплощение кошачьей сущности в человеческой форме. Каждое движение — плавное, гибкое, исполненное нечеловеческой пластики. Она выгибала спину, как перед прыжком, ее руки извивались, как змеи, пальцы заканчивались острыми коготками, которые ловили свет. Ее бедра описывали восьмерки, безупречные в своей чувственности, а ноги, сильные и изящные, ступали бесшумно, будто по бархату. Ее розовый хвост с белым кончиком был не просто аксессуаром — он был частью танца. Он вибрировал в такт музыке, извивался вокруг ее ног, подчеркивал линию бедра, взметался вверх, как знамя, когда она резко выпрямлялась.

Она вращалась, и платье цвета лунного света обвивалось вокруг нее, то открывая стройную лодыжку, то плотно облегая безупречные изгибы тела. Ее глаза, ярко-зеленые, сияли хищным огнем. Она ловила взгляды мужчин, заставляя их замирать с открытыми ртами, бросала вызов женщинам — холодный, оценивающий. Но чаще всего ее взгляд находил меня. И в нем читалось: «Я здесь. Я твоя. Смотри только на меня. Забудь обо всех. Забудь о ней под столом».

И я смотрел. Забыв о боли в ребрах от тестя, о позоре алтаря, о мерзости под столом, о предстоящей адской брачной ночи. Я смотрел, завороженный. Ее грация была пугающей. Ее сила — гипнотической. Ее красота в движении — ослепительной. В ней была дикая, необузданная мощь, облеченная в совершенную форму. В ней был огонь Драконьей Крови и холодная расчетливость хищницы. Она была воплощением всего, что этот безумный мир мог породить — прекрасного, опасного и неотвратимого.

Музыка нарастала, ритм ускорялся. Лира танцевала теперь с яростной энергией. Прыжки, которые заставляли сердце замирать, вращения, от которых кружилась голова, падения и стремительные подъемы. Ее розовый хвост мелькал, как молния. Зал замер, затаив дыхание. Даже пьяные бароны перестали жевать. Даже тетка Марицель наблюдала с редким выражением чистого удовольствия на лице.

И когда последняя нота прозвучала, как удар гонга, Лира замерла в финальной позе. Одна нога вытянута назад, корпус изогнут, руки вверх, когти впились в невидимую добычу. Ее грудь высоко вздымалась, на лице играла легкая улыбка победительницы. Розовый хвост с белым кончиком замер в изящной дуге над головой.

Тишина длилась долю секунды. Потом зал взорвался. Гром аплодисментов, топот ног, крики «Браво!», «Да здравствует Первая Мурлыка!», «Освободителю повезло!» заглушили все. Лира медленно выпрямилась, сделал изящный реверанс в мою сторону, ее взгляд снова поймал мой. В нем читалось удовлетворение и… обещание. «Ты смотрел только на меня. Хороший князь. Но вечер только начинается».

Она пошла обратно к столу, принимая овации, как дань. Я сидел, все еще завороженный. Но в памяти еще горел образ ее танца — дикий, прекрасный и абсолютно пугающий.

Зал снова погрузился в гул пира, но напряжение висело в воздухе гуще запаха жареной мыши. Я осушил очередную кружку медовухи, пытаясь залить ею и стыд от Ирис, и ярость от всей этой аскаронской мишуры. Именно в этот момент тетушка Марицель, сияя как отполированный кинжал, подсела ко мне, вытеснив Лиру буквально на пол-стула.

— Артушенька, родной, — начала она сладким, как забродивший мед, голосом, ее рука легла мне на колено, пальцы начали водить круги по ткани. — Ну не сердись ты! Пируем! Веселимся! Скоро твои земли… наши земли… станут единым могучим Аскароном! Представь: единые законы, единая армия, единая… воля королевы! — Она подмигнула, ее изумрудные глаза сверкнули. — И твоя воля, конечно, племянничек! Ты же будешь моей правой рукой! Маркграфом! Мы…

— Это Драконхейм, тетушка, — я перебил ее, голос звучал хрипло, но твердо. Я снял ее руку с колена и отставил в сторону. — Не Аскарон. Пока что.

Марицель надула губы, как обиженная девочка. Но в глазах мелькнула сталь.

— Ой, ну что за капризы! Все равно же… А почему Ирис тебе не сосет? — вдруг сменила она тему с пугающей легкостью, ее взгляд скользнул под стол, где Ирис сидела, прижавшись к моему креслу, как тень. — Она же здесь! Под рукой! Традиция же! Ослабление семени для долгой ночи! Лирушка, прикажи ей! А то твой князь такой нервный!

— Хватит мне уже сосать! — я грохнул кулаком по столу, заставив звенеть бокалы и подпрыгнуть голове жареной мыши. Гул в зале стих на мгновение. — Тут только Годфрик мне еще не сосал! Дайте бухнуть спокойно! Хоть на своей свадьбе!

— Господин, я… — Годфрик, сидевший рядом с Муркой, побледнел как полотно. — Я не… это…

— Заткнись, Годфрик, — процедил я, хватаясь за новую кружку. — Заебали уже все. Сосать, сосать, сосать! Как дятлы!

— Милый, не сердись так, — замурлыкала Лира, пересаживаясь на другой стул и, прижимаясь ко мне всем телом, ее розовый хвост обвил мою ногу. — Да, тут у нас… такие традиции Аскарона. Я просто… иного не знала. Но мы же будем скоро… вместе… и ты меня научишь своим? — Она попыталась поймать мой взгляд, но в ее глазах читалась тревога. Я был слишком резок.

— Да с хуяли вы решили, что мы станем частью Аскарона⁈ — мой голос, усиленный гневом и медовухой, гулко прокатился по внезапно стихшему залу.

Тишина повисла абсолютная. Даже фонтаны с шампанским, казалось, перестали журчать. Все — бароны, кошковоины, «артистки фольклорного ансамбля», даже отец Лиры с куском мяса в руке — обернулись ко мне. Сотни глаз, полных шока, любопытства и страха.

— Это… это не правда, племянник, — попыталась вставить Марицель, но ее голос звучал фальшиво. — Мы же родня! Мы объединяемся!

— Да ты посмотри вокруг! — я вскочил, ткнув пальцем в зал. — Даже шут с Аскарона! Где гости из Эрнгарда? Где герцоги, бароны? Тут одни твои кошколюды да аскаронские прихлебатели! Вы словно меня тут захватить пытаетесь! Прямо на моей же свадьбе!

Взоры устремились на шута — кошколюда в колпаке с бубенцами, замершего с жонглерскими шариками в руках.

— Я? — пискнул шут, его розовые ушки (не такие роскошные, как у Лиры) задрожали. — Это потому что я кошколюд⁈

— Да! Нет… бля… — я провел рукой по лицу, чувствуя, как медовуха туманит разум, но гнев ясен. — Ты видел хоть в Эрнгарде одного кошколюда до приезда Лиры? А? До того, как Аскарон полез к нам со своим «миром» и «традициями»⁈

Шут задумался, его хвост нервно подергивался.

— Эмм… нет? — неуверенно пробормотал он. — Но… я же смешной? Меня за смешливость взяли! А не за…

— Друзья! — Голос Марицель, внезапно мощный и властный, перекрыл все. Она встала, ее золотое платье вспыхнуло в свете люстр. На лице — сияющая улыка, но глаза метали молнии. — Вот она! Истинная сила Драконьей Крови! Пылает в нашем князе! Это не гнев! Это — огонь его могущества! Его решимость защищать свои земли! Разве не прекрасно⁈ Разве не достойно восхищения⁈ — Она подняла бокал. — Выпьем же за князя Артура! За его пылкое сердце и несгибаемую волю! За Драконхейм! И за наш нерушимый союз! УРА!

Ее харизма сработала мгновенно. Зал взорвался ревом:

— УРА! ЗА КНЯЗЯ! ЗА ДРАКОНЬЮ КРОВЬ! УРААААА!

Музыка грянула с новой силой. Разговоры, смех, звон бокалов — все вернулось с удвоенной мощью, как будто маленькой вспышки неповиновения и не было.

Марицель плюхнулась обратно на стул, ее улыбка исчезла. Она резко схватила мой рукав и потащила к себе, ее шепот был шипением разъяренной гадюки:

— Ты что такое творишь, идиот⁈ Публично⁈ На своей свадьбе⁈ Я тебя…

— Тетя, Вы слишком близко, — я отстранился, глядя ей прямо в глаза. В моем взгляде не было страха. Только усталость и презрение.

— А когда я тебе на балконе сосала? Ты был не против!

— Да. Но сейчас я против Вашей игры. И если захочу, то засажу тебе еще раз. Прямо здесь. На этом столе. Перед всем твоим Аскароном. — Я видел, как ее глаза расширились от чистой ярости и… шока. — Меня часом уже достало, что мной тут помыкают. Люди даже в комментариях начали писать, что я тряпка!

— Так пошли их на хуй! — вырвалось у нее, по-ребячески грубо, но с бешеным шепотом. — Кому какое дело⁈

— Да я тебя сейчас на хуй пошлю! — парировал я, не повышая тона, но каждое слово било, как молот. — Заткнись. Пей и ешь. Ты не у себя дома. А Китилэнд… — я кивнул на отца Лиры, который, похоже, не понял сути ссоры, но оценивающе смотрел на тетку, — … одной ногой уже принадлежит мне. Одно мое слово, и твой «трахарь» прям тут тебя нагнет. И всем будет похуй на твой титул. Поняла, тетушка?

Она отпрянула, как от удара. Ее лицо побелело, губы сжались в тонкую ниточку. Она поняла. Поняла, что я больше не тот лох, которого она приручила на балконе.

— Мой дракон, успокойся, — Лира снова прижалась ко мне, ее голос был ласковым, но в нем чувствовалась тревога. Она гладила мою руку. — Она бывает настырной, но не надо же так… резко. Она же… королева.

— Она читателей на хуй посылала, Лира, — сказал я громко, нарочито, глядя на Марицель. — А читатели — это святое. Нельзя же так! Без них Драконхейм падет! Так что… — я повернулся к Лире, взял ее за подбородок, заставив смотреть в мои глаза, — … слушай своего мужа. Всегда. И учись уважать его землю. И его… читателей.

Эффект был мгновенным. Лира буквально расцвела. Ее зеленые глаза засияли чистой, безудержной радостью. Она прижалась ко мне сильнее, ее розовый хвост с белым кончиком завился вокруг моей ноги в тугой спиралью.

— Да, мой князь! Да, мой дракон! — прошептала она, и в ее голосе не было ни капли прежней иронии или властности. Только обожание и покорность. — Твоя воля — закон!

Марицель наблюдала за этим, ее лицо было каменной маской. Потом она резко схватила ближайший кувшин с самым крепким аскаронским вином и налила себе полный бокал. До краев. Она не стала чокаться. Просто поднесла к губам и стала пить. Долго. Не отрываясь. Ее взгляд, устремленный в пространство, говорил только одно: «Я тебя сожгу, племянничек. Медленно. Болезненно. И с огромным удовольствием».

А пир, не обращая внимания на бури в княжеских головах, грохотал дальше. Пипец обрел новые, еще более опасные очертания. Но теперь у меня была Лира, смотревшая на меня как на бога. И это было хоть какое-то оружие против теткиного вина и ее бесконечных интриг.

Дверь в пиршественный зал с грохотом распахнулась, сломав и без того хрупкую атмосферу после моего «бунта». В проеме, запыхавшийся, с лицом цвета вареного рака и мятой туникой, стоял барон Отто фон Кракенфельд. Он оглядел зал диким взглядом, уставился на меня и плюхнулся на колени, едва не сбив с ног пару служанок.

— Милорд! Вот Вы где! — он выдохнул, хватая ртом воздух. — А мы… а мы там… одни… тьфу… сука… устал бежать… бухать без Вас… на Вашей… СВАДЬБЕ… ну это… просто п… позор!

Он поднялся, шатаясь, и направился прямиком к нашему столу. Все замерли, наблюдая за этим фарсом. Марицель, все еще кипящая от нашей перепалки, сидела, как на иголках. Отто, не обращая внимания на королевское величие, просто… выковырнул ее со стула! Тетушка ахнула, едва удержав равновесие, и оказалась на полу в облаке золотого бархата. Барон же плюхнулся на ее место с громким стуком и тут же схватил ее полный бокал дорогого аскаронского вина.

— Князь, фуухх… — он отпил огромный глоток, обернувшись ко мне. — А я вот… не такой! И подарок привез! Годный! Ска! — Он заметил, как Марицель, поднимаясь с пола, шипит на него, как разъяренная кошка. — Че ты шипишь⁈ Я с князем разговариваю! — И, недолго думая, пнул ее ногой в бедро! — Высокомерные у вас бабы! Барона даже не уважают!

Я просто охуел. Зал охуел. Даже кошковоины замерли с кусками мяса в пасти. Марицель вскипела, ее лицо исказила чистая, первобытная ярость.

— Отто, — я произнес тихо, но так, что было слышно в гробовой тишине. — Это… Королева Аскарона. Марицель фон Драконхейм. Моя тетка.

— Ч… ч… что⁈ — Лицо Отто стало цвета сырого теста. Его взгляд скользнул по золотому платью, по короне, по безупречной ярости на лице Марицель. — А по ее одежде я… я не… я думал возле Вас на свадьбе одни шлюхи сидят! — Он сглотнул с таким звуком, будто проглотил жабью лапку. — Тут жена моя… то есть Ваша… Лира… ирис… и вот тетка… А там… — он ткнул дрожащим пальцем.

— Годфрик, — кивнул я.

— Я, милорд! — Годфрик вскочил, пытаясь выглядеть представительно, но пошатываясь от медовухи.

— … и Мурка, — продолжил я. — Тут рядом со мной только свои… ну, почти все свои. Тетка — гость. Королевский гость. Которого ты только что пнул.

— Я вас… за такое… — Марицель, поднявшись, тряслась от бешенства. Ее глаза метали молнии, готовые испепелить трусливого барона. Но я был уже настолько уставшим, настолько переполненным абсурдом, что просто поднял свою кружку и отхлебнул медовухи. Пипец достиг таких масштабов, что оставалось только плыть по течению.

— Знаешь, барон, — сказал я, глядя на бледного как смерть Отто. — Давай движухи что ли добавим. А то читатели заскучали. Может, хоть в комментарии писать начнут. А то тут все молчат, как партизаны.

— К-к-какой движухи? — заикался Отто, бросая испуганные взгляды на шипящую королеву.

— А объявим всем войну! — я махнул рукой. — Аскарону! Эрнгарду! Всем соседям! А потом… — я встал, чувствуя, как медовуха бьет в голову, — … пойдем путешествовать! По всему миру! Там же эльфы! Подземелья! Богини! Острова с загадками! Целые континенты нехоженые! Вот это будет СЮЖЕТ!

— Это же… — ахнул Отто. — … сколько Вам трахаться придется⁈

— Много, барон, — закачал головой я, изображая трагическую серьезность. — Очень много. И драться тоже. Так что надо переходить в новое русло! Драться! Показать, кто тут папа! А то читатели сюда заходят, читают про мои унижения и сосательные марафоны, и молчат! Их даже королева на хуй посылала! Непорядок!

— Можно… я… — Отто робко посмотрел на Марицель, которая уже доставала из складок платья что-то маленькое и острое, похожее на стилет. — … еще раз ее пну? Для движухи?

— Да можно! — махнул я рукой. — Тут в принципе и читателям можно! Пусть пишут в комментарии! Что хотят! У нас же абсурд полный! Я вообще могу что угодно! Могу сейчас, как в индийском кино, начать танцевать! Книга-то без строгого плана! Один сплошной экспромт! Хочешь, устроим тут «Девдас»?

Годфрик вскочил со своего места так резко, что чуть не опрокинул Мурку.

— Милорд! Бля буду… — он ударил себя кулаком в грудь. — Я… Я ВАШ СЫН!

Тишина. Гробовая. Даже Марицель замерла со стилетом. Лира уставилась на Годфрика, как на привидение. Ирис из-под стола тихо ахнула.

— Ты… — я поперхнулся медовухой. — … старше меня, идиот!

— Но хитрый Раджа! — начал протестовать Годфрик, входя в роль с пьяным энтузиазмом. — Он же украл меня в колыбели! И скрывал правду! Но кровь дракона… она зовет!

— Бляяяя… — я схватился за голову. — Еще не хватает полного пиздеца… Короче! — я заорал на весь зал. — Если кто-то из читателей хочет добавить свой корректив — ВАЛЯЙТЕ! Пишите в комментарии! Устроим тут настоящий бардак! А… черт с вами!

Я вскочил на стол. Золотая посуда, жареные мыши, фонтаны шампанского — все полетело на пол. Я закатал несуществующие рукава и затянул на мотив знакомой индийской мелодии, отбивая ногами ритм по мраморной столешнице:

Ах ты, хитрый Раджа!

Ты украл моего сына!

Я так тосковал по нему!

Где ж ты, кровь моя драконья⁈

Годфрик, не долго думая, вскочил на соседний стол, чуть не проломив его. Он задрал руки к небу и завыл в ответ, изображая праведный гнев:

Какой же плохой Раджа!

Слава богам, он умер от старости!

И теперь я вновь со своим отцом!

Ооооо, папаааа!

Он попытался сделать сложный пируэт, но поскользнулся на разлитом шампанском и рухнул в объятия ошарашенной Мурки, которая замяукала от неожиданности.

Марицель, наконец, нашла дар речи. Она встала посреди зала, посреди летящей посуды, пьяных криков Годфрика и моего индийского «пения», ее лицо было шедевром чистого, неконтролируемого бешенства. Она трясла своим стилетом, ее голос перекрыл весь адский галдеж:

— КАКОГО ЛЕШЕГО ВООБЩЕ ТУТ ТВОРИТСЯ⁈

Но было уже поздно. Кошковоины, вдохновленные «танцем» или просто пьяные, начали подхватывать мотив. Кто-то забил в барабан. «Артистки фольклорного ансамбля» пустились в пляс. Отец Лиры, хохоча как безумный, схватил жареную мышь и начал ей дирижировать. Лира смотрела на меня с балкона второго этажа (как она туда забралась?), ее розовые волосы развевались, а в глазах смешивались ужас и какое-то новое, безумное восхищение.

А я, князь Артур фон Драконхейм, Освободитель Мошонки и теперь, видимо, отец взрослого сына-великана, продолжал отплясывать на столе, ору нелепую песню про злодея Раджу. Пипец окончательно и бесповоротно победил. Оставалось только надеяться, что читателям понравится этот сюр. Или они хоть напишут что-нибудь в комментариях. Хоть «афтар жжот». Хоть что-то.

Я очнулся. Голова — словно наковальня, по которой тролль долбит кувалдой из чистого свинца. Рот — сухой, как пепел Штормгарда. В ноздрях — гремучая смесь перегара, рвоты и… жареной гигантской мыши. Кругом — апокалипсис. Зал «Лазурной Усадьбы» превратился в филиал ада для особо пьяных грешников. Тела знати, кошковоинов и «артисток фольклорного ансамбля» валялись в самых немыслимых позах, храпя, стоная и изредка вздрагивая в конвульсиях. Разбитая посуда, лужи вина и шампанского, объедки — все смешалось в единую, мерзкую кашу.

Рядом, громко похрапывая, Отто обнимал… мою тетку, Марицель фон Драконхейм, королеву Аскарона. Его лицо было зарыто в ее царственную грудь, ее золотое платье было изорвано и заблевано. Она тоже была без сознания, но даже во сне ее лицо сохраняло выражение крайнего недовольства. Годфрик сидел, прислонившись к опрокинутому столу, и бормотал что-то бессвязное про «хитрого Раджу» и «папочку». Мурка вылизывала ему ухо, тихо мурлыча. Ирис свернулась калачиком под другим столом, бледная как смерть, в углу ее рта засохла странная белая капля. Лира… Лиры не было видно.

В голове — бардак. Обрывки кошмаров. Индийские танцы на столах… Песни про Раджу… Читатели? Комментарии? Что за бред я нес? Какой-то сюрреалистичный бред. Словно кто-то подмешал мне в медовуху галлюциногенных грибов.

Слышу громкое, мерзкое чавканье. Оборачиваюсь.

Тесть. Лорд-Защитник Эрмхаусских Скал, Непоколебимый Клык Аскарона. Сидит на единственном уцелевшем стуле, как скала посреди бушующего моря пьянства. Перед ним — почти целая нога какого-то огромного животного (вепрь? гигантская крыса?). Он методично, с аппетитом настоящего хищника, отрывает огромные куски мяса, чавкая и облизывая пальцы. Его желтые глаза, ясные и холодные, смотрят на меня.

— О! — хрипло произнес он, пережевывая. — Ты очнулся. Молодец. Крепче, чем кажешься.

Я попытался встать. Мир поплыл. Ухватился за спинку опрокинутого кресла.

— Что… что произошло? — выдавил я, голос скрипел, как несмазанная дверь.

Тесть откусил еще кусок мяса, сглотнул.

— Да твой король, — он кивнул куда-то в сторону Эрнгарда, — нас всех отравил. Хитро. Изящно. Вот и полетела у всех кукуха. Веселье было — любо-дорого посмотреть. Особенно твои пляски. — В его голосе не было осуждения. Скорее, профессиональное любопытство к эффекту яда.

— В смысле? — я протер лицо, пытаясь прогнать туман. — Вино? Шампанское?

— Не-е, — тесть махнул костью. — Водопровод. Или колодцы. Хер его знает. Весь город, поди, под кайфом. А ты думал, это нормально? — Он ткнул костью в сторону Отто, обнимающего королеву, потом махнул в сторону Годфрика. — Что все благословляют твою мошонку? Что при всех тебе Ирис наяривает? Что ты с тёткой переспал на балконе, а потом еще и войну всем объявил? — Он хрипло захохотал. — Вот умора! Интересно, что она думает на этот счёт, когда очухается? — Он кивнул на спящую Марицель.

Меня будто окатили ледяной водой. Отравление. Весь город. Безумие пира… было спровоцировано. Мои «бунтарские» речи… мои танцы… Ирис под столом… Все это — не абсурд, а результат диверсии. Страх, холодный и липкий, пополз по спине.

— Так… постой… — я сглотнул ком в горле. — Король Эрнгарда? Он… он что, нападает?

Тесть доел мясо, швырнул кость через весь зал. Она со звоном угодила в золотую вазу.

— Ага. Армию свою сюда ведёт. Пока мы тут с тобой в говне валялись. — Он посмотрел на меня оценивающе. — Ты кроме этого трусливого Отто хоть одного эрнгардского барона или герцога видел на пиру? Хоть одного?

Я напряг память. Лица сливались в пьяное месиво. Но… нет. Только аскаронские рожи. Кошколюды. Наши местные нищеброды. Ни одного герба Эрнгарда.

— Нет, — прошептал я.

— Ага, — тесть удовлетворенно хмыкнул. — Их предупредили. Или они в заговоре. Так что ты, зятек, влип. По самые помидоры. И, да, — он встал, его тень накрыла меня, — я тоже был под тем самым кайфом. Слил с Годфриком бочку медовухи и орал про Раджу. Так что теперь скажи мне, прыщ ты сопливый, — его голос стал тише, но в десятки раз опаснее, — ты моей Лире изменял? В источниках? И со шлюхами? И с тёткой? Пока я тут, как последний лох, верил в твою «драконью мощь»?

Его огромная, шрамированная рука легла мне на плечо. Не для поддержки. Для фиксации. Желтые глаза впились в меня, требуя ответа. В зале, кроме храпа и чавканья тестя, было тихо. Слишком тихо. Пипец абсурда кончился. Начался пипец настоящий. Кровавый. Без шуток.

Темнота. Густая, липкая, пахнущая пылью, солеными огурцами и… похмельным отчаянием. Я сидел на чем-то деревянном и неудобном, спиной упираясь в прохладный камень стены. В голове — вихрь из обрывков: розовый хвост, ухмылка тетки, вкус медовухи, униженные глаза Ирис, безумные пляски…

— Ммм… значит, это массовый трип, — задумчиво бухтел я в слух, моя голова моталась в такт пульсирующим вискам. Кивал, будто соглашаясь с гениальностью вывода. Да, точно. Коллективное помешательство. Другого объяснения нет.

Рядом что-то тяжелое и теплое зашевелилось, издав стон, больше похожий на предсмертный хрип.

— Ах… батя?.. Князь? — прошептал голос, который я знал как свои пять… ну, вы поняли. Это был Годфрик.

Я повернулся, в темноте с трудом различая его расплывчатые очертания. Мой верный капитан, мой «сын» по воле «хитрого Раджи», выглядел так, будто его не просто перепили, а прокатили в бочке с гвоздями по каменной лестнице. До самого низа.

— Князь, что стряслось? — простонал он, и в его голосе была такая тоска, что мне стало почти его жаль.

— Мы в полной жопе, друг, — продолжая методично кивать, сообщил я ему. Констатация факта. — В самой что ни на есть глубокой и беспросветной.

— А почему мы сидим в кладовке? — вдруг удивился Годфрик, и в его тоне пробилась первая искорка чего-то, кроме животной боли. Он попытался осмотреть помещение, задел головой полку, и что-то с грохотом полетело вниз.

— Мы в засаде, — без тени иронии ответил я. — Ты, кстати, очень тяжелый. Но ты мне нужен. Для моральной поддержки. И чтобы в тестя было кого кинуть первым, если найдет.

— Что⁈ — Годфрик попытался резко встать и снова грохнулся, задев меня плечом. — Мы охотимся? На кого?

— Не-е, — я покачал головой, хотя в темноте это было бесполезно. — Мы прячемся. От моего тестя. Но не могу же я один тут сидеть? Верно? Скучно.

— Наверное, — неуверенно пробормотал Годфрик, и снова воцарилась тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием.

— Годфрик, — нарушил я молчание голосом, в котором старался передать всю серьезность момента. — У меня для тебя плохие новости.

— Что⁈ — он снова дернулся. — Какие… только не говорите, что моя…

— У нас война, — выдохнул я.

— … моя анальная… — сказал Годфрик одновременно со мной, и в его голосе послышались самые настоящие слезы. Потом он резко закашлялся, будто подавился собственным предчувствием. — Да… война… враги…

— Очнись уже! — я ткнул его в бок, нащупав что-то мягкое и, судя по всему, болезненное. — Этот «хитрый Раджа»… тьфу ты! Этот Вильгельм! Король Эрнгарда! Он пошел на нас войной, пока мы тут в говне валялись! Нам нужен план, разведка, собрать все силы, что остались!

— Дааа… — протянул Годфрик, и я почувствовал, как он медленно проваливается обратно в трясину отчаяния. — А как Вы узнали?

— Я не знаю, — честно признался я. — Это лишь догадка. Логичная. Иначе, откуда бы мы… — я махнул рукой, обозначая темноту, тесноту и общее ощущение надвигающегося конца.

Годфрик потупился. Слышно было, как он шмыгает носом. А потом… тишину разорвал его низкий, полный чистого, неподдельного ужаса стон.

— Ох ты епты… Я все вспомнил. Еббаааааа… Слушайте, князь… Ебааа… Нам пизда! Нам полная, окончательная, бесповоротная пизда!

— Годфрик, возьми себя в руки! — приказал я, пытаясь звучать как лидер. — Мы выкручивались и не из таких передряг!

— Мы… — он заглотнул воздух. — Мы заказали! Из чистого золота! Статую! Вашей мошонки! Под пять метров! Чтобы на центральной площади поставить! В честь победы над… над кем-то там! Аванс внесли! Все деньги из казны! Все!

Я замер. Мозг отказался обрабатывать информацию.

— Вы… больные? — прошептал я. — Вы вообще с какой планеты?

— Князь… — его голос дрожал. — Вы еще не знаете о фанклубе? «Лапа Дракона»? Они… они скидывались! Добровольно! И не только деньги! Они… они еще и… эскизы присылали! Очень… детальные!

— Нее, моему правлению точно конец! — процедил я сквозь зубы, пошатываясь от осознания масштабов идиотизма. Золотая статуя мошонки. Пять метров. Фанклуб. Это был приговор. — Ладно. Пора собирать людей. И отбить наши земли. Хотя бы ради того, чтобы спрятать этот… памятник.

Я толкнул дверь кладовки. Она с скрипом открылась, впуская тусклый свет и… проносящегося мимо волшебника из городской башни. Его длинная борода дымилась, а задница пылала ярким алым пламенем.

— Вубубубубу! — издавал он панические заклинания, меся в воздухе обугленными рукавами и оставляя за собой шлейф паленой магии и гари.

— Запахло жаренным, — философски заключил я, наблюдая, как он скрывается за углом. — Дело серьезнее некуда.

Мы с Годфриком осмотрелись. Коридор был пуст, если не считать пары храпящих в углу служанок и разбитой амфоры с чем-то кислым.

— Годфрик, собери людей. Всех, кто еще может держать оружие, а не собственную голову. Пусть офицеры соберут хоть кого-то, похожего на рыцарей. Отправь весточку разведчикам… если они еще не сбежали, решив, что мы все сошли с ума. Мы должны узнать, что творится на самом деле. И как все это произошло. И кто, — я посмотрел на него пристально, — разорил мою казну на…

— Я же говорил, Ваш фанклуб… — начал он виновато.

— Годфрик! — голос мой прозвучал, как удар хлыста. — Иди. Не нужно лишних слов. Иди и готовься к славным битвам и походам.

— Но у нас нет денег на это! — прошипел он, озираясь. — Знаете, сколько стоит один нормальный поход? Амуниция, провиант, подковы для «Колченогого»…

— Не ссы, нам задонатили, — я похлопал его по плечу с наигранной бравадой. — Один славный муж дал нам щедрую награду. Так что мы сможем позволить себе небольшой, но победоносный поход.

— Ммм… славный муж, — закивал Годфрик, в глазах его читалось смятение. — А кто он?

— Не знаю… Читатель, — пожал я плечами.

— Читатель? — Годфрик посмотрел на меня так, будто я предложил ему жениться на гигантской мыши. — Вы еще бредите? После того зелья?

— Видимо, да, — вздохнул я. — Ладно. Собирай поход. А я… пойду поищу своих девочек. Надо понять, кто еще в строю.

— Вы опять за свое⁈ — ахнул Годфрик. — Князь! Ну епты… Война на носу!

— Да не за этим! — отмахнулся я. — Успокойся. Надо же с кем-то совет держать. Или ты хочешь, чтобы этим советником был пьяный Отто?

Мы кивнули друг другу и разошлись. Я поплелся обратно в сторону пиршественного зала. Чем ближе я подходил, тем громче становились звуки хаоса: грохот, крики, пьяное мычание, звон разбитого стекла. Сердце сжалось. Ну все, думал я, там сейчас ад кромешный. Кошковоины режут друг друга, тетка устроила оргию на руинах, а Ирис повесилась на собственных чулках.

Я с силой распахнул массивную дверь.

Тишина.

Гробовая, давящая тишина. В зале, среди гор мусора и опрокинутой мебели, стояли человек тридцать. Все — самые знатные, самые влиятельные (или самые везучие, что выжили). Аскаронские лорды, мои местные бароны, несколько капитанов стражи. Все они смотрели на меня. Десятки пар глаз, полки шока, страха, похмелья и немого вопроса.

Я выпрямил спину, откашлялся.

— Война, дамы и господа, — важно заявил я, стараясь выглядеть князем, а не жертвой массового психоза. — Мы…

ШЛЕП!

Пощечина была настолько резкой и звонкой, что эхо разнеслось по залу. Это была Лира. Ее розовые волосы растрепались, глаза пылали зеленым огнем ярости и унижения. Щека у меня загорелась.

Я, не говоря ни слова, медленно развернулся и со всей дури отвесил такую же пощечину ближайшему шуту-кошколюду, который как раз неудачно проходил мимо.

— Ай! — взвизгнул он, шлепнувшись на пол. — Князь… это потому что я кошколюд?

— Ты! Ты! Ты! — Лира была в бешенстве, тыча пальцем то в меня, то в шута.

Я повернулся к шуту. Тот поднял лапы в защитном жесте.

— Это точно не я! Ей-богу! Я просто шел за еще одной бочкой! Я ни в чем не виноват!

Я повернулся обратно к Лире.

— Милая, успокойся. Я все помню. И это был пиздец. Причем ты сама творила хрень. Так что не шипи на меня.

— Ты… при всех… меня… — она задыхалась от гнева.

— Это была твоя больная идея! И моей тетки! — парировал я. — «Акт глубокого уважения»! «Очищение» под столом! Что мне оставалось делать⁈ Отказать королеве Аскарона и собственной ревнивой жене⁈

— Мой отец не должен был узнать, что я разрешаю тебе трахать кого-то кроме меня! — прошипела она так, что даже некоторые бароны попятились.

— А как он должен был не узнать⁈ — завопил я, разводя руками. — Мое «достоинство» везде! О моих подвигах слагают легенды! Знаешь, сколько я их услышал за этот пир⁈ Сотни! Кто-то даже рассказывал, что я был вскормлен соском великанши! А ты видела их соски⁈ Эм… я тоже нет… Другие говорят, что у меня божественный член, и когда я умру, надо из него сделать мощи! А еще…

— Хватит! — ее крик перекрыл меня. — Ты видел королеву? И моего отца?

— Видел, когда очнулся. Но сейчас точно не хотелось бы их встретить, — честно признался я. — Но, видимо, надо бы… ибо мы можем оказаться в полной заднице. Буквально.

— А кто тебе сказал, что у нас война? — удивилась Лира, ее гнев сменился настороженностью.

— Твой отец.

На ее лице появилось выражение глубочайшего презрения и усталости.

— Да у него всегда на все война! Когда у него прокисло молоко в кружке, он объявил войну крысолюдам! Подумал, что они решили его отравить!

— Ничего, — попытался я сохранить остатки оптимизма. — Мои разведчики…

— Твои разведчики, как и вся твоя армия, до сих пор бухают! — резко оборвала она. — Нам ответа не дождаться от них еще сутки! Мы слепы и глухи!

И тут мой взгляд упал на одну знакомую, жалкую фигуру, пытавшуюся спрятаться за огромной опрокинутой жаровней.

— И что тогда будем делать? — спросил я, громко и четко, обращаясь ко всему залу, но глядя прямо на него. — ОТТО! Вылезай! Твой выход! Ты же наш главный специалист по выживанию в условиях тотального пиздеца!

Я втащил за шиворот дрожащего Отто в центр зала. Он походил на мокрого и крайне несчастного котенка.

— Ну⁈ — тряхнул я его. — Говори, барон! Ты всегда умел выкрутиться! Что делать⁈

Отто отряхнулся, пытаясь придать себе вида хоть каплю достоинства.

— Обычно в такие моменты, милорд, я… э-э-э… прибегаю к магии! — выпалил он, явно не зная, что сказать.

Как по заказу, мимо нас с диким визгом пронесся тот самый волшебник из башни, его задница все еще тлела, а за ним тянулся шлейф дыма и паники.

— Горю-у-у! Тушите! Спасайте! Роксана, прости! — он носился между гостями, сея хаос.

Я, не долго думая, метнулся к нему и схватил его за шкирку, как котенка. Он завизжал пуще прежнего.

— Ты горишь! — рявкнул я ему в лицо. — Прекрати!

Мой взгляд упал на шута-кошколюда, который как раз нес на плече маленькую, но полную бочку с водой, вероятно, чтобы запить свое горе. Я выхватил бочку у него из рук.

— Это расизм! — заныл кошколюд, но было уже поздно.

Я с размаху выплеснул всю воду на волшебника. Раздалось шипение, пар окутал его, и он, наконец, затих, стоя по колено в луже и кашляя.

— Волшебник! Очнись! Ты нам нужен! — я потряс его.

— Роксана… — он бредил, беспомощно водя по воздуху руками. — Я вижу ее… Она зовет меня в страну вечных булок…

— Роксана подождет! — я грубо поднял его на ноги. — Говори! Что нам делать? Кто за всем этим стоит? Кто отравил город? Кто…

— Читатели… — загадочно и хрипло прошептал волшебник, его глаза закатились.

— Мать твою! — Отто с такой силой хлопнул себя по лбу, что звук эхом разнесся по залу. — Читатели! Это все они! Я же говорил! Твоя тетка послала их на хуй! И я ее тогда пнул! Теперь ясно! Они мстят!

Я почувствовал, как у меня подкашиваются ноги. Неужели это правда? Этот бред?

— Волшебник… — я привлек его ближе, чтобы никто не услышал. — Кто такие читатели?

— Ооо, — глаза волшебника засветились мистическим блеском, хотя, возможно, это был блеск безумия. — Они… вершители судеб. Боги нашего мира, что были забыты. Но их имена… их имена в золотых списках донатеров у наград! Они направляют нас, словно марионеток!

— Я нихрена не понимаю, — честно признался я, чувствуя, как реальность окончательно уплывает.

— Это не каждому дано понять, князь, — с умным, прозревшим видом ответил волшебник. — Позволь, я расскажу тебе историю! Историю о том, как один донат может изменить…

— Волшебник! Плевать на твою историю! — я снова тряхнул его. — Ближе к сути! Что нам делать⁈ Как избавиться от этого ужаса и узнать, что задумал Вильгельм? И каким образом в нашем бреду замешаны эти… читатели⁈

— Тшшшш! — загадочно и пьяно прошипел волшебник, прикладывая палец к губам. — Они не должны догадаться, что мы знаем о них! Ибо они вездесущи! Так… я вижу… вижу… — он вгляделся в пустоту. — Они кайфуют от твоих развратов, князь! Это им нравится!

— Ты заебал! Скажи по делу.

— Это Вильгельм!

Я в ярости отшвырнул его. Волшебник с криком «Аай!» улетел на пару метров и упал на шута кошколюда. Я обернулся к замершей публике.

— Я так и знал! Это Вильгельм! И эта… эта проклятая игра читателей! Мы должны его остановить! И остановить это безумие!

— Да, милый! — поддержала меня Лира, ее глаза горели решимостью. — И восстановить нашу репутацию! — Она окинула взглядом разрушенный зал и его жалких обитателей. Потом ее взгляд стал искать. — А где, кстати, Элиана⁈

Смена кадра.

На границе Драконхейма. Холодный ветер гнал по небу рваные тучи. На холме, стройными, безмолвными рядами, стояло войско. Не толпа ополченцев, а настоящая, железная армия. Стальные доспехи, острые пики, развевающиеся знамена с гербами Штормгарда и… гербами других влиятельных графств и баронов Эрнгарда. А в центре, на огромном боевом коне, под знаменем с королевской горностаевой мантией — королевские рыцари. Личные войска короля Вильгельма.

И во главе всего этого железного леса, в сверкающих, но практичных доспехах, с ледяным и непроницаемым лицом, сидела на коне Элиана фон Штормгард. Ее некогда сломленный взгляд теперь был тверд и решителен. В нем не осталось и следа той униженной девушки, что предлагала себя в моей спальне. Только холодный расчет и воля.

Она смотрела в сторону моих земель, на дымок, поднимавшийся над еще не очнувшимся от пьяного угара Драконспрау.

— Прости, милый, — тихо прошептала она, слова терялись в свисте ветра. — Но это ради моего будущего. И ради моего Штормгарда. Ты проиграл, даже не начав.

Она подняла руку в стальной перчатке. Десятки знаменосцев повторили жест. Армия замерла в ожидании приказа. Приказа на вторжение.

Пространство. Не комната, не зал, не измерение, понятное смертным. Космический Зал. Бесконечная чернота, усеянная сверкающими точками не звезд, а бесчисленных глаз, наблюдающих за игрой. В центре этой бесконечности парил единственный объект — массивная золотая чаша с идеально черной, неподвижной водой, похожей на жидкий обсидиан.

В ее зеркальной поверхности, без единой ряби, сменяли друг друга картины, будто прокручиваемые неведомой рукой:

*Элиана на холме, ее холодное, решительное лицо, поднятая рука, отдающая приказ железной армии.

*Я, униженно стоящий на алтаре, а передо мной на коленях — Ирис, с губами, блестящими от…

*Безумные пляски на пиршественном столе, летящая посуда, хмельные рожи.

*Тетка Марицель, ее хищная улыбка в полусвете балкона, ее пальцы, впивающиеся в мои плечи…

*Ночь наказания. Глаза Ирис, полные слез и стыда. Лира, утверждающая свой статус… самым извращенным образом.

Вся грязь, вся страсть, вся моя слабость и мое тщеславие — все это мелькало в чаше, как укор.

Вокруг этой чаши, изящно извиваясь в воздухе, летала Роксана. Та самая, что была придумана прошлым мной до моего попадания в тело князя. Ее форма была соблазнительной и непостоянной — то женщина невероятной красоты с крыльями из струящегося дыма, то просто сгусток сияющей, игривой энергии. Она смотрела на видения в чаше и звонко смеялся, ее смех был похож на перезвон хрустальных колокольчиков, заставляющий трепетать душу.

— Ой-йой-йой! — она пропела, кувыркнувшись в воздухе и указывая на меня в чаше. — Кто-то тут близок к тому, чтобы потерять свой трон! И не только трон, кажется! Хы-хы-хы!

Она подлетела ближе к поверхности воды, ее пальчик коснулся изображения Элианы, и от прикосновения по воде пошли круги, искажая картину.

— Одна уже сделала свой выбор! Холодный, расчетливый, скучноватый… но эффективный! — Роксана скривила носик. — Слишком мало страсти. Одно сплошное бряцание железками.

Затем ее взгляд упал на другие сцены, на оргии, на безумие. И ее лицо озарила хитрая, бесконечно порочная улыбка.

— Зато тут… тут весело! — она прошептала, и ее голос стал сладким, как мед с ядом. — Так много… возможностей для игры. Интересно, интересно… кто же из них первым сорвется и упадет в объятия моих булочек? Кто променяет корону, долг и честь на миг забвения со мной? Хмыыы…

Она снова засмеялась, и этот смех эхом разнесся по космическому залу, долетая до самых темных его уголков, где прятались тени былых грехов и будущих предательств.

— Скорее бы уже началось самое интересное… — томно вздохнула Роксана и растворилась в воздухе, оставив лишь шлейф аромата спелых ягод и опасного соблазна.

А в чаше, черной и бездонной, продолжали плясать отражения надвигающейся войны и чьих-то последних, отчаянных наслаждений.

Прошел день. Один-единственный, но растянувшийся в мучительную вечность. Он был безумно тяжелым. Не физически — мои мышцы ныли скорее от вчерашних плясок, чем от ратных трудов. Тяжелых морально.

Я сидел в своем кабинете в родовом поместье Драконхеймов. Казалось, столетия прошли с тех пор, как я тут впервые очнулся в теле князя-нищеброда. Теперь же я был князем-нищебродом, на которого надвигалась война. Все мои люди — те, кто остались в строю и были способны соображать, — разбежались с моими приказами. Годфрик пытался собрать хоть какое-то подобие армии из охранников таверн, городских патрулей и немногих трезвых солдат. Отто, бледный как полотно, вел переговоры с оставшимися в городе купцами о «кредите на войну» под забор того самого нерожденного золотого памятника. Бертрам метался с бумагами, пытаясь понять, сколько еды у нас осталось и на сколько дней ее хватит под осадой.

А тем временем вести с фронта были хуже некуда. Мое княжество, как выяснилось, делилось на пять провинций:

Северная Долина (самая богатая рудниками и самая уязвимая). Западные Леса (глухомань, но с ценной древесиной и охотничьими угодьями). Восточные Равнины (житница, хлебный край). Южные Холмы (виноделие, пастбища). Центральная (столичный регион, Драконспрау и мои личные земли).

Так вот. Северная Долина — практически пала. За один день. Вражеские войска — а это были именно эрнгардские бароны под знаменами Вильгельма — обрушились на нее, пока местный гарнизон и начальник рудников еще отходили от массового отравления и коллективного помешательства. Сопротивления они почти не встретили.

И самое мерзкое — они даже не попытались двинуться на Западные Леса. Потому что к ним прилегали Кракенфельдские земли Отто. А Отто, видимо, считался настолько ничтожным и незначительным, что его владения даже не удостоились чести быть захваченными в первую очередь. Как будто проехали мимо куска тухлого мяса, решив сначала съесть свежий стейк.

Вести о тесте и тетке так и не поступили. Они испарились. Как и вся королевская свита Аскарона. Только их аристократы, что прибыли на свадьбу, остались — они благополучно отсиживались в позолоченных покоях мэра Пилленберга, словно ничего не происходит. Мои мысли были мрачнее тучи: Если так дело пойдет дальше, мы падем менее чем за пять дней. Ну и большая же жопа. Самая большая в моей жизни. И это о чем-то говорит.

Я уставился в карту, пытаясь найти хоть какой-то выход, хоть одну слабость в наступающей лавине. И не находил. Отчаяние начало медленно и верно заливать меня, как холодная вода.

— А может, стоит собрать свою армию и пойти вперед? — вдруг раздался голос.

Он был приятным, женским, мелодичным, и прозвучал так, будто его владелица стояла прямо у моего уха. Но в кабинете, кроме меня, никого не было.

— Кто это⁈ — я резко вскочил, схватившись за эфес церемониальной шпаги, висевшей на стуле. Голова кружилась от резкого движения.

Воздух в центре комнаты затрепетал, словно нагретый асфальт в зной. Он заискрился, засверкал радужными переливами, и из этой дрожащей дымки материализовалась она.

Роксана.

Тот самый мифический образ, что когда-то был просто выдуман. Но сейчас она была здесь. Во плоти. И плоть эта была… идеальной.

Она была высока, почти моего роста. Ее фигура была воплощением каждой мужской фантазии о богине: осиная талия, от которой плавно расходились божественные, пышные бедра, обещавшие райское утешение. А выше… Выше находилась грудь. Не просто большая, а великолепная, соблазнительная, идеальной формы, которая заставляла забыть о дыхании. Она была облачена в легкое белое одеяние из струящегося, почти невесомого шелка, который больше намекал на то, что скрыто, чем скрывал это. Ткань обвивала ее соблазнительные изгибы, то прилипая к влажной коже, то отлетая, давая проблеск упругого тела. Из разрезов на бедрах виднелись длинные, стройные ноги. Ее кожа казалась сияющей, будто изнутри ее подсвечивало мягкое золото. Длинные волосы цвета воронова крыла рассыпались по плечам и спине волнами, в которых, казалось, запутались сами звезды.

Но главное — ее лицо. Игривое, с чувственными, чуть припухшими губами, прямым носиком и глазами… Ее глаза были фиалкового цвета, бездонными, и в них плескалось веселое безумие, древняя мудрость и обещание таких наслаждений, от которых можно сойти с ума.

Она улыбнулась, обнажив идеальные белые зубки.

— Ну, что? Опять влип по уши, князек? — ее голос был как мед, смешанный с сахаром и щепоткой яда. — Сидишь тут, грустишь, как мальчик, у которого отняли игрушку. А ведь решение… такое простое. Оно прямо перед тобой.

Она сделала шаг ко мне, и по комнате поплыл пьянящий аромат — смесь спелого граната, дикого меда и чего-то запретного, порочного.

Я мог только смотреть на нее, забыв и о войне, и о карте, и о павших провинциях. Пипец, похоже, приобретал совершенно новые, божественные и очень соблазнительные очертания.

Я застыл, не в силах оторвать взгляд от этого божественного, невозможного видения. Роксана мягко парила в воздухе, ее белое одеяние колыхалось, как будто его трепал ветер из иного мира. Она медленно облетела меня по кругу, и от ее взгляда по коже бежали мурашки.

— Ты даже не представляешь, какой ты, — ее голос был шепотом, ласкающим самые потаенные мысли. — Ты — имба. Имба максимум ПРАЙМ. — Эти слова звучали настолько странно и непривычно, что мой мозг отказался их понимать.

— Что? — выдавил я, чувствуя, как глупею на глазах.

— Тссс, — она пропела, приблизившись ко мне сзади. Ее пальцы, нежные и прохладные, легли мне на напряженные плечи. — Не думай головой. Чувствуй телом. Ты можешь… ультовать огнем. — Ее руки начали делать легкий, волшебный массаж, разминая зажатые мышцы. От каждого прикосновения по телу разливалась приятная истома. — В тебе мощная сила дракона. Твоя плоть — это крепкая драконья чешуя. Ты можешь захватить весь этот жалкий мир… и трахаться, сколько захочешь. — Ее губы почти коснулись моего уха, и дыхание ее пахло чем-то опьяняющим.

Я почувствовал, как ее упругая, невероятная грудь мягко уперлась мне в спину, обжигая кожу даже через одежду. Она обняла меня, ее руки скользнули вниз по моей груди, к животу, и ниже…

— Ты — имба, — повторила она, и одна ее ладонь легонько, но уверенно сжала меня через ткань кюлотов, вызывая мгновенную, предательскую реакцию. — Мечта любой девушки. Весь мир будет твоим, — добавила она с легким смешком.

Я задышал глубже, пытаясь совладать с нахлынувшими чувствами — возбуждением, растерянностью, внезапной надеждой.

— Ты… ты правда думаешь, я могу справиться с этой угрозой? Сам? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

— Справиться? Драконик мой, ты ее сотрешь в порошок, — прошептала она, не прекращая своих опасных ласк. — Но… — ее голос стал игривым, — … тебе нужны свидетели. Маленький, личный отряд. Чтобы они видели своего князя. Видели его мощь. Его ярость. Его… имбовость. Чтобы потом рассказывали легенды и лизали тебе туфли от восторга. Это же весело, да?

В ее словах была своя, извращенная логика. Логика бога, для которого все — просто игра.

— А где же тетя? И тесть? — вдруг спросил я, вспомнив о них. — Почему они не здесь? Почему не помогают?

Роксана на мгновение замерла, а затем тихо вздохнула у меня над ухом, ее дыхание стало холоднее.

— Ах, твоя милая тетушка… и ее верный пес-воин. Они… — она сделала паузу для драматизма, — … тайно бежали. Прямиком в Аскарон. Пока ты отходил от массового психоделического трипа.

Ее слова впились в меня как нож.

— Что? — я попытался вырваться из ее объятий, но она держала меня с нечеловеческой силой.

— Она решила, что ты… расходный материал, — продолжила Роксана, ее тон стал насмешливым. — Пока армия Вильгельма давит тебя здесь, она соберет свои силы в Аскароне и ударит им в тыл. Захватит все королевство Эрнгард. Красиво, да? Пожертвовав тобой, своими же аристократами, что застряли здесь, и… частью своих людей. Холодный расчет. Я бы даже оценила, если бы не было так скучно.

Ярость, горячая и слепая, ударила мне в голову. Предательство! Марицель использовала меня, использовала мою свадьбу, навязала мне Лиру, устроила этот цирк, а теперь просто… сбежала! Бросила на растерзание!

— Эта сука! — проревел я, сжимая кулаки. — Я ей…

— Тссс-с-с, успокойся, мой имбовый дракончик, — Роксана снова прижалась ко мне всей грудью, а ее рука сжала мой член чуть сильнее, уже не лаская, а скорее контролируя, утихомиривая. — Злиться — это так по-человечески… и так бесполезно. Вместо ярости… лучше направь эту энергию. На тех, кто действительно стоит перед тобой. Покажи им, кто тут имба Прайм. А с тетушкой… — она хищно усмехнулась, — … мы еще разберемся. Уверяю тебя, ее падение будет… очень зрелищным. И для тебя… очень приятным.

Ее слова звучали как яд и мед одновременно. Гнев никуда не делся, но он начал трансформироваться, перенаправляться. Смешиваться с темной, животной уверенностью, которую она во мне разожгла.

Я закрыл глаза, чувствуя ее холодные пальцы на своем горячем теле, ее пьянящий запах, ее безумные шепотки. Война, предательство, неминуемое поражение… Все это отступило на второй план перед одним простым, соблазнительным обещанием.

Я — имба. И сейчас я это докажу.

Роксана прошептала мне в самое ухо, ее губы едва касались кожи, а дыхание обещало запретные миры:

— А когда ты победишь и захватишь весь Эрнгард… — ее рука ласково провела по моей груди, — … то сможешь трогать… и делать что угодно… с моими божественными булочками. Даю слово Богини.

Она медленно, чувственно облизла мою щеку, оставив на коже пьянящее жжение и запах спелого граната. И исчезла. Словно ее и не было. Только легкая рябь в воздухе да томящая пустота внутри меня напоминали о ее визите.

Я стоял, словно зачарованный, кожа все еще хранила фантомное касание, а разум бурлил от пьянящих обещаний и внезапно расцветшей уверенности. Я — имба. Прайм. Во мне пульсирует всемогущество.

В этот момент дверь в кабинет с грохотом распахнулась, и влетел Годфрик. Он был красен, потен, дышал так, будто пробежал марафон в полном снаряжении.

— Господин, я… я… — он тяжело хватал ртом воздух, опершись о косяк. — Все, что смог… Триста.

Я обернулся к нему, и моя улыбка была широкой и безумной.

— Отсоси у тракториста, — бодро бросил я.

Годфрик замер, его мозг явно пытался обработать эту бессмысленную с точки зрения логики, но наполненную непонятной энергией фразу.

— Что?

— Забей. Триста человек? — переспросил я, подходя к нему.

— Да, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — И еще сотню, может, сможем собрать по пути из ополчения. Но этого же мало… Против нас там…

— Не очкуй, — я важно подошел к нему и положил руку на его массивное, потное плечо. — Выдвигаемся. Я разъебу их. Ведь я… — я сделал драматическую паузу, глядя ему прямо в глаза, — … имба максимум ПРАЙМ.

Лицо Годфрика стало идеальной маской полнейшего, абсолютного, первозданного недоумения.

— Чего… блять? — выдавил он.

— За мной, мой верный генерал, — провозгласил я, направляясь к двери, словно уже веду за собой несметные полчища. — Этот мир падет перед нами.

Смена кадра.

Райский сад. Место, где понятия времени и стыда теряли всякий смысл. Воздух был густым и сладким, как нектар. Пели невидимые птицы, а вместо солнца в небе сияли два сплетенных светила, отливавших перламутром. В центре сада, на роскошном ложе из пушистых мхов и лиан, возлежала Роксана. Она лениво потягивала вино из хрустального кубка, а другой рукой отправляла в рот сочные ягоды винограда.

— Аахахаха! — ее смех, звонкий и ядовитый, разносился по саду. — «Имба максимум ПРАЙМ»! Что за чушь собачья!

Она так хохотала, что неловким движением опрокинула кубок. Темно-рубиновое вино широкой струей пролилось на ее белоснежное, почти прозрачное одеяние, смочив ткань на груди. Мокрая ткань тут же обнажила очертания двух идеальных, твердых сосочков, проступивших сквозь шелк. Роксана даже не обратила внимания, продолжая смеяться.

— Неужели он в это поверил? Этот наивный щенок! — она закинула голову, ее длинные черные волосы рассыпались по мху. — Я с радостью посмотрю, как эта ледяная сучка Элиана сама насадит его на свое копье за все унижения! Вот будет умора! Мои булочки он захотел! Ахахаха! Аж встал у него, бедняжка!

К ней приблизилась нимфа. Она была совершенно голая, и ее тело казалось высеченным из самого живого, теплого мрамора. Ее кожа отливала перламутровым светом, будто ее только что вынесли из морской пучины. Длинные волосы цвета морской волны спадали ей на плечи и спину, скрывая и одновременно подчеркивая изгибы груди. А ее глаза были ярко-изумрудными, бездонными, как омуты в лесных озерах. Она была воплощением дикой, природной чувственности.

— Но Вы же поклялись ему, моя богиня, — пропела нимфа, ее голос звучал как шелест листьев. Она наклонилась, чтобы наполнить кубок Роксаны, и ее обнаженная грудь мягко коснулась руки богини.

— Да он умрет после первой же атаки! — фыркнула Роксана, с наслаждением разглядывая нимфу, но не меняя позы. — Когда встретит лицом к лицу десятитысячную армию! Даже его предки, обладая всей силой и знанием о Драконьей Крови, такого не смогли бы! А все дары Лиры на свадьбе, все те артефакты, что хоть как-то могли ему помочь — тетка-хитрюга забрала с собой обратно в Аскарон! Так что ему точно не справиться. Пусть позабавит меня напоследок.

— Но Вы же давно не были с мужчиной, Вам бы… — томно начала нимфа, проводя пальцем по краю кубка.

— МОЛЧАТЬ! — голос Роксаны стал ледяным и острым, как клинок. Ее фиалковые глаза вспыхнули. — Моих булочек достойны только великие боги! Или древние титаны! Или… читатели — хвала им за то, что они есть! — она с благоговением подняла взгляд к перламутровым светилам.

— Хвала! — автоматически кивнула нимфа в пустоту, в ее зеленых глазах мелькнула тоска.

— А этот князюшка… пфф… пыль… — Роксана снова засмеялась, но теперь в ее смехе слышалась скука. — Глупый попаданец. Пусть скажет спасибо, что перед смертью неплохо потрахался. Ибо его душа будет моей, когда он умрет! — ее глаза загорелись алчностью. — И я смогу прожить еще одну тысячу лет на этой бренной энергии! Ахахаха!

Нимфа отвела взгляд, и в ее прекрасных изумрудных глазах плеснулась целая буря непроизнесенных мыслей: «И сидеть, выебываться тут, и не трахаться еще тысячу лет. И ебать мне мозги еще тысячу лет своей манией величия и скукой. О, великие читатели, ниспошлите же кого-нибудь поинтереснее… или хотя бы просто потише».

А Роксана, не замечая ничего, откинулась на ложе, с наслаждением предвкушая кровавый спектакль, который вот-вот должен был начаться на землях Драконхейма.

— А могу я отправиться и последить за событиями? — спросила нимфа.

— Зачем? — удивилась Роксана.

Чтобы потрахаться наконец, больная сука! Хоть перед этим князем ноги свои раздвину! Я уже устала тут ходить, как лакей! Я нимфа! В моей крови отдаваться, потому что… Я НИМФА!

— Хочу увидеть лично плоды Ваших стараний, моя богиня. — спокойно сказала Нимфа.

Роксана сузила глаза и расплылась в улыбке.

— Хорошо. Можешь посмотреть, как я всех наебала. Как я убедила Вильгельма — старого пердуна, вернуть Элиану обратно в Драконхейм после того, как князь кончил ей в лицо. Как верные рыцари Элианы отравили воду во всем Драконхейме. Аххаха.

— Я это знаю. — вздохнула нимфа. — Зачем Вы это говорите?

— Чтобы читатели знали, кто тут главная сука! — Роксана рассмеялась еще сильнее. — Слава читателям!

Чтоб тебя читатели выебали, как только встретят.

— Слава читателям!

Мой Несокрушимый Легион — триста человек и одна телега с бочкой медовухи «для согрева» — топали по пыльной дороге на север. Солнце жарило нещадно, отчего в головах у моих доблестных воинов, и без того похмельных, начиналось настоящее светопреставление.

— Шествие Отравленных Героев! — провозгласил я, гордо выпрямившись в седле на своем «Колченогом» и стараясь не смотреть на бледно-зеленое лицо знаменосца, который то и дело сползал с лошади. — Несломленные Штыки!

Сзади раздался приглушенный стон и знакомый звук — кто-то героически принес еще одну жертву богине тошноты прямо в кусты.

— Выблеванные Кишки! — попытался поддержать пафос Годфрик, ехавший рядом. Его собственное лицо цвета заплесневелого сыра говорило о том, что он держится только за счет нечеловеческого объема выпитой накануне медовухи.

Я обернулся к нему с укором.

— Не можешь — не лезь. Ты только портишь весь высокий штиль. Я сам придумаю!

Вперив взгляд в закованную в сталь спину рыцаря, шагавшего впереди, я отчаянно пытался ухватить ускользающее вдохновение.

— Э-э-э… Непоколебимые, блин… Желудки! Нет… Стойкие Духом и Слабым Вестибулярным Аппаратом! Или… Опустошители Собственных Кишечников! Да, звучит!

Годфрик лишь болезненно застонал в ответ.

— Господин, — хрипло спросил он через некоторое время, отвлекая меня от творческих мук. — А что Вы сделаете с Элианой? Когда схватите в плен… За ее… ну, знаете… предательство?

Я задумался. Хороший вопрос.

— А чтобы ты сделал на моем месте, мой верный капитан?

Лицо Годфрика озарилось наивной, почти детской жестокостью.

— О, я бы отдал ее плоть своим самым похотливым рыцарям! Пусть помнят, каково это — идти против своего законного князя!

Я посмотрел на него с легким ужасом и внезапно проснувшимся чувством собственности.

— Годфрик! Она моя! Моя личная предательница! Никому я ее не отдам! Я… я может быть и не придумал еще конкретное наказание, но оно будет… эпичным! Ой, зря она пошла против своего папика. Очень зря.

— Кого? — удивленно поднял брови Годфрик. — Только не говорите, что и ее тоже этот хитрый Раджа похитил в колыбели?

— Годфрик, заткнись, — вздохнул я, теряя остатки пафоса. — Не беси меня и не порти момент моей грядущей славы. Просто запомни: когда мы ее поймаем, я лично объясню ей, почему нехорошо травить водопровод и водить вражеские армии по землям своего будущего мужа.

А впереди, словно зловещие предвестники грядущей бури, курились дымки над захваченными рудниками Северной Долины. Гибель, казалось, дышала в спину, но во мне клокотала мощь истинного Прайма. Никакая слабость, никакая тошнота, терзавшая моих воинов, не могли поколебать этой уверенности.

Дорога на север всё больше напоминала дорогу в ад. Дым стлался по земле, смешиваясь с пылью и запахом гари. По обочинам валялись опрокинутые повозки, тлеющие остовы домов, а кое-где — темные, неподвижные силуэты, которые я старался не разглядывать. Мои земли. Мои люди. Злость во мне кипела, густая и раскаленная, как расплавленная сталь. Я сжимал поводья так, что кожаные перчатки скрипели.

И тут мой взгляд пронзил горизонт. Далеко внизу, у подножия иззубренного серого уступа, где зиял вход в один из главных рудников, зловеще алели чужие штандарты. Лагерь врага, раскинувшийся с вызывающей наглостью победителя, словно ядовитый гриб. Они пустили корни на нашей земле, эти выродки.

— Вот же падаль! — прошипел я, и слова обожгли губы, как яд.

Их разведчики, конечно, уже заметили наше «величественное» шествие. Неудивительно, что у входа в лагерь уже выстроилась целая шеренга воинов в стальных кирасах, с длинными пиками, готовыми встретить нас. Солнце злобно бликовало на их начищенных доспехах, словно насмехаясь над нашим жалким видом.

— Смотри на этих трусов, Годфрик! — я гордо ткнул пальцем в сторону вражеского строя, стараясь не замечать, как у меня подрагивает рука. — Сидят за частоколом, ждут, пока к ним на блюдечке принесут победу. Сейчас они познают мощь нашей армии и несгибаемый боевой дух Драконхейма! Мы войдем в историю! Как триста… нет, как легендарные триста драконитов! Нас будут вспоминать в веках!

— Господин, — тихо и как-то очень уж аккуратно произнес Годфрик.

— Что такое? — не оборачиваясь, буркнул я, всматриваясь в строй врагов и пытаясь найти свою предательницу

— Как бы это сказать… Пока мы сюда шли… — Годфрик смущенно ковырял пальцем рукоять своего меча. — … остались только мы вдвоем.

Я медленно, мучительно медленно повернул голову. Шея отозвалась скрипом, более громким и зловещим, чем шорох старой кожи перчаток.

— Чего⁈

Взгляд мой скользнул по выжженной солнцем окрестности. Лишь дорога, изъеденная пылью, клубы дыма, словно вздохи умирающего зверя, да рыцарь, изрыгающий содержимое желудка в придорожную канаву. И больше ничего.

— А… а почему они такие слабые? — выдавил я, чувствуя, как почва уходит из-под ног вместе с моим величием имбы ПРАЙМ.

— Потому что у Вас, видимо, иммунитет к болезням, князь, — развел руками Годфрик. — Вам боги благоволят, вот Вас и не берет. А их… их просто выкосил тот дурман в воде. Они же его литрами хлебали, пока Вы с королевой на балконе… ну, Вы поняли.

Я тупо смотрел на него.

— А ты же был рядом со мной всё время! Почему ты держишься?

Годфрик нахмурился, почесал затылок и произнес с простодушной искренностью:

— А я, видимо, больной на голову, господин. Меня не берет всякая ересь. Мне тётка в детстве знахарка водички от черепно-мозговой наговорила.

Я уставился на него, потом на одного-единственного своего «воина», который наконец-то рухнул с седла и затих в пыли, потом на выстроившуюся против нас армаду из нескольких сотен свежих, злых и прекрасно вооруженных солдат.

— Годфрик, — тихо сказал я.

— Я, господин?

— Ты и есть ересь. Самая главная ересь в моей жизни. Идиотская, бестолковая и единственная, что у меня сейчас осталась.

С противоположной стороны до нас уже донесся насмешливый оклик:

— Эй, вы там! Решайтесь быстрее! А то мы тут скучаем! Вас всего двое или вам еще с дороги надо отойти?

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как злость сменяется леденящим, абсолютно трезвым осознанием ситуации. Богиня, похоже, несколько преувеличила мою «имбовость». Но отступать было некуда. Позади — выжженная земля.

— Ну что же, — я вытащил свой меч. Лезвие злобно сверкнуло на солнце. — Если история помнит триста спартанцев, то она запомнит и двух драконитов. Вернее, одного драконита и одного еретика. Пошли, Годфрик. Покажем им, как в Драконхейме умеют встречать непрошеных гостей.

Годфрик радостно хрюкнул, вытаскивая свой здоровенный двуручник:

— Ура! То есть… в атаку!

И мы вдвоем поскакали на сотню прекрасно вооруженных солдат. Пипец, как всегда, был абсолютным и неоспоримым. Но зато какой величественный.

Двое дюжих эрнгардских гренадеров впились мне в плечи и, не церемонясь, выволокли из палатки, как мешок с дерьмом. Я пытался выкрутиться, но мои попытки лишь заставляли их хохотать еще громче. Солнечный свет ударил в глаза, а следом — оглушительный грохот хохота.

Меня протащили через весь лагерь под свист и улюлюканье. Рыцари, те самые, что в сияющих доспехах, покатывались со смеху, тыча в мою сторону пальцами в стальных перчатках. Какой-то усатый детина с медвежьей шкурой на плече гаркнул:

— Смотрите-ка, сам князь Драконхейма пожаловал на нашу скромную вечеринку! Сейчас мы его коронуем! — и это вызвало новую волну ржания.

Меня притащили к закопченному камню, который служил то ли наковальней, то ли местом для казней. Двое других солдат, хихикая, набросились на меня, грубо стягивая штаны. Холодный вечерний воздух обжег кожу. Я чувствовал себя абсолютно голым, униженным и беспомощным перед этой толпой озверевших рож.

И тут послышались тяжелые, мерные шаги. Четверо самых крепких солдат, с натугой и пыхтением, несли ЕГО.

«Стрампон 3000» был произведением инженерного и садистского искусства. Основание — массивная чугунная платформа на колесах, чтобы можно было подкатить к «объекту». От нее отходил здоровенный рычаг с системой шестеренок. А на конце этого рычага… на конце был Он.

Гигантский, отлитый из темного, потускневшего от времени металла, фаллос. Длина — с мою руку от плеча до кончиков пальцев, не меньше. Толщиной с добрую бутылку вина. Головка была неестественно бордового, почти черного цвета — видимо, засохшая кровь тысяч предыдущих «клиентов» придавала ей такой зловещий оттенок. По всей поверхности шли тонкие, едва заметные магические руны, которые должны были, наверное, усиливать «впечатления». От всей этой конструкции веяло леденящим душу холодом металла и запахом старой крови и отчаяния.

Меня придержали, прижав к холодному камню. Сердце колотилось где-то в горле. И тут подошла она. Элиана.

Она подошла сзади, наклонилась к самому моему уху. Ее губы почти касались кожи, а голос был сладким, как мед, и ядовитым, как цикута.

— Ну что, мой милый князь? — прошептала она, и от ее дыхания по коже побежали мурашки. — Готовься потерять то, что ты так героически хранил для своей верной Лиры. Свою анальную девственность. Добро пожаловать в клуб, номер три тысячи один.

Она чувственно чмокнула меня в щеку — жест, полный невероятного презрения и насмешки. Потом выпрямилась, и ее голос прозвучал металлически и громко, как удар меча о щит:

— Приготовить орудие! Начинаем церемонию посвящения!

Хохот толпы превратился в сплошной оглушительный гул. Кто-то из солдат, войдя в раж, начал бить в барабан, задавая зловещий, похабный ритм. Палачи, ухмыляясь, дернули массивный рычаг. Раздался скрежет шестеренок, и «Стрампон 3000» ожил.

Массивный металлический фаллос с бордовой головкой начал ходить вперед-назад, набирая скорость и издавая низкий, угрожающий гул. Ужасное оборудование с лязгом и скрипом начали подкатывать ко мне. Я уже чувствовал исходящий от него ветерок — холодное движение воздуха, предвещающее невыразимую боль и унижение. Я мысленно уже прощался со своим достоинством, с миром, с булочками Роксаны, которые так и остались для меня несбыточной мечтой.

«Этот проклятый мир — полная задница! — пронеслось в моей голове. — Ровно такая же, как через секунду будет моя!»

Оставались сантиметры. Элиана, с наслаждением наблюдая за моим ужасом, подошла вплотную, грубо раздвинула мои ягодицы и шлепнула по каждой с звонким хлопком.

— Нет! Не дождетесь! Я не паду так низко! — закричал я, но мой голос потонул в рокоте барабанов и животном хохоте толпы.

И тут во мне что-то перевернулось. Не просто злость. Не просто ярость. Это была буря. Ураган унижения, бессилия, гнева на себя, на Элиану, на этот идиотский мир, на эту железную херовину, которая сейчас войдет в меня! Вся моя «имбовость», все мои обиды, вся накопившаяся магия Драконьей Крови, которую не смогли задавить дымные свечи, ринулись вниз, в одну точку, ища выход. И нашла его.

Прямо из моего анала с оглушительным, ревущим ХРЫЫЩ! вырвался сокрушительный столб ослепительно-белого пламени.

Элиана вскрикнула и отпрыгнула, как ошпаренная, ее глаза стали размером с блюдца.

Огонь, будто живой и безумно злой, ударил точно в цель. Два палача, что управляли механизмом, мгновенно превратились в два факела с короткими, душераздирающими визгами. «Стрампон 3000» на мгновение залился багровым светом, потом побелел и начал плавиться, как свечка, капая раскаленным металлом на землю. Через секунду от «орудия посвящения» осталась лишь лужица шлака и вонь паленого железа.

Наступила гробовая тишина. Барабан смолк. Смех застрял в глотках у всего лагеря.

Веревки, сжимавшие мои запястья, мгновенно перегорели. Я выпрямился во весь рост, сбрасывая с себя остатки пут. Огонь из задницы прекратился так же внезапно, как и появился.

Я был голый, покрытый сажей и прахом сожженных палачей, но свободный. А передо мной, на своей царственной заднице, сидела Элиана, смотря на меня с немым ужасом. И прямо перед ее носом, в опасной близости от ее лица, колыхался мой член, будто приветствуя освобождение.

Я наклонился к ней, и моя тень накрыла ее полностью.

— У кого-то проблемы, будущая вторая жена! — прогремел мой голос, в котором клокотала победа и дикая, драконья ярость. — И очень БОЛЬШИЕ проблемы!

Пипец, похоже, только начинался. И на этот раз — для них.

— И хули мне хохочем? — мой голос прокатился по онемевшему лагерю, низкий и полный обещания скорой и абсолютной расплаты.

Рыцари, еще секунду назад ржавшие как табуны, застыли в идеальных, неподвижных позах. Их стальные доспехи больше не сверкали — они казались серыми и унылыми под тяжестью нависшей угрозы. Угрозы в виде моего голого и дымящегося величества.

— Выебите их, мой князь! — проревел Годфрик, все еще привязанный к столбу, но уже смотрящий на происходящее с восторгом истинного фаната.

— Не буду ебать я их, — я медленно провел рукой по своему булочкам, которые чудом выжили, — но… я сделаю куда хуже. Они познают огнестрел в его самом чистом и беспощадном виде.

Со стороны вражеской армии пронесся испуганный шепот: «Огнестрел?..» Они повторяли это слово с ужасом, не понимая его значения, но чувствуя всеми фибрами души, что ничего хорошего оно не сулит.

Я правой рукой уверенно взял свой член. Сделал одно четкое, отточенное движение вниз-вверх. Раздался сухой, металлический щелчок, которого там физически не могло быть.

— Чик-чик, — спародировал я голосом крутого киногероя, заряжающего дробовик. — Time to die, bitches! Пау-пау-пау!

Я начал истошно кричать и делать резкие движения тазом, будто ведя шквальный огнь из своего природного оружия. И это зрелище, должно быть, было сюрреалистичным до слез.

Из головки моего члена с каждым выкриком «Пау!» вырывались сгустки ослепительно-белого огня, размером с кулак. Они летели с свистом, оставляя в воздухе дымные трассеры, и били точно в цель. Первый же заряд попал в ближайшего рыцаря. Огненная «пуля» пробила его стальную кирасу насквозь, как бумагу, оставив после себя аккуратное оплавленное отверстие, и вонзилась в бочку с вином позади него. Бочка мгновенно вспыхнула факелом.

Начался хаос. Идеальный, прекрасный хаос.

«Пау!» — еще один рыцарь с криком отлетел назад, его шлем расплавился прямо на голове.

«Пау!» — палатка с провиантом взорвалась, разбрасывая горящие куски тряпья и еды.

«Пау!» — группа лучников, пытавшихся прицелиться, превратилась в визжащий костер.

Все были в ужасе. Они бегали, кричали, тушили друг друга. Лагерь превратился в ад.

— Еще патрон! — скомандовал я, заметив, что интенсивность огня чуть спала.

Я схватил за руку сидевшую в ступоре Элиану. Та ничего не понимала и не сопротивлялась. Я притянул ее руку к своим яйцам и несколько раз похлопал ею по ним, как солдат перезаряжающий оружие.

— Заряжено! — провозгласил я и снова начал стрелять. «Пау-пау-пау!»

Годфрик ликовал:

— Да, мой князь! Давай ебашь! За Драконхейм!

Элиана же смотрела на свою руку, потом на мое стреляющее достоинство, потом на горящий лагерь. Ее лицо было маской чистого, беспомощного, абсолютного ужаса. Ее планы о мести и завоеваниях превращались в пепел вместе с ее армией.

А я был мать его Рэмбо. Голый, покрытый сажей, с дымящимся стволом в руках и дикой ухмылкой на лице. Пипец был абсолютным, но на этот раз — совсем не для меня.

Десять минут. Этого хватило, чтобы лагерь эрнгардцев перестал существовать. Палатки полыхали, как гигантские факелы, запасы провизии тлели, а выжившие солдаты в ужасе разбегались во все стороны, спотыкаясь о оплавленные останки «Стрампона 3000» и своих товарищей. Я не стал их преследовать. Пускай бегут. Пускай расскажут всему миру о величии князя Драконхейма и его… опасном и ужасном калибре.

Элиана очнулась в панике, инстинктивно метнулась назад, словно собираясь бежать. Но не успела: я молниеносно вскинул к ней все еще дымящийся ствол, преграждая путь к спасению.

— Одно движение, и твои внутренности будут украшать этот ландшафт вместо меня, — прорычал я, и в голосе моем не было ни капли шутки.

Она замерла, как вкопанная, дрожа всем телом. Я грубо сорвал с нее доспехи. Пластины со звоном падали на землю, а под ними оказалась тонкая рубаха, которая порвалась в нескольких местах под моим напором, обнажая бледную кожу. Теперь она была беззащитна.

— А теперь, моя прелесть, сними Годфрика, — приказал я, кивнув в сторону столба.

— О, капитан, что Вы делаете вечером? — робко начала Элиана, нервно закручивая пальцем локон.

— О боги! Со столба его сними, дура! А не пытаясь закадрить!

— Да! — дернулась Элиана.

Дрожащими руками она подошла к моему капитану и стала развязывать веревки. Как только Годфрик был свободен, он тут же подскочил ко мне, сияя от восторга.

— Мой князь! Это было великолепно! Мы…

— Позже, — отрезал я и, желая добавить победителю победного пафоса, решительно наклонился, подхватил Элиану и закинул ее через плечо.

И тут же, с глухим «Уф!», рухнул под ее весом на землю, увлекая ее за собой.

— Черт! — выругался я, отплевываясь от пыли. — Я слишком дрищавый для этого!

— Ее могу понести я! — бодро предложил Годфрик, уже протягивая свои могучие руки.

— Не-е-ет! — заныл я, с трудом поднимаясь. — Весь прикол был в том, чтобы именноя́ее нес и по дороге шлепал! Это ж символизм!

Я подошел к поднявшейся на локти Элиане и посмотрел ей в лицо. В ее глазах читалась абсолютная растерянность и животный страх.

— Мой… мой любимый князь? — неуверенно прошептала она, пытаясь уловить мое настроение.

— Ооо, дааа, — протянул я с фальшивой томностью. — Даже не знаю, что теперь с тобой будет. Какая же ты неблагодарная. Я тебе предлагал все, а ты…

Внезапно из-за холмов донеслись четкие, мощные звуки боевых горнов.

— Черт! — ругнулся Годфрик, хватаясь за свой двуручник. — Подкрепление! Мой господин, готовьте… член!

Я мгновенно сориентировался.

— Элиана! К магазину моего ствола! Быстро!

Бывшая будущая княжна, не раздумывая, послушно ухватилась за мои яички, держа их, как дорогой и очень опасный артефакт.

— Сейчас будет жарко, — прошептал я, целясь в сторону холмов.

И вот они показались. Они входили в горящий лагерь, и это было зрелище, достойное легенд.

Во главе шла Лира. Ее розовые волосы развевались из-под шлема, а лицо было искажено холодной яростью. Ее доспехи были в свежих подтеках крови, а в руке она сжимала длинный клинок, с которого капала алая влага. Видимо, часть бегущих с позором эрнгардцев наткнулась на ее отряд и очень об этом пожалели. За ней, как тень, двигалась Ирис. Ее лицо было бледным и сосредоточенным, в одной руке — короткий кинжал, в другой — странный магический артефакт, слабо светящийся фиолетовым светом. А за ними — мои рыцари! Те самые, что должны были быть мертвы от отравления, но теперь, хоть и бледные, и пошатывающиеся, но грозные! И кошколюды с ощеренными клыками и сверкающими когтями.

Черт, — пронеслось у меня в голове. — Я бы был спасен своей женой. Героически отбит у врага. Но если бы не моя новая… сила… меня бы спасли уже без анальной девственности. Как двусмысленно.

— Что тут происходит… — прошипела Лира, ее хищный взгляд скользнул по горящим палаткам, трупам, оплавленному металлу и наконец… остановился на нас.

А картина, надо признать, была сюрреалистичная: Годфрик стоит с огромной палкой, готовый к бою. Я стою абсолютно голый, в боевой стойке, направляя на них свой член. А у моих ног, на коленях, сидит полураздетая Элиана и обеими руками бережно держит мои яйца, как священную гранату.

— Наш князь! — радостно гаркнул Годфрик, нарушая напряженное молчание. — Он в одиночку сокрушил весь лагерь! Да здравствует независимость Драконхейма! Да здравствует великая мошонка князя Артура!

Я гордо поднял голову, пытаясь придать себе величия.

И тут началось нечто. Мои рыцари и кошколюды, воодушевленные криком Годфрика, сорвали с голов свои шлемы и с ликующими криками «УРА!» и «ЗА МОШОНКУ!» подбросили их в небо.

Шлемы, наполненные боевым духом (и, видимо, остатками дурмана), взлетели высоко-высоко… а затем по дуге полетели обратно — и с громким, сочным БДЫЩ! начали падать на головы своих же метателей.

Лагерь огласили не крики победы, а вопли боли и удивления: «Ай, бля!», «Моя голова!», «Кто бросал⁈», «Слава князю! Ай, сука!».

Лира, Ирис и кошковоины просто замерли у входа в лагерь, наблюдая за этим абсурдным действом. Гнев на лице Лиры постепенно сменялся недоумением, а затем и чистейшим, беспримесным facepalm'ом. Ирис же просто закрыла лицо ладонью, но я увидел, как ее плечи задрожали от сдерживаемого смеха.

Пипец был абсолютным, победоносным и совершенно идиотским. Как и положено в Драконхейме.

Райский сад. Точнее, то, что от него осталось.

Воздух, еще недавно сладкий и густой, теперь звенел от ярости. Невидимые птицы разлетелись кто куда. Перламутровые светила на небе померкли, будто испугались. А в центре этого хаоса бушевала Роксана.

— Да какого ХРЕНА⁈ — ее вопль сотрясал основы реальности. Она металась по опустошенному саду, вырывая с корнем деревья и швыряя их в пруд, где вода теперь кипела и шипела. — КАК ОН ЭТО СДЕЛАЛ⁈

Ее божественное одеяние было порвано, волосы растрепаны, а в фиалковых глазах плясали молнии чистейшей, неразбавленной ярости. Она с размаху пнула хрустальный трон, и он разлетелся на тысячи осколков.

— Он должен был умереть! Сдохнуть! Быть пронзенным этим дурацким стрампоном! Я все рассчитала! Я все проконтролировала! Оставалась всего капелька! ОДНА КАПЕЛЬКА ДО ЕГО ПОЗОРА И СМЕРТИ! ААААА!

Она схватила огромную вазу с нектаром и швырнула ее в стену. Ваза разбилась, а нектар разлился по мрамору, но Роксану это не успокоило.

А неподалеку, стараясь быть незаметной, стояла нимфа. Она не сводила восхищенного взгляда с массивной золотой чаши, в черной воде которой все еще плясали отголоски недавней битвы: голый Артур, дымящийся ствол, летящие огненные «пули» и горящий лагерь.

— Ух ты… — прошептала нимфа, прикусывая от возбуждения свою полную губу. — Как он их… Как он их всех… Ультра-ствол… Это же просто… божественно.

Ее изумрудные глаза блестели не только отраженным пламенем, но и неподдельным, живым интересом. И возможно, чем-то большим.

— ЧТО ТЫ ТАМ БОРМОЧЕШЬ⁈ — резко обернулась к ней Роксана, ее взгляд был способен испепелить. — Наслаждаешься моим провалом⁈ Радуешься, что этот… этот прыщ, этот ничтожный червяк посмел разрушить мои планы⁈

Нимфа мгновенно приняла подобострастный вид и опустила глаза.

— О, нет, моя богиня! Я просто… восхищаюсь Вашим мастерством. Как Вы… э-э-э… позволили ему почувствовать вкус победы, чтобы потом больнее было падать!

— ЗАТКНИСЬ! — взревела Роксана, и от ее крика с ближайшего дерева осыпались все листья. — Он не должен был победить! Он не должен был раскрыть свой потенциал! Его душа должна была быть МОЕЙ!

Она снова принялась крушить все вокруг, вымещая ярость на беззащитном ландшафте. Нимфа же украдкой снова бросила взгляд на чашу, где теперь была видна Лира с ее отрядом, застывшая в немом недоумении перед голым победителем.

И на губах нимфы промелькнула едва заметная, хитрая улыбка. Возможно, игра только начиналась. И возможно, в ней появился новый, куда более интересный игрок. С очень нестандартным оружием, который ей хотелось потрогать.

Пыль северной дороги осела на наши доспехи и лица, смешавшись с гарью и копотью недавней битвы. Мы подошли к воротам не самого большого, но стратегически важного северного городка — Серого Камня. Его название полностью себя оправдывало: частокол из темных, поросших мхом бревен, низкие каменные дома с закопченными крышами, да пара кривых улочек, сбегавших к реке. Он чудом уцелел, затерявшись в холмах.

Ворота с скрипом распахнулись, и мы въехали внутрь. Картина была сюрреалистичной: по узкой главной улице, с обеих сторон которой столпились испуганные, но любопытные горожане, шагали мои кошковоины — рослые, лохматые, с сверкающими в полумраке глазами и настороженными ушами. За ними — мои верные (и все еще немного зеленые) рыцари, пытающиеся придать своим испачканным доспехам вид победителей. А во главе этого странного парада ехал я на своем «Колченогом», а рядом вышагивала Лира с видом полководца, вернувшегося с триумфом, и бледная Ирис, старающаяся быть невидимой. Элиану же ввел в сопровождении Годфрик.

Нас встретил сам мэр. Он был до неприличия худым, в поношенном, но чистом камзоле, с цепью старосты на шее. Его лицо выражало смесь страха, надежды и крайнего недоумения.

— Князь! Ваша светлость! — он сделал низкий, почти комичный поклон, чуть не задев лбом землю. — Добро пожаловать в Серый Камень! Для нас великая честь! Мы… мы сделаем все, чтобы Вы почувствовали комфорт в наших скромных стенах.

— Комфорт сейчас — это горячая еда и нестреляющие в спину соседи, — сухо ответил я, спешиваясь. Спина ныла адски.

— О, враг отброшен, милорд! Весть уже разнеслась! — закивал мэр. — Ваша… э-э-э… доблесть спасла наши дома! Мы в неоплатном долгу!

Лира, слезшая с лошади, холодно окинула мэра взглядом.

— Долг лучше всего оплачивается провизией и фуражом для наших зверей. И свежими новостями. Есть движение войск поблизости?

— Нет-нет, всё тихо, Ваша светлость! — заверил мэр, заламывая руки. — После… после того как они прошли на север, здесь никого не было!

Я кивнул, удовлетворенный. Пока всё было неплохо.

— Князь, вы должны быть измождены, — засуетился мэр, стараясь угодить. — Позвольте предложить Вам наши скромные бани! Воды горячей натопили! И… э-э-э… наши лучшие дамы будут счастливы помочь Вам омыть дорожную пыль и… почувствовать настоящий комфорт!

Он подмигнул мне с таким видом, будто только что вручил ключ от сокровищницы.

Я только успел открыть рот, чтобы как-нибудь вежливо отказаться (ибо образ «имбы» обязывал быть разборчивым), как рядом раздалось низкое, яростное ШШШШШШШ!

Лира метнулась вперед, как разъяренная кошка. Ее рука в железной перчатке молнией впилась в мою руку выше локтя, сжимая так, что кости затрещали.

— Я сама помою своего мужа, — ее голос был тихим, шипящим и насквозь стальным. Ее зеленые глаза, сузившиеся в щелочки, были прикованы к перепуганному мэру. — От его дорожной пыли. И от всего остального. Лично. И чтобы никаких «дам» в радиусе мили не было. Понятно?

Мэр побледнел так, что стал походить на привидение, и затрясся так, что его цепь зазвенела.

— К-как прикажете, Ваша светлость! П-прошу прощения! Мне и в голову не пришло… я лишь хотел угодить…

— Вы угодите, обеспечив тишину и порядок, — отрезала Лира, не отпуская мою руку. Ее хватка обещала фантастические синяки. — Теперь проводи нас к этим баням. И чтобы там никого не было.

Она повернулась ко мне, и в ее взгляде читалось столько обещаний «комфорта», что мне стало вдруг очень жарко, несмотря на усталость.

Баня в Сером Камне оказалась на удивление добротной: низкое бревенчатое здание, пропахшее дымом и хвоей, из щелей в полу валил густой, обжигающий пар. В центре — огромная, вырубленная из цельного камня купель, наполненная почти кипящей водой, темной от трав и кореньев, которые придавали ей терпкий, горьковатый аромат.

Я, сбросив с себя остатки доспехов и грязи, с наслаждением плюхнулся в воду. Горячая волна обожгла кожу, смывая не только пыль и копоть, но и остатки адреналина. Я откинулся на грубый каменный край, закрыл глаза и… попытался не думать.

Мысли лезли в голову сами, упрямые и неприятные: Это только начало. Вильгельм не отступит. Марицель где-то плетет новые интриги. А у меня… армия из трехсот человек, половина которых до сих пор не может смотреть на жареное мясо без рвотного рефлекса. И около двух тысяч кошковоинов. И эта… сила. — Я с содроганием представил, как на поле боя перед строем вражеских копий приходится доставать свое «тактическое оружие». — Нет, уж лучше бы драконья кровь проявлялась как-то иначе. Огненные шары из рук, что ли. Или хвост отрастил. Хвостом тоже неплохо бы было лупить.

Мои размышления прервало лёгкое, почти неслышное шуршание. Я приоткрыл один глаз.

В пару, как призрак, возникла Лира. На ней было лишь одно маленькое полотенце, наброшенное на плечи и с трудом прикрывавшее самые соблазнительные изгибы. Вода стекала с её розовых волос по обнажённым плечам. Она скользнула ко мне с кошачьей грацией, хитрой ухмылкой на губах.

— Устал, мой дракон? — прошептала она, и её голос был как мурлыканье.

Она медленно, с театральной паузой, скинула полотенце. Пар обволок её на мгновение, а затем явил её во всей красе. Её тело было идеальным: упругие, высокие груди с тёмно-розовыми, набухшими от жары сосками, тонкая талия, бёдра, от которых перехватывало дыхание, и длинные, сильные ноги. Она повернулась, демонстративно выгнув спину, чтобы я полюбовался её округлой, упругой попкой, потом снова повернулась ко мне, позволив взгляду скользнуть вниз, по плоскому животу к аккуратному треугольнику между ног.

— Ну всё, всё, завела, — с ухмылкой сказал я, чувствуя, как кровь начинает стучать в висках и… в других местах. — Иди уже.

Лира медленно сошла в воду. Горячая жидкость обняла её, подчеркивая каждый изгиб. Она подошла вплотную, прижалась ко мне всей длиной тела. Её кожа была обжигающе горячей и невероятно гладкой. Она прильнула губами к моим, и её поцелуй был страстным, влажным, с глубоким проникновением языка, который словно хотел выпить всю мою усталость.

— У нас так и не было времени на брачную ночь! — прошептала она, отрываясь на секунду, её глаза пылали совсем рядом. — Это нечестно! Это всё шлюха Элиана! Давай её публично будем насиловать⁈ Каждый день! Перед всем её народом!

— Лира. Нет, — сказал я твёрдо, хотя её ладони уже скользили по моей спине.

Она надула губки, и её кошачьи ушки, обычно гордо торчащие, согнулись от недовольства.

— Почему? Она этого заслужила!

— Потому что куда приятнее будет, когда она меня ненавидит и при этом вынуждена будет страстно стонать подо мной, — пояснил я, проводя рукой по её мокрой спине. — А её народ будет считать её моей второй женой, а не мученицей. Если мы её так казним, она станет символом, и её земли будут биться с нами до последнего. А так… — я усмехнулся, — … так они будут надеяться, что через её лоно получат милость своего нового князя.

Лира задумалась на секунду, а потом её глаза засияли.

— Хм. Ты прав. Ты такой у меня умный князь. Коварный. Мне это нравится.

В тот же миг её рука скользнула под воду и уверенно обхватила мой член, который уже давно встал по стойке «смирно» от её вида и ласк. Вторая рука опустилась ниже, и её пальцы принялись нежно перебирать и ласкать мои яички.

— Но ещё эта Марицель! — внезапно прошипела она, и её пальцы на мгновение сжались чуть больнее, чем нужно. — Глаза ей вырву! Как она могла так поступить⁈ Сбежать! Бросить нас! Использовать тебя!

Её движения под водой стали более яростными, страстными, в них была вся её накопленная ярость и ревность. Пар заклубился вокруг нас, а вода заволновалась, обещая, что банная процедура затянется надолго и будет очень, очень жаркой.

Лира прижалась ко мне ещё сильнее, её горячее тело сливалось с моим в облаке пара. Её рука направила член на себя, я ощутил, как головка коснулась чего-то невероятно влажного и горячего. Она провела ею по своей щёлочке, смазывая его её соком, и тихо цыкнула от неожиданного ощущения.

— Нас очень много раз обманывали, — прошептала она, её дыхание стало прерывистым. — Но сейчас я с тобой. И я хочу, чтобы ты взял меня. Сейчас.

— А тебе не будет больно? — неуверенно спросил я, помня о её девственности. — Это же твой первый раз…

— Я — кошколюд, — её глаза сверкнули в полумраке. — У нас организм устроен иначе. Я не буду пищать, как какая-то девчонка-человек. Но… — она хищно ухмыльнулась, — … если ты хочешь, чтобы я пищала, я подниму на уши весь этот город своими воплями.

Её рука уверенно направила головку моего члена к её входу. Он упёрся в тугое, неподатливое колечко плоти. Лира снова резко выдохнула, её тело на мгновение напряглось.

— Нежно всё будет, родная, — пообещал я, гладя её по мокрой спине. — Не спеши, милая. В отличие от Элианы… ей так не повезёт.

Лира улыбнулась сквозь напряжение и страстно притянула мои губы к своим, её язык снова требовательно проник в мой рот. Я обхватил её за упругие ягодицы и, поддавшись её поцелую, аккуратно, но настойчиво начал входить.

Лира вцепилась в меня руками, её ногти впились в мои плечи.

— А говоришь, не больно будет… — усмехнулся я, чувствуя, как её внутренности сжимаются, пытаясь сопротивляться вторжению.

— Просто войди уже! — цыкнула она, и её ушки прижались к голове.

Я сделал последнее усилие. Её плоть поддалась, и я полностью вошёл в неё, ощутив себя зажатым в её обжигающе-тугом влагалище.

— У-у-у-у… — завыла Лира, и её когти впились в меня так, что выступила кровь. Её ноги обвились вокруг моих бёдер. — Надо… привыкнуть… Оно… большое…

— В воде неудобно, — прошептал я, чувствуя, как её внутренности судорожно сжимаются вокруг моего члена. — Выйдем?

— У-гу… — кивнула она, слегка отстраняясь.

Я аккуратно поддержал её, и она, с тихим всхлипом, слезла с меня. В воде, между её раздвинутых ног, поплыло алое облачко — доказательство её потерянной девственности.

Мы выбрались из купели. Лира, немного пошатываясь, легла на приготовленные деревянные лежанки, застеленные грубыми, но чистыми простынями. Она раздвинула ноги, приглашая меня, её глаза тлели в полумраке бани, полные желания и вызова.

Я пристроился между её ног. Моя рука снова направила мой член, весь блестящий от её смеси, к её растёртому, розовому входу. Я медленно, чувствуя каждую её складку, снова начал входить в неё. Было тесно, влажно и невероятно горячо. Она приняла меня полностью, и на этот раз её стон был уже не от боли, а от глубочайшего удовлетворения.

Я лёг на неё, чувствуя, как её грудь прижимается к моей груди. Она резко наклонилась и больно укусила меня за мочку уха, её горячее дыхание обожгло кожу.

— Трахай меня, — прошептала она хрипло. — Как хочется. Знаю, что ты устал и зол. Вымести всё на мне. Но кончи в меня. Прошу.

Её слова стали спусковым крючком. Я начал двигаться медленно, глубоко, чувствуя, как её внутренности обжимают меня. Но скоро ярость, усталость и желание взяли верх. Я разогнался, мои бёдра заходили хлестко и быстро, заставляя её тело подрагивать от каждого толчка. Я жадно лапал её грудь, сжимая упругие мякоти, теребля её твёрдые сосочки пальцами. Моя рука потянулась к её голове, и я запустил пальцы в её розовые волосы, дёрнув за ушки, а потом опустил ладонь ниже, схватив её хвост у самого основания и потянув на себя.

От этого Лира взвыла ещё громче, её ноги сомкнулись на моей спине мёртвой хваткой, её внутренности судорожно сжались вокруг моего члена.

— Да! Да! Вот так! Мой князь! Мой дракон! — она кричала, и её крики эхом разносились под сводами бани, наверняка пугая до полусмерти мэра и всю его честную компанию.

Я трахал её, забыв обо всём: о войне, о предательстве, о дурацкой магии. Была только её влажная, принимающая меня плоть, её стоны и её тело, отдающееся мне полностью.

Мои движения стали глубже, резче, подчиняясь первобытному ритму. Я чувствовал, как внутри Лиры всё сжимается, её ногти впиваются мне в спину, а её хвост судорожно бьётся по деревянному настилу. Её стоны перешли в сдавленные, хриплые вопли, и она сама начала резко двигать бёдрами навстречу моим толчкам.

— Кончаю! — выдохнул я, и это прозвучало как приказ.

Всё моё тело затряслось в последнем, мощном спазме. Я излился глубоко в неё, чувствуя, как её влагалище судорожно сжимается, выжимая из меня последние капли. Я замер на несколько секунд, ощущая пульсацию внутри неё и её собственные конвульсии.

Затем, с тихим вздохом, я вытащил свой член. Он был покрыт смесью её девственной крови, её соков и моей спермы. Я смыл с него основную грязь в тёплой воде купели, окунув его на мгновение.

Лира лежала, тяжело дыша, её глаза были мутными от наслаждения. Я опустился перед ней на колени и поднёс свой уже полумягкий, но всё ещё влажный член к её губам.

— Очисти своего князя, — тихо сказал я.

Она без колебаний приняла его в рот. Её губы сомкнулись вокруг меня, тёплые и умелые. Она нежно сосала, её язык скользил по чувствительной головке, а её рука обхватила основание, начав медленно дрочить. Я застонал, запрокинув голову. Мои пальцы сами потянулись к её киске, которая была растёрта, влажна и пульсировала. Я начал ласкать её, растирая её сок и мою сперму, которые текли из неё, кружа вокруг её вздувшегося, твёрдого клитора.

Лира застонала уже с моим членом во рту, её бёдра задрожали. Волна оргазма прокатилась по ней, заставив её тело выгнуться. Но она не остановилась. Она продолжала сосать, её глаза смотрели на меня снизу вверх, полные обожания и какой-то тёмной, хищной радости.

Наконец, она медленно вытащила мой член изо рта. Он блестел от её слюны.

— У меня для тебя подарок, мой князь, — прошептала она, и в её голосе звенела сталь. — ВНЕСИТЕ МОЙ ДАР КНЯЗЮ!

Дверь в баню со скрипом открылась. На пороге, бледная как полотно, с каменным лицом, стояла Ирис. А рядом с ней, с связанными руками, с кляпом во рту и безумным страхом в глазах, стояла Элиана.

Я отшатнулся, смотря то на Лиру, то на пленницу.

— Лира? Что это? — я не понимал.

Лира томно потянулась, совершенно не смущённая своим видом и присутствием других.

— Я хочу, чтобы ты лишил её девственности. Прямо сейчас. Как последнюю шлюху, а не как будущую жену. И чтобы ты наказал её анально. Чтобы она запомнила, кто её хозяин, прежде чем ты позволишь ей разделить с нами ложе.

И, как ни в чём не бывало, она снова наклонилась и взяла мой член в рот, с наслаждением продолжая его облизывать и посасывать, словно наблюдая за представлением, которое сама же и организовала.

Пипец, как всегда, превзошёл сам себя. Теперь он пах сексом, кровью и чистейшим, незамутнённым садизмом. И судя по горящему взгляду Лиры, для неё это было высшим проявлением любви.

Ирис, с лицом, выражающим ледяное презрение и смутную тоску, грубо толкнула Элиану, заставив ту на коленях плюхнуться на мокрые доски передо мной. Пленница ахнула от боли и унижения, её плечи тряслись. А затем Ирис опустилась рядом, её губы прижались к уху Лиры, и она прошептала так тихо, что это было едва слышно над шипением пара:

— Можно… и мне ему пососать?

Лира ухмыльнулась, словно получила самый лучший комплимент. Она с мокрым чпоком выпустила мой член из своего рта, блестящий и возбуждённый до предела, и уверенной рукой направила его к губам Ирис.

— Угощайся, моя ядовитая, — прошипела она с одобрением.

Ирис робко, почти несмело, приоткрыла рот. Её язык, острый и быстрый, как змеиный, лизнул головку, пробуя вкус Лиры и моей спермы. Потом её губы сомкнулись вокруг меня. Она сосала медленно, нерешительно, совсем не так мастерски, как Лира, но с какой-то трогательной, почти девичьей старательностью. Её глаза были прикрыты, длинные тёмные ресницы лежали на бледных щеках.

Лира тем временем встала, чмокнула меня в щеку, оставив на коже влажный след, и направилась к Элиане.

— Она полюбит Вас, господин, — ехидно прошипела она, обходя дрожащую пленницу. — Обожание… это ведь лучшая месть, верно?

Она встала сзади Элианы, её руки скользнули по плечам девушки, а потом вниз, к груди. Лира сжала её маленькие, упругие груди через мокрую ткань рубахи.

— Ой, а на ней одни лишь тряпки, — с притворным удивлением сказала Лира, и её пальцы резко дёрнули, порвав тонкую ткань. Обнажённая грудь Элианы задрожала на холодном воздухе. Рука Лиры скользнула ниже, по животу, и резко впилась пальцами в её лобок. — Даже трусиков нет. Какая неприличная девочка. Смотри, — она грубо оттянула голову Элианы за волосы, заставляя её смотреть на меня, на мой член во рту у Ирис, — смотри на член своего императора. Своего бога. Сейчас он тебя обратит в свою веру. Самой болезненной и унизительной проповедью.

Элиана что-то промычала сквозь кляп и закачала головой в отчаянном отрицании, по её щекам потекли слёзы.

А я, тем временем, уже не мог терпеть пассивность. Я взял инициативу в свои руки, буквально. Я начал самостоятельно трахать ротик Ирис, двигая бёдрами в ритме, который мне нравился. Ирис впилась пальцами в мои бёдра, её ногти оставляли красные полосы, но она не сопротивлялась, а лишь глубже принимала меня, её горло сжалось вокруг меня спазмом. Я задрал её чёрную юбку и ахнул. Под ней были новые, кружевные трусики алого цвета, и на них были вышиты маленькие, яростные драконы. Моя рука сжала её упругую попку, а затем пальцы проскользнули под резинку трусиков. Я нащупал её тугой, крошечный анус и начал водить вокруг него круги, а затем скользнул ниже, к её влажной, горячей киске, которая уже была мокрая от возбуждения. Я растирал её сок, вводя палец внутрь, чувствуя, как её тело трепещет.

Двигаться уже было тяжело, но Ирис, поняв моё состояние, взяла всё в свои руки. Она сама начала надрачивать мой член своей изящной рукой, а её язык лихорадочно затанцевал вокруг головки, сосредоточившись на самой чувствительной уздечке. Её глаза теперь смотрели на меня снизу вверх, полные странной смеси ненависти, покорности и животной страсти.

Это стало последней каплей. Я почувствовал знакомое нарастание, моё тело напряглось.

— Ирис… — простонал я.

Она поняла. Её губы сомкнулись у самого основания, и она приняла всю мою сперму, не проронив ни звука, лишь её горло судорожно сглотнуло несколько раз. Я кончил долго и обильно, её рот наполнился моим семенем. Она не отпрянула, а осталась на коленях, с закрытыми глазами, с белыми каплями на губах, медленно глотая, демонстрируя своё полное подчинение.

Пипец достиг своей кульминации. В бане пахло сексом, кровью, влажным деревом и властью. А Лира, всё ещё лаская грудь Элианы, смотрела на это с видом довольной кошки, которая только что устроила самую извращённую вечеринку в мире.

Ирис с тихим, влажным звуком отпустила мой член, отстраняясь. Её губы блестели, а взгляд был пустым и отрешённым, будто она сама не до конца понимала, что только что произошло. Я медленно, чувствуя приятную тяжесть в мышцах и лёгкое головокружение от пережитого, поднялся и опустился на колени рядом с Элианой и Лирой.

Пар клубился вокруг нас, скрывая часть происходящего, но делая оставшееся видимым ещё более сюрреалистичным. Я посмотрел прямо в глаза Элиане — в её широкие, полные слёз и животного страха глаза. А затем мой взгляд медленно, оценивающе опустился на её обнажённую грудь.

— И это наследница Штормгарда? — я фыркнул, и в моём голосе звучала язвительная насмешка. — Девка в моём гареме. Не более.

Лира, ухмыляясь, убрала свои руки, уступая место мне. Мои пальцы грубо сжали её красивую, упругую грудь. Кожа была холодной от страха. Элиана завыла, глухой, сдавленный звук, и попыталась вырваться, но веревки и хватка Лиры держали её.

— Что случилось, а? — я продолжил, теребля её сосок, заставляя его твердеть от боли и, возможно, чего-то ещё. — Ты же была мне так «верна». Неужели всё это — все эти унижения, все эти мольбы — была игрой? Не уверен. Мне кажется, тебе кое-что нравилось. Глубоко внутри.

Я потянулся и выдернул кляп из её рта. Она судорожно глотнула воздух, её грудь вздымалась.

— Я не хотела! Мне пришлось! — выдохнула она, её голос был хриплым от слёз и напряжения. Я старался слушать, но мои пальцы продолжали своё дело, исследуя, сжимая, причиняя боль и странное, извращенное удовольствие.

— Да-да, конечно, — я пренебрежительно махнул головой. — Всегда «пришлось». А что ты скажешь в оправдание на смерть моих людей? На сожжённые деревни? Возьмёшь на себя ответственность? Или это тоже кто-то заставил?

Элиана замолчала. Её взгляд дрогнул, и она отвернула голову, уткнувшись лицом в собственное плечо. Гордыня и вина боролись в ней.

— Если хотите меня трахать, то трахайте, — прошипела она сквозь зубы, её голос дрожал от бессильной ярости. — Я не пискну! Ни за что! Не дождётесь!

Я рассмеялся, коротко и жёстко.

— Ну-ну, храбрая. Но сначала тебя надо лишить того, что ты так яростно охраняешь. Твоей драгоценной невинности.

Она резко повернула голову, её глаза снова полыхали ужасом.

— Нет. Нет. Нет. Я же аристократка! Только после свадьбы! Ты не посмеешь! Это… это против всех законов!

— Почему же? — я наклонился к её уху. — Ты же сама только что сказала — «трахайте». Или ты думала, что я обойдусь одной лишь твоей попкой? Как последней шлюхой? О нет, милая. Для попки ты слишком высокородна. А для обычного траха — слишком предательница.

— Господин, — неожиданно тихо вмешалась Ирис, всё ещё стоя на коленях. Её голос был приглушённым. — Может… не надо? Или… организуем быстренько какую-нибудь церемонию. Прошу.

Я посмотрел на неё, потом на Элиану, которая замерла в немой надежде.

— Сама виновата, — холодно отрезал я, возвращаясь к Элиане. Моя рука снова легла на её грудь, а другая потянулась вниз, к её бёдрам. — Нечего кусать кормящую тебя руку, принцесса. Урок будет болезненным. Но запомнится надолго. Ладно, давай договоримся, — мои пальцы, мокрые от пара и её собственного страха, плавно скользнули вниз по её животу и утонули между ее ног. Она вздрогнула, но не отпрянула. Мои пальцы начали ласкать её киску, нащупывая тугой, неподатливый бугорок клитора и влажную щель, всё ещё хранившую её девственность. — Всем скажем, что ты стала моей второй женой. Завтра быстренько сыграем самую скромную церемонию. Но между нами четырьмя… — я кивнул на Лиру и Ирис, — … будет твой маленький секретик. Тайна о том, как именно прошла твоя первая брачная ночь.

Я усилил давление пальцев, заставив её снова вздохнуть.

— Или так. Или Лира предлагала нечто куда более… суровое. Что выберешь, принцесса?

Элиана закрыла глаза, её лицо исказила гримаса крайней борьбы. Унижение или нечто худшее? Гордость или выживание

— Развяжите мне руки, — тихо, почти неслышно пробормотала она.

Я кивнул Ирис. Та молча, с каменным лицом, подошла и ловко развязала узлы на запястьях Элианы. Я ожидал, что она попытается ударить меня, сбежать, закричать.

Но она поступила иначе.

Освободив руки, она опустила голову… и взяла в рот мой член. Её движения были неумелыми, даже немного грубыми, но полными отчаянной решимости. Она помогала себе руками, стараясь угодить, её губы сжимались вокруг меня, а язык скользил по напряжённому стволу. Она делала это так, словно хотела доказать что-то. Себе. Мне. Всем.

— Уфф… — выдохнул я от неожиданности и удовольствия. — Дерзко. Очень дерзко. Лира, Ирис, подготовьте для нас место.

Лира, с сияющей от восторга ухмылкой, и Ирис, с всё тем же нечитаемым лицом, быстро постелили на деревянном полу несколько простыней и грубых одеял, соорудив подобие ложа. Но Элиана не отпускала меня. Она опустилась на колени передо мной, и её длинные светлые волосы скрывали всё происходящее, оставляя для наблюдателей лишь её согнутую спину и моё выражение наслаждения на лице.

Пока она сосала, я запустил руки в остатки её одежды и с силой разорвал их до конца, обнажая её стройное, бледное тело, покрытое мурашками.

— Ох, — прошептал я, проводя рукой по её спине. — Я тоже по тебе соскучился, Элиана. Гораздо больше, чем думал.

Она вдруг оторвалась от моего члена, подняла на меня взгляд. В её глазах не было ни страха, ни покорности — только ледяная, обжигающая ненависть и странная решимость.

— Однажды я рожу тебе наследника, — сурово, отчеканивая каждое слово, сказала она. — И он пойдёт на тебя войной. Он свергнет тебя.

Я рассмеялся, но в смехе не было веселья.

— Милая, к тому времени, как ты мне родишь, ты уже будешь смотреть на меня как на бога. Ты будешь молиться на меня и просить ещё одной ночи.

Я подхватил её на руки — она была удивительно лёгкой — и отнёс на импровизированное ложе. Она не сопротивлялась. Она просто легла на спину, раздвинула ноги и отвернула голову, уставившись в стену, словно принимая неизбежную казнь. В её позе была надломленная гордость и тень того самого достоинства, что когда-то делало её правительницей Штормгарда.

Я посмотрел на её киску, влажную от моих ласк и её собственного унижения. Я сжалился. Неожиданно даже для себя. Я не стал грубо рвать её. Вместо этого я опустился между её ног, аккуратно раздвинул её пальцами и медленно, очень медленно, начал входить.

Она вскрикнула — коротко, сдавленно — и вцепилась пальцами в одеяло под ней. Её тело напряглось, пытаясь сопротивляться вторжению. Я замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её девственная плева разорвалась, и тёплая кровь смазала мой член. Затем я двинулся снова — глубже, но всё так же аккуратно, пока полностью не вошёл в её тугую, обжигающе горячую плоть.

Она лежала неподвижно, лишь её грудь тяжело вздымалась, а по щекам текли беззвучные слёзы. Я начал двигаться, задавая медленный, почти нежный ритм. Это было не наказание. Это было завоевание. И приговор.

Я продолжал двигаться внутри Элианы, её тело постепенно сдавалось, становясь более податливым, хоть и не добровольно. Наклонившись так, что мои губы почти касались её уха, я прошипел:

— Так почему? Почему ты подняла восстание против меня? Или это Вильгельм всё подстроил?

Она застонала, её ноги непроизвольно обвились вокруг моих бёдер.

— Ты… ты мне изменил, — выдохнула она, и в её голосе прорвалась настоящая, детская обида.

Я на мгновение замер, ошеломлённый.

— Чего? — я не поверил своим ушам. — Постой. Что? Ты из-за этого всю войну затеяла? Из-за ревности?

— Ах, да… давай уже… — она застонала снова, её бёдра сами пошли навстречу моим толчкам. — Не останавливайся…

— Нет, ответь! — я придержал её за бедра, не давая ей двигаться.

— Мне не нравится, что ты трахаешь этих! — прошипела она, её глаза, полные слёз и ярости, метнулись в сторону Лиры и Ирис. — Эту… кошку! И эту… свою ядовитую служанку! Ты должен был быть только моим! После того, как ты взял меня! После того, как унизил! Я была твоей!

Мой мозг с трудом обрабатывал эту информацию. Весь этот ужас, смерть, предательство — и всё из-за женской ревности?

— И поэтому ты хотела, чтобы меня отстрампонил этот железный урод⁈ — я в ярости вогнал в неё свой член до самых яиц, заставив её вскрикнуть от боли и неожиданного удовольствия.

— Ну… уф… так получилось… — она задыхалась, её ногти впились мне в предплечья. — Но ты… ты был бы только моим… моей игрушкой… в клетке… чтобы только я могла тебя трогать…

— Ах ты, маленькая извращенка! — проревел я, и вся моя злость, весь испуг и ярость последних дней выплеснулись наружу.

Я начал трахать её грубо, жестоко, по-настоящему наказывая. Каждый толчок был ответом за сожжённые деревни, за смерть моих людей, за тот ужас, который я испытал перед «Стрампоном 3000». Я держал её за плечи, прижимая к полу, не давая вырваться.

— Вот тебе за предательство! — я входил в неё с силой.

— Вот за мой лагерь! — ещё один жёсткий толчок.

— А это за то, что чуть не сделала из меня 3001-го! — я почти рычал, двигаясь в ней в яростном, неистовом ритме.

Элиана уже не стонала — она кричала. Но в её криках теперь было не только отчаяние, но и какая-то дикая, извращённая страсть. Её ноги сжимали меня всё плотнее, её тело отвечало на мою ярость ответными судорогами. Она приняла своё наказание, и, казалось, даже начала получать от него извращенное удовольствие. Лира и Ирис молча наблюдали за этой сценой возмездия, и на губах Лиры играла довольная, одобрительная улыбка.

Её тело внезапно напряглось подо мной, изгибаясь в дугу. Стоны перешли в высокие, прерывистые вопли, её внутренности судорожно сжали мой член, выжимая из себя волну удовольствия. Она кончала, её ноги дёргались, а пальцы впились в простыни.

— Кончай… — выдохнула она, её голос был сиплым, почти молящим. — Пожалуйста…

Я замедлил движения, чувствуя, как её влагалище пульсирует вокруг меня, и злорадная ухмылка тронула мои губы.

— Не-а, — коротко бросил я и резко вытащил из неё свой член, мокрый от её соков.

Она ахнула от неожиданности и пустоты, но у неё не было времени на передышку. Я грубо перевернул её на живот, заставляя встать на колени. Её спина выгнулась, а идеальная, бледная попка оказалась приподнятой передо мной. Я провёл рукой между её ягодиц, нащупал её тугой, нетронутый анус, смазанный её собственными выделениями, и без всякой подготовки, одним жёстким движением, вошёл в него.

Элиана завизжала — пронзительно, по-звериному. Её тело затряслось от шока и боли, она попыталась вырваться, но я прижал её к полу одной рукой между лопаток, полностью обездвижив. Её попка сжалась вокруг моего члена с невероятной силой, но я не остановился. Я начал долбить её, жёстко и безжалостно, каждый толчок отдавался глухим шлепком по её плоти.

— Вот тебе за восстание! — рычал я, вгоняя в неё свой гнев.

— Вот за каждую смерть! — ещё один резкий толчок.

— А это за твою ревность, стерва!

Но постепенно её визги стали тише, переходя в хриплые, прерывистые стоны. Сопротивление уходило, сменяясь странной, вымученной покорностью. Её тело обмякло, принимая мои удары, её руки беспомощно скользили по простыням. Она перестала бороться и просто лежала, подчинившись моей воле, её рыдания смешались с хриплым дыханием. Я трахал её анально, уже не столько из мести, сколько утверждая свою власть, стирая последние следы её гордыни. Она была сломлена, унижена и полностью принадлежала мне. И в этом была какая-то извращённая, тёмная гармония.

Всё это время она сводила меня с ума. Своим высокомерием, своей предательской храбростью, самой своей ненавистью. В последние дни я ловил себя на том, что думаю о ней. Не как о враге, а как о женщине. О том, как хочу её — не просто наказать, а выебать до полного забытья, стереть в порошок её волю и заставить признать себя своим.

Вот он, этот момент. Я чувствовал, как нарастает знакомое напряжение внизу живота. Мои движения стали резче, хаотичнее. Я уже не просто трахал её — я изливал в неё всю свою накопившуюся ярость, обиду и, чёрт побери, желание.

— Получай, предательница! — я взвыл, вгоняя в неё свой член в последний, сокрушительный раз и замирая в самой глубине.

Волна удовольствия накрыла меня с головой. Я кончил глубоко в её попку, чувствуя, как моё семя заполняет её, ставя последнюю, животную точку в этом акте доминирования. Моё тело обмякло, и я тяжело рухнул на неё, чувствуя, как её спина вздымается подо мной в такт тяжёлому дыханию.

Через мгновение я перекатился на бок, увлекая её за собой, и прижал к себе. Моя рука автоматически потянулась к её груди, сжимая её, чувствуя под пальцами учащённое биение её сердца. Элиана не сопротивлялась. Она покорно прижалась к моей груди, а её губы, влажные и горячие, прильнули к моей шее. Не кусая — а облизывая, лаская.

— П-п-про… прости, — выдохнула она, её голос был сломанным и прерывистым от пережитого.

Я грубо провёл рукой по её волосам, не утешая, а скорее, утверждая своё право на неё.

— Не так быстро, стерва. Ты будешь отплачивать за своё предательство долго. Очень долго. Каждой ночью. Каждым вздохом.

Я выдохнул, глядя в потолок бани, где клубился пар. Чувство странного, могущественного удовлетворения медленно разливалось по телу.

— Ну, отлично, — пробормотал я сам себе. — Нечего моим сучкам против меня идти. Усвоят наконец.

И тут в моей голове, словно отголосок другого, более изощрённого кошмара, всплыл образ. Черные волосы, фиалковые глаза, обещание неземного наслаждения. Роксана.

Даа… — мелькнула мысль, быстрая и наглая. — Вот ещё её бы. Но это… это когда я захвачу всю страну. Как приз. Как высшую награду.

Улыбка тронула мои губы — хищная, полная новых, опасных амбиций. Война только начиналась. Но и награды, как выяснилось, могли быть самого разного калибра.

Райский сад. Вернее, то, что от него осталось после последнего приступа ярости богини. Воздух звенел, как натянутая струна, а от перламутровых светил на небе откалывались осколки и таяли в воздухе, словно снежинки.

Роксана носилась по опустошённому лугу, вырывая с корнем последние уцелевшие цветы и швыряя их в искривлённое пространство. Её идеальная причёска была растрёпана, фиалковые глаза метали молнии чистейшей, неконтролируемой ярости.

— О ЧЁм ЭТОТ ПЁС ДУМАЕТ⁈ — её рёв сотрясал основы реальности. — МЕНЯ ТРАХНУТЬ⁈ МЕНЯ⁈ БОГИНЮ! ВЕРХОВНУЮ ПРЯДИЛЬЩИЦУ СУДЕБ! ЭТУ… ЭТУ ГРЯЗНУЮ ОБЕЗЬЯНУ С ЕГО СМЕШНЫМ ОГНЕСТРЕЛЬНЫМ ПРИСПОСОБЛЕНИЕМ!

Она схватила свой хрустальный кубок и швырнула его в пруд, где тот тут же превратил воду в пар с громким шипением.

— Может, лучше меня? — тихо, почти мечтательно прошептала нимфа, закусив свою полную губу и не сводя восхищённого взгляда с дымящейся чаши, где был запечатлён Артур во всей своей «имбовой» славе. Её пальцы невольно поигрывали прядью волос цвета морской волны.

Роксана услышала. Она замерла и медленно, очень медленно повернулась к нимфе. Её лицо исказила маска такого бешенства, что даже воздух вокруг затрепетал.

— ВОТ ЖЕ МРАААЗЬ! — проревела она, и от её крика с ближайшего мраморного изваяния осыпалась крошка. — ТЕБЕ ПИЗДЕЦ! Я ВЫЗОВУ… ВЫЗОВУ ХУДШИХ СОЗДАНИЙ ИЗ ПУСТОТЫ! Я ОБРУШУ НА ТЕБЯ ВСЕ ИМПЕРИИ ОДНОВРЕМЕННО! Я ВЫСУШУ ВСЮ ЕГО ДРАКОНЬЮ КРОВЬ ПО КАПЛЕ! ТЫ… ТЫ БУДЕШЬ МОЛИТЬСЯ, ЧТОБЫ ТВОИМ КОШМАРАМИ СНОВА СТАЛИ СТРАМПОНЫ! ИБО ТО, ЧТО Я ПРИГОТОВЛЮ ДЛЯ ТЕБЯ, БУДЕТ НАСТОЯЩИМ АДОМ! АДОМ, КОТОРЫЙ ТЫ ДАЖЕ ВООБРАЗИТЬ НЕ СМОЖЕШЬ!

Нимфа усмехнулась. Она лишь томно потянулась, обнажая идеальную грудь, и провела языком по губам, её взгляд всё ещё был прикован к чаше, а точнее — к определённой части анатомии Артура.

— Конечно, моя богиня, — сказала она с наигранной покорностью, но в её зелёных глазах плескалось неповиновение и… любопытство. — Накажите его. Сильно. Очень сильно. Пусть он… почувствует всю тяжесть Вашего гнева.

Но Роксана уже не слушала. Она уже парила в воздухе, её чёрные волосы развевались вокруг головы как щупальца, а руки чертили в воздухе сложные, пылающие руны, призывая силы, которым не должно было быть места ни в одном мире.

Пипец для Артура, похоже, только начинался. И на этот раз он прибывал с космическим ускорением и намерением стереть его в атомную пыль. А нимфа лишь смотрела на это и тихо мурлыкала себе под нос, мечтая о «гневе» совершенно иного свойства.

Лучи утреннего солнца, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, вытягивали меня из объятий тяжёлого, похмельного сна. Первое, что я ощутил — это тяжесть. Приятная, тёплая, разномастная тяжесть.

Слева, прижавшись ко мне всем телом и закинув розовохвостую ногу мне на живот, храпела сама королева кошколюдов Лира. Справа, свернувшись калачиком и спрятав лицо в моём плече, спала Ирис — её бледная кожа казалась почти фарфоровой в утреннем свете.

А вот Элиана… Элиана устроилась отдельно от всех. Её голова лежала прямо рядом с моим пахом, а всё тело было неестественно скрючено на полу, словно она свалилась туда во сне. Все тело онемело, словно на мне всю ночь лежали три мои красотки.

Я медленно пришёл в себя, обрывки вчерашнего вечера всплывали в памяти как пьяные картинки: пар, крики, кровь, её покорное тело… Я невольно ухмыльнулся. Да, вечеринка удалась.

В этот момент Элиана пошевелилась. Она с тихим стоном подняла голову, её глаза были заспанными и несфокусированными. Она поползла ко мне, как маленький котёнок, и забралась сверху, уткнувшись лицом в мою грудь.

— Проснулась? — хрипло спросил я, проводя рукой по её спутанным светлым волосам.

— Угу, — буркнула она в мою кожу, её голос был сиплым и сонным.

Моя рука сама собой сползла вниз, ладонь легла на её округлую, всё ещё оголённую попку. Она вздрогнула всем телом.

— Болит, — пожаловалась она, и в её голосе была не злоба, а почти что детская обида.

— Заслуженно? — спросил я, слегка шлёпая её по мягкому месту.

Она помолчала пару секунд, затем неохотно прошептала:

— Угу.

В этот момент в дверь постучали. Три громких, нетерпеливых удара. Прежде чем я успел хоть что-то сказать, дверь распахнулась.

На пороге, затмевая собой весь дверной проём, стоял Годфрик. Его добродушное лицо сияло, а в руках он сжимал два огромных куска хлеба с салом.

— Мой князь, доброе утро! — прогремел он, совершенно не смущаясь открывающейся перед ним картиной. Его взгляд скользнул по обнажённым женщинам, и он лишь одобрительно хмыкнул. — Поруха! Пора выдвигаться дальше! Пока Вы тут… отдыхаете, мир не застыл на месте! Враги не дремлют! А у нас план!

Лира заворчала во сне и накрыла голову подушкой. Ирис съёжилась ещё сильнее. А Элиана просто застонала и зарылась лицом ко мне в грудь ещё глубже, как будто пытаясь спрятаться от этого утра и от необходимости что-либо делать.

Пипец, похоже, не собирался давать мне выходной. Даже после такой ночи.

Солнце уже стояло высоко, когда наша небольшая колонна наконец-то тронулась в путь. Два часа ушло на то, чтобы собрать всех, кто мог хоть как-то держаться в седле, и уговорить моих «девушек» покинуть тельный уют. Мэр города, всё ещё бледный и нервный, предоставил нам карету. Не роскошную, а простую, деревянную, с потёртой обивкой и скрипучими колёсами, но для моих обессилевших спутниц она была даром небес. Даже неугомонная Лира, обычно полная энергии, с трудом волочила ноги и с облегчением плюхнулась на сиденье.

Я, Элиана, Лира и Ирис разместились внутри. Карета была тесновата для четвёрки, наши колени соприкасались. Я устроился у окна, глядя на проплывающие за стеклом унылые северные пейзажи, но мои мысли были далеко.

В голове прокручивались карты и донесения. Основная армия противника, та самая, что разгромила Северную Долину, начала отход обратно в земли Эрнгарда, прикрывая обозы с награбленным. Их нужно было настигнуть и ударить, пока они не ушли за укреплённые границы. Но ещё хуже были вести с самого севера: три свежие, хорошо укомплектованные армии Эрнгарда заняли там оборону на выгодных высотах. Выбить их оттуда будет кровавой баней. Я мысленно готовился к предстоящей схватке с отступающими силами, подсчитывая силы и представляя возможные засады.

Мои размышления прервал тихий, но оживлённый спор, зародившийся напротив.

— … но чёрное кружево — это классика, — с некоторым пренебрежением в голосе говорила Ирис, поправляя складки своего тёмного платья. — Оно подчёркивает бледность кожи и намекает на некую… испорченность. Мужчины это ценят.

— Пф-ф! — фыркнула Лира, лениво поигрывая своим розовым хвостом. — Чёрное — это скучно и похоже на траур. Яркое! Алый шёлк, изумрудная парча! Чтобы сразу было видно — вот она, добыча, пышная и соблазнительная! Чтобы глаз не мог оторвать!

— Яркое выглядит дешёво, — парировала Ирис, но в её глазах мелькнул интерес. — Как у уличной девки. А вот качественное кружево, возможно, с серебряной нитью…

— О! Серебряная нить! Это идея! — Лира оживилась, её ушки вздрогнули. — Или золотая! На тёмно-синем фоне! Мы могли бы… мм… трактовать моду! Диктовать, что носить благородным дамам Драконхейма, чтобы их мужья были счастливы и не бегали на сторону! Мы же первые леди! Нам решать!

— Это могло бы стать прибыльным предприятием, — задумчиво сказала Ирис, и в её голосе послышались знакомые нотки расчётливого ума. — Контролировать поставки шёлка, кружева… Определять, какие тона в приоритете в этом сезоне…

— Точно! — Лира уже почти забыла про усталость. — Например, этой весной — все носят цвет расплавленного золота и розу рассвета! А осенью — тёмный гранат и меха!

— Меха на нижнем белье? — приподняла бровь Ирис.

— Почему бы и нет? — возразила Лира. — По краю. Для тепла и… ну, знаешь, для щекотки.

Я слушал этот абсурдный диалог с лёгкой ухмылкой. Они планировали реформу нижнего белья в разгар войны, после ночи, полной насилия и примирения.

Элиана молчала. Она сидела, прижавшись к своему окну, и смотрела на проплывающие мимо сосны. Её лицо было спокойным, отстранённым. Но под складками её простого платья её босая нога — а её сапоги куда-то запропастились — медленно, почти неощутимо, поглаживала мою голень. Её пальцы слегка задевали кожу, движение было ленивым, случайным, но настойчивым. Она не смотрела на меня, делая вид, что полностью поглощена пейзажем, но её нога говорила обо всём — о сложном перемирии, о боли, о подчинении и о странной, только что зародившейся связи.

Я не отодвинул ногу. Просто продолжил смотреть в окно, на приближающиеся холмы, за которыми, я знал, ждала война. А в тесной, скрипящей карете пахло кожей, женскими ароматами и абсурдными планами о кружевных революциях.

Спустя несколько часов тряски по ухабистым дорогам мы прибыли на место — узкую долину между двумя грядами холмов, идеальную для засады. Пока рыцари с проклятиями разбирали повозки и начинали копать укрепления, кошколюды показали себя во всей красе.

Я наблюдал за ними с неподдельным восторгом. Их сила была поразительна — они ворочали брёвна для частокола, как прутики, их скорость и ловкость позволяли им возводить насыпи и ставить палатки в три раза быстрее людей. Они бесшумно перемещались по лагерю, как тени, готовые в любой момент превратиться в смертоносный ураган когтей и клыков. Они были бесценны.

— Только вот… — я сморщился, почувствовав знакомый едкий запах, ударивший в нос. — Моча кошачья кругом. Такая вонища! Целый лагерь, а пахнет, как один большой лоток.

Ирис с Лирой, кажется, вообще не обратили на это внимания. Они с таким азартом продолжили обсуждать свою «кружевную империю», что удалились в мою походную палатку, и оттуда доносились оживлённые споры о фасонах и тканях.

А вот Элиана… Она сидела в стороне на складной лавочке, подаренной мэром, поджав под себя босые ноги, и смотрела на вечереющее небо. Её поза была такой одинокой и отстранённой, что у меня сжалось сердце.

— Ты в порядке? — подошёл я и сел рядом.

— Угу, — односложно бросила она, не отводя взгляда от облаков.

Помолчали. Я видел, как сжаты её кулаки.

— Элиана? — снова спросил я, на этот раз тише.

Она глубоко вздохнула, и её плечи дрогнули.

— Я думала… это мой шанс, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Убить королеву Аскарона. Освободить мой народ от её влияния. Стать героем. А теперь… теперь я просто дырка. Очередная шлюха с горных источников для тебя. И я даже не знаю, как на меня теперь смотрят твои люди. И… ты.

Она сглотнула, и по её щеке скатилась первая солидная слеза.

— Я всё провалила.

Я молча обнял её за плечи. Она не отстранилась.

— Все ошибаются, — сказал я, глядя в ту же сторону, что и она. — Все, кто хоть что-то решает. Если бы ты победила, ты бы сейчас считала себя правой, а меня — мёртвым ублюдком, который получил по заслугам. И всё было бы для тебя «хорошо». Но ты проиграла. И теперь чувствуешь вину. Прими своё поражение. Как факт. Как прошлое, которое не изменить.

Она тихо плакала, прижимаясь ко мне.

— Как прежде уже не будет, — продолжал я. — Но, если честно, оно и не было особо хорошим. Мы с тобой изначально не заладились. Но если ты возьмёшь новую цель в свои руки… если твоей целью станет не месть, а что-то большее… твоя звезда, твой смысл… тогда ты сможешь отвлечься от того, что было. И потратить жизнь не впустую.

— Какую цель? — прошептала она, вытирая лицо.

— Стать хорошей женой. Не для галочки. А по-настоящему. И помочь моей… нашей… маленькой империи встать с колен. Да, сейчас это ещё не империя. Скорее, дымящиеся развалины и вонючий лагерь. Но однажды… так и будет. И ты сможешь сказать, что это и твоя заслуга тоже.

Элиана посмотрела на меня своими красивыми, заплаканными глазами. А потом они вдруг расширились от внезапной, шокирующей мысли.

— Мы же… мы же не поженились утром! — выдохнула она.

В голове пронеслась вся наша спешка, скандал в бане, отъезд…

— Вот бляяяя… — протянул я, ощущая, как по моей спине ползёт холодная мурашка осознания. — Точно. Церемонии не было. Значит, всё, что было… — я посмотрел на неё, — … технически, до сих пор является изнасилованием пленной аристократки. Охренеть поворот.

— Ах, тыыы, мрааазь… — прошипела Элиана, отстраняясь.

— Но никто же не в курсе? — понизив голос до шепота, попытался я успокоить и себя, и её. — Ну, кроме нас, Лиры, Ирис, Годфрика, палачей, которые тебя связывали, наверное всего лагеря, который слышал твои… э… возгласы… Ладно, все в курсе. Но разве было не круто?

Элиана внезапно ожила, как ужаленная. Она начала бить меня по плечу ладонью, не сильно, но с остервенением.

— Круто⁈ — её шёпот стал шипящим и ядовитым. — Моя попа болит, как будто по ней проехался тот самый «Стрампон»! Я несколько часов тряслась в этой дурацкой карете! Меня спасает только эта… эта мягкая подстилка, что Ирис подложила мне под платье! Круто⁈

— Милочка! — я попытался поймать её руки. — Благодари меня ещё, что не…

Она вырвалась и гневно посмотрела на меня, в её глазах плескалась настоящая буря.

— Отдашь меня своим рыцарям и кошколюдам? Как обещал вчера? Чтобы они… закончили дело?

— Обойдутся! — отрезал я. — Но и ты понимай своё положение! Я тут сейчас на кой черт распинался о высокой цели и покорной жене, если ты…

— Где кольцо⁈ — внезапно выпалила она, и в её взгляде читалась такая ярость, что она готова была придушить меня голыми руками прямо здесь. — Где обет? Где хоть какая-нибудь бумажка? Я что, по твоему мнению, так и осталась твоей военной добычей⁈

— А вот Ирис… — начал я глупо, пытаясь перевести стрелки.

— Плевать мне на эту щель! — взревела она, теряя последние остатки самообладания. — Ты что, бабой другой прикрываешься⁈ Кобель проклятый! Опозорил меня, лишил всего, а теперь даже кольца медного не нашёл!

— Лучше успокойся, — вздохнул я, чувствуя, как ситуация стремительно улетает в тартарары. — А то запру тебя в… эм… — я оглядел округу в поисках подходящего места для изоляции разъярённой невесты. — В карете. До конца похода.

— Нет уж! — она упёрла руки в боки, и в этой позе она выглядела одновременно жалко и величественно. — Взял на себя ответственность за меня, так таскай теперь повсюду! Как свою собственность! Как свою проблему!

— Без перебора, — предупредил я, но она уже не слушала.

— Ой-ой, а что такое? — она язвительно скривила губы. — Как иметь меня во все щели — твоё личное пространство тебя не волновало! А как послушать мои справедливые претензии — сразу «без перебора»? Ты…

— Роксана, ну что за капризные девочки у меня. А?..

Тёмная, сырая пещера. Воздух был густым и спёртым, пахнущим плесенью, влажным камнем и чем-то ещё — древним, злым и тленным. Скользкие стены покрывал мерзостный мох, а под ногами хлюпала неопознанная жижа. Роксана шла впереди, её белое одеяние чудесным образом оставалось незапятнанным грязью, отчего она выглядела ещё более сюрреалистично в этом мрачном подземелье. За ней, морщась от отвращения, пробиралась нимфа.

— Он поплатится за свою наглость, — голос Роксаны звенел, как заточенный клинок, отражаясь от стен пещеры. — Он смеет думать о мне? Смеет побеждать, когда должен был лежать мёртвым? Он нарушил все планы! Все!

— Конечно, моя богиня, — нимфа покорно кивнула, стараясь не наступить во что-то липкое. — Он должен быть наказан.

— Наказан? — Роксана обернулась, и её фиалковые глаза вспыхнули в полумраке. — Он будет стёрт! Разорван! Уничтожен! И всё его жалкое королевство пойдёт за ним вслед!

— А… кого мы собираемся выпустить, чтобы он убил Артура? — осторожно поинтересовалась нимфа.

Роксана злобно хихикнула, приложив палец к губам.

— Сюрприз, моя милая! Очень… вкусный сюрприз.

Они спустились в самый низ пещеры, где воздух стал ещё тяжелее, а тьма — почти осязаемой. В центре небольшого грота, освещённого лишь тусклым свечением грибов, виднелась фигура. Цепи из чёрного металла, впивающиеся в плоть, приковывали её к стене.

Это была девушка. Не просто девушка — существо неземной, пугающей красоты. Её черты были настолько совершенны, что казались высеченными из самого света, её кожа — фарфоровой, а черты лица — утончёнными и благородными. Она словно была ангелом, сошедшим с небес, — не хватало лишь крыльев. Но её красота была осквернена. Её тело было покрыто грязью, сажей и запёкшейся кровью, волосы спутаны. Даже в таком виде, полуобнажённая и измученная, она источала опасную, животную сексуальность, от которой захватывало дух.

— А вот и она! — с пафосом циркового шоумена провозгласила Роксана. — Та-дам!

Нимфа ахнула, прикрыв рот рукой.

— Падший ангел? Что… что стала суккубом?

— Дааа! — воскликнула Роксана с неподдельным восторгом. — Великая страпонесса и жадная до хуев Вротмнехеровна! Самая ненасытная тварь во всех измерениях!

Роксана щёлкнула пальцами. Магические замки на цепях с лязгом расстегнулись. Суккуб без сил рухнула на каменный пол, слабо простучав.

— А она сможет? — с сомнением спросила нимфа. — Она же едва жива…

— Это временно! — бодро заявила Роксана и снова щёлкнула пальцами.

Воздух рядом затрепетал, и с глухим «буфф!» появился волшебник из башни Драконхейма. Он выглядел ещё более потрёпанным и обгоревшим, чем в последний раз. Увидев Роксану, он радостно всплеснул руками.

— Ооо, Роксана! Утеши старика, покажи свои божественные булочки! Что ж ты с нами творишь, Роксан⁈ Зачем в такую дыру позвала?

— Хи, старик? — усмехнулась нимфа, смотря на него с презрением.

— Это не простой старик! — фыркнула Роксана, ловко уворачиваясь от его попыток обнять её. — Это великий МагТрахер! Мастер запретных энергий и повелитель низших импульсов!

— Ооо, великий МагТрахер, — удивилась нимфа, делая реверанс. — Я думала, он умер.

— Хрен ты его убьёшь! — отбивалась Роксана от навязчивого мага. — Он вездесущ, как дурной запах!

И в этот момент произошло то, ради чего всё и затевалось. Лежавший без сил суккуб приоткрыла глаза. И не просто глаза — они вспыхнули адским алым огнём. Словно ощутили источник необузданной, хоть и убогой, мужской энергии, она двинулась с поразительной скоростью. Она набросилась на МагТрахера.

Раздался его испуганный визг, который тут же сменился… стоном дикого наслаждения. Послышались звуки разрывающейся одежды, чавканья и жадные, хриплые вздохи.

— Да-да! — восхищённо наблюдала за этим Роксана, её глаза горели. — Выеби его! Выеби всех! Всю армию Артура Драконхейма! Выеби его самого! Высоси всю его имбовую силу и повергни в хаос весь этот жалкий мир! ВО ИМЯ МОИХ БУЛОЧЕК!

Суккуб, уже набравшись сил от «подношения» мага, подняла голову. Её алые глаза встретились с взглядом Роксаны, и она кивнула, облизывая белые губы. Охота начиналась. Да прольется семя… чего?

Воздух в лагере, еще недавно ленивый и пропитанный запахом гари, дымом от костров и сладковатым ароматом кошачьей шерсти, вдруг резко переломился. Он натянулся, как тетива, зазвенел от сдержанных криков, лязга металла и быстрых шагов. Мирная послепобедная истерия сменилась холодной, знакомой лихорадкой подготовки к убийству.

В наш походный шатер, пахнущий кожей, потом и Лирой, ворвался запыхавшийся разведчик-кошколюд, его уши прижаты к голове, а хвост нервно подергивается.

— Мурлыка! Князь! — выдохнул он, обращаясь больше к Лире. — С севера идут! Колонна! Пехота, конница… Часа два, не больше.

Лира, которая только что лениво растягивалась на нашей походной кушетке, мгновенно преобразилась. В ее зеленых глазах вспыхнул не просто интерес — хищный, знакомый мне по свадьбе огонь. Без единого слова она сорвалась с места и схватила свой дорожный сундук, с грохотом откинув крышку. Оттуда, поверх шелков и тонких тканей, проглянул холодный блеск полированной стали.

— Ты чего удумала⁈ — голос мой прозвучал резче, чем я планировал.

Она уже стягивала с себя легкий халат, обнажая идеальное, сильное тело, и тянулась к кожаным штанам и стеганому поддоспешнику.

— Я буду сражаться и поведу свой народ! — заявила она, как о чем-то само собой разумеющемся. Ее тон не допускал возражений.

— Ты никуда не пойдешь, — я встал, перегораживая ей путь к выходу.

Она на мгновение остановилась, уставившись на меня с вызовом.

— Почему? Я даже твоего Годфрика смогла бы повалить. Одной левой.

В прорезе шатра возникла усатая физиономия капитана.

— Это правда, милорд, — честно признался Годфрик, почесывая затылок. — Я даже сопротивляться не буду. Уж больно ловко она царапается. И… — его взгляд остановился на ногой Лире.

— Пошел отсюда нахер! — гаркнул я на него, выплескивая нарастающую панику. — Не пойдет моя жена биться!

— Но мне хочется! — Лира уперла руки в бока, и ее розовый хвост задрожал от возмущения.

— Да плевать мне! Хочется ей… — я бессильно махнул рукой.

Тихий голос прозвучал с другой стороны шатра.

— Я тоже буду сражаться, — прошептала Элиана. Она сидела на сундуке, прямая и гордая, как и подобает воительнице, даже в положении пленницы. В ее голубых глазах читалась не просто готовность — отчаянная потребность искупить вину кровью, своей или чужой.

— И ты сиди, молчи! — рявкнул я в ее сторону. — Вы обе остаетесь здесь. Благо, хоть Ирис адекватная, не полезет под стрелы…

Шатёр вздрогнул, и полог откинулся. На пороге, залитая утренним светом, стояла она.

Ирис. Моя камердинерша. Моя погибель.

На ней не было платья горничной. Вместо него — какой-то немыслимый доспех, состоявший по сути из кованого лифчика с шипами, наплечников и кожаных коротких шорт. Ее бледная кожа, обычно скрытая тканью, казалось, светилась изнутри от ярости и возбуждения. В ее изящных, всегда умелых руках она с непривычной легкостью сжимала рукоять чудовищной, в рост человека, шипастой булавы, которую волочила по земле.

— Я готова выбить дерьмо из эрнгардских выродков, — важно заявила она, и ее голос звенел сталью. В ее глазах плясали чертики сарказма, мщения и чистейшего, неразбавленного безумия.

Я просто остолбенел, глотая воздух.

— Да вы охренели, что ли⁈ — закричал я, уже на полную глотку. — Мои девочки не будут сражаться!

— Почему⁈ — этот возмущенный возглас прозвучал уже хором. Три пары глаз — изумрудные, голубые и бирюзовые, полные обиды, гнева и неподдельного недоумения — уставились на меня.

— Оставите меня вдовцом! Не-е-ет! Если я увижу хоть одну из вас на поле боя, клянусь… клянусь Драконьей Кровью, вы все уедете обратно домой, под замок!

Они переглянулись. Недовольство висело в воздухе густым, почти осязаемым туманом. Лира скрестила руки на груди, ее кошачьи уши прижались. Элиана сжала губы и отвела взгляд. Ирис же не смогла сдержаться. Ее глаза сузились, губы изогнулись в ядовитой усмешке.

— Он трахать хочет эрнгардских шлюх, — прошипела она с такой убийственной интонацией, что слова прозвучали как приговор. — Без свидетелей.

Лира и Элиана переглянулись еще раз, и на их лицах вдруг появилось странное, понимающее выражение. Они синхронно, как кивнувшие головы тех самых кошек, закивали.

— Угу! — одобрительно и в унисон прозвучало из их губ.

Я мог только закатить глаза к небесам, в которых уже слышался отдаленный, но неумолимо приближающийся гул тысяч вражеских шагов. Господи, какая же это была катастрофа.

Я посмотрел на своих девочек, на их обиженные, но отчего-то пылающие азартом лица, и понял, что обычными уговорами тут не справиться. Нужно бить по больному. По самому больному.

— Из шатра — ни шагу! — провозгласил я, тыча в них пальцем. — Кто выйдет, тот останется без секса на полгода! И каждый раз, когда я буду с кем-то спать из вас, другая будет голодная и полная желания смотреть на это. Уяснили⁈

Эффект был мгновенным. Три пары глаз расширились в унисон. Лира фыркнула, как разъяренная кошка, Ирис издала звук, похожий на шипение кипятка, а Элиана просто сглотнула, и по ее лицу пробежала судорога. Это была пытка, против которой не мог устоять ни один из них. Молча, с убийственным видом, они плюхнулись на ковер, образовав тесный, заговорщицкий круг. Их головы сблизились, и тут же зашептались — зло, быстро и таинственно.

Я не хотел даже знать, что именно они там обсуждали. Планируют ли побег, или решают, кому из них достанется мое внимание в первую очередь после гипотетической победы. Не до их капризов было.

Я выскочил из шатра и направился к Годфрику, который уже орал на рыцарей, выстраивая их в подобие боевого порядка. Рядом с ним, словно тень из плоти и ярости, стоял командир кошколюдов — Тыгтыгович.

Тыгтыгович был громаден. Почти как отец Лиры, но другой, дикой породы. Его тело, покрытое густой темно-рыжей шерстью с черными полосами, было сплошной горой перекатывающихся мышц. Морда больше звериная, чем человечья, с огромными клыками, торчащими из-под губы, и пронзительными желтыми глазами-щелками, в которых светился холодный, расчетливый ум старого хищника. У одного уха зияла старая зазубренная рана. Он носил лишь набедренную повязку и легкие кожаные доспехи, на которые были навешаны десятки трофейных шевронов и амулетов эрнгардских солдат. В его лапах он с небрежной легкостью вертел огромную алебарду с крюком.

Кошколюды не хотели подчиняться Годфрику, выстраиваясь в отдельный, гибкий и смертоносный клин под молчаливым взором своего вожака. Рыцари же, под командой моего капитана, укрепили подступы к лагерю частоколом из повозок и выставили вперед небольшой, но гордый отряд из пятидесяти человек — явную приманку.

Я не силен был в стратегии, потому просто наблюдал, как они, вероятно, грамотно всё расставляли. Кошколюды напоминали затаившихся тигров перед прыжком, а рыцари стояли непоколебимой скалой.

— Каков план? — спросил я, подойдя к своим командирам.

— Разъебать их, — бодро, как о предстоящем пикнике, ответил Годфрик.

— Это и так понятно! — взорвался я. — В какой момент мне выходить и показать им мощь огня⁈

Тыгтыгович повернул ко мне свою морду. Его голос был низким, хриплым, словим перекатывающиеся камни.

— Не нужно. Мы сами справимся.

— Нет! — закачал головой я, чувствуя, как драконья кровь начинает петь в жилах, требуя выхода. — Мне нужно омыться кровью врага, чтобы расслабиться!

Не слушая больше их возражений, я сделал решительный шаг. Забрался на самую высокую точку лагеря — на крышу своей же повозки, возвышавшуюся над полем. Сердце колотилось. Я вдохнул полной грудью, чтобы выкрикнуть самую пламенную, самую воодушевляющую речь…

И не успел.

«Щелчок» тетивы прозвучал как хлопок набата. Что-то огненное и острое впилось мне в плечо, с силой пнув вперед. Мир опрокинулся, завертелся, и я со всего маху пизданулся с повозки на землю, захлебываясь от внезапной, ослепляющей боли.

Боль была адской. Горячий, пульсирующий гвоздь, вбитый глубоко в мышцу, от которого по всему телу разливалась огненная волна тошноты и слабости. Воздух вырвался из легких со стоном.

А моя армия, видя, как ее князь пал, сраженный стрелой, восприняла это как самый лучший призыв к бою.

— В БОООЙ! — проревел Годфрик.

— МЯУРРРРРРРРРРРР! — взвыли кошколюды Тыгтыговича.

И вся эта лавина из стали, когтей и ярости ринулась на приближающиеся ряды врага.

— Вот же сука… — выругался я, валяясь в пыли и пытаясь другой рукой нащупать древко стрелы, горячее и липкое от крови.

С трудом поднявшись на ноги, я схватился за торчащее из плеча древко. Мысль была одна, тупая и животная: вырвать эту гадость. Я стиснул зубы, зажмурился и рванул что есть мочи.

Раздался влажный, отвратительный хруст. Боль, казалось, взорвала мне половину туловища, белая вспышка на миг ослепила сознание. Я завыл, высоко и по-звериному, глядя на окровавленную стрелу в своей дрожащей руке.

А потом до меня дошло.

— Бляяяя, нахуя я это сделал⁈ — новый стон, уже отчаяния, вырвался из моей глотки. Я почувствовал, как по спине и груди, теплой и стремительной волной, потекла кровь. Я бросил взгляд на плечо — из рваной дыры в коже и мышцах хлестал алый фонтан, с каждым ударом сердца становясь все сильнее. Куртка моментально пропиталась и почернела.

— Пиздец, — прошептал я, чувствуя, как земля уплывает из-под ног. Голова закружилась. — Вот и повоевал…

Передо мной встал выбор, простой и жуткий. Идти к медсестре — значит, признать себя раненым, слабым, уйти с поля боя в самом его начале. Спасовать. А потом слушать, как кошколюды Тыгтыговича перешептываются и кидают на меня взгляды, полные презрительного хихиканья. «Наш Дракон-господин, а стрелы боится. Ссаный попаданец».

Но идти в бой? С такой дырой? Я просто истеку кровью и свалюсь замертво к первым же трупам эрнгардцев. Какой нахуй бой? Я даже меч нормально держать не смогу!

Паника сдавила горло. Что делать? Что⁈

И тут меня осенило. Идея была до безумия рискованной, болезненной и абсолютно, абсолютно идиотской. Но другой не было.

Собрав последние силы, я прислонился к колесу повозки, судорожно сжал зубы и прижал ладонь к ране. Не чтобы остановить кровь. А чтобы… разжечь ее.

Я сосредоточился. Не на огне в руке, не на пламени вокруг. Я обратился внутрь себя, к той самой бушующей, дикой магии Драконьей Крови, что требовала выхода. Я представил ее не взрывом, а паяльной лампой. Точечным, адским жаром, направленным прямо в рану.

Сначала была просто невыносимая боль, в тысячу раз хуже, чем от стрелы. Я закричал, и из моего рта повалил дым. Пахло паленым мясом. Моим мясом. Сквозь туман в глазах я увидел, как из-под моей ладони повалил едкий сизый дым, а яростное багровое свечение пробилось сквозь пальцы.

Я чувствовал, как плоть на моем плече обугливается, спекается, плавится. Я прижигал рану. Собственной магией. Изнутри.

Кровотечение прекратилось почти мгновенно, сменившись нестерпимым жжением. Я отдернул руку, едва не теряя сознание от шока и боли. На месте раны теперь был ужасный, обугленный шрам, но кровь больше не текла.

Дрожа всем телом, обливаясь холодным потом, я сделал шаг. Потом другой. Боль была чудовищной, но я был жив. И более-менее цел.

Теперь можно было и повоевать. С новым, яростным гневом я повернулся к полю боя.

— Ну, выродки эрнгардские, — просипел я, и из горла вырвался клубок дыма. — Теперь вы сгорите в моем гневе. Воу-воу… что-то меня повело… слабость… я мать его дракон. Дааа… I'm a DRAGON.

Тишина, наступившая после оглушительного рева пламени и музыки битвы, была оглушающей. Поле, еще несколько минут назад кишащее врагами, теперь представляло собой выжженную пустошь, усеянную почерневшими, дымящимися контурами, напоминавшими человеческие фигуры. Воздух гудел от жара и был густо пропитан тошнотворно-сладковатым запахом горелого мяса, расплавленного металла и тлеющей шерсти знамен. Здесь и там валялись оплавленные щиты с гербом Эрнгарда, больше похожие на куски грязного стекла.

Мои войска стояли в молчаливом, почти благоговейном ужасе. Они видели, как их князь, весь в дыму, превратил в пепел целую армию. Видели, как он, не прекращая, метал огненные сферы еще долгие минуты после того, как последний враг пал, двигаясь в такт какой-то безумной, звучавшей только в его голове музыке, выкрикивая хриплым, сорванным голосом: «I'm a Dragon! Hear my roar!»

Годфрик, с которого буквально струилась чужая кровь, смотрел на меня, широко раскрыв глаза. Его добродушная физиономия была бледна, а густые усы и волосы на висках были заметно опалены, от них шел легкий дымок и пахло паленой шерстью. Он застыл с окровавленным топором в руке, не в силах вымолвить слово.

Рыцари и кошколюды стояли, не смея пошевелиться. Их взгляды метались от меня к дымящимся останкам вражеского войска и обратно. В их глазах читался не просто страх, а первобытный ужас, смешанный с шоком и странным, нарождающимся обожанием. Они видели не человека, а стихию. Орудие апокалипсиса.

Я тяжело дышал, пар вырывался из моих ноздрей клубами. Грудь пылала, в ушах стоял звон. Я медленно опустил руки, с которых еще капали расплавленные капли моей же магии, и повернулся к своей ошеломленной армии. Собрав последние силы, я поднял обугленный, все еще дымящийся указательный палец вверх.

— A tyrant's reign forevermore! — прокричал я, и мой голос, хриплый и надломленный, прокатился над мертвым полем.

Наступила та самая, звенящая тишина. Ни шепота, ни звона доспехов.

И тут ее разорвал один-единственный крик. Кто-то из молодых кошколюдов, не выдержав напряжения, взвизгнул, сорвавшись на восторженный визг:

— Легенда!

И это стало сигналом. Словно плотину прорвало. Армия взорвалась единым, оглушительным ревом.

— ИМБА!

— ДРАКОН ВО ПЛОТИ!

— КНЯЗЬ! МОЩНЫЙ БОЕЦ!

Рыцари, забыв о строе, начали колотить мечами по щитам, поднимая неистовый грохот. Кошколюды взбирались на плечи друг другу, подпрыгивали на месте, дико улюлюкая и мяукая. Годфрик, наконец придя в себя, утер лицо окровавленной рукавицей и засмеялся — громко, раскатисто и счастливо, подхватывая общее ликование.

Они смотрели на меня не как на командира, а как на божество. И в тот момент, с дымящимся пальцем, поднятым к небу, и с адским пожаром за спиной, я и чувствовал себя именно им.

Я шел сквозь строй своих воинов, и каждый шаг отдавался в моих ушах громче, чем предыдущий. Они расступались, образуя живой коридор, и их взгляды жгли меня сильнее, чем мой собственный огонь. Это был не просто страх или уважение — это было настоящее, нефильтрованное поклонение. Они смотрели на живое воплощение той самой силы, о которой в их мире лишь слагали мифы.

Годфрик, сбежав с передовой, подбежал ко мне, его лицо все еще было перепачкано кровью и сажей, но глаза сияли как у восторженного ребенка.

— Вот это высший пилотаж! Вот это да! — он захлебывался от восторга, размахивая руками. — Когда Вы успели этому научиться⁈

Я устало махнул здоровой рукой, стараясь не смотреть на свое все еще дымящееся плечо.

— Да я так часто делал раньше. Когда слушал музыку.

Лицо Годфрика озарилось внезапным и абсолютно искренним пониманием.

— Ооо! — протянул он, многозначительно кивая. — Видимо, вот причина, почему в нашем регионе так мало бардов. Вы их всех сожгли, ловя слэм под их музыку.

Я открыл было рот, чтобы возразить, но тут же понял — бесполезно. Абсолютно. Годфрик уже выстроил в своей голове идеальную, безумную логическую цепочку, и разрушать этот хрупкий мирок было бы преступлением.

— Ты не так меня понял, — все же пробормотал я из последних сил.

— Ничего страшного, — великодушно отмахнулся он. — У каждого свои тренировки.

И тут ко мне бесшумно подкрался Тыгтыгович. Без единого слова, одним легким движением своей могучей лапы он подхватил меня, взмыл в воздух и усадил себе на плечи, как ребенка. Я едва не вскрикнул от неожиданности и боли в плече, но тут же меня накрыла волна чистейшего, детского восторга. Я сидел на плече у трехметрового гуманоидного тигра, а моя армия ревела от восторга, скандируя мое имя. «ДРАКОНХЕЙМ! АРТУР! ДРАКОН!»

И тут я увидел их. Мои девочки. Они вышли из шатра и стояли, смотря на это безумие. Лира смотрела на меня с хищной, соблазнительной гордостью, Ирис — со сложной смесью восхищения и старой зависти, а Элиана — с почти религиозным трепетом. Их мужчина стал легендой. И это было лучше любой победы.

Меня на «троне» из мышц и шерсти Тыгтыговича внесли в центр лагеря. Начался тот самый, настоящий, заслуженный бухич. Бочки с вином раскатили и вышибли топорами. Вино, пиво и какой-то крепко пахнущий медовый напиток лилось рекой. Оказалось, кошколюды притащили с собой целый обоз выпивки — «для поднятия боевого духа после победы».

Меня усадили на самое почетное место — на сложенные трофейные доспехи. Лира мгновенно подлетела, схватила за руку и устроилась рядом, прижавшись всем телом. Ее розовый хвост нервно и быстро дергался из стороны в сторону, выдавая ее возбуждение.

В кругу помимо нас сидели: сам Тыгтыгович, Годфрик (уже обнимающий очередную бочку), тот самый крепкий кошколюд-лейтенант и… я протер глаза. Один из моих элитных рыцарей из столицы, в сияющих латах с гербом Драконхейма. Но он же должен был остаться в замке! Со мной шли только ополченцы и дворовая стража. Видимо, моя слава была настолько громкой, что начала материализовывать моих верных воинов прямо из воздуха. Или же это было вино. Скорее всего, вино.

И тут командир кошколюдов с важным видом достал из складок своей повязки небольшой холщовый мешочек, туго набитый чем-то зеленоватым.

— Эй. Это что⁈ — удивился я, указывая на пакет.

— Кошачья мята, — важно, как будто представляя королевские регалии, заявил крепкий кошколюд-лейтенант.

У Лиры, сидевшей рядом со мной, глаза вдруг стали круглыми-круглыми и заблестели диким, ненормальным блеском. Ее ноздри дрогнули, уловив знакомый аромат.

— Ты что э… — начал я, но было уже поздно.

— Ну баловалась по молодости, — игриво пропела Лира, ее хвост завилял еще быстрее, а взгляд стал томным и замутненным от одних только воспоминаний.

— Хотите, князь? — спросил меня Тыгтыгович, протягивая зловещий мешочек.

— Неее, откажусь, — я благоразумно отстранился. — Мне хватит и вина. Потому что наркотики — это зло! Они вызывают…

— Князь, — терпеливо вздохнул Тыгтыгович, и его желтые глаза сузились. — Это кошачья мята. Раз. А во-вторых, в нашей книге все не настоящее. «Курение вредит вашему здоровью. Война вредит вашему здоровью. Алкоголь вредит вашему здоровью». Все это и так знают. Так что читатели несут за себя ответственность сами.

— Да что за блядь «читатели»⁈ — ахнул я, чувствуя, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.

Тыгтыгович с невозмутимым видом сунул мне пакетик прямо в руку.

— Самое время встретиться со своими создателями.

Я с неохотой взял его. Лира тут же сжала мою руку своими цепкими пальчиками.

— Ой, помню, как перед читателями голенькой танцевала, — мечтательно вздохнула она.

— Чего⁈ — я резко повернулся к ней, забыв про плечо.

— Да ничего такого не было… Молодая, глупая, — отмахнулась она, но хитрая ухмылка не сходила с ее лица.

Я, сраженный этим потоком безумия, в отчаянии засунул нос в мешочек и глубоко вдохнул. Пахло… обычной мятой. Слегка пыльной.

— Да обычная мята! На людей она не действует… Какого⁈

Резкий запах пыли, травы и костра сменился едким ароматом сигарет, чипсов и старого ковра. Оглушительный рев победы, звон кубков и мурлыканье кошколюдов растворились в гулком тиканье часов и гудении системного блока.

Я сидел на дешевом диване. Передо мной — журнальный столик, заваленный пустыми банками из-под энергетика, пачками сигарет и крошками. На стене висел постер с анимэ-девушкой с нереально огромными глазами и грудью. Из колонок настольного компьютера доносился приглушенный бит.

— Какого хуя ты тут делаешь⁈ — раздался удивленный, немного заплетающийся голос.

Я обернулся. На диване рядом сидел парень лет двадцати пяти, в растянутой футболке и спортивных штанах. Он с отвращением и изумлением смотрел на меня, держа в руке смартфон.

— Ты кто, мать твою, такой⁈ — ахнул я, озираясь по сторонам. Я был в обычной, немного захламленной квартире XXI века.

— Я Андрей. Модер «Гарри Фокса». Где Лира, бля⁈ — он ткнул пальцем в экран своего телефона.

— Я не понял… — честно сказал я, чувствуя, как моя драконья кровь стынет в жилах от нелепости происходящего.

— Пиздуй отсюда! — рявкнул он, внезапно зверея, и со всего размаху дал мне леща.

Мир снова перевернулся, завертелся и выплюнул меня обратно.

Я очнулся в том же кругу. Все так же сидели Тыгтыгович, Годфрик, загадочный элитный рыцарь и кошколюд. Лира смотрела на меня с любопытством.

— Ты как? — удивилась она. — Дай мне тоже.

— Нет! — тяжело выдохнул я, придя в себя и машинально потирая щеку, где все еще горело от звонкой пощечины.

— Он встретился с читателями, — невозмутимо протянул Тыгтыгович и довольно закивал своей звериной головой, словно все шло строго по плану.

— Подождите, — я поднялся с земли, опираясь на здоровую руку. Голова еще кружилась от леща и межмирового прыжка. — Хотите сказать, что мята может переместить в реальность? К читателям?

— Не надолго, да, — ответил Тыгтыгович с невозмутимостью вулкана, словно речь шла о походе в соседнюю таверну. — Мы иногда с помощью нее перемещаемся к ним. Тусуемся. Один раз даже с Годфриком в доту рубились. Он тогда полбоевого топора в монитор воткнул, проиграл. Хули. Херовый из него дазл.

Годфрик смущенно крякнул и отхлебнул вина.

— А возвращаетесь как? — допытывался я, чувствуя, как трещит картина мира.

— Когда как, — философски протянул кошачий командир, разглядывая когти. — Иногда по таймеру. Иногда читатель выгоняет. Иногда админ банхаммером приложит.

— Я встретил… какого-то модера «Гарри Фокса». Это еще за хуй такой⁈

— Ааа! — Тыгтыгович брезгливо сморщил нос. — Неее. Он зануда. Ему только баб подавай. Скучный.

— Ах он мразь! — я сузил глаза, в которых снова заплясали знакомые огоньки. Яростное желание найти того задохлика и устроить ему «теплый» прием полностью затмило боль в плече и остатки здравого смысла. — Дай-ка мне этот мешочек. Я ему щас устрою… Лира, стой!

Но ее уже было не остановить. Пока я выяснял отношения с Тыгтыговичем, ее розовый носик дрогнул, уловив вожделенный аромат. С тихим мурлыкающим звуком она сунула мордочку в приоткрытый мешочек и глубоко, с наслаждением вдохнула.

— Лира! Нет!

Я подскочил к ней и начал трясти за плечи.

— Вернись! Немедленно! Выплюнь! Отрыгни! Что угодно сделай!

Но она уже уплывала. Ее тело обмякло, взгляд стал стеклянным и блаженным. По лицу расплылась идиотская, блаженная улыбка.

— Хи-хи… — только и просипела она, а потом ее глаза закатились, и она обмякла у меня в руках.

Через пару секунд она очнулась, моргнула и посмотрела на меня. Я смотрел на нее, весь напрягшись, с лицом, выражавшим всю гамму эмоций от «я тебя сейчас убью» до «ради всего святого, только не это».

Она виновато опустила свои кошачьи ушки. Вся покраснела до кончиков волос. Ее хвост беспомощно поджался.

— У кого-то, — проскрипел я ледяным тоном, от которого, кажется, замерло даже вино в кубках, — большие. Очень большие проблемы.

Лира опустила глазки, стараясь смотреть куда-то в район моих сапог.

— Ничего такого не было… Он мне… э… просто показал, как переустановить «Винду»…

Вокруг воцарилась мертвая тишина. Даже Годфрик перестал жевать.

— Как переустановить… — я медленно, очень медленно поднялся во весь рост. Тень от меня накрыла Лиру с головой. Пламя костра затрещало громче. — Я тебе щас, моя радость, переустановлю всё, что только можно. На атомном уровне. Прямо здесь и сейчас. Без всяких модераторов.

Тронный зал короля Эрнгарда Вильгельма был выдержан в строгих, воинственных тонах. Высокие стрельчатые окна из свинцового стекла едва пропускали свет, а на стенах висели поблекшие штандарты и ржавое оружие предков. Сам Вильгельм, мужчина с суровым, испещренным морщинами лицом и седой щетиной, сидел на дубовом троне, похожем на огромное осадное орудие. Его пальцы сжимали резные головы грифонов на подлокотниках так, что костяшки белели.

Рядом, на низких скамьях, расположились его три дочери. Все три — ослепительные блондинки с холодной, ледяной красотой, высокомерными поднятыми подбородками и одинаковыми презрительными складками у тонких губ. Их платья стоили дороже, чем вооружение целого отряда, а взгляды могли бы заморозить пламя. Стервы еще те.

Перед троном, кланяясь почти до пола, стоял жрец в темной, простой робе. Его голос дрожал, но был настойчив.

— Ваше Величество, знамения неотвратимы! Боги и… э-э-э… Великие Читатели отвернулись от нас! Их благосклонность ныне на стороне Артура фон Драконхейма! Его мощь растет, а его магия… она не от мира сего!

Вильгельм мрачно хмурился, но молчал, давая жрецу договорить.

— Чтобы изменить ход войны, чтобы Ваши войска обрели невиданную силу и стойкость, нам необходимо заручиться их милостью! Для этого требуется… — жрец сглотнул, — совершить великий ритуал! Вы должны… погладить великие орехи быстрого бельчонка! Божественного Сквиртоника!

В зале повисла ошеломленная тишина. Даже король на мгновение опешил.

— Чего? — прорычал он наконец.

— Его орехи! Божественные! Их должны почтить своим прикосновением… — жрец робко указал на дочерей, — принцессы. Все три.

Вскрик возмущения, вырвавшийся у принцесс, был настолько пронзительным, что где-то на готическом своде с карканьем слетела ворона.

— КАК⁈ — хором взвизгнули они. — Мы не будем никому гладить никакие орехи! Мы — высшие аристократки Эрнгарда! Наша кровь — древнейшая и чистейшая!

— Молчать! — громыхнул Вильгельм, ударив кулаком по подлокотнику. Он смерил жреца тяжелым взглядом. — Ты предлагаешь моих дочерей… для этого? Это какой-то похабный фарс?

— Нет, Ваше Величество! Это единственный способ! — залепетал жрец. — Иначе грозит катастрофа! Помните, что за ним стоят Роксана и МагТрахер — два бога похоти! Их влияние растет! Если Артур захватит королевство, начнется безумие, хаос и разврат, невиданный доселе! Порядок рухнет!

Король медленно поднялся с трона. Его фигура, казалось, заполнила собой весь зал.

— Этого никогда не будет, — его голос зазвучал тише, но стал от этого лишь страшнее. — Я сокрушу этого выскочку Артура и всех его омерзительных последователей! Я сотру Драконхейм с лица земли! Даже если за ним стоят сами боги! Даже если это… — он с отвращением выдохнул, — сами эти «Великие Читатели»!

Принцессы, воодушевленные гневом отца, снова подали голос.

— Этот жалкий Артур еще будет ползать у наших ног! — фыркнула старшая.

— Он будет целовать пыль на наших башмаках и молить о пощаде! — поддержала средняя.

— Он — пыль! Мусор! И он пожалеет, что вообще родился на свет! — заключила младшая, с презрением встряхнув своими идеальными локонами.

Вильгельм мрачно кивнул, его глаза горели холодным огнем непоколебимой решимости. Война только начиналась, и он был готов на всё. Абсолютно на всё.

— Ммм… какой он…

— Может он лучше меня…

— Не могу оторвать глаз.

— Так хочется… ах…

В походном шатре царил полумрак, нарушаемый лишь трепетным светом масляной лампы, подвешенной к центральному шесту. Я стоял, склонившись над грубо сколоченным столом, на котором была развернута карта окрестностей. Пальцем я водил по укрепленным позициям врага у подножия горы, на вершине которой, подобно орлиному гнезду, располагался город Скальный Венец. Взять его лобовой атакой было бы самоубийством. Штурм по склону — безумием. Осада — слишком долго.

Мысли путались, рождая и тут же отвергая одну рискованную идею за другой. Воздух в шатре становился все гуще, казалось, он вот-вот вспыхнет от напряжения.

И вдруг он и вправду вспыхнул.

Сперва это был едва уловимый аромат — смесь спелого граната, дорогих духов и озонного запаха после грозы. Затем воздух задрожал, затрепетал, и прямо передо мной, из ничем не нарушенного пространства, зародилось и стало наливаться сиянием марево.

Я отшатнулся, рука инстинктивно потянулась к эфесу меча, но сердце бешено заколотилось не от страха, а от чего-то иного. Щемяще-приятного и опасного.

Марево сгустилось, приняв форму ослепительно прекрасной женщины. Роксана. Она парила в воздухе на несколько дюймов над половиками шатра, ее темные волосы были разметаны невидимым ветром, а в глазах плескались целые галактики насмешливого торжества. Ее улыбка была обещанием немыслимого греха.

— Скучаешь, моя игрушка? — ее голос был ласковым, как плюшевые кандалы, и проникал прямиком в мозг, минуя уши.

Я почувствовал, как земля уплывает из-под ног. Голова закружилась, не от страха, а от какого-то пьянящего, всепоглощающего счастья. Ее присутствие было наркотиком, от которого немело тело и мутился разум. Я поплыл, едва удерживаясь на ногах, опершись о стол.

— Роксана… — выдавил я, и мой собственный голос показался мне чужим, захлебнутым восторгом.

— Ты такой серьезный, мой маленький дракончик, — она проплыла по воздуху ко мне, обвивая мою шею невесомыми руками, которые были лишь иллюзией, но от их прикосновения по коже бежали мурашки. — Ломаешь свою хорошенькую головку над картой? Все так просто…

Она легким движением подплыла к столу, и ее палец, сияющий, как раскаленный металл, ткнул в карту. Не в сам город, а в узкую, едва заметную щель у его подножия — ущелье, которое на карте даже не имело названия.

— Вот твой путь, — прошептала она, и ее губы почти коснулись моего уха. От этого в животе все перевернулось. — Старая пещера. Забытая всеми. Она ведет прямиком в старые винные погреба под цитаделью. Прямо в сердце Скального Венца.

Ее слова обволакивали мой разум, как теплый мед. Она летала вокруг меня, как ослепительная бабочка, и каждый ее взгляд, каждое движение обещали не только победу, но и нечто бесконечно большее.

— Проберись туда ночью с самыми верными. Открой ворота изнутри. Или… — она игриво щелкнула пальцами, и на них вспыхнул крошечный огонек, — устрой там такой пожар, что они побегут с горы сами, как перепуганные овечки. Быстро. Эффективно. Победа будет твоей, и ты получишь… свою награду.

Она сказала это с такой сладкой интонацией, что у меня перехватило дыхание. Идея была гениальна в своей простоте. Соблазнительна. Слишком соблазнительна.

Но где-то в глубине, под толщей этого опьяняющего счастья, шевельнулся холодный червячок сомнения. Ее совет был слишком удобен. Слишком прям. Словно она вела меня за руку прямиком в ловушку. Или на самое интересное шоу в ее долгой жизни.

Я выдохнул, пытаясь совладать с бьющим через край восторгом.

— Пещера… — переспросил я, заставляя свой разум работать. — Она охраняется?

Роксана рассмеялся, и ее смех был похож на звон хрустальных колокольчиков.

— Охраняется? Паутиной, пылью и страхами суеверных горожан. Они давно забыли о ней. Это будет твой маленький секрет. Наш маленький секрет.

Она медленно начала таять, растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь дурманящий аромат и жгучую уверенность в победе.

— Спеши, мой дракон… — прозвучал ее последний шепот, уже из ниоткуда. — Игра только начинается…

Я остался один в шатре, все еще опираясь о стол. Сердце бешено стучало. План был. Идеальный, рискованный, безумный план. И предложила его богиня, чьи намерения были темнее самой глубокой пещеры. Но выбора, похоже, у меня не было.

Я собрал своих командиров в том же шатре. Воздух внутри был густым и напряженным. Лира стояла, стараясь принять максимально деловой вид, но ее легкие покачивания из стороны в сторону и то, как она изредка украдкой потирала свою многострадальную попку, выдавали ее дискомфорт после вчерашнего «воспитательного сеанса». Тыгтыгович, кошачий командир, неподвижно сидел на корточках, его желтые глаза безмятежно смотрели в никуда, а кончик хвоста лишь изредка подрагивал. Годфрик, напротив, переминался с ноги на ногу, нервно почесывая щетину.

— У меня есть план, — начал я без предисловий, указывая на ущелье на карте. — Мы идем туда. Там есть пещера, которая ведет прямиком в винные погреба цитадели.

Годфрик аж подпрыгнул, и его лицо вытянулось.

— Туда⁈ Милорд, вы шутите? В Ущелье Плачущих Духов? Туда уже сто лет никто не ходил! Там, по легендам, живет… э-э-э… Чудо-Юдо десятиглавое, которое жрет камни и плюется ядом! Или гигантский слизень, который растворяет доспехи! Или…

Тыгтыгович медленно повернул к нему свою морду. На его звериной пасти появилось нечто, отдаленно напоминающее презрительную усмешку.

— Люди, — прохрипел он, и в этом одном слове поместилась вся вселенская усталость от человеческой глупости. — Вы сами придумываете сказки, чтобы бояться темноты, а потом сами же и труситесь. Мы, кошколюды, не верим в сказки. Мы верим в то, что можно поцарапать. Или съесть.

Лира на его фоне фыркнула, но сразу же сморщилась от боли и снова принялась нежно гладить свою поврежденную кожу через ткань платья.

— Мое решение окончательное, — твердо сказал я, пресекая дальнейшие споры. — Если там и правда есть какое-то «Чудо-Юдо»… — я с силой ткнул кулаком в ладонь, — мы его разъебем. Понятно? Тыгтыгович, собери своих лучших охотников. Бесшумных и быстрых. Мы идем с наступлением темноты.

Кошкокомандир издал низкое, одобрительное урчание и кивнул.

— А что я? — оживился Годфрик, видимо, просто чтобы быть при деле.

— Ты, капитан, сделаешь самое важное, — я обвел его своим взглядом. — Возьмешь основной отряд и будешь штурмовать главные ворота.

Лицо Годфрика стало абсолютно белым.

— Штурмовать? Лобовой атакой? Но они же… они же нас сверху как уток перестреляют!

— Не штурмовать по-настоящему, болван! — не выдержал я. — Создавать шум. Грохот. Пыль. Крики. Пусть они думают, что это главная атака. Ты должен отвлечь на себя все их внимание, пока мы будем пробираться по пещере. Чем громче и яростнее будет твоя «атака» — тем лучше. Понял?

Облегчение медленно разлилось по лицу Годфрика. Шуметь и делать вид, что он яростно атакует — это то, что он умел лучше всего.

— Понял, милорд! — он выпрямился и отсалютовал, чуть не расплескав остатки вина из своего всегда при себе рога. — Будет самый громкий штурм в истории! Они подумают, что на них напала орда пьяных великанов!

— В этом я не сомневаюсь, — сухо ответил я. — На этом все. Готовьтесь. С наступлением темноты — начинаем.

Командиры разошлись. Я остался один, вновь глядя на карту. План был в движении. Оставалось только проверить, кто же на самом деле живет в той пещере — сказочное чудище… или что-то похуже.

Отряд из двадцати кошколюдов под предводительством Тыгтыговича и под моим личным командованием двинулся к ущелью под прикрытием наступающих сумерек. Со стороны главных ворот Скального Венца уже доносился оглушительный грохот, дикие крики и пьяные вопли Годфрика и его «штурмующих». Без единой катапульты или тарана это зрелище, должно быть, выглядело как масштабное цирковое представление у стен крепости. Очень глупое и очень громкое. Идеальная диверсия.

Мы же, как тени, скользнули в узкую расщелину, что зияла в подножии горы, словно шрам.

Ущелье Плачущих Духов полностью оправдывало свое название. Оно было узким, темным и неестественно тихим. Высокие, почти смыкающиеся скалы нависали над головой, закрывая остатки вечернего неба и создавая давящее ощущение ловушки. Воздух был холодным, сырым и пахнем плесенью, гнилой водой и чем-то древним, медвежьим. Под ногами хрустел щебень и скользила влажная глина. Скалы по бокам были покрыты липким мхом, с которого то и дело капала вода, издавая тихий, мерзкий звук, действительно похожий на тихие всхлипы. Гнетущая аура висела в воздухе плотным покрывалом, и даже бесстрашные кошколюды шли, прижав уши и насторожив усы, их хвосты были распушены и подрагивали.

Я шел сразу за Тыгтыговичем, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Каждое эхо нашего шага, многократно усиленное каменным коридором, звучало как предательский грохот.

И в этой звенящей, гнетущей тишине это прозвучало как выстрел.

— Апчххиии!

Звук был на удивление громким и… трогательно беззащитным. Маленький кошколюд-разведчик, шедший впереди, замер, зажав свой розовый носик лапкой.

Последовала мгновенная, идеально синхронная реакция. Весь отряд кошколюдов, включая матерого Тыгтыговича, в едином порыве взвыли от неожиданности, подпрыгнули на месте и вжались в стены ущелья, впиваясь в них когтями. Двадцать пар зеленых и желтых глаз загорелись диким, животным ужасом. Послышалось шипение, кто-то обнажил когти.

Я сам едва не выхватил меч, сердце ушло в пятки.

Наступила мертвая тишина. Все замерли, прислушиваясь. Ничего не происходило. Никакое Чудо-Юдо не выскочило из темноты.

Тыгтыгович медленно, очень медленно выпрямился. Его могучая грудь вздымалась от гнева, а не от страха. Он повернулся к виновнику, его глаза сузились в две опасные щелочки.

— Мяу… прости, вождь… пыль… — пропищал маленький разведчик, его ушки прижались к голове.

Ответом ему был молниеносный удар тыльной стороной лапы. Шлеп! Звук был сочным и громким. Маленький кошколюд аж присел от удара, потирая затылок.

— В следующий раз чихаешь — глотай! — прошипел Тыгтыгович. — Мы на охоте, а не на сенокосе!

И тут напряжение лопнуло. Кто-то из старших кошколюдов фыркнул. Затем другой издал короткое, сдавленное мурлыканье. И через секунду все ущелье огласилось негромким, но искренним кошачьим смехом — хриплым урчанием, шипением и покачиваниями. Даже Тыгтыгович фыркнул, и его грозный вид смягчился.

Я сам не сдержал ухмылки, почувствовав, как тяжелая атмосфера страха немного рассеялась. Этот нелепый, комичный инцидент оказался лучшим лекарством от суеверного ужаса.

— Ладно, — я выдохнул, стараясь говорить серьезно, хотя уголки губ предательски подрагивали. — Пошумели и хватит. Двигаемся дальше. И да… — я добавил, глядя на маленького провинившегося разведчика, — постарайся больше не пугать нас до смерти. Договорились?

Тот виновато кивнул, все еще потирая затылок.

Отряд снова пришел в движение, но теперь уже не так напряженно. Страх сменился осторожностью, смешанной с легкой бодростью. Мы продолжили путь вглубь ущелья, навстречу темноте и обещанной Роксаной пещере. А позади нас все так же грохотали «атакующие» отряды Годфрика, чьи вопли теперь казались нам до смешного далекими и неуместными.

Пещера нашлась именно там, где и обещала Роксана — в самом конце ущелья, скрытая завесой колючего кустарника и свисающими корнями древних деревьев. Вход представлял собой черную, зияющую пасть, от которой веяло ледяным сквозняком и запахом влажной земли.

Тыгтыгович, не колеблясь, первым скользнул внутрь, растворившись в темноте. За ним, затаив дыхание, двинулись мы все. Внутри было тесно, сыро и настолько темно, что даже зоркие кошачьи глаза лишь угадывали очертания туннеля, уходящего вглубь горы.

И тут до нас донесся звук. Тихий, прерывистый. Похожий на всхлипывания.

Все замерли. Когти бесшумно вышли из ножен. Тыгтыгович обернулся ко мне, его глаза в темноте горели двумя ядовито-зелеными точками. Он кивнул в сторону звука. Мы стали продвигаться на цыпочках, готовые к любой опасности.

Туннель сделал резкий поворот, и мы вышли в небольшой грот, слабо освещенный светящимся мхом. И там…

Сидела она.

Девушка. Совершеннейшей, ангельской красоты. Золотые волосы спадали на плечи, большие голубые глаза были полны слез, а идеальное тело… было совершенно голым. Она сидела на камне, поджав ноги, и тихо плакала, прикрываясь руками.

У всей нашей брутальной компании, прошедшей огонь и медные трубы, дружно отвисли челюсти. Даже у Тыгтыговича усы замерли в неестественном положении.

Увидев нас, она вскрикнула от испуга, но не стала закрываться, а наоборот, робко подбежала к нам — ко мне — и упала на колени.

— О, храбрые воины! — ее голосок был сладким, как мед, и дрожал от фпльшивого-страха. — Спасите! Приютите бедную сироту! Те ужасные эрнгардские солдаты… они хотели меня… о! — она сделала паузу для драматического эффекта и прижалась ко мне, ее обнаженная грудь уперлась в мои латы.

По рядам кошколюдов прошел сдавленный вздох. У нескольких потекли слюни, а хвосты задергались в нервозном, возбужденном ритме.

— Ну что мы за мужики, если не поможем бедной, голой девушке в беде? — прорычал кто-то сзади.

— Да-да! — закивали остальные, не отрывая глаз от ее тела. — Какие из нас тогда мужчины⁈

Я, стараясь не смотреть ниже ее подбородка, с большим трудом сдержал вздох. Сценарий был до боли знакомый и подозрительный. Но вид двадцати готовых на все из-за внезапно нахлынувшего рыцарского духа кошколюдов не оставлял выбора. Я снял с плеч свой походный плащ и набросил его на нее, скрыв от глаз своих воинов слишком откровенные детали.

— А что ты тут делаешь? — спросил я, стараясь звучать как можно суровее. — Как ты здесь оказалась?

— Я бежала от эрнгардских захватчиков, — пропела она, закатывая глаза. — Они убили мою семью, сожгли дом… а меня… хотели опозорить! — И тут, как бы нечаянно, плащ соскользнул, обнажая ее идеальную, упругую попку. Она демонстративно повернулась, давая всем кошколюдам насладиться видом, прежде чем я снова поправил ткань. Воины заерзали на месте, издавая сдавленные урчащие звуки.

— Не переживай, — сказал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Слишком уж все было идеально. — Держись нас. Мы как раз идем наводить порядок в этом городе. Мы сокрушим этих захватчиков!

Я повернулся, чтобы вести отряд дальше, крепко взяв девушку за руку. Ее пальчики были удивительно нежными и холодными.

И в тот момент, когда она сделала первый шаг за мной, она на мгновение обернулась, чтобы бросить взгляд на кошколюдов.

И если бы кто-то посмотрел ей в глаза в эту долю секунды, он увидел бы не слезы и не страх. Он увидел бы холодные, вертикальные зрачки, полные хищного, древнего торжества и насмешки. И дьявольскую искорку, которая на миг сменила небесную голубизну на цвет расплавленного золота.

Но никто не заметил. Все смотрели на то, как подол моего плаща колышется вокруг ее стройных ног.

Туннель внезапно раздвоился, уходя в две абсолютно одинаковые на вид черные дыры. Стало ясно, что нужно выбрать путь, иначе мы могли часами блуждать под землей.

— Привал! — негромко скомандовал я. — Пять минут. Осмотрим проходы.

Но приказ оказался излишним. Едва я произнес это, как кошколюды дружно, с облегчением плюхнулись на камни, доставая фляги и натягивая капюшоны. Их уши и усы были насторожены, но усталости в них не было и следа. Взгляды их, однако, были прикованы не ко мне и не к развилке, а к той, что устроилась рядом со мной на мшистом валуне.

— О, как же я устала и напугана, — пролепетала она, и ее голосок дрожал так искусно, что у меня в животе похолодело. Она уселась так близко, что ее бедро почти касалось моего, а мой плащ, наброшенный на нее, как будто постоянно съезжал.

То она неловко поворачивалась, и плащ распахивался, открывая длинную, идеальную линию ноги от бедра до щиколотки. То она «случайно» задевала застежку, и ткань сползала с плеча, обнажая округлость груди и упругую, бледную кожу. Каждое такое движение сопровождалось вздохом или смущенным взглядом, будто это было непреднамеренно.

Кошколюды сидели, словно завороженные. Слышалось тяжелое дыхание, посасывание, кто-то облизывался. Их хвосты нервно били по земле. Они не обсуждали путь, не изучали туннели — они смотрели на это представление.

И тут она встала.

— Мне так неловко… — она потупила взгляд, играя краем плаща. — Мне нужно… в туалет. Кустики. Можно?

Прежде чем я успел что-либо сказать или предложить сопроводить ее, два кошколюда — самые молодые и азартные — сорвались с места как угорелые.

— Конечно, мисс! — почти хором выдохнули они, их глаза горели решимостью и чем-то еще, более животным.

— Мы сопроводим! — заявил первый, хватая свой клинок.

— Оберегать от опасностей! — подхватил второй, начищая когти о камень.

Они уже окружили ее, готовые вести в темноту одного из туннелей, даже не спросив моего разрешения.

Я чувствовал, как по спине ползет холодок. Все было не так. Слишком быстро, слишком готово. Ее робость казалась фальшивой, а их рвение — подозрительным и нездоровым.

— Стойте, — прорычал я, поднимаясь. — Никто никуда не…

Но остальные кошколюды только зафыркали и заворчали, смотря на двух «счастливчиков» с плохо скрываемой завистью.

— Да ладно, князь, — буркнул один старший, точа коготь. — Девочке помочь надо. Ребята присмотрят.

— Им тоже размяться надо, а то засиделись, — добавил другой, с явной усмешкой.

Тыгтыгович молчал, его желтые глаза были прищурены, он следил за девушкой с молчаливым, нечитаемым выражением на своей звериной морде.

Девушка бросила на меня взгляд — испуганный, обиженный, полный невинности.

— О, пожалуйста, господин… я быстро. Я не хочу быть обузой…

И этот взгляд, полный фальшивой слезы, добил моих воинов окончательно. Два кошколюда уже почтительно взяли ее под руки и повели вглубь правого туннеля, их тени быстро растворились во тьме.

Я остался стоять, сжав кулаки, с гнетущим чувством, что только что совершил огромную ошибку, позволив увести в темноту неизвестно что в обличье беспомощной красотки. А вокруг меня сидели остальные кошколюды, которые только облизывались и завидовали, абсолютно не подозревая, что их сородичи, возможно, ведут на поводке саму смерть.

Мы остались сидеть в гроте, и тишина повисла тяжелее, чем сырой воздух пещеры. Я уселся на холодный камень, спиной к шершавой стене, и попытался собраться с мыслями.

Внутри все сжималось от знакомого, подлого предчувствия. Да, я был Драконом. Да, я мог жечь и крушить. Но каждая битва отзывалась в животе ледяным комом. Это не был страх смерти — скорее, страх провала. Страх не оправдать доверия этих безумцев, которые смотрели на меня как на воплощение самой мощи. А еще ныло плечо. Тупая, назойливая боль напоминала о недавней ране и о том, что я не неуязвим. Спасибо Лире и Ирис — их мази и, хм, «отвлекающая» забота здорово помогли, но до полного заживления было далеко.

Я закрыл глаза, пытаясь дышать глубже. Вспоминал пламя, что клокотало в жилах. Вспоминал вкус власти. Это помогало. Немного.

И тут из темноты правого туннеля, куда ушла наша троица, донесся звук.

Не крик. Не предсмертный хрип. Это был… сдавленный, влажный чавкающий звук. Затем — короткое, глубокое урчание удовлетворения, такое, какое издает кот, сожравший особенно жирную мышь. Потом — полная тишина.

Все кошколюды, включая Тыгтыговича, разом насторожились. Уши встали торчком, глаза впились в темноту, хвосты замерли. Рука сама потянулась к эфесу меча. Адреналин ударил в голову, смывая все страхи. Сейчас будет бой. Сейчас…

Но из мрака появились они.

Сначала два кошколюда. Они шли, слегка покачиваясь, с блаженными, глуповатыми ухмылками до ушей. Их морды были выпачканы чем-то темным и липким, один даже лениво облизывался, вытирая лапой рот. Они выглядели так, будто только что съели не просто жирную мышь, а целого барана и запили его двойной порцией вина. Довольные до усрачки.

А за ними, грациозной тенью, шла она. Девушка. Мой плащ был наброшен на нее снова, на этот раз, казалось, плотнее. На ее лице играла легкая, смущенная улыбка. Она потягивалась, как кошка после долгого сна, и ее движения были томными и расслабленными.

— Ну что, простите за задержку, — пролепетала она, опуская глаза. — Так вышло…

— Ничего, ничего, мисс! — один из кошколюдов обернулся к ней, и его голос был густым и ленивым от блаженства. — Мы все… э-э-э… обезопасили. Полностью.

— Да-да, — кивнул второй, с трудом фокусируя взгляд. — Никаких опасностей. Теперь все чисто.

Тыгтыгович медленно подошел к ним, втянул воздух носом. Его ноздри задрожали. Он посмотрел на своих воинов, потом на девушку, и на его морде на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — понимание? Предостережение? Но он лишь хмыкнул и отвернулся.

Остальные кошколюды, видя, что их товарищи целы и невредимы (и более чем довольны), расслабились. Заворчали с одобрением, стали перешептываться с намекающими ухмылками.

А я сидел и смотрел на эту идиллическую картину. Ледяной ком в животе не растаял. Он стал только тяжелее. Они были целы. Они были счастливы. Но что-то было не так. Что-то фундаментально и опасно не так. И этот сладкий, тяжелый запах, что теперь витал вокруг них, был не запахом страха или крови.

Он был похож на запах гниющего меда.

Мы двигались дальше по пещере, выбирая проходы почти наугад. Я шел впереди с Тыгтыговичем, стараясь не терять бдительности, но ледяная рука предчувствия все сжимала мне горло сильнее. Воздух становился все гуще, и тот самый сладковато-гнилостный запах, что витал вокруг нашей спутницы, теперь, казалось, пропитал собой все вокруг.

Сначала я списывал странности в поведении кошколюдов на усталость и мрачную атмосферу пещеры. Они шли чуть более рассредоточено, их обычно бесшумная поступь временами сбивалась, кто-то пошатывался. Но потом я начал замечать детали.

Один из воинов, обычно ярый и резкий, теперь шел с пустым, блаженным выражением на морде, бессмысленно улыбаясь в пустоту. Другой, чей хвост всегда нервно подрагивал, теперь волочил его по земле, как плеть.

Именно в этот момент я увидел это.

Наша «спасенная» красавица, идущая чуть позади, обернулась и поймала взгляд одного из кошколюдов из арьергарда. Она не сказала ни слова. Просто кивнула в сторону небольшого ответвления туннеля, темной ниши, скрытой сталактитами. И тот, будто загипнотизированный, беззвучно отделился от группы и последовал за ней.

Сердце ушло в пятки. Я сделал шаг, чтобы крикнуть, но сильная лапа Тыгтыговича легла мне на предплечье. Он молча покачал головой, его глаза были узкими щелочками. Он тоже видел. И, похоже, понимал гораздо больше меня.

Прошло не больше пары минут. Они вернулись. Кошколюд шел чуть впереди нее, его поступь была увереннее, но… пустой. Его глаза, обычно яркие и живые, теперь были тусклыми, словно покрытыми дымкой. И самое главное — от него больше не пахло кошколюдом. Пропал тот знакомый запах пыльной шерсти, теплого мяса и кошачьей мочи. Его сменил тот самый тяжелый, приторный и гнилостный аромат, что исходил от девушки. Он был слабее, но уже въелся в него.

Девушка шла сзади, скромно опустив глаза, но уголки ее губ были подняты в едва уловимой улыбке торжества.

И это повторилось. Снова. И снова.

Она ловила взгляд, кивала, и очередной воин покорно следовал за ней в темноту. Они возвращались чуть более отрешенными, чуть более «ароматными». Их индивидуальность, их дикая, кошачья сущность будто вытравливалась, замещаясь этой сладкой пустотой.

Вскоре со мной шла уже не группа бдительных охотников, а странная процессия молчаливых, улыбающихся кукол с стеклянными глазами. Воздух стал густым и сладким до тошноты. От былой моей команды остались лишь я, Тыгтыгович и горстка самых старых и осторожных воинов, которые жались к своему вождю, тихо рыча и оскаливаясь на своих бывших товарищей.

Я понял, что мы уже не идем к цели. Мы ведем ее. Или она ведет нас. Прямо в пасть.

Тишина в пещере стала давящей, нарушаемой лишь мерными, слишком уж бесстрастными шагами моих… кого? Воинов? Зомби? От них теперь веяло ледяным безразличием и этим тошнотворным запахом. Я не выдержал и отступил к Тыгтыговичу, который шел, низко опустив голову, его когти с силой впивались в каменный пол.

— Тыгтыгович, — прошипел я, стараясь, чтобы мои слова не услышала та, что плыла в хвосте нашей колонны, словно пастух за смирным стадом. — Это уже не смешно. Смотри на них! Они будто пустые. Эта девчонка… с ней что-то не так. Не то.

Кошкокомандир медленно повернул ко мне свою морду. В его глазах не было былой уверенности — лишь глубокая, звериная тревога. Он кивнул, едва заметно.

— Не то, — его голос был низким, едва слышным рычанием. — Запах… неправильный. Словно тухлый мед на старой шкуре. Она не та, за кого себя выдает.

— Что нам делать? — спросил я, чувствуя, как паника подбирается к горлу.

Тыгтыгович на мгновение задумался, его хвост дернулся в нервном спазме.

— Проверить. Нужно узнать… что она делает с ними. Я пойду с ней. Следом.

Холодный ужас сковал меня.

— Нет! Это ловушка! Она и тебя заберет!

— Я не щенок, — огрызнулся он, но в его голосе слышалась неуверенность. — Я вождь. Моя обязанность. Если я не вернусь… беги. Жги все на своем пути.

Прежде чем я успел схватить его за руку или приказать остановиться, он уже развернулся и зашагал к задним рядам. Я видел, как он приблизился к девушке, наклонился к ней и что-то сказал. Та улыбнулась своей ангельской, леденящей душу улыбкой и кивнула, указав на очередную темную расщелину.

Сердце упало. Я замер, не в силах пошевелиться, наблюдая, как фигура моего самого грозного воина скрывается во мраке вслед за этой тварью. Минуты растянулись в вечность. Шум в ушах заглушал все остальные звуки. Я готов был ринуться за ним, но ноги словно вросли в камень.

И вот они вернулись.

Тыгтыгович шел первым. Его походка была странной — слишком плавной, почти вальяжной, не его обычной хищной грацией. Он подошел ко мне и остановился, глядя куда-то сквозь меня. Его глаза… Боги, его глаза. Ярко-желтые зрачки, всегда полные огня и дикой воли, теперь были тусклыми и пустыми, как у заспанного кота. А с него так и валил тот самый сладкий, гнилой запах, еще сильнее, чем от других.

— Тыгтыгович? — выдохнул я, и мой голос прозвучал хрипло и несмело. — Ну что? Что там было? Что она делает?

Он медленно повернул ко мне голову. Его пасть приоткрылась, но вместо внятной речи оттуда вырвалось лишь низкое, довольное урчание.

— Ыыыы… — промычал он, и на его морде расплылась та же блаженная, идиотская улыбка, что и у его воинов. — Хыыыы…

Это был не смех. Это был звук полного, абсолютного отсутствия мыслей. Звук пустоты, залитой сладким ядом.

Он больше не был Тыгтыговичем. Он был лишь оболочкой, начиненной гнилым медом и послушанием.

И в этот момент наша спутница, все так же невинно улыбаясь, ласково положила свою руку на его могучее плечо, и он повинно склонил голову, как ручной пес.

— Видите? — ее голосок прозвенел в звенящей тишине. — Все в порядке. Ваш друг просто… расслабился. Скоро и вы все почувствуете такое же облегчение. Здесь нечего бояться.

Она посмотрела прямо на меня, и в ее голубых глазах на миг заплясали те самые золотые искорки — искорки голода и торжества.

Я остался совершенно один. Один против двадцати с лишним пустых оболочек и той, что стояла за этим. И единственное, что я чувствовал — это леденящий ужас и запах гниющего меда, который медленно, но верно заполнял собой все вокруг.

— Кто ты такая⁈ — мой рык эхом раскатился по каменным сводам, заставляя с потолка осыпаться мелкие камешки. — Что ты сделала с моими воинами⁈

Оставшиеся верными кошколюды — их было всего пятеро, самые старые и упрямые — мгновенно сомкнули строй за моей спиной. Послышался зловещий скрежет когтей о камень и тихое, яростное рычание. Двадцать клинков, занесенных моими же бывшими бойцами, смотрели теперь на нас.

Девушка лишь надула губки, сделав обиженное лицо.

— Ну будет тебе, — игриво пропела она, и ее голосок ласкал уши, словно шелк. — Чего кричать-то? А вдруг ваши враги услышат? Нехорошо получится.

От ее слащавого тона меня чуть не вывернуло наизнанку. Я сделал шаг вперед, и пламя едва не вырвалось из моей сжатой в кулак ладони.

— Отвечай на вопрос, или твоя голова…

— Что моя голова? — она наклонила голову набок с притворной невинностью, и в тот же миг Тыгтыгович и его «обращенные» воины синхронно сделали угрожающий выпад вперед, их клинки теперь были направлены прямо на нас. Их глаза были пусты, но движения — смертельно точны.

Зараза, — пронеслось у меня в голове ледяной иглой. Она управляла ими, как куклами.

— И что ты за монстр? — выдохнул я, чувствуя, как пот стекает по спине.

Ее лицо озарилось самой светлой, самой ангельской улыбкой, какую я только видел. Она сложила руки на груди, и мой плащ снова едва прикрывал ее.

— Я? Монстр? — она рассмеялась, и звук был похож на пение пташек Драконхейма. — Я ангел, что несет усталым душам покой и ласку. Я даю то, о чем они все так мечтали — конец борьбе, конец страхам. Вечный покой.

— Ага, оно и видно, — я язвительно фыркнул, указывая на своих остекленевших воинов. — Мои ребята аж ум потеряли от твоего «покоя». Больше похоже на морок.

— О, глупенький, — она сделала шаг ко мне, игнорируя направленные на нее клинки верных кошколюдов. — Женщины сводят с ума мужчин — это же нормально. Разве не так? — она хихикнула, и в этом звуке было что-то древнее и зловещее этих пещер. — Хочешь? И ты познаешь мою любовь и спокойствие. Забудешь о войне, о долге, о боли… — ее голос стал томным, соблазняющим, он обволакивал сознание, как ядовитый туман. — … только вечный, сладкий покой.

Она протянула ко мне руку — идеальную, бледную, с тонкими пальцами. От нее так и веяло тем самым гнилостным медом и обещанием забытья.

Пять верных кошколюдов зарычали громче, готовые броситься вперед. Я чувствовал, как магия Драконьей Крови закипает в жилах, требуя выхода, требуя спалить эту тварь дотла.

Но против нас было двадцать своих же. И ее слова… они проникали внутрь, шепча о возможности сдаться, отпустить все это…

Выбор был простым и ужасным: сгореть самому, пытаясь спасти их, или отступить и потерять их навсегда.

Я даже не заметил, как ее пальцы коснулись моей щеки. Легкое, как дуновение летнего ветерка, прикосновение обожгло прохладой нежной лаской. И мир… словно замер на мгновение, задержав дыхание.

Мир перевернулся.

Вместо давящего мрака пещеры меня окутал теплый, золотистый свет. Я стоял на изумрудном лугу, под ласковым солнцем. Воздух был сладким от цветов, а где-то вдалеке щебетали птицы. И я… я бежал. Просто бежал по траве, раскинув руки, и смеялся как полный дурак. Чувство абсолютной, безмятежной радости переполняло меня. Не было ни войны, ни долгов, ни боли в плече. Только свобода и счастье.

И тут они появились. Ирис, Элиана и Лира. Они бежали мне навстречу, их лица сияли беззаботными улыбками, длинные волосы развевались на ветру. Они смеялись, звали меня, и мы, как дети, принялись носиться по лугу, играя в догонялки. Лира мурлыкала от удовольствия, Ирис язвила беззлобно, а Элиана звонко смеялась. Это было идеально.

И от этой идеальности у меня внутри вдруг что-то щелкнуло.

Слишком идеально.

Слишком… что аж тошно

Я замер посреди бега, смотря на их сияющие, абсолютно счастливые лица. Лира не пыталась меня укусить. Ирис не сыпала сарказмом. Элиана не смотрела с привычной суровой готовностью.

Я че, обкурился⁈ Это что за хрень⁈

Мысль пронеслась раскаленной иглой, прожигая сладкий морок. Я почувствовал тошнотворный привкус гнилого меда на языке. И в тот же миг идиллический пейзаж задрожал, как картинка на воде, и рассыпался.

Я снова стоял в пещере. Передо мной все так же стояла она, но теперь ее ангельская маска сползла. В огромных голубых глазах светились узкие, как у кошки, хищные вертикальные зрачки, полные злобного торжества. Ее рука все еще лежала на моей щеке.

Ядерная ярость, чистая и неконтролируемая, ударила мне в голову. Я не стал жечь ее. Я с силой, всей своей богатырской дланью, ударил ее по лицу.

Хлоп!

Звук был сочным и громким. Она с визгом отлетела в сторону, шлепнувшись на каменный пол. Иллюзия окончательно развеялась. От нее теперь веяло не невинностью, чем-то острым, диким и потусторонним.

— Прочь! — проревел я, чувствуя, как по руке, ударившей ее, разливается ледяное онемение. — Знай свое место, дрянь! Ты что, суккуб⁈

Она, потирая раскрасневшуюся щеку, подняла на меня взгляд, полный ненависти и удивления.

— Как ты догадался⁈

Я остолбенел.

— Что⁈ Правда⁈ — я выпалил первое, что пришло в голову, обычную фэнтезийную хренотень. — Да не важно! Верни сознание моим людям, или познаешь силу Драконьей Крови на собственной шкуре!

Но было уже поздно. Мои двадцать «одурманенных» кошколюдов, видя, как их госпожа пала, пришли в ярость. Их блаженные улыбки сменились на оскалы безумия. С рычанием и воем, не помня себя, они ринулись на нас — на меня и пятерых последних верных воинов.

— Защищайся! — крикнул я своим, выхватывая меч. — Но не убивайте! Они свои!

Но это было легче сказать, чем сделать. Началась мясорубка. Свои против своих. В тесном пространстве пещеры зазвенели клинки, полосующие по доспехам и плоти. Мои верные кошколюды, рыча от ярости и боли, старались лишь обезоружить и нейтрализовать бывших товарищей. Но те бились с неестественной, одержимой силой, не чувствуя ни страха, ни боли. А над этим хаосом, по-прежнему сидя на полу, насмешливо хохотала суккуб, вытирая кровь с разбитой губы.

Я оказался в самом центре ада, который устроила эта дьяволица.

Адская свалка из шипящих, рычащих и бьющихся друг с другом кошколюдов заполнила пещеру. Крики боли, звон стали, влажные удары по плоти — все смешалось в оглушительный хаос. Я, отбиваясь от двух своих же ослепленных воинов, пытался пробиться к ней. К той, что сидела на камне, все еще потирая щеку, с глазами, полными злобы и… любопытства.

Она видела, что ее чары на меня не подействовали до конца. Видела ярость в моих глазах. И когда я, отшвырнув очередного обезумевшего кошколюда, сделал к ней последний рывок, она попыталась отползти. Изящно, по-кошачьи, пятясь скрыться в темноте пещеры.

— Довольно игр! — проревел я, и моя ладонь, та самая, что только что отвесила ей пощечину, раскрылась.

Я не стал мелочиться. Не стал пытаться схватить ее или пригрозить. Я чувствовал лишь одно — всепоглощающее, чистое желание стереть эту тварь в пепел. Драконья Кровь взыграла, отвечая на ярость.

Из центра моей ладони с шипящим звуком, разрывающим воздух, вырвался сокрушительный поток пламени. Не шар, не вспышка — именно плотная, раскаленная докрасна струя, как из огнемета. Она ударила в суккуба, окутав ее с головы до ног ослепительным бело-желтым сиянием. Казалось, даже камни под ней начали плавиться. Я видел, как ее силуэт затрепетал в сердцевине этого ада, слышал ее приглушенный визг…

И я палил. Секунду. Две. Пять. Выжигая из себя весь гнев, все отвращение к этой ситуации.

Когда я наконец опустил руку, прекратив поток, в пещере повисла тишина, нарушаемая лишь треском раскаленных камней и тяжелым дыханием. Поток огня испарил часть сталактитов, оставив после себя стекловидную лужу на полу.

И посреди этого небольшого озера расплавленного камня… сидела она.

Суккуб.

Совершенно невредимая.

Ее кожа даже не покраснела. Ее золотые волосы не обгорели. Только мой плащ, наброшенный на нее, испарился без следа, оставив ее вновь в своем первозданном, обманчиво-невинном виде. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на меня с выражением… скучающего превосходства.

— Ну и что? — произнесла она, и ее голосок прозвучал так же сладко, как и прежде. — Это всё? Я думала, Драконья Кровь — это нечто… большее.

Я стоял, не в силах пошевелиться, смотря на эту невозможную картину. Моя почти самая мощная атака… ничего не сделала. Абсолютно ничего.

Из-за ее спины медленно поднялась тень. Это был Тыгтыгович. Его шерсть была слегка задымлена, но он также был невредим. На его морде блуждала все та же блаженная, идиотская улыбка.

— Ыыыы… — промычал он, глядя на меня пустыми глазами. — Горит… красиво…

Оказалось, я не просто промахнулся. Я устроил для нее и ее рабов настоящее световое шоу. И это было унизительнее любой боли.

— Ну если магия тебе не почём, — я сжал кулаки, и костяшки пальцев хрустнули куда более зловеще, чем треск пламени. — Тогда я выбью из тебя всё дерьмо старомодным способом.

Она сделала обиженную гримасу, прикрываясь руками, будто от стыда.

— Я же девочка…

— Хуевочка, — отрезал я.

Ее глаза сверкнули яростью. Она щелкнула пальцами — изящно, почти небрежно.

— Защити меня, мой верный рыцарь!

Тыгтыгович, стоявший позади нее с остекленевшим взглядом, вздрогнул. Его мышцы напряглись, и с низким рыком он ринулся на меня. Это был стремительный, яростный прыжок разъяренного хищника, весящего под сто двадцать килограмм чистых мышц и ярости. Он летел, чтобы вцепиться когтями и разорвать меня во славу своей госпожи.

Я даже меч не стал выхватывать. Стоя на месте, я с размаху, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, дал ему пощечину. Не магией. Не огнем. Просто… рукой.

Хрясь!

Звук был не таким громким, как от удара по суккубу, но эффект оказался сокрушительным. Мой очарованный товарищ, могучий Тыгтыгович, полетел в сторону, как пустой мешок. Он перевернулся в воздухе и шлепнулся о стену пещеры с глухим стуком, после чего затих, слабо постанывая.

Наступила мертвая тишина. Даже дерущиеся кошколюды на мгновение замерли.

— А? — издала суккуб, абсолютно глупый звук. Ее глаза вылезли из орбит. Ее идеально сложенный план с эпичной битвой гигантов рассыпался в прах от одной оплеухи.

Этого мгновения ее шока мне хватило. Я сделал шаг, и моя рука в железной перчатке впилась ей в шиворот. Я приподнял ее, и она завизжала уже от настоящей боли и унижения, заткнувшись наконец.

— Переговоры?

— Переговоры? — просипел я, прижимая ее к скале. Ее босые ноги беспомощно забились в воздухе.

Она, захлебываясь, судорожно щелкнула пальцами.

Эффект был мгновенным. Как по мановению волшебной палочки, ярость и пустота покинули глаза кошколюдов. Они остановились, озираясь вокруг с диким недоумением, тыкая себя когтями в тела, ощупывая свежие раны и смотря на клинки в своих руках и в руках товарищей. Бойня прекратилась.

— Какие нахрен переговоры? — прорычал я, тряся ее, как грушу. — Вы как, парни?

Послышался хор стонов, кряхтения и сдавленного ругательства.

— Не очень… — прошепелявил один, прижимая лапу к глубокой ране на боку.

— Повезло, что никто не погиб, но раненых много, — добавил другой, пытаясь остановить кровь на плече товарища.

И тут раздался самый душераздирающий крик:

— Черт! Мне часть хвоста отсекли! МРЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ! — один из кошколюдов сидел на кортах и с ужасом смотрел на окровавленный обрубок своего некогда пушистого хвоста, безвольно лежавшего на камнях.

Я вздохнул, глядя на эту картину побоища, устроенного прихотью этой твари. Потом перевел взгляд на бледную, трясущуюся от страха суккуба в моей руке.

— Ну что, «ангел», — мои слова прозвучали ледяной сталью. — Кажется, пришло время для очень серьезного разговора. И я не буду ласковым.

Суккуб, вися в моей железной хватке, вся дрожала от страха. Ее ангельская личина окончательно спала, обнажив сущность жалкого, трусливого существа, пойманного в ловушку собственного коварства. И она заговорила. Слова лились из нее потоком — сдавленные, быстрые, полные желания вымолить прощение.

Она рассказала все. Как это все подстроила Роксана. Как богиня похоти, разъяренная моими предыдущими победами, нашла ее в каких-то низших слоях ада и освободила, дав одну-единственную задачу: пробраться ко мне, используя любые средства, и… изнасиловать до смерти. Высосать всю жизненную силу, всю магию Драконьей Крови, оставив лишь высохшую оболочку. А заодно и развратить, превратить в таких же одержимых рабов мою армию, чтобы она уничтожила саму себя изнутри.

Каждое ее слово впивалось в меня как раскаленный гвоздь. Ярость, горячая и слепая, поднималась из самого нутра. Я был в неистовстве. Я ДОВЕРИЛСЯ этой чертовой богине! Позволил ее сладким речам и обещаниям затуманить разум! Я чуть не погубил всех, кто мне доверял, из-за ее интриг!

И еще… каким идиотом нужно было быть, чтобы сохранить жизнь этой мелкой, ядовитой твари?

Пока я боролся с приступом бешенства, суккуб, почувствовав малейшее ослабление хватки, тут же перешла в контратаку. Ее тело извилось, и она прижалась ко мне уже не от страха, а с притворной страстью.

— Вы такой сильный, господин… — она зашептала, ее губы почти касались моей шеи, а холодные пальцы пытались найти щель в доспехах. — Вы такой сексуальный… Я могу служить Вам… Только отпустите…

Тыгтыгович, с трудом поднявшись и потирая ушибленный бок, подошел ближе. Его морда исказилась ненавистью.

— Давайте мы ее затрахаем до смерти, князь! — прорычал он, вытирая кровь с клыков. — Отплатим ей той же монетой! Пусть узнает, что значит связываться с Драконхеймом!

Я смотрел на эту тварь, которая пыталась соблазнить меня даже сейчас, и на своего верного командира, жаждавшего мести. Горькая, циничная усмешка вырвалась у меня наружу.

— Ага, — проскрипел я сквозь зубы, с отвращением отстраняясь от ее прикосновений. — Уже пытались. Ее чары. И, учитывая ее расу, — я бросил на нее взгляд, полный презрения, — то скорее она сможет выебать до потери пульса всю нашу страну, а потом еще сто лет заебывать всех своей болтовней о том, как это было прекрасно. Нет уж.

Мне была нужна не грубая месть. Мне была нужна информация. И она, дрожащая от страха и злящаяся от неудачи, была теперь моим самым ценным пленником. Ненавистным, омерзительным, но ключом к пониманию того, как сражаться с самой Роксаной.

Мы двинулись дальше по мрачным коридорам пещеры, превратившись из отряда охотников в странную процессию. Впереди, сгорбившись и потирая ушибленные места, брели мои кошколюды — те, кто еще мог держать оружие. Раненых несли на самодельных носилках из плащей и копий. А замыкали шествие я и наша новая «проводница».

Вротмнехеровна — я долго и искренне ржал, услышав это имя, пока она не начала надувать губки — теперь шла впереди меня, время от времени указывая путь изящным движением руки. Ее ангельская внешность теперь казалась потускневшей, а от былой сладкой ауры остался лишь приторный, надоедливый запах.

— Господин, — она обернулась ко мне, хлопая ресницами. — Можно я Вам отсосу? Чтобы скрасить этот утомительный путь. Бесплатно.

— Отвали, — буркнул я, даже не глядя на нее, сверяясь с картой в памяти.

— Ну хоть что-нибудь сделайте со мной, — заныла она, по-кошачьи трясь о мой доспех. — Мне скучно. Я могу быть полезной. Очень.

— Армии своей я тебе не дам, — отрезал я. — Ты их убьешь. Своими… дырами. — Я бросил взгляд на ее тело, которое она тут же выгнула, демонстрируя все прелести. — А тебя… — я тяжело вздохнул, потирая переносицу. — Я слишком устал для твоих трюков.

— Я сделаю все сама! — оживилась она. — Вам даже шевелиться не придется!

— Разумеется, — сухо ответил я. — Но сейчас нам не до этого. Мы должны уничтожить армию Эрнгарда!

Ее лицо внезапно озарилось неподдельной, почти детской радостью.

— И выебать! — радостно прогремела она, сжимая кулачки.

Я невольно фыркнул. Не сговариваясь, мы оба синхронно подняли кулаки в боевом, решительном жесте — я с мрачной решимостью, она — с восторгом предвкушения очередного развратного побоища.

Мы стояли так секунду, прежде чем я опомнился и резко опустил руку.

— Они чем-то похожи, — прошептал один из кошколюдов своему товарищу, кивая в нашу сторону.

— Да, — хрипло согласился второй, перевязывая рану. — Только она нас выебать хочет, а он — нет.

Первый кошколюд с облегчением перекрестился — сложным движением, имитирующим кошачью морду.

— И слава Роксане, что не хочет!

Вротмнехеровна надула губки, услышав это, но промолчала. Мы снова двинулись в путь — странный альянс Дракона и Суккуба, ведомый жаждой мести и обещанием абсолютного, беспредельного разврата.

Тронный зал Роксаны был погружен в унылую, звенящую тишину. Сама богиня развалилась на своем алом троне из застывшего желания и костей, недовольно мычала и барабанила длинными ногтями по подлокотнику. Ее идеальный план дал трещину, и это жгло ее сильнее, чем адское пламя.

Рядом, томно позевывая, плавала в воздухе ее нимфа. Ее полупрозрачные крылышки лениво взмахивали, а глаза были закачены так высоко, что, казалось, вот-вот увидят ее собственный мозг.

— Может, Вы сами спуститесь и проучите его? — наконец не выдержала нимфа, лениво перевернувшись на спину. — Просто настучите по голове своим божественным скипетром. И делу конец.

— Не могу я собственноручно убить смертного! — фырчала Роксана, скрещивая руки на груди. — Мне нельзя! Правила! Протокол! Идиотизм!

— Я могу попробовать, — пропела нимфа, делая в воздухе грациозную петлю. — Незаметно подкрасться, влить яду в ухо…

— Чтобы ты стала очередной частью его растущего гарема⁈ Нет! Обойдется! — взвизгнула Роксана. — Он уже одну мою посланницу приручил! Хватит с него!

— Жаль, — вздохнула нимфа, и в ее голосе прозвучала неподдельная тоска. Она уже представляла, как было бы весело влиться в этот безумный коллектив.

Роксана принялась метаться по залу, ее темные волосы развевались за ней, подобно боевому знамени Драконхейма.

— А он теперь еще знает о Вашем плане! — выкрикнула в пустоту нимфа.

— Знаю! — проревела Роксана.

— И теперь захочет меня и всех Ваших сообщниц трахнуть! — продолжала тараторить нимфа.

— Знаю! — еще злобнее отозвалась Роксана, уже почти механически. — Не переживай. Тебя я ему не отдам.

«Да отдай ты нас уже ему!» — промычала в собственной голове нимфа, с тоской глядя на бесконечные перламутровые своды. — «Я тут со скуки сейчас кони двину. Лучше уж его оргии, чем эта вечная предсказуемость».

— У меня есть идея! — вдруг замерла Роксана, и на ее лице расцвела ядовитая, торжествующая улыбка.

— Какая? — нимфа нехотя проявила интерес.

— Мы убедим тетю Артура, — прошептала Роксана, ее глаза сверкали. — Ту самую, королеву Аскарона. Мы убедим ее напасть не на Штормгард, как она планировала, а на… Драконхейм.

Нимфа подняла бровь.

— А она согласится? — в ее голосе сквозило скептическое предвкушение. — Убить собственного племянника?

Роксана фыркнула, сделав презрительный жест рукой.

— Она ему сосала, пока он махал толпе на своей свадьбе. Так что убедить ее организовать ему несчастный случай на войне — не составит труда. Я тебя умоляю! — она самодовольно подбоченилась. — Когда мои планы были провальными?

Нимфа снова закатила глаза, мечтая о том дне, когда Артур все же захватит Эрнгард и придет за ними, чтобы устроить самую эпичную оргию на всех уровнях бытия. Но пока… Пока она с тоской наблюдала в магическом кристалле за происходящим в пещере.

Там Вротмнехеровна, приплясывая, пыталась убедить Артура:

— Господин, ну это же верная примета! На севере Драконхейма так и говорят: «Отшлепай суккуба — и получишь удачу на сто лет вперед!» Проверено поколениями!

Артур, не отрываясь от карты, бурчал:

— Отстань.

— Ну а вот «отшлепай жену — получишь ипотеку под двадцать семь процентов годовых» — это уже не так популярно, — не унималась она. — Видите? Я куда полезнее!

Нимфа вздохнула. Возможно, план Роксаны и был безумен. Но по крайней мере, это обещало хоть какое-то развлечение. И надежду, что однажды она лично познакомиться с Артуром.

Тронный зал короля Вильгельма, обычно дышавший воинственной строгостью, теперь напоминал нечто среднее между храмом и забронированным эротическим клубом. В центре, на роскошном бархатном постаменте, возвышалась неуклюжая каменная статуя белки с невероятно преувеличенными, гигантскими яйцами. Дочери Вильгельма, три ослепительные блондинки с лицами, вытянутыми от брезгливости и скуки, нехотя водили своими нежными, ухоженными ладонями по холодным каменным шарам.

— Ну быстрее бы уже это кончилось, — прошипела старшая, с отвращением отряхивая руки.

— Отец с ума сошел, — поддержала средняя, морща нос.

— Мне бы лучше настоящего принца, а не этого каменного идиота, — хмыкнула младшая.

Жрец, прыгающий вокруг них, был вне себя от экстаза. Его простые робы взмокли от пота, глаза блестели фанатичным огнем.

— Вот так! Хорошо! — приговаривал он, размахивая кадилом, от которого пахло хвоей и чем-то кислым. — Услышь нас, о Великий Сквиртоник! Дай нам силы! Дай нам мощь и скорость! Помоги сокрушить Артура Драконхейма! Дай нам его магию! Его женщин! Его замки! Засквиртить его армию!

И вдруг статуя зашевелилась. Нет, не сама белка — ее гигантские каменные яйца. Они затрещали, по поверхности побежали золотые трещины, из которых хлынул ослепительный, теплый свет. Глаза каменного грызуна вспыхнули ярко-розовым пламенем.

Голос, прозвучавший в зале, был похож на скрежет гравия смешанный с энергичным писком.

— ОООО ДААА! ЗАСКВИРТИМ ЖЕ ВСЕ ЭТО К ХЕРаМ СОБАЧЬИМ!

Волна энергии, дикой, животной и невероятно пошлой, ударила по принцессам. Они синхронно ахнули, их глаза закатились, и они, как подкошенные, рухнули на колени перед статуей. Брезгливость и скука мгновенно испарились, сменяясь волнами неконтролируемого, судорожного удовольствия.

— О-о-о… — выдохнула старшая, ее строгое лицо исказила гримаса экстаза.

— А-а-а… я не могу… — захлебнулась средняя, судорожно сжимая и разжимая пальцы на холодном камне.

— Что со мной происходит⁈ — взвизгнула младшая, а ее тело выгибалось в немом вопле наслаждения.

Их роскошные, дорогие платья моментально промокли насквозь, пропитавшись странными, искрящимися выделениями, которые текли из них ручьями. По залу поплыл густой, сладковато-миндальный аромат, смешанный с запахом озона и каменной пыли.

Жрец, видя это, пришел в неистовый восторг.

— Он услышал! Он нам поможет! — завопил он, пускаясь в неистовый пляс, похожий на конвульсии. — Слава Великому Сквиртонику! Слава его могущественным орехам! Мы сокрушим Драконхейм! Мы засквиртим их всех!

Принцессы, обессиленные, лежали у подножия статуи, тяжело дыша и стыдливо прикрываясь руками. Но в их глазах, помимо стыда, уже блестела новая, хищная искорка — обещанная мощь и скорость. И простая, животная жажда использовать эту мощь по прямому назначению.

Мы вынырнули на поверхность как призраки из-под земли. Люк винного погреба, который Вротмнехеровна указала с пугающей точностью, оказался прямо в заброшенном амбаре на окраине Скального Венца. Воздух, пахнущий дымом, людской жизнью и холодным камнем, ударил в нос после спертой атмосферы пещер.

И сразу же до нас донесся оглушительный хохот. Громкий, презрительный, разносившийся эхом по каменным стенам цитадели.

— Смотрите-ка на него! Ахахаха! — орал какой-то эрнгардский часовой с парапета. — Он что, серьезно⁈ Опять пошел!

— Эй, увалень! — подхватил другой, его голос звенел от смеха. — Ты уже третью песню про свою кошку запел! У нас тут лимит на фольклор!

— Штурмовать нас пытается пьяными балладами! — заливисто хохотал третий. — Давай, жиробас, спой еще! Может, у нас от тошноты щиты выпадут!

Я рискнул выглянуть из-за угла амбара. Внизу, у главных ворот, Годфрик с красным от натуги лицом и парой десятков наших «штурмовиков» разыгрывали настоящее представление. Они били мечами в щиты, орали нестройными голосами и периодически делали ложные выпады к воротам, сразу же откатываясь под град насмешек. Годфрик, стоя на повозке, орал что-то совершенно непристойное про мать коменданта крепости, размахивая своим рогом. Это выглядело настолько идиотски, что это было гениально. Все внимание врага было приковано к этому цирку.

— Идут, — тихо прошипел Тыгтыгович, его уши повели себя, улавливая шаги патруля.

Мы прижались к стенам, растворившись в тенях. Патруль из двух заспанных эрнгардцев прошел в паре ярдов от нас, даже не повернув головы, слишком занятых наблюдением за клоунадой у ворот.

— Весело, — прошептала Вротмнехеровна, ее глаза блестели в темноте. — Можно я потом с ним поиграю? Он такой… энергичный.

— Помолчи, — огрызнулся я, давая знак двигаться.

Мы поползли вдоль стен, как тени. Наши цели были ясны: массивный механизм подъема ворот в ближайшей башне и боковая калитка для вылазок. Кошколюды Тыгтыговича бесшумно скользили по камням, их темные шкуры делали их невидимыми. Я шел за ними, сжимая эфес меча, каждую секунду ожидая окрика.

Мы достигли подножия башни. Двое часовых у входа в механическую логово лениво перебрасывались шутками, глядя в сторону Годфрика.

— Слышал, говорят, их князь — псих, — лениво говорил один, точа кинжал о камень.

— Да уж, видно по подбору кадров, — хмыкнул второй.

Больше они ничего не успели сказать. Из теней над ними материализовались две темные фигуры. Быстро, эффективно, без лишнего звука. Один кошколюд зажал рот первому часовому, а второй провел когтем по горлу. Второго часового взял на себя Тыгтыгович — мощный рывок, хруст, и тело бесшумно осело на землю. Их оттащили в темноту.

Дверь в башню была не заперта. Внутри, у огромного деревянного колеса механизма, сидел еще один воин и клевал носом.

— Проспал свою смену, дружок, — прошептал я, входя.

Он открыл глаза слишком поздно. Мой клинок тихо вошел в щель между пластинами его кирасы. Он лишь ахнул и обмяк.

— Калитка, — кивнул я Тыгтыговичу.

Его группа так же бесшумно растворилась у бокового входа, и через мгновение послышался едва уловимый звук — щелчок отодвигаемого засова и два тихих, влажных хлюпа.

Тыгтыгович выглянул и сделал рукой знак: «Готово».

Вротмнехеровна, наблюдавшая за всем этим, облизнулась.

— Эффектно. А я думала, вы только жжете и крушите. Можно я хоть трупы… приберу?

— Позже, — бросил я, подходя к механизму. — Если хорошо себя поведешь.

Я взялся за рычаг огромного колеса. Оно с скрипом подалось. Цепной механизм загремел, и массивные дубовые ворота Скального Венца, перед которыми так комично плясал Годфрик, начали медленно, со скрежетом, опускаться.

А на стенах смех внезапно оборвался, сменившись на крики недоумения и паники. Цирк только что закончился. Начинался штурм.

Грохот поднимающихся ворот потонул в оглушительном, яростном рыке. Рёв исходил не от Годфрика и его горстки «шутов» — он рванул со стороны главных ворот, где ждала основная часть моих сил, до поры скрытая в складках местности.

— ЗА ДРАКОНХЕЙМ! УРАААА!

Смех на стенах смолк, сменившись сначала недоуменным гулом, а потом переходя в отчаянные крики командующего офицера:

— Тревога! ШТУРМ! На стены! Луки! Копья! Готовить кипяток!

Но было уже поздно. Могучие ворота, приподнятые всего на полтора метра, открыли дорогу в ад. Из-под них, словно демоны из преисподней, хлынули рыцари Драконхейма. Их было не тридцать, как показывал Годфрик, а все двести. И они были свежи, злы и рвались в бой.

Годфрик сбросил с себя маску пьяного шута. Его лицо исказила боевая ярость. Он смахнул свой рог, схватил огромный боевой топор и с рёвом первым бросился подниматься по приставным лестницам к бойницам, которые теперь осыпали его не насмешками, а стрелами.

А внутри цитадели начался настоящий хаос.

С криком «Измена!» и «Они уже здесь!» эрнгардские солдаты метались, не понимая, откуда ждать удара. Одни бросились к главным воротам, чтобы попытаться опустить их или встретить основной натиск. Другие услышали крики боя у боковой калитки, которую мы открыли, и ринулись туда.

И именно в этот момент мы ударили изнутри.

Тыгтыгович, я и его кошколюды высыпали из башни механизма и из тени бокового прохода. Мы не кричали. Мы просто резали.

Это было жуткое зрелище. Из тишины, из-за углов, из самых неожиданных мест появлялись тени с горящими глазами и блестящими когтями. Солдаты Эрнгарда, бегущие по узким дворикам крепости, падали с перерезанными глотками, даже не успев понять, что происходит. Кошколюды работали молча, эффективно и с пугающей жестокостью, используя суматоху и панику.

Я шел в центре этого безумия, выжигая пламенем целые группы солдат, пытавшихся организовать оборону. Один офицер попытался построить щитовую стену в узком проходе. Столп огня превратил ее в погребальный костер.

— Они везде! — орал кто-то в панике. — Нас атакуют сзади!

Суета и неразбериха достигли апогея. Эрнгардцы стреляли друг в друга в дыму и хаосе, команды тонули в общем гвалте. А снаружи всё громче звучали боевые кличи моей армии и звон стали — Годфрик уже вскарабкался на стену и завязал там яростную схватку.

Вротмнехеровна, следуя за мной, словно на прогулке, лишь время от времени ласково проводила пальцем по щеке какого-нибудь умирающего солдата, забирая его последние мгновения жизни с томным вздохом.

— Какая пустая трата… — шептала она. — Столько энергии… могла бы пригодиться.

Цитадель Скальный Венец, неприступная твердыня, пала не от долгой осады, а от хаоса и ярости Дракона. И теперь ее камни дрожали от топота ног, криков умирающих и победного рева моих солдат.

Пыль и дым над Скальным Венцом начали понемногу оседать, уступая место горьковатому запаху победы. Последние очаги сопротивления были подавлены. Над цитаделью уже развевалось мое знамя — алый дракон на черном поле. Мои солдаты, уставшие, окровавленные, но ликующие, занимались привычным делом: разоружали пленных, тушили пожары и вытаскивали своих раненых с братской заботой.

И вот в главные, теперь настежь распахнутые ворота, вкатилась роскошная карета, запряженная парой нетерпеливых гнедых коней. Ее дверцы распахнулись еще до полной остановки.

Из нее, словно вихрь, вынеслись они. Мои девочки.

Лира — первой, с грацией дикой кошки, ее розовые волосы развевались, а в зеленых глазах плясали отблески пожарищ и бешеная тревога. Ирис — следом, бледная, с поджатыми губами, но в ее синих глазах читалось такое облегчение, что даже привычная маска ядовитого сарказма дала трещину. Элиана — последней, высокая, статная, ее лицо было серьезно, но в нем читалась глубокая, выстраданная преданность.

Они, не обращая внимания на окружающих солдат, на трупы и разруху, ринулись ко мне через двор цитадели.

— Артур! — это вырвалось у всех троих почти одновременно.

Лира вцепилась в меня с такой силой, что я едва устоял на ногах, прижимаясь всем телом и мурлыча что-то радостное и неразборчивое прямо в мою кольчугу. Ирис обняла меня с другой стороны, ее объятие было порывистым и неожиданно крепким, а лицо она уткнула мне в плечо, чтобы никто не видел, как дрожат ее губы. Элиана, сдержанная, но не менее эмоциональная, обняла всех нас, прижавшись щекой к моей спине, ее мощные руки сжали нас в единый, дрожащий от напряжения и счастья ком.

Целовали все сразу, наперебой, перебивая друг друга вопросами:

— Жив? Цел? Ранен? Я чуть с ума не сошла! — причитала Лира.

— Идиот! Дракон! Безмозглый герой! — шипела Ирис, но в ее словах не было ни капли злобы, одно лишь спасенное отчаяние.

— Слава богам… — выдохнула Элиана, и ее голос дрожал.

Я смеялся, обнимая их всех троих, пытаясь успокоить, чувствуя, как нарастающее за время боя напряжение наконец-то начинает отпускать. Они пахли дорогими духами, пылью дороги и страхом за меня. Это был лучший запах победы.

И в этот идеальный момент их взоры, синхронно, упали на фигуру, стоявшую позади меня в почтительной, но вызывающе соблазнительной позе.

Вротмнехеровна смотрела на эту трогательную сцену с легкой, игривой улыбкой, ее ангельское личико сияло неподдельным интересом. Мой плащ она накинула на себя так, что он лишь подчеркивал все ее достоинства, а не скрывал их. Да… она где-то добыла второй плащ. Запасной.

Три пары глаз — изумрудные, синие и голубые — сузились одновременно. Общая тревога мгновенно испарилась, сменившись настороженным, холодным любопытством хищниц, учуявших на своей территории новую, странную добычу.

Лира отстранилась от меня первой. Ее кошачьи уши настороженно наклонились вперед, а хвост замер в неестественной позе.

— Артур, — ее голос потерял всю свою нежность и стал низким, властным. — А это… кто такая?

За ней последовали и остальные. Объятие распалось. Ирис скрестила руки на груди, ее взгляд стал острым, как бритва. Элиана выпрямилась во весь свой внушительный рост, смотря на суккуба с холодной оценкой воительницы.

Воздух снова наэлектризовался, но на этот раз угроза исходила не от вражеских армий, а изнутри моего собственного, только что воссоединившегося гарема. И Вротмнехеровна, кажется, получала от этого невероятное удовольствие.

— Эмм… тут такая ситуация… — начал я, чувствуя, как по спине бегут предательские мурашки. Три пары глаз, полных гнева, буравили меня.

— Какая ситуация? — сладким, как сироп, голосом спросила Лира, хлопая длинными ресницами. Ее хвост начал нервно подергиваться. — Голая девушка. Под твоим плащом. Сразу после боя. Очень… интересная ситуация.

— Я… короче, это суккуб, — выпалил я, пытаясь сохранить остатки достоинства. — Она хотела нас всех убить, но я ее остановил и… она показала нам путь сюда. В обмен на жизнь.

— А почему она голая? — встряла Ирис, ее голос был острым, как отточенный кинжал. Ее взгляд скользнул по фигуре суккуба с убийственным презрением. — Так яростно бился, что она осталась без одежды? Или это был особый… стиль ведения переговоров?

— А она и была без одежды! — возразил я, пытаясь звучать важно и убедительно. — С самого начала! И чуть нас всех не угробила своими чарами. Но я ее остановил. Обезвредил.

— Какой молодец, — прошипела Лира без тени одобрения. Ее уши прижались к голове. — Справился он. С голой демонессой. Один. В пещере.

— Вам мало нас? — тихо, с искренней болью в голосе спросила Элиана. В ее голубых глазах читалось настоящее смятение и уязвимость.

— Так! Стоп! — взорвался я, чувствуя, что ситуация катится в тартарары. — Я ее не трахал! Она просто… инструмент! Военный трофей!

— Он был со мной очень груб, — сладострастно пропела Вротмнехеровна, облизывая губы и с наслаждением наблюдая за разгорающимся скандалом. — Мне… ой, понравилось.

Мои девочки синхронно сузили глаза. Атмосфера стала такой густой, что, казалось, можно было резать ножом. Я почувствовал, как по спине струится холодный пот.

— Лучше бы я ее правда трахнул, — мрачно пробормотал я себе под нос. — Не так обидно было бы слушать эти взгляды.

— Это можно устроить! — тут же оживилась суккуб, сделав шаг вперед.

Но она не успела сказать больше. Три голоса слились в едином, оглушительном, яростном хоре:

— ЗАТКНИСЬ!

Лира, Ирис и Элиана гаркнули это с такой силой, что даже Вротмнехеровна попятилась, на мгновение сбросив маску уверенности. По площади замерли даже самые отчаянные мародеры. Казалось, сама победа затаила дыхание, наблюдая за настоящей битвой, которая вот-вот должна была разразиться.

Я обнял Лиру за талию, притянул к себе и наклонился к ее уху, чтобы только она одна услышала:

— Я говорю правду. Успокой уже девушек, а? — мои губы почти коснулись ее чувствительного кошачьего ушка. — А то тут сейчас кровь польется, и не вражеская.

— С чего бы мне это делать? — она попыталась вырваться, но ее тело уже податливо прильнуло к моему.

Я нежно, почти игриво укусил ее за мочку уха, позволив зубам слегка задержаться на нежной коже. По телу Лиры пробежала мелкая дрожь, ее колени подкосились, и она вся «поплыла», обмякнув в моих объятиях с тихим, блаженным вздохом.

Вот же черт, как же классно манипулировать ею через это, — пронеслось у меня в голове с ухмылкой. — Повезло мне с главной женой. Хищница вся из себя, а стоит тронуть за ушко — тает как снег на солнце.

— Дааа… — выдохнула она, ее голос стал густым и мурлыкающим. — Ладно… Девичник! Девчачий совет!

Она, пошатываясь, отлипла от меня и поманила за собой Ирис и Элиану. Те трое отошли в сторонку, образовав свой тесный, шепчущий круг. Я видел, как Лира что-то убедительно говорила, жестикулируя, Ирис язвительно ухмылялась, а Элиана скептически хмурилась. Через пару минут они вернулись.

— Мы посовещались и решили, — заявила Ирис, скрестив руки на груди. Ее взгляд был острым, как бритва.

— Что этой бомжихе, — с ледяным презрением в голосе вставила Элиана, кивнув в сторону суккуба.

— Можно раз в месяц! — гордо объявила Лира, подбоченившись, как будто только что подарила мне королевство.

— Что раз в месяц? — я искренне удивился.

— Быть с тобой, — пояснила Лира, как о чем-то само собой разумеющемся. — Только ради тебя. И то… под большим вопросом.

И, фыркнув в унисон, как три разъяренные кошки(Лира не как), они развернулись и пошли прочь, осматривать захваченную крепость, оставив меня в легком ступоре.

— Чего? Я как бы и не хотел вообще-то… — пробормотал я им вслед, но они уже не слушали.

Из-за моей спины, словно из-под земли, выросла Вротмнехеровна.

— Ой-йой, — прошептала она сладким, ядовитым голоском. — А месяц-то только начался… А значит, уже можно… — Два ее холодных пальчика, словно паучки, начали свой марш по моей нагрудной пластине, уверенно устремляясь вниз, к поясу.

— Так! Милочка! — я резко поймал ее запястье, останавливая продвижение. Она надула губки.

Я окинул взглядом ее тело. Она тут же, демонстративно, распахнула мой плащ, показав все свои «прелести» во всей красе.

— Сначала, — сказал я, заставляя себя смотреть ей в глаза, а не ниже, — надо найти тебе одежду.

— Мне и так хорошо, — возмутилась она, пытаясь высвободить руку.

— И надо что-то делать с твоим именем. Оно слишком… странное. — я сморщился. — Ладно. Будешь Оксаной. Почти как Роксана… но без того, чтобы меня предавать.

Я произнес это просто так, сгоряча, не ожидая никакого эффекта.

Но произошло нечто. Воздух вокруг ее шеи сгустился и затрепетал. Светящиеся сиреневые руны сложились в тонкий, почти невесомый магический ошейник, мягко обвив ее шею. Он слабо светился, затем потускнел, став почти невидимым.

Суккуб замерла. Ее глаза расширились от неподдельного шока. Она потрогала пальцами свою шею, ощупала невидимую нить энергии.

— Чего? — прошептала она. — Как⁈ Что это⁈ Не может быть… Как⁈

Ее уверенность вдруг испарилась. В ее голосе впервые прозвучала не наигранная, а самая настоящая растерянность и даже страх. Похоже, в этом мире имена действительно имели силу. И я, сам того не желая, только что установил над ней свою власть.

Я смотрел на нее, на этот внезапно появившийся магический ошейник, на ее растерянное, испуганное личико, и что-то во мне сорвалось. Я начал смеяться. Сначала тихо, потом все громче, пока не разразился неистовым, животным хохотом, держась за живот. Слезы ручьем текли по моим щекам.

— Вот тебе и раз! — я едва выговаривал слова, давясь смехом. — Только не говори мне, что ты теперь моя рабыня и будешь делать все, что я скажу! Это же просто анекдот!

— Это не может быть так! — возмущенно прошипела Оксана, пытаясь сорвать с шеи невидимые путы. Но ее пальцы просто проходили сквозь свечение, не находя физическое явление ошейника. — Это какой-то дешевый фокус!

— Оксана, — сказал я, все еще хихикая, но уже с властной ноткой в голосе. — На колени.

Я произнес это скорее как шутку, чтобы проверить. Но ее тело отреагировало мгновенно, будто по ней ударили током. Она ахнула, и ее ноги сами подкосились, заставляя ее грузно опуститься на колени передо мной. Ее глаза стали круглыми от ужаса и полного недоумения.

— Оооо, — я протянул, и моя ухмылка стала еще шире. Веселье потихоньку сменялось любопытством и осознанием открывающихся возможностей. — Вот это поворот. Это будет очень, очень весело. Ладно, Оксана, первое приказание: найди себе одежду. Нормальную. И оденься. Быстро.

Она вскочила на ноги с такой скоростью, что казалось, ее оттолкнула невидимая пружина.

— Да, господин! — выдохнула она, и в ее голосе впервые не было и тени сладострастия или насмешки — одна лишь покорная ярость и шок.

Она развернулась и помчалась прочь, исчезнув в лабиринте улиц захваченного города.

Я не успел и глазом моргнуть, как спустя буквально три минуты она уже стояла передо мной, тяжело дыша. На ней было надето… ну, это можно было назвать одеждой. Криво натянутая потертая туника какого-то эрнгардского солдата, подпоясанная веревкой, и слишком широкие штаны, засученные по десять раз. Выглядело это нелепо и смешно, но с заданием она справилась.

— Готово, господин, — выпалила она, ненавидя меня взглядом.

Я смерил ее взглядом с ног до головы и снова фыркнул.

— Ну, с стилем тебе надо поработать. Но для начала сойдет. Не отвлекаешь больше солдат от работы. Молодец.

— Неет! — возмутилась Оксана, ее лицо исказила гримаса чистейшей ярости. Она топнула босой ногой по каменной мостовой. — Я буду делать, что захочу! Так не честно! Это моя природа!

— Оксана, — сказал я спокойно, наслаждаясь ее бессильным гневом. — Запрещаю тебе спать со всеми подряд. Ты теперь можешь спать и заниматься сексом только со мной. И только с моего разрешения.

Я видел, как по ее телу прошла слабая дрожь. Ее пальцы сжались в кулаки, и мне показалось, что она вот-вот кинется на меня, чтобы вцепиться когтями в горло. Но ее ноги словно вросли в землю. Она только прошипела, выдыхая пар от ярости, и сдержалась, поняв всю тщетность попыток.

— Я могу только приказывать! — завопила она, снова затаптываясь. — Какого вообще происходит⁈ Так не честно! Я решаю, как все будет проходить и кому раздвигать ноги!

— Уже нет, — усмехнулся я. — За мной.

Я повел ее по опустевшим улочкам Скального Венца, пока мы не зашли в небольшой, полуразрушенный домик на окраине. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло пылью, пеплом и горем. Когда-то здесь жили мои люди. Потом пришли эрнгардцы, вышвырнули их, а тех, кто сопротивлялся, убили. Теперь это было просто пустое, холодное место.

— Итак, — я обернулся к ней. — Меня без разрешения не трогай. Поняла?

Она молча кивнула, сжимая губы. Ее глаза метали молнии.

Я шагнул к ней и без лишних церемоний положил ладонь ей на грудь, грубо сжимая ее через грубую ткань туники. Затем провел рукой ниже, шлепнул по упругой попе.

— Мне не нравится, — прошипела она, но не отстранилась. Ее тело напряглось, но не от страха, а от ненависти.

— Я знаю, — сказал я, продолжая свои иследования. — У меня весь гарем состоит из своенравных девушек, которые, мне кажется, только и мечтают добиться своей власти и положения. И даже ты такая. Вас надо иногда держать в узде. А то вы совсем охренеете. Мне такие отчеты приходят о «подвигах», что я в шоке.

— Но я не такая! Я только сегодня с тобой познакомилась! — возмутилась она, пытаясь вывернуться.

— Ага, — я грубо притянул ее к себе. — А уже хочешь выебать до смерти всю мою страну. Люди не выдерживают твои «соки», понимаешь? Они сходят с ума и умирают.

— И что? Мне плевать! — выкрикнула она, упираясь руками в мою грудь.

— Насилие это плохо, — философски заметил я, одной рукой стаскивая с нее тунику.

— Пфф, — закатила глаза Оксана, но сопротивление ее ослабевало по мере того, как я раздевал ее. Вскоре она стояла передо мной снова голая, дрожа от холода и унижения.

— Ты сказал, что мне нужна одежда! — напомнила она, пытаясь прикрыться руками. — А что сейчас? Любуешься? Хочешь меня?

— Да, — честно признался я. — Одна лишь мысль о том, что я могу тебя трахать когда захочу — возбуждает. Да еще и как захочу.

— Так сними ошейник! — взмолилась она, и в ее голосе впервые прозвучала настоящая, не наигранная надежда. — Я и так буду! Буду самой послушной!

— Неее, — я покачал головой, снова запуская руку в ее волосы и притягивая к себе. — Ты по рукам пойдешь, как только я это сделаю. Ты первое же дерево пройдешь насквозь. — Я отпустил ее волосы и указал взглядом вниз. — А сейчас… разрешаю тебе достать мой член и подрочи его. Аккуратно.

Ее лицо исказилось от обиды и злобы, но ее руки повинно потянулись к моему поясу. Пальцы дрожали от ярости, но были удивительно нежны и умелы, когда она расстегнула пряжку и достала мой уже возбужденный член. Она принялась работать рукой, ее взгляд при этом был устремлен куда-то в сторону, полный ненависти и смирения. Это было самое унизительное и самое возбуждающее обслуживание, которое я когда-либо получал.

— Суккуб не смотрит на член, — я усмехнулся, наблюдая, как ее глаза упрямо смотрят в стену. — Это что-то новое. Обиделась?

— Твои девочки сказали, что меня — раз в месяц! — выдохнула она, и в ее голосе прозвучали панические нотки. — Я же умру так! Я засохну и рассыплюсь!

— В смысле… аааа… — я застонал, ее рука работала слишком умело. — Ты же питаешься… э-э-э… спермой, да?

— Да! — она почти взвыла от отчаяния. — Так что меня кормить надо, как минимум, раз в неделю! Но и этого мало! Мне нужна энергия! Много!

Я не прекращал ее ласкать. Моя свободная рука скользнула между ее ног, и я грубо, без прелюдий, начал теребить ее киску, чувствуя, как она вопреки ее воле отзывается влажным жаром.

— Прекрати, — скомандовал я ей, и ее пальцы немедленно отпустили мой член.

Я подхватил ее на руки — она была удивительно легкой — и бросил на пыльный, продавленный матрас, валявшийся в углу комнаты. Она ахнула от неожиданности. Я грубо раздвинул ее ноги, плюнул на ладонь, смочил свой член и без всяких церемоний вошел в нее одним резким толчком.

— Вроде обычная, — проворчал я, начиная двигаться. — Думал, ты внутри иначе устроена. Будет… кайфово.

И тут я замер. Ощущения были… неестественными. Словно внутри нее мою головку обхватили не просто мускулы, а три маленьких, проворных, невероятно умелых язычка. Они ласкали, вибрировали и массировали самый чувствительный участок с такой точностью, что у меня потемнело в глазах. Я удивленно посмотрел на нее.

А она только довольно захихикала, и в ее глазах, наконец-то встретившихся с моими, заплясали знакомые дьявольские искорки.

— Что, господин? Не ожидал? — прошептала она с торжеством.

Я не стал ничего отвечать. С рычанием я вцепился в ее бедра и начал трахать ее с животной яростью, поддаваясь этому безумному, сюрреалистичному наслаждению. Это было слишком интенсивно, слишком необычно. Буквально через пару минут волны оргазма накатили на меня с сокрушительной силой. Я кончил глубоко внутри нее с громким стоном, обрушившись на нее всем весом.

Она приняла все без остатка, выгнувшись подо мной и издав тихий, удовлетворенный вздох.

— Ну что… — она сладко потянулась подо мной. — Понравилось, господин? Готовы пересмотреть график «кормлений»?

— Как бы не бросить весь мир ради этого, — выдохнул я, откатываясь от нее и падая на спину рядом. Голова кружилась, а по телу разливалась приятная, ленивая истома. — Это слишком… классно. Теперь понятно, почему мужчины готовы были умереть с тобой в постели, занимаясь этим до последнего вздоха. Я аж еще хочу.

Я лежал, раскинув руки, глядя в потолок с осыпавшейся штукатуркой, и пытался перевести дух. Ощущения были фантастическими, будто каждый нерв в моем теле пел от удовольствия.

— Ладно, — лениво провел я рукой по воздуху. — А теперь ртом. Надо почувствовать и это…

Я не успел договорить. Оксана, будто ее ждал только этот приказ, мгновенно соскользнула с матраса и устроилась между моих ног. На ее лице играла хитрая, довольная ухмылка, словно она знала, что сейчас произойдет.

Ее язык коснулся моего члена, и я вздрогнул. Это был не просто язык. Его текстура была иной — бархатистой, но с крошечными, едва уловимыми пупырышками, которые вибрировали, создавая невероятное ощущение. Он был невероятно гибким, подвижным и… страстным. Он словно чувствовал каждое мое желание, каждое изменение в теле.

Она начала с нежных, едва заметных поцелуев и ласканий кончиком, обводя им каждую чувствительную точку, каждый изгиб. Затем ее губы сомкнулись вокруг головки, и я ощутил легкое, приятное давление. Но главное волшебство творилось внутри.

Ее язык обвил мой ствол, как живой, независимый змеёныш, совершая волнообразные, пульсирующие движения. Он скользил вверх-вниз, массируя, одновременно с этим кончик ее языка выписывал невероятно сложные и чувственные фигуры прямо на самой нежной части.

Я просто лежал, не в силах пошевелиться, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами. Волны блаженства накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей. Это не было похоже ни на что, что я испытывал раньше. Это было искусство. Мастерство, доведенное до абсолюта магией и многовековой практики.

Она то поглощала меня почти целиком, не вызывая ни малейшего дискомфорта, то отступала, играя только головкой, заставляя меня стонать и извиваться от наслаждения. Ее пальцы нежно ласкали мои яйца, усиливая и без того взрывные ощущения.

Я чувствовал, как нарастает знакомое напряжение, неумолимое, могучее. Мое дыхание стало прерывистым, тело напряглось.

— Оксана… я сейчас… — успел я простонать.

Она не остановилась. Наоборот, ее движения стали еще более интенсивными, быстрыми, целенаправленными. Она смотрела на меня своими большими голубыми глазами, и в них читалось торжество и жадное ожидание.

Взрыв был сокрушительным. Я кончил ей в рот с громким, срывающимся криком, мое тело выгнулось дугой. Спазмы были такими сильными, что аж в глазах потемнело.

Она приняла все, не проронив ни капли. Ее горлышко сглотнуло несколько раз, а затем она медленно, с наслаждением облизнула губы, все еще держа мой член в руке и смотря на меня с видом гурмана, оценивающего изысканное блюдо.

— Ну как, господин? — прошептала она, ее голос был немного хриплым. — Достаточно для первой недели? Или… повторим?

— Еще… не! Хорош! — я с трудом выдохнул, отталкивая от себя навязчивые образы бесконечного блаженства. Мысль о том, что я могу запросто двинуть кони прямо здесь, на этом вонючем матрасе, отказавшись от трона, армии и всего мира ради этих магических ласк, была пугающе соблазнительной. Внутри все бурлило и требовало продолжения. — Оденься и принеси что-нибудь выпить. Крепкого.

Оксана, с хитрой, довольной ухмылкой, скользнула с кровати. Ее движения, когда она натягивала на себя убогое тряпье, были на удивление грациозными и откровенно сексуальными. Каждое действие она превращала в соблазн, даже просто поправляя рукав. Кинув мне многообещающий взгляд, она выпорхнула за дверь.

Я остался один, пытаясь загнать свой разум в привычное русло. Закрыв глаза, я отсек остаточные всплески удовольствия и вызвал в воображении карту. Не просто изображение, а живую, трехмерную модель моих земель, вражеских позиций и сил.

Две цитадели. «Орлиное Гнездо» и «Серый Утес». Мысленным взором я увидел их — неприступные каменные твердыни, вмурованные в самые высокие пики гор. Подступы к ним — узкие тропы, где армия растянется в уязвимую нитку. Штурм в лоб — самоубийство. Осада — слишком долго. — Нужен обходной путь. Или предатель внутри. Или… магия. Мысль о том, чтобы выжечь их вместе с гарнизонами, была заманчивой, но я отверг ее. Крепости мне нужны целыми.

Барон Отто фон Кракенфельд. Его земли теперь — подарок Лире, но его люди все еще мои. Его армия — жалкая кучка ополченцев, но он трус и оппортунист. Он присоединится к атаке на Эрнгард только если будет уверен в победе на все сто процентов. Его нужно поставить на острие главного удара. Пусть искупает свое предательство кровью. Его гибель будет приемлемой потерей, его победа — неожиданным бонусом.

Силы Вильгельма. Старый король теперь знает о моей силе. Он не будет недооценивать. Он соберет все свои резервы.

И тетка. Марицель. Самая опасная угроза. Пока я воюю с Вильгельмом, она может ударить в спину. Ее армия Аскарона штурмует земли, что когда-то принадлежали Элиане. Она проверяет мои силы. Смотрит, увязну ли я в войне на два фронта. Ее нельзя игнорировать. Нужно… отправить к ней посольство. С щедрыми дарами и… Оксаной? Мысль была опасной и соблазнительной. Суккуб в качестве «подарка» для разложения ее двора изнутри.

План начал обретать черты. Рискованный, безумный, но план. Я уже почти отвлекся от желания, которое тлело внизу живота, как дверь скрипнула, и внутрь проскользнула Оксана с глиняным кувшином в руках.

Хорошо, — подумал я, открывая глаза и глядя на нее. — Сначала выпить. Потом обсудить с ней ее новую миссию. А там… видно будет.

Я отхлебнул из кувшина. Вино было кислым и терпким, деревенским, но оно обожгло горло и прочистило мысли. Поставив кувшин на пол, я вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Оксану.

— Слушай, у меня к тебе предложение, — начал я, изучая ее реакцию. — Может, отправлю тебя в Аскарон. К моей дорогой тетушке Марицель. Чтобы ты там… ну, знаешь. Выебала и уничтожила все ее королевство изнутри. Разложила двор, свела всех с ума. Идеальная работа для тебя, да?

Я ожидал всплеска восторга. Ведь это же ее стихия — разврат и хаос. Да и голодная смерть ей больше не грозит — целое королевство в ее распоряжении.

Но ее лицо не озарилось хищной радостью. Напротив, оно вытянулось. Она надула губы и скрестила руки на груди с видом глубоко оскорбленной аристократки.

— Не поеду, — заявила она капризным тоном. — У меня и платьев приличных нет. Мне надеть нечего. А на чем я поеду? На крестьянской телеге? И потом… мне вот никак нельзя тебя оставлять.

Я опешил.

— Так. С каких это пор ты из шлюхи, мечтающей выебать весь мир, превратилась в царскую особу? — удивился я. — Что за внезапные капризы? Это же твоя мечта!

— Я вообще-то состою в Вашем гареме! — всплеснула она руками, и в ее голосе прозвучала обида. — А Вы такое предлагаете! Сослать меня куда-то! Я не могу. Это неприлично. И у меня дела здесь есть. Я должна ради Вас научить Ваших двух жен… э-э-э… техникам секретным. И следить за ними. А то они совсем распустились. И потом… — она отвела взгляд, — вообще от меня откажитесь, когда узнаете, скольких я там… ну, это… в общем, нет. Я не поеду.

В ее словах была какая-то неуверенность, даже страх. Не тот наигранный ужас, что был раньше, а что-то более глубокое.

— А если я прикажу? — спросил я, вставая и глядя на нее сверху вниз.

Она вздохнула, ее плечи опустились.

— То поеду. Приказ есть приказ. Но… зачем? — она посмотрела на меня умоляюще. — Я же тут могу быть полезной. Очень полезной. Для Вас лично.

Что-то тут не так, — пронеслось у меня в голове. Ее сопротивление было неестественным. Слишком эмоциональным для существа, которое должно радоваться перспективе всеобщего разврата. Либо она чего-то боялась в Аскароне, либо… либо у нее здесь были какие-то свои планы. Или тот магический ошейник связывал ее не только с моими приказами, но и с местом… или с моей персоной куда сильнее, чем я предполагал.

— Ладно, — сказал я, откладывая выяснение отношений на потом. — Одежду тебе найдем. Карету — предоставим. А пока… иди к Ирис и Лире. Посмотри, что они там творят. И доложи мне. Считай это своим первым настоящим заданием здесь.

Ее лицо просияло облегчением.

— Слушаюсь, господин! — она чуть не подпрыгнула от радости и, подобрав свои лохмотья, выпорхнула из дома, оставив меня наедине с нерешенными вопросами и кислым вином.

— Не надо! Я так не хочу!

— Я тут решаю!

Столица Эрнгарда, величественный и мрачный град Штельхайм, замер в ожидании. На центральной площади, вымощенной грубым, почерневшим от времени камнем, стояла, точнее, кипела сталью и яростью армия.

Это были не просто рыцари. Это была мясорубка с ножнами. Гордость и ядро военной машины короля Вильгельма. Тысячи латников, закованных в угловатые, функциональные доспехи без намёка на изящество. Их шлемы, с прорезями-щелями вместо глаз, напоминали взбешённых стальных насекомых. В руках — не мечи, а тяжёлые, с зубчатыми обухами, боевые топоры, двуручные кувалды и монструозные алебарды, созданные не для фехтования, а для одного-единственного удара, превращающего всё на своём пути в фарш.

Над этим морем холодного металла и горячей ненависти витал дух. Не святой и не возвышенный. А специфический. Кисловато-сквиртящий.

Сам обряд только что завершился. У импровизированного алтаря, сложенного из пустых бочек из-под вина и накрытого окровавленным медвежьим шкурой, стоял Верховный Жрец Сквиртоника — старенький, подслеповатый старичок с седой бородой до пояса и в заляпанном чем-то липким золотом одеянии. Он тяжело дышал, вытирая пот со лба.

— Благословение ниспослано, сыны Эрнгарда! — прокричал он сиплым голосом, и его слова подхватили десятки младших жрецов, разбегающихся между шеренгами. — Сила Предтечи с вами! Гнев его — ваш гнев! Мощь его — ваша мощь! Его… э-э-э… сок дарует вам неутомимость в ярости!

В ответ ряды рыцарей взревели. Не единым победным кличем, а тысячью личных, хриплых, исступлённых криков. Их тела напряглись, мускулы под латами налились свинцовой твердостью. В прорезях шлемов загорелись красноватые огоньки чистейшей, неконтролируемой агрессии.

Ибо благословение Сквиртоника было простым и гениальным. Оно заменяло страх, боль и усталость на одну-единственную, всепоглощающую эмоцию — ярость. Твои раны не болят? Отлично, значит, можно рвать дальше. Ноги подкашиваются? Прекрасно, ярость заставит их двигаться вперёд, даже если отрубить. Противник нанес удар? Замечательно, теперь он привлёк твоё внимание, и его нужно разорвать.

По площади, теряясь между стальными сапогами, сновали мальчишки-оруженосцы. Их задача была решающей. Они несли не мечи, а здоровенные деревянные ведра, из которых так знакомо, по-домашнему, пахло квашеной капустой и солёными огурцами. Солдат, чувствуя прилив божественной силы, хватал горсть закуски, закидывал её под забрало, хрумкал и ревел ещё громче. Кислота и рассол были катализатором, топливом для этого адского двигателя.

На высоком балконе королевского дворца, опираясь на резные перила, стоял сам король Вильгельм. Рядом — его дочери, суровые и прекрасные, как закалённая сталь.

— Вот они, отец, — сказала старшая, Хильдегарда, её голос был скрипом затачиваемого клинка. — Наша сталь. Наша надежда.

— Сталь? — фыркнул Вильгельм. Его взгляд был холоден. — Нет, дочь. Это не сталь. Это — дети сквирта. Они разнесут нашу волю по всем землям Эрнгарда.

Он обвёл взглядом свою армию. От этого зрелища по спине бежали мурашки даже у него. Это была не дисциплинированный легион. Это был булькающий, готовый взорваться котёл из плоти, металла и бешенства.

— Они получили благословение, — продолжала вторая дочь, Гудрун. — Их ярость станет лезвием.

— Их ярость сожрёт их же изнутри через неделю, — безжалостно констатировал король. — Печень откажет, почки отвалятся, сердца не выдержат. Но им не нужна неделя. Им нужен один день. Один бой. Чтобы дойти до этого чёртова Дракона и… — он не договорил, лишь сжал кулак. Костяшки побелели.

Внизу один из рыцарей, особенно крупный экземпляр с алебардой размером с маленькое деревце, в припадке священного гнева случайно задел ею соседа. Тот, не медля ни секунды, ответил ударом топора по шлему. Завязалась потасовка. За считанные секунды в клубящееся облако летящих обломков доспехов, брызг и рёва втянулось человек двадцать. Это был не конфликт. Это была естественная реакция вещества под названием «Благословлённый» на любое сопротивление.

— Видишь? — старческий голос короля дрогнул от странной гордости. — Никаких сомнений. Никакой рефлексии. Только… —

— Только мощный сквирт, — закончила за него Хильдегарда, и на её губах дрогнуло подобие улыбки.

Король кивнул.

— Именно. Пусть идут. Пусть крушат. Пусть рвут. И пусть этот Артур фон Драконхейм и его кошачьи шлюхи узнают, что такое настоящий, старомодный, эрнгардский сквирт.

Он махнул рукой. Трубы проревели не мелодичный, победный зов, а один-единственный, низкий, животный рёв, похожий на сирену воздушной тревоги в аду.

И армия пришла в движение. Не строевым шагом. Это было извержение. Лавина. Стальной смерч, который хлынул с площади на главную улицу и покатился к городским воротам, снося по пути рыночные ларьки, фонарные столбы и нескольких не успевших увернуться горожан. Их крики тонули в всеобщем, сметающем всё на своём пути рёве.

Три блондинки, словно три фурии, выкованные из северного золота и льда, повели своего отца, короля Вильгельма, по мраморным коридорам дворца. Они двигались в идеальном, зловещем строю: старшая, Хильдегарда, держала его под левую руку, средняя, Гудрун — под правую, а младшая, юная и пышущая невинной жестокостью Фрейда, шла впереди, расчищая путь одним лишь высокомерным взмахом ресниц. Придворные, завидя это трио, шарахались в стороны и прижимались к стенам, стараясь стать невидимками.

— Тихо, отец, не волнуйся, — голос Хильдегарды был сладок, как сироп, и холоден, как сталь. — Все будет хорошо. Ты должен сохранить силы для великой победы.

— Да, сбереги свой гнев, — добавила Гудруна, её пальцы легонько сжали его тщедушную старую руку. — Чтобы одним криком сокрушить этого выскочку из Драконхейма.

Они вплыли в огромный, мрачный тронный зал. Их шаги эхом отдавались под сводами, расписанными фресками сценами кровавых побед предков. Гигантские знамёна с гербом Эрнгарда — вздыбленным единорогом, пронзающим дракона, — свисали со стен, неподвижные в затхлом воздухе.

С почти ритуальной грацией они подвели отца к трону — массивному, вырезанному из цельного куска черного базальта, больше похожего на жертвенный алтарь, чем на место для сидения.

— Вот так, садитесь, ваше величество, — прошептала Фрейда, с лёгким нажимом усаживая его на холодный камень.

Они отступили на шаг, окинув его взглядом, полным странной смеси дочерней заботы и холодной оценки, будто проверяли, как стоит новая мебель. Убедившись, что король водружён на место надлежащим образом, три сестры развернулись и походкой балерин, готовящихся к убийству, направились к выходу.

— Как же я хочу увидеть своими глазами, как этот проклятый Артур падет! — гневно выдохнула Хильдегарда, едва они вышли в коридор. Её кулаки сжались, и костяшки побелели. — Чтобы он ползал у моих ног и молил о пощаде, которую не получит!

— Так и будет, сестрица, — усмехнулась средняя, проводя рукой по лезвию одного из висящих на стене церемониальных мечей. Лезвие тихо зазвенело. — Я надеюсь, нам принесут его голову на серебряном подносе. Мы её начистим до блеска и повесим прямо над троном отца. Чтобы все видели, что бывает с теми, кто смеет бросать вызов Эрнгарду.

— О, да! — захлопала в ладоши младшая, и её голубые глаза загорелись не детским восторгом. — А мне его кошколюдку! Ту, с розовым хвостиком! Я хочу, чтобы мне принесли её ушки! Я сделаю из них сережки! А хвостик… хвостик пойдёт на украшение для моей шляпки!

Они остановились на мгновение у огромного арочного окна, из которого открывался вид на клокочущую сталью площадь. Три прекрасных, идеальных профиля с ледяными глазами осветились одной и той же мыслью.

И тогда они зловеще посмеялись.

Это не был смех веселья. Это было трио колокольчиков, отлитых из утреннего инея на могильной плите — высокое, звенящее и до жути бесчувственное. Он эхом разнесся по пустому коридору, заставив даже проходящего вдали слугу замереть и сгореть от желания провалиться сквозь каменные плиты.

Повернувшись, три блондинки, три надежды Эрнгарда, поплыли дальше, оставляя за собой в воздухе лишь лёгкий аромат морозного цветка и невысказанную, но всеми ощущаемую угрозу. Угрозу, которая вот-вот обрушится на Драконхейм.

Массивная дубовая дверь с железными накладками захлопнулась за Хильдегардой, отгородив ее от мира холодной жестокости и долга. Ее покои были не будуаром принцессы, а скорее личной казармой. Воздух пахн воском для полировки металла и едва уловимой ноткой ладана. На стенах — не гобелены с пасторальными сценами, а развешанное в идеальном порядке оружие: парадный двуручный меч, боевой топор с выщербленным лезвием, увековечившим не одну битву, и изящный, но смертоносный рапира. На полках стояли не безделушки, а аккуратные стопки военных трактатов и макеты осадных орудий.

И прямо напротив огромной кровати, застеленной грубыми медвежьими шкурами, висел он.

Портрет.

Он был написан маслом в темных, мрачных тонах, под стать всему в Эрнгарде. Но на нем был не предок-завоеватель и не отец. На портрете, с усмехающимся, наглым и до боли знакомым лицом, был Артур фон Драконхейм. Он был изображен в той нелепой позе, в которой его впервые увидели при дворе — одна бровь насмешливо приподнята, в уголке рта играет дерзкая ухмылка.

Хильдегарда медленно подошла к портрету, ее пальцы сжались в бессильные кулаки. Вся ее царственная надменность, весь ледяной гнев куда-то испарились. Ее губы задрожали.

— Артурчик, милый… — ее голос сорвался на жалобный шепот, и по ее идеальным, бледным щекам покатились тяжелые, горячие слезы. — Как ты мог? Как ты мог про меня забыть? Неужели ты позабыл свое обещание? Свою клятву? Взять меня в жены… быть моим…

Она отвернулась от портрета, словно не в силах больше выносить его насмешливый взгляд. Ее пальцы дрожащей рукой развязали шнуровку на боку платья, затем на другом. Тяжелая ткань с шелестом упала на каменный пол, образовав у ее ног мрачное пятно. Затем она сбросила нижние юбки и корсет. Стоя в одних лишь тонких льняных сорочке и панталонах, она казалась хрупкой и беззащитной, совсем не грозной воительницей.

Повалившись на широкую кровать, она зарылась лицом в медвежью шкуру, втягивая его животный запах, смешанный с ароматом собственных слез. Ее тело содрогалось от тихих рыданий. Одной рукой она судорожно сжала грудь через тонкую ткань сорочки, почувствовав, как сосок набухает и твердеет от прикосновения, а другой рукой потянулась вниз.

Она завела ладонь под резинку панталон, с трудом стянула их с себя, скинув на пол. Ее пальцы, обычно такие сильные и уверенные, державшие меч, теперь были робкими и дрожащими. Они нашли влажную теплоту между ее ног, уже предательски пульсирующую от воспоминаний и фантазий.

Она зажмурилась, и перед ее внутренним взором вспыхнул он. Не тот насмешник с портрета, а другой. Грубый, властный, каким он был в ее самых потаенных мечтах. Она представила его вес на себе, его грубые руки, сдирающие с нее одежду, его горячее дыхание на своей шее.

— Артур… — простонала она, и ее пальцы начали двигаться быстрее, ритмично и настойчиво скользя по чувствительному бугорку, который тут же отозвался жаркой волной. — Артур… да… возьми меня… вот так…

Она водила пальцами по своему клитору, рисуя круги, затем быстрые поступательные движения, представляя, что это его язык, его член. Другая рука сжала ее собственную грудь, щипала сосок, усиливая ощущения. Ее бедра начали непроизвольно двигаться навстречу руке, танец желания и отчаяния.

— Трахай меня… сильнее… — ее шепот стал прерывистым, губы приоткрылись в беззвучном стоне. — Я твоя… я всегда была твоей… забудь этих кошек… эту горничную…

Ее дыхание участилось, тело напряглось как струна. Внутри все сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел ожидания. Она представляла его лицо над собой, его ухмылку, его горящие магией глаза в момент наивысшего наслаждения.

— Да! Артур! — ее крик сорвался с губ, громкий и неприличный, эхом разнесся по каменным стенам. Волна оргазма накатила на нее, сокрушительная и всепоглощающая. Спазмы прокатились по всему ее телу, выгибая спину дугой. Пальцы судорожно впились в медвежью шкуру, а из глаз брызнули новые слезы — уже не от горя, а от блаженства и пустоты.

Она замерла, тяжело дыша, ощущая, как пульсация медленно отступает, оставляя после себя дрожь в коленях и влажное пятно на медвежьей шкуре под ней. Она лежала неподвижно, глядя в темный потолок, слушая, как бешено стучит ее сердце.

Постепенно ее дыхание выравнивалось. Стеклянный блеск в глазах сменился привычной холодной сталью. Она медленно поднялась, ее лицо снова стало маской надменности и ярости. Она вытерла слезы тыльной стороной ладони с грубым, резким движением.

Она посмотрела на портрет. На его наглую ухмылку.

— Ничего, Артурчик, — прошептала она уже совсем другим, ледяным и полным ненависти голосом. — Скоро ты будешь мой. На моих условиях. Или не будешь ничьим.

В это самое время, где-то на пыльной дороге, ведущей от захваченного Скального Венца, Артур фон Драконхейм, Воплощение Зла и Источник Кремпая, вдруг затрясся, сморщил нос и издал оглушительный, неприличной силы чих, от которого чуть не слетела с головы его небрежно надетая княжеская корона.

— Апчххууу!!! — эхо раскатилось по окрестным холмам, спугивая стаю ворон.

Я потер переносицу, смотря в пустоту с легким недоумением.

— Вспоминает меня кто-то? — задумчиво произнес, глядя куда-то в сторону далекого Эрнгарда. Или, может, в сторону кошмарных образов своей тетушки Марицель. Или Лиры, готовящей ему новую порцию «супружеского внимания». Вариантов было много.

— Естественно, — невозмутимо протянул Годфрик, поправляя на брюхе пряжку ремня. Его верный капитан, кажется, был невосприимчив не только к ядам, но и к любым метафизическим явлениям. — Пол-континента Вас вспоминает, господин. И далеко не ласковыми словами. Куда двинемся дальше? Захватить два города будет непросто. Может, пополним запасы и армию? Дадим людям отдышаться.

Я мрачно посмотрел на свое «войско». Отряды кошколюдов Лиры чистили когти и лениво потягивались на солнышке. Ополченцы барона Отто сбились в кучку и о чем-то робко перешептывались, бросая на меня пугливые взгляды. Моя собственная дружина пыталась наладить какое-то подобие дисциплины, но выглядело это скорее как попытка организовать пикник во время урагана.

— Да, — согласился. — Но чует мое сердце, что нам нужно… в столицу. Что-то тянет меня туда. Сильно. Но не знаю почему. Как будто там меня ждет что-то очень… важное.

Годфрик скептически хмыкнул, окинув взглядом мою «армию».

— Наша армия не осилит всю страну захватить, господин. Даже с армией барона Отто. Это же не ополчение какого-нибудь Кракенфельда, это сердце Эрнгарда. Там стены в десять раз выше, гарнизон в двадцать раз больше, а король Вильгельм, говорят, уже благословление какое-то противное получил. Сквиртоника, кажется.

Я отмахнулся, с важным видом поправив воображаемый галстук.

— Не ссы, Годфрик. Как говорил великий Сквиртоник: «Только бесславный боится дождя. Только верный моряк штурмует грозные океаны».

Годфрик на секунду замер, переваривая это.

— Мне кажется, Вы немного не знакомы с религией, господин, — осторожно заметил он. — У них там в основном про… э-э-э… рассол и ярость. Никаких морей и океанов.

— Не важно! — парировал я, разгоряченный собственным красноречием. — Главное — идти вперед! «Я лучше захлебнусь в кровавом море, чем буду ждать благоприятной погоды!» Сквиртоник — мудрый бог!

— Ага, — флегматично ответил Годфрик, почесывая затылок. — И надеюсь, Вы не станете его фанатиком. А то у нас и так проблем хватает. Кошколюдки, суккубы, тетка-нимфоманка… Теперь еще и квашеная капуста с божественной яростью. Мне мой покой дорог.

— Мир никогда не будет прежним, Годфрик! — с пафосом провозгласил я, указывая рукой в сторону невидимой столицы. — Вперед! К новым безумствам!

Годфрик лишь тяжело вздохнул, с тоской посмотрев на свой почти пустой бурдюк с вином. Ему начинало казаться, что самые спокойные дни его жизни остались далеко позади.

В княжеской палатке, пропахшей дымом костра, кожей и тревогой, было тихо. Я сидел на складном походном стуле, уставившись в грубо сколоченный стол, где лежала карта, испещренная тревожными пометками. Рядом, поджав ноги на другом стуле, сидела Лира. Её обычно игривый розовый хвост сейчас нервно подёргивался, биясь о ножку стула с равномерным, беспокойным стуком.

— Моя хорошая, — прервал тишину, я провел рукой по лицу, чувствуя нарастающую усталость. — Есть идеи? Голова уже пухнет. Силы небесные, ну почему всё всегда так сложно?

Лира лишь подавила тихий, похожий на кошачье фырканье, звук. Её ушки прижались к голове ещё сильнее.

— Никаких, — пробубнила она, уставившись в пол. Её боевой дух, казалось, испарился вместе с уверенностью в нашем превосходстве. — Они слишком быстры. Слишком сильны.

— Слишком стремительно приближается армия Эрнгарда, — подтвердил я, тыча пальцем в карту, — что аж нашим разведчикам приходится скакать на трёх конях с пересадками и порой передавать информацию с помощью магических сигналов. И то не успевают. Кажется, они не спят. Не едят. Просто движутся вперёд.

— Видимо, они заручились божественной поддержкой, — мрачно заметила Лира, подёргивая носом. — Несут вонь за собой… сквирт, кислятину и безумие.

— Ага, — я буркнул себе под нос, а дальше начал рассуждать вслух, бессмысленно водя пальцем по линиям предполагаемого фронта. — Я тоже, блин, заручался. И что? Получил нимфоманку-богиню, которая меня просто поимела. Их армия больше нашей в разы. Хватит ли у нас сил остановить этот стальной каток? А если мы будем отступать? Они догонят всё равно, они же, похоже, и усталости не знают. А если…

Мои мрачные размышления прервал тихий вопрос Лиры:

— А что разведчики говорили о них? Именно о них? Не о численности, а о… состоянии?

Я оторвал взгляд от карты, вспоминая донесения.

— Говорили, что они безумны. Что часть их армии дохнет по дороге — убивая друг друга в пути по глупым причинам или просто падают замертво, сердце не выдерживает. Они как зомби, но очень, очень злые зомби. Движимые одной лишь яростью.

Лира замерла. Её хвост перестал биться о стул и застыл в воздухе, лишь самый кончик с белой кисточкой мелко подрагивал. Её глаза, изумрудные и обычно такие хищные, стали сужаться, в них загорались огоньки не стратегического гения, а какой-то кошачьей, озорной и опасной догадки.

— Ааа, — она протянула этот звук, медленно поднимаясь со стула. Её ушки распрямились и насторожились. — Я поняла!

— Да? — Я улыбнулся, почувствовав прилив надежды, и потянулся, чтобы погладить свою кошечку по голове. — Тогда говори, моя гениальная мурлыка. Не томи.

Лира подошла к столу, её гибкий палец с острым коготком ткнул в условное обозначение вражеской армии.

— Они сильны. Они быстры. Они яростны. Но они — идиоты, — выпалила она с внезапно вернувшейся уверенностью. — У них нет тактики. Нет мысли. Есть только один импульс: «Вперёд! Крушить!»

Она обвела меня взглядом, и на её лице расплылась та самая хищная, знакомая ухмылка.

— Так давай сыграем с ними, как я играю с клубком ниток. Мы не будем их останавливать. Мы будем их… возглавлять.

— То есть? — я не совсем понял.

— Мы отступаем. Но не просто так. Мы отступаем, оставляя за собой… самое вкусное. Самый большой, самый соблазнительный клубочек. Мы отведём их туда, где им будет не до нас.

— Куда? — я уже начал догадываться, и моё сердце учащённо забилось от абсурдности и гениальности зарождающегося плана.

Лира хищно щерилась, обнажая острые клыки.

— Прямиком в земли барона Отто фон Кракенфельда. Пусть его «непобедимое» ополчение первым ощутит на себе «божественную ярость». А мы посмотрим, кто кого. И пока они будут выяснять отношения, мы ударим с флангов. Или просто посмеёмся с холма. Или и то, и другое.

Я смотрел на неё, на её горящие азартом глаза, и медленная, широкая улыбка растянулась и на моём лице.

— Лира, ты… ты гений! Это же идеально!

— Естественно, — мурлыкнула она, гордо подняв подбородок. — Я же твоя Первая Мурлыка. Теперь давай готовить самый вкусный и дорогой «клубочек» для наших гостей. Пусть побегают.

Внезапно мир поплыл. Это было не похоже на те всплески памяти, что бывали раньше — не поток образов и информации, а физическое ощущение. Пол под ногами перестал быть твердым, краска на карте поплыла и смешалась в буро-зеленую муть. Я почувствовал, как моя голова стала невесомой, а тело — ватным.

— Артур? Мой господин? — голос Лиры прозвучал как будто из-под толстой воды, полный нарастающей паники.

Я видел, как её рука потянулась ко мне, увидел её широко раскрытые, испуганные глаза. Но я уже не чувствовал её прикосновения. Её пальцы прошли сквозь мою руку, словно сквозь дым. Я был призраком в собственной палатке.

— Ли… — попытался я сказать, но мои губы не издали ни звука.

Палатка, Лира, карта — всё это закружилось в вихре и растворилось в ослепительной белой вспышке. Меня вырвало из реальности и швырнуло куда-то ещё.

Земля под ногами снова стала твёрдой, но теперь это был не утоптанный грунт, а полированный мрамор с замысловатой инкрустацией. Воздух пах не дымом и потом, а воском, цветами и дорогими духами. Я стоял в незнакомой мне роскошной комнате. Высокие стрельчатые окна с витражами, гобелены на стенах, массивная дубовая мебель.

И я видел… себя.

Моложе. Лет четырнадцати. Неуклюжий, долговязый подросток в немного мешковатом, но дорогом камзоле. Его лицо было лишено той циничной ухмылки, что стала моей второй кожей. Вместо неё — робкая, смущённая улыбка и горящие любопытством глаза.

Напротив него, прислонившись к резному комоду, стояла девушка. Высокая, уже тогда статная, с идеальной осанкой и холодной, высокомерной красотой. Её льняные волосы были убраны в сложную причёску, а платье из тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой кричало о её статусе и богатстве. Это была та самая старшая дочь, Хильдегарда, но ещё не озлобленная воительница, а юная принцесса, смотрящая на юного князя с плохо скрываемым интересом.

— Так твой отец не против? — услышал я голос своего прошлого «я». Он был выше, звонче, без привычной хрипотцы и усталости.

Девушка сделала надменное лицо, но в её глазах читалось волнение.

— Он будет только счастлив, — пролепетала она, играя кружевным манжетом. — Союз Драконхейма и Эрнгарда… это же то, о чём мечтали наши предки. И тогда твоё княжество и моё королевство станут по-настоящему едины. И мы… мы станем одним государством. Самым сильным на континенте.

Это что? — пронеслось в моей голове, лишённой тела. — Я… я в столице Эрнгарда? И это… дочь короля? Мы… договаривались о союзе? О браке?

Я смотрел на свои наивные, полные надежды глаза и на её холодную, расчётливую улыбку. Даже тогда, в четырнадцать, она уже играла в свои игры. А я, глупый щенок, готов был поверить в сказку про объединение королевств.

Внезапно видение начало меркнуть. Краски поплыли, фигуры стали прозрачными. Последнее, что я увидел, — как юная Хильдегарда протягивает моему прошлому «я» какую-то маленькую серебряную булавку в виде единорога, а тот, краснея, принимает её.

А потом — резкий толчок. Ощущение падения.

Я дёрнулся и открыл глаза. Я снова сидел в походном стуле. На лице была холодная испарина. Передо мной стояла на коленях Лира, её руки сжали мои плечи, а её лицо, полное смертельной тревоги, было совсем близко.

— Мой господин! Мой Артур! — она залепетала, её хвост беспокойно хлестал по воздуху. — Что с тобой? Ты ушёл! Ты был здесь, но тебя не было! Я тебя не чувствовала!

Я медленно перевёл дух, пытаясь совместить два мира — тот, прошлый, из роскошных покоев, и этот, настоящий, пропахший войной и её кошачьим, знакомым ароматом.

— Лира… — мой голос прозвучал хрипло. — Кажется, я только что вспомнил, почему меня так тянет в Штельхайм. И это… это очень, очень плохие новости.

В самом сердце Божественного Леса, где воздух был густым, как мёд, и звенел от тишины, нарушаемой лишь шепотом листьев, росло Древо Мирового Ствола. Оно было так велико, что его вершина терялась в сияющей дымке небес, а корни, подобные телам спящих драконов, уходили глубоко в землю, к самым основам мироздания.

У его подножия, прислонившись к самому большому корню, восседала Сущность. Существо, известное в легендах как Хранитель Семени. Простые смертные, чьи глаза устроены иначе, могли бы принять его за белку невероятных размеров — с гризли. Её шкурка была не просто рыжей, а словно соткана из осеннего заката, каждый волосок излучал мягкое медное сияние. Её глаза, огромные и бездонные, цвета тёмного янтаря, хранили мудрость эонов.

Но главной её особенностью, предметом поклонения и заботы, были два огромных, сакральных бубенца. Каждый размером с её собственную величественную голову. Они тяжело покоились на специально отполированном плитами солнечного камня ложе, покрытые тончайшей, словно шёлк, серебристой шёрсткой, отливающей перламутром и самоцветами в лучах пробивавшегося сквозь листву света.

Вокруг ложа, двигаясь с ритуальной грацией, три девы-нимфы совершали обряд Очищения. Их тела были облачены в струящиеся туники из паутины и утренней росы. С абсолютно невозмутимыми, прекрасными лицами, они окунали большие, мягкие губки из волокон священного мха в чаши из цельного аметиста, наполненные розовой, благоухающей водой, и нежными, точными движениями омывали гигантские семенники. Воздух был напоён ароматом миндаля, мёда и свежераспустившихся цветов мака.

Одна из дев, закончив омовение, взяла с золотого подноса веер из хвоста феникса и начала обмахивать священную ношу, чтобы высушить и охладить её. Другая же принялась натирать поверхность маслом из зёрен лунного лотоса, отчего те засверкали ещё сильнее.

Сам Хранитель был поглощён своим действом. В его мощных, но удивительно ловких передних лапах покоился золотой орех Вечности. Он медленно вращал его, изучая под разными углами, а затем поднёс ко рту. Раздался оглушительный, сочный ХРУСТ, который не нарушил, а лишь подчеркнул священную тишину поляны, отозвавшись эхом в самых дальних уголках леса. Сущность что-то довольно и благожелательно урчала, наблюдая за работой нимф полуприкрытыми, мудрыми глазами.

Это не было ни странным, ни комичным. Это был древний ритуал, часть великой мистерии бытия, протекающая в вне времени и пространства, в самом сердце божественного.

Воздух на священной поляне задрожал, зазвучал иным, более плотным и соблазнительным аккордом. Свет будто сгустился, и из его золотистой ткани выплеснулась новая фигура. Это была Роксана. Её появление не нарушило ритуал, а вплелось в него, будто так и было задумано.

— Вижу, ты прохлаждаешься, Сквиртоник, — её голос был сладким, как забродивший нектар, и колким, как шип розы. Она остановилась в нескольких шагах от каменного ложа, её глаза с интересом скользнули по трудящимся нимфам и объекту их поклонения.

Сущность, известная как Сквиртоник, медленно перевела на неё свой бездонный янтарный взгляд. На его морде появилось нечто вроде ленивой, довольной улыбки.

— Ооо, — протянул он, и его урчание стало чуть громче, приветливее. — Моя подруга пожаловала. Чем обязан внезапным визитом? Не хочешь орешек? Спелый, из самой сердцевины Вечности. — Он великодушно протянул ей половину только что расколотого золотого ореха.

Роксана изящно отклонила угощение взмахом руки.

— Позже. Дело есть. Слышала, ты дал силу сквирта для Эрнгарда. Чтобы они сокрушили того… Артура.

Сквиртоник на мгновение замер, его взгляд стал отсутствующим, будто он листал внутри себя невидимый каталог всех своих благословений.

— Да? — искренне удивился он, почесав пузико мощной лапой. — Не знал. Возможно. Мне так часто гладят бубенцы и приносят дары, — он кивнул на нимф, которые, не прерывая работы, лишь чуть склонили головы в знак признания, — что мне давно уже нет дела до мелких разборок смертных. То ли просили благословения на обильный урожай квашеной капусты, то ли на ярость в бою… Какая разница? Главное — процесс. И чтобы гладили хорошо.

Он с наслаждением прикрыл глаза, пока одна из дев проводила перьями феникса по особенно чувствительному месту. Роксана смотрела на него с смесью восхищения и лёгкого раздражения.

— Они сейчас устроят на континенте кровавую баню из-за твоего «незнания», — заметила она, но в её голосе слышалась не упрёк, а скорее любопытство.

— Пусть устраивают, — благостно пробурчал Сквиртоник, не открывая глаз. — Всё это — просто суета. Возьми лучше орех, правда вкусный. Или присоединяйся к девам. Мне кажется, справа от тебя немного недостаёт ласки. Божественное внимание должно быть всеобъемлющим.

Роксана покачала головой, но на её губах играла улыбка. Она наблюдала за этим воплощением абсолютной, самодостаточной и слегка эгоцентричной божественной благодати и понимала, что её сложные планы и интриги в глазах Хранителя Семени значили не больше, чем суета муравьёв у его корней.

— Ладно, — вздохнула она с преувеличенной драматичностью. — Развлекайся дальше. А я пойду посмотрю, как твоё «незнание» превращает мир в ад.

— Прекрасно! — одобрил Сквиртоник. — Как говорится, только верный… э-э-э… сквирт… штурмует грозные… ммм… бубенцы… — его речь постепенно перешла в довольное мурлыканье, и он полностью погрузился в нирвану, даруемую руками нимф.

Роксана, покачивая головой, растворилась в луче света, оставив божественную белку наслаждаться вечным покоем и бесконечной заботой о его легендарном достоянии.

— Не припомню, чтобы я давал Эрнгарду своё благословение, — пробубнил Сквиртоник, всё так же блаженно прикрыв глаза от ласк нимф. Его мощный хвост лениво взметнулся и упал на мох. — Столько просителей… То ли за урожай капусты, то ли за удачу в любви… Всего не упомнишь.

— Давали, Владыка, — тихо, почти механически, подтвердила одна из нимф, не прерывая ритмичных движений губкой, намыливающей его левый бубенец до ослепительного блеска. — Буквально вот. Совсем не давно.

— Да? — Сквиртоник приоткрыл один глаз, в его янтарной глубине мелькнул проблеск интереса. — Это теперь их души, их ярость и их… э-э-э… кишечные соки… принадлежат мне? Хе-хе. Отлично. А то я в последнее время чувствую, как мои бубенцы распухли от невостребованной силы. Требуют выхода. Надо же куда-то девать излишки.

Ещё бы, — пронеслось в голове у нимфы, но на её идеальном лице не дрогнул ни один мускул. — Хоть раз бы кончил! А то только возбуждается и возбуждается от всех этих ритуалов. Яйца — огромные, как тыквы, а писюнчик… с стручок гороха. И всё им и ограничивается.

Она украдкой бросила взгляд на то скромное достояние, что пряталось в густой шерсти между исполинских бубенчиков. Действительно, крошечный, ничтожный отросточек, абсолютно не соответствовавший мощи и величию всего остального ансамбля.

Слышала от старших нимф, — продолжила она мысленно, смахивая с бубенца ароматную пену, — если Сквиртоник всё-таки кончит, то его семя затопит весь мир, смоет города и горы, и тогда наступит истинный конец света. Не от тьмы или хаоса, а от… избытка жизни и божественной плодовитости.

Она с легкой дрожью представила эту картину: не огненный апокалипсис, а бескрайнее, бурлящее, кишащее новой жизнью молочно-перламутровое море, поднимающееся из недр Божественного Леса и поглощающее всё на своём пути.

Тогда… — её пальцы на мгновение замерли, — будем надеяться, что никто и никогда не найдёт тот самый стручок и не додумается до него дотронуться. Или до щекотки. Или не предложит ему ту самую бочку рассола…

— Что-то ты задумалась, моя дорогая, — лениво промурлыкал Сквиртоник, и его гигантская голова повернулась к ней. В его взгляде читалась ласковая, но всё же божественная требовательность. — Не отвлекайся. Справа, у самого основания, есть одно напряжённое местечко… Почеши его получше.

Нимфа вздрогнула, вернувшись к реальности.

— Сию секунду, Владыка, — прошептала она, с новым усердием принимаясь за работу, в сердце её поселилась тихая, священная паника.

Роксана, наблюдающая за этой сценой из своего измерения, лишь покачала головой, едва сдерживая смех. Её планы казались ей такими сложными и коварными, а вся мировая история вершилась из-за божественной белки с проблемами эрекции и плохой памятью.

Воздух в моей походной палатке был густым от запахов кожи, стали и невысказанных слов. Я стоял посреди этого временного убежища, чувствуя, как тяжесть предстоящего похода давит на плечи не хуже латных наплечников. Рядом, с лицом, выражавшим привычную смесь презрения и сосредоточенности, копошилась Ирис. Она перебирала содержимое моего походного сундука, её движения были резкими, отточенными, но в них сквозала та самая, доведенная до автоматизма эффективность.

— Ирис, — нарушил я молчание, глядя на её спину. — Всё в порядке. Давай, помоги мне, как в старые добрые. Без… лишнего.

Она обернулась. В её глазах мелькнула знакомая искорка яда, но тут же погасла, сменившись усталой покорностью.

— Как пожелаете, мой князь, — произнесла она с лёгким ударением на титуле, подчёркивая всю абсурдность ситуации. Она подошла ко мне, её пальцы потянулись к застёжкам моего простого дорожного дублета.

Повисла пауза. Затем её губы тронула та самая, знакомая до боли ядовитая ухмылка.

— Мне также пытаться Вас оскорбить в процессе? — спросила она, расстёгивая первую пряжку. — Для поддержания атмосферы? Или Вы предпочитаете новый формат — унизительное молчание?

Я не удержался от улыбки.

— То есть это всё, что было раньше — оскорбления? А не неумелая попытка меня закадрить? Может, ты просто не умеешь флиртовать по-нормальному?

Ирис фыркнула и демонстративно промолчала, с силой стаскивая с меня дублет. Её щёки слегка порозовели, что было заметно даже в тусклом свете палатки. Она действовала быстро и профессионально, снимая с меня запачканную дорогой одежду, будто счищая старую кожу. Вот уже я стоял перед ней в одних штанах и сорочке, чувствуя на себе её тяжёлый, изучающий взгляд.

Затем она развернулась к сундуку и достала То, Что Было Припасено Для Особых Случаев.

Она развернула ткань, и воздух будто вспыхнул. Это был камзол и плащ из плотного алого бархата, такого глубокого и насыщенного цвета, что он казался каплей крови в полумраке палатки. Но главным был герб. На груди и на спине плаща был вышит геральдический дракон. Не сказочный ящер, а свирепый, могущественный зверь с расправленными крыльями и пастью, извергающей пламя. Он был вышит не просто нитками, а тончайшей проволокой из червонного золота, которая искрилась и переливалась при каждом движении ткани. Контуры крыльев и чешуи были подчеркнуты серебряной нитью, а язык пламени — мельчайшими рубинами-кабошонами.

Ирис, стиснув зубы, принялась облачать меня в это великолепие. Её пальцы, обычно такие цепкие и ядовитые, сейчас были удивительно ловкими и даже… нежными, когда она поправляла складки на плечах, застёгивала массивную золотую пряжку в виде драконьей головы на моей груди. Она поправила воротник, её пальцы на мгновение коснулись моей шеи, и я почувствовал лёгкую дрожь в её руке.

— Ну вот, — выдохнула она, отступая на шаг, чтобы оценить результат. В её глазах что-то мелькнуло — не язвительность, не ненависть. Что-то сложное, что она тут же спрятала, нахмурившись. — Готово. Как живая реклама собственного тщеславия. Враги ослепнут от блеска, прежде чем Вы их сожжёте.

— Спасибо, Ирис, — сказал я тихо, глядя на неё. — По-настоящему.

Она отвернулась, делая вид, что складывает мою старую одежду.

— Не за что, господин. Просто делаю свою работу. Как в старые добрые времена.

Но по напряжённой спине я видел — ничего доброго в этих воспоминаниях для неё не было. И, возможно, для меня тоже. Но сейчас, в алом камзоле, в котором я чувствовал себя не неуклюжим попаданцем, а настоящим князем Драконхейма, это было не так уж и важно.

— Нам пришлось многое пережить вместе, — сказал я, и мой взгляд непроизвольно скользнул вниз. Ирис, нагнувшись над сундуком, укладывала мои вещи с привычной резкостью. И вновь я не смог оторвать глаз от её изящной спины, тонкой талии и той самой округлой, соблазнительной попки, которая так яро выделялась под тканью платья. В памяти всплыли отрывки прошлого: её унижения, моя грубость, те моменты, когда страсть и ненависть смешивались в одно темное, порочное месиво. И мне стало по-настоящему жаль её. Жаль за всю ту боль, что я причинил.

— Многое, — сухо согласилась Ирис, не оборачиваясь. Её голос был плоским, как точильный камень.

— Надеюсь, ты понимаешь, что я к тебе… очень хорошо отношусь. И… — я запнулся, подбирая слова.

— И когда трахаете меня в анал, Вы проявляете своё благорасположение ко мне, — закончила она за меня, с присущим ей ядовитым сарказмом. Её плечи слегка напряглись.

— Ирис, — смутился я, чувствуя, как краснею. — Понимаешь… тут…

— Понимаю, — съязвила она, наконец выпрямившись, но всё ещё не глядя на меня. — Я же служанка. Что я могу сказать против воли моего господина?

— Если тебе не нравится… — начал я, но она резко обернулась.

Её голубые глаза сузились до щелочек, губы были плотно поджаты. В её взгляде читалась целая буря: обида, гнев, усталость и капля горького торжества.

— То Вы прекратите? — выдохнула она, и в её голосе прозвучал настоящий, не наигранный вызов.

Я замер, глядя на неё. На её идеальные, бледные черты лица, на упрямый подбородок, на глаза, в которых плескалось море незабытых обид.

— Ты меня возбуждаешь, — просто сказал я, опуская защиту. — Всегда возбуждала. Даже когда я тебя ненавидел.

Ирис фыркнула, но её взгляд смягчился на йоту.

— А я думала, Вы так пытаетесь возвыситься надо мной. Опустить меня.

— Это уже не правда, — я сделал шаг вперёд и, не дав ей отстраниться, нежно взял её за плечи. Её тело напряглось под моими пальцами, как натянутая струна. — Я бываю груб. Иногда суров. Но к тебе я питаю… нежные чувства. Мы с тобой давно знакомы…

— И ничего хорошего в нашем прошлом не было, — холодно отрезала она, но не стала вырываться.

— Как же хорошо, что это прошлое закончилось. Да? — тихо спросил я, глядя ей в глаза.

Ирис промолчала. Она просто стояла, погружённая в свои мысли, а в её взгляде читалась целая история борьбы, боли и, возможно, зарождающейся надежды. Она не ответила, но и не отвергла моих слов. И в этой тишине было больше смысла, чем в любой клятве.

— Я не понимаю, зачем Вы начали это всё вспоминать, — наконец выдохнула Ирис, и её голос дрогнул, сбиваясь с привычного язвительного тона на что-то более уязвимое.

— Потому что мы с тобой толком и не говорили, — мои пальцы слегка сжали её плечи. — Всё так быстро происходит, что я не знаю и не могу быть уверен в твоих чувствах. Не знаю, как ты на всё это смотришь. По-настоящему.

— Если я скажу, что чувствую себя шашлыком на шампуре, то этого будет достаточно? — она попыталась улыбнуться, но получилось криво и печально.

Я медленно наклонился вперёд, пока мой лоб не коснулся её лба. Её кожа была прохладной. Она замерла, перестав дышать.

— Нет, — тихо сказал я. — Этого недостаточно.

— Если честно, то не знаю, — прошептала она, и её дыхание снова стало прерывистым. — Меня тянет к Вам… но одновременно мне всё это противно. А моё положение вынуждает всегда стоять где-то в стороне. Я не могу уйти от Вас и не могу слишком приблизиться. Возможно, мои обиды и есть основа всему.

— Иерархия — одно. И эта вещь исправима. Моего слова будет достаточно, чтобы её изменить. Но… твоя душа. Тут нужно будет поработать.

Ирис вздохнула с невероятной тяжестью, будто этот вздох копился годами.

— Ваши издевательства надо мной дают о себе знать. И мне странно, что я чувствую некоторое удовольствие, когда нахожусь под Вами. Но! — она резко выдохнула, и её глаза наполнились чистой, незамутнённой ненавистью. — Стоит мне остаться одной, так я всем сердцем желаю Вам мучительной смерти. Простите, если Вам больно это слышать.

— Всё хорошо, — я не отстранился. — Продолжай.

— Мне больше нечего сказать. Нам нужно собираться.

— Ты не счастлива? — спросил я, наконец отпуская её и чувствуя, как всё её тело напряглось, готовое отпрянуть.

Она сделала шаг назад, поправила платье, и её взгляд снова стал привычно-колючим, словно она натягивала на себя старые, удобные доспехи.

— Не знаю. Сейчас я хочу только вернуться домой. Война для меня тяжко даётся. И видеть Ваши… пенисные бои… — она с отвращением сморщила нос, — для меня это слишком. Даже по меркам нашего абсурдного мира.

Она развернулась и снова склонилась над сундуком, но теперь её спина была прямая и неприступная. Разговор был окончен. Я остался стоять в своём алом, сияющем камзоле, чувствуя себя более одиноким, чем когда-либо. Победить армию оказалось проще, чем понять женщину, которую ты сам же и превратил в свой самый сложный лабиринт.

Я вышел из палатки, оставив за спиной густой воздух невысказанного и тяжёлое дыхание Ирис. Полог захлопнулся, отгородив её от меня, от мира, от всего.

Ирис стояла неподвижно, слушая, как затихают мои шаги. Потом резко, почти яростно, дёрнула крышку сундука и с грохотом захлопнула его. Её движения были отрывистыми, полными злой энергии. Она метнула взгляд по палатке, проверяя, всё ли убрано. И тут её взгляд упал на небольшой свёрток в углу, возле её походной постели.

Она медленно подошла и развернула его. В ткани лежала небольшая, изящно вырезанная из тёмного дерева статуэтка. Узнаваемая, соблазнительная поза, улыбка, полная тайны. Молитвенная статуэтка Роксаны.

Ирис взяла её в руки, и её пальцы сжали дерево так, что костяшки побелели.

— Ты обещала, — прошептала она, и её шёпот был полон яда и горечи. — Что он упадёт к моим ногам. Униженный. Сломленный. Мой. Но вместо этого он стал возводить гарем. Я думала, что ещё в ту, самую первую встречу с Элианой он её бросит и будет со мной. А сейчас… — её голос сорвался. — Ты желаешь ему смерти? Ты вообще что-нибудь контролируешь? Или просто сеешь хаос для собственной забавы?

Ярость, копившаяся месяцами — отчаяние, унижение, ревность, — накрыла её с новой силой. С диким криком, больше похожим на кошачий вопль, она изо всех сил швырнула статуэтку на землю. Деревянная Роксана упала. Тогда Ирис набросилась на неё, стала топтать каблуками, с ожесточением, с которым крушат голову ядовитой змее. Раздался сухой щелчок, потом ещё один. Наконец, статуэтка раскололась на несколько частей.

Задыхаясь, Ирис остановилась. Грудь её вздымалась. Она посмотрела на осколки, разбросанные по полу, и её лицо исказила гримаса отвращения — к богине, к самой себе.

Она подошла к походному письменному столу, который уже собрались упаковывать. Резко отодвинула крышку, достала пергамент, перо и чернила. И начала писать, выводя буквы с такой силой, что перо царапало бумагу.

Она отбросила перо. И тут же, словно прорвало плотину, из её глаз хлынули слёзы. Тихие, горькие, освобождающие. Они капали на пергамент, размывая только что написанные слова «провалился» и «надоело».

Но это длилось всего мгновение. Ирис резко провела тыльной стороной ладони по глазам, смахивая слёзы с яростным, почти злым движением. Её лицо снова стало маской — холодной, решительной, той, что она носила все эти годы. Она аккуратно сложила письмо, не обращая внимания на размазанные чернила, и сунула его в складки своего платья.

Интриги кончились. Теперь её судьба была только в её руках. И в руках того, кто только что ушёл, не зная, что за ним теперь следует не просто служанка, а принцесса, сделавшая свой выбор.

Кабинет барона Отто фон Кракенфельда напоминал муравейник, на который наступили. Повсюду валялись смятые бумаги, опрокинутые чернильницы растеклись по картам, как пятна крови. Сам барон, маленький, пухлый и потный, метался из угла в угол, его лицо было цвета испорченного творога.

— Не успели! Не успели, Карст! — он хрипло бормотал, заламывая руки. — Я же приказал отступать при первом же намёке! А эти… эти уроды даже не построились в боевые порядки! Они просто… ПОЧЕСАЛИСЬ И ПОБЕЖАЛИ! КАК СТАДО ОВЕЦ ПОД НОЖ!

Его верный слуга, тощий как щепка Карст, с лицом, выражавшим перманентную скорбь, стоял в стойке «смирно», стараясь не попадаться на глаза.

— Ваша светлость, — начал он подобострастно, — возможно, стоит… рассмотреть вариант переговоров? Направить парламентёра к эрнгардцам? Предложить Вашу верную службу и Ваши… э-э-э… оставшиеся амбары с зерном?

— Договориться? С ЭРНГАРДОМ? — взвизгнул Отто, останавливаясь и тыча пальцем в сторону окна, за которым лежали его теперь уже бывшие земли. — Ты слышал донесения, Карст? Ты вникал? Они не люди! Они… машины для убийства! Они не берут пленных! Они не понимают слов! Они только рычат, крушат и… и сквиртят от ярости! С ними нельзя договориться! Их можно только переждать, как чуму! Или… или принести себя в жертву, чтобы они тебя просто быстро убили, а не…

Он с ужасом представил, что значит попасть в плен к этим благословлённым сквиртоником берсеркам, и его бросило в жар.

— Но, светлость, князь Артур…

— Артур! — фыркнул Отто с горькой усмешкой. — Артур со своими кошками и публичными минетами опоздал! Он где-то там играет в свою войнушку, а мой замок, мой замок, Карст, уже, наверное, разбирают на камни, чтобы кидаться ими в пролетающих мимо птиц! Потому что им БОЛЬШЕ НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ!

Он снова забегал по кабинету, напоминая перепуганного хомяка.

— Нет, Карст, тут что-то не так. Что-то… глубинное. — Отто понизил голос, как бы боясь, что его подслушают даже здесь. — Они не просто злые. Они… под чем-то. Как те наркоманы из портовых кабаков, помнишь? Только вместо дурманящих трав — какая-то адская смесь из квашеной капусты и божественного гнева. С ними нельзя вести дела! С ними можно только надеяться, что они сожрут друг друга, пока ты прячешься в погребе!

В этот момент снаружи донёсся отдалённый, но чёткий звук — не человеческий крик, а нечто среднее между рёвом медведя и лязгом разрываемого металла. Барон Отто вздрогнул, подскочил на месте и с испуганным писком нырнул под свой массивный дубовый стол.

— Видишь? Видишь? — его голос доносился из-под стола, дрожащий и слезливый. — Это они! Они уже близко! Им всё мало! Они идут сюда! Спасайся, Карст, спасайся, кто может!

Карст лишь тяжело вздохнул, глядя на торчащие из-под стола дрожащие полы барского кафтана. Идея с переговорами действительно казалась всё более призрачной. Оставалось лишь надеяться, что ярость эрнгардцев обойдёт его родной Кракенфельд стороной. Или что князь Артур совершит очередное чудо. Пусть даже с помощью своего знаменитого «пенисного огнестрела». Лишь бы это сработало. И как можно скорее.

Моя «армия» — если это пёстрое сборище кошколюдов, дрожащих ополченцев барона Отто и моей личной дружины могло так называться — двигалась по выжженным землям Кракенфельда. Картина открывалась душераздирающая, если бы не одна деталь. Это был не просто хаос войны. Это было… искусство. Абсурда.

Вот эрнгардский рыцарь в полных латах с рёвом набрасывался на придорожный столб и за три секунды превращал его в щепки. Рядом его товарищ с одинаковым успехом рубил и врага, и телегу, и мирно пасшуюся до этого корову, которая теперь с глупым удивлением смотрела на свою вторую половину. Они не просто убивали — они УНИЧТОЖАЛИ с какой-то методичной, бессмысленной яростью. Воздух гудел от их рёва и звенел от ломаемого дерева и металла.

— Ну что, — я обернулся к Годфрику, который с интересом наблюдал, как трое эрнгардцев вломились в сарай и начали крушить его изнутри, словно гигантские котята в картонной коробке. — Как тебе благословение Сквиртоника в действии?

— Эффективно, — флегматично заметил капитан, откусывая кусок вяленого мяса. — Никаких тактик, никаких флангов. Просто… вперёд. И крушить. Дизентерия, говорили? Хер там. У них от ярости, походу, и понос прошел.

— Мой господин, — мурлыкнула Лира, подходя ближе. Её хвост нервно подрагивал, но в глазах горел азарт. — Они похожи на щенков, которых перекормили кошачьей мятой. Очень злых щенков. С топорами.

— План, господин? — спросила Ирис, стоя чуть поодаль. Её лицо было невозмутимо, но я видел, как она сжимает рукоять спрятанного в складках платья кинжала.

План? Какие тут, к чёрту, планы? Смотришь на это безумие, и единственное, что приходит в голову — это крик «АААА, ОНИ ЖЕ ВСЕ ПОЕХАВШИЕ!».

— План прост, — заявил я, с пафосом вынимая меч. — Мы покажем им, что в Драконхейме умеют не только крушить, но и думать! Ну… иногда.

И тут один из эрнгардских «щенков» заметил нас. Его шлем с щелевидными прорезями развернулся в нашу сторону. Он издал звук, средний между воплем раненого лося и скрежетом тормозов, и побежал на нас. За ним — ещё десяток.

— Кошколюды, вперёд! — скомандовала Лира, и её сородичи с весёлыми мявками ринулись навстречу, используя свою грацию, чтобы уворачиваться от безумных ударов и царапать доспехи в самых уязвимых местах.

Я увидел, как один мой ополченец, дрожа как осиновый лист, выронил копьё. Эрнгардец, не сбавляя хода, наступил на него, даже не заметив, и продолжил свой путь, круша куст шиповника, который, видимо, оскорбил его лично.

Что ж. Время для главного калибра.

Я отступил на шаг, сосредоточился. Вспомнил всё: обиды, унижения, абсурд этой войны, публичный минет на собственной свадьбе… Ярость, знакомая и родная, закипела во мне, смешиваясь с магией Драконьей Крови. Но на этот раз я направил её… туда.

— Ну, детка, пора зажигать, — пробормотал я, расстёгивая пряжку на штанах.

— О, опять это, — вздохнула где-то сзади Ирис.

Из моего члена вырвался не просто сгусток пламени. Это был огненный шар размером с добрую тыкву. Он со свистом пролетел над головами моих воинов и угодил прямо в груду ящиков, которые крушил очередной берсерк.

БА-БАХ! Ящики, солома и сам эрнгардец взлетели на воздух в зрелищном фейерверке из щепок и раскалённой стали.

Наступила секундная пауза. Даже другие эрнгардцы на мгновение замерли.

— ВАШЕ СИЯТЕЛЬСТВО! — раздался восхищённый крик Годфрика. — ВЫ ЕГО… ВЫ ЕГО ПОДЖАРИЛИ! ПРЯМО В ЛАТАХ! ЭТО ЖЕ НАДО ТАК УМЕТЬ!

Среди моих войск пронёсся одобрительный гул. Кошколюды замяукали с одобрением.

— Видишь, Ирис? — я обернулся к ней с победной ухмылкой. — А ты говорила — «пенисные бои».

Она просто закрыла лицо ладонью, но в уголке её губ дрогнула улыбка.

А потом на нас ринулась основная масса этой стальной, безумной орды. Было страшно. Было абсурдно. Но глядя на их неконтролируемую ярость и на моих воинов, которые начинали заражаться азартом этой сюрреалистичной бойни, я понял одно: чтобы победить абсолютный абсурд, нужно стать немного абсурднее его. И у меня для этого было самое подходящее оружие.

— Ну что, ребята! — закричал я, готовя следующих «заряд». — Давайте покажем этим квашеным уродам, что такое НАСТОЯЩЕЕ безумие! За Драконхейм! И за мои волшебные, огнедышащие яйца!

Войска, не особо понимая, за что именно они сражаются, но воодушевлённые зрелищностью происходящего, с боевым кличем ринулись в бой. А я продолжил скромно, с тыла, вносить свой вклад в общую победу. Один огненный шар за другим. Это была не битва. Это было цирковое шоу с элементами боевика. И, чёрт возьми, оно было веселым.

Благословение Сквиртоника, надо отдать ему должное, работало на ура. Эрнгардцы были похожи на заведённые игрушки, которые не могли остановиться, пока их не сломаешь. Мой «пенисный огнестрел» работал безотказно, выписывая на поле боя причудливые узоры из огня и паникующих берсерков. Но патроны, увы, не бесконечны. Даже у магии Драконьей Крови есть лимит, и я чувствовал, как внутри всё начинает потихоньку пустеть.

— Господин, вы иссякаете! — крикнула Лира, которая сражалась рядом, её движения были стремительным, смертоносным танцем. Она уворачивалась от удара двуручного меча, скользила под брюхом лошади, и её когтистые перчатки оставляли на латах противника глубокие борозды, с хрустом впиваясь в сочленения. — Пора переходить к холодному оружию!

— Ты о моём мече или о чём-то ещё? — отшутился я, с трудом парируя удар алебарды, от которого у меня заныла рука до самого плеча.

— Обо всём сразу! — она хищно улыбнулась, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, что зажигался в наших самых жарких спаррингах. — Но сначала давайте прольём немного… чужой крови. Вместе.

И это «вместе» было исполнено такой сладкой угрозы, что у меня по спине пробежали мурашки. Мы встали спиной к спине, как единый механизм. Я — тяжёлый молот, сокрушающий доспехи и кости грубой силой и короткими, точными выпадами пламенного клинка, который я всё-таки вынул. Лира — бритва, быстрая, неумолимая, находящая щели в самой прочной броне.

Один из берсерков, особо крупный экземпляр, ринулся на неё с рёвом. Лира не стала уворачиваться. Вместо этого она присела, сделала невероятный прыжок вверх, перекувыркнулась в воздухе и вонзила свои когти ему прямо в щель между шлемом и наплечником. Рыцарь захрипел и рухнул, а она, грациозно приземлившись на его спину, с наслаждением облизнула окровавленные когти.

— Вкусно? — крикнул я, отрубая руку другому нападавшему.

— Немного пересолено! — парировала она, с весёлым мявком уклоняясь от брызг.

Это был танец. Хаотичный, смертельный, но не лишённый своего извращённого изящества. Мы двигались в самом сердце бойни, и каждый взгляд, каждый выпад, каждый наш синхронный жест был наполнен не только яростью, но и странной, порочной страстью. Мы убивали, и это сближало нас больше, чем любая любовная речь.

В какой-то момент я почувствовал, как что-то тяжёлое и острое впилось мне в бедро. Я грохнулся на одно колено, увидев торчащую из ноги стрелу. Боль, острая и жгучая, пронзила тело.

— АРТУР!

Рев Лиры был не криком испуга, а яростным рыком хищницы, у которой посягнули на добычу. Она бросилась ко мне, отшвырнув в сторону одного берсерка так, что он полетел, словно кукла. Она встала надо мной, её спина была напряжена, хвост хлестал по воздуху, а на губах вздулась пена бешенства.

— Никто! Никто не смеет ранить моего Дракона! — зашипела она, и её глаза glowed буквально. — Я ВЫРВУ ВАМ ГЛОТКИ!

И она принялась это делать. С удвоенной, я бы даже сказал, удесятерённой яростью. Это было уже не изящное фехтование, а чистой воды бойня. Она рвала, резала, царапала, превращая пространство вокруг нас в запретную зону.

Я, стиснув зубы, сломал древко стрелы и, используя меч как костыль, поднялся. Боль была адской, но вид её дикой, безрассудной защиты придал мне сил. Я прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожит её тело от ярости.

— Успокойся, мурлыка, — прошептал я, проводя окровавленной рукой по её плечу. — Я ещё жив. И пока я жив, я буду трахать тебя так, что стены замка затрясутся. Так что береги силы.

Она обернулась, её лицо было в крови, но улыбка была ослепительной.

— Обещание, господин?

— Клятва Драконьей Крови.

И с новыми силами, пропитанными болью, яростью и этой гремучей смесью чувств к кошке-убийце у меня за спиной, я снова ринулся в бой. Мы были двумя стихиями, сошедшими с ума, — огонь и сталь, слившиеся в одном безумном, кровавом танце на костях наших врагов. И чёрт возьми, это было прекрасно.

Кровь стучала в висках, смешиваясь с адреналином и какой-то животной радостью. Мы с Лирой были центром смерча, который сами и создали. Каждый мой взмах меча, каждый её прыжок, каждый кровавый брызг — всё это было частью нашего странного, ужасного и прекрасного танца.

— СЛЕВА! — крикнула Лира, и я, не раздумывая, опустился на одно колено, пропуская над головой смертоносное лезвие алебарды. В тот же миг Лира, оттолкнувшись от моей спины, как от пружины, впилась когтями в лицо нападавшего, превратив его шлем в решето.

— СЧИТАЕМСЯ! — парировал я, чувствуя, как её ноги на мгновение касаются моих плеч, прежде чем она отпрыгнула. — После того, как ты спасла мню от стрелы, я тебе должен!

— О, я непременно напомню, мой господин! — её голос прозвучал сладко и хищно, пока она перерезала глотку очередному берсерку. — С процентами!

Мы снова сошлись спинами, отдышиваясь. Вокруг нас образовалась временная пустота — эрнгардцы, хоть и безумные, но не совсем идиоты, поняли, что приближаться к этой парочке садистов-синхронистов — верный путь отправиться к своему сквиртящему божеству.

Именно в эту короткую передышку я заметил нечто… странное. Среди рёва и лязга металла до меня донёсся… мурлыкающий вой. Я посмотрел на Лиру. Это издавала она. Её глаза были закрыты, она запрокинула голову, и из её горла вырывался низкий, вибрирующий звук, похожий на урчание огромной кошки, но с нотками боевого клича. Она вдыхала воздух, полный запаха крови, пороха и смерти, и, казалось, получала от этого невероятное, почти чувственное удовольствие.

— Нравится? — крикнул я ей, сбивая с ног подбежавшего ополченца (своего, запутавшегося), ударом рукояти.

Она открыла глаза. В них бушевал зелёный огонь.

— Ещё бы! Это же… настоящая охота, господин! Самый лучший афродизиак! Чувствуешь? — она провела окровавленной рукой по своему лицу, оставляя алые полосы. — Это возбуждает больше, чем любая брачная ночь!

В этот момент группа берсерков, видимо, получив по шапке от своего командира, снова ринулась на нас, на этот раз более организованно. Ярость яростью, но даже у безумия есть свои пределы.

— Годфрик! — рявкнул я. — Немного огонька с фланга!

— Уже бегу, ваша светлость! — донёсся довольный рёв капитана, и в строй врага врезалась его дородная фигура в сопровождении горстки самых отчаянных кошколюдов. Началась свалка.

А мы с Лирой снова пошли в дело. Теперь мы двигались не просто синхронно, а с какой-то звериной, интуитивной связью. Я бил в щит — она в это время атаковала сбоку. Она отвлекала — я наносил решающий удар. Мы были как два клинка в руках одного мастера.

В одном из эпизодов я оказался прижат к повозке. Трое эрнгардцев наседали на меня. Я видел, как занесён топор… и вдруг сбоку, словно рыжая молния, метнулась Лира. Она не стала атаковать их. Она просто пронеслась мимо, и её хвост, как бич, хлестнул по глазам ближайшего берсерка. Тот взревел от боли и ярости, потеряв ориентацию, и его удар пришёлся по своему же товарищу. Пока они разбирались, я успел прийти в себя и добить их.

— Спасибо, мурлыка, — выдохнул я, когда она снова оказалась рядом.

— Пустяки, — она облизала окровавленный коготь, её грудь вздымалась. — Просто не даю никому другому убить тебя раньше меня. Это моё право. Как Первой Мурлыки.

Я рассмеялся. Это был хриплый, уставший, но искренний смех. Чёрт возьми, какая же она потрясающая. Убийственная, буквально и фигурально.

Битва постепенно стихала. Благословение Сквиртоника оказалось палкой о двух концах. Да, они были сильны и яростны. Но когда не осталось ничего живого для разрушения, они обратили свою ярость друг на друга. Мы могли просто отступить и наблюдать, как армия Эрнгарда сама себя уничтожает в финальном акте безумия.

Я стоял, опираясь на меч, и смотрел на Лиру. Она подошла ко мне, её одежда была изорвана, в волосах застыла кровь, но она сияла. Она положила ладонь мне на грудь, прямо над бешено колотившимся сердцем.

— Ну что, господин? — её голос был низким и соблазнительным. — Готовы исполнить клятву Драконьей Крови? Эти стены, — она кивнула на дымящиеся руины замка барона Отто, — и так уже трясутся. Думаю, мы можем добить их.

Я посмотрел на это поле абсурдной бойни, на своих уставших, но довольных воинов, на эту великолепную, кровожадную кошку рядом и почувствовал… странное умиротворение. Да, мир сошёл с ума. Но пока у меня есть магия в штанах и такая женщина рядом, я был готов принять любые его правила.

— Да, — просто сказал я, обнимая её за талию и притягивая к себе. — Добьём.

События, что были много лет назад. События, что были опущены во время написания.

Лужи на разбитой дороге были похожи на темные зеркала, разбитые хлещущим с неба свинцовым дождем. Ветер рвал его струи в клочья, заливая крыши покосившихся изб и единственную фигурку на улице — маленькую девочку в драном, промокшем насквозь платьице. Она шла, не разбирая пути, просто двигаясь сквозь стужу, словно пытаясь раствориться в ней.

Грохот подскакавшей кареты пробился сквозь шум ливня не сразу. Девочка очнулась, когда огромные, забрызганные грязью колеса были уже в паре шагов. Она рванулась в сторону, поскользнулась на раскисшей земле и упала в жидкую холодную кашу, обдавшую ее с головы до ног.

Карета с гербом — свирепый дракон с расправленными крыльями — резко остановилась. Кучер, могучий детина в промокшем армяке, обрушил на девочку такой поток отборного мата, что даже дождь, казалось, на мгновение стих.

— Успокойся, Михаил, — раздался спокойный, низкий голос из глубины экипажа.

Дверца открылась, и на подножку ступил мужчина. Князь Эдвард фон Драконхейм. Даже здесь, в грязи и под проливным дождем, он был воплощением стати. Высокий, с широкими плечами, в отлично сидящем темном сюртуке, он не суетился. Его лицо, с резкими, аристократическими черами и властным подбородком, было спокойно. Седеющие виски на темных волосах лишь придавали ему весу, а не возраст. В его серых, холодных, как сама буря, глазах читалась не досада, а скорее любопытство.

Он подошел, не обращая внимания на грязь, брызнувшую на его начищенные сапоги.

— Девочка, ты в порядке?

Она не ответила, лишь подняла на него огромные глаза — цветом как разыгравшаяся за его спиной гроза, полные такой животной, немой тоски, что ему на мгновение стало не по себе. Он протянул ей руку в мягкой кожаной перчатке. Крошечная, грязная и дрожащая ручонка медленно потянулась к ней и ухватилась.

— Где твои родители? Почему гуляешь в такую погоду? — спросил Эдвард, но снова не получил ответа. Только беззвучное дрожание губ и этот взгляд, просящий о чуде.

Решение созрело мгновенно. Князь, не колеблясь, наклонился, подхватил девочку на руки — вся ее легкая, хрупкая фигурка напряглась, как у пойманного зверька, — и отнес к карете.

— Мы едем в поместье, — коротко бросил он кучеру, открывая дверцу.

Внутри пахло дорогой кожей, полированным деревом и сухим вином. На бархатных сиденьях не было ни пылинки. Он усадил это грязное, мокрое существо на безупречную обивку, и контраст был настолько жутким, почти кощунственным, что даже у князя дрогнула бровь. Девочка съежилась, пытаясь занять как можно меньше места, словно боялась запачкать своим нищенским видом этот сияющий мирок.

Карета тронулась, увозя ее из мира грязи и холода в мир, полный иных, куда более опасных бурь. А она все еще смотрела на него своими бездонными, глазами, в которых благодарность уже боролась с ужасом и зарождающейся одержимостью.

Грязь и отчаяние были смыты, как дурной сон. Теперь она сияла, как отполированная жемчужина. Ее темные волосы, вымытые и аккуратно уложенные, отливали синевой, а бледная кожа, чистая от пятен земли, казалась фарфоровой. Простое, но чистое и добротное платье сидело на ней куда лучше, чем то рваное тряпье, — оно подчеркивало ее хрупкую, изящную фигурку, в которой уже тогда угадывалась будущая невероятная привлекательность.

Князь Эдвард, откинувшись в кресле, с удовлетворением окинул ее взглядом.

— Вот другое дело, — довольно ухмыльнулся он, и в его глазах читалась гордость творца, преобразившего грубый материал.

Ирис улыбнулась в ответ. Это была не детская беззубая улыбка, а уже странно осознанная, почти кокетливая «хих», от которой ее бирюзовые глаза сузились до двух лучистых щелочек.

— Мне правда можно остаться? — прошептала она, и в ее голосе была подобранная, отрепетированная надежда.

— Да, — кивнул князь, чувствуя себя благородным покровителем. — У меня растет сын твоего возраста. Ему как раз нужна приставка-горничная. Думаю, вы поладите.

— Какое счастье! — Ирис захлопала в ладоши. Ее движение было порывистым, детским, но ее восторженный взгляд был при этом пристально устремлен на Эдварда, а не в пустоту, словно она отчитывалась ему за свою радость.

Горничные, присутствовавшие в комнате, не устояли перед этим зрелищем. Они переглянулись и захихикали, тронутые до глубины души. В их глазах она была чудесным спасенным ангелочком, живым доказательством доброты их господина. Они видели сияющую, счастливую девочку, и их сердца растаяли.

Комната, отведенная для горничной, была скромной, но несравненно более прекрасной, чем все, что Ирис знала до этого. Резная кровать, комод с медной фурнитурой и маленький письменный столик у окна, за которым она сейчас сидела. За окном тихо шумел ночной сад, а при свете единственной свечи ее бледное лицо было сосредоточено.

Она обмакнула перо в чернила и вывела на тонком листе бумаги изящный, убористый почерк, которому ее явно учили не в деревенской школе.

Она аккуратно сложила письмо, скрепила его маленькой каплей сургуча без печати и подошла к открытому окну. На подоконнике, сливаясь с темнотой, сидел магический ворон. Его глаза светились тусклым аметистовым огоньком. Ирис прикрепила послание к его лапе легким движением.

— Лети. Королеве.

Птица бесшумно сорвалась в ночь, исчезнув в очертаниях спящих деревьев. Ирис закрыла окно и повернулась к небольшому зеркалу на стене. В его глубине на нее смотрела не уличная оборванка и не сияющая от счастья девочка, а холодная, расчетливая принцесса-заговорщица.

Она медленно провела пальцем по своему отражению, и на ее губах появилась кривая, задумчивая улыбка.

— Интересно, — тихо произнесла она шепотом, полным яда, — а зачем мама меня так… выгнала из дворца? Просто для видимости? Или чтобы сжечь за собой все мосты?

Пыльный паркет уставился ей в лицо. Она стояла на коленях, собрав рассыпанные с подноса учебные свитки, а по ее свежевыстиранному платью расползалось мокрое пятно от пролитых чернил. Над ней стоял Артур — не благородный наследник, а глупый сорванец с взъерошенными волосами и насмешливыми глазами.

— Такая не умелая девка! — заливисто хохотал он, тыча в ее сторону пальцем. — Ахаха! Думала, горничной будешь, а ты и поднести ничего не можешь!

Горячая волна стыда и гнева прилила к ее щекам. Но она не подняла головы. Вместо этого ее взгляд уперся в темную жилку дерева на полу, словно ища в ней опору. Она сжала пальцы так, что кости побелели, и сделала свой первый в жизни расчетливый, взрослый выдох, гася в себе вспышку ярости.

— Простите, господин, — произнесла она голосом, тонким и безжизненным, как стекло.

— Вали отсюда! Бездомная шавка! — бросил он ей вслед, уже теряя к ней интерес и поворачиваясь к окну.

Ирис медленно поднялась с пола. Ее движения были плавными, исполненными странного достоинства, которого не должно было быть у униженной служанки. Она не выбежала, не расплакалась. Она вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, оставив за спиной своего будущего короля и его детскую жестокость.

В коридоре, в тишине, ее мысли закружились, холодные и четкие.

«Он просто ребенок. Избалованный, жестокий, как все щенки, не знавшие голода. Он не понимает, что слова режут больнее кнута. Но это поправимо.»

Она посмотрела на свои тонкие, изящные пальцы, испачканные чернилами.

«Он — глина. Грубая, необтесанная. А я — та, кто придаст ему форму. Я сделаю его сильным. Я сделаю его мудрым. Я научу его всему. И тогда… тогда он будет смотреть на меня не сверху вниз, а как на ту, без кого он — ничто.»

В ее глазах вспыхнула не детская обида, а холодная, стальная решимость. Первая трещина в ее иллюзиях была едва заметна, но она уже была там. Она не просто хотела помочь ему занять трон. Теперь она хотела его изменить.

Комната поглотила ночную тишину, но внутри Ирис бушевала буря. Она сидела за своим скромным столиком, сгорбившись, словно от физической боли. Свеча отбрасывала на стену нервно пляшущую тень. В ее руке перо дрожало, оставляя на бумаге не идеальные каллиграфические строки, а неровные, рваные штрихи. По щекам, оставляя соленые дорожки на ее бледной коже, текли тихие, неконтролируемые слезы. Они падали на бумагу, расплываясь кляксами отчаяния.

Она дописала последнюю строчку, и перо выпало у нее из пальцев. Она не стала аккуратно складывать письмо, просто скомкала его в дрожащей руке, подошла к окну и отдала магическому ворону, который явился на ее беззвучный зов.

Когда птица исчезла, она, обессиленная, опустилась перед зеркалом. В отражении на нее смотрела не королевская дочь и не холодная интриганка, а испуганная, измученная девочка с заплаканным лицом и пустым взглядом. Она снова спросила, но на этот раз без яда, с надломом:

— Зачем?..

Через три дня ворон вернулся. Не было ни ласковых слов, ни утешения. На тонком, жестком пергаменте, пахнущем дымом и властью, был начертан всего один короткий приказ. Почерк был острым и безжалостным.

Ирис прочла письмо. Слезы на ее глазах высохли мгновенно, словно их и не было. Лицо стало маской из белого мрамора. Она медленно, с невероятным самообладанием, поднесла свечу к уголку пергамента и наблюдала, как он обугливается и превращается в пепел.

Она подошла к зеркалу. В ее бирюзовых глазах не осталось ни капли прежней уязвимости. Только холодная, бездонная пустота и твердая решимость.

«Хорошо, матушка, — прошептала она беззвучно. — Буду орудием. Но помни: самое опасное орудие — то, что однажды может развернуться против своего владельца».

С этого дня маленькая служанка умерла. Родилась Ирис Вейл — ядовитая, умная и беспощадная в своей мести всему миру.

Яд должен был подействовать на рассвете. Тихий, без мучений. Ирис провела ночь без сна, прислушиваясь к малейшему звуку из покоев наследника. В ушах стоял оглушительный звон собственной ненависти: «Этот ублюдок не должен жениться на Элиане. Пусть его жалкое княжество падет. Пусть Штормград загрызут рыцари Аскарона. Это будет месть. За все.»

Когда первые лучи солнца упали на ее идеально неподвижное лицо, она поднялась. Надев маску служебной озабоченности, она направилась в его комнату, готовясь изобразить шок, ужас, поднять на ноги весь дворец своим пронзительным криком.

Она бесшумно вошла в покои. Воздух был спертым, пахло вином и… жизнью. Не смертью. Она сделала шаг к кровати, готовая увидеть синие губы и остекленевший взгляд.

— Вставайте, Ваша светлость. Сию минуту, — произнесла она голосом, затянутым ледяной пленкой, скрывая дрожь разочарования.

И тогда одеяло на кровати зашевелилось. Из его складок появилась растрепанная голова. Артур щурился от света, но на его лице не было ни бледности, ни предсмертной муки. Напротив, он ухмыльнулся, и в его глазах светилась какая-то дикая, незнакомая ей живость.

— Доброе утро тебе, солнечное создание. Или уже день? Сорри, внутренние часы сбиты грузовиком.

Ирис замерла. Ее пальцы, сложенные под фартуком, судорожно сжались. Что⁈

— А почему такой грозный вид? — продолжил Артур, с насмешливым интересом оглядывая ее. — Я тут что, накосячил? Опять не заплатил налогов? Или на дуэли кого-то замочил?

Ее разум, отточенный и ясный секунду назад, превратился в хаос.

«Этого не может быть! Настой цикуты… он должен был… Я проверила дозу! Как он выжил⁈»

Но внешне лишь легкое, почти незаметное напряжение пробежало по ее челюсти. Она не моргнула. Ее глаза, холодные и бездонные, продолжили смотреть на него, но теперь в них читалось не презрение, а стремительный, лихорадочный анализ.

«И… какой „грузовик“? Что это за слово? „Накосячил“?.. Почему он так странно разговаривает? Это… это не он. Это не тот избалованный придурок, которого я знаю.»

Комната Артура была пуста и тиха. Лунный свет серебрил разбросанные по столу бумаги, печать с гербом Драконхейма и забытый пергамент. Ирис стояла после этого хаоса, ее грудь вздымалась от учащенного, почти истерического дыхания. В ушах все еще звенели его слова: «Убирайся из моего дома. Ты мне больше не нужна.»

Тихий, прерывистый смешок вырвался из ее горла. Потом еще один. Он перерос в неуемный, ядовитый хохот, который эхом разносился по пустым покоям.

— Выгнать меня вздумал⁈ — прошипела она, сжимая в белых пальцах край стола. — Я… я тебе жопу целовала столько лет! Терпела твое хамство, твои руки, твои унижения! А ты… ты просто отшвырнул меня, как надоевшую игрушку?

Ее глаза, горящие лихорадочным блеском, упали на печать. Идея родилась мгновенно, совершенная в своем коварстве. Месть. Не тихая, не тайная. Публичная, сокрушительная, та, что отнимет у него последнее.

Она резко села в его кресло, развернула пергамент и, подражая размашистому почерку Артура, начала писать. Каждое слово было отточенным клинком.

Она с силой прижала печать к сургучу, оставив на письме отпечаток дракона. Злорадная улыбка тронула ее губы.

— Ты хочешь избавиться от меня, чтобы жениться на этой пустоголовой кукле? — прошептала она в тишину. — Прекрасно. Я сделаю так, что она сама от тебя отвернется. Она увидит тебя таким, какой ты есть. Жалким, порочным животным.

Она откинулась на спинку кресла, ее взгляд стал отрешенным и безумным.

— Я сделаю все, чтобы ты навсегда упал в ее глазах. — Голос ее дрогнул, но не от страха, а от предвкушения. — Даже если ради этого мне придется… переспать с тобой прямо у нее на глазах.

Она представила эту картину: шок в глазах Элианы, ярость и унижение на лице Артура. Это будет стоить ей всего. Ее чести, ее достоинства, последних остатков самой себя. Но это того стоило. Ради этого сладкого, горького мига полного разрушения его будущего, она была готова сгореть дотла.

Она аккуратно сложила письмо. Путь к мести был выбран. Отступления не будет.

Я стоял на склоне холма, опираясь на зазубренный меч. Внизу, куда ни кинь взгляд, простиралось море стали и плоти. Город трупов. Безумная армия Эрнгарда была повержена. Воздух был густым и сладковатым от запаха крови, гари и… чего-то кислого, вероятно, того самого «сквирта», что двигал этими бедолагами.

Цена была высокой. Среди алеющих плащей Драконхейма лежали и наши. Ополченцы барона Отто полегли почти все. Несколько кошколюдов тоже не дышали, их грациозные тела неестественно выгибались среди грубых лат. Сердце сжалось. Эти проклятые безумцы оказали достойное сопротивление. Чертовски достойное.

Я глубоко вдохнул, собираясь с силами для речи. Нужно было поднять дух оставшихся, отдать дань уважения павшим, пошутить, чтобы снять напряжение…

— Воины Драконхейма! — начал я, и мой голос, хриплый от усталости, прокатился над полем. — Мы…

И тут моя голова взорвалась.

Это не было похоже ни на что прежде. Не поток воспоминаний, не головокружение. Это было ощущение, будто чей-то гигантский кулак схватил мой мозг и начал выжимать его, как мокрую тряпку. Мир поплыл, краски смешались в буро-багровое месиво. Звуки — победные крики, стоны — слились в оглушительный, бессмысленный гул.

— Господин⁈

— Артур!

Голоса Лиры и Ирис прозвучали как будто из-под толщи воды. Я увидел их испуганные лица, бросившиеся ко мне, но их образы двоились и расплывались. Колени подкосились, и я с тяжелым стуком рухнул на землю, в грязь и кровь. Последнее, что я почувствовал, — их руки, хватающие меня, и панические крики, а потом… тишина и мрак.

Сознание вернулось внезапно. Я лежал на спине, глядя в крону невероятного, гигантского дерева, чьи ветви терялись в сияющей дымке. Воздух был чистым, пахло хвоей, мхом и… чем-то ещё. Сладким и терпким. Я попытался пошевелиться, но тело не слушалось, будто парализованное.

Повернув голову, я увидел его.

Ту самую белку. Хранителя Семени. Сквиртоника. Он сидел, прислонившись к корню, его размеры по-прежнему поражали. А между его мощных задних лап, на отполированном камне, покоились те самые, легендарные бубенцы, каждый размером с его голову. Они переливались в странном свете этого места.

Их, мыли. Три девушки в струящихся одеждах с невозмутимыми, прекрасными лицами омывали гигантские яйца розовой водой, начищая их до ослепительного блеска. Когда их взгляды скользнули на меня, в них не было ни любопытства, ни отстранённости. В них было чистое, нескрываемое презрение. Холодное, как лёд.

И тут громовой, хриплый голос, исходивший от белки, обрушился на меня:

— ХА! А вот и ты!

Сквиртоник повернул свою огромную голову. Его янтарные глаза, полные не мудрости, а ярости, были прикованы ко мне. Он отшвырнул в сторону огромный орех, который щёлкал до этого.

— Думал, спрячешься за спинами своих кошечек и дешёвыми фокусами с огнём из причинного места⁈ — проревел он, и от его рёва задрожала листва на Древе. — Ты посмел возжелать то, что принадлежит МНЕ! Ты похитил у меня целую армию душ! Они должны были пасть в ярости, наполнив МОЮ силу, а не твоё жалкое тщеславие! Ты… ты мне весь ритуал испортил! Я из-за тебя аж недокончил!

Одна из нимф, натиравшая бубенец маслом, с отвращением отвела взгляд, будто я был чем-то неприличным, что посмело нарушить их священнодействие.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Я был здесь пленником. И судя по тому, как сверкали глаза у этого бога-белки с комплексом Наполеона, дела мои были хуже некуда. Гораздо хуже, чем на любом поле боя.

Я лежал, всё ещё не в силах пошевелиться, и смотрел на разгневанное пушистое божество. Голова гудела, но яростный рёв прояснил в ней одно — надо включать режим выживания. И дипломатию.

— В-великий Сквиртоник… — просипел я, едва шевеля губами. — Чем… чем я, жалкий смертный, мог навредить такому… такому могущественному божеству? Чьи… э-э-э… семенники… — я сделал паузу, чтобы собраться с силами, — … чьи семенники являются эталоном мощи и величия, коему завидуют все мужи от мала до велика, включая, не сомневаюсь, самого Творца?

Рёв Сквиртоника стих. Его огромные уши дёрнулись. Он наклонил голову, и его гневный взгляд сменился выражением любопытства.

— Что-что? — прорычал он, но уже без прежней ярости. — Повтори. Про эталон.

— Я сказал, что Ваши… бубенцы… — я сглотнул, выбирая слова, — … являются истинным воплощением божественной силы. Их размер, их идеальная форма, их… сияние… — я кивнул в сторону нимф, которые с новым рвением принялись их натирать, услышав комплимент объекту своего поклонения. — Это то, к чему стремится любая жизнь, но достигают лишь избранные. Избранные, как Вы.

Сквиртоник задумался, почесав лапой за ухом. Гнев будто испарился, сменившись самодовольным мурлыканьем.

— М-да… — протянул он. — Мудрый ты, однако, малый. Редкий смертный способен оценить истинное величие. Вижу, ты человек со вкусом. — Он величественно кивнул. — Ладно… признаю, особых претензий к тебе у меня и нет.

— Как… нет? А армия? Рёв? «Испортил ритуал»?

— Пустяки! — махнул лапой Сквиртоник. — Я просто… исполнял волю. Король Эрнгарда принёс дохрена рассола. Качественного, выдержанного. Ну, я и благословил его армию. А куда она пошла — это уже не мои проблемы. Я вообще-то больше по… эстетической части. — Он снова с самодовольством посмотрел на свои омываемые сокровища.

— Но Вы же сказали… «посмел возжелать то, что принадлежит мне»… — не унимался я.

Белка замерла. Её глаза округлились, словно она сама только что осознала, что проболталась.

— А… это… — он заёрзал. — Ну, вообще-то… это не король так уж хотел тебя убить. Это… ммм… Роксана. Да, Роксана попросила сделать ему это благословение и направить армию именно на тебя. Сказала, что ты… угроза божественному порядку.

Услышав это имя, я не выдержал.

— Так я и знал! Эта коварная сучка! — вырвалось у меня. Нимфы, мывшие яйца, в едином порыве возмущённо ахнули, а одна даже бросила в меня свою бархатную тряпочку. — У неё только одно желание — быть единственной богиней! Чтобы все молились только ей, все сквиртали от её имени и никто не смел посягать на её власть! Она хочет прибрать к рукам весь поток божественной энергии!

Сквиртоник, который до этого казался лишь слегка озадаченным, вдруг застыл в ужасе. Его мех встал дыбом.

— ЧТО⁈ — проревел он так, что с Древа посыпались листья. — ОНА ЧТО⁈ Она хочет… СКВИРТИТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНО? Без… без моего благословения? Без моих… бубенцов⁈

Он вскочил на задние лапы, его огромные яйца грозно раскачивались.

— Это… это мерзко! Это противоестественно! — кричал он, размахивая лапами. — Меня, меня Древние создали, чтобы я доводил девушек до сладостного сквирта! Чтобы они кричали от наслаждения! А не какая-то… страшная баба-богиня, которая лезет не в свои дела! Она хочет украсть саму суть моей силы!

Он тяжело дышал, его глаза метали молнии. Нимфы в страхе попятились.

— Хорошо, — прошипел Сквиртоник, снова опускаясь на все четыре лапы и смотря на меня с новым, решительным выражением морды. — Ты, смертный, открыл мне глаза. Эта Роксана… она не просто интриганка. Она — еретичка! Посягательница на священный сквирт!

Он ткнул в меня лапой.

— Ладно. Ты свободен. И считай, что мой гнев исчерпан. У меня теперь есть враг куда опаснее. — Он повернулся к нимфам. — Девочки! Усилить натирку! И принести мне самый большой орех из запасов! Мне нужно подкрепиться для грядущей битвы!

Моё тело вдруг обрело лёгкость. Я почувствовал, как камень свалился с души. Пусть ненадолго, но я обрёл могущественного союзника в лице обиженной белки с комплексом неполноценности. В этом безумном мире и это было победой.

Сознание вернулось резко, как удар хлыста. Я не плавно открыл глаза, а скорее вынырнул из тёмной, безвоздушной пустоты. Первое, что я почувствовал, — прохладную, влажную ткань на своём лбу. Второе — лёгкий, едва уловимый аромат, который я теперь ассоциировал только с ней.

Элиана.

Она сидела на краю кровати, её лицо было бледным и осунувшимся от беспокойства. В её руках был платок, которым она нежно вытирала пот с моего виска. Увидев, что мои глаза открыты, её собственные широко распахнулись, наполняясь таким чистым, безудержным облегчением, что у меня ёкнуло сердце.

— Артур! — выдохнула она, и её голос дрогнул. Она бросила платок и, не сдерживаясь, припала ко мне, обвивая руками шею и прижимаясь щекой к моей груди. — Ты вернулся! Боги, я думала… мы все думали…

Я с трудом поднял руку и слабо похлопал её по спине, ощущая, как дрожит её тело.

— Всё в порядке… — прохрипел я. Горло было сухим, как пемза. — Я… где я?

Элиана отстранилась, всё ещё держа меня за плечи, будно боялась, что я испарюсь.

— Это одна из комнат в усадьбе барона Отто, — пояснила она, окинув взглядом убогую обстановку: потертый гобелен, простая дубовая мебель. — Мы перенесли тебя сюда после… после того как ты потерял сознание на поле боя.

Я медленно кивнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Поле боя… трупы… белка… Роксана…

— Что… что происходит? — спросил я, пытаясь приподняться на локте. Элиана помогла мне, подоткнув под спину подушки.

Её лицо снова стало серьёзным, в глазах появилась тень былой, ледяной княжны, но теперь она была смешана с горечью.

— Королевство… королевство сейчас в затруднении, Артур, — начала она тихо. — Мы сокрушили мощную армию врага. Твоё… — она слегка покраснела, — … твоё уникальное оружие и ярость кошколюдов Лиры обратили их в бегство. Но это была лишь одна рука чудовища.

Она опустила взгляд, сжимая край одеяла.

— Пока мы сражались здесь, Аскарон… твоя тётя, Марицель… её армия захватила Штормгард. Мой дом. — её голос предательски дрогнул на последних словах. — Слухи говорят, что король Вильгельм сломлен. Потери слишком велики. Королевство готово капитулировать перед Аскароном.

Я положил свою руку поверх её сжатых пальцев.

— Элиана… мне жаль. Я знаю, что значит терять дом.

Она покачала головой, заставляя себя быть сильной.

— Всё хорошо. Моя семья… то, что от неё осталось… в безопасности. Отец и мать успели бежать. Но… — она замолчала, и в её глазах появилась новая, странная боль. — Я получила письмо. Тайно. От брата.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде читалась растерянность.

— Он… он не понимает. Он не знает всей правды. Он думает, что я здесь, в позорном плену у тебя. Что ты меня унижаешь и оскверняешь. — Она сглотнула. — Он поклялся… что убьёт тебя. Что вырвет меня отсюда. Он не верит, что я… что я могу быть здесь по своей воле.

В её голосе не было страха за себя. Была боль за брата, за эту пропасть непонимания, что лёгла между ними. И был страх за меня.

Я сжал её руку. Передо мной снова возник образ яростного блондина на стенах горящего Штормгарда. Теперь у этого образа было имя и мотивация. Месть за сестру. Ирония судьбы была горькой, как полынь: я стал для неё спасением, а для него — исчадием ада.

— Он любит тебя, — тихо сказал я. — Это делает его опасным. И… достойным уважения.

— Я не хочу, чтобы вы сражались! — вырвалось у Элианы, и в её глазах блеснули слезы. — Он последнее, что у меня осталось от прежней жизни!

Я откинулся на подушки, чувствуя тяжесть наваливающихся проблем. Победил одну армию, чтобы получить другую, куда более личную и опасную. И за спиной у всех них маячила улыбка коварной богини и тень моей собственной тётушки.

Я посмотрел на Элиану, на её глаза, полные слёз и страха за брата, и почувствовал прилив странной нежности. Я притянул её к себе, обняв одной рукой.

— Всё будет хорошо, — сказал я твёрдо, глядя прямо на неё. — Ты слышишь меня? Всё будет хорошо. У нас есть… э-э-э… могущественный союзник. Одно божество, которое, я уверен, нам поможет. Правда, он сейчас немного занят… своими бубенчиками. Но как только разберётся с личными делами, я уверен, он не оставит нас в беде.

Элиана смотрела на меня с полным недоумением. «Божество… бубенчики…» — это явно не укладывалось в её картину мира. Но она увидела в моих глазах не бред, а непоколебимую уверенность и решимость. Она медленно кивнула, доверяя не словам, а мне.

— Хорошо, Артур, — просто сказала она. — Я верю тебе.

Решив, что пора вставать и действовать, я резко сбросил с себя одеяло. И тут же застыл.

Я был абсолютно голый.

— Э… а это что? — спросил я, оглядывая своё обнажённое тело. — Почему я… в чём мать родила?

Элиана слегка покраснела, но ответила вполне практично:

— Вас нужно было омыть после боя, господин. Вы были весь в крови, пыли и… ну, Вы понимаете. Одежда вся испорчена.

Её взгляд скользнул вниз по моему телу, и она вдруг резко замолкла. Её глаза расширились, буквально выскочив из орбит. Она смотрела не на мой член, а чуть ниже, с таким выражением лица, будто увидела пришельца.

— Артур… — прошептала она, поднимая на меня шокированный взгляд. — Это… это же…

Я посмотрел туда же. И обомлел.

Мои яйца. Мои привычные, ничем не примечательные яйца. Они… набухли. Распухли так, что стали размером с два крупных апельсина. Они тяжело покоились между ног, неестественно большие и, что странно, отливавшие каким-то здоровым, перламутровым блеском.

— Что за ху… — начал я, но Элиана перебила меня, её голос дрожал от смеси ужаса и изумления.

— Это благословение Сквиртоника! — выдохнула она. — О нём ходят легенды! Но я думала, это метафора! Оно дарует не только ярость, но и… и вот ЭТО! Божественная плодовитость и… и мощь!

Я лежал в полном, абсолютном ахуе. Сквиртоник… этот грёбаный перекати-поле с комплексами… он что, поделился со мной своей… сущностью? В виде таких вот трофеев?

Пока я переваривал этот шокирующий факт, Элиана, словно загипнотизированная, медленно протянула руку. Её пальцы, холодные и нежные, коснулись моей мошонки. Она не сжимала, а просто осторожно провела по коже, ощупывая невероятные размеры.

— Боги… — прошептала она, и в её голосе прозвучал уже не шок, а какое-то странное, почти благоговейное любопытство. — Они… они настоящие. Такие… полные силы.

Её прикосновения стали увереннее. Она начала нежно гладить мои вновь обретённые сокровища, словно боясь повредить хрупкий божественный артефакт. А я лежал и смотрел на потолок, понимая, что моя жизнь окончательно и бесповоротно превратилась в сюрреалистичный фарс. Враги, интриги, война за трон… и вот теперь — божественные яйца, которые ласкает моя предательница. Лучше и придумать нельзя.

Элиана замерла на мгновение, её дыхание стало прерывистым. Затем, словно повинуясь какому-то древнему инстинкту, она медленно склонилась ниже. Её светлые волосы, как шелковистый водопад, рассыпались по моему животу и бёдрам, их лёгкое прикосновение заставляло кожу покрываться мурашками.

Потом я почувствовал её губы. Тёплые, влажные, они коснулись моей невероятно увеличенной мошонки. Сначала это был просто нежный поцелуй. Затем её язык — плоский, шершавый и удивительно ловкий — принялся ласкать мои яйца. Она водила им по коже, заставляя её натягиваться от напряжения, обводила кончиком каждое яичко, словно пробуя на вкус этот дар божественного безумия. Её рука тем временем сжала мой член, который и так стоял колом, и начала ритмично двигаться вверх-вниз, её пальцы искусно играли с головкой, а большой палец водил по уздечке. Время от времени она прерывала свои ласки языком на яйцах, чтобы провести им по стволу, и тогда по телу пробегала новая волна огня.

Её попка, круглая и упругая, находилась прямо рядом с моим бедром. Я, не в силах больше терпеть, запустил руку под её платье, нащупал тонкое кружево трусиков и одним резким движением стащил их вниз. Мои пальцы немедленно нашли её влажную, горячую плоть. Один палец скользнул в её киску, которая была на удивление тесной и уже pulsating в такт её дыханию. Другой палец, смоченный её соками, начал круговыми движениями нажимать на её крохотную, упругую заднюю дырочку, заставляя Элиану вздрагивать и тихо постанывать.

— Артур… — простонала она, и в её голосе была уже не неуверенность, а дикое, нетерпеливое желание.

Она повернулась ко мне, её лицо было пылающим, глаза потемнели от страсти. Опираясь руками о мою грудь, она приподнялась и нависла над моим членом. Один её рука отодвинула ткань платья, обнажив идеальную, высокую грудь с набухшими, тёмно-розовыми сосками. Она направила мой член к своему входу и, глядя мне прямо в глаза, медленно, с наслаждением опустилась на него.

Её внутренности были обжигающе горячими и невероятно тесными. Она приняла его не сразу, с трудом, с тихим стоном, но её тело жаждало этого. Как только он вошёл в неё полностью, она замерла на секунду, запрокинув голову, а затем начала двигаться.

Сначала это были медленные, глубокие покачивания бёдрами, позволяющие ей привыкнуть к его размеру. Но очень скоро её движения стали быстрее, резче, почти отчаянными. Она скакала на мне, её грудь подпрыгивала в такт, а из её губ вырывались хриплые, животные стоны. Её пальцы впились в мои плечи, оставляя красные полосы.

Вид её дикого, потерявшего голову от наслаждения тела, её крики и эта невероятная, сжимающая хватка её влагалища свели меня с ума. Мои руки впились в её упругую попку, я помогал ей двигаться, направляя её, шлёпая по её плоти, чувствуя, как её тело отзывается на каждое прикосновение новой дрожью.

Возбуждение достигло пика слишком быстро. Я почувствовал, как из глубин моих новых, божественных яиц поднимается мощная, неконтролируемая волна. С громким, срывающимся криком я кончил. И это была не просто эякуляция. Это был поток. Огромное, невероятное количество горячего семени хлынуло в неё, заполняя её до отказа. Элиана завизжала — не от боли, а от шока и невыразимого удовольствия, её тело затряслось в мощном оргазме, и из неё самой вырвался тёплый, прозрачный сквирт, оросивший мои бёдра и живот.

Когда спазмы наконец стихли, она с трудом, будто он весил центнер, вытащила мой всё ещё пульсирующий член и без сил рухнула на меня. Её тело обмякло, она тяжело дышала, прижимаясь к моей груди, вся трясясь от пережитого. Мы лежали в молчании, оба покрытые потом, её соками и моим семенем, которое медленно вытекало из неё на простыни. В воздухе витал тяжёлый, сладковатый запах секса и полного, животного удовлетворения.

Кабинет барона Отто фон Кракенфельда был таким же, как и его хозяин — пытающимся казаться больше и значительнее, чем был на самом деле. Низкие, закопчённые потолки, дубовые панели, которые местами отходили от стен, и одинокий штандарт с осьминогом, грустно провисавший в углу. За массивным, испещрённым царапинами столом я чувствовал себя почти нормально. Слабость и головокружение отступили, сменившись привычной усталостью и грузом ответственности. Напротив меня сидел сам барон, похожий на напуганного ёжика в дорогом, но мятом камзоле. Он нервно перебирал кипу бумаг, от которых пахло пылью и отчаянием.

— Ваше сиятельство, — начал он, заламывая руки. — Не могу не выразить своё глубочайшее облегчение по поводу Вашего скорейшего выздоровления! И, разумеется, восхищения блестящей… э-э-э… стратегией, что обратила вспять орду этих… сквиртящих дикарей! Угроза, можно сказать, устранена!

— Не совсем, барон, — сухо парировал я, отпивая глоток кислого вина из глиняного кубка. — Основная армия разбита, это да. Но донесения говорят, что остатки рыцарей, разбежались по моим землям и подались в разбойники. Теперь они грабят и крушат всё на своём пути с тем же энтузиазмом, но без какой-либо цели.

— Увы, увы… — вздохнул Отто, с тоской глядя в окно, за которым лежали его разорённые владения. — Но! — он вдруг воспрял духом. — Ваша семья, Ваша казна! Драконхейм всегда славился своими… э-э-э… финансовыми резервами. Слышал, даже статуи золотые… особой анатомии… позволяют Вам вести войну.

Я едва сдержал стон. Эта легенда о золотых яйцах будет преследовать меня до гроба.

— Деньги есть, — подтвердил я, стараясь не смотреть ему в глаза. — Но одной казной войну не выиграть. Вы правы, барон, в столице Эрнгарда сейчас хаос. И пока мы тут разбираемся с берсерками-одиночками, армия моей дорогой тётушки, королевы Аскарона, подходит всё ближе к Штельхайму. Она играет в свою игру, и пока что выигрывает.

Отто наклонился вперёд, его голос стал заговорщицким.

— Именно! Так какие же наши планы, Ваша светлость? Штурмовать столицу? Объединиться с остатками сил короля Вильгельма против общего врага?

Я откинулся на спинку грубого дубового кресла.

— Наших сил, барон, даже объединённых с тем, что осталось от Вильгельма, может не хватить на противостояние свежей, дисциплинированной армии Аскарона. Штурмовать столицу, за спиной у которой стоит Марицель — самоубийство. Потому лучшим, хоть и горьким, решением будет… написать письмо моей тётушке.

Барон Отто широко раскрыл глаза, но через секунду его лицо озарилось пониманием.

— Ах! Дипломатия! Хитрость! Вы хотите выиграть время! Изучить намерения королевы! Блестяще, Ваше сиятельство, просто блестяще! — он почти захлопал в ладоши. — Я полностью согласен с таким… э-э-э… тонким подходом!

Он замолчал, и по его лицу проползла хитрая улыбка.

— И, если позволите выразить своё восхищение не только Вашей стратегией, но и… вашей обретенной мощью. По лагерю ходят слухи… — он понизил голос до шёпота, — … что Вы получили благословение самого Сквиртоника! Я… я горд, что служу под началом столь… избранного божеством человека!

Я посмотрел на его сияющее, полное искреннего восторга лицо и почувствовал, как внутри всё опускается. «Он горд. Горд служить мне, потому что у меня, по слухам, волшебные яйца. Великий Дракон, в каком же абсурдном аду я живу».

— Благодарю за Вашу преданность, барон, — сказал я с максимально возможной для меня аристократической сухостью. — Божественные знаки… дело тонкое и не всегда предсказуемое.

«Слава всем тёмным и светлым богам, что после того инцидента с Элианой всё вернулось к своим привычным, скромным размерам», — с огромным облегчением подумал я. Иначе вести переговоры с тётушкой пришлось бы, наверное, из-за ширмы.

— Преданность моя непоколебима! — воскликнул Отто, вставая и делая неловкий полупоклон. — Я немедленно распоряжусь насчёт письма и пергамента лучшего качества! Мы должны донести Вашу мудрую мысль до ушей её величества в самом достойном виде!

Я кивнул, отпуская его. Барон выпорхнул из кабинета, окрылённый. А я остался сидеть в одиночестве, глядя на потолок и размышляя о том, как объяснить королеве-интриганке, что твой главный козырь — это временно увеличившиеся яички, которые, к счастью, уже пришли в норму. Дипломатия, блин, адски сложная наука.

Комната в усадьбе барона напоминала задние кулисы оперного театра, если бы его захватила банда нимфоманок. Повсюду валялись рулоны бархата, шёлка, кружева и… ну, собственно, мои девушки.

Я лежал на кровати, прислонившись к изголовью, и наблюдал за этим сюрреалистичным представлением с чашей вина в руке. Мысль о том, что через пару дней мне предстоит встречать тётку-маньяка, отступала перед более насущной проблемой — выжить в этом эпичном предбаннике.

Центром вселенной, разумеется, была Лира. Она позировала перед треснувшим зеркалом в платье из алого бархата, которое идеально подчеркивало каждую линию её тела. Её розовый хвост с белой кисточкой гордо вился, как отдельный аксессуар.

— Ну как? — она обернулась ко мне, положив руки на бёдра. — Достаточно внушительно для «Первой Мурлыки», чтобы заткнуть за пояс Вашу дорогую тётушку? Я думаю, этот вырез декольте как бы намекает: «Смотри, но не трогай, это собственность Дракона».

— Вырез декольте намекает, что у тебя скоро выпадет спина от гордости, — не поднимая глаз от чёрного, удивительно элегантного платья, которое она примеряла, проворчала Ирис. Она стояла поодаль, её спина была прямая, а взгляд холоден. — И не «Первой Мурлыки», а «первой жены». Надеюсь, князь обратит свой взор на кого-то с чуть более сдержанным вкусом и не позволит нам выглядеть на переговорах как бордель с выездной службой.

— Ах, моя ядовитая мышка! — Лира сладко улыбнулась, подходя к Ирис. — Ревнуешь? Не бойся, я разрешаю тебе быть нашей… тёмной, мрачной тенью. Это тебе идёт.

— Я не ревную, я пытаюсь сохранить остатки достоинства нашего дома, — фыркнула Ирис, но я видел, как её щёки покраснели. Она ловко увернулась от попытки Лиры потрогать её за поясок.

В углу, почти зарывшись в складки небесно-голубого шелка, стояла Элиана. Она робко поглядывала то на дерущихся, то на меня. Платье было скромным, но подчёркивало её высокую, статную фигуру. Поймав мой взгляд, она вся вспыхнула и опустила глаза.

— Элиана, — позвал я её. — Тебе идёт. Как принцессе северных земель.

Она подняла на меня сияющий взгляд.

— Правда, господин? — прошептала она. — Я… я просто не хочу подвести.

— Ты не подведешь, — успокоил я её.

И тут из-за ширмы, с рычанием нетерпения, выскочила Оксана. На ней было криво натянутое платье цвета спелой сливы, которое она, кажется, уже пыталась сорвать.

— Да когда же это кончится⁈ — взвыла она, её голубые глаза метали молнии похоти. — Мы тут тряпки меряем, пока можно было уже три раза успеть перетрахаться! Артур! Господин! Прикажи им всем раздеться и устроим оргию! Это куда полезнее для дипломатии, уверяю тебя! Я научу их таким техникам, что твоя тётя сама захочет к нам в гарем!

— Заткнись, демонская потаскуха! — огрызнулась Лира, не отрываясь от зеркала. — Никто не будет трахаться перед важной миссией. После — пожалуйста. А сейчас — плечики расправь, у тебя на спине складка.

— А мне нравится складка! — Оксана попыталась стянуть с себя платье, но магический ошейник на шее едва заметно вспыхнул, и её пальцы сами собой поправили ткань. Она заскулила от бессилия. — Это жестоко! Я создана для любви, а не для светских раутов!

В этот момент Ирис, поправляя прядь волос, сделала шаг и «случайно» уронила с плеча бретельку своего чёрного платья, обнажив гладкую, бледную кожу и контур идеальной груди. Её холодный взгляд скользнул по мне.

— Простите, господин, неловкость вышла, — сказала она с фальшивой невинностью.

Лира, заметив это, тут же решила «поправить» своё декольте, отодвинув ткань ещё на пару сантиметров, так что её соблазнительные формы оказались на грани полного выхода на свободу.

— Ой, а у меня, кажется, слишком свободно, — сладко прощебетала она.

Элиана, наблюдая за этим, смущённо отвела взгляд, но я видел, как её руки сами потянулись к шнуровке на её собственном, скромном платье, будто на бессознательном уровне желая тоже поучаствовать в этом странном соревновании.

А Оксана, трясясь от возбуждения, просто упала на ковер и начала кататься по нему, стоная:

— Давайте уже! Хоть кто-нибудь! Я даже на Ирис посмотрю без привычной ненависти! Прошу!

Я отхлебнул вина, глядя на этот безумный, прекрасный хаос. Четыре женщины. Четыре стихии. Ревность, страсть, ненависть, преданность и безудержное влечение — всё это клокотало в одной комнате, сверкало голой кожей, шёлком и огнем в глазах.

«Гарем у меня, конечно, сумасшедший», — подумал я, чувствуя, как нарастает знакомое возбуждение. «Но чёрт возьми… он чертовски сексуальный».

— Ладно, девочки, — сказал я, ставя чашу. — Вы все выглядите потрясающе. Каждая по-своему. Теперь, ради всего святого, оденьтесь. Или, по крайней мере, решите, кто из вас сегодня будет моим главным отвлекающим манёвром. Потому что глядя на вас, я уже забыл, зачем мы вообще едем к тёте.

Это было просто идеально. Хаос достиг своего апогея, и теперь он требовал управления. Я сидел на кровати, наблюдая, как четыре стихии в облике женщин готовятся устроить очередной апокалипсис в моей честь.

Лира, успевшая сменить алое платье на ещё более вызывающее из чёрного бархата с алыми вставками, вертелась перед зеркалом, её хвост выписывал восьмёрки.

— Мне кажется, или я становлюсь только прекраснее? — провозгласила она, ловя мой взгляд в отражении. — Тётушка просто обзавидуется. Напомни мне, драгоценный, в момент встречи томно вздохнуть, а ты скажешь: «Ах, моя верная Лира, как же без тебя скучал… в постели». Это должно подорвать её дух.

Ирис, застёгивая на спине своё строгое чёрное платье (с помощью магии или просто нечеловеческой гибкости), фыркнула:

— Лучше скажи: «Ах, моя верная Лира, заткнись, пока тётка не приказала содрать с тебя шкурку на новые перчатки». Это будет куда практичнее. И безопаснее для всех нас.

— Ревность — такое уродливое чувство, — парировала Лира, не оборачиваясь. — Оно тебя старит, моя милая. У тебя уже морщинки от постоянного злобного косоглазия.

— Это не морщинки, это интеллект, пытающийся пробиться сквозь толщу идиотизма, что царит в этой комнате!

В этот момент Элиана, наконец решившись, прошептала:

— Может… может, стоит подумать о подарке для королевы? Чтобы показать наши добрые намерения? Я слышала, она ценит редкие вина…

— Вина? — закатила глаза Лира. — Дорогая, она ценит власть, боль и хорошее шоу. Я предлагаю подарить ей того трусливого барона Отто. В красивой ленте. Пусть бегает по залу и развлекает её, пока мы ведём переговоры.

— А можно подарить меня? — тут же оживилась Оксана, которая сидела на полу и в отчаянии рвала подол своего платья. — Я её за ночь выебу до потери памяти и воли к власти! Или она меня! Неважно! Это будет лучший подарок! Гарантирую!

Я закрыл лицо рукой, чувствуя, как смех подкатывает к горлу. Сдержался с трудом.

— Нет, Оксана, — проговорил я сквозь пальцы. — Мы не дарим людей. Даже если это суккубы. И барона Отто тоже не дарим. Пока что.

— Тогда что? — настаивала Элиана, глядя на меня с искренней попыткой помочь.

— Бочку того самого тридевятилетнего рассола, — мрачно бросила Ирис. — С намёком. Чтобы знала, с кем имеет дело.

Все замолчали, обдумывая. Идея была… чертовски гениальной в своём безумии.

— А ты почему до сих пор не в костюме? — вдруг спросила Лира, сменив тему и снова утыкаясь в меня взглядом. — Я приказала привезти тебе новый, с золотыми вышивками! Ты же не собираешься ехать к королеве в том, в чём спал?

Все взгляды устремились на меня. Я медленно опустил руку с лица.

— Нет, — сказал я просто. — Я поеду в своей обычной дорожной одежде. Может, в том самом алом камзоле, если Ирис его почистила.

В комнате повисло ошеломлённое молчание.

— Но… протокол! — воскликнула Элиана.

— Тщеславие! — фыркнула Ирис, но в её глазах мелькнуло одобрение.

— Это вызов! — с восторгом прошептала Лира. — Прямой удар по её самолюбию! Идеально!

— Да похуй на костюм! — взвыла Оксана, подскакивая на месте. — Если ты его не надеваешь, значит, ты собираешься его снять! Давайте уже, девочки, помогите! Разденем его, выебем как следует, и он поедет к тётке расслабленный и довольный! Это же лучшая подготовка к переговорам! ДАААА!

Она сделала рывок в мою сторону, но Лира и Ирис синхронно схватили её за руки и оттащили назад, шипя и ругаясь.

— Никто никого не трахает, пока мы не решим, в каких серёжках я поеду! — заявила Лира, прижимая дерущуюся Оксану.

— И пока я не проверю, нет ли на том алом камзоле пятен, — добавила Ирис с мнимой озабоченностью.

Я снова закрыл лицо руками, но на этот раз мои плечи тряслись от беззвучного смеха. Сквозь пальцы я видел, как Элиана, пользуясь суматохой, сняла одно из своих украшений и зачем-то поправила им мою причёску, её пальцы дрожали.

Это был безумный дом. Абсолютно сумасшедший. Но это был мой безумный дом. И я не променял бы его ни на какую тихую и размеренную жизнь. Даже если это означало ехать на встречу с королевой-маньячкой с бочкой рассола в качестве дипломатического дара и суккубом на привязи.

Карета была не просто большой. Она была чудовищной.

Пришлось в срочном порядке сколачивать нечто среднее между королевским экипажем и передвижным зверинцем, чтобы вместить всю мою свиту. Шестерня скрипела под невероятной тяжестью — не столько наших тел, сколько наших амбиций, обид и сексуального напряжения.

Я сидел, втиснутый между Лирой, которая вцепилась в мою руку с видом полноправной владелицы, и окном. Напротив, заняв целое сиденье, восседал Годфрик с необычайно серьёзным, почти скорбным лицом. Рядом с ним притулилась Мурка, её рыжий хвост нервно подрагивал. В остальных углах разместились Ирис, смотревшая на всех с выражением, будто в карете лежит дохлая рыба, и Элиана, прижавшаяся к своему окну, словно пытаясь стать как можно меньше и незаметнее.

А по центру этого передвижного сумасшедшего дома носилась, как ураган, Оксана.

— Смотрите! Смотрите! Люди! Много людей! — она прилипла к своему окну, её нос оставлял жирные пятна на стекле. — Они все такие… несчастные! И голодные! Идеальная аудитория! Можно я выйду? Ненадолго? Обещаю, только одного-двух… ну, максимум десять… я же должна поддерживать силы!

— Сядь и не двигайся, — сквозь зубы процедила Ирис, не глядя на неё. — Иначе прикажу Годфрику привязать тебя к багажнику.

— Ооо, жёстко! — взвизгнула Оксана с явным удовольствием. — Мне нравится! А можно потом?

Рыцари Драконхейма на своих мощных скакунах окружали карету плотным кольцом, но я был уверен, что они слышали каждый наш возглас. Стыд — уже давно незнакомое мне чувство.

Карета с грохотом въехала под сводчатые ворота Штельхайма. Город встретил нас не звоном колоколов, а гробовой тишиной, пахнущей гарью, страхом и разложением. На опустевших улицах виднелись следы недавних боёв, а из окон на нас смотрели испуганные лица.

— Наконец-то, — со стоном произнес я, чувствуя, как тяжесть предстоящего свидания с тётушкой наваливается с новой силой.

— О, столица! — прошептала Элиана, глядя на родные, но теперь чужие улицы. В её глазах была грусть. (Элиана рыцарь короны, она очень часто была в столицы, считайте ее вторым домом)

— Ничего, ничего, — бодро сказала Лира, поглаживая мою руку. — Скоро мы всё тут приберём к рукам. Главное — держаться уверенно. И помнить, что ты — Дракон.

— А магазины… — вдруг задумчиво произнесла Ирис, её взгляд скользнул по заколоченным лавкам. — Интересно, ювелирные работают? Или бутики с парфюмерией? Падение королевства — не повод опускаться до деревенского шика.

— Да-да-да-да! Магазины! — подхватила Оксана, подпрыгивая на сиденье. — Мне нужно новое платье! Или десять! Или вообще не платье, а что-то кожаное, с цепями! Для настроения!

— А Мурка хочет хоспошных тканей, — тихо мурлыкнула Мурка, прижимаясь к Годфрику. — Для маленьких одеял. Для нашего будущего гнёздышка.

Годфрик, до этого хранивший молчание, тяжело вздохнул.

— Я бы пока не о гнёздышке подумал, а о том, как бы нам всем из этого «гнёздышка» живыми выбраться. От королевы Марицель пахнет бедой за версту. Сильнее, чем от твоего рассола, господин.

— Не портите мне и моему мужу настроение, капитан, — огрызнулась Лира. — Всё будет прекрасно. Мы приедем, произведём фурор, Артур блеснёт остроумием, а я… я буду сиять рядом с ним, затмив всех. И, возможно, куплю себе новую диадему. Вон, кажется, тот магазин уцелел.

Я закрыл глаза, слушая этот абсурдный хор. Они планировали шоппинг, пока за окном лежала поверженная империя. Но, чёрт возьми, именно это и давало мне силы. В этом хаосе была жизнь. Моя жизнь.

Карета с грохотом подкатила к королевскому дворцу, над которым уже развевался штандарт Аскарона. Представление начиналось.

Я выдохнул и открыл дверь. Первым делом на меня обрушилась неестественная тишина, висящая над дворцовой площадью, и пронзительный взгляд десятков пар глаз.

«Церемония начинается», — с тоской подумал я и, надев маску безразличного величия, начал отработанный ритуал. Я подал руку Лире. Она вышла с грацией хищницы, её алое платье вспыхнуло на фоне серых стен, а взгляд скользнул по встречающим с вызывающим пренебрежением. Затем — Ирис. Её пальцы холодно легли на мою ладонь, она выпорхнула из кареты, как тень, и сразу же отступила на шаг, демонстрируя свою роль «всего лишь служанки», но осанка у неё была королевской. Потом — Элиана. Она оперлась на мою руку дрожащей рукой, её взгляд был полон трепета и старой боли. Мурка, пародировала Лиру. И, наконец, Оксана. Она чуть не выпрыгнула сама, но мой предупредительный взгляд заставил её принять помощь. Её рука была горячей и беспокойной, а глаза уже искали в толпе первую жертву для своих магических ласк.

Когда все девушки, поправляя платья и бросая друг на друга сокрушительные взгляды, выстроились позади меня, в карете остался только Годфрик. Он сидел, красный как рак и, с протянутой рукой смотрел на меня умоляющим взглядом. Я встретился с ним глазами, поднял бровь, и с грохотом захлопнул дверцу кареты прямо перед его носом.

— Князь! — донёсся из-за дерева и стекла его жалобный, обиженный писк. — Я же Ваш капитан! Как же я…

Его голос оборвался. Пусть посидит и подумает о бренности бытия и о том, что негоже капитану краснеть, как девица.

В этот момент к нам шагнул вперед рыцарь Аскарона в сияющих стальных латах, украшенных гербом с хищным грифоном. Рядом с ним встала кошколюдка-офицер в изящной, но практичной кожаной кирасе — «кошковоины», элита тётушки. Рыцарь склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне. Его голос, громкий и поставленный, разнёсся по площади:

— Его Величество Князь Артур фон Драконхейм! Владыка Огня и Наследник Древней Крови! Аскарон с величайшим уважением и почтением приветствует вас в столице обновлённого мира! — он сделал паузу, его взгляд скользнул по моим спутницам. — Мы рады видеть Вашу супругу, леди Лиру фон Китилэнд, чья верность и доблесть стали легендой. И Ваших… очаровательных фавориток, чья прелесть затмевает само солнце.

В его голосе не было и тени насмешки. Только подобострастие, отточенное годами службы у моей тётушки, которая наверняка приказала встретить нас со всем мыслимым пафосом.

— Да славится мощь Аскарона, обретшая новые земли! — продолжил он, воздевая руку к небу. — И да славится мудрость Драконхейма, чей союз с нами знаменует новую эру! Вместе наши королевства непобедимы!

«Ну конечно, вместе», — подумал я. — «Пока она не решит, что мои яйца слишком велики для её вселенной и не прикажет их отрубить».

— Её Величество, Королева Марицель, ожидает вас в тронном зале, — рыцарь закончил свою речь и жестом указал на зияющие главные врата дворца. — Пожалуйте. Падший король Вильгельм будет счастлив лицезреть тех, кому он обязан своим… новым положением.

Кошковоины и рыцари расступились, образовав живой коридор, ведущий в пасть дворца. Я кивнул, взял под руку Лиру и сделал первый шаг вперёд, в сердце логова моей тётушки. Девушки двинулись за мной, а сзади донёсся приглушённый стук — это Годфрик, наконец, выбрался из кареты и, пылая стыдом, бежал догонять нашу процессию.

Мы шли по бесконечно длинному, богато украшенному коридору дворца Штельхайма. Стены из тёмного полированного дерева были увешаны гобеленами невероятной тонкости работы, под ногами лежали шкуры экзотических зверей, а с потолка свисали массивные серебряные канделябры. Воздух пах воском, старыми деньгами и едва уловимым страхом.

Я свистнул, окидывая взглядом это великолепие.

— Ну что ж… Неплохо так король поживал. Прямо скажем, очень неплохо.

— О, да, — мурлыкнула Лира, поглаживая мою руку, заложенную под её локоть. — Много дерева, много золота… Немного безвкусно, конечно. Слишком много единорогов. Но в качестве запасной резиденции для летнего отдыха… сгодится.

Ирис, шедшая чуть позади, скривила свои идеальные губы.

— Пахнет затхлостью и чужой славой. И, кажется, дешёвым одеколоном. Надеюсь, наша королева-мать первым делом прикажет всё это проветрить и продезинфицировать. С огнём.

Элиана шла, опустив голову, её пальцы нервно теребили складки платья.

— Это… это фамильная галерея аристократов великих домов, — тихо прошептала она. — Портрет моего прадеда… — она указала на одно из полотен, изображавшего сурового мужчину с единорогом на поводке.

— А мне нравится! — выдохнула Оксана, вертя головой во все стороны. — Здесь такие высокие потолки! И столько укромных уголков! Можно столько людей одновременно в углу прижать! Мечта!

Мурка, шедшая рядом, лишь тихо мурлыкала, разглядывая узоры на ковре.

— Мягкий… Хошется поточить об него когти…

Годфрик, наконец-то догнавший нас и всё ещё пунцовый, флегматично осмотрел обстановку и изрёк:

— Ничего удивительного, Ваша светлость. Конечно, он хорошо жил. Он же своих бедных жителей грабил, как липку. Каждый этот гобелен — чья-то разорённая семья, каждый канделябр — чей-то невыплаченный налог. Классика.

Рыцари и кошковоины, сопровождавшие нас, шли абсолютно бесстрастно, но я видел, как у одного дёрнулся ус, а у другой задёргался кончик хвоста.

— Главное, — сказал я, понизив голос, обращаясь к своей свите, — что мы не забыли тот самый… дипломатический груз. Надеюсь, слуги уже несут его королеве.

— О, та самая бочка! — всплеснула ладошками Мурка. — Она такая ароматная!

— Да, — с мрачным торжеством подтвердил я. — Лучший тридевятилетний рассол, что можно было найти на развалинах Кракенфельда. Уверен, тётя оценит этот тонкий намёк на наше с ней… общее дело.

— Она или оценит, или прикажет нас всех утопить в этой бочке, — философски заметила Ирис.

— А в бочке можно? — тут же встрепенулась Оксана. — Это же тесно, жарко, скользко… О, это звучит ещё лучше!

Лира фыркнула, но её глаза блеснули азартом.

— По крайней мере, это будет оригинальная смерть. Лучше, чем от скуки, разглядывая этих единорогов.

Мы продолжили шествие по бесконечному коридору.

Мы подошли к грандиозным двустворчатым дверям из черного дерева, инкрустированным золотом и перламутром. Два рыцаря-великана, не меняя каменных выражений лиц, толкнули их, и створки с глухим гулом распахнулись.

Тронный зал был поистине исполинским. Высоченные своды терялись в полумраке, где поблескивали фрески с батальными сценами. Ряды полированных мраморных колонн уходили вдаль, к возвышению, на котором стоял трон — не просто кресло, а монументальное сооружение из слоновой кости, черного дерева и золота, увенчанное фигурами вздыбленных грифонов. И на этом троне, вальяжно развалившись, как хищница на своём ложе, сидела она.

Королева Марицель.

Она была облачена в платье цвета запёкшейся крови, с таким декольте, что оно бросало вызов законам физики и приличиям. Её огненно-рыжие волосы с седыми прядями были убраны в сложную конструкцию, напоминающую корону. В одной руке она держала бокал с рубиновым вином, другой лениво подпирала щёку. Её лицо, ослепительно красивое и опасное, озаряла улыбка, полная хищного торжества.

Наша делегация вошла, растянувшись в причудливую процессию. Я вёл Лиру, за нами — Ирис, Элиана, Оксана (которая тут же начала жадно облизываться), Мурка и, наконец, оправившийся Годфрик.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь эхом наших шагов. И тут её голос, сладкий, как сироп, и острый, как бритва, разрезал пространство:

— Ну наконец-то! — она с преувеличенной обидой поставила бокал на подлокотник. — Я тут уже два часа сижу, милый племянник. Всю свою королевскую, идеальной формы попку отсидела в ожидании. Надеюсь, ты привёз мне что-то стоящее, чтобы компенсировать мои моральные и физические страдания.

Я сделал несколько шагов вперёд, отпустив руку Лиры, и склонил голову в почтительном, но не рабском поклоне.

— Ваше Величество. Тётя. Простите наше опоздание. Дороги были… переполнены последствиями Вашего триумфа. — Я распрямился и встретился с её взглядом. — Вы выглядите ослепительно, как всегда. Поздравляю с победой.

И тут с трона сорвалась не королева, а ураган. Марицель стремительно сбежала по ступеням, её платье развевалось, как крылья. Она подбежала ко мне, схватила за лицо своими длинными, изящными пальцами с острыми ногтями и принялась осыпать мое лицо быстрыми, громкими, влажными поцелуями.

— Ах ты мой хороший! Мой единственный! Мой противный, непутёвый племянничек! — причитала она между поцелуями. — Так долго не писал! Так долго не приезжал! Думала, ты совсем забыл свою старую тётку!

От неё пахло дорогим вином, специями и безудержной, немного безумной радостью. Я стоял, терпеливо принимая этот шквал фамильной «нежности», и чувствовал нутром, как мои спутницы реагируют на это зрелище.

Лира скрестила руки на груди, и её хвост начал медленно, угрожающе хлестать по воздуху. Ирис смотрела на это с таким выражением, будто наблюдала за противоестественным актом каннибализма. Элиана застыла в почтительном, но шокированном поклоне. Оксана, не скрывая интереса, изучала тётку, словно оценивая её энергетический потенциал. А Годфрик просто покраснел и отвёл взгляд к Мурке.

Марицель наконец отпустила моё лицо, оставив его мокрым и, возможно, слегка поцарапанным.

— Ну, — выдохнула она, отступая на шаг и окидывая меня оценивающим взглядом. — Теперь показывай, что привёз. И представляй свою… красочную свиту. Не терпится познакомиться с теми, кто отвлекает тебя от семейных обязанностей.

— Меня покажи! Меня покажи! — сразу же закричала Оксана.

— Меня покажи! Меня покажи! — пронзительный возглас Оксаны разрезал торжественную тишину зала, эхом отразившись от мраморных колонн.

Все взгляды, включая ледяной взор Марицель, устремились на суккуба. Та стояла, выпятив грудь и стараясь придать своему лицу выражение надменной значимости, что удавалось ей с переменным успехом.

Уголки губ Марицель поползли вверх, образуя улыбку, в которой было куда больше хищного любопытства, чем умиления.

— А это что за прелесть? — протянула она, и её голос стал сладким, как забродивший мёд. — Такая… энергичная.

Я закатил глаза, чувствуя, как головная боль нарастает с новой силой.

— Тётя, позволь представить… Оксану. Мою… — я на мгновение замялся, подбирая наименее взрывоопасное определение, — … фаворитку.

— Фаворитку⁈ — возмущённо фыркнула Оксана, топнув ногой. Она повернулась к Марицель, жестикулируя. — Я не просто «фаворитка»! Я — его личный… э-э-э… советник по энергообмену и тактическому ослаблению вражеской воли! Без меня он бы до сих пор…

— Советник по энергообмену, — Марицель перебила её, прищурившись. Её взгляд скользнул по магическому ошейнику на шее Оксаны, и в её глазах мелькнуло мгновенное, безошибочное понимание. — Какая занятная должность. Надеюсь, твои… советы… приносят моему племяннику ощутимую пользу.

В её голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка, но Оксана, польщённая самим фактом внимания, лишь гордо подняла подбородок.

Затем я, стараясь сохранить остатки формальности, представил остальных. Я указал на Лиру, свою жену и Первую Мурлыку, на Ирис — главную камердинершу, и на Элиану — княжну Штормгарда. Марицель кивала каждому представлению, её пронзительный взгляд выстукивал каждую деталь, словно составляя досье, но никаких комментариев не последовало. Она и так всех их знала слишком хорошо.

Годфрик, откашлявшись, выступил вперёд и представился сам, а затем с нежностью в голосе представил свою Мурку. Марицель с лёгкой, почти одобрительной улыбкой кивнула.

— Рада видеть, что в свите моего племянника есть не только экстравагантные особы, но и верные воины, — её взгляд скользнул по Лире, — и что кошколюдки не ограничиваются одной лишь… Первой Мурлыкой. Это разнообразие тешит взор.

Затем её внимание вернулось ко мне, и лицо снова стало серьёзным, хотя в уголках губ играла та же хитрая улыбка.

— Несмотря на то, что силы королевства были подорваны твоим умелым ударом, милый племянник, последний бой за столицу не был лёгкой прогулкой, — заявила она, делая паузу для драматизма. — Эти упрямые эрнгардские львы отчаянно цеплялись за свои камни. Мне пришлось… проявить наглядность. В отместку казнила часть самых значимых офицеров старого Вильгельма. Чтобы другим неповадно было.

Я встретил её взгляд, сохраняя невозмутимость. В её словах был вызов — посмотри, одобришь ли ты мои методы.

— Жестоко, но необходимо, — ровно ответил я. — Я понимаю твоё решение. Война — не место для полумер.

Её глаза блеснули одобрением. Она сделал несколько шагов ко мне, и её голос опустился до интимного, соблазнительного шёпота, предназначенного только для моих ушей.

— А теперь, мой дорогой, у меня для тебя есть один… сюрприз. У старого короля, оказывается, имелись три юные дочурки. Прелестные, невинные создания. Никто к ним не прикасался, они томились взаперти в своих покоях, как птички в золотых клетках.

Меня будто холодной водой окатило. Я отстранился на полшага, глядя на неё с настороженностью.

— И какова их дальнейшая судьба, тётя?

Она лишь загадочно улыбнулась, проведя пальцем по моей щеке.

— Этим вопросом, — прошептала она, — мы можем заняться… позже. На досуге. А сейчас… — её голос вновь зазвучал громко и властно, разносясь по залу, — объявляю пир в честь нашей победы и воссоединения семьи! Приказываю всем гостям пройти в свои покои, дабы подготовиться к торжеству. И поторопитесь, — она снова буркнула, но уже так, чтобы слышали все, — вы так долго тащились, что я за это время уже две бутылки отменного красного одна осушила от скуки!

Покои, отведённые нам во дворце, напоминали не то будуар, не то операционный штаб. Повсюду суетились слуги, разнося наряды, воду для умывания и инструменты для укладки волос. Воздух был густ от запахов парфюма, пудры и лёгкого напряжения.

Лира, чья кошачья натура не терпела промедлений, оделась первой. Её платье было из чёрного бархата, подчёркивавшего каждую линию её тела, а в ушах сверкали изумрудные серьги, точно повторяющие цвет её глаз. Она подошла ко мне, пока служанка застёгивала последние пряжки на моём камзоле.

— Я всё слышала, — её шёпот был горячим и колким, как укол иглой, в самое ухо. Её пальцы впились в мои плечи. — Про этих… птичек в золотых клетках. — Она отстранилась, чтобы посмотреть мне в глаза, и в её взгляде бушевала буря из ревности и собственнического инстинкта. — Если ты, мой господин, хоть одну из них тронешь, воспользуешься их положением… я буду очень, очень зла. Поверь, ты ещё не видел меня по-настоящему злой.

В этот момент служанка, закончив своё дело, с почтительным поклоном ретировалась. Я повернулся к Лире, глядя на её разгневанное, прекрасное лицо. Вместо ответа я медленно поднял руку и коснулся её уха. Кончиками пальцев я провёл по основанию тёплого, бархатистого ушка, затем нежно потер его между пальцами.

Эффект был мгновенным и магическим. Вся надменность и ярость сдулись с неё, как воздух из проколотого шарика. Её глаза мгновенно закрылись, из груди вырвалось долгое, сдавленное, блаженное «Мммрррр…». Она вся обмякла, прижалась ко мне лбом, а её хвост, только что хлеставший воздух, теперь обвил мою ногу с нежным, мурлыкающим трепетом.

— Подлый… — прошептала она уже совсем другим, сонным и довольным голосом, ласкаясь щекой о моё плечо. — Ты знаешь мои слабые места…

Я продолжил ласкать её ушко, наблюдая, как грозная Первая Мурлыка превращается в вязкую, мурчащую массу у меня на груди. Ирис, наблюдая за этой сценой с другого конца комнаты, лишь покачала головой, но в уголках её губ дрогнула тень улыбки. Оксана же смотрела с нескрываемым интересом, явно делая ментальные заметки. Элиана, краснея, отвернулась, делая вид, что очень увлечена выбором серег.

Я наклонился к самому уху Лиры, так близко, что мои губы едва касались её шелковистой шёрстки. Мои слова были тише шелеста падающего лепестка, выдохом, предназначенным лишь для неё одной.

«Мне нужно, чтобы ты…»

Я прошептал свою просьбу. Всего пару коротких фраз. Нечто, о чём не должны были узнать ни слуги, ни союзники, ни даже самые дотошные читатели, следящие за каждым поворотом этого безумного сюжета.

Лира резко отстранилась, её чарующие глаза широко распахнулись от удивления. Она смотрела на меня, пытаясь прочитать в моём взгляде подтверждение. А затем её губы медленно растянулись в хитрой, понимающей улыбке, полной внезапного азарта и готовности к шалости. Она коротко кивнула, не говоря ни слова. Секрет был заключён между нами.

И в этот самый момент мой взгляд поймал Оксану. Она стояла в стороне, притворяясь, что занята выбором браслета, но её глаза были прикованы ко мне. Она удивлённо похлопала длинными ресницами, и на её лице застыло странное выражение — не просто любопытство, а будто бы… озарение. Мне показалось, а может, это была лишь паранойя, будто она каким-то непостижимым, магическим боком уловила самую суть моего шёпота. Не слова, но намерение. В её взгляде мелькнула искорка одобрения, словно она говорила: «О, хитрый… мне нравится».

Я холодно посмотрел на неё, давая понять, что любое разглашение будет караться. Оксана лишь загадочно улыбнулась и, повернувшись, принялась напевать себе под нос какую-то весёлую, беспечную мелодию.

Мы вплыли в бальный зал, и казалось, будто само солнце решило спуститься с небес, чтобы посмотреть на это зрелище. Мы все сияли. Лира в своём чёрно-изумрудном великолепии была воплощением хищной грации. Ирис в строгом, но безупречно скроенном платье цвета ночи — ледяной аристократкой. Элиана в небесно-голубом — трепетной принцессой из старой сказки. Даже Оксана, в подобранном для неё платье цвета спелой сливы, на удивление выглядела… почти прилично, если не считать её голодного взгляда, скользившего по присутствующим мужчинам.

Но настоящий шок вызвали Годфрик и Мурка. Капитан в расшитом золотом камзоле и бархатных штанах выглядел как настоящий герцог, а его дородная фигура лишь придавала ему вид могущественного вельможи. Мурка же в шелковом платье пастельных тонов, с аккуратно уложенной шёрсткой и скромным ожерельем, была олицетворением нежной знати. «Хотя… — мелькнула у меня мысль, — глядя на них, понимаешь, что звание герцога для них было бы не наградой, а лишь вопросом времени».

Наш триумфальный вход был тут же омрачён появлением нервного, суетливого человечка с моноклем в глазу и с пачкой пергаментов в трясущихся руках.

— Ах! Ваши сиятельства! Преосвященнейшие! — залепетал он, кружа вокруг нас, как майский жук вокруг лампы. — Прошу, за мной, умоляю! Королева уже на подходе! Она… она недовольна задержкой, ой, как недовольна! Мне страшно! — Его взгляд задержался на моих спутницах. — Ой, какие прекрасные… то есть, прошу прощения! Сюда, вот эти места! Лучшие в зале, само собой! Для самого князя Драконхейма и его… э-э-э… блистательной свиты! Ой-йой-йой!

Он рассаживал нас с таким видом, будто раскладывал взрывчатку, постоянно озираясь на двери. Мы едва успели занять свои места, как трубы прорезали воздух, возвещая о появлении хозяйки бала.

И вот она вошла.

Марицель. На ней не было ни парчи, ни бархата. На ней было нечто, отдалённо напоминающее ночнушку — струящееся платье из тончайшего чёрного шифона, настолько откровенное, что оно оставляло плёточки воображения. Оно переливалось при свете факелов, обрисовывая каждый изгиб её тела. И при этом на её голове красовалась массивная золотая корона, словно насмешка над всеми условностями.

Она прошлась по залу, как хищница, лениво и уверенно, её взгляд скользнул по потрясённым лицам знати. Затем она подошла ко мне. Наклонилась и, не обращая внимания на всех, громко чмокнула меня в макушку.

— Ах, мой племянничек, — она пропела ласковым, сладким голосом, который резал слух сильнее, чем боевой клич. — Какой же ты очаровательный в своём парадном камзольчике. Прямо ми-ми-ми. Просто тронута до слёз.

Потом она выпрямилась, её лицо вновь стало маской абсолютной, безумной власти, и она заняла своё место на троне, развалившись на нём с видом кошки, проглотившей не только канарейку, но и всю птицефабрику. Пирушка, судя по всему, начиналась. И я чувствовал, что это будет нечто незабываемое.

Трубы смолкли, и Марицель поднялась с трона. Её голос, усиленный магией или просто безграничной самоуверенностью, легко заполнил собой огромный зал.

— Дорогие гости, верные подданные и… члены моей многострадальной семьи! — её взгляд скользнул по мне, и губы тронула улыбка. — Сегодня мы празднуем не просто победу. Мы празднуем рождение нового мира! Мира, где Аскарон и Драконхейм, две величайшие династии, наконец-то объединили свои силы! Да славится мощь Аскарона, сокрушившая старого врага! И да славится мудрость Драконхейма, чей огонь очистил нам путь!

Поднялся вежливый, но оглушительный гул аплодисментов. Началась трапеза. Вино лилось рекой, а блюда сменяли друг друга с невероятной скоростью. Воспользовавшись моментом относительной приватности, я наклонился к тётке. (Во время празднества, мы с Лирой сели рядом с Марицель. Она позвала нас к себе, после того, как опрокинула три добрых бокала вина).

— Тётя, пока мы наслаждаемся твоим гостеприимством, не стоит терять время даром. Может, обсудим за едой первые вопросы, касающиеся нового облика королевства?

Марицель отхлебнула из своего бокала, её глаза блеснули азартом.

— А почему бы и нет, милый? Игра в троны — лучшая приправа к жаркому. Итак, открывай свой список. Какое твоё первое условие?

Я сделал паузу для драматизма, давая всем за нашим столом услышать.

— Земли барона Отто фон Кракенфельда, а также Штормгард, должны отойти Драконхейму.

Я видел, как Элиана замерла с кубком у губ. Затем на её лице расцвела медленная, сияющая улыбка, и она посмотрела на меня с такой теплотой и благодарностью, что стало почти жарко. Она тихо кивнула, подтверждая мои слова.

— Кракенфельд и так уже стал частью моих владений де-факто и получает всю поддержку от Драконхейма, — продолжил я. — А что касается Штормгарда… — я обвёл взглядом присутствующих, — это родовые земли моей второй, будущей жены. Так что логично, что они должны управляться моим домом.

Марицель медленно положила винную кость на тарелку, её пальцы постукивали по золотому краю.

— Кракенфельд… ладно, с этим ещё можно поспорить, но куда ни шло. Но Штормгард, милый племянник? — она сладко улыбнулась. — Он находится несколько… отрезан от твоих основных земель. Между нами лежат добрые сотни миль и владения как минимум трёх баронов, верных мне. Нет у них точки соприкосновения. Нескладушечки получаются.

Я сделал вид, что задумался, хотя такой ответ ожидал.

— Понимаю. В таком случае, — я развёл руками с наигранным сожалением, — мне, видимо, придётся выбрать что-то ещё. Что-то, что будет иметь общую границу с моими владениями.

Марицель вдруг рассмеялась. Её смех был громким, искренним и полным странной гордости. Она покачала головой, смотря на меня с восхищением.

— Боги, — выдохнула она, вытирая несуществующую слезу. — Этот мальчик… Уверена, ты не мой племянник, а мой незаконнорожденный сын. Такой же наглый и дальновидный. Ладно, ладно… Продолжаем пир! О политике поговорим позже, когда ты решишь, какую именно половину моего королевства ты хочешь забрать в качестве приданого!

Пир продолжался. Вино лилось рекой, шуты кривлялись, а музыка всё громче заполняла зал. Под аккомпанемент всеобщего веселья и нескольких дополнительных кубков вина мне удалось окончательно убедить Марицель официально признать Кракенфельд моим владением. Её уполномоченный аристократ, всё тот же нервный человечек с моноклем, принёс пергамент, и королева с театральным вздохом начертала на нём свою подпись, отказываясь от любых претензий на эти земли. Лира, сияя, не уставала напоминать всем и каждому, что Кракенфельд — её законный свадебный подарок, так что эта победа далась нам относительно легко.

Вскоре начались танцы. Я, как подобает, исполнил первый танец с Лирой. Она парила в моих объятиях, её хвост грациозно извивался в такт музыке, а в глазах горели огни торжества и собственнической любви. Затем я пригласил Элиану. Она была робка и изящна, её рука дрожала в моей, но на лице сияла улыбка надежды.

И вот настала очередь Ирис.

Мы закружились в медленном танце. Её движения были отточенными и холодными, словно она выполняла очередную обязанность.

— Ну вот, — её голос прозвучал тихо и язвительно прямо у моего уха. — Скоро и на Элиане женишься. Официально. А ведь это я первая крутила этой самой попкой у тебя перед носом, когда ты был ещё никем. А меня… меня в жёны брать не хотят.

Её слова были отравлены годами обиды. Я притянул её чуть ближе.

— Я бы с радостью взял тебя в жены, Ирис, — тихо, но твёрдо сказал я. — И ты это прекрасно знаешь. Но твоё положение… главной камердинерши… Собрание аристократов никогда не признает такой брак. Это невозможно.

Она замолчала, и я почувствовал, как её тело напряглось. Мы сделали ещё несколько оборотов под звуки музыки, прежде чем она снова заговорила, и её голос приобрёл новую, странную решимость.

— Мне… мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

— Говори, — предложил я. — Я слушаю.

— Не здесь, — она резко покачала головой, её глаза метнулись к трону, где восседала Марицель. — Не при всех.

Не раздумывая, я взял её за руку и, не прерывая танца, мягко, но настойчиво повёл её к арочному выходу из бального зала. В тот момент, когда мы проходили мимо, Оксана, сидевшая рядом с Годфриком и Муркой, с обидой выдохнула:

— А со мной потанцевать⁈ Я тоже хочу!

А с трона донёсся сладкий, ядовитый голос Марицель, обращённый к Лире:

— Ой, смотри-ка, твой муж не выдержал и повёл служанку в какой-нибудь укромный уголок. Наверное, надо спустить пар после всех этих политических баталий. Мужчины, они такие… предсказуемые.

Я видел, как Лира вся покраснела от гнева, её пальцы впились в подол платья. Но, к моему удивлению, она сдержалась и, стиснув зубы, бросила в нашу сторону:

— Мой господин имеет право на всё, что пожелает.

Мы вышли в прохладный, полуосвещённый коридор. Звуки музыки и гул голосов сразу стали приглушёнными. Я отпустил её руку и облокотился о холодную мраморную стену, глядя на неё.

— Ну? Я весь в твоем распоряжение.

Ирис сделала глубокий вдох, словно готовясь прыгнуть в бездну. Она подошла вплотную, её необычайно красивое лицо было серьёзным и бледным. Она взяла мои руки в свои, и её пальцы были ледяными.

— Есть способ, — начала она, и её голос дрогнул. — Способ выиграть у Марицель многое. Очень многое. Возможно, даже то, о чём ты сегодня просил за столом. И… — она замолчала, собираясь с духом. — Взамен ты сделаешь меня женой. Не фавориткой. Женой.

Я смотрел на неё, не понимая.

— Не очень понимаю тебя, Ирис. Какой может быть способ заставить тётку добровольно отдать то, что она только что завоевала?

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её взгляде была вся её боль, вся гордость и вся отчаянная надежда.

— Я… дочь Марицель.

В коридоре повисла гробовая тишина. Слова повисли в воздухе, словно физическая тяжесть. Я не мог вымолвить ни слова, просто смотря на неё, пытаясь осознать чудовищный смысл того, что она только что сказала.

— Я… дочь Марицель, — сказала Ирис, и слова повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые.

— Что? — вырвалось у меня, хотя я расслышал каждую букву. Мой мозг отказывался складывать эту головоломку.

— Ты всё слышал, что я сказала, — вздохнула она, и в её голосе прозвучала усталая покорность судьбе.

— Да, я прекрасно всё слышал, — мои пальцы непроизвольно сжались. — Если это такая шутка, чтобы получить моё внимание…

— Это не шутка, — она посмотрела на меня с такой суровой прямотой, что всякая тень сомнения исчезла. — Я всё это время являлась её дочерью. Скрытой наследницей.

Мир поплыл. Вспомнились все её колкости, её странная осанка, её знание придворных интриг, её незаурядный ум. Вспомнилось, как Марицель всегда смотрела на неё с каким-то особым, хищным интересом.

— Но… вы даже не похожи, — слабо возразил я, цепляясь за последнюю соломинку.

— Я похожа на отца, — её голос дрогнул. — Он умер много лет назад. Возможно, его моя мать и погубила. Я… я не знаю наверняка.

Я отвернулся, проводя рукой по лицу. Информация перемалывалась внутри, как жернова, выстраивая новую, пугающую картину реальности. Всё это время подле меня находилась не просто язвительная служанка, а принцесса крови. Заложница. Шпионка? Или… жертва?

— Так всё это время, — я медленно повернулся к ней, и мой голос стал низким и опасным, — ты была на стороне моей тётки? Работала на неё? Это она подстроила твоё появление в моём поместье?

— Нет! — в её глазах вспыхнул настоящий, почти отчаянный огонь. — Это не так! Я… — она замкнулась, ища слова. — Всё было гораздо сложнее. Тяжело всё объяснить…

— Ты уж постарайся, — потребовал я, не отрывая от неё взгляда.

В этот момент дверь в зал приоткрылась, и в проёме показалась испуганная физиономия помощника Марицель с моноклем.

— У вас… всё в порядке? — пискляво спросил он, озираясь.

— Да, — буркнул я, даже не глядя в его сторону, не сводя глаз с Ирис.

— Королева просит вас вернуться, — залепетал он. — Пирушка в самом разгаре, а главные гости…

— Мы скоро будем, — сквозь зубы процедил я.

Но мужчина не уходил, нервно переминаясь с ноги на ногу в дверном проёме.

— Что⁈ — обернулся я к нему, и в моём голосе прозвучала такая грозная нота, что он вздрогнул.

— Королева… настаивает… — пробормотал он, бледнея.

Я с силой выдохнул, понимая, что продолжения разговора сейчас не получится. Я повернулся к Ирис.

— Тц. Будь рядом, Ирис, — сурово приказал я. — Никуда не отходи.

Она кивнула, и в её глазах читалось облегчение от того, что я не оттолкнул её сразу. Затем она сделала шаг вперёд и взяла мою руку. Её пальцы всё ещё были холодными, но сжались они с неожиданной силой.

— Я всегда на твоей стороне, — прошептала она, глядя прямо на меня. — Просто знай это. Мы семья. И я… я только твоя.

С этими словами, не отпуская моей руки, она потянула меня обратно в зал. Мы вернулись на пир, но теперь между нами висела невысказанная тайна, тяжёлая, как свинец. Воздух казался гуще, улыбки вокруг — фальшивее, а взгляд Марицель, встретивший нас с томной улыбкой, приобрёл новый, зловещий оттенок.

Заняв свои места, я почувствовал, как Лира прильнула ко мне, её губы вновь оказались у моего уха. Её шёпот был обжигающим и ядовитым, как укус змеи.

— Если ты, мой господин, желаешь кому-то юбку задрать, — прошипела она, и её ноготь впился мне в локоть, — то в первую очередь ты должен звать меня. Или ты забыл, чья это привилегия?

Я наклонился к ней, чтобы мои слова услышала только она.

— Я отходил не за этим, — тихо, но твёрдо сказал я. — И не твоё дело решать, с кем и когда мне разговаривать.

Прежде чем она успела ответить, с трона поднялась Марицель. Её движение заставило зал замолкнуть.

— Дорогие гости! — её голос прокатился по залу. — Продолжайте веселье! А я, пользуясь моментом, уведу нашего дорогого князя ненадолго. Нам нужно обсудить парочку скучных, но необходимых дел. Не скучайте без нас!

Она сошла с возвышения и жестом пригласила меня следовать за собой. Я поднялся, чувствуя на себе взгляды глаз… Мы вышли не через ту же дверь, что с Ирис, а через потайную дверь за троном, скрытую в стене гобеленом.

Коридор за ней был узким и тёмным, ведущим в личные покои монарха. Мы вошли в кабинет. Это была та самая комната, где когда-то сидел король Вильгельм. Мрачное, величественное помещение с дубовыми панелями до потолка, заставленными книгами фолиантами. Гигантский письменный стол из тёмного дерева, заваленный картами и свитками, теперь был усеян и её вещами — изящной чернильницей, пузырьками с духами и брошенной на столешницу диадемой. В воздухе витал знакомый запах — смесь старого пергамента, воска и её дорогих, тяжёлых духов.

Марицель прошла за стол и опустилась в массивное кожаное кресло, жестом указав мне на стул напротив. Я сел. Она откинулась на спинку, и с её лица исчезла маска веселья. Осталась лишь усталая, но несгибаемая правительница.

— Ладно, хватит прелюдий, — она тяжело вздохнула, её пальцы постучали по столешнице. — Вот мои условия, и они не обсуждаются. Столица королевства и все прилегающие земли, образующие столичную область, отныне и навсегда принадлежат Аскарону. — Она посмотрела на меня, оценивая реакцию. — Ты, твои подданные и все жители Драконхейма получают право свободного въезда, выезда и беспрепятственного передвижения по этой территории. Без пошлин и лишних вопросов. — Она сделала паузу, давая мне это осознать. — И, наконец, Драконхейм отныне признаётся независимым и суверенным государством. Ты — полноправный правитель, а не вассал. Больше тебе не нужно ни перед кем преклонять колено.

— Да. На это я согласен, — сказал я, чувствуя тяжесть этого решения, но и понимая его неизбежность.

— Великолепно, — на её губах играла довольная улыбка, будто она только что провернула блестящую сделку. — В таком случае, регион Штормград официально переходит под твою руку. В придачу ты получаешь Лесопол и Верхний Ус. Остальные земли бывшего королевства отходят во владение Аскарона. — Она слегка наклонила голову. — Если бы мы делили королевство строго пополам, милый, Штормгарда ты бы не увидел. Думаю, это справедливо. Хотя, возможно, это расстроит твою будущую вторую жену, что её родовые земли стали разменной монетой.

«Хитрая лиса», — пронеслось у меня в голове. — Она выбрала себе самые лакомые куски — столицу, как центр торговли и богатств, и ещё пять регионов с шахтами и развитой промышленностью. Мои же земли, хоть и неплохи… Штормгард имеет выход к морю, Лесопол богат лесом и рудами, Верхний Ус славится ремесленниками… Но её доля несравнимо жирнее. Земли барона Кракенфельда и вовсе ничем не примечательны. Единственный стратегический плюс… мои новые владения перекрывают ей прямой путь к землям эльфов. Значит, конфликты с тётушкой ещё впереди. Она никогда не умерит свою жажду власти.

— Согласен, — повторил я, скрывая свои расчёты. — На этом мы и остановимся. Но у меня есть условие.

— Какое? — её брови поползли вверх, а улыбка стала ещё слаще и опаснее.

— Принцесс я забираю с собой. Всех трёх. А также, они имеют право забрать свои личные вещи и по одной реликвии из королевской казны. Любой, какую пожелают.

— Хмм, — Марицель откинулась в кресле, её пальцы сложились домиком. Я видел, как в её глазах молниеносно проносятся расчёты. Отдать принцесс — лишиться ценных заложниц и потенциальных пешек в будущих интригах. Позволить вывезти реликвии — потерять часть символического капитала и исторического наследия завоёванного королевства. Но с другой стороны… что значат три девушки и безделушки по сравнению с только что подписанным разделом целой империи?

Её лицо озарила та самая, хищная и довольная улыбка, когда она понимала, что всё равно остаётся в огромном выигрыше.

— По рукам, племянник, — она протянула мне руку через стол для символического рукопожатия. — Забирай своих принцесс. И пусть выбирают себе по безделушке на память. В конце концов, великодушие — достоинство королей.

Не отпуская моей руки, она дёрнула за шнурок звонка. В кабинет почти сразу же впорхнул её верный помощник с моноклем, заложив за спину руки с пергаментом и пером, будто он только этого и ждал за дверью.

— Составьте документ, — властно приказала Марицель, наконец отпуская мою ладонь. — Согласно нашим условиям. И побыстрее. Не заставляйте князя Драконхейма ждать.

Спустя час, испачканные чернилами и политическими уловками, мы с Марицель завершили все формальности. Печати были поставлены, документы подписаны.

Возвращаясь в бальный зал, она вновь натянула на себя маску беззаботной и весёлой королевы, её смех звенел выше всех, а жесты стали ещё более театральными.

Я подошёл к Лире сзади, обняв её за талию. Она мгновенно прижалась ко мне, её спина выгнулась, а тихое мурлыканье вырвалось из груди.

— Возьми Ирис и пройди с ней в уборную, — тихо прошептал я ей в самое ухо, губами касаясь чувствительного кончика. — Там ты должна выяснить у неё всё, что она хотела мне рассказать. Всё до последней детали.

Я почувствовал, как её тело на мгновение напряглось. Но доверие и привычка подчиняться взяли верх. Она коротко мурлыкнула — знак согласия.

— Но пальцем её не тронешь, — добавил я строго. — Ни единым пальцем. Мне нужна информация, а не новая вендетта между вами.

— Как скажешь, мой господин, — её голос был сладок. Она мягко высвободилась из моих объятий и с невинным видом направилась к Ирис. Я видел, как она что-то сказала ей, кивнув в сторону выхода из зала. Ирис настороженно кивнула, и две женщины скрылись за дверью.

Я лишь успел сесть на своё место и сделать один глоток прохладного вина, как к моему боку тут же прилипла Оксана. Её рука легла мне на бедро, опасно близко к паху, а пальцы принялись рисовать на ткани соблазнительные узоры.

— Думаю, господин, я заслужила чуток ласки за своё примерное поведение? — прошептала она, дыша мне в шею. — Я же сегодня такая паинька… почти.

— Да, — сухо согласился я. — Но вечером.

— Я сильно хочу кушать… — её голос стал жалобным и томным, она прильнула ко мне всем телом. — Совсем обессилела… Ты совсем обо мне не заботишься, господин… Умоляю…

Я тяжело вздохнул, отставляя бокал. Слишком много всего происходило сегодня, чтобы ещё и бороться с голодным суккубом.

— Ладно, — буркнул я, вставая. — Пошли. Но только быстро.

— Я всё сделаю сама, — пропела Оксана сладким, обещающим голоском, её пальцы уже вцепились в мою руку, чтобы тащить меня к заветной двери.

Мы вышли через тот же потайной вход за троном, где только что решались судьбы королевств. Марицель, заметив наше движение, лишь бросила на нас томный, полный скрытого смысла взгляд и одобрительно кивнула, её улыбка растянулась до ушей. Она явно представляла себе нечто весьма специфическое.

Дверь захлопнулась, отгородив нас от гула пира. Мы оказались в том же мрачном, торжественном коридоре. И прежде чем я успел что-либо сказать, Оксана с силой прижала меня к холодной каменной стене. Её движения были стремительными и опытными.

— Не время для нежностей, господин, — прошептала она, и в её голосе не было привычной игривости, только голодная, животная целеустремленность.

Её пальцы ловко расстегнули пряжку на моих штанах, а затем стянули их вместе с трусами до колен. Холодный воздух коридора обжег кожу, но тут же её руки, тёплые и цепкие, обхватили мой член. Она прижалась к нему лицом, как к долгожданной добыче, и глубоко, с наслаждением вдохнула его запах.

— Ммм… наконец-то, — выдохнула она, и её дыхание было горячим на моей коже.

Затем её губы коснулись головки — сначала просто нежный, почти робкий поцелуй. Потом ещё один, чуть ниже. Её язык, плоский и шершавый, лизнул основание, заставив меня вздрогнуть. Она опускалась ниже, осыпая поцелуями и лёгкими покусываниями мою мошонку, лаская яички то губами, то кончиком языка. В её движениях была не просто страсть, а нечто сметающее все границы, первобытное и всепоглощающее. Она словно замирала на мгновение, вдыхая мой запах, а затем снова принималась за ласки, с тихими, жадными всхлипами.

Мои пальцы автоматически вплелись в её волосы, лаская её голову и проводя по нежным, удивительно тёплым ушным раковинам. Оксана ответила на это тихим, довольным стоном, и её рот принялся за работу с новой, отчаянной энергией.

Она взяла мой член в рот, поглощая его то почти целиком, заставляя головку коснуться задней стенки горла, то отстраняясь, чтобы шумно, с придыханием вдохнуть воздух, её губы оставались плотно сомкнутыми вокруг ствола. И тут я почувствовал нечто новое. Её язык… изменился. Он стал не просто умелым — он стал магическим. Его текстура стала иной, будто покрытой крошечными, вибрирующими ворсинками, которые создавали невероятное, пульсирующее ощущение. Он обвивался вокруг меня, словно живой, независимый орган, совершая волнообразные движения, которые вышибали разум. Кончик её языка выписывал немыслимые фигуры прямо на самом чувствительном месте, заставляя моё тело напрягаться и прогибаться.

Волны наслаждения накатывали всё сильнее, сметая все мысли о политике, договорах и интригах. Я не мог больше сдерживаться. С низким, срывающимся стоном я кончил, мощные спазмы выплёскивая в её горло поток за потоком.

Оксана не отстранилась ни на миллиметр. Наоборот, её пальцы впились в мои бёдра, удерживая меня на месте, пока она с жадными, чавкающими звуками глотала, высасывая каждую каплю. Когда всё было закончено, она медленно оторвалась, её губы блестели, и она облизнулась с видом истинного гурмана. В её голубых глазах, обычно полных озорства или ярости, теперь плясали крошечные фиолетовые огоньки — признак насыщения и магической подпитки.

Не теряя ни секунды, она резко развернулась, прижавшись спиной к моей груди, и грубо задрала подол своего платья, обнажив гладкие, округлые ягодицы и уже снятые ею самой ажурные трусики, беспомощно висящие на одной ляжке.

— Теперь… возьми свою шлюху, господин, — выдохнула она, глядя на меня через плечо, и в её голосе не было унижения, а лишь порочная, животная жажда. — Я вся твоя.

Я не заставил себя ждать. Одной рукой я сжал её упругую попку, чувствуя, как мышцы подрагивают в ожидании, а другой направил свой всё ещё твёрдый член к её влажному входу. С одним резким толчком я вошёл в неё, погружаясь в обжигающую, невероятно тесную плоть. Она вскрикнула — не от боли, а от наслаждения.

Я начал двигаться, сначала медленно, затем всё быстрее и жёстче, вгоняя в неё свой член с силой, которая заставляла её вскрикивать при каждом толчке. Моя рука не прекращала ласкать её ягодицы, то сжимая их, то отвешивая звонкие шлепки, от которых на её бледной коже проступали алые следы.

— Да! Да, господин! — она кричала, её голос срывался на высокой ноте. — Я твоя шлюха! Твоя ненасытная сучка! Трахай свою шлюху сильнее! Ты мой великий Дракон! Мой повелитель!

Её слова, грязные и полные обожания, смешивались с её стонами и моим тяжёлым дыханием. Я чувствовал, как её внутренности сжимаются вокруг меня в ритме нашего безумного танца, и знал, что этот момент, несмотря на всю его греховность, был ещё одной нитью, намертво связывающей меня с этим безумным миром и его обитателями.

Мои руки скользнули вперёд, под её платье, и я грубо отстегнул лиф, освобождая её грудь. Я сбавил темп, но не остановился, продолжая неглубоко двигаться внутри неё, пока мои пальцы ласкали и щипали её твёрдые, чувствительные соски.

— Ах! Да… вот так… — её стон стал громче, театральным, она явно старалась, чтобы её голос пробился сквозь дверь в пиршественный зал. — Господин, умоляю… не мучай… выеби свою шлюху как следует!

Её мольбы подлили масла в огонь. Я снова ускорился, мои бёдра с силой бились о её ягодицы, наполняя коридор влажными хлопками и её срывающимися криками. Затем я наклонился, подхватил одну её ногу под коленом и задрал её выше, открывая себя для ещё более глубокого проникновения. Её тело изогнулось, став полностью зависимым от моей хватки.

В суматохе её ажурные трусики, и так спущенные до колен, не выдержали — раздался короткий звук рвущейся ткани, и они беспомощно повисли на одной лодыжке. Теперь ей буквально не за что было держаться. Она шаталась от каждого моего толчка, её свободная рука отчаянно упёрлась в стену, чтобы не упасть. Другой рукой она попыталась дотянуться назад, чтобы погладить мои яйца, но её пальцы лишь бессильно скользнули по коже, не в силах координировать движения в таком положении.

Я чувствовал, как спазмы внизу живота нарастают с новой, неумолимой силой. Мне было уже не до нежностей. Я резко вытащил из неё свой член, весь блестящий от её соков, и сильным движением поставил её на колени перед собой.

— Открой рот, — прорычал я, и она послушно запрокинула голову, её глаза сияли фиолетовым огнём в полумраке коридора.

Волна оргазма накатила на меня, и я кончил ей на лицо густой, горячей струёй. Она с жадностью ловила капли своим ртом, высовывая язык, стараясь не упустить ни капли. Сперма стекала по её щекам и подбородку, а она, тяжело дыша, с видом полного, блаженного удовлетворения облизывала губы.

— Спасибо… что накормил, господин, — прошептала она, и в её голосе снова появились знакомые игривые нотки.

Мы с Оксаной вернулись в зал, стараясь выглядеть максимально непринуждённо. Она с сияющими глазами и едва заметными следами на щеках сразу же направилась к столу с фруктами, а я постарался раствориться в толпе. Вскоре появились Лира и Ирис. Ирис была бледна, но держалась с привычным холодным достоинством, а вот Лира… Лира горела.

Она сразу же подошла ко мне и, не говоря ни слова, взяла за руку, ведя в центр зала на танец. Её хвост нервно подрагивал. Музыка зазвучала снова, и мы закружились. Марицель, сидя на троне, смотрела на нас с томной, заинтересованной улыбкой, попивая вино.

— Ты меня послал говорить с Ирис, чтобы кого-то трахнуть, господин? — прошипела Лира, прижимаясь ко мне так близко, что её нос практически уткнулся мне в шею. Она глубоко вдохнула, обнюхивая меня. — От тебя пахнет… этой демонессой.

— Мне иногда нужно кормить своих питомцев, — парировал я с лёгкой ухмылкой, вращая её в такт музыке. — Иначе они становятся беспокойными.

— Ууу, — нахмурилась Лира, её уши прижались к голове. — За тобой, мой Дракон, глаз да глаз нужен. И ещё один про запас.

— Ты поговорила с Ирис? — спросил я, переводя разговор на суть.

— Да, — её взгляд стал серьёзным, а голос понизился до шёпота. Я наклонился ближе. — Я всё узнала. Всё, что она хотела тебе сказать.

— И?

— Я честно не знала об этом, — призналась Лира, и в её глазах читалось неподдельное изумление. — Но я убедилась, что Ирис… верна тебе. По-настоящему. А также я обдумала один очень интересный ход для наших дальнейших действий.

— И какой он? — моё сердце забилось чуть быстрее.

Она посмотрела на меня с хитрой, почти невыносимой ухмылкой.

— Нам необходимо будет заявить права на трон Аскарона. А возможно, — она сделала драматическую паузу, — сделать что-то большее. Свергнуть твою тётку.

Мы продолжали кружиться, её слова висели между нами, густые и опасные, как дым.

— Но сейчас, — вздохнула Лира, возвращаясь к реальности, — нам нужно добиться мира. Укрепить позиции на полученных землях. Заручиться поддержкой вассалов. А Вам, — она чуть заметно зашипела, и её хвост с силой хлестнул меня по заднице, заставив вздрогнуть, — уделить наконец время своей жене!

Я засмеялся, притягивая её ещё ближе.

— Я тебя услышал, моя мурлыка. Каждое слово. — Я посмотрел на трон, где Марицель наблюдала за нами, как кошка за двумя мышками. — Тогда не будем задерживаться в этих землях дольше необходимого. Чем скорее мы вернёмся в Драконхейм, тем лучше.

Следующий день в столице прошёл в непрерывной карусели пиров и показных гуляний. Воздух был густ от запаха жареного мяса, дорогих духов и скрытого напряжения. На прощание Марицель, сияя ядовитой улыбкой, пообещала, что вскоре отправит трёх принцесс в Драконхейм «с полагающимся приданым». Я, конечно, хотел взглянуть на них, но мои девушки сомкнули вокруг меня плотное кольцо. Лира не отходила ни на шаг, Ирис парила где-то рядом, как мрачный ангел-хранитель, а Элиана постоянно оказывалась между мной и коридором, ведущим в их покои, словно случайно поправляя прядь волос или мой воротник, но на деле ясно давая понять — доступ закрыт.

От мысли посмотреть в глаза сломленному королю Вильгельму на суде меня просто воротило. В этом не было ни смысла, ни желания. Я не питал к нему личной ненависти, лишь политическое презрение. Как только документы, закрепляющие за мной Штормгард, Лесопол и Верхний Ус, были вручены, я отдал приказ к возвращению.

Дорога домой в карете была настоящим адом. Оксана, получившая свою долю внимания, но, видимо, уже снова проголодавшаяся, скакала по салону, то пытаясь усесться ко мне на колени, то приставая с дурацкими вопросами к остальным. Лира и Ирис вели свой вечный, тихий и язвительный спор на повышенных тонах, а Элиана, воодушевлённая своим новым статусом, то и дело пыталась украдкой прикоснуться к моей руке или поймать мой взгляд, демонстрируя свою «важность». Голова гудела знатно.

И вот, наконец, родные стены. Первым делом, отмахнувшись от всех предложений и взглядов, я направился прямиком в свой кабинет. Дверь закрылась с благословенным щелчком.

— Слава богам, тишина, — выдохнул я, плюхаясь в кресло за массивным дубовым столом и закрывая глаза.

Тишина длилась ровно пять секунд.

Потом я услышал чавканье. Громкое, сочное, с характерным хрустом.

Я резко повернул голову. И обомлел.

Посреди моего лучшего ковра, с изображением дракона, сидел… Он. Сквиртоник. Божественная белка размером с крупного мужчину. Его пушистый хвост лениво подметал пол, а между его мощных задних лап, на дорогом ворсе, покоились те самые два легендарных бубенца, каждый размером с его же голову. В его передних лапах был огромный, золотистый орех, который он методично и с наслаждением грыз.

Он перестал жевать. Его бездонные янтарные глаза уставились на меня. Я уставился на него. В кабинете повисла тяжёлая, сюрреалистичная пауза. Единственным звуком было тихое потрескивание камина и моё собственное, замершее дыхание.

«Как, чёрт возьми, он сюда попал?» — это была единственная связная мысль в моей голове, заполненной до отказа политикой, женщинами и теперь вот… божественными яйцами на ковре.

Сквиртоник доел свой орех, сглотнул и обтер лапу о свой же пушистый бок.

— Ну что, княжич, — его голос был густым и бархатистым, словно мёд, смешанный с гравием. — Рад, что ты наконец разобрался со своими мелкими земными делишками. Теперь ты можешь посвятить своё личное время чему-то по-настоящему важному. Служению мне.

Я уставился на него, медленно переваривая эти слова.

— Прости, великий Сквиртоник, но… я не совсем понимаю. О каком служении идёт речь?

Белка усмехнулась, и её усы задрожали.

— Как о каком? Общем враге! Эта бестия, Роксана! Она же засуетилась, почуяла, что её планам конец. Её надо проучить. Основательно. Чтобы она засквиртила на всю божественную землю от страха и бессилия!

Я неуверенно улыбнулся, чувствуя, как ситуация стремительно уходит от меня.

— Это, конечно, было бы славно… Но я всего лишь человек, пусть и с магией Драконьей Крови. А она — богиня. Сводить счёты божеств — это не в моей, как ты изволил выразиться, юрисдикции.

— Пф-ф-ф! — Сквиртоник махнул лапой, словно отмахиваясь от надоедливой мухи. — Мелочи! Силу я тебе дам. Всю необходимую. Божественную, так сказать, поддержку. Сделаю из тебя своего… э-э-э… доверенного лица на материке.

— Не надо, — попытался я возразить, но было поздно.

Я вдруг почувствовал странное, знакомое по прошлому разу тепло внизу живота. Оно быстро переросло в лёгкое давление, а затем в отчётливое, нарастающее распирающее ощущение. Я посмотрел вниз и с ужасом увидел, как ткань моих штанов начинает натягиваться, а затем и вовсе нелепо выпирать вперёд. Мои собственные бубенцы снова начинали увеличиваться, тяжелея с каждой секундой.

— Я же сказал, не надо! — взмолился я, пытаясь прикрыться руками. — Это же… неудобно!

— Молчи! — проревел Сквиртоник, и в его глазах вспыхнул священный огонь. — Это мой дар! Моё благословение! С ним ты сможешь бросить вызов этой выскочке-богине и обратить её козни в пах или прах! Иначе для чего, скажи на милость, ты мне вообще нужен? Просто так, на красивые глаза?

Он фыркнул, и от этого фырканья по комнате прокатилась лёгкая вибрация.

— А вообще… ты хороший фанатик. Редкой преданности. Я это ценю. — Он кивнул своё огромной головой. — И я разрешаю тебе воздвигнуть статую в мою честь! Большую! Очень большую!

Я попытался было возразить, что я вовсе не его фанатик, но он меня не слушал.

— А учитывая, что твоя собственная статуя… с теми самыми золотыми яйцами… — он с одобрением посмотрел на мои штаны, — … является великолепным символом верности моим идеалам, то я хочу такую же! Но больше! И позолоту потолще! В общем, ты, я смотрю, парень не промах. И князь, видимо, не дурной, раз до такого додумался. Так что не подведи! Принеси мне голову… ну, или что там у богинь есть… этой Роксаны!

С этими словами он схватил с пола ещё один орех, возникший из ниоткуда, громко хрустнул им и начал медленно растворяться в воздухе, как мираж, оставив меня наедине с распирающей штаны божественной силой и абсолютно абсурдной миссией по свержению богини.

Я успел лишь издать истощённый стон, глядя на свою новую «божественную ношу», как дверь моего кабинета с грохотом распахнулась, и внутрь ворвался Годфрик. Его лицо было багровым от паники и смущения, а руки были растерянно протянуты вперёд.

— Князь! Князь! — завопил он, его голос сорвался на визг. — Мои… мои бубенцы… они… они растут! Смотрите, я не шучу!

Он сделал шаг ко мне, явно намереваясь продемонстрировать свой внезапно обретённый «дар». Я отпрянул за стол, как от прокажённого.

— Чего⁈ Годфрик, нет! — закричал я, отчаянно махая руками. — Уйди! Закрой дверь! Я не буду на это смотреть! Это уже слишком даже для этого безумного мира!

— Но, князь! — жалобно простонал он, всё ещё пытаясь подойти ближе. — Они такие… тяжёлые! И… и чешутся! Что это значит⁈

В глазах потемнело от накатившей волны отчаяния. Я схватил с ближайшей полки первую попавшуюся под руку вещь — тяжёлую бронзовую статуэтку дракона, украшавшую камин, — и швырнул её в Годфрика со всей силы.

— ВОН! — проревел я.

Статуэтка пролетела в сантиметре от его уха и со звоном разбила вазу на столе. Годфрик ахнул и отскочил.

— КНЯЗЬ!

— Я СКАЗАЛ, ВОН ИЗ КАБИНЕТА! — я уже хватал следующую фигурку, серебряного дракончика. — ПРЕКРАТИ ПОКАЗЫВАТЬ МНЕ СВОИ ПРОБЛЕМЫ! РЕШАЙ ИХ САМ! ИЛИ ИДИ К МУРКЕ, МОЖЕТ, ОНА ТЕБЯ УСПОКОИТ!

Вторая фигурка угодила Годфрику прямо в грудь. Он, наконец, понял, что я не шучу. С новым жалобным писком он развернулся и выбежал из кабинета, захлопнув дверь. Я тяжело дышал, опираясь о стол, и смотрел на осколки вазы. Теперь у моего капитана были те же «проблемы», что и у меня. Сквиртоник, похоже, благословил не только меня. Это была не миссия. Это была эпидемия. И я понятия не имел, как её остановить.

Абсурд достиг своего апогея. Божественное благословение, судя по всему, было выборочным. Пока я и Годфрик мучились с неестественно раздувшимися «фамильными ценностями», на женщин обрушилась своя напасть. К ним явилась та самая нимфа, что при Сквиртонике мыла его бубенцы. Что именно она им нашептала — одному дракону ведомо, но эффект был оглушительным.

Лира, Ирис, Элиана, Оксана и даже обычно кроткая Мурка вдруг прониклись неким «высшим знанием». Они ходили по замку с озарёнными лицами и твердили как заведённые:

— Твои орехи — это не её орехи! — заявляла Лира, тыча пальцем в мои штаны.

— Мы должны очистить мир от скверны! — вторила ей Ирис с непривычным фанатичным блеском в глазах.

— Наш долг — спасти его от ужасной богини! — добавляла Элиана, и все они хором кивали.

Оксана же просто радостно потирала руки, предвкушая, видимо, масштабный хаос. Дурдом был полнейшим. А в это время княжеские дела никуда не делись — их стало только больше.

Бертрам, мой управляющий, был на грани самоубийства. Он врывался в кабинет, бледный как полотно, с кипами бумаг и истошно вопил:

— Князь! Новые налоги не собраны! Отчёты по урожаю потерялись! Городские меры снова воруют зерно! Убейте меня, умоляю! Это проще, чем разобраться в этой бухгалтерии!

Административный кризис нарастал. Мне требовалось срочно ехать по городам и лично встряхнуть этих жуликоватых управителей, пока они не разворовали всё княжество вдоль и поперёк. Но… случилось то, чего я не ожидал даже в самых кошмарных прогнозах.

Мы стояли в главном зале — я, Годфрик (который ковылял, как будто нёс между ног два арбуза), Лира, Ирис, Элиана, Оксана и Мурка. Я как раз пытался объяснить Лире, что мне срочно нужно ехать, а не спасать мир от «ужасной богини».

И в этот миг воздух загудел. Пол под ногами поплыл, а с потолка обрушился ослепительный столб радужного света. Он поглотил всю мою буйную компанию. Я почувствовал, как меня вырывают из реальности, и последнее, что я увидел, прежде чем сознание помутнело, — это искажённое ужасом лицо Бертрама, который смотрел на пустое место, где мы только что стояли, и медленно, как в замедленной съёмке, падал в обморок.

А затем — резкий толчок, и мы все рухнули на мягкую, влажную землю. Воздух был густым и пах гниющими листьями, цветами и магией. Мы лежали в чаще незнакомого, слишком яркого и слишком тихого леса. Проблемы с управлением, вороватые меры и распухшие бубенцы внезапно показались такими далёкими и незначительными. Теперь предстояло разобраться, куда нас закинуло и, что ещё важнее, как отсюда выбраться.

Воздух в странном лесу заколебался, и из переплетения света и листьев возникла знакомая фигура. Это была одна из тех нимф, что с таким презрением мыла бубенцы Сквиртоника. Теперь же её лицо выражало озабоченность и некую торжественность.

— Приветствую вас, избранные, — её голос звенел, как ручей, но в нём слышалась сталь. — Великий Сквиртоник, видя вашу преданность, предоставил вам величайшую честь. Вы сейчас находитесь в пограничных землях богов, на пороге владений Роксаны.

Она сделала драматическую паузу, глядя на нас.

— Ваша миссия — остановить её. Положить конец её коварным планам. Если она осуществит задуманное, для человечества и всего сущего наступит конец. Её развращающее влияние растёт, как чума.

Тут нимфа многозначительно подмигнула девушкам. И произошло нечто пугающее. Лира, Ирис, Элиана, Оксана и Мурка, словно по команде, синхронно кивнули, их глаза загорелись единым фанатичным огнём.

— Да будет вечная слава орехам! — хором провозгласили они. — Его орехи — не её орехи!

Я просто стоял, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Это был уже не просто абсурд, это была секта.

Девушки, не теряя ни секунды, сомкнулись в тесный круг, забыв о божественных лесах и надвигающемся апокалипсисе, и с жаром принялись обсуждать детали.

— Я выцарапаю ей глаза своими когтями! — заявила Лира, её хвост хлестал по воздуху. — Пусть все увидят, кто настоящая хищница!

— Глаза — это банально, — фыркнула Ирис. — Нужно ударить по её самолюбию. Публично разоблачить все её интриги. Унизить.

— А можно её… ну… перетрахать? — встряла Оксана с горящими глазами. — Чтобы у неё не осталось сил на пакости! Я готова возглавить этот авангард вместе с князем!

— Я… я буду поддерживать вас всеми силами, — тихо, но решительно сказала Элиана, сжимая кулачки.

— Мурка поможет! — мурлыкнула Мурка. — Мурка поточит когти о её трон!

Я с тоской повернулся к Годфрику, ища в его лице хоть каплю здравого смысла. Но мой верный капитан стоял, широко расставив ноги, с лицом, искажённым гримасой боли и неудобства. Он отчаянно пытался найти такое положение, при котором его вновь обретённые «сокровища» не сдавливались бы с невыносимой силой.

— Ну что, Годфрик? — спросил я без особой надежды. — Есть мысли?

Он лишь жалко вздохнул и пожал могучими плечами, едва сохраняя равновесие.

— Князь… я… я даже думать не могу. Тут такое дело… деликатное… Мне бы с этим разобраться сначала…

Становилось ясно, что спасать мир предстоит мне в окружении армии фанатичек, поклоняющихся божественным яйцам, и одного страдающего от собственного «благословения» капитана. Дела шли как никогда прекрасно.

Я посмотрел на эту сюрреалистичную картину: круг фанатично шепчущихся девушек, Годфрика, пытающегося не раздавить собственные стратегические запасы, и на себя — князя, засунутого в божественные дебри с парой божественных же гирь между ног. Глубокий, многострадальный вздох вырвался из моей груди, вобрав в себя всю боль, всю нелепость и всё безумие моего нового мира.

И в этот момент, сквозь шелест листьев и горячие споры о том, кто как будет унижать богиню, в моей голове родилась истина, кристально ясная и неоспоримая. Фраза, которая могла бы стать девизом моей жизни, высеченным на гербе Драконхейма.

Я поднял голову, глядя в сюрреалистичное небо божественных земель, и с абсолютно серьёзным, почти трагическим выражением лица изрёк:

ЗАПОМНИ, ГОДФРИК: НЕ В РАЗМЕРЕ ЯИЦ СИЛА, НО В БЛАГОДАТИ ПРИКОСНОВЕНИЯ К НИМ!

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Князь: Попал по самые помидоры 18+