– Опять две пары социалки поставили… – Верка выпячивает картинно губы, закатывает глаза, но аккуратно, так, чтоб красиво получилось, чтоб длинные нарощенные реснички легли тенями к бровям. А то парни же кругом, нельзя облажаться.

Я смотрю на стенд с расписанием, делая вид, что страшно увлечена тем, что там написано, но в реальности тоже остро чувствую, как много вокруг парней… Верней, мне на основную массу парней плевать с высокой колокольни, но везде есть исключения…

Это исключение стоит совсем неподалеку, возвышаясь среди своих друзей и одногруппников, словно телебашня рядом с хрущевками. И сверлит мне затылок фирменным нахальным взглядом.

Хочется поежиться. Еще больше хочется развернуться и что-нибудь отмочить. Грубое такое, дерзкое.

Но нельзя. И без того этот наглец в сплетнях, словно собака в блохах. И все эти сплетни касаются его и баб. Многочисленных. Разнообразных. И если для него это без разницы, отряхнулся и дальше пошел, кобель, то для меня и моей репутации такие вещи чувствительны.

Потому все взгляды лучше игнорировать.

Целее буду.

Во всех смыслах.

– Я же от нудятины этой усну-у-у… – кокетливо тянет Верка, вздыхает, грудь в откровенном кроп топе волнуется. Вообще, у нас в универе имеется дресс-код, но только для избранных. Зубрил, терпил и неудачников. А для классных девочек – все, что угодно.

Я не отношусь ни к одной из упомянутых категорий, но одеваюсь спокойно и практично.

В конце концов, это выручает. Тоже во всех смыслах.

– Давай я рядом сяду, Верунь, – возле нас материализуется Васькин, одногруппник, скалится весело, обхватывая загребущими лапами одновременно Верку и меня за талию, – и тебе будет не до сна! Тебе тоже, Морозик, – он наклоняется, интимно ведет носом по моей шее, – м-м-м… Вкусная…

– Отвали, Васек, – я торопливо избавляюсь от нахальных лап, коротко веду глазами по молчаливой глыбе позади, и с досадой прикусываю губу, ощущая на себе мгновенно ставший жестким и грубым взгляд.

– Ты мне свидание обещала, Морозик, помнишь? – все не унимается одногруппник, явно не подозревая, насколько сейчас близок к травмпункту, – когда забьемся?

– В следующей жизни! – скалюсь я и быстренько удираю по коридору в сторону женского туалета, забив на Верку, удивленно хлопающую ресницами с такой частотой, словно реально собирается повторить слова из старой песенки и взлететь, и на Васькина, продолжающего что-то кричать мне вслед.

Правда, через пару мгновений он затыкается, да так резко, словно захлебывается, но я даже не поворачиваюсь, чтоб посмотреть, что же такое случилось с этим брехуном.

Добегаю до туалета и с выдохом облегчения несусь в открытую кабинку. Мне навстречу двигается девчонка с экономического, с удивлением прослеживает мои нервные движения, смеется:

– Тут главное – успеть, да…

– Отвали… – бормочу я с досадой и хлопаю дверцей кабинки.

Там выдыхаю и некоторое время считаю до ста и обратно, успокаивая нервы и сердечный ритм. И злясь на ситуацию, такую глупую, нелепую даже! Угораздило меня! Ну вот как так угораздило?

Минут через десять после начала пары, решаю, что уже вполне безопасно, и выползаю из своего укрытия.

В коридоре никого нет, и это отлично просто. Значит, не зря сидела на толчке и в памяти порядок счета обновляла.

Иду к лестнице, потому что пара по структурке у нас на втором, и можно бы на лифте, но я лифтов избегаю. Будем считать, что клаустрофобия, да.

Рядом с лестницей он меня и ловит.

Длинная лапа внезапно появляется из полумрака подлестничного пространства и тянет меня в темноту.

Да так быстро, что не успеваю даже пискнуть!

С легкой оторопью осознаю, что под лестницей имеется, оказывается, маленькая подсобка, очевидно для уборщицы, потому что тут тесно, пыльно, я сходу попадаю ногой в ведро, оно гремит, да так, что, кажется, будто сюда сейчас весь первый этаж сбежится.

Этот гад матерится глухо, а затем дергает меня вверх, высвобождая ступню из ведерного плена и заставляя бестолково дернуть ногами.

Машинально цепляюсь за широченные плечи, дышу тяжело, с хрипом, а нос утыкается в ямочку между ключиц. Машинально втягиваю ноздрями его аромат… М-м-м… Вот что мне всегда нравилось в этом засранце, так это его запах. Офигенное смешение парфюма, табака, чистого тела и легких резковатых нот, присущих только ему. Наверно, я просто нюхательный маньяк, потому что ведет конкретно.

Он прижимает сильно-сильно, руки, длинные, наглые, держат крепко, кадык на мощной шее выделяется так, что хочется куснуть его, ощутить дрожь этого здоровенного, слишком сексуального тела. И я не сдерживаюсь. Кусаю. В конце концов, могут быть у меня маленькие слабости?

Он ожидаемо вздрагивает и рычит глухо. А затем опять матерится. Да так вкусно, что я снова его кусаю. И стону от наслаждения. Его вкус на губах, дрожь его, такая правильная, волнующая… У меня все внутри в том же ритме сжимается, пульсирует.

– Вот ты стерва… – рычит он, а после как-то очень легко подкидывает на руках, удобно усаживая себе на бедра и одновременно проходясь пальцами по промежности, – мокрая… Дрянь…

– Болтаешь много… – фырчу я, по опыту зная, что это его заведет дальше некуда.

И оказываюсь права.

Он же у нас – на редкость маскулинный тип, не выносит, когда им руководят. Особенно девушка. Особенно в сексе. А я… А я люблю быть сверху. И он ничего с этим не может поделать. С самого начала не может. Вот и бесится.

И от этого бешенства еще слаще мне, еще острее все.

Мои трусики трещат, рвутся по шву сбоку, и я протестующе шиплю, пытаясь соскочить с рук вандала, но он мне этого, естественно, не позволяет.

Крепче прижимает к стене, запрещая двигаться, пока разбирается с ширинкой и защитой. И так ловко это все делает, одной рукой, так быстро, что я даже толком и покапризничать времени не имею!

– Иди сюда, стервочка, – хрипит он, и снова подкидывает меня на широченных, словно лопаты, ладонях, а затем опускает на себя. На удивление аккуратно. Он вообще, несмотря на внешнюю грубость, наглость беспримерную, деликатен, когда дело касается меня. И нашего секса.

Я только выгибаюсь и сладко ахаю, ощутив его в себе.

Это не-е-ечто-о-о-о… Ох…

Он большой, ровный, такой, как надо… И-де-аль-ный! Да-да-да-а-а…

Он прижимает меня к стене и быстро, жестко двигается, каждым своим сильным толчком что-то внутри задевая, настолько правильно, настолько остро, что меня начинает трясти уже через пару минут.

Вжимаюсь в него, облизываю крепкую, вкусно, безумно вкусно пахнущую шею, что-то мурлычу, пытаясь достать до мочки уха и не контролируя себя совершенно.

Да и не надо мне контролировать. Этим он занимается.

Рычит, держит, трахает. Ах, как хорошо…

Стискиваю ноги у него на пояснице, погружаясь в свой кайф, ловя его, продлевая. С ним всегда долго, горячо, так, что трясет еще какое-то время от наслаждения.

– Боже, ай! – не выдерживаю напряжения, и он тут же зажимает мне губы жесткой лапой. Ускоряется, двигаясь уже совсем бешено и грубо, и я кончаю. Долго, сладко, до звезд в глазах. Каа-а-айф… Боже, какой кайф…

Словно во сне, ловлю его финальную дрожь, продлеваю ее, выдаивая для себя остатки удовольствия.

И бессильной тряпочкой обмякаю в его лапах после. Зная, что он и тут проконтролирует. Не отпустит. Позаботится.

Он и в самом деле мягко и аккуратно опускает на пол, проводит ладонями вниз, целомудренно опуская на мне юбочку, обычную, до колена, в невинную клеточку. В комплекте к юбочке: белая блуза и гольфы. Все скромно. Без выпендрежа.

Я вообще не выпендриваюсь никогда, непонятно, что его так во мне зацепило.

– Курпатов, ты совсем с ума сошел?

А это ко мне дар речи возвращается. Вовремя, ничего не скажешь.

– Какого черта ты творишь?

– Это ты какого черта? – рычит он, наклоняясь ниже, чтоб глаза в глаза. И я залипаю на его бешено расширяющиеся зрачки. Здесь плохо видно, вокруг нас полумрак, разбиваемый полосой света из-под двери. И оттого глаза его кажутся черными и дьявольскими. – Что это придурок имел в виду?

– Не пойму, о чем ты… – бормочу я, наощупь проверяя комплектность пуговиц на блузе. Мало ли, вдруг оторвал, бешеный такой. А мне весь день еще учиться.

– Все ты понимаешь… – раздраженно бьет он ладонью о стену рядом с моей головой. Ой, какой страшный хомячок!

Не удерживаюсь, фыркаю.

– Смешно тебе? Смешно? – еще больше раздражается Курпатов, – я его в землю вобью, поняла? А тебя к кровати привяжу!

– Одни обещания, – вздыхаю я, – ты лучше скажи, какого черта трусики порвал? Мне как учиться теперь?

– Никак, – скалится он, и зубы в полумраке кажутся белыми и хищными, – ко мне поедем.

– С чего это? – удивляюсь я, – у меня сегодня три пары.

– Какие еще пары? Без трусов?

– Ну, ко мне никто под юбку заглядывать не будет, – пожимаю я плечами, а затем, воспользовавшись тем, что Курпатов занимается приведением себя в порядок, умудряюсь проскользнуть под его рукой и оказаться у двери подсобки. И там, с нескрываемым удовольствием, договариваю, – пока, во всяком случае.

И, игнорируя придушенный яростный хрип: “Что значит “пока”?”, дергаю дверь и выбегаю наружу.

Не торможу, понимая, что, стоит чуть задержаться, и догонит, плавали – знаем, скачу по лестнице и забегаю в аудиторию.

Прерываю пространный монолог профессора на сакраментальной фразе: “У гуманитария мозг нежный. Его нельзя травмировать цифрами”, киваю и протискиваюсь к Верке.

Профессор на мое появление только философски жмет плечами и продолжает:

– Продолжаем… И не смотрите на меня так… У вас сейчас лица такие… Называется, информация поступила в голову и ищет мозги.

Все ржут, я под шумок раскладываю вещи, Верка шепчет:

– Ты где была? Васькин в травмпункте.

– А чего? – не удивляюсь я информации.

– Упал неудачно.

– Бывает.

– А ты чего?

– Ничего. Живот прихватило. Давай слушать.

Открываю тетрадку, принимая привычный образ прилежной студентки.

Профессор опять что-то хохмит, одногруппники ржут, а я чуть выдыхаю. И погружаюсь в свои внутренние ощущения. Сладкие такие… Организм, получивший убойную дозу эндорфинов, плавает в волнующей неге. И все внутри до сих пор рефлекторно сжимается, словно желая опять почувствовать предельное растяжение и заполненность… Ох…

Едва слышно вибрирует телефон.

Читаю сообщение: “ На вахте после пары забери пакет”.

Вскидываю брови, но ничего не отвечаю. Обойдется.

После пары забираю на вахте плотный пакет, открываю его в туалете и задумчиво рассматриваю ажурные белые трусики, вполне целомудренные и в то же время вызывающе сексуальные.

Надеваю. Мой размерчик. Надо же… Заботушка…

Не удержавшись, отправляю ему целомудренное “Спасибо”.

Получаю ответ: “Фотку”.

Ага, прямо разбежалась.

Фыркаю, отключаю телефон и иду на следующую пару, размышляя по дороге о неисповедимых путях, заведших меня в эту ситуацию.

И как я так вперлась-то?

Некоторое время назад…

Осознание кошмарности ситуации происходит не сразу, слишком большой шок. Да и вообще, я только-только от смерти верной убереглась, чего вы от меня хотите? Чтоб сразу всю картину целиком увидела? Я же не супервумен, а самая обычная девчонка! Короче говоря, то, что я прямо-таки самым своим нежным местом упираюсь в лицо незнакомого парня, понимаю только через пару мучительно длинных секунд.

И всё это время, похоже, не дышу, потому что внутри все сжимается. А, когда чуть прихожу в себя и жадно, с придыханием, ловлю глоток воздуха, откидываю в панике волосы с лица и гляжу наконец-то на парня, так удачно, или неудачно, тут смотря для кого, поймавшего меня. Его лицо видно только наполовину: глаза серо-голубые, круглые от шока, нос и широкие брови. Губы полностью спрятаны в моей промежности… А сама промежность отлично видна через порвавшиеся шортики и проклятые верёвочки стрингов!

Ай, какой ужас!

Позор на всю жизнь!

Нелепо упираюсь ладонями по обе стороны от лица Платона, пялюсь на него в шоке. И глаза у меня, сто процентов, покруглее даже, чем у него!

– Привет, – здоровается он с моей нижней частью тела и добавляет весело, – буль-буль. Прикольные трусики.

Ощущение, что его губы вибрируют прямо на моих практически открытых миру внутренних чакрах! И дыхание такое горячее! И прямо там тоже! Ох…

Прихожу в неописуемый ужас. И совсем не от того, что Платон сейчас все мои… х-м-м… тайны увидит. Куда больше волнует, чтоб перед всеми остальными не засверкать так же ярко! И без того позорище до конца учебы обеспечено.

Потому двинуться не могу, страшно! Шорты порваны, встану – и окажусь с голой задницей вообще! Мельком отмечаю вспышки сбоку.

Ещё и снимают, твари! Хорошо, что мой внутренний мир с этого ракурса видно только мне и Платону.

А он, кстати, особо не проявляет беспокойства, по-прежнему держит меня за бедра, бережно и крепко, смотрит снизу, и вид у него на редкость лихой и слегка придурковатый. Напоминает барсука, наполовину высунувшегося из норки. Помимо воли начинаю улыбаться, пусть и нервно, но с облегчением. Похоже, физических травм не нанесла главному подающему университета. Вид моей промежности через порваные шорты пойдет по категории моральных унижений, я думаю.

Теперь надо закрепить.

– Привет, – шепчу я, пытаясь собрать паззл из шортиков и трусиков обратно, – я буду сверху сегодня. Ты ведь не против, малыш?

Хоть как-то сохранить хорошую мину при плохой игре.

– Только если потом поменяемся, – усмехается Платон и мягко выдыхает, обдавая голую кожу внизу своим теплым волнующим дыханием.

Ох… Меняем диспозицию, София!

Аккуратно опираюсь на ладони и привстаю с него. Платон очень помогает, продолжая придерживать и поднимаясь одновременно со мной.

А затем, не обращая внимания на дикий ржач, разрывающий стены спортивного зала, выкрики с мест, неуместные и уместные советы по развитию дальнейших наших отношений, стягивает с себя широченную футболку и натягивает на меня сверху! Словно в плащ-палатку заворачивает!

Футболка его мне точно до середины бедра, практически платье, мгновенно закрывает все стратегические важные места, до этого времени бесстыдно выставленные наружу.

Смотрю на голый рельефный торс, как-то слишком резко появившийся перед моими глазами. Он чуть влажный от пота, пахнет… Вкусно, черт! Так вкусно!

Или это его футболка так пахнет?

Или я просто рехнулась от стресса?

Мне бы бежать прочь, а я тут стою и на голый торс залипаю…

Поднимаю взгляд и вижу, что мое внимание не остается незамеченным. Платон смотрит весело, с пониманием и легким превосходством. Понятное дело, он знает, почему я так пялюсь, не дурак же. Еще бы мышцой поиграл для большего эффекта, Аполлон университетского разлива!

Именно превосходство в теплом взгляде приводит меня в чувство, киваю, разворачиваюсь и спешно двигаюсь к выходу из спортзала.

– Морозова, ходи на мои уроки в спортивных брюках. – Круглые глаза и круглый рот физручки настолько говорящие, что только и остается, что хмыкнуть в ответ и покинуть место моего полного краха.

– И этот зачет ты не сдала!

Да пофиг! Дайте уже свалить отсюда поскорей!

Пробираюсь сквозь галдящую толпу к раздевалкам.

– Хотя бы поблагодарила, – меня нагло толкают в плечо какие-то девки.

– За то, что сбил меня? – огрызаюсь в ответ. Будут еще мне какие-то курицы указывать!

– Дура, он тебе жизнь спас.

Я вообще не в курсе, что за народ здесь, недавно приехала, но эти коровы явно уже взрослые. Не надо бы с ними закусываться, но у нас в поселке такие наезды не оставляют за спиной.

– Чуть не убил, – разворачиваюсь я к девкам, но они в этот момент уже теряют ко мне интерес.

А все потому, что находят куда более достойный объект для внимания.

– Эй! – слышу за спиной ленивый и довольный голос Платона.

Девки сходу начинают улыбаться, рожи грозные меняют на ласковые личики с невинными глазками.

– Платош, как ты? Не ударился? – тянет одна из них, но у Платона явно больше интереса ко мне.

Не просто так же догнал, не дал выскочить из зала.

Выдыхаю, непроизвольно тяну вниз подол футболки.

– Как зовут тебя, мохнатка со вкусом орешков?

Ох ты, блин! Это он мне такое? Вот ведь… Гад!

Девки угодливо хихикают, а я заливаюсь краской стыда! Просто финиш какой-то, а не день у меня сегодня!

А Платон смотрит, да так серьезно, только глаза чуть сужаются, выдавая, что прикалывается надо мной! От этого он меня бесит ещё больше. Мало того, что шортики треснули, я позорно упала по его милости. Он видел меня, можно сказать, с ниточкой между ног. И теперь еще и на весь универ ославил! Мохнатка! Оборзел! И не особо я и лохматая там, нечего врать! Оставлена вполне приемлемая полосочка. Всё у меня в порядке внизу!

Злость находит выход, голова Платона мотается послушно в сторону, а ладонь жжет от удара.

– Не подходи ко мне! Понял, идиот?

Благодарная публика замирает в шоке, а затем отмирает и принимается неистово стримить и фоткать. Еще бы, такой шанс поднять просмотры и подписоту в соцсетях!

Смотрю на медленно наливающееся краской пятно на щеке Платона, в его сужающиеся теперь уже от ярости глаза…

Перевожу взгляд на ладонь.

А после разворачиваюсь и покидаю поле боя.

С достоинством, но на максималках.

Потому что как-то не готова я сейчас устраивать битву века, несмотря на надежды окружающих.

Вслед мне свистят и что-то выкрикивают, но сейчас вообще пофиг! Хочется добраться до душа, помыться, а потом тупо просидеть в раздевалке до завершения всех пар. И после тихонько, по-пластунски, проползти до общаги…

Спина напряжена, все еще ожидаю нападения пришедшего в себя от шока Платоши. Его, наверно, никто так не опускал…

Надеюсь это не сын губернатора края, а то я со своей строптивостью могу влететь.

Уже влетела, блин.

Вода мягко скользит по коже, даря невозможное блаженство. И вот как-то сразу все проблемы отступают на второй план. Не зря же говорят, что вода имеет терапевтическое свойство, смывает лишнее не только с тела… Я сейчас это реально на себе чувствую.

Выдыхаю, кайфуя от обволакивающего тепла, кажется, в самую душу пробирающегося.

Везде тепло… И почему-то чувство такое, словно это не тугие струи по коже скользят, а теплые-теплые руки… Мягко, но с нажимом. Сверху вниз… Ловлю себя на этом ощущении, удивленно распахиваю ресницы. Ого… Это я возбудилась, что ли, слегка? А с чего бы?

На пробу еще разочек трогаю себя… И внизу живота чуть простреливает искрами кайфа. Прямо два раза “ого”…

И кандидатов на такую реакцию немного. Точнее, один только кандидат.

С невероятно наглыми руками, офигенными глазами и языком без костей совершенно.

Убойное сочетание, чего уж там.

Платон… Платоша… Имя-то какое… Обволакивающее… М-м-м…

Погружаюсь в легкую нирвану, позволяя ладоням скользить там, где им хочется больше всего сейчас.

Ну а что такого? Может, у меня отходняк? Стресс-то неслабый словила…

Сто процентов, это последствия шока, ведь я действительно могла убиться. И, хотя физручка не поставила мне отлично, думаю у неё самой сейчас удар бы случился от того, что произошло.

Краткое мгновение полета не запомнилось чем-то ужасным. Как и последующее приземление.

Провожу ладонями по бедрам в тех местах, где их касались тяжелые властные ладони Платона.

Ох, как он держал… Сильно так, уверенно… М-м-м…

Поясница непроизвольно гнется от этих воспоминаний. Платоша – явно из тех, кто знает, что делать с девушкой… Как смотрел на меня снизу… Ах… И дышал… И ноздри у него подрагивали…

Я бы упала, получила бы отвод от физры… И это самое лайтовое из того, что могло произойти… А он так со мной… Эротишненько.

Глаза такие красивые, надо же, как лесные озёра посреди зелёных ёлок, отражающих бесконечно глубокое небо. Неудивительно, что здесь все девчонки помешались на нём. Толпой там стояли, караулили… И на меня злились, коровы… Конечно, не упала в ноги местному божеству. Наоборот, божество в моих… хм-м-м… ногах валялось!

И как валялось-то! Ах…

Я провожу пальцами в душистой пене по напряженной груди, все внутри подрагивает, еще чуть-чуть, немного… О-о-о-о…

Тут хлопает дверь душевой, запуская холодный воздух и приводя меня в сознание.

Прихожу в себя, торопливо убираю руки со стратегически важных мест, дышу, пытаясь унять дрожь возбуждения.

Неправильно это, София! Неправильно! В общественных душевых, гладить себя, думать о вообще неподходящем парне, хаме и сволочи… Плохая девочка, София! Плохая!

У-ф-ф… Полегчало.

Я закрываю глаза, отключаю душ, и вода продолжает капать с моих волос.

Стою, приходя в себя.

Черт, до чего же парень красивый!

Удачное сочетание всего: улыбки, глаз, роста и телосложения. А у меня давно не было секса, именно поэтому так защемило между ног. Сто процентов, только из-за недотраха.

И теперь мое взбесившееся либидо диктует другое понимание ситуации. И уже мой позор – не позор, а весёлое знакомство. Которое вполне можно и продолжить…

Дурь, какая дурь! Ну, не об этом я должна думать, а о том, как устроиться побыстрее на работу, ведь денег от продажи квартиры надолго не хватит. Я должна сама себя содержать. Не до секса мне, пусть тело и считает по-другому!

Выхожу из раздевалки. Спешить особенно некуда, до следующей пары еще час, поэтому даже есть время посидеть чуть-чуть, прийти в себя.

Мажу кремами руки, ноги, как и хотела, чуть ухаживаю за собой. Жалко, фена здесь нет. И я такие вещи в сумке не таскаю.

На улице ещё тепло, ранняя осень, я только-только поступила, и это поступление – неожиданность даже для меня самой.

Честно говоря, думала, что после училища буду работать в родном городе, и даже место было, но всё так сложилось, что нужно было сразу резко уезжать. В пустоту, куда угодно… Меня никто нигде не ждал.

И тут преподавательница предложила поступить на второй курс университета в этом городе. Ничего не нужно сдавать, только собеседование, и я это собеседование прошла спокойно, возможно потому, что вела себя слишком уверенно.

А куда деваться?

Я точно знаю, что не пропаду.

Что в любом случае выкручусь. И все получилось просто отлично! До сих пор поверить толком не получается, такой кайф!

Мне почти сразу дали комнату в общежитии. Да ещё в новеньком, недвано отстроенном! Одно удовольствие, в таком жить! Жаль, что там не такие классные душевые, как здесь, в универе.

И поселилась я с девчонкой со своего курса, Веркой. Она, в отличие от меня, честно отмучилась первый курс и перешла на второй, тоже приехала из маленького городка нашего края, и тоже круглая сирота. Только, в отличие от меня, у неё здесь все же имеются родственники, которые помогают хоть чуть-чуть, присылают деньги и иногда забирают на выходные к себе в гости.

Мне же никто ничего не пришлёт, кроме идиотских сообщений.

И приятных сюрпризов тоже ждать неоткуда…

Зато неприятных – вагон!

Кидаю згляд на экран своего телефона и удивленно приподнимаю брови.

Да, ладно! Не может быть!

Накаркала своими мыслями!

«Привет, детка, это папа. Мне нужно с тобой встретиться».

– Да пошёл ты к чёрту! – возмущаюсь я, внимательно рассматривая новый номер телефона своего дебильного отчима.

Ну надо же, нашел, скотина!

“Это папа”! Наглость какая!

Пытаюсь выдохнуть, поймать привычный, с таким трудом обретенный дзен, но ничего не получается. Хочется рвать и метать от ярости, от дикого, никак не утихающего гнева.

Еще раз смотрю на смс, едва сдерживаясь, чтоб не швырнуть ни в чем не повинный телефон об стену.

Тварь какая, а? “Папа”!

Какой ты мне папа, сука бандитская?

Урод! Чума, неизвестно откуда появившийся в нашем несчастном маленьком городке.

И надо же было ему – бандитозу, который каким-то чудом сохранился после диких девяностых, спрятавшись, словно крокодил, на дне, в провинции, поселиться у скромной учительницы и её дочери. Всего два года совместной жизни моей матери и Жоры, и мамино сердце не выдержало.

Этот вампир ещё и претендовал на часть квартиры, хотя ему вообще ничего не принадлежало… Но я не смогла противостоять взрослому жестокому отморозку и откупилась частью денег, вырученных от продажи жилья. Слабость, да, но в тот момент мне дико хотелось все уже прекратить, и мысль отдать ему треть показалась хорошей… Откуда я могла знать, что такие вампиры только еще больше заводятся, почуяв запах свежей крови? Жора принялся намекать, что трети ему мало, и надо бы больше, преследовал, житья не давал.

Я не выдержала. Сбежала, вовремя поймав за хвост удачу.

Приехала сюда, сменила номер, и постаралась забыть о том, что было.

И вот, надо же… Нашел…

Я же ему все отдала, что еще нужно?!

Откладываю телефон, ничего не ответив, и сижу, уставившись в стену перед собой, пытаясь проанализировать ситуацию и найти выход из нее.

Во-первых, откуда у него мой номер? Кто сдал?

У меня здесь даже и знакомых нет, практически. Немножко пожив с Веркой, я поняла, что девчонка, хоть и слегка дурная на голову, но всё же надежная. И она единственная знает, что у меня есть скотина-отчим… Я сама проболталась в минуту откровенности… Потом, конечно, пожалела о своем длиннном языке, но что сделано, то сделано, не вернешь ничего назад. Верку я предупредила, что номер телефона мой никому никогда давать нельзя!

Неужели она могла так проколоться? Да ну, не верю!

Денег он ей вряд ли предложил, жмотяра тот еще… А запугать… Я бы заметила, да и Верка бы сказала…

Опять смотрю на номер телефона. Непонятный какой-то… Московский, что ли? Это, получается, что он подсуетился, бабки прожрал и свалил обратно в свою столицу? И теперь опять деньги ему нужны? А с кого взять? Только с падчерицы, у которой, как он сто процентов знает, есть заначка от продажи квартиры мамы.

Сука!

Телефон, наверно, в общаге дали. А про общагу мог узнать у преподавательницы, что меня сюда спровадила. Ей же я ничего про свои жизненные обстоятельства не рассказывала, так что она вполне могла и проколоться, в какой универ дорогу мне открыла.

Черт… Надо выяснять. В первую очередь, у коменды общаги, не обращался ли кто, потом осторожно спросить у Верки и глянуть на ее реакцию. Она простая, как пять копеек, если это ее рук дело, то сто процентов выдаст себя.

И потом уже решать, что делать…

Хотя, ну вот что я сделаю?

В любом варианте из общаги надо съезжать, но в случае, если это Верка сдала, то еще и со скандалом. И вообще теперь без связей и знакомых…

Я быстро собираю вещи, вылетаю из раздевалки и тут же натыкаюсь на какого-то высокого пацана, буквально носом ему в грудь впечатываюсь. Поднимаю взгляд… Бли-и-ин… Вот тебя мне только и не хватает для полноты картины!

Платон улыбается слегка натянуто, но очень победоносно. Знает, зараза такая, что ему улыбка идет, добавляет зажигательной дурнинки и лихости в образ плохого парня.

Моргаю, сурово хмурясь и напоминая себе, что вот вообще сейчас не до парней.

Удивительно все же, как быстро меняется жизненная ситуация: буквально пять минут назад я вся текла и волновалась при воспоминании о его горячих лапах на своей заднице и лукавом взгляде между бедер, а сейчас вообще ничего не торкает нигде. Ну, может, чуть-чуть… Я же живая, все-таки!

– Подобрела? – усмехается он и протягиает руку, с неясным намерением: то ли потрогать влажные волосы хочет, то ли поймать за них, опять же, и притянуть поближе к себе. В любом варианте мне такое не подходит.

Я уворачиваюсь и отшатываюсь в сторону.

– Что надо? – строго спрашиваю, убирая волосы в пучок, чтоб не было соблазна у всяких руки распускать.

– Совершенно ты со мной невежливо разговариваешь, – он облизывает губы, тягуче скользит взглядом по моей груди, на которой натянулась футболка, когда я волосы убирала в пучок. А затем, с высоты своего роста по сторонам простреливает глазами.

И я холодею от этого охотничьего взгляда. А ведь он может зажать тут в уголок! И фиг, что я сделаю, и потом фиг, что кому докажу…

Конечно, вряд ли он на это пойдет, но как-то взгляд хищный вселяет тревогу.

– Значит так, Платоша, – тут же перехватываю я инициативу, помня, что лучшая защита – нападение, тычу ему пальцем в грудь. – Руками меня не трогать! Не знаю, что ты там себе навоображал, но у меня времени нет! Я работаю, учусь, хочу повышенную стипендию. И времени даже разговаривать со всякими там… Нет этого времени у меня.

– Я не всякий, – он лучезарно улыбается, вообще не расстроившись от моего менторского тона и отказа, и становится ещё краше, чем до этого.

Господи! Просто матрёшка в мужском исполнении, хорошенький какой! Даже потискать хочется. Няшка такой… Хищный. Ну вот кто тут устоит? Не будь у него миллиона поклонниц, а у меня миллиона проблем, что гораздо существенней, то я бы, возможно, и…

– Предлагаю секс, если не хочешь никаких отношений, – продолжая очаровательно улыбаться, ляпает Платоша, и я даже не обижаюсь на эту наглость.

Как на такого обижаться?

– А вот над этим я подумаю, – сбалтываю исключительно сдуру, просто, чтоб не оставлять ему последнего слова, и замолкаю, осознавая эпик фейл. А Платон, как кот перед миской сметаны, щурится от удовольствия, нисколько не удивленный.

Ой-й-й… Ой-ой-ой…

Язык мой – враг мой…

Начинаю пятиться спиной, пытаясь ускользнуть от него.

– И сколько ты будешь думать? – тут же берет быка за рога Платон, – давай вечером погуляем.

– Я же сказала, мне работать надо, – пытаюсь я соскочить, отвожу взгляд и отступаю все дальше и дальше, для верности выставив перед собой сумку.

– Да ладно, забей, – лениво и довольно тянет он, – я поработаю, а ты расслабишься и получишь удовольствие.

– Пикап высшей пробы, – иронично киваю я. – Но, увы, это не для меня, малыш, уши тренированы, лапша соскальзывает.

– А что для тебя? Я ведь правду сказал.

О, для меня много учёбы, работа, за четыре года надо будет как-то решить вопрос с жильём. Если посчастливится хорошо устроиться, надо хоть на комнату наскрести, ипотеку взять. Вообще, самые обычные такие планы и мечты. Ничего особенного.

Я же готова была жить после училища самостоятельной жизнью. Мама меня покинула со своим сердцем больным, папу родного я никогда не знала. Мама говорила, ушёл в армию и не вернулся. Про меня не знал вообще. Так что, я заточена на самостоятельность. И университет особо не нужен, я и без него могу обойтись… Но если предлагают, то почему не воспользоваться ситуацией? С высшим образованием можно устроиться гораздо лучше, чем без него.

И на всём этом можно будет поставить жирный крест, если сейчас стать игрушкой мажорчика, который сердце выклюет, нервы вытреплет или ещё чего похуже. Мало ли, какие у местных мачо развлечения? Зачем мне это? Правильно, незачем!

Подальше надо держаться от таких, как этот Платоша, целее буду.

А целостность моей шкурки для меня – высший приоритет, куда там сексу и всяким двухметровым голубоглазым мачо!

– Ты меня слышишь? – все еще пытается достучаться до меня Платон, – тебя ведь Соня зовут?

– София, – со льдом в голосе отвечаю, принимая окончательное решение по его кандидатуре, – я подумаю… И может быть, а может и не быть.

После этого отворачиваюсь и иду прочь.

– Ну, ты и стерва, – с усмешкой выдыхает он за моей спиной.

– Не отказывали, что ли, никогда? – бросаю в ответ, не оборачиваясь.

– Трахаться надо чаще, малыш, чтобы крышу так не рвало!

– Да я смотрю, ты – спец по женской психике, – фыркаю с насмешкой и выбегаю из коридора спортзала.

Пока иду, обдумываю, верно ли поступила. Может, надо было по-другому?

Он, конечно, виноват, что сбил меня с каната, но нужно признать, что он же меня и спас. А я так грубо с ним…

Неловко как-то получилось. Хотя, он тоже тот еще грубиян. Обиделся, надо же…

Ну и ладно, обиженка несчастный.

Опять вибрирует телефон, смотрю сообщение.

«Детка, это папа, я хочу с тобой встретиться»

Да пошел к черту!

Не выдержав, торопливо набираю ему ответ:

«Иди нафиг, я тебе ещё маму не простила!»

«Если бы я знал всё, бы было по-другому», – тут же прилетает ответ.

Чего???

«Знал что?», – уточняю у него, чувствуя, что вообще зря в это все ввязываюсь. Надо блокировать его и все дела.

«Что у меня есть семья!»

«Ты бухой, что ли? Какая я тебе семья?»

Дорога до общежития пролегает через парк. И я невольно замедляю шаг, чтобы немного отдохнуть и насладиться тишиной. В городе её так мало, а осенний день так красив. Природа только начинает менять краски на осенние. Деревья одеваются в яркие наряды, и парк превращается в настоящий цветной калейдоскоп. Бабье лето в самом разгаре. Ещё зелень не отступила, но уже золота полно. И листья можно попинать, тоже море удовольствия.

Вокруг полно людей, так же, как и я, забредших сюда за тишиной и отдыхом от мегаполиса. В этом городе больше миллиона жителей, не столица, конечно, но по сравнению с тем местом, откуда я приехала, очень даже все бурлит.

И люди чисто на инстинктах ищут спокойствия и отвлечения от бешеной динамики города.

Кто-то приходит сюда, чтобы насладиться красотой природы, кто-то – чтобы провести время с друзьями или семьей. Дети играют на площадках, родители гуляют с колясками, молодежь катается на велосипедах и скейтбордах.

А я в таком пограничном состоянии: ловлю себя на том, что хочу нескольких вещей одновременно: то мне скейтборд нужен, покататься с ветерком, то на коляску с агукающим младенцем засматриваюсь.

На мгновение в голову лезет фантазия, что хочу вот такого маленького, на Платошку похожего. Платоновича хочу. Павлуша Платонович. Идти вот так по яркому осеннему парку, смотреть в его улыбающуюся мордочку… Ох, красота…

Совсем ты, Морозова, ебанутенькая… Недостаток секса трансформировался к желание продолжения рода. Ужас, что с нами гормоны делают!

Детские голоса сливаются с шелестом листьев. И я, мечтательно улыбаясь, схожу с тропинки, напрямую топаю через парк. Так до общаги рукой подать, она находится недалеко от университета, и студентам удобно добираться до учебы.

Во дворе общаги, по случаю теплого дня и практически лета еще, пар столбом. Народ парит и смеется. Среди них точно нет мажорчика Платона, и вряд ли он вообще травит себя такой фигнёй. Поэтому ни на кого не обращая внимания, хотя свистят и приглашают тесануть, я пробегаю в общежитие. С комендой демонстративно не здороваюсь. Вот уверена, что это она слила мой телефон. Хотя… Сейчас еще Верку проверю.

Комнаты у нас одноместные, двухместные и даже трехместные, последнее – удел первокурсников. На втором крусе народ уже рассасывается с учётом личного пространства. В каждой комнате необходимый минимум мебели, а кухни общие. И даже комната отдыха имеется с вечно продавленными и прокуренными диванами и старым, неработающим телеком.

Я захожу в нашу комнату на втором этаже. Тут нашими с Веркой общими стараниями чисто, красиво, большое окно выходит на багряно-зелёные ветки большого клёна. Даже маленький уголок для кухни имеется, с портативной икеевской плиткой и микроволновкой, потому что общественная – это фу. Хорошо, что тут у нас бытовые приборы не запрещают размещать в комнатах, а то бы пришлось страдать…

Вера красится, сидя с по-турецки подогнутыми ногами на своей кровати. Внимательно изучает себя в маленьком зеркале с ушками.

– Вау, какие люди! – безэмоционально приветствует меня она, потому что эмоции выразить хочется, но красить ресницы надо осторожно.

– Ага, мы самые, – фыркаю я, разуваясь и бросая сумку на свой стол.

– Курпатов дар речи потерял от твоей промежности. Это – главная новость университета, – говорит Верка, затем откидывает зеркальце и показывает мне на своем айфоне фотографию, где я сижу на лице Платона.

Черт… Так и думала, что звездой ютуба стану.

– Плевать. – Вздыхаю я, понимая, что с этим ничего не сделать, а значит, смысла переживать нет, – у меня сегодня работка. Прикинь, кто пишет? Отчим!

И смотрю на нее внимательно, отслеживаю каждое, самое микроскопическое изменение выражения лица.

– Да ты что? – расстраивается Верка, выпучив красивые, но невероятно тупенькие голубые глазки.

И столько в них изумления и внимания, что становится понятно: это не она слила. Вот точно! Выдыхаю. Не хотелось бы совсем уж веру в людей терять. А с Веркой мы общий язык нашли на удивление неплохо.

Она, конечно, редкая коза, но чистоплотная, спокойная и по-своему порядочная.

– А как он твой телефон нашёл? Ты же сменила, – она волнуется и даже перебирается на мою кровать, заглядывает в глаза участливо.

– Меня тоже интересует, – вздыхаю я, – если он знал, куда я поступила, то телефон могли дать в приёмной. Или здесь.

– Коменданша – крыса, – злобно сопит Верка, – до бабок жадная. Запросто она могла!

– Смотри, что этот придурок пишет, – открываю я нашу неоконченную переписку с отчимом и протягиваю телефон Верке. После моего удивленного вопроса про семью он ничего больше не прислал, – пьяный, что ли?

– Слушай, ну ты переписываешься, даже ничего не узнав?! – возмущается Вера, надув губки. – Так может, это человек ошибся. Странные сообщения-то… Посмотри, и номер московский!

– Откуда ты знаешь, что это московский? – я снова внимательно изучаю переписку, вынужденно признавая, что Верка, несмотря на ее полную отмороженность, в чем-то и права. Странные сообщения. Отчим обычно так не писал… И, к тому же, слишком… Грамотно, что ли… Знаки препинания есть…

– Так у меня же дядя в Москве! Почти такие же цифры, – убежденно говорит Верка.

Я не спорю, потому что не знаю толком, отличаются ли цифры московского провайдера и наших местных.

– Я так и подумала, что придурок в Москву уехал, – говорю задумчиво, – и мне написывает.

– А я думаю, что просто ошиблись.

– Проверим сейчас…

– Проверим сейчас… – бормочу я и пишу сообщение:

«Извините, вы ошиблись номером»

Ответа какое-то время нет, словно абонент не в сети, а затем, уже когда мы с Веркой пьем чай с конфетами, прилетает сообщение:

«Софья Руслановна Морозова? Это ведь ты, детка?»

– Да, блядь! – вырывается поневоле, хотя я не матерюсь обычно. Но тут образных слов не нахожу.

Он, то есть! Отчим! В какие игры играет, скот? Мало того, что “папа”, так еще и “детка”!

Совсем берега потерял!

«Ещё раз напишешь – детка, заблокирую».

«Не надо, не блокируй! – прилетает тут же, – я просто слегка растерян… Могу тебе позвонить?».

«Нет. – Нервно печатаю в ответ, – ты мне нафиг нужен».

И отключаю телефон, не в силах выдержать напряжения. Верка все это время хмуро наблюдает за нашей перепиской, прикусив пока еще не накрашенную губу.

– То есть, ему мало добить мою маму, – отшвыриваю я от себя телефон, – она вообще не виновата ни в чем, подобрала какого-то урода, блин, бандита, подстреленного на улице, ещё и замуж за него вышла, поверила ему. Он, сволочь, у меня половину бабкиной квартиры оттяпал, и у него там какие-то неприятности, проблемы, а мама с инфарктом… Тварь какая! Мамы меня лишил, жилья лишил… А теперь я ему детка! Сука!

Я расстраиваюсь так, что чуть не плачу от обиды, застарелой и горькой, а Верка неожиданно принимается гладить моё плечо.

– Вот, с какого перепугу, Вер?!

– Да не кричи ты. Забудь ты его, нафиг, заблокируй, пусть с других номеров телефона звонит. Ты ему никто, и в конце концов, ты со мной живёшь, и это значит, у тебя кто-то есть, мы тут все тут повязаны и вообще большая семья…

Верка несет бред сумасшедшей, конечно, но мне почему-то становится легче.

Особенно, когда она подается вперед и обнимает, пытаясь успокоить.

Я даже нахожу в себе силы улыбнуться, пусть и натянуто, но хоть что-то.

– Тебе лучше? – спрашивает Вера.

– Да, – киваю я, немного привирая, конечно.

Обижать её нельзя. От чистого сердца же пытается помочь. Верка вообще, несмотря на свою дремучесть, помешана на психологии и на психических болячках несчастных сирот. То есть, таких, как мы с ней. И изо всех сил старается придумать какие-то отвекающие реабилитации, свято веря, что это помогает. То у нас арт-терапия, с нейронными рисунками, похожими на радужные кишки. То у нас медитация под звуки несущегося поезда и дождя. И это всё Верка несёт в интернет на свою страницу, в свои блоги.

Самое удивительное то, что нее при этом куча подписчиков. Правда, в основном парни, потому что ради секса они готовы верить в ретроградный Меркурий в Венере и стать кем угодно по знаку зодиака. В надежде, хотя бы гипотетической, получить писечку. А Верка любит выкладывать не только всякую психологическую хрень, но и откровенные фотки, записывает короткие сториз в стиле тик-токовских мобов, между всем этим безобразием умудряясь с умным видом говорить о каких-то психологиеских фишках и предлагать кидать донаты на карточку.

И, что удивительно, кидают!

Она на эти деньги живет, на них же мы купили в комнату недорогую бытовую технику и стали автономной организацией, не зависящей от того, насколько обширное в данный момент на кухне поголовье тараканов.

Я бы тоже так хотела, но точно в блогеры не гожусь, зато гожусь в упаковщики.

– Блин, Вер, надо на работу.

– Что за работа у тебя новая?

– В общем, упаковывать продукты нужно, – я подхожу к шкафу, начинаю переодеваться. – Оплата каждую неделю, мне, в принципе, подходит, потому что там можно график выбрать.

– Я тебе рекомендую про Курпатова не забывать.

– А почему я должна о нём забывать или помнить? Кто он вообще в моей жизни?

Верка закатывает выразительно накрашенные глаза и принимается перечислять, загибая пальцы:

– Четвёртый курс, своя квартира, своя машина, работа и зарабатывает он столько, сколько многие из нас даже не будут получать даже через двадцать лет. И у него какие-то там нереальные связи. Вокруг него все теснятся, все наши сливочки, университетская элитка. Если с резинкой и не залетать, то можно хорошо воспользоваться. Может он тебе работу покруче найдёт, чем упаковщицей посылок. Ты такая деловая, самостоятельная, ты должна знать, где что выгодно.

Это она выдает на одном дыхании, и я уверяюсь, что Вера речь заранее заготовила и вызубрила. Не её это – так чётко и логично говорить.

– А потом что, Вер? Положение у нас изначально неравное, сама же говоришь. Ради чего он будет мне помогать? Ради секса? Ну так это на первых порах только работает, а дальше что? Игрушкой его я быть не собираюсь, а у него от безнаказанности башню сорвет запросто… Когда человек в зависимости, это не вызывает уважения, только желание еще в большую зависимость его загнать… Эти мажоры же извраты, все на свете попробовавшие…

– Не твоя забота. Ты к этому времени уже срулишь в закат.

– Нет, мне это не подходит. Я от такого дерьма подальше стараюсь держаться… И потом… Он слишком хорош сейчас, тяжело будет, если что…

– Я тебя не узнаю, – она складывает руки на груди и изучающе на меня смотрит. – Морозова, ты что, уже влюбилась в него, что ли?

– Это с чего такие выводы?! – фигею от логики, точнее от полного ее отсутствия. Я же вообще не об этом! А то, что чуть-чуть о Павле Платоновиче помечтала, так это просто баловство… Или нет? Прямо холодно становится сразу!

Всё же, Верка на предчувствии, интуиции и примитивных инстинктах живёт. Иногда поражаюсь, насколько умудряется в точку ляпнуть. И даже начинаю верить, что она не так дремуча, как кажется. Правда, в следующее мгновение она с невыносимо умным лицом выдает какую-нибудь настолько невыносимо тупую фигню, что сразу понимаешь, как ошибочно было то впечатление…

– У тебя фен где? – перевожу я разговор.

– На подоконнике.

– Всё, делаю укладку и бегу на работу, – как обычно, на резкую смену темы Вера мгновенно ведется, кивает. Рыбка Дори, блин… – Уроки вечером.

– Не знаю, какие тебе уроки, если у тебя уже образование есть. У тебя этот курс пройден.

– Да, на полгода вперёд.

Мы болтаем о какой-то ерунде, а у меня сердце колотится, как будто застукали за преступлением.

Влюбилась?

Да нет, не может быть! Ну, не может быть такого. Что, с первого раза, посидев у парня на лице?

Не-ет, не верю. Просто Платоша прав, крышу рвёт без секса. Надо позой с ним поменяться, а потом разойтись. Я успокоюсь. Он успокоится… Все вокруг успокоятся.

Вообще-то, я немного слукавила, когда сказала Верке, что меня взяли упаковщиком товара в продуктовый магазин. До этой шикарной должности мне еще расти и расти, потому что слишком шоколадно там. Полный рабочий день, официальное оформление, бонусы всякие. И работают здесь в основном люди проверенные, знающие много важных вещей, например, как правильно упаковывать различные виды товаров, чтобы они сохраняли свою свежесть и качество, что такое товарное соседство, каким образом хрупкий товар паковать, например, яйца или посуду, чтоб до места в целости и сохранности доставить. Да и медицинская книжка не простая нужна, а золотая – такие справки, за которыми мне некогда бегать.

Меня же взяли на упаковку уже упакованных продуктов. Вот такая странная должность, не особенно хорошо оплачиваемая, но и требований к ней – минимум.

И по времени нормально: четыре часа в день, во второй его половине. Хорошее подспорье к стипендии.

По идее, если все подогнать во времени правильно, буду еще успевать и домашнюю работу делать ночью, и даже спать не в утро придется ложиться. Отлично просто.

Конечно, с непривычки и руки, и ноги болят уже, да и глаза краснеют. Но деваться некуда, на мой взгляд, это – куда лучше, чем бегать с подносами между столиков или стоять в магазине у прилавка полный рабочий день.

Да я бы и постояла, но кто ж меня, студентку, возьмет?

Короче, несомненные плюсы, и их много!

Правда, минусы тоже имеются, но куда же без них…

Нет, к условиям я привыкла быстро, как и к высокой скорости, выполняла свои обязанности шустро, чтобы захватить как можно больше товара. За каждую единицу мне платили отдельно. Так что чем быстрее, тем богаче моя банковская карточка через неделю.

Не всё так строго, но перчатки и береты обязательно. Никому в своей посылке чужую волосню видеть не хочется.

Мой первый рабочий день подходит к концу, руки болят, ноги болят, а сердце радуется, потому что норму выполнила, и три тысячи мне на счет упадут за сегодняшнюю смену.

До конца работы остается три минуты, и я все чаще посматриваю на часы на серой стене склада. Электронные, с огромным табло. Ходят правильно.

Я спешу не только потому, что надо заработать успеть, а еще и потому, что днем Курпатова видела здесь.

Вот такая неприятная неожиданность!

И это к вопросу о минусах работы.

Как не повезло все же! Из всех магазинов города выбрала тот, где Курпатов работает!

И кажется, он тут – кто-то вроде менеджера.

Я его чисто случайно срисовала, одномоментно взгляд подняла и увидела.

Сердце зашлось в бешеном стуке, а в следующее мгновение едва словила себя прячущейся под стол заказов.

Это было уже совсем глупо, да.

Очень сильно хотелось, чтоб Курпатов меня не увидел, но не с моими везением!

В зале он, кстати, с того самого момента больше не показывался, крутился у кабинетов. А мне почему-то было стыдно своей работы вот в таком месте, в жизни бы не заморачивалась, но только не при нём.

Как-то не вязалось это все с моим гордым отступлением днем из спортзала, с моими планами на его счет после.

Потому что одно дело – перед таким же студентом, как и я сама, хвостиком покрутить, мы более-менее на равных в стенах универа, а другое – вот тут, где я – простая упаковщица, а он – менеджер в чистых кроссовочках… Мезальянс, чтоб его…

А, главное, Курпатов вообще на эту тему, похоже, не заморачивался.

Сразу срисовал меня, прожег удивленным веселым взглядом, подмигнул… И пропал в недрах служебных помещений.

Затем появился, как раз, когда я уже планировала выдохнуть и по быстрому свалить с рабочего места. Не зря же часы караулила и торопилась.

Хотелось, чтоб без вот этого всего. Ага, мечтательница…

Курпатов бы собой не был, если б упустил.

И уже списки посмотрел, с графиками работ, судя по тому, что прямо под конец моей работы в зал пришёл…

Стоит теперь, смотрит, лыбится…

Гад.

Вздыхаю, дорабатываю автоматически смену, поглядываю на него искоса невольно.

Курпатов стильно одет, немного иначе, чем в универе, там он такой обаятельный распиздяй в широкой футболке и спортивных штанах, а тут прямо руководящий состав: классические джинсы и рубашка приталенная, рукава закатаны по локоть, и его сильные предплечья, забитые красивыми цветными картинками, привлекают взгляды всех женщин всех возрастов.

И покупательницы пялятся, и сотрудницы.

И я, чего уж скрывать.

Я бы вообще предпочла сделать вид, что я – не я, в жизни его не видела и не знаю.

Но это же Платон Курпатов, он ни одного шанса не дает… Встает четко напротив моего рабочего места, лениво разговаривает по телефону, при этом глаз с меня не сводит. Палит нас по полной программе!

Ему-то пофиг, а ко мне потом вопросы будут!

Оно мне надо?

Вообще не надо!

Ситуация злит, и я, встречаясь взглядом с его красивыми серо-голубыми глазами, фыркаю краешком губ, чтобы он видел, насколько мне безразличен и как меня сильно раздражает.

– Да, не тянешь, ну не подходит всё что ты предложил, – громко говорит Платон в трубку, не обращая внимания на мои показательные выступления и весело щуря шальные развратные глаза. А у меня невольно замирает сердце от его голоса и взгляда. – Это прошлый век. Антон, где ты учился? Я и смотрю… Для хорошей рекламы нужно животное, это беспроигрышный вариант. Кабан выбегает из леса, бежит по проспекту, забегает в наш магазин. И следующий кадр – он лежит довольный, нажравшийся, посередине зала. Да, я утрирую! Антон, но животное нужно. Ни в коем случае брать кошку нельзя – обидятся собачники. Собаку нельзя, потому что кошатники обидятся…

Работа моя заканчивается, пока он здесь болтает. Я всё торопливо сдаю и, кинув перчатки в берет, шустренько топаю по направлению складских помещений в сторону раздевалки. Узкий коридор со множеством дверей, освещение скупое на высоком потолке. И пол бетонный, гулкий.

И отчетливо слышно, как Платон идет за мной…

Вот есть что-то возбуждающее в этом ощущении: неотрывного, тяжелого, горячего взгляда на свой спине… И не только спине. Задницу, несмотря на то, что упакована она в мешковатые джинсы, тоже ощутимо так подпекает.

Я иду, не пытаясь излишне ускоряться, потому что это совсем неправильно и тупо, но четко ступая по кажущемуся бесконечным коридору…

Странно так: еще недавно я не замечала, насколько тут, за пределами торгового зала, все большое. И безлюдное.

Голос Платона эхом разносится по коридору, он все еще ругает своего собеседника за отсутствие креативного подхода к работе.

Я машинально, сквозь грохочущее в ушах сердце, прислушиваюсь, невольно становясь участницей разговора. И это чуть-чуть сбавляет градус происходящего.

Да и сам разговор прикольный.

– Только не тормози! Какая горилла в Сибири, окстись, бро! Ты вообще с ума сошёл… Значит, берёшь рысь, обычную, бля, рысь! С такой пушистой жопкой в виде сердечка…

Я не выдерживаю и фыркаю в кулак, представив себе эту самую пушистую жопастенькую рысь, невольно оборачиваюсь, а Платон, словно ждал от меня хоть какого-то разрешающего сигнала, улыбается, подмигивает и неожиданно ускоряет шаг, обгоняя!

И теперь топает спиной вперед, маяча передо моим носом и продолжая разговаривать.

Мы так и движемся, странным паровозиком, где Платон – это такой дурацкий локомотив, едущий вперед задницей, а я – не менее дурацкий вагончик, никак не умеющий сойти с рельс и обогнать своего ведущего.

Смотрю в упор на усмехающееся лицо Платона, начиная тоже улыбаться почему-то.

Очень уж заразительно его веселье.

Да и сам он – очаровашка и покоритель женских сердец, действует с привычной наглецой, прекрасно понимая, что я уже плыву.

И ведь прав, зараза такая!

– Рысь шурует в наш магазин из леса, – Курпатов, продолжая давать ценные указания невидимому собеседнику, тормозит и толкает рукой дверь в какое-то помещение. Я тоже почему-то останавливаюсь и невольно туда заглядываю. За дверью оказывается небольшой кабинет, можно даже сказать, что совсем маленький, без окна, зато с явно неплохой вытяжкой. У стены стоит стол, рядом – стеллаж небольшой, чуть в стороне – сейф и диванчик.

Платон приглашающе кивает мне головой и, видя, что я не тороплюсь выполнять его приказ, шепчет:

– Заходи.

Ага, бегу просто…

Стою, скрестив руки на груди глядя на него с прищуром.

Интересный способ приглашения.

И к чему это все?

Нет уж, я лучше домой…

Платон, поняв, что я упираюсь и даже планирую продолжить путь к раздевалкам, чуть закатывает глаза и, прихватив за локоть, придерживает перед дверью в кабинет, особо не обращая внимания на мое сопротивление и продолжая вещать в трубку:

– Рысь зашла в наш магазин, следующий кадр: её довольная морда, она щурится от удовольствия. Понимаешь?! Начинает пить молоко под полками с продуктами и логотипом нашего магазина! Вот что нам нужно, а не горилла с гитарой. Где гитара и где гастроном? Плохо ты работаешь, ни хрена у тебя не выйдет. Да-да-да я всё понял. Хочешь, чтобы получилось хорошо, делай всё сам. Но вот тогда непонятно, на кой хер ты сидишь и зарплату получаешь? Если я уже все за тебя сделал? Может, мне и премию за тебя получить? Клянусь, так и будет, бро, если ты продолжишь тупить! Все, отвали, я занят.

Ох… если бы я знала, что он так целуется, дала бы еще в спортзале!

Ну ладно, не прямо в спортзале, я не настолько озабоченная… Но вот в раздевалке бы – определенно!

Ноги подкашиваются, и в этот момент я радуюсь предусмотрительности Курпатова, определившего меня сходу на стол. Хоть какая-то опора для ставшего слишком мягким и податливым тела…

Бессильно цепляюсь за широченные напряженные плечи Платона, прикрываю глаза, умирая от удовольствия. Он умеет целовать, нахальный засранец. Он так это делает, что все мозги напрочь вышибает ударным зарядом возбуждения!

Я сто лет так не улетала… да что там! Я вообще никогда так не улетала!

Платон, ощущая настолько горячий отклик, напирает, истязая мои губы совсем уж грубо и даже больновато, но мне каждый импульс легкой, будоражащей боли – в кайф. Прикусывает – о-о-о… кайф… Лижет – а-а-а… кайф… Языком трахает – у-у-у… кайф-кайф-кайф!

Уже ничего не контролирую, организм, измученный затяжным стрессом и не менее затяжным воздержанием, ликующе сдается под таким сладким, правильным напором, выгибаюсь, обхватывая бедрами Платона и притягивая его к себе очень даже по-собственнически. Мое! Пусть не тормозит!

Платон и не собирается тормозить, куда там!

Мы несемся вперед на скоростной электричке. И лишь гул ветра в ушах!

Не успеваю уследить, как оказываюсь без футболки, в одних только джинсах, да и те уже расстегнуты, а лапа Платона по-хозяйски шарит в опасной близости от самых стратегически важных мест.

Ох…

И в этот момент меня чуть-чуть приводит в себя гул голосов, едва слышный из коридора. Похоже, смена идет в раздевалку.

Черт! Если он дверь не закрыл, то могут быть проблемы!

Да и вообще… Могут быть проблемы, черт!

– Стой… – я упираюсь ладонями в его грудь, с трудом осознавая реальность. Не особо приглядную и приличную, надо сказать, реальность, в которой я валяюсь в одном лифчике на столе, вся расхристанная, зацелованная, деморализованная. И собирающаяся дать совсем незнакомому парню! Без защиты, между прочим, дать!

Последнее протрезвляет не хуже ледяного душа, и я вся собираюсь, смотрю на навалившегося на меня Курпатова уже без прежнего флера дикой похоти в мозгах.

Тело все еще подрагивает в разных неприличных местах, все еще жаждет и ноет, протестуя, что не потерлось качественно, до финального расслабона об этого невероятного парня, но мозги у меня, слава богу, наименее уязвимый орган… Хотя, гаду Курпатову с успехом удалось и до них добраться.

– Ты чего, малыш? – шепчет он, уже по глазам моим понимая, что может разноцветная птица обломинго прилететь, и настойчиво пытается продолжить начатое, чтоб голову отключить, а инстинкты, наоборот, врубить на полную катушку, – я дверь запер, все окей…

– Не окей… – хриплю я, порываясь сесть, и Курпатов, после некоторой борьбы, сдается, позволяя мне чуть-чуть посвоевольничать. Рук, конечно, не убирает, продолжает наглаживать, мягко и нежно тискать, намекая, что вообще не все свои таланты продемонстрировал. И меня ужасно тянет плюнуть на мозги и здравый смысл и проверить, гениальность его только на поцелуях заканчивается, или и на все остальное распространяется? Потому что, если второе, то я понимаю судорожный визг универских девчонок по поводу Курпатова… И не понимаю, почему это достояние человечества до сих пор на свободе ходит… Такой зверь должен стоять в стойле!

– Ну что такое? – бормочет Курпатов, жадно скользя губами по моей шее, и мурашки сладкими волнами накатывают и откатывают… Щекотно, приятно… каа-а-йф… м-м-м… Так о чем это я? Ах, да!

– Ты охренел… – это, вообще-то, предъява… Должна быть. Но выходит совсем не так. Сладко выходит, со стоном…

– Вообще нет… – шепчет Платон, – вообще… нет…

И тянется к моим губам! Опять! Ох, нет!

Отшатываюсь, отклоняюсь, снова чуть ли не падая на стол.

– Охренел… – возражаю ему и развиваю мысль, пока рот свободен, – я не соглашалась еще…

– Согласись… – он снова напирает, роняет меня на спину, ограничивая мое пространство ладонями у головы, смотрит тяжело так, жадно. Горячо, ух! Машинально тянусь, чтоб обхватить его бедрами, затащить на себя и уже забыть обо всем вообще! Это же так легко…

– Нет… Я же сказала… Не хочу никаких отношений…

Платон замирает, изучает меня чуть прищуренными глазами, словно что-то пытается рассмотреть, только ему понятное.

А затем, помедлив, кивает.

– Хорошо, малыш… Тогда я не буду тебе предлагать отношений… – он тянется к карману и демонстрирует мне зажатый между пальцами конвертик с презервативом, – я предлагаю тебе секс… – наклоняется ниже, голос его хрипит настолько сексуально, что у меня все волоски на коже дыбом становятся, – классный, жаркий секс без обязательств… Ты же этого хочешь, чтобы никто никому ничего не был должен?.. Ну если только, – он усмехается мне в губы, тепло и волнующе. – Я заплачу за тебя в кафе.

– То есть, не только секс, но и поход в кафе, – выдыхаю я, – а это практически свидание. Многовато просишь…

– Окей, сама заплатишь в кафе, – легко соглашается он и ведет носом по моему виску, мурчит сладко, уговаривает, – или я заплачу… Это не будет ничего значить… Раз ты такая самостоятельная девочка… Ты же хочешь, я чувствую…

Я не могу отрицать, да и нет смысла этого делать.

Хочу.

Хочу классного и жаркого… парня и секса.

– И чтобы никто не узнал! – оставляю я за собой последнее слово, – ты не распространяешься, – оглядываюсь по сторонам. – Здесь нет скрытых камер?

– Нет.

– Отлично. Я тебе верю, иначе…

– Иначе что? – тут же перебивает он меня, легко перехватывая за запястья и прижимая их к столу, – я обещаю тебе, никто об этом не узнает, чисто между нами. Так что насчёт кафе, потом сходим?

– Хорошо, – соглашаюсь я, – сходим. И ты платишь.

– Окей…

– И это не свидание!

– Окей…

– И я сверху!

– Окей…

Вот не думала я, устраиваясь на работу упаковщицей уже упакованных товаров, что первый мой рабочий день будет настолько интересным!

И закончится так!

Ничего же не предвещало!

И я, собираясь на работу, как-то не рассчитывала на секс в кабинетике менеджера магазина…

Неожиданное происшествие, ничего не скажешь.

Вот знала бы, хоть о белье красивом озаботилась…

Хотя, сегодня с утра мои простенькие стринги из трикотажика телесного цвета зашли на ура… Но думаю, что это просто эффект неожиданности был.

Да и не в стрингах я сейчас. Была бы в стрингах – не парилась бы вообще.

Но после сегодняшнего утреннего фиаско мои стринги были уволены из фаворитов, и теперь мою задницу плотно обнимают строгие, темные труселя фасона “бабушкина радость”. То есть, удобные до невозможности, но вообще не сексуальные. И лифчик тоже не блещет… Да ничем не блещет. Обычное спортивное белье. Ну а что мне под рабочую одежду поддевать, скажите, пожалуйста? Я в этом, вообще-то, трудиться планировала, а не всяких сексуальных мажоров соблазнять.

Черт… А все туда же, гордая такая, самостоятельная…

“Я буду сверху”…

Ага… Сейчас как увидит мой трикотаж фабрики “Красная Заря”, так и упадет на пол от хохота. И все, что у него пока еще стоит, тоже упадет…

Чтоделатьчтоделатьчтоделать…

Все эти мысли проносятся в голове бешеными кроликами, пока Платоша, явно впечатленный моей инициативой, отпускает меня, усаживается на маленький диванчик и показательно свободно раскидывает руки.

Типа, хотела инициативы – лови по полной программе.

И я понимаю, что крупно лажанулась со своей независимостью и гордостью.

Не выделывалась бы, меня б уже сладко трахали прямо на рабочем столе, наплевав на неказистое бельишко и не особо чистое тело после четырех часов однообразного физического труда.

А тут, похоже, на стриптиз теперь рассчитывают…

Блин…

Выдыхаю, смотрю на Платона, жадно скользящего по мне глазами снизу вверх. Его внимательный, восхищенный взгляд придает сил. Раз так смотрит, значит пофиг на рабочую одежду? Да? Может, просто сперма на мозг и зрение давит, хотя это вряд ли… Такой красавчик один точно не засыпает…

– Блять, малыш, иди ко мне уже, – хрипло тянет Платон и, сделав едва уловимое, какое-то невыносимо хищное движение навстречу, дергает меня на себя.

Охнув, с радостью отдаю ему инициативу.

Падаю на жесткие колени, седлаю тут же Курпатова, провожу пальцами по крепкой шее, добираясь до затылка, тяну за волосы назад, запрокидывая голову, наклоняюсь…

И мягко прикасаюсь к раскрытым в готовности губам.

И это так сладко, так чувственно, так сразу, просто мгновенно хорошо, что я не удерживаюсь, тянусь, чтоб поймать эти ощущения, усилить их, сделать более полными.

Губы Платона опытные, настойчивые, он легко перехватывает инициативу, и вот уже не я пробую его на вкус, а он исследует меня, сжав сильно, крепко одной рукой за талию, а второй за затылок. Прижимает к себе, не позволяя двигаться, и мягко толкается языком в рот, а пахом – в промежность. И там, и там попадая в какие-то правильные точки, от давления на которые меня всю дрожью продирает.

Не могу остановиться, полностью поглощенная совершенно новыми для себя ощущениями, распластываюсь по крепкому телу парня, словно желейная игрушка, с легкостью принимающая любые формы.

И вот смешно получается: технически я сверху, да. Но в реальности…

В реальности вообще ничем не управляю, полностью повторяя очертания тела Палатона, позволяя ему брать все и столько, сколько ему хочется.

– Малыш, малыш, малыш… – шепчет он, жадно вылизывая мою шею, и я жмурюсь счастливо от каждого касания, словно довольная жизнью кошка на солнышке. Он – мой источник света и радости сейчас. – Давай по-быстрому, без игр, а? Весь день о тебе думал, веришь? Хочу, сил нет… Кончу сейчас в джинсы прямо. Чувствуешь, как хочу, чувствуешь?

Он легко подбрасывает меня пахом на каждое хриплое “чувствуешь”, и да… Я чувствую…

С огромным трудом отрываю ладонь от его затылка, скольжу ниже, в ремню джинсов, расстегиваю, слава всем богам, без задержек все нужные крючки и болты, и прямо через белье обхватываю приветливо выпрыгнувший мне навстречу член.

Ох… Какой… Хороший какой… О-о-о…

Платон стонет, жестко прижимая меня за задницу прямо к самому нужному сейчас нам обоим месту, смотрит в глаза настойчиво:

– Давай, малыш.

Его команда вообще не обижает, хотя это вроде я должна тут доминировать, но роли наши давно уже забыты, осталось только старое, как мир, плотское желание.

И я, извиваясь немыслимым способом, умудряюсь одной рукой расстегнуть свои джинсы, стащить их с задницы вместе с жуткими антисексуальными трусами, выдернуть из одной штанины ногу…

И все это – не прерывая жадного, захватнического поцелуя.

Потому что губы у Курпатова вкусные, язык – шелковый, а техника – просто отвал башки!

Не то, чтоб я прямо профессионал, но монашкой у себя на родине тоже не жила. И как-то думала, что в сексе много чего знаю. И даже оргазмы у меня были… Ну, я думала, что это были оргазмы…

И только теперь я понимаю, что все, испытанное мной ранее, вообще ни в какое сравнение не идет с тем, что происходит сейчас.

Потому что все мои оргазмы с другими парнями по впечатлениям куда слабее, чем просто первое, самое острое ощущение большого, ровного члена Курпатова в себе.

Это… Это просто взрыв в башке и не только!

Нечто мощное, безумное, горячее до такой степени, что я не могу даже двинуться, ощущая, как распирает внизу, как все мои нервные окончания просто взяли и в один миг сошли с ума!

Так не бывает, не бывает!

Бывает.

И не так бывает, оказывается.

Потому что когда Курпатов, устав ждать моего выхода из экстатической комы, легко двигается, снова перенимая инициативу и мягко насаживаясь снизу, сначала аккуратно, словно пробуя, исследуя, а затем все сильнее, размашистее, грубее, я срываюсь.

Не могу сдерживаться, просто не получается!

Вскрикиваю на каждый жесткий толчок, не слушая тихого гневного:

– Тш-ш-ш-ш… Громкая моя девочка… Тихо, тихо…

Но я не могу тихо! Как можно быть тихой, когда тут такое?

И в итоге, Курпатов снова принимает решение за меня, ловко перехватывает за талию, прижимает к себе так, чтоб я полностью легла на него, и закрывает рот широкой грубой ладонью.

Это так… Так жестко, так насильно, так классно! Что я перестаю себя контролировать полностью, с радостью отдавая ему все, что только могу.

Платон матерится, двигаясь снизу, но так, что у меня искры из глаз летят от ярости и силы, с которой его член толкается в мое тело.

И нет, это не похоже на мое самодовольное “Я буду сверху”!

Это похоже на Курпатовское безмолвное “Я тебя выебу в любом положении”.

И вот честно, вообще ничего не имею против!

В таком положении не могу двигаться, не могу ничего контролировать, это практически насилие… Ай, какое насилие! Дайте два!

Платон рычит, кусает меня за шею, выталкивая за пределы этой вселенной, и я кричу прямо в жестко запечатавшую рот ладонь, и слезы текут из сомкнутых век, и в полной темноте яркие фейерверки…

Они все взрываются и взрываются, норовя растерзать мое бедное, бьющееся в счастливых судорогах тело, и на этом сладком бессмысленном фоне – горячее дыхание Платона и его не менее горячий мат:

– Блять, громкая ты какая… Сказал же, тише… Блять… Накажу, блять, так накажу…

Ой, еще и накажет…

Дайте три!

Молодёжное кафе забито до предела.

Торможу на входе, Курпатов упирается мне в спину, тут же мягко обнимает одной рукой за плечи, и жест этот – невыносимо оберегающий, теплый настолько, что невольно таю и на полсекундочки прикрываю глаза от удовольствия.

Но лишь на полсекундочки, да.

Больше нельзя, а то так и привыкнуть можно.

А я и без того слишком уж расслабилась… Вот что с беспомощным женским организмом качественный секс делает!

Опомнившись, поворачиваюсь к Платону, чтоб заявить, что мест нет, и надо в какое-то другое место двигать, но оказывается, что прошаренный Курпатов успел столик заказать заранее. Наверно, сразу же, как только увидел меня на работе в его магазине. Словно на сто процентов знал, как дальше события начнут развиваться.

Самоуверенный гад.

И почему это я улыбаюсь?

Расслабившись и в очередной раз отдав ситуацию в руки Курпатова, осматриваюсь уже неторопливо, с удовольствием.

Дорогое заведение, музыка живая – класс. Все просто и атмосферно.

На стенах преобладают яркие цвета, необычные формы и оригинальные детали. Меню разнообразное, и я, забив на гордость и то, что вся такая правильная и всегда сверху, принимаюсь заказывать блюда посытнее.

Есть хочется сильно, до боли в животе, особенно после рабочей смены на ногах и интенсивных физических упражнений в кабинете начальства.

Задумываюсь на секунду, как это выглядит со стороны, и…

А не пофиг ли?

Приносят еду, с удовольствием оглядываю поле боя.

Кайф…

И плачу за это сегодня не я! Нет, бывают, все же, безусловно светлые дни! И сегодняшний – именно такой.

Даже позор мой утренний теперь вспоминается чем-то вообще не позорным, а веселым и будоражащим… Ну вот кто бы знал, что Курпатов, этот мачо всея института, так на мои стринги возбудится, что думать о них никак не перестанет!

И это не мои слова, а его!

Круто же!

Греет самооценку, чего уж говорить.

А смс гада-отчима разъясню еще. В конце концов, нифига он до меня не доберется. А доберется, мало не покажется уроду. Тут вам не там!

Тут я быстро на него в полицию заявлю, в случае чего.

Прислушиваюсь к себе, с удовольствием отмечая, что все мои дневные проблемы как-то легче стали, словно флером ненужности затянулись.

Нет, отличный секс и отличная еда – мощные антидепрессанты, отвечаю. И почему это всякие богатеи кучу бабла на психоаналитиков спускают, когда от всех нервных болячек, тревожностей и прочей фигни есть такой простой и действенный способ?

Неужели, никто не додумался?

Однозначно, надо патентовать…

Обо всем этом старательно думаю, пока руки и рот работают в дружном, привычном тандеме.

Платон, кстати, не отстает, судя по всему, тоже голодный.

Мы едим и пересмеиваемся, разговаривая о каких-то совершенно незначительных вещах.

Периодически посматриваю по сторонам, отлавливаю внимательные взгляды совершенно посторонних девок на моего спутника.

Вот ведь твари, а?

Их, этих шалашовок, не волнует вообще, что он со мной пришёл.

Блядь, вот как можно такими стремными быть?

Ничего святого, хуже, чем во мне.

Пока изучаю окружение, Курпатов тапает в телефон, что-то набирает со скоростью звука.

Замечает мой внимательный взгляд, откладывает телефон:

– Это по работе.

– Ты давно там работаешь? – решаю я поддержать светскую беседу.

– Да, с первого курса, – охотно делится он, затем вздыхает сокрушенно, – почти никакой личной жизни, только работа и учёба.

– Да ладно, – фыркаю я, вообще не собираясь вестись на образ загруженного до предела бледного овечка, – никакой личной жизни, я тебе не верю. Вокруг тебя столько девок вьётся. И в универе, и тут, смотрю, не отпускают…

– Толку-то? – продолжает давить на печальку Платон, – раза три в год выберусь на вечеринки… И все. Девушки нынче знаешь, какие пошли? Я ведь могу с тобой поговорить, как с другом? – он ехидно усмехается. – Ты девушка, у нас же секс без обязательств, и ты мне настоящий друг, ну, по крайней мере, я надеюсь.

О, как…

То есть, мы умеем возвращать нам наши же слова…

Хитрый человек этот Курпатов, как грамотно использовал сложившуюся ситуацию для достижения своих целей. Находчивый, но также может быть обманчивым и манипулятивным. Убедительный и умелый в общении, я так думаю, любую может окрутить.

Уж я, насколько бронированная, толстокожая, и то тянет расслабиться в его руках и получить удовольствие.

Ну что, поиграем, ладно…

Тем более, что первый голод утолен, можно немного развлечься.

– Да, я знаю, какие девушки пошли. Но ты, видимо, не там их ищешь.

– Так я не ищу, – улыбается Платон, – я работаю все время, хоть ты и не веришь… И мне некогда развлекаться. Сама понимаешь, каждой девушке требуется внимание, развлечения, деньги, наконец… А мне некогда.

– Я понимаю, – киваю я.

– Вот, ты меня понимаешь. Всё имеет цену, я не с золотой ложкой во рту родился. Поэтому работать надо, – он серьезно смотрит на меня, – и учиться.

– Согласна. У меня это тоже в приоритете. Хотя, в последнее время есть опасения, что не потяну учебу… Жить на что-то надо, работу надо нормальную.

– Нужна работа покруче, чем у тебя есть? – верно понимает меня Платон.

– Я бы не отказалась… – честно говорю я, – но кто возьмет студентку?

– Ты же бухгалтер…

Ого, то есть, еще и сведения обо мне выяснить успел на досуге.

Так зацепила?

Черт, надо же пользоваться, да?

– Да, я бухгалтер, – киваю я.

Надо нахваливать себя или нет? Надо ловить этот момент, как советовала Верка, да?

Я смотрю в понимающие глаза Платона, и внезапно становится дико стыдно и неловко.

Глупость такая, черт… Мы едва знакомы, занялись сексом только потому, что обоим этого дико хотелось, никто никому ничего не должен…

Какого черта я сейчас так себя веду?

Словно дешевка, дрянь какая-то, неспособная решить свои проблемы самостоятельно? Чем я отличаюсь от большинства знакомых этому красивому парню девчонок, желающих из общения с ними вынести дивиденды для себя?

Ноги раздвинула и сходу решила, что теперь он будет мои проблемы решать…

Гадость какая, мерзость…

– Я… Мне не нужна твоя помощь, Платон, – я вздыхаю, тянусь за бокалом с пепси, отпиваю, ощущая, как по горлу проходит волна газировки, щекочет, немного приводит в чувство, – у меня все есть. То, что я работаю здесь, временно. У меня опыт работы бухгалтером, чуть-чуть выдохну и спокойно возьму себе подработку, пару фирм на первичку, еще что-то… Если ты решил, что…

– Сонь, – прерывает он меня.

– Да? – поднимаю на него взгляд.

Этот момент неприятный. Между нами уже всё было, но не могу я, не могу оставаться бесчувственной после секса с парнем. Чисто механически да, но у человека есть сердце, есть душа, и я сама виновата, что сделала себе больно.

– Тебе не нужно быть все время сверху, понимаешь?

– Вот как? – усмехаюсь я, – а если мне нравится?

– Даже если нравится… Есть свой кайф в подчинении.

– Не для меня.

– Ты заблуждаешься.

– Это ты заблуждаешься.

Мы молчим, смотрим друг на друга.

Разговор, неожиданно резко сменивший вектор с лайтового на что-то железобетонно тяжелое, тяготит нас обоих.

И Платон улыбается, пытаясь перевести тему.

– А вообще, как у тебя на будущее, не в плане работы и жилья, в плане семейном?

Неудачненький переход, да… Но ладно, поддержим. В конце концов, раз пошла такая пьянка, что мы разговариваем откровенно, то лучше сразу все точки над i, да?

– Хочу ли я замуж? – прямо в лоб уточняю, верно ли поняла вопрос.

– Хочешь ли ты замуж? – кивает Платон.

– У тебя где-то тут микрофон или скрытая камера?

– Ни хрена, ты зашуганая…

– Я не запугана, я стараюсь не наступить на чужие грабли и на свои тем более! – отчего-то я перестаю играть и злюсь. А нечего такие вопросы задавать неподготовленным и расслабленным после внезапного отличного секса девушкам! Чревато! – Платон, у тебя работа, квартира, ты отлично упакован, без проблем в настоящем и будущем, понимаешь? У меня нет ничего, совершенно ничего. Мы с тобой из разных слоёв общества, какого хрена ты меня дразнишь такими вопросами?

– А я, блядь, не человек? – хмуро отвечает Платон, тоже становясь серьезным и даже напряженным, – какие слои общества еще, чего ты выдумала сейчас? Ещё три года назад у меня нихрена не было! Вообще! У меня никого нет, только сестра старшая, она меня и поднимала. И всего три года назад мы совсем по-другому жили. Моя сестра была по уши в долгах, дурочка, с идиотскими фантазиями про любовь. Я вкалывал грузчиком, упаковщиком, как ты, курьером и всем, кем только можно. Лишь бы выбраться… Да еще и косячил постоянно, потому что ветер в башке свистел… Неизвестно, до чего бы доигрался, может, до армии или даже до тюряги… Случай помог. Не мой, а именно сестры, она удачно вышла замуж, отдала мне свою часть квартиры, и я разменял квартиру в районе на квартиру рядом с университетом, чтобы сэкономить на проезде, а потом начал учиться и работать. Да, есть связи, да, у меня теперь есть родственники, которые поддержат и помогут… Но, по большей части, я всего добиваюсь сам. И мне нравится твоя позиция, но она отчасти неправильная. Ты не идёшь на контакт, думаешь, что сама справишься. Людям не доверяешь…

Он очень откровенен сейчас, настолько, что даже странно слышать эту исповедь от того, кого всегда считала мажором и баловнем судьбы.

Да и сам Платон такое впечатление о себе лишь поддерживал.

А вот теперь столько нового, надо же…

И в то же время, злость моя никуда не девается, потому что, пусть изначально мы и похожи, оказывается, но сейчас у нас разные исходники.

И Платон обо мне ничего не знает…

Хорошо, что не знает.

Есть вещи, которыми я бы ни с кем не хотела делиться, стыдно потому что.

Ему нечего стыдиться, он парень. Вон, как легко про тюрьму, про свои косяки прошлые рассказывает, чуть ли не с горделивой усмешкой.

А мне в таком отношении изначально отказано.

Потому лишь вздыхаю и отвечаю спокойно:

– Я осторожная и недоверчивая, ты прав. Потому что у меня вообще никого нет! Даже сестры, пусть бы и в долгах. Я – одна. Давно уже одна. И вписываться за меня никто не будет, разве что не задаром, если ты понимаешь, о чем я. А я так не хочу. То, что случилось между нами сейчас – моя собственная воля и мое желание. Хочу – даю. Хочу – не даю. И никаких обязательств по этому поводу иметь не желаю. А еще не желаю, чтоб мне в душу лезли, понятно? Мастер ты по ушам ездить. И я правильно делаю, что не доверяю, потому что в моей жизни встречался такой же паркурщик, как ты.

– Никакого паркура! – отвечает Платон, щурясь раздраженно, не понравились ему мои слова, – и меня заебало постоянно оправдываться перед тобой. Мы с тобой знакомы, близко, у нас секс уже был и будет, а ты от каждого слова и вопроса моего шарахаешься, как будто я тебе зла желаю.

– Откуда мне знать, чего ты на самом деле хочешь? – усмехаюсь я.

– Ты – больная, – откидывается на стуле Платон.

– Сам ты больной.

Курпатов выдыхает, потирает переносицу пальцами, словно я утомила его, и теперь надо аккуратно подбирать слова для диалога. Искать.

Я изучаю его, обстановку вокруг, ощущая, как меня все начинает раздражать и бесить даже.

Надо вот ему все портить вопросами тупыми? Ну зачем, а?

Так хорошо было!

А теперь только злость во мне вместо приятного расслабона…

Зачем этим придуркам вечно все усложнять надо?

Платон, между тем, ставит локти на стол, подается ко мне чуть-чуть, смотрит в глаза.

Нашел слова, похоже…

– Разуй глаза, стервочка, я не желаю тебе зла. Ты мне нравишься, очень. И я тебе нравлюсь. И секс у нас отличный случился. Чего усложнять?

Я открываю рот, удивленная таким созвучием наших мыслей в голове, но Платон поднимает палец, призывая меня к молчанию, и продолжает:

– Я предлагаю тебе быть со мной. На постоянку. И ты права, я понимаю тебя… Они все вокруг не такие как ты… Но и ты тогда прими, что я тоже не такой, как они. Я тебе уже все объяснил… И у меня есть планы на будущее, серьезные. Я заканчиваю этот курс и уезжаю в Москву, у меня там есть рабочее место, и по большей части я уже работаю на Москву. Я креативщик, моя работа не требует присутствия на месте, понимаешь? Тут просто – дань традиции, чтоб не теряли берега. Ну и совмещаю. А так я чаще работаю из дома…

– А я только поступила! – странно, но по мере того, как он говорит, я все больше и больше злюсь! И сама не понимаю, на что именно. На то, что он в Москву уезжает, что ли? Тогда это вообще смешно… Да? Смешно же?

Платон замолкает, видно, удивленный уровнем моей ярости.

И я продолжаю, так же, как и он, поставив локти на стол и подавшись вперед:

– Ты с чего взял, что меня устроит твое предложение? Тоже мне, подарок внезапный! Девушка на полгода, да? Ну а чего, удобно же! Ты ошибся, я не твоя девушка, твои девушки вон, стоят в очередь, – я киваю на соседний столик, где на Платона пялятся девчонки. – Как говорится, раком до твоей Москвы. Обещал заплатить, вот и плати.

Я хватаю свою сумку и ухожу, игнорируя его попытки тормознуть. Все внутри бушует, злость прямо выплескивается!

– Соня, остановись!

На телефон приходит сообщение, на ходу достаю гаджет из сумки и выскакиваю из кафе в холодной осенний вечер.

Ничего так, вроде, уже к минусу, даже сразу начинает дрожь бить. Платон идет за мной, что-то говорит, убеждает в чем-то, наверно, в том, что я его неправильно поняла и не до конца оценила такой невьебенный подарочек, но я его уже не слышу, потому что смотрю на экран своего телефона, а там сообщение:

«Здорово, сучка. Это твой отчим Жорик. Подкинь мне деньжат на этот номер. Я скоро приеду за всем остальным»

Аа-а-а!!!

Сука!

– Что-то случилось? – спрашивает Платон, и я удивленно смотрю на него, потому что от стресса уже даже и забыла, о чем мы тут только что разговаривали. Моргаю, собираясь с мыслями, а затем прячу телефон в сумку:

– Да, случилось, но это тебя не касается.

– Слушай, мы не с того начали… Давай познакомимся поближе…

Да черт! Отвали уже! Не до тебя!

– Мы уже познакомились с тобой поближе, мне всё понятно, на этом встреча закончена, – холодно отшиваю я его и иду в сторону остановки автобуса.

Сердце от страха колотится в груди. Тварь. Тварь, тварь, тварь!

Всеми способами пытается достать!

То я ему дочь, то сучка…

Ненавижу!

Блять, был бы пистолет, подкараулила бы гада и пристрелила, вот честно!

И села бы потом! И сидела с удовольствием и осознанием собственной правоты! Что от такого урода мир избавила!

Платон больше не идет за мной, оно и правильно.

На мгновение становится жалко, и его, и себя.

Вот зачем я так? Всегда так! Не доверяю. Правильно. Не будет так больно. Надо, все же, как-то поспокойней… На дружеской ноте общение завершить… Да…

Просто извинюсь и свалю в закат.

Поворачиваюсь.

Курпатов идет быстрым шагом обратно к кафе, легко раскидывает руки в стороны и вылавливает из стоящей перед дверями заведения толпы какую-то девку в объятия.

Девчонка визжит, сопротивляется в шутку, а он смеется и тянет её в кафе.

А я стою, как оплеванная, со своими благими намерениями, в очередной раз превратившимися в пшик.

Потому что девка в лапах Платона – это моя подруга по комнате, Вера.

– Я не хочу ничего знать, – не скрывая злобы, сквозь сжатые зубы шиплю я и отворачиваюсь к стене, – пошла нахер.

Но пьяная Вера, к сожалению, вообще ничем не отличается от трезвой. Даже наоборот. Дурацкий напор и полная безголовость лишь усиливаются в геометрической прогресии, в зависимости от количества выпитого.

Потому все мои посылы пропускаются мимо ушей.

Еще бы! Надо же донести ценную информацию до моих многострадальных мозгов!

Потому никто никуда не идет, естественно.

Вера продолжает стоять, возмутительно пьяненькая, у моей кровати, с всклокоченными волосами и разъехавшейся по всей мордашке косметикой, и горько плачет.

– Я сопротивлялась, – тонким пьяным голоском признается она. – Он сказал… Я сказала, что не буду со мной спать. Я, точнее, сказала… ик, я сказала, что не буду с ним спать… Или он это сказал? Я подругу не предаю. Мы, сироты, уже обижены жизнью, больше нельзя обижать.

На последней дурацкой фразе меня подбрасывает на кровати.

– И ты, дура, ему это сказала? – неверяще переспрашиваю у нее.

– Конечно, – возмущается с непоколебимой пьяной уверенностью в правильности всего сделанного и сказанного Верка. И мне в этот момент дико хочется стукнуть ее чем-нибудь тяжёлым.

Дура какая, бляха муха! Вообще невменяемая! Как я раньше-то этого не замечала?

– Хотя, знаешь, если бы он ко мне первый подошёл, если бы я на него упала… Вот так вот… Как ты… Я бы не сопротивлялась, потому что ты дурочка полная, абсолютная дурочка, – заплетающимся языком продолжает свои идиотские рассуждения Верка. – Он предложил мне выпить, и я выпила. Мне было так тоскливо-о-о…

Она вдруг начинает реветь ещё сильнее и громче.

Смотрю на нее и ощущаю, как гнев мой, дикая обида на себя и на ситуацию в целом, почему-то растворяются. Ну невозможно на эту дурочку всерьез злиться! Верка невозможно похожа сейчас, пьяненькая, несчастная и зареванная, на маленькую обиженную девочку. Губы, распухшие от слез, щеки мокрые, ресницы, слипшиеся стрелами. Кукла дурацкая, пустоголовая.

Оставили ее на лавке под дождем, забыли…

Пожалуй, это не она глупая, все же, а я.

Слишком людям верю, хоть и говорю об обратном.

И Платошу, вон, сначала обругала, а потом захотела все миром решить, на нормальной ноте проститься.

А сейчас смотрю на ревущую подругу, вспоминаю, из-за чего мы с Курпатовым поссорились, и такой все тупостью кажется, невероятной просто.

И чего взбесилась?

Ну, захотел он отношений кратковременных, до своего переезда в столицу… Ну, и ладно!

Почему бы и не да?

Секс с ним зачетный, все внутри до сих пор сладенько так потягивает и сжимается от одних лишь фантомных воспоминаний.

Парень он не бедный и щедрый… Если отключить сердце и врубить на полную катушку мозг, то можно и удовольствие получить…

Вот только проблема в том, что не получается у меня без сердца-то. Уже сбоит, хотя у нас толком ничего и не было.

И на Верку среагировала неправильно.

Слишком агрессивно.

В конце концов, какая мне разница, с кем Курпатов обжимается, он мне ничего не должен, как и я ему.

А я прямо завелась же, когда увидела, как он мою подружку тащит ко входу в кафе!

До такой степени разозлилась и разочаровалась во всех, что даже про угрозы твари Жорика позабыла!

Верней, не позабыла, конечно же, но как-то на второй план все отошло.

А на первом – боль в сердце.

И крепкий красивый парень, так легко отпустивший меня, развернувшийся спиной, тискающий мою подружку… Обидно, черт! Очень обидно!

Я пришла домой в совершенно невменяемом состоянии, не смогла толком ничего придумать, побегала по комнате вперед и назад…

И, в итоге, завалилась на кровать, сцепив зубы изо всех сил, чтоб не зарыдать от обиды и унижения.

В голове теснились дурацкие мысли о мести этому гаду и этой предательнице, я даже отвлеклась на них и чуть-чуть построила грандиозные планы, как я им всем покажу и что они все еще пожалеют.

Где-то посередине всего этого бедлама в башке и задремала.

Проснулась от горестного воя над головой.

Спросонья решила, что забыла дверь закрыть, и в комнату пробралась бродячая псина и теперь тут завывает.

А оказалось, что все гораздо прозаичней…

Я смотрю на несчастную, зареванную, несущую полный бред Верку и вздыхаю.

Ну вот что делать с ней?

Верка, не иначе, как спинным мозгом, потому что головной явно в отключке же, ощутив перемену в моем настроении, прекращает рыдать и, горестно заламывая руки, продолжает делиться ценной, по ее мнению, информацией:

– Конечно, он не стал со мной спать и соблазнять меня, когда я ставила… вставила… не туда, бля… Встала в такую позицию, что я тебя не предам… – трагическая пауза, наверно, для полноты осмысления и сочувствия, а затем снова вой, и в этот раз прямо похоронный, – но я всё равно тебя предала-а-а…

– Господи, как ты меня достала! – с досадой прерываю я ее. – Иди в душ, пьянь!

– Нет, ты должна меня выслушать, – строго заявляет Верка, чуть покачиваясь перед моей кроватью, но не отступая от намеченной цели. Все же, пьяные бывают очень надоедливыми, мне ли не знать.

– Говори, давай, чем ты меня предала, – вздыхаю я, садясь и упирая голову в ладони. Болит… И глаза болят от слез…

– Я ему всё рассказала, что о тебе знаю.

Охереть!

– Что?! – я вскакиваю с кровати, забыв про головную боль, и нависаю над Веркой, трясу ее за плечи. – Ты что натворила?! Да лучше бы ты с ним переспала! Да лучше бы ты у него отсосала в его машине, чем такое!

И я в этот момент крайне искренна! На все сто!

– Нет не лучше, – пьяно заявляет Верка, крутя передо мной указательным пальцем, – не лучше… Он всё о тебе хотел знать, потому что он, похоже, в тебя влюбился. Вот ты сопротивляешься, и всё это неправильно, ты должна расслабиться и получить удовольствие…

– Вот ты дура!

– Вообще нет! – Верка сурово сдвигает брови и продолжает с комически серьезным, невероятно пьяным выражением на лице, – он только о тебе и говорил. Сразу, после того… Ик… Как… Ик… Я ему сказала, что не буду с ним…

– Ох… Вали уже в душ!

– Нет! Мы договорились!

– С кем? О чем?

– С Платоном! О тебе! Что я тебе! Скажу! Да!

– Что скажешь?

– Все!

– Дура пьяная!

– Это все нервы… Такие нервы, Сонь, жуть просто…

– Нервы у нее… – я вздыхаю, принимаюсь стаскивать с не сопротивляющейся Верки платье и паковать ее в халат, – вот у меня нервы… Жорик писал опять, сучара…

– Опять? – Верка покорно поднимает и опускает руки, поворачивается, она вся мягкая становится, словно платилиновая, похоже, искусственный заряд бодрости, который бывает при большом количестве выпитого, уже прошел, и теперь она ловит сладкий, пока что, отходнячок, – снова дочкой называл?

– Нет, видимо, терпение кончилось. Или мозги. Хотя, они там даже не начинались…

– Ну так эту проблему можно решить!

– Отстань со своими фантазиями, блин. Пошли в душ, отведу тебя, а то упадешь по дороге.

– Это не фантазии! Надо рассказать Платону! И он решит!

– Дура, – с искренней злостью отвечаю я, пиная эту овечку коленом в зад для придания скорости и направления, – нужны ему мои проблемы!

– Не вижу ничего такого страшного, – заплетающимся языком отвечает Вера, глядя в сторону и не двигаясь с места. – Не, ну я серьёзно, сейчас мы напишем Платону, и он решит вопрос.

– Да иди ты нахрен со своим Платоном.

– Хорошо, не хочешь Платону, напиши папе. Тому… Другому… Один же представился твоим папой, он знает имя, отчество и фамилию, вот пусть решает вопрос с отчимом, зато и посмотришь, какой это папа.

– А если это Жорик?

– Вот и посмотришь… Ик… Проверишь…

Я так задумываюсь над внезапным предложением Верки, что выпускаю ее из рук. Подруга, оставшись без поддержки, стоит, качаясь, словно тонкая березка на ветру, и смотрит куда-то в сторону.

– Слушай, а ты права! – вынужденно признаю я некоторую логичность ее пьяной идеи.

– Да, я во всём права, – торжественно отвечает Верка, – потому что все женщины – идеальные существа, главное – понять это. У меня астральная связь со вселенной. Я открыла чакры и вижу всё, что касается счастья и добра, – после этих слов она делает неуверенный шаг к своей кровати и падает туда, мгновенно забываясь пьяным сном.

Нормально её так Платоша накачал.

Чакры прямо с душой открылись, смотрю…

Пару минут наблюдаю, как идеальное существо пускает пьяные пузыри в подушку и со вздохом отворачиваюсь.

Ладно… Поверим вселенной, да?

Я нахожу сообщение, которое прислал мне неизвестный мужчина, называвшийся моим отцом. Задумчиво перечитываю, прикидывая, может это быть Жорик или нет. Скорее, ведь, нет, чем да. Слишком уж стили написания разные…

Ну, посмотрим…

Набиваю быстро текст, пока не передумала:

«Папа, мне угрожают. Отчим хочет приехать ко мне в общежитие, отобрать последние деньги, изнасиловать и убить. Помоги! Спаси!»

И отправляю без зазрения совести.

Вот сейчас и будем выяснять, что к чему, кто здесь папа. Кто здесь близкий, а кто нет.

Какое-то время тупо пялюсь на экран, ожидая реакции… Хоть какой-то.

Но сообщение остается непрочитанным, и, в итоге, мне надоедает просто тратить время впустую. Отшвыриваю телефон, падаю обратно на матрас, смотрю в потолок.

На соседней кровати мирно храпит Верка. Вот ведь зараза какая, а!

Так меня подставила!

И с Платошей тоже… Сдала меня по-полной, дура. Как теперь в глаза ему смотреть, когда в универе случайно увижу?

И без того было позорище нереальное. Что первая встреча, что дальше… Напрягает меня такая динамика.

С каждым разом что-то все позорней и позорней…

Спать уже не хочется, да и под Веркины рулады не вырубишься, по опыту знаю, что эту звездень из пушки не поднимешь, до утра мне теперь концерт обеспечен.

Встаю, чтоб попить воды, минуту раздумываю, сгонять ли в душ или ну его нафиг, просто лечь спать. И посматриваю на экран телефона периодически. Он темный. Н-да, не обнадеживает вообще.

Ну вот что делать с этими мужиками? Когда не надо, написывает, папаша новоявленный. А когда помощь требуется, даже не читает сообщения. Может, начало увидел во всплывающем окне и слился к чертям? Тоже вариант…

Топаю к кровати, чтоб проверить, что я там в первом предложении такого написала, что мужчину испугала вусмерть, как вдруг слышу тихий стук в окно.

А мы на втором этаже живем, вообще-то.

Воры, что ли? Что у нас воровать, кроме несохранившейся девственности?

Пока раздумываю и тупо таращусь на окно, пытаясь за плотной занавеской рассмотреть хотя бы очертания того бесстрашного, что либо умеет летать, либо владеет навыком скалолазанья, стук повторяется еще раз.

Иду к окну, распахиваю штору… И открывааю рот от изумления.

С улицы на меня смотрит и лыбится во все тридцать два Платон!

На автомате распахиваю окно, и он как-то очень ловко, невыносимо профессиональным паркурным движением проскальзывает в комнату! Ну да, а кто-то говорил, что никакого паркура… Пиздит, как дышит. Во всем, похоже.

– Привет, Соник, – Платон широко улыбается, настолько лучезарно и заразительно, что я едва сдерживаюсь, чтоб не ответить ему. Обаятельный гад!

Правда, это очарование все равно не помогает ему особо, потому что в ступор я впадать не собираюсь, от лап, уже протянувшихся ко мне, уворачиваюсь и, чуть покосившись на храпящую Верку, сурово спрашиваю:

– Что это за цирк?

– Это не цирк, Соник, это – театр, – отвечает Платон, тормозя, когда понимает, что обнимашки ему в ближайшее время не светят. Опять улыбается, осматривает меня, и глаза, лукавые, веселые, вспыхивают голодным мужским интересом.

Мне мгновенно хочется прикрыться, хотя ничего провокационного в моем домашнем костюмчике нет. Шорты и футболка, как у всех. И это я еще хорошо, что успела переодеться чисто на автомате, когда пришла в комнату после неудачного свидания, с внезапным сексом, рестораном и шикарной финалочкой в виде лап моего неслучившегося парня на жопе моей подруги.

Понятно, что девушка на стрессе не может выглядеть привлекательно, так что нечего тут самцовый интерес демонстрировать. Бесит только еще больше.

– Не согласна, – резко отвечаю я, – в театре нет клоунов.

– Да, там только герои… – кивает Платон, с характерными ролями. Комедия, там… Драма…

– У тебя комедия? – идиотский разговор абсолютно. И такое ощущение, что Платон тоже это понимает. И вообще несет фигню, не задумываясь над словами.

Потому что в реальности мы не словами говорим… Вообще не словами.

И эти два уровня нашей беседы даже не пересекаются в пространстве. Как параллельные прямые.

– Нет, драма.

Шаг ко мне, глаза чуть сужены, в них такой голод, что опаляет щеки. С ума сошел… С чего вдруг этот цирк? Мы сегодня только сексом занимались, не может повести настолько сильно за такое короткое время…

– Фигню говоришь. Где ты и где драма?

Шаг назад, сдерживаюсь, что не начать беспомощно оглядываться в поисках защиты. Ее нет, этой защиты, мы одни тут. Веркин пьяный труп на кровати – не в счет. Ее даже пожар не поднимет сейчас. А пожар будет, судя по взгляду Платона.

– Да вот одна вкусная девочка морозится, фигню говорит… Драма, сплошная драма…

Шаг ко мне. Руки из карманов вынимает, показательно по бокам вытягивает, типа, безопасно все. Ага, знаю я, как оно безопасно… Лапы длинные, как у медведя. Облапит, не вздохнешь…

И почему у меня от этой мысли все внутри горячеет и плавится?

Нет, я все-таки нимфоманка. Ни стыда, ни мозгов, ни моральной стойкости…

– Если фигню, вали отсюда, ищи ту, что не будет нести то, что тебе не нравится.

Шаг назад… Стоп.

За спиной – кровать. Дальше некуда двигаться, комната маленькая совсем! И положение такое шаткое. Неустойчивое.

И Платон такой большой внезапно. Как-то совсем ему в нашей комнатке тесно… Вот и жмется ко мне поближе… Слишком близко. С такого расстояния вижу, как дышит тяжело. Волнуется? Заведен? Все вместе? Жаром от него пышет так, что стоять едва получается!

– Не могу… Мне нравится, когда эта девочка несет фигню… Мне нравится все, что делают ее губки…

И еще шаг.

И все.

Он так близко. Как дышать? Нечем же, совершенно…

Грубоватые длинные пальцы цепляют за подбородок, приходится поднять взгляд, а это опасно! Можно потеряться! Потерять… себя.

– Я прошу прощения, малыш… – не клоун передо мной сейчас, не актер… Парень, серьезный, очень серьезный. Морщинка между бровей напряженная, взгляд чуть болезненный, острый. Платон волнуется. Он ищет слова. Такие, чтоб достучаться, – я немного переборщил… Или много. Мне раньше не отказывали, прикинь? Ты первая.

– И в самом деле, драма… – я едва шевелю губами, настолько они наливаются жаром, горят от его взгляда.

– Нет… – улыбается едва заметно Платон, – не драма… – и наклоняется ниже, заставляя меня проглотить невысказанную удивленную насмешку, – трагедия, блять…

А в следующее мгновение теплые губы прикасаются к моим, и я теряюсь в нежном, самом-самом нежном, самом чувственном поцелуе из всех, что когда-либо приходилось переживать.

Это настолько необычно, учитывая весь напор Платона, который он не стеснялся раньше демонстрировать, что я даже не могу сопротивляться, хотя, на самом деле, еще море вопросов, и я вроде бы не поменяла своего решения, но…

Но он пришел сам. Залез на второй этаж, надо же…

И попросил прощения…

И целует…

И…

И я дура, да…

Но вот как ему отказать?

Платон, если и ожидал отпора, то никак это не показывает. Очень самоуверенный гад. Просто очень.

И теперь, понимая, что я не сопротивляюсь, что податлива и вполне даже благосклонно отношусь к его инициативе, проявляет еще больше напора. Ну и мастерство не пропьешь, естественно.

Я еще днем поняла, что у Курпатова очень даже серьезный опыт в этом деле. И вот теперь лишний раз убеждаюсь. Потому что до встречи с Платоном у меня не было такого, чтоб вообще не помнила, как оказалась голой под мужчиной. А тут словно электричество на мгновение выключили. Раз – мигнуло – и все!

И Соня уже лежит на собственной кровати с раздвинутыми ногами и увлеченно отвечает на развратные, бешеные поцелуи! А куда, простите, делся момент “до”?

И мне бы задуматься над этим серьезным вопросом, а еще над тем, что заниматься сексом в общаге, где буквально в паре метров от тебя дрыхнет без задних ног пьяненькая соседка, вообще неправильно и аморально…

Но тут Платоша мягко толкается двумя пальцами прямо в меня, не прекращая целовать грязно и развязно, и слово “аморальность” приобретает более глубокий, во всех смыслах, смысл…

Я лишь сдавленно ахаю в ответ на каждый сладкий толчок опытных жестких пальцев, выгибаюсь, чувствуя боль и огонь, расходящиеся все усиливающимися волнами кайфа по всему телу.

Платон рычит гневно, отрывается от моих губ, кусает за шею. И одновременно с этим неожиданно мягко прижимает большим пальцем клитор, и… И кто там говорил, что от рук невозможно улететь с этой планеты? Они просто не знали, что по земле ходит это рукастое чудо!

Меня трясет от кайфа так, что не могу сдержаться, вскрикиваю, и Платон тут же, выругавшись сдавленно, торопливо закрывает мне рот ладонью. И таким образом дает полный карт-бланш на стоны и крики! Потому что опыт в запечатывании женских губ у него тоже, судя по всему, гигантский, и ни звука лишнего не вырывается через плотную, жесткую преграду.

– Тихо, тихо, – хрипит он, торопливо выползая из джинсов и надрывая конвертик презерватива, – охереть, ты громкая. Разбудишь эту пьянь.

В этот момент я неожиданно вспоминаю о том, где нахожусь, замираю, и мы с Платоном синхронно поворачиваемся к мирно пускающей пьяные пузыри Верке. Смотрим на нее, оценивая масштаб бедствия, а затем Платон усмехается:

– Хотя, нихрена ты ее не разбудишь…

Цепляет мой подбородок, разворачивая к себе, заглядывает в глаза, неожиданно серьезно и глубоко:

– Не думай лишнего, малыш, – шепчет он, – или, как говорит моя дохера умная сестра-психолог, не плоди сущности. Не хочешь отношений, значит, их не будет.

И, пока я перевариваю сказанное и придумываю, как к этому относиться, закидывает обе моих ноги себе на плечо и мягко двигает бедрами, проникая сразу на всю длину. И это не то, чтоб неожиданность для меня, но сдерживаться все равно не получается. Я опять тихо вскрикиваю, из-за чего на мои губы снова падает тяжелая ладонь.

Глаза Платона оказываются близко-близко, и я завороженно смотрю в расширенные от удовольствия зрачки.

– Тихо, громкая девочка… Тихо… Мы не будем встречаться… – он чуть-чуть выходит, но лишь для того, чтоб с оттягом вернуться обратно. И это ощущение его, такого большого, такого жесткого, правильно очень, невыносимо правильно! Я дергаю пятками, до безумия желая, чтоб отпустил, и тогда я бы всадила ступни ему в задницу, подгоняя! А то медлит что-то!

Судя по понимающим веселым глазам Платона, все он прекрасно чувствует, но навстречу не идет. По крайней мере, так, как мне сейчас хочется.

Опять выходит, перехватывает поудобней лодыжки, устраивая их более капитально на плече, и мягко, так, чтоб каждый сантиметр прочувствовала, движется обратно…

Это так мучительно! Так невыносимо, что пытаюсь протестовать, стонать, бессмысленно двигать руками, но Платон легко преодолевает мое возмущение, наклоняется ниже и шепчет прямо в губы:

– Мы не будем встречаться, красивая девочка… – неожиданно до меня, несмотря на всю пикантность ситуации, доходит смысл его слов и почему-то вызывает возмущение. Это что значит, не будем? А сейчас мы что делаем? А Платон, этот гад, сполна насладившись сменой эмоций на моем лице, добавляет торжественно, – мы просто будем трахаться. Договорились?

И принимается двигаться, постепенно набирая правильный, самый нужный сейчас ритм, в котором я забываюсь и превращаюсь в сладкое малиновое желе, способное только податливо потрясываться в такт.

Ой… Бессовестный циник…

Трахаться, значит…

Просто трахаться…

Вот так трахаться…

И вот так тоже…

Ой…

Да ты мертвого уговоришь…

Вот только я все равно буду сверху.

– Опять две пары социалки поставили… – Верка выпячивает картинно губы, закатывает глаза, но аккуратно, так, чтоб красиво получилось, чтоб длинные нарощенные реснички легли тенями к бровям. А то парни же кругом, нельзя облажаться.

Алкоголичка мелкая. Так вчера ужралась, а с утра свеженькая как огурчик.

Я смотрю на стенд с расписанием, делая вид, что страшно увлечена тем, что там написано, но в реальности тоже остро чувствую, как много вокруг парней… Верней, мне на основную массу парней плевать с высокой колокольни, но везде есть исключения…

Это исключение стоит совсем неподалеку, возвышаясь среди своих друзей и одногруппников, словно телебашня рядом с хрущевками. И сверлит мне затылок фирменным нахальным взглядом.

Хочется поежиться. Еще больше хочется развернуться и что-нибудь отмочить. Грубое такое, дерзкое.

Но нельзя. И без того этот наглец в сплетнях, словно собака в блохах. И все эти сплетни касаются его и баб. Многочисленных. Разнообразных. И если для него это без разницы, отряхнулся и дальше пошел, кобель, то для меня и моей репутации такие вещи чувствительны.

А теперь совсем плохо дело – он всё знает обо мне. Благодаря вот этой курице, на которую зла не хватает и не держится это зло, потому что Верка просто… Ну просто идиотка, подавшая запрос во вселенную и получившая по мантрам. Как на такую обижаться. Хотя стоило.

Теперь я не знаю, что ждать от Курпатова.

Поэтому все взгляды лучше игнорировать.

Целее буду.

Во всех смыслах.

И без того утром еле-еле ноги свела. А у меня, между прочим, учеба, которую никто не отменял!

– Я же от нудятины этой усну-у-у… – кокетливо тянет Верка, вздыхает, грудь в откровенном кроп топе волнуется. Вообще, у нас в универе имеется дресс-код, но только для избранных. Зубрил, терпил и неудачников. А для классных девочек – все, что угодно.

– Давай я рядом сяду, Верунь, – возле нас материализуется Васькин, одногруппник, скалится весело, обхватывая загребущими лапами одновременно Верку и меня за талию, – и тебе будет не до сна! Тебе тоже, Морозик, – он наклоняется, интимно ведет носом по моей шее, – м-м-м… Вкусная…

– Отвали, Васек, – я торопливо избавляюсь от нахальных лап, коротко веду глазами по молчаливой глыбе позади, и с досадой прикусываю губу, ощущая на себе мгновенно ставший жестким и грубым взгляд.

– Ты мне свидание обещала, Морозик, помнишь? – все не унимается одногруппник, явно не подозревая, насколько сейчас близок к травмпункту, – когда забьемся?

– В следующей жизни! – скалюсь я и быстренько удираю по коридору в сторону женского туалета, забив на Верку, удивленно хлопающую ресницами с такой частотой, словно реально собирается повторить слова из старой песенки и взлететь, и на Васькина, продолжающего что-то кричать мне вслед.

Правда, через пару мгновений он затыкается, да так резко, словно захлебывается, но я даже не поворачиваюсь, чтоб посмотреть, что же такое случилось с этим брехуном.

Добегаю до туалета и с выдохом облегчения несусь в открытую кабинку.

Там стою и некоторое время считаю до ста и обратно, успокаивая нервы и сердечный ритм. И злясь на ситуацию, такую глупую, нелепую даже! Угораздило меня! Ну вот как так угораздило?

Минут через десять после начала пары, решаю, что уже вполне безопасно, и выползаю из своего укрытия.

В коридоре никого нет, и это отлично просто. Значит, не зря сидела на толчке и в памяти порядок счета обновляла.

Иду к лестнице, потому что пара по структурке у нас на втором, и можно бы на лифте, но я лифтов избегаю. Будем считать, что клаустрофобия, да.

Рядом с лестницей он меня и ловит.

Длинная лапа внезапно появляется из полумрака подлестничного пространства и тянет меня в темноту.

Да так быстро, что не успеваю даже пискнуть!

С легкой оторопью осознаю, что под лестницей имеется, оказывается, маленькая подсобка, очевидно для уборщицы, потому что тут тесно, пыльно, я сходу попадаю ногой в ведро, оно гремит, да так, что, кажется, будто сюда сейчас весь первый этаж сбежится.

Этот гад матерится глухо, а затем дергает меня вверх, высвобождая ступню из ведерного плена и заставляя бестолково дернуть ногами.

Машинально цепляюсь за широченные плечи, дышу тяжело, с хрипом, а нос утыкается в ямочку между ключиц. С готовностью втягиваю ноздрями его аромат… М-м-м… Вот что мне всегда нравилось в этом засранце, так это его запах. Офигенное смешение парфюма, табака, чистого тела и легких резковатых нот, присущих только ему. Наверно, я просто нюхательный маньяк, потому что ведет конкретно.

Он прижимает сильно-сильно, руки, длинные, наглые, держат крепко, кадык на мощной шее выделяется так, что хочется куснуть его, ощутить дрожь этого здоровенного, слишком сексуального тела. И я не сдерживаюсь. Кусаю. В конце концов, могут быть у меня маленькие слабости?

Он ожидаемо вздрагивает и рычит глухо. А затем опять матерится. Да так вкусно, что я снова его кусаю. И стону от наслаждения. Его вкус на губах, дрожь его, такая правильная, волнующая… У меня все внутри в том же ритме сжимается, пульсирует.

– Вот ты стерва… – рычит он, а после как-то очень легко подкидывает на руках, удобно усаживая себе на бедра и одновременно проходясь пальцами по промежности, – мокрая… Дрянь…

– Болтаешь много… – фырчу я, по опыту зная, что это его заведет дальше некуда.

– Как твоя подруга.

Злюсь! Чувствую свою слабость и уязвимость. А я так не могу! Я люблю быть сверху. И он ничего с этим не может поделать. С самого начала не может.

И даже всё узнав обо мне, он не получил толком ничего. Секс – это не считается.

Он все понимает, потому и бесится.

И от этого бешенства еще слаще мне, еще острее все.

Мои трусики трещат, рвутся по шву сбоку, и я протестующе шиплю, пытаясь соскочить с рук вандала, но он мне этого, естественно, не позволяет.

Крепче прижимает к стене, запрещая двигаться, пока разбирается с ширинкой и защитой. И так ловко это все делает, одной рукой, так быстро, что я даже толком и покапризничать времени не имею!

– Иди сюда, стервочка, – хрипит он, и снова подкидывает меня на широченных, словно лопаты, ладонях, а затем опускает на себя. На удивление аккуратно. Он вообще, несмотря на внешнюю грубость, наглость беспримерную, деликатен, когда дело касается меня. И нашего секса.

Я только выгибаюсь и сладко ахаю, ощутив его в себе.

Это не-е-ечто-о-о-о… Ох…

Он большой, ровный, такой, как надо… И-де-аль-ный! Да-да-да-а-а…

Уже успела соскучиться. Это невероятно! Меня так и приручат.

Он прижимает меня к стене и быстро, жестко двигается, каждым своим сильным толчком, что-то внутри задевая, настолько правильно, настолько остро, что меня начинает трясти уже через пару минут.

Вжимаюсь в него, облизываю крепкую, вкусно, безумно вкусно пахнущую шею, что-то мурлычу, пытаясь достать до мочки уха и не контролируя себя совершенно.

Да и не надо мне контролировать. Этим он занимается.

Рычит, держит, трахает. Ах, как хорошо…

Стискиваю ноги у него на пояснице, погружаясь в свой кайф, ловя его, продлевая. С ним всегда долго, горячо, так, что трясет еще какое-то время от наслаждения.

– Боже, ай! – не выдерживаю напряжения, и он тут же зажимает мне губы жесткой лапой. Ускоряется, двигаясь уже совсем бешено и грубо, и я кончаю. Долго, сладко, до звезд в глазах. Каа-а-айф… Боже, какой кайф…

Словно во сне, ловлю его финальную дрожь, продлеваю ее, выдаивая для себя остатки удовольствия.

И бессильной тряпочкой обмякаю в его лапах после. Зная, что он и тут проконтролирует. Не отпустит. Позаботится.

Он и в самом деле мягко и аккуратно опускает на пол, проводит ладонями вниз, целомудренно опуская на мне юбочку, обычную, до колена, в невинную клеточку. В комплекте к юбочке: белая блуза и гольфы. Все скромно. Без выпендрежа.

Я вообще не выпендриваюсь никогда, непонятно, что его так во мне зацепило. Неужели то, что так удачно приземлилась на него в спортзале?

– Курпатов, ты совсем с ума сошел?

А это ко мне дар речи возвращается. Вовремя, ничего не скажешь.

– Какого черта ты творишь?

– Это ты какого черта? – рычит он, наклоняясь ниже, чтоб глаза в глаза. И я залипаю на его бешено расширяющиеся зрачки. Здесь плохо видно, вокруг нас полумрак, разбиваемый полосой света из-под двери. И оттого глаза его кажутся черными и дьявольскими. – Что это придурок имел в виду?

– Не пойму, о чем ты… – бормочу я, наощупь проверяя комплектность пуговиц на блузе. Мало ли, вдруг оторвал, бешеный такой. А мне весь день еще учиться.

– Все ты понимаешь… – раздраженно бьет он ладонью о стену рядом с моей головой. Ой, какой страшный хомячок!

Не удерживаюсь, фыркаю.

– Смешно тебе? Смешно? – еще больше раздражается Курпатов, – я его в землю вобью, поняла? А тебя к кровати привяжу!

– Одни обещания, – вздыхаю я, – ты лучше скажи, какого черта трусики порвал? Мне как учиться теперь?

– Никак, – скалится он, и зубы в полумраке кажутся белыми и хищными, – ко мне поедем.

– С чего это? – удивляюсь я, – у меня сегодня три пары.

– Какие еще пары? Без трусов?

– Ну, ко мне никто под юбку заглядывать не будет, – пожимаю я плечами, а затем, воспользовавшись тем, что Курпатов занимается приведением себя в порядок, умудряюсь проскользнуть под его рукой и оказаться у двери подсобки. И там, с нескрываемым удовольствием, договариваю, – пока, во всяком случае.

И, игнорируя придушенный яростный хрип: “Что значит “пока”?”, дергаю дверь и выбегаю наружу.

Не торможу, понимая, что, стоит чуть задержаться, и догонит, плавали – знаем, скачу по лестнице и забегаю в аудиторию.

Прерываю пространный монолог профессора на сакраментальной фразе: “У гуманитария мозг нежный. Его нельзя травмировать цифрами”, киваю и протискиваюсь к Верке.

Профессор на мое появление только философски жмет плечами и продолжает:

– Продолжаем… И не смотрите на меня так… У вас сейчас лица такие… Называется, информация поступила в голову и ищет мозги.

Все ржут, я под шумок раскладываю вещи, Верка шепчет:

– Ты где была? Васькин в травмпункте.

– А чего? – не удивляюсь я информации.

– Упал неудачно.

– Бывает.

– А ты чего?

– Ничего. Живот прихватило. Давай слушать.

Открываю тетрадку, принимая привычный образ прилежной студентки.

Профессор опять что-то хохмит, одногруппники ржут, а я чуть выдыхаю. И погружаюсь в свои внутренние ощущения. Сладкие такие… Организм, получивший убойную дозу эндорфинов, плавает в волнующей неге. И все внутри до сих пор рефлекторно сжимается, словно желая опять почувствовать предельное растяжение и заполненность… Ох…

Едва слышно вибрирует телефон.

Читаю сообщение: “ На вахте после пары забери пакет”.

Вскидываю брови, но ничего не отвечаю. Обойдется. В конце концов, мы только трахаемся, сам же сказал. И непонятно, чего так возбудился на несчастного Васькина.

После пары забираю на вахте плотный пакет, открываю его в туалете и задумчиво рассматриваю ажурные белые трусики, вполне целомудренные и в то же время вызывающе сексуальные.

Надеваю. Мой размерчик. Надо же… Заботушка…

Не удержавшись, отправляю ему целомудренное “Спасибо”.

Получаю ответ: “Фотку”.

Ага, прямо разбежалась.

Фыркаю, отключаю телефон и иду на следующую пару, размышляя по дороге о неисповедимых путях, заведших меня в эту ситуацию.

И как я так вперлась-то?

После окончания пар, иду на работу, хотя ужас, как не хочется.

Что-то я совсем расслабилась, видимо, новые трусишки не способствуют рабочему настроению, а появившийся внезапно, регулярный, излишне даже регулярный, я бы сказала, и очень качественный секс окончательно сводит на нет любое желание работать и вообще хоть как-то шевелиться в этом направлении.

Хочется куда-нибудь рвануть с Платошей в обнимку, а не вот это всё. Может, получится выбраться на пару дней в выходные? Должны же быть у меня выходные, да?

Как-то я этот вопрос при приеме на работу не выяснила… Так обрадовалась вечернему графику и обещанию выплачивать деньги каждую неделю, что про все на свете позабыла.

Вот ведь овечка!

Ну ничего, даже если вдруг у меня, с таким шикарным графиком работы, не предусмотрены выходные на этой неделе, переживу…

Или вот: покручусь перед Курпатовым, намекну на сексодробительный уикэнд. И пусть придумывает, каким образом мне его организовать.

Меркантильно, конечно, но, с другой стороны, могу я извлечь выгоду из того факта, что теперь трахаюсь с менеджером магазина? Могу. И извлеку.

Мысль эта кажется свежей и очень интересной. И загоняет куда-то в далекие дали тревогу, что это все как-то неправильно. И что вместе проведенный уикэнд не особенно тянет на просто периодический трах. И что не стоит форсировать, я же не собираюсь в Курпатова влюбляться?

Ну, конечно, нет!

Он, безусловно, хорош до слюноотделения, весь такой высокий, рукастый, татуированный, улыбчивый обаяшка. И глаза у него… м-м-м… А как пахнет! М-м-м…

И нет! Я не собираюсь влюбляться, вообще!

Просто… ну, просто, если такой экземпляр обратил внимание, и почему-то выделил среди всех остальных, и так классно трахается… Ой, да все!

Когда еще сладко заниматься сексом, как не в двадцать лет? Через десять лет уже поздно будет… И нет гарантии, что не получится у меня, как в том анекдоте про старушку, которая увещевала, о «каждом пожалеешь! о каждом!»

Нет уж! Если вспоминать, то с кайфом!

Я иду медленно, спешить вообще некуда, до работы еще час. И телефон молчит. Вот это удивительно, кстати.

Я, вообще-то, жду звонков от отца, отчима и Платона.

И удивляюсь этой неразрешимой загадке: куда пропал тот чувак, что так рьяно написывал мне пару дней, рассказывал, какой он правильный папаша.

И слился, надо же, стоило реально попросить помощи.

Это коробит, так неприятно в очередной раз разочаровываться в людях!

Пропаже непонятно, чего хотевшего мудака есть несколько объяснений. И все они отвратные. Среди наиболее мерзких лидируют два:

Мужик, что мне писал, и Жорик – одно и то же лицо. Верится не особо, тем более теперь, когда включила критичность мышления и поняла, что писали мне реально разные люди. Так что этот вариант – так себе, разве что допустить, что Жорик окончательно двинулся башней и теперь активно шизофренничает.

Второе объяснение случившемуся: мой папаша испугался моего сообщения и тупо исчез с радаров.

И вот это, кстати, на редкость хреново и печально: узнавать, что твой биологический папаша – то еще мудло и ссыкло. И с тревогой прислушиваться к себе, а то ведь гены – вещь серьезная, мало ли, какое дерьмо мне через эту ущербную игрек-хромосому передалось?

Короче говоря, мыслей полно, и в любой другой день я бы уже знатно загналась, но сегодня… М-м-м…

Пофиг на них всех!

Мне хорошо, мозгам моим хорошо, телу моему хорошо… И будет еще лучше, если удастся осуществить свой наполеоновский план и утащить Курпатова на трахательный уикэнд…

Так мало надо для счастья!

Останавливаюсь около лавки с мороженым. Это надо отметить, мою сегодняшнюю мягкость и мечтательное настроение. Ведь реально, если расслабиться и принять многие вещи такими, какие они есть, то становится легче. А раз так, можно даже съесть клубничное мороженое.

Тем более, осень тёплая такая.

Я иду дальше, и в этот момент хорошо мне и привольно, чувствую себя свободной, невесомой даже! Сейчас подхватит желтый листопад и унесет с собой! Вальс из “Щелкунчика” танцевать!

Осень сказочно красивая в этом году. Листья деревьев окрашены в яркие оттенки огня, падают медленно, создавая на газонах красочные ковры. Лучи солнца проникают сквозь листву, играют на моём лице. Наверное, я сейчас выгляжу идиоткой, замечтавшейся девчонкой. Да и плевать! Мне плевать на мнение других, пусть подавятся, а у меня кайф в душе.

Улица кажется уединённой и спокойной, словно мир замер в этом месте. Только шорох колес и шаги прохожих нарушают эту идиллию.

И два уродца, идущих впереди меня.

От боли мутнеет в глазах, но на ногах я умудряюсь устоять, правда, приходится уцепиться за машину Платона.

– Сука ёбаная, что творишь?! – орет надо мной якобы работник ФСБ.

– Я всё слышала! – злобно рычу я в ответ, хотя в голосе боли больше, чем злобы. Переборщила я с инициативой, определенно. Нога словно онемела. Я хватаюсь за неё, хмурюсь, чуть ли не плачу от боли.

Вообще, мне повезло, конечно. Удар был не особенно сильным, от серьезной травмы спасло то, что действительно скорость в этом проулке была минимальной, да и Курпатов вовремя сориентировался, хотя все же толкнул меня. Изображать из себя жертву не собираюсь, не упала же, а продолжаю стоять на ногах, но очень больно. Просто очень!

– Соня!

Тикает аварийная сигнализация, я смотрю на Курпатова, выскочившего из-за руля, и понимаю, что как-то смутно все вижу, словно сквозь дымку. Черт, похоже, удар был все-таки сильнее, чем показалось сначала!

– Малыш, – кидается он ко мне, – ты что мне под колёса бросаешься?!

Он подхватывает меня на руки, и это так, словно я взлетаю мгновенно, как, наверно, могла бы взлетать на руках отца в детстве. Если б он у меня был, конечно.

Мужик-провокатор, осознав, что подстава не удалась, резво отступает в сторону.

– Стой, тварь! – ору я на мужика, сильно дернувшись в руках Платона. Он охает, глухо матерится, но на землю не отпускает, только прижимает к себе крепче еще, – я полицию вызову!

Провокатор, услышав про полицию, перестает пятиться, разворачивается и бежит со всех ног прочь.

Платон только взглядом его провожает, затем смотрит на меня вопросительно и тревожно.

Ах, какой взгляд… Боже…

Я бы прямо поплавилась от счастья… Если б не было так больно!

– Тебя подставить хотели, – объясняю я свое поведение, – вот этот козел договаривался с другим таким же. У них какие-то фальшивые фсб-шные документы…

Сигналят машины, скопившиеся из-за происшествия в переулке. Платон, не обращая внимания ни на кого, несет меня на руках к переднему сиденью. У него такое выражение лица в этот момент волнительное: никакой насмешки или ядовитых ухмылочек, как обычно. Только беспокойство за меня. Ой… А можно я так каждый день буду падать? Чтоб он на меня смотрел, не переставая? Только боли бы чуть поменьше, конечно…

– Что случилось? – спрашивает водитель внедорожника, который стоял за машиной Курпатова.

– Всё в порядке, без жертв, – отвечает Платон, опуская меня на землю у пассажирской дверцы машины, осторожно, словно я – драгоценная ваза. – Сильно болит?

– Удар просто, синяк будет, наверно, – тихо отвечаю я.

– Хорошо, это хорошо, – обеспокоенно шепчет он и открывает дверь, чтоб усадить меня на мягкое сиденье, – давай аккуратненько… Черт, я так испугался… Руки трясутся до сих пор.

Он бормочет все это, споро вытягивая ремень безопасности одной рукой, а второй мягко проходится по бедру, ласково и невесомо ощупывая на предмет повреждений.

А я смотрю, как его крепкие, татуированные пальцы скользят по моей ноге, и это куче, чем секс, клянусь вам!

Интимней в несколько раз.

И для меня эта интимность неловкая и стеснительная. Хотя и безумно приятная, чего уж скрывать…

– Я бы сама смогла, – говорю ему. Просто, чтоб чуть-чуть разрушить нарастающее напряжение между нами.

– Сиди, дай поухаживать, – тихо отвечает Платон и, поцеловав мою шею, наваливается, чтобы застегнуть ремень безопасности. – Попалась, теперь не выпущу.

Голос его, хоть и остается чуть-чуть хрипловатым от волнения и пережитого стресса, уже вполне узнаваем. Это все тот же Курпатов, язва и насмешник, ни слова в простоте.

Уф-ф-ф… Слава всем богам! А то я уж думала, что его от напряжения повело!

Меня же повело…

Усмехаюсь, скрывая волнение, наблюдаю, как он закрывает дверь и спешит сесть за руль.

Местечко на шее, по которому скользнули только что его горячие губы, покалывает, и я стремлюсь забить эфир, чтоб не выдать своей растерянности и волнения.

Еще раз объясняю про подставщиков, теперь уже более детально.

И Курпатов кивает:

– Нет, ты представляешь, три дня назад Симонова точно так же развели, и он отвалил им денег. Прямо под колёса чувак кинулся, сказал, что из ФСБ и дорогие офицерские часы якобы ему разбили.

– Я слышала, они говорили об этом, – киваю я.

– Напишу заявление в полицию. Чем больше заявлений, тем быстрее их начнут ловить. Они – реально угроза. Сонь, как твои дела? Как твой отчим, не появлялся?

– Я отвечу на твои вопросы Вере, она тебе передаст, – фыркаю я, вспомнив, что толком не взгрела его еще за тот прокол с Веркой. Все как-то недосуг было…

Слишком уж активный Курпатов мне “досуг” организовал в эти беспокойные сутки.

– Намёк понят, кто «передаст» тоже, – он тапает по автомобильному планшету, запуская легкую музыку, и выруливает на проезжую часть.

– Мне на работу надо, – замечаю я, поняв, что едем мы слегка не туда.

– Ну да, конечно! Какая тебе работа? – он начинает набирать номер. – Жанна Алексеевна, это Курпатов Платон, Морозова у вас на упаковке стояла, она не придёт, у неё травма. А! О! Отлично. Всё, давайте.

– Что отлично? – хмурюсь я, чувствуя подвох.

– Ты уволена, – с удовлетворением отвечает Платон.

– Что?! Как уволена? Меня же недавно взяли!

Блин! Ну что за невезение!

– Сокращают. Период такой. Набирать будут теперь уже ближе к новому году, а сейчас увы. Я очень беспокоюсь за тебя, ты побледнела. – Он хмурится, на переносице появляется морщина, – сейчас съездим в травмпункт, пусть посмотрят.

– Какой заботливый, – язвлю я, не желая мириться с потерей такой хорошей, оплачиваемой работы.

– Как там трусики? Не жмут? – мгновенно переводит разговор Платон, интимно понижая голос. Я краснею невольно, свожу бедра, – если жать будут, надо снять.

Хмурюсь, не отвечая ничего, демонстративно поджимаю губы. У меня тут травма, между прочим, а он… Зря я решила, что Курпатов за меня распереживался, ничего подобного, похоже! Озабоченный!

И Платон, словно чувствуя мое недовольство, в очередной раз переводит тему, тапает опять по экрану планшета:

– Посмотри, кто у меня тут есть.

И я улыбаюсь, рассматривая фото красивой, очень пушистой рыси с надменной, гордой мордочкой и забавными кисточками на ушках.

– Я её нашёл всё-таки! – гордо комментирует он.

– Ого! – радуюсь я, – это настоящая рысь для рекламы, которую будут снимать в клипе?

– Она. Хозяин рыси нашёлся, хороший, а главное, адекватный человек, она такая забавная, смотри, – Курпатов листает галерею, и там довольная мордаха рыси, с прищуренными глазами. Такое чувство, что животное улыбается.

– Прикинь, какая она фотогеничная!

– Да вообще, – залипаю я на экран.

– Осталось только слоган придумать.

– По триггерам, – предлагаю я.

– Ты в этом разбираешься? – играет он бровями чуть насмешливо, – ну-ка давай, подкинь мне индейку.

– Ну не знаю… Это должен быть призыв, допустим: только у нас и ни у кого более. Или: успейте купить, – я при этих словах показываю пальцами, как будто это надпись на его лобовом стекле. – Ещё есть вариант нахвалить себя: мы лучшие, или: у нас собраны самые лучшие производители. Или такой вариант: нас рекомендуют даже рыси из леса.

Платон раскатисто хохочет.

– У-у-у, не прокатит! Откуда у тебя такие знания?

Я усмехаюсь, нисколько не обиженная его отказом. Понятно, что с наскоку это все не сделать:

– Мне пришлось поработать бухгалтером на складе. А так как город у нас маленький, я для хозяина склада придумывала рекламу… Ну и уборщицей еще подрабатывала.

– Не хочешь в моем отделе поработать?

– Нет-нет, я экономист, не креативщик, – признаюсь я, – то, что подходило для нашей дыры, тут вряд ли, сам же видишь.

– В любом случае, отлично, – он трогает мою руку, и мне едва удается скрыть дрожь по коже. – Сегодня завал конкретный, понимаешь, проект надо сдать побыстрее. Так что я сегодня работаю.

– Работай, я, видишь, сегодня больная хромоножка.

– Ты меня сегодня спасла, детка. За это я забираю тебя к себе и буду тебя любить, ухаживать за тобой, весь вечер, возможно, даже ночью и утром.

– Погоди, у тебя работа…

– Я работаю дома, поужинаем, я знаю отличный ресторан, где мы закажем еду, и нам привезут её с пылу, с жару.

Платон снова тянется к машинному планшету, выводит схему заказа еды через приложение:

– Выбирай, чем сегодня будем ужинать.

– А ты быстрый какой, – фыркаю, хотя, конечно, чисто для приличия, – может, я не хочу к тебе ехать.

– В твоём положении я бы вякать не стал, – он расплывается в улыбке, наткнувшись на мой суровый взгляд.

Играет бровями, щурится чуть насмешливо и очень залипательно. Ох, Соня, не играла бы ты с огнем… В такого и влюбиться недолго… Мысль, уже в который раз за сутки пришедшая в голову, дергает, словно болью, и я старательно прекращаю ее думать, листаю меню ресторана:

– Дороговато что-то.

– Ну да, ты же у нас экономист…

– Дешевле будет что-то приготовить.

– А ты умеешь готовить?!

Он смотрит на меня с таким невозможным удивлением, словно впервые видит человека, умеющего готовить. Но ведь у него же сестра, кажется… Она разве не готовила? И его многочисленные… м-м-м… девушки?

Но не скрою, взгляд это приятен. И даже тянет что-то сделать такое… Домашнее, уютное. Позаботиться.

Так. Стоп, Соня.

Просто стоп.

– Давай сегодня не будем, – тихо говорю я и отворачиваюсь к окну.

– Давай. – После повисшего между нами молчания, отвечает Платон, – просто закажем ужин.

Наверно, и для него это слишком.

Секс гораздо менее интимен, чем приготовление ужина… Совместное.

Пожимаю плечами независимо, не поворачиваюсь, смотрю безразлично на летящие за окном дома.

Странно это все.

Надо, наверно, заканчивать то, что толком и не началось.

Пока не влезла по самое горло в проблемы.

У меня и без того их вагонище, зачем еще добавлять?

Мы все-таки заезжаем в травмпункт.

Платон вообще не хочет слышать моих доводов о том, что все в порядке, и это просто ушиб, пройдет.

Тащит к врачу, потом на рентген, который, естественно, ничего особенного не выявляет, а затем еще и в аптеку, где закупается всем, что указано в рецепте.

И только после всех этих мероприятий мы добираемся до квартиры Курпатова.

Он, на время переквалифицировавшись из помощника фельдшера в парнишечку-заботушку, тащит меня через просторную прихожую в комнату, сажает на диван, а сам куда-то уходит.

Ну, я времени даром не теряю, с любопытством осматриваюсь.

И вот да-а-а…

В таких интерьерах мне бывать не доводилось…

Конечно, видно, что квартира эта для одинокого мужчины. Этакая брутальная берлога.

Потолки метра четыре, не меньше. Оформлена в современном стиле, с минималистичным дизайном. В гостиной, куда меня привел Курпатов, преобладает темная мебель и акцент на технику – большой телевизор и звуковую систему. В углу – навороченный компьютер с несколькими выгнутыми мониторами.

На стенах висят картины с изображением городских пейзажей. Светлый ламинат на полу, а вот по углам пыль. Наверняка, имеющийся робот пылесос не везде дотягивается.

Через широкий проем видно еще одну комнату, спальню, и тоже очень стильную.

Интерьер ее тоже в спокойных, нейтральных тонах, замечаю край широченной кровати, прямо траходром какой-то, а не место для сна.

А вообще, несмотря на стильные детали интерьера и общий уют, все равно чувствуется, что тут живет парень и живет один.

Гостиная соединена с кухней, там тоже, судя по всему, полный комплект, но готовят на этом всем богатстве редко, судя по тому, что там и сям виднеется одноразовая посуда и коробки от готовой еды. Оно и понятно, если Платоша живет один, нафига ему готовить? Да и когда?

Сам же признавался, что работает с утра до ночи. И еще и учится… Нет, наверно, и кровать эта шикарная редко используется для траха. Только если он не двужильный, конечно.

Платон выходит из ванной комнаты, идет ко мне с пакетом, полным лекарств, и пластиковым контейнером, судя по всему, домашней аптечкой.

– Посмотри, что у меня есть для тебя.

Он присаживается передо мной на корточки, расставляет мази и таблетки, которые прописал мне врач, на журнальном столике.

Затем встает, идет к шкафу-купе и снимает с верхней полки коробку. Отдает мне.

– Это я тебе вчера купил.

– Что? – растерянно улыбаюсь я, рассматривая коробку. Похоже, мне дарят планшет. Обалдеть… – Зачем это?

– Мне захотелось, детка. Теперь давай тебя полечим чуть-чуть. Но сначала поцелуй меня.

– Это тоже лечение? – охотно обнимаю Курпатова, наклонившегося близко-близко, ласково потираюсь носом о его колючую скулу. М-м-м… Так приятно…

– Это – лучшее лечение, малыш… – хрипло отвечает мне Платон, начиная чуть-чуть тискать за талию и пониже, сопит возбужденно, сжимает…

Больно!

Вскрикиваю, и Платон тут же тормозит с ласками.

– Черт… – упирается лбом мне в плечо, – прости… Давай лечить.

Вздыхаю, потому что ужасно хочется продолжить, но… Но как-то странно все. И ощущения внутри меня странные.

Нет, надо это чуть-чуть обдумать, разложить по полочкам. А то чувство такое, что тону. Погружаюсь все глубже и глубже…

Страшновато!

Пока я прихожу в себя, Платон умудряется обработать мою травмированную ногу, причем, делает это очень даже профессионально, чувствуется богатый опыт в вопросах лечения ушибов и синяков разной степени тяжести.

А затем кивает мне на планшет:

– Все, малыш, пока похозяйничай здесь.

– У тебя проект? – понятливо киваю я.

– Да, сейчас к wi-fi подключи, делай всё, что захочешь, я немного вырублюсь из реала, часа на полтора сразу, а потом ужин. Закажешь?

– А что ты любишь?

– Я почти всё ем, но очень нравятся их отбивные и салат с черносливом и грецким орехом. Ещё можно торт купить.

– Хорошо, я всё усвоила.

– И на завтра что-нибудь заказывай, чтоб не готовить.

– Завтра в универ, Платон, по-любому, – настораживаюсь я. – У меня коллоквиум по экономике.

– Я отвезу тебя, малыш, не переживай.

Платон целует меня в губы, а затем направляется к своему шикарному рабочему месту в гостиной.

Стаскивает по пути с себя футболку, и я замираю, пожирая взглядом его спину, красивую, проработанную, широкую. Ой, какой он все же… Ну вот как к такому относиться ровно? Невозможно, совершенно невозможно…

Изо всех сил контролирую дыхание и слюноотделение заодно, вцепляюсь в планшет, делая вид, что очень сильно занята его распаковкой и вообще не обращаю внимания на некоторых любителей походить без футболок.

Это на тот случай, если демонстрация была предназначена именно для меня.

Но Платон, похоже, вообще не думает о случайных и неслучайных зрителях, падает в удобное кресло, надевает здоровенные наушники и погружается в работу.

Из интереса пару раз кидаю взгляды на три одновременно загоревшихся экрана, но ничего не понимаю, а потому перестаю лезть туда, куда не следует.

Тем более, что у меня есть более приятные способы времяпрепровождения.

Похозяйничать в такой квартире. Почему бы и нет?

Заказав доставку и покрутив в руках планшет, решаю заняться им чуть позже, а пока что исследовать территорию.

Через пять минут, найдя в специальном хозяйственном шкафу шикарный ручной пылесос, принимаюсь за уборку.

Ну а что?

Он сам предложил хозяйничать…

С пылью в углах я не хочу мириться. Можно сидеть без денег, можно быть нищим, но нельзя зарастать грязью.

Привозят заказанный ужин, но я не говорю об этом Платону, очень уж лицо у него сосредоточенное, а пальцы так и мелькают над клавиатурой. Нужно подождать, он занят.

Побродив еще по квартире и убедившись, что больше заняться нечем, накидываю куртку и выхожу на балкон с чашкой чая.

Замираю, рассматривая панораму ночного города.

Утром я долго смотрю на широкую спину Платона, мирно играющего у своего навороченного рабочего места в какую-то крутую компьютерную игрушку, и думаю о том, насколько быстро могут поменяться жизненные приоритеты.

Буквально вчера еще я не хотела никак себя ограничивать, не видела в будущем ничего, что могло быть связано с этим веселым классным парнем…

А сегодня лежу в его постели, смотрю на голые татуированные плечи, бритый мощный затылок, наушники здоровенные… И не могу насмотреться. Не могу поверить в происходящее.

Он проснулся раньше, потискал меня легонько, судя по всему, желая утреннего удовольствия, но я была настолько сонно-разморенной, что не отреагировала.

И Платон не стал настаивать, тихонько встал, занялся своими делами…

Я отслеживала сквозь дрему, как он ходит туда-сюда по квартире, и ощущала… Блаженство и уют.

Легкость такую правильную, уместность. Словно мы с ним уже давно живем вместе, и часто просыпаемся вот так, светлым солнечным утром…

Я прикрыла глаза и мягко уплыла в чудесный сон про нас.

О том, как хорошо проводить время вдвоем, делая что-то приятное и интересное, например, смотреть фильм и играть в игры одновременно. Каждый занят своим, но мы вместе. Вроде, так тесно, так близко, а у меня зона комфорта. И, делая каждый своё дело, мы постоянно поддерживаем контакт друг с другом, касаемся ладоней и плеч, обнимаемся, целуемся. Говорим друг другу ласковые слова.

Ведь это же так легко. И так, оказывается, нужно.

Просто, чтоб был человек, который может поддерживать, вдохновлять, помогать достигать всего, чего так хочется. Например, поцеловал меня Платон, поддержал перед тестом, я пошла и написала всё.

Во сне я удивляюсь этому своему состоянию, потому что раньше и не думала, что можно понимать и принимать друг друга такими, какие мы есть, с уважением к чертам и особенностям.

Я плаваю в сладкой эйфории своего возможного, нет, обязательного! будущего, где все правильно и хорошо, и Платон всё время посматривает на меня влюблёнными блестящими глазами, и зрачки немного расширенные от удовольствия, и весь он такой нежный большой кот, мурлыкающий, обтирающийся о меня бесконечно…

Мур-р-р…

Потягиваюсь, щурясь на часы, и просыпаюсь окончательно.

Сегодня мне ко второй паре, но Платон об этом не знает, просто не будит, жалея, позволяя самой решить, надо мне опаздывать, или нет.

И я вовсю этим пользуюсь, валяясь, сколько душа пожелает, и видя сладкие пророческие сны.

Платон не замечает, что я проснулась, увлечен игрой, там у него какие-то жуткие монстры, стрелялки. Есть время у большого мальчика, почему бы не поиграть?

Улыбаюсь, поднимаясь с постели, подхожу, обвиваю его руками за шею, целую.

– Доброе утро, малыш, – шепчет он, – как ты? Как нога?

Я смотрю, как его сильные пальцы безостановочно давят на кнопку, расстреливая монстра на экране, и понимаю, что Платон сейчас титаническим усилием отрывается от сложного момента в игре.

– Все хорошо, – отвечаю я, мягко провожу губами по напряженной шее, – пойду умываться…

Не успеваю отойти, меня ловят за талию и пытаются усадить на колени:

– Эй, малыш, пошли в другую игру поиграем, м? – бормочет Платон, переключаясь с игры на меня, тянется за поцелуем, и прямо видно, что у него в приоритете уже не компьютер.

Ур-р-р, как это круто!

И я бы с удовольствием, но…

Но коллоквиум сегодня.

На экране за моей спиной умирает игрок, беспардонно брошенный в лапы очередному монстру, и я уворачиваюсь от сильных рук своего парня:

– Нет, я пошла умываться и собираться. Заканчивай тут геноцид монстров и пошли завтракать.

Платон разочарованно урчит, но не останавливает меня, понимая, что у нас реально времени маловато до второй пары.

Я хромаю на кухню, прихватив по пути свой планшет, включаю любимый сериал, который не досмотрела, когда жила дома. У меня есть время на сериал! Кому бы рассказать…

Ладно, употребляем кофе и делаем любимому бутеры.

Я в кайфе и тишине, увлеченно готовлю немудрящий завтрак, посматриваю на экран.

Бутеры готовы, а сериал неожиданно начинает казаться занудным, поэтому решаю параллельно просмотру почистить телефон. Копаюсь в нем и вдруг неожиданно обнаруживаю, что где-то около десятка сообщений и явно мошеннических предложений скрыли одно – якобы, от моего отца. То есть, когда я ему написала, что мне угрожает Жорик, и он, пусть и не сразу, но все же мне ответил: «Сонюшка, решу все твои вопросы, не беспокойся, папа рядом».

Эм-м-м… И что бы это должно означать?

Каким образом я просмотрела-то?

Наверно, это случилось как раз, когда Платон Верку в кафе утащил, и мне резко стало не до сообщений…

Неожиданно это смс заставляет волноваться. И снова возникает вопрос: почему этот якобы отец мне писал, а не позвонил?

Так трудно, что ли?

На всякий случай проверяю звонки, а то мало ли, что еще могла упустить, но ничего не нахожу. Он ни разу мне не позвонил, действительно, только писал. Странный какой.

Чуть-чуть раздумываю, а затем все же решительно жму на кнопку дозвона.

Пока идет вызов, вытираю мокрые ладони о футболку, обнаружив, что сильно волнуюсь.

Если ответит, я же… Я же, получается, его голос сейчас услышу?

Конечно, прямо с утра, перед университетом, портить себе настроение не особенно правильно, но все-таки уже надо поставить точку в этих странных разговорах и тайных переписках.

Звонок проходит, улетает куда-то вдаль, но на той стороне трубку не берут.

Тайны мадридского двора, ей-богу…

Ладно, попробуем по-старому сценарию…

«Ну как, решил вопрос?» – отправляю я ему, но ответа так и не получаю…

И с раздражением откидываю телефон в сторону.

А на душе неспокойно. Жора-то со мной не связывался больше! Давненько.

– Мы не опаздываем? – падает на стул напротив Платон, осматривает стол и широко улыбается, – море плюсов в совместной жизни, да, малыш?

– Да, – вздыхаю я, – но мы пока не живём, у меня даже трусиков запасных здесь нет.

– Вагон тебе куплю трусов, лишь бы ты сюда переехала, – он разом зажевывает половину бутерброда и хмурится, глядя на меня. – Что случилось, детка? Дерьмо-опера не такая весёлая? – заглядывает ко мне в планшет.

Я отключаю сериал и смотрю в глаза Платону.

– Что тебе Верка там рассказала про моего отца?

– Про мудака, который терроризировал твою маму? Ничего хорошего не рассказала.

– Это отчим, а именно про отца.

– А что, у тебя есть отец? – вскидывает брови Платон.

– Да, какой-то мужик пишет, что мой отец.

– А что пишет? Не звонит?

– Так вот до меня тоже дошло, что он только пишет.

– Может, немой?

Он только это произносит, а у меня сердце заходится от волнения. Ведь такое реально может быть!

– Я думаю, ты должна позвонить этому человеку, который тебе пишет, – выдает Платон.

– Я позвонила, он не берёт трубку.

– Шуганулся, может.

– В смысле? – не понимаю я его слов.

– Ну… – Платон отпивает еще кофе, – я так понимаю, что ты про отца нихрена не знала? Может, и он про тебя тоже недавно узнал… Так вот, если бы у меня взялась откуда-нибудь дочь… Взрослая такая, красивая… Я бы, бля, побоялся вообще к ней подходить.

– То есть, ты хочешь сказать, что он мне не звонил, а писал сообщение, только потому, что стеснялся? – неверяще уточняю я, – и это взрослый мужик? Что ты глупости говоришь!

– А ты понимаешь, что такое дочь для мужика? – пожимает плечами Платон, – не какая-нибудь, там, мелочь бессмысленная в подгузниках или девочка-пятилеточка с двумя хвостиками, а настоящая грозная девчонка, вполне самостоятельная? Попробуй подъедь к такой, как ты, там любой крутой мужик обоссытся. Я почти, – он так серьёзно и убедительно говорит это все, хмуря брови и щуря глаза, что я неожиданно заливаюсь смехом.

– Да ладно, неужели я такая злая?

– Реально, на полном серьёзе, – кивает Платон. – Поверь мне. Если б ты сама на меня не упала сверху, то я бы ни за что и не подошел! Побоялся бы! Строгая, серьезная, отличница… Так послала бы, что до сих пор по маршруту бы шел! Нам, парням, это все не так просто, как кажется… А уж взрослым серьезным мужикам, привыкшим всю жизнь быть одним… Так что, если твой папаша только письма писал, а позвонить боялся, то в этом нет ничего удивительного.

– Но мне кажется, фигня какая-то. И кто-то меня разводит. Меня по жизни разводят.

– Не всегда, не везде, – тут же опровергает мои слова Платон. – Как-то надо доверять, что ли, людям.

– Нахрена вам доверять, – почему-то злюсь я, но потом быстро беру себя в руки, вздыхаю, – такой кайф испортила себе, такое утро… Нафига было звонить ему? Ладно… Тебе тоже сегодня ко второй?

– Мне сегодня к первой. Но раз тебе ко второй, значит, мне тоже. Есть повод отдохнуть, – Платон хулигански играет бровями и под столом коленями своими мои ноги обнимает.

Чёртова природа, я почти сразу возбуждаюсь, так секса хочется!

Выдыхаю, подаюсь вперед к Платону, но в этот момент раздается звонок.

Мы с Платоном одновременно смотрим на экран.

Номер незнакомый и явно стационарный.

Отвечаю, настороженно хмурясь. И Платон напротив зеркалит мое выражение лица.

– Софья Руслановна? – раздается в трубке мужской хриплый голос.

– Да, – растерянно отвечаю я.

– Вам звонят из военного госпиталя.

– Да? Ого! А что случилось? И почему военного?

– Потому что ваш отец, Руслан Маратович Шарипов, майор специального отряда быстрого реагирования, его вчера доставили с двумя пулевыми ранениями. Он просил позвонить вам.

– Как, с двумя ранениями? – я вскакиваю на ноги.

– Сегодня, с четырнадцати часов, будет время для посещения, вы можете с ним увидеться. Но вам придётся взять документы, потому что пропускной пункт, и вам необходимо будет оформлять пропуск.

– Да, конечно, я возьму с собой паспорт…

Мужчина называет адрес, я машинально повторяю его, и Платон тут же, на планшете, набирает.

Отключаюсь и бессильно сажусь на табуретку.

Новость настолько неожиданная, что как-то даже осмыслить ее не могу.

Поднимаю на Платона потерянный взгляд:

– С двумя пулевыми ранениями! Неужели, этот придурочный Жорик со своей бандой? И пистолет?.. Ох…

Начинает дрожать подбородок, я выдыхаю, пытаясь успокоиться, и почему-то не сдерживаюсь, плачу.

Платон стискивает меня, гладит, утешая, а затем смотрит еще раз адрес.

– У меня папа! – вдруг доходит до меня. – У меня есть папа!

Платон улыбается, а у самого глаза грустные.

Платон тоже сирота, у него только сестра где-то в Москве, и больше никого родных.

– А у меня папа, – шепчу я потерянно, глядя в лицо Платона. – Ты можешь себе представить, как я сейчас себя чувствую? И даже если он не настоящий… Хотя нет, этого не может быть. Взрослый человек же, майор… Не может ошибиться! Ну скажи хоть что-нибудь!

– Мы должны поехать туда, и ты должна его увидеть, – Платон улыбается и целует меня. – Знаешь, детка, это счастье!

– Да, – соглашаюсь я, – это счастье!

Центральный госпиталь города, известный как “военный”.

Местечко элитное, спрятанное в парке, красивом, уже светящимся на осеннем солнце багрянцем и золотом. У пропускного пункта наметено опавших листьев. Они постоянно попадают мне под подошву и шуршат.

Я иду через этот парк, не замечая осенних красот и бесконечно оглядываясь через плечо на Платона, оставшегося за воротами.

Его не пустили, пропуск был заказан только на дочь майора Шарипова.

Это я. Я – дочь! Дочь я…

Так сердце бьется, того и гляди, из груди вырвется!

Я бы с самого утра сюда прилетела, сразу, как только услышала про отца, забыв про учебу и коллоквиум, но пришлось себя сдерживать, к сожалению.

Пропускная система, строгие часы посещения… Военный, надо же…

Не верится ведь, до сих пор не верится, хотя здание госпиталя уже передо мной.

Белый квадрат больницы выглядит очень стильно и современно, он расположился на большой площади, в тени высоких деревьев видно еще несколько корпусов. Никогда тут не была.

Вокруг госпиталя царит очень спокойная и умиротворенная атмосфера. Никаких машин. Возле корпусов – маленькие парки с лавочками, там пациенты сидят, отдыхая и наслаждаясь красотой осенней природы.

Внутри госпиталя мне выдают бахилы, халат и берет, указывают, куда пройти. Иду по светлым, стильно оформленным коридорам. Везде царит чистота и порядок. Я знаю, что здесь работают опытные врачи и медсестры, и само оснащение госпиталя современное и передовое. Оглядываюсь с любопытством.

Блин, как в другой мир попала.

Здесь точно позаботятся о здоровье и благополучии отца.

Моего отца.

Я – дочь. С ума сойти…

На третьем этаже сталкиваюсь с четырьмя высокими мужиками, топчущимися возле палаты, в которую меня направили.

И, как только я подхожу ближе, они замирают, словно истуканы, ненавязчиво, но крайне профессионально и надежно перегородив мне путь.

– Это она? – басит один из них, окидывая меня с ног до головы внимательным взглядом.

Другой чуть нагибается, потому что высоченный настолько, что шея устанет смотреть ему в глаза, и заглядывает мне в лицо.

– Охренеть, вылитый Рус. Привет, солнце, я Алексей Максимович, боевой товарищ твоего отца.

Он протягивает мне здоровенную ладонь.

– Здравствуйте, – оторопело бормочу я, пялясь во все глаза на здоровенных мужчин.

Аккуратно пожимаю большой палец предложенной руки.

Это какой род войск, что они такие высоченные, здоровенные? Росгвардия же? Вообще не разбираюсь в этом, но очень впечатлена пугающими габаритами сослуживцев отца. Уж на что высокий и сильный Платон, но эти матерые мужики просто поражают.

– Милота в юбочке… – басит тихонько мужик, стоящий чуть позади остальных.

– Я тоже так хочу, – вздыхает еще один, тоже не отрывая от меня умиленного взгляда. – Живёшь, так, живешь… Как собака, один и один… И тут – херакс, а у тебя находится дочка с фигуркой.

– Простите, – выныриваю я из своего удивления и оторопи. – Мне надо пройти… – и, сглотнув неожиданный ком в горле, добавляю, – к отцу.

И бочком, бочком пробираюсь мимо мужчин ближе к двери, под их пристальными взглядами и улыбками.

Ой, как непривычно… И странно… И страшновато, если честно…

Забегаю в палату, не постучав.

Сразу видно, что палата эта – элитная.

Комфортное и просторное помещение, оборудованное современной мебелью, телевизором, кондиционером.

Сбоку – дверь, явно ведущая в собственный санузел, прямо как в элитной гостинице.

Жалюзи чуть приоткрыты, в большое окно попадает свет, освещая одинокую койку с пациентом.

Мама родила меня, когда ей не было еще и восемнадцати лет.

Теперь я понимаю, что отцу, наверняка, тоже тогда едва-едва восемнадцать исполнилось.

Он такой молодой!

Лежит на койке, бледный, под цвет простыни.

Дыхание перехватывает, хочется выбежать из палаты, настолько страшно становится!

Но там, за дверью, кордон из его сослуживцев, это будет вообще посмешище…

Справившись с собой, я подхожу ближе, ещё ближе, сердце в груди бьется сильно-сильно, никак не могу сосредоточиться. Ощущение, что мне больно, но в каком месте, не понимаю. Желание убежать, выскочить из этой палаты и откреститься от всего происходящего никак не пропадает. Так легко просто сказать, что нет у меня отца и не было никогда! Что это ошибка!

Но я не могу двинуться с места, все смотрю на этот профиль, на эти губы, на изгиб широких бровей, и узнаю себя, свои черты! Так похож, надо же! Только мужчина, и кожа у него смуглая.

– Сонь, ты? – он неожиданно и резко открывает глаза и улыбается, напугав меня до полуобморока.

Замираю и смотрю на него, почти не дыша.

Жадно изучаю знакомо-незнакомое лицо, с темной щетиной на щеках, шею крепкую, мощную, руки, большие, тяжело лежащие поверх белого одеяла.

– Соня… – он тоже не отрывает от меня тяжелого и невероятно теплого взгляда… До боли в сердце, – мама твоя не написала… – У него хрипит голос. – Когда ты родилась, не искала меня. А перед смертью предупредила, что ты есть. Я… Я был не в стране… А потом…

Отец выдыхает, словно эта небольшая речь отобрала все силы.

– Не бойся, не первое ранение, отойду скоро.

– А как ты так? – тихонько спрашиваю я.

– Жорика вашего хотел по-хорошему попросить, а он оказался с оружием, бывает… Ничего страшного.

Жорик!

Так и знала, черт, я так и знала!!!

– Он убежал?

– Да с чего бы? – усмехается отец, и так знакомо щурится… Я на него похожа, очень похожа! Мама, почему же ты не сказала мне?..

– Ты его… – осторожно продолжаю выспрашивать я, не зная, что больше хочу услышать: что этот урод живой, или что его нет уже на этом свете. Пока что пятьдесят на пятьдесят.

– Нет, к сожалению… – расстроенно вздыхает отец, – ключицу только сломал и, кажется, рёбра. Теряю хватку.

Я смотрю на него и даже не замечаю, как слезы по щекам катятся.

Надо же… Все последние годы мне так не хватало вот такого, теплого, заботливого взгляда!

Мама умерла очень неожиданно, рано, и я после ее смерти словно забетонировала себя, чтоб выжить в этом жутком, холодном мире, и теперь даже не знаю, что делать. Как реагировать?

Сначала Платон, с его вниманием и участием, а после – отец со своей защитой.

Участие и защита – два чувства, о которых я уже и забыла, которые испытывала только в детстве.

Слишком резкий перепад!

Я могу и не выдержать его!

– Я совсем недавно в город приехал, – продолжает отец, – информация о тебе опоздала, понимаешь… Так бывает у нас, в структурах… Твоя мама не знала, где меня искать, потому просто отправила информацию письмом на официальный адрес. Это просто чудо, что оно до меня дошло в итоге! – он выдыхает, судя по всему, сильно переживая этот момент, – я до сих пор не знаю, как это случилось, не знаю, кого из конторы благодарить за то, что пропустили письмо… Я приехал, нашел тебя, но… Ты прости, Соня… Я просто испугался… Дурак. Видел тебя пару раз, но подумал, что подготовлю сначала, разведаю… А потом позвонимся, встретимся… Ты такая красивая, самостоятельная, страшно подходить было. Потом меня чуть-чуть отвлекли… По работе. Не сразу увидел твое сообщение, а когда увидел… Короче, немного не рассчитал и перестарался. Или не достарался… – он вздыхает тяжело и улыбается.

И я снова залипаю на его лице.

Какой же он красивый! У меня отец красивый, и улыбка у него шикарнейшая.

Несмело подхожу ближе и тихонько касаюсь его пальцев.

Отец обрадованно сжимает мою холодную ладонь.

– Ты только не волнуйся, – бормочет он, – чего ревёшь, Сонечка? Поправлюсь скоро, я же железный. Ты там с кем-то встречаешься, у тебя парень есть?

– Да, – я вытираю слёзы, улыбаюсь.

– У тебя всё хорошо, денег хватает?

– Да, – киваю я.

– Не самое лучшее место для первой встречи, Сонечка, – он дышит тяжело, видно, что устал говорить.

– Ты не говори, – тут же спохватываюсь я, – ты выздоравливай, я ещё хочу с врачом поговорить.

– Да всё нормально. Что там мужики за дверью, ржут? Это друзья мои, обеспокоились, что я тут огнестрел словил не в боевых условиях.

– Меня спас, – шепчу я, только теперь до конца понимая ситуацию, в которой могла бы оказаться.

Если у Жорика был пистолет, то тут бы уже никто не помог… Он бы меня подкараулил и сто процентов или ранил, или вообще… По коже мороз от ужаса.

Ноги подрагивают, и я аккуратно сажусь на край койки, сжимаю обеими ладонями его большую руку.

– Я на тебя похожа, – шепчу я растроганно.

– Копия, – усмехается нескрываемой гордостью отец.

– А где ты живёшь?

– А где надо?

– Даже так? – улыбаюсь я.

– Получается, так. У меня постоянного места жительства нет… Теперь будет. В любом случае, я здесь обоснуюсь, рядом с тобой. Я рад, что ты нормально отреагировала. Честно говоря, боялся, что ты… Не поймешь. Я виноват, конечно, но если бы знал…

– Ну, да, мужчины точно не знают, где настреляли, – хмыкаю чуть насмешливо я.

– Вот этого я и опасался, – он переводит взгляд в потолок.

А я улыбаюсь.

Платон оказался прав, отец банально боялся встречи со мной! Эти сильные мужики иногда такие слабые, получается…

– Ты долго следил за мной?

– Нет… Совсем чуть-чуть…

За дверью слышится смех и шуточки, а затем в палате появляется раскрасневшаяся симпатичная медсестра.

– Больному нужен покой, – строго говорит она.

– Дашенька… – начинает просяще отец, но медсестра сурово сводит брови.

– Папа, ты бледный очень, – тут же спохватываюсь я, – наверное, устал. Я пойду.

– Я… всё хорошо, малышка, чуть попозже встретимся. Ты приходи ко мне, обязательно, хорошо? Поговорим.

Я кладу пакет с фруктами и соком на тумбочку у койки. Набираюсь смелости и наклоняюсь к нему, чтоб поцеловать в колючую щёку.

Выхожу из палаты. Как во сне, доносятся в отдалёнии голоса его боевых товарищей, я даже не смотрю на них, иду к выходу, чуть прихрамывая и только теперь ощущая, что бедро болит.

Странное опустошение накрывает с головой, я топаю по осеннему парку, улыбаясь, смотрю на желтые листья, кружащие над головой, а затем и сама кружусь в объятиях переживающего за меня Платона.

И этот кружащийся мир мне нравится!

– Я уверена, что вы ментально идеальны…

– Вера, заткнись.

– Вот зря ты меня не слушаешь, я тебе сразу сказала, что этот парень тебе подходит! Посмотри, я еще в самом начале составила ваш совместный гороскоп… Вот, по друидскому календарю, а еще по цветочному, а еще… Ай!

– Все, иди отсюда! И без тебя переживаю!

– Зачем ты переживаешь? У вас же все идеально! Поверь мне, я знаю, о чем говорю!

Я смотрю в голубые, совершенно незамутненные глаза Верки и в который уже раз за эти два месяца думаю, что в выборе свидетельницы слегка ошиблась.

Нет, Верка – хорошая девчонка, и подруга верная, но эта ее страсть ко всему мистическому просто зашкаливает. Особенно, когда Верка начинает волноваться.

А, учитывая, что волноваться она начала прямо с того момента, когда я сказала о предложении Платона, то понятно, что к дню свадьбы ее помешательство достигло критической отметки.

И теперь моя свидетельница очень сильно напоминает городскую сумасшедшую. То же блаженное одухотворенное выражение лица, те же вычурные позы, тот же наряд.

Осматриваю ее платье, слегка напоминающее по стилю индийское сари, качаю головой.

– Мехенди, надеюсь, не свадебные?

– Ты меня обижаешь… – Верка прижимает расписанные хной ладони к груди, глазки обиженно блестят, – это – специальные рисунки, символизирующие мои пожелания вам любви, долголетия, много детишек, богатства, вот, посмотри… Вот здесь – вязь…

– Все, отвали.

– Вот грубая ты стала, Соня, нервная какая-то… И поправилась… Это то, о чем я думаю, да?

– Что-о-о???

Я подхватываюсь и бегу к большущему напольному зеркалу, чтоб внимательно изучить себя в свадебном наряде.

Платье, как назло, свободное, летящее, безумно красивое, конечно, и такое же безумно дорогое, но вот никак не поймешь, поправилась я или нет. Обтягиваю себя по животу, рассматриваю и, кажется, реально нахожу животик! Ай! Мама моя! Я – жирная! Вот что нервное переедание и отказ от секса делают!

И, самое главное, суслик сам виноват! Никто меня не заставлял нервно на ночь жрать и Платошу отсутствием секса не мучить! Только мои больные тараканы в голове!

– Че-е-ерт… – тяну со стоном и слезами, – я – жирная-а-а…

– Что? Нет, нет, Соня, я не это хотела… – тут же принимается лепетать Верка, осознав, какую чудовищную ошибку совершила, но я в очередной раз посылаю ее нахрен, но уже грубее. Чтоб сто процентов обиделась и свалила. Понятное дело, что надолго ее не хватит, Верка не умеет дуться больше, чем пятнадцать минут, но хоть какое-то время передышки.

Подруга предсказуемо поджимает губки, патетично бормочет о том, что кое-кто неблагодарный, и, наконец-то, выметается за пределы комнаты, а я принимаюсь ходить по периметру, в ярости и стрессе.

И, чем больше хожу, тем сильнее паника.

Все! Все, никакого замужества! Знала, знала же, что ничем хорошим эта затея не обернется! Ну вот зачем мне это все? Неужели нельзя просто так жить, наслаждаться друг другом?

Все равно уже который месяц вместе живем, и очень даже круто все! И я бы ни за что ничего не меняла!

Но нет, Курпатов словно с ума сошел в своем желании окольцевать меня срочно-пресрочно! Орнитолог, блин, начинающий! Как будто с кольцом на пальце я не смогу улететь от него, если вдруг что-то пойдет не так!

Три раза ха-ха!

Хотя, я его в какой-то степени понимаю. Одно дело, когда девушка у тебя – сиротка несчастная, живет в твоей квартире и не видит никого, кроме тебя, а другое – дочь орденоносного майора СОБРа, имеющего, помимо наград, званий и положения, еще и нехилый счет в банке. К тому же рядом с этим майором, и, соответственно, с его родными, то есть, со мной, в частности, постоянно ошиваются несколько его боевых товарищей-подчиненных.

Не знаю, что у них там за тайное задание, подозреваю, что отец кое-кого очень даже серьезно построил на тему моей безопасности, но здоровенные ребята с каменными физиономиями терминаторов теперь все время где-то неподалеку. Торчат периодически на улице возле квартиры Платона, сопровождают меня в универ, сидят в недавно купленной квартире отца, куда я каждый день прихожу, чтоб приготовить поесть, прибраться чуть-чуть, а, на самом деле, просто побыть с единственным моим родственником, близким человеком. Мне хочется делать это как можно чаще, и, думаю, поймут меня только те, кто оставался совсем один в этой жизни, а затем внезапно обретал родную душу.

Конечно, отец, после ранения на удивление быстро оправившийся, не особенно нуждается в моей стряпне и уборке, он вполне в состоянии решить этот вопрос самостоятельно… Но, черт, так приятно, оказывается, просто быть полезной. И просто быть рядом.

Понятно, что я немного увлекаюсь этим всем.

И волнение и ревность Курпатова тоже понятны.

Богатый отец, новая жизнь, сослуживцы отца, которых, похоже, только субординация, уважение к старшему по званию и развитый инстинкт самосохранения удерживают от слишком уж активного облизывания моей персоны не только взглядами…

Тут у кого угодно крыша поедет.

И уж тем более, у такого фрик-контрола, как Курпатов.

Кстати, вот чего не ждала от него, так это такой дикой ревности.

Помню, как удивилась, когда он моего однокурсника-бедолагу в медпункт отправил из-за вполне безобидной шутки и обжималок…

И вот, спустя пару месяцев, это его заболевание, похоже, в активную фазу вошло.

Днем я училась, на переменах мы с Курпатовым постоянно теперь были рядом, к удивлению и даже бешеной зависти моих однокурсниц, искренне недоумевающих, что такого во мне нашел один из самых популярных парней универа.

После учебы я, не имея теперь необходимости работать в магазине на упаковке, ехала к отцу, а Платон не мог позволить себе прогуливать работу, и потому, скрипя зубами, отвозил меня на квартиру к папе, а сам ехал совершать трудовой подвиг.

После работы Платон забирал меня от папы, хотя тот много раз говорил, что меня отвезут его боевые товарищи… А, может, и именно поэтому мне ни разу не удалось прокатиться с военными, красивыми, здоровенными…

Курпатов привозил меня домой и яростно трахал прямо у порога, иногда не позволяя даже обувь скинуть.

Дышал мне в шею, рычал что-то невозможно повелительное и жесткое, сжимал своими ручищами так, что становилось чуть-чуть больновато…

И доводил меня до безумия этим всем!

Не знаю, как у кого, а у нас медовый месяц начался задолго до свадьбы. И, чувствую, продлится после нее… И, если кто-то думает, что я расстроена этим, то очень сильно ошибается!

Я рада до безумия, просто по небу летаю, вот честно!

И очень сильно боюсь думать о будущем, загадывать, хотя впервые за долгое время в моей жизни реально белая полоса.

Жорик в тюряге, и папа обмолвился, что он там надолго, если не навсегда.

У меня – шикарный парень, который меня любит! Точно-точно! Сам мне это сказал! И не раз!

Конечно, во время секса, в основном, но ведь это тоже считается. В конце концов, для такого, как Платон Курпатов, даже такое признание – это нечто офигенно серьезное.

И у меня – папа! И папа меня любит! Пылинки сдувает! Делает все, что я захочу! Я уже прямо и боюсь хотеть, вот реально. Потому что пару раз необдуманно что-то пожелала… Просто обмолвилась! И теперь у меня есть самый новый, навороченный телефон. И целый шкаф шмоток из элитных бутиков города. Это я сдуру сказала папе, что всегда мечтала, как Робертс из “Красотки”, прогуляться по торговому центру… Платон потом обижался, кстати, что я с папой пошла гулять, а не с ним. Как могла? Он сам способен мне купить все, что угодно!

И да…

У меня теперь машина есть.

Тоже результат моего краткого восторга увиденной на улице симпатичной электричечки.

Водить я только учусь, но моя прелесть, нежного голубого окраса, вся обтекаемая, словно космический болид, уже стоит под окнами квартиры Платона. И он каждый раз гневно раздувает ноздри, глядя на нее. Ревнует меня. И к папе, в том числе.

Так что у меня не просто белая полоса, а белейшая! Кристально чистая!

До такой степени., что реально стараюсь не думать о том, что будет дальше. Боюсь сглазить. И боюсь что-либо менять.

А вот у Курпатова, после появления моей голубой прелести под окнами, терпение, похоже, лопнуло… У него и без того этого свойства характера не вагон, а тут и вовсе на донышке оставалось…

И вот… Машинка во дворе.

А я – плотно взята в оборот сбесившимся от ревности Курпатовым.

Мне было подарено кольцо с камнем размером с половину Луны, так, чтоб положение занятой девушки все вокруг считывали на километр.

И путем пытки сексом выбито согласие на брак.

Я не хотела! Честно! Но как себя сдерживать, когда он делает такое? Когда так дышит, так целует, так смотрит? Я же не железная, блин!

И я же тоже его… Ой… Не думать пока. Не думать! А то сглажу!

– Соня, там Платон приехал!

Ой…

– Нет! Куда, куда еще? Нет! Нельзя невесту до свадьбы…

– Похер!

О-о-о…

Разворачиваюсь и смотрю во все глаза на выросшую на пороге высоченную фигуру моего будущего мужа. И сердце, глупое такое, замирает от восторга!

Он невероятен в строгом темном костюме, с этой небрежной прической, сжатыми гневно губами, суженными глазами. И татушка на шее резко контрастирует с белой рубашкой… Ах…

Сглатываю, мелькает в голове несвоевременная мысль, о чем я только думала, когда соглашалась на предложение Верки соблюсти перед росписью недельный целибат… Типа, очистить чакры, душу, тело… Еще там чего-то очистить… Мозги, похоже, я очистила в первую очередь, когда согласилась. А Платон-то, Платон! Он чем думал? И тоже ведь согласился! Рычал, конечно, злился, особенно на то, что я на эту неделю переехала к папе…

И вот теперь, глядя на него, невероятно красивого, самого слюноотделительного, самого залипательного парня на свете, я думаю, что, все-таки, он меня любит.

Раз согласился.

А я – все-таки редкая дура.

Раз настояла…

– Малыш… Пиздец… – отмирает, наконец, Платон, а затем резко захлопывает дверь прямо перед носом возмущенно пытающейся что-то ему выговаривать Верки.

Я прирастаю к месту, не в силах даже слово сказать, настолько рот не слушается. И мозг стремительно пустеет.

Особенно, когда Курпатов молча дергает меня на себя и жестко, не щадя дорогущее платье, сжимает своими лапами, жадно ощупывая сразу везде, где только может достать.

От каждого его прикосновения меня пронзает микрооргазмами, клянусь!

Не могу удержать себя, выгибаюсь, выстанываю что-то совершенно неприличное, и тоже даю волю рукам, беспардонно впиваясь ногтями в крепкую шею своего будущего мужа.

– Бля-а-а… – хрипит он, – чтоб я тебя еще раз послушал…

Шатается крепкий стол, заваленный моей косметикой и какими-то, совершенно ненужными сейчас безделушками, грубые пальцы скользят уже под юбкой, по-варварски задирая, проходясь по тонкому, нежнейшему кружеву подвязок чулок. Глаза Курпатова, увидевшего, что такое на мне сейчас, сужаются еще больше, губы кривятся в жадном оскале:

– Больше никогда, поняла… Поняла? Я буду сверху теперь!

И, противореча самому себе, падает на колени и, жарко дыша, прикусывает меня прямо через кружево трусиков!

– А-а-а-ай… – выгибаюсь я, не в силах сдержать сладкого, мучительного стона.

– Соня! – взволнованно кричит из-за двери Верка, – это неправильно! Очистительный целибат…

– Пошла нахер! – рычит Курпатов, дергая на мне трусики и наконец-то добираясь до промежности, – охуеть… Вот я кретин… Охуеть…

Больше он ничего не говорит, и я, ровно через минуту содрогаясь в сладчайший спазмах кайфа, только мысленно соглашаюсь с ним. Кретин, точно… Зачем согласился?

Курпатов, не дожидаясь, пока меня прекратит трясти в оргазме, встает, рвет молнию на ширинке, и резко дергает на себя мои безвольно раскинувшиеся бедра, заполняя сразу и до упора.

И да, я опять кричу.

И опять кончаю.

И это божественно! Божественно!

– Соня! Я от тебя не ожидала! Я разочарована! – нудит из-за двери Верка.

– Заткни ее, – приказывает Курпатов, набирая такой темп, что стол сдвигается к стене и принимается колотиться о нее с дикой силой, – а то майора сюда принесет!

От мысли, что нас за этим всем может застать папа, пугаюсь, сжимаюсь, и Курпатов, ощутив это, с рычанием запрокидывает голову, пережидая спазмы кайфа.

Я затуманенно смотрю на его крепкую шею с витками татуировки, на его жилистую сильную ладонь, такую темную на моем девственно нежном платье…

– Соня!

– Вера! – из последних сил кричу я, – пошла нафиг!

Верка снова обижается, расстроенный бубнеж удаляется от двери, и Курпатов радостно выдыхает:

– Ну наконец-то! Сейчас потрахаемся!

Э-э-э… А до этого мы что делали?

Но вопрос этот остается без ответа, верней, ответ я получаю через секунду. То, чем мы до этого занимались – просто легкая разминка перед серьезной кардио.

– Не пущу больше! – хрипит Платон, переворачивая меня одним плавным движением и укладывая на живот, дыхание тут же сбивается, перед глазами – звездочки кайфа, – никогда! Ни за что! Дурак! Кретин! Чуть не двинулся без тебя!

Грубая лапа перехватывает за горло, на удивление бережно, хоть и очень властно, приподнимает. Я цепляюсь за его шею, запрокидываю голову на плечо и с наслаждением закрываю глаза, полностью отдаваясь его властным рукам, его жадности и жесткости. Это так круто, боже мой… Это – лучшее, что со мной было, клянусь!

– Вот так… Вот так, малыш… – шепчет Платон, меняя темп на более размеренный и в то же время словно бы более жесткий, глубокий. Он двигается во мне с оттягом, мерно и тяжело, шуршит безнадежно испорченное платье, давно уже слетела с головы нежная диадема, стоившая отцу целое состояние, сложная прическа растрепалась… Но мне невероятно плевать на это!

Я чувствую себя мушкой, пойманной в паутину, вокруг которой опытный паук стягивает все сильнее и сильнее свои путы… Не больно. Но навсегда.

И пусть, пусть…

Это так сладко…

– Моя… Моя… Как увидел там, в зале… Сразу… Моя… – делится Платон сокровенным, и каждое его слово бьет в меня сильнее, чем движения его плоти внутри. И точнее.

Я не выдерживаю, умираю в его руках, в его власти, от его хриплого обреченного “люблю тебя”…

И в полуобмороке чувствую, как Курпатов кусает меня в шею, в самое видное место…

И пусть.

Его метка – лучшее свадебное украшение…

После мы долго целуемся, не спеша приводить себя в порядок, обнимаемся, дышим друг другом, не в силах надышаться, успокоиться.

Я бы вечность так простояла, забыв обо всем на свете, но мир ничего не хочет забывать. И не собирается нас щадить.

– Эй, засранец, – голос отца за дверью заставляет нас вздрогнуть, – дверь открывай, пока я не выломал. Она тебе не жена еще.

– Блять… – шепчет расстроенно Курпатов, – тесть будущий, майор полиции, мс по боксу… Где я так проебался?

– Эй, я все слышу! – отец дергает дверь все сильнее, и я слышу, как Верка что-то возмущенно бормочет про кармическую связь, целительный целибат и прочий бред, от которого начинает кружиться голова.

Это она, похоже, папу взбаламутила. Предательница!

Дверь продолжает дергаться, это так папа намекает, что терпение его не безгранично.

И я со вздохом спускаюсь со стола, пытаюсь пригладить платье.

– Сейчас, папа! – подаю голос, пока имуществу не нанесен непоправимый ущерб.

А то папа у меня очень даже взрывной и бешеный. И тоже, похоже, ревнивый… Кого-то мне это все напоминает…

Платон приводит себя в порядок быстрее, чем я. Оно и понятно, чего ему: только молнию на ширинке застегнуть и волосы пригладить. А я…

Верка врывается в комнату первая, расстроенно ахает при виде меня:

– Соня! Прическа! Платье! Ой… Синяк!

Спасибо, блин, подруга! Вот без твоих комментариев бы обошлась, честное слово!

Так был бы шанс, что папа чего-то бы и не заметил… А теперь…

Отец окидывает меня прищуренным внимательным взглядом, затем изучает Платона.

И тот смотрит в ответ, очень даже вызывающе вскинув бровь.

– Ты еще не муж ей, – рычит, едва сдерживаясь, отец.

– Уже муж практически, – в той же тональности отвечает Платон.

– Вот штамп увижу, тогда и будем говорить, – не собирается уступать отец, – иди на улицу и жди. Твои прямо к загсу подъедут?

– Да, сразу с самолета, – кивает Платон, затем поворачивается ко мне и демонстративно целует в губы. В очередной раз показывая, что он думает про условности и штамп.

Затем выходит, напоследок довольно нахально усмехнувшись насупленному отцу.

– Щенок наглый… – бормочет тот.

– Папа, это мой муж, – напоминаю я, – и я с ним жила, вообще-то, в одной квартире!

– Мое упущение, – вздыхает отец, – если бы я раньше появился…

– Ты появился вовремя, – я не позворляю ему опять мучиться виной за то, что так поздно возник в моей жизни, подхожу, обнимаю, и сердце мягко-мягко поет от счастья.

Они, оказывается, такие похожие, мои мужчины. Надо же… Я ведь отца не знала, не предполагала, какой он… А парня выбрала себе – копию прямо…

– Руслан Маратович, нам надо пару минут, чтоб хоть что-то восстановить… – вмешивается решительно Верка, и отец, вздохнув, выходит из комнаты.

– Ох, варвар какой… – причитает Верка, осматривая фронт работ, – кошмар! Все разворошил! Вот что делать теперь?

– Ой, отстань, предательница, – отмахиваюсь я, подхожу к зеркалу, смотрю на себя… И решительно обрываю верхнюю, безнадежно измятую юбку платья.

Верка только ахнуть успевает!

Распускаю прическу, позволяя волосам свободно падать до поясницы, отыскиваю закатившуюся под стол драгоценную диадему, водружаю ее на голову. Кривовато, но прикольно.

Подтираю размазавшуюся тушь, подкрашиваю блеском красные натертые губы.

Синяк на шее не прячу. Пусть будет.

Верка, уже успокоившись, внимательно изучает меня в зеркале:

– А знаешь… В этом что-то есть… – задумчиво говорит она, – что-то такое простое и диковатое… Подожди-ка…

Она мягко переплетает мои кудри в толстенную свободную косу, выпускает пряди у лица, перехватывает тонким золотистым пояском из тесьмы под грудью, а остатками оторванной верхней юбки накрывает плечи таким хитрым способом, что кремовое классическое платье в пол становится похожим на индийское сари.

– Хорошо, что не белое, а кремовое с золотом, – бормочет она, – увлеченно драпируя меня, – лучше бы красное, конечно, но золото – тоже богато и символично… Давай поставлю тебе бинди… Пока золотом, потом красным сделаем… После того, как официально замужем будешь…

Я смотрю на себя в зеркало и удивляюсь: реально преобразилась, став похожей на нежную индианку.

Верка рядом, в своем странном радужном наряде, очень гармонично выглядит.

Мы с ней пересекаемся взглядами в зеркале:

– Ты такая красивая, Соня, – шепчет она, смаргивая слезы, – ты обязательно будешь счастлива! Поверь мне! Я знаю!

– Спасибо! Спасибо тебе!

Мы обнимаемся, а затем выходим из комнаты прямо к потрясенному моим преображением отцу.

Он смотрит долго-долго, потом моргает, выдыхая:

– Черт… Ты такая… Ты так на нее похожа… Соня…

У меня опять глаза на мокром месте, но Верка сурово пресекает попытки расклеиться:

– Руслан Маратович, все! Нас ждут уже!

Из подъезда выходим под руку с отцом. Верка идет позади, постоянно пытаясь влезть и поправить платье то там, то сям.

В принципе, этого не требуется, наше появление и без того производит фурор.

Сослуживцы отца, заставившие весь двор своими огромными и, как на подбор, черными тачками, взволнованно и восхищенно гомонят и свистят:

– Ничего себе!

– Рус – ты везунчик!

– Майор, а у тебя еще одна дочь есть?

Но я не слышу ничего и никого. Потому что у одной из машин стоит Платон.

И его взгляд, выражение его лица…

Боже… Как дожить до конца этой дурацкой церемонии?

В глазах Платона – прямое отражение моего безумия, мы не можем оторваться друг от друга.

– Так, в разных машинах поедете, – принимает решение отец, поймав наши переглядывания.

– Это да, – тут же принимаются гоготать его друзья, – а то невеста до загса не доедет!

Мы рассаживаемся в разные машины и мчим к загсу, благо, тут недалеко.

Всю дорогу я вижу перед собой безумный жаждущий взгляд Платона и едва сдерживаюсь, чтоб не выскочить из машины и не рвануть к нему, настолько сердце стучит, настолько я тоже сошла с ума!

Возле загса стоят три навороченных машины, рядом несколько мужчин и женщин, и Платон, уже поъехавший первым, выскакивает и бежит обниматься к невысокой, очень красивой девушке.

Я узнаю ее, видела на фото. Это – Кристина, сестра Платона.

А вон тот высоченный стильный мужчина рядом с ней, держащий на руках одетого в темный костюмчик, похожий на фрак, мальчика – явно ее муж, строгий и серьезный Игорь Игоревич, знаменитый ИИ, один из топ-менеджеров компании, в которой работает Платон.

Я вижу, как к моему будущему мужу подходят другие гости: еще двое огромных мужчин, по стати вообще не уступающих ни отцу, ни отцовским друзьям. Эти мужчины похожи друг на друга, как братья. С ними – женщины, их жены. Красивая молоденькая шатенка и стильно подстриженная дама средних лет. Они без детей, хотя Платон говорил, что у них тоже есть мелкие.

Смотреть, как здороваются, обнимаются эти люди, приятно, сразу становится понятно, что все они – близки и очень любят друг друга.

Я настолько увлекаюсь этой картиной, что не сразу замечаю странного поведения отца.

Они сидит на переднем сиденье автомобиля и без отрыва смотрит на ИИ, того самого строгого босса, мужа сестры Платона.

– Ой, какие они все красивые, – искренне щебечет Верка рядышком.

– Соня… – спрашивает отец, не отводя взгляда от ИИ, – а этот мужик… Это не Игорь Серов?

– Да, – киваю я, – муж Кристины, сестры Платона.

– Бля-а-а-а… – хрипит отец и неожиданно дергает ручку автомобиля, вываливается наружу и, забыв о том, что должен мне руку подать и вывести, вообще-то, красиво, быстро идет в сторону родственников Платона.

Мы с Веркой так и замираем, во все глаза глядя на разворачивающееся действо.

Вот ИИ, улыбнувшись жене и Платону, передает своего мелкого дяде, а сам поворачивается к нашей машине, явно любопытствуя, где же невеста.

Вот его взгляд упирается в быстро идущего к нему отца.

И лицо меняется, сначала застывая в неверии, а затем…

Затем мы слышим бешеный рев:

– Русик! Русик, мать твою!

В этот момент отец доходит до ИИ… И со всего размаха врезается в него, обнимая так, что, кажется, кости сейчас начнут трещать!

Тот не отстает, стискивая плечи отца с дикой силой!

– Они что, знакомы? – озвучивает элементарное Верка.

– Не думала… – бормочу я, глядя, как обнимаются и плачут два суровых взрослых мужика, как изумленно смотрят на это гости со стороны жениха и невесты.

– Слушай, они определенно знакомы, – торжественно говорит Верка, наблюдая, как мужчины прекратили обниматься, но не в состоянии отвести взгляды друг от друга. И это так трогательно, так волнительно, что у меня слезы на глаза наворачиваются, – и явно давно не виделись! Соня – это хороший знак! Я говорила тебе! Понимаешь, вы настолько эмоционально и космически связаны, что притягиваете к себе все хорошее, словно частицы материи…

– Ой, замолчи! – не выдерживаю я, – и давай уже выберемся из машины. Похоже, про нас забыли.

Правда, стоит мне взяться на ручку дверцы, как она распахивается с той стороны.

Водитель услужливо помогает нам выйти, и я смотрю на быстро идущего ко мне Платона.

И больше уже ни на кого не обращаю внимания.

Нет в мире никого и ничего.

Только мы, наши взгляды, наш мир, наша вселенная.

И тут не важно, кто из нас сверху.

Важно, что мы вместе.

В окружении живописных лугов и лесов расположен загородный комплекс, словно из сказки и моих девичьих мечт. Он встречает своих гостей уютными деревянными коттеджами.

На территории комплекса повсюду расставлены изящные арки, украшенные белыми шарами и цветами. Готовящиеся фейерверки. Великолепный бассейн с кристально чистой водой, спрятанный за стёклами отдельного здания. Хочу туда! Но мне пока не светит, судя по бешеному взгляду моего теперь уже мужа.

Роскошная терраса с видом на лес и реку.

Аромат цветов, их вообще здесь очень много.

Загородный комплекс – это идеальное место для романтического отдыха, хотя свадьбу я таким словом не назвала бы.

Главный коттедж – трёхэтажный дом, с просторной территорией и множеством комнат.

Большая площадь и роскошное оформление. Главный зал со столом, сценой и танцплощадкой. Камин в дальнем углу с меня ростом.

Гости съезжаются медленно… Оно и понятно, учитывая обстоятельства… Отец с новообретенным другом юности сто процентов где-нибудь задержатся, радостно накидываясь по двойному поводу: неожиданной встрече и свадьбе их родных. Остальные распределились по группам интересов и теперь, словно дождевые капли на окне, соберутся вместе лишь к вечеру.

И нам это только на руку, если честно.

Платон, не долго думая, тащит меня на второй этаж, предупредив лишь своего свидетеля, парня из баскетбольной команды Гуськова, уже глаз положившего на Верку.

– Нас не трогать до самого вечера!

Гуськов только щерится, тянется длинными лапами к мелкой фигурке моей подруги. Ох, надеюсь, он ее не поломает…

В следующее мгновение я забываю уже и про Верку с Гуськовым, и про затерявшегося по пути отца с ИИ.

Они, оказывается, дружили с юности, а потом потерялись. И ИИ искренне считал, что его друг Русик погиб, и оплакивал его всю жизнь…

Понятно, что теперь мужики на стрессе вспоминают прошедшие дни и будут вспоминать их очень долго…

Загородый комплекс с банями, саунами и бассейнами для этого дела отлично подходит!

И для наших целей тоже отлично подходит!

Мой муж тащит меня наверх, жадно сдергивая по пути с таким трудом восстановленное Веркой платье и приговаривая гневно:

– Неделю! Неделю, блядь! Ты жестокая, беспощадная!

– Юбки, Платон! – пищу я, смеясь и не пытаясь тормознуть его. Меня бы кто тормознул, ей-богу! – Много юбок!

– Как можно так со мной? Я же чуть не сдох!

– Ты же расслабился перед свадьбой… – кокетничаю я, наблюдая, как моя диадема, подпрыгивая, катится по лестнице вниз. Прямо в руки Верки.

Слава богу, не пропадет, значит.

– Я не расслабился! – возмущается Платон, – я только сильнее напрягся! Готовься, ноги хрен сведешь теперь!

– Ой, напугал…

– Р-р-р-р!

Меня подкидывают чуть вверх, взвизгиваю под радостное улюлюканье дебилов из баскетбольной команды, а затем Платон толкает одну из дверей, безошибочно находя спальню для молодоженов…

И вот что я вам скажу…

Мой будущий муж оказался прав!

Ноги я с трудом свела лишь вечером, когда игнорировать радостно отмечающих нашу свадьбу гостей было уже неприлично.

И да…

В главную залу я въехала верхом на плечах своего мужа.

Безошибочно показав, кто у нас всегда будет сверху.

Просыпаюсь со зверским желанием секса.

Все же не стоило столько воздерживаться, во мне теперь словно пробудилась неудовлетворённая львица. Опять готова была быть сверху.

В принципе, чем и занимаюсь с утра. До Платона только дотронься, у него всё приподнято, настроение в том числе. Грех не воспользоваться в своё первое брачное утро.

И просыпаться особо не хочется, завалилась бы я со своим мужем куда-нибудь на месяцок… М-м-м…

Впереди, кстати, поездка в тёплые края, ох, оторвёмся! И никто в дверь не постучит и не будет кричать:

– Визажист!

Второй день празднования, нужно как-то выдержать его. Мы, с трудом оторвавшись друг от друга, расходимся с Платоном в разные комнаты.

Меня опять принимаются готовить к фотосессии. Приходит Кристина со своими подругами, женами учредителей холдинга, где ее муж работает топ-менеджером, нежной и безумно красивой Эммануэль и нереально стильной и жесткой Людмилой.

Верки на горизонте не обнаруживается, и немного напрягаюсь.

Нет, новым знакомствам я рада, тем более, что женщины оказываются на редкость компанейскими и веселыми, и мы радостно надираемся шампунем, пока визажист, цокая досадливо, гриммирует на шее многочисленные следы Платошиной яростной страсти.

Но все же… Где моя свидетельница-то?

Пропажа волнует, и, как только последний завиток красиво уеладывают на моей голове, а на шею получается взглянуть без слез, я сбежагаю от женщин, чтобы найти Веруську.

Долговязый баскетболист, однокашник Платона по фамилии Гуськов еще вчера вечером был очень расстроен, потому что Верка его сразу отшила.

Ха, а нечего говорить, что ты скорпион по гороскопу. Серьезная ошибка.

Правильный ответ на такой вопрос: «А кто нужен?»

Но я на всякий случай нахожу свидетеля, вспомнив, как Вера отчаянно вчера напивалась… Ну, может, у Гуськова скорпиона появился вполне реальный шанс?

Свидетеля я обнаруживаю внизу, что называется “мордой в салате”, в горестном одиночестве. Оглядываю картину маслом, вздыхаю, на всякий случай трясу за плечо. Он открывает красные глаза, пялится на меня бессмысленно.

– Что, уже началось? Уже можно похмеляться? – хрипит он.

– Да, – я смотрю на торжественный зал, где как раз готовят завтрак.

На небольшой сцене раскладывают инструменты музыканты, которые кажутся мне знакомыми.

– Гуськов, а это кто?

– Это тебе сюрприз, так что нечего спрашивать.

– Ты так девушкам про свой знак зодиака говори! – рявкаю на него. И снова переключаюсь на музыкантов, вглядываясь, узнавая их неожиданно, – это что же, моя любимая группа «Каскад»? Прямо из Москвы?

Аа-а-а!!! Не верится!!!

– Прямо оттуда, – соглашается наш свидетель и куда-то уныло топает, наверно, чтобы привести себя в порядок.

И моя любимая группа будет играть, а Верки нет! С кем я буду наслаждаться этой жизнью? Единственная родная душа, ценящая творчество этой группы!

Следующие полчаса я посвящаю поиску моей свидетельницы. Осматриваю весь коттедж и прилегающую территорию. Напарываюсь на Платона, сбегаю от греха, а то опять в спальню утащит, синяки обновлять… Весь труд визажиста насмарку. Да и Верку надо найти…

Где эта коза???

В итоге, обнаруживаю Веру, скромно стоящую в углу на первом этаже. На имя она не откликается, поэтому я сразу понимаю: что-то неладное.

– Вер, – подхожу к ней ближе. – Ты меня слышишь?

Вот я очень пессимистичный человек в некоторых моментах, а потому в голову сразу дурное лезет. Народа много было, разного, незнакомого, отцовы сослуживцы, Платошины баскетбольные кони… Вдруг обидели мою не от мира сего свидетельницу? Утащили в какой-то номер?

Внимательно присматриваюсь к подруге, отмечая ее необычно цветущий вид.

Вера будто не бухала всю ночь, а крепко спала и проснулась часа два или три назад, чтобы привезти себя в порядок. Вряд ли её обидели. Может, действительно, спала всю ночь и от этого расстроилась, что жизнь проходит мимо? С Верки станется.

Идеальный макияж, идеально уложеные светлые волосы, губки бантиком пухленькие, хлопает накладными ресницами, невинно смотрит на меня.

И на вопросы не отвечает, загадочно мерцает своими глазищами.

И вид на редкость придурковатый, как обычно бывает у нее перед тем, как всякую потустороннюю хрень нести начинает.

Я подхожу еще ближе, и Верка складывает ладошки вместе, отчего выглядит, ну, совершенно ангелом.

– Ты меня ругать не должна, – сразу предупреждает она.

О, это что-то мне знакомо, так-так…

Я лишь развожу руками, от неё можно ожидать чего угодно.

– Вера, что случилось? Я тебя ищу-ищу… Где ты была?

– Я крепко спала.

– Это хорошо, – облегчённо вздыхаю я. – Молодец, хоть кому-то повезло.

– Но у меня был секс, – она продолжает держать ладошки вместе и хлопать длинными ресницами.

– Молодец, полезно для здоровья. С Гуськовым? – пытаюсь я задавать наводящие вопросы, хотя, на самом деле, не сильно-то интересно… Тут народу полно, мужики все, как на подбор, выбирай – не хочу. Кто-то ее осчастливил, и ладно.

Вот только почему ведет-то себя опять словно полоумная?

– Вселенная благоволит ждущим счастья…

– Вера, замолчи, – с досадой отмахиваюсь я.

Ну так и есть! Кто-то ее слишком сильно осчастливил, похоже. Перестарался мужик, вывел подругу мою в астрал!

– Просто, понимаешь, – принимается сбивчиво бормотать Верка, – я вот сколько выпила… И спать… А он… Он совсем другой… Простоп ошел показать, где кровать… И я не хотела, веришь? Я спать… Но когда узнала, что он козерог по гороскопу! Ты знаешь, я козерогов очень давно не встречала… И как-то все само собой… Но ты меня не должна ругать! Понимаешь, козерог…

– Так понятно, – прерываю я ее лепет, не в силах больше погружаться в эту мешанину из слов и образов, перевожу тему, – Вера, слушай тут группа наша любимая. «Каскад»! Представляешь, Платон заказал эту группу! Класс же!

– На самом деле, это сделал твой папа. – Спокойно говорит Верка.

– Как мой папа? – туплю я, – сделал?

– Он узнал у Платона, какую музыку ты слушаешь, какая группа тебе нравится… – начинает объяснять Верка, но я перебиваю:

– Вера! Откуда ты знаешь, что это мой папа заказал?

– А потому что это все вчера сделал твой папа… И со мной тоже… Сделал! – При этих словах она сильно зажмурилась. – Я не понимаю, как это получилось. Ну, хорошо ведь получилось, да?

Моргаю, глядя на подругу и постепенно осознавая смысл ее слов. Осознаю, осознаю… А потом ка-а-ак доходит!

– Ты хочешь сказать, что вчера с моим отцом?.. Вера! Ты с ума сошла?

– Ну вот я тебе говорила, не надо меня ругать… – Верка начинает заламывать руки, часто моргает своими огромными ресницами, кривит губы, красные, и, как я теперь замечаю, зверски натертые и накусанные кем-то вообще бесцеремонным… И не кем-то, блин!

Не “кем-то”!!!

– Понимаешь, он – козерог… – бормочет Верка убито, – а еще кровать… Показал…

– Ага, – злобно фыркаю я, – и опробовал на прочность. С тобой! Вера! Ему сорок лет! Ты о чем думаешь вообще?

– Понимаешь, ментально мы…

– О-о-о! Иди нафиг!

Я отворачиваюсь от Верки и с иду в сторону большого зала, где уже вовсю начинают собираться гости на завтрак.

Да так и встаю на пороге, глядя на отца, отдохнувшего, довольного до невозможности.

Верка догоняет меня и становится рядом, тоже внимательно изучая моего папу.

А я, пожалуй, впервые смотрю на него со стороны…

И вот что тут скажешь…

Если абстрагироваться от того, что он – мой отец, то Руслан – крайне привлекательный мужик.

Высокий, крепкий, спортивный. С тяжелым давящим взглядом, квадратной челюстью и литыми мощными плечами.

Объективно, есть на что западать.

И выглядит моложе сорока…

Верку можно понять…

Отец стоит с ИИ, разговаривает, улыбается, мгновенно скидывая еще пяток лет и становясь крайне харизматичным и очень привлекательным.

Рядом тихонько вздыхает Верка.

– Зачем тебе это было нужно? – спрашиваю я, уже остывая. Ну что тут сделаешь теперь?

– Я особо не помню, – отвечает Вера, щуря один глаз, словно ожидая от меня удара. – Точнее… Он проводил, а я… Я что-то сказала… А он… Поцеловал… Ну и…

– Так, уволь от подробностей! – кривлюсь я, – и что дальше делать будешь?

– Ничего… – пожимает Верка плечами, – козероги не созданы для длительных отношений… Это – яркие метеоры в темной вселенной…

Ой, бля!

– Поймал! – неожиданно сзади прижимается ко мне Платон, обвивает сильной рукой талию и целует в оголённое плечо. – Госпожа Курпатова, позвольте вас пригласить на танец.

Он смотрит на сцену, где уже готов начать петь солист группы «Каскад».

Я улыбаюсь, мгновенно переключаясь и забывая про Верку, ее глупый поступок и не менее глупые слова.

Впрочем, она тут же про себя напоминает:

– Вселенная…

– Ой, заткнись уже!

– Зачем ты так обижаешься, это вредно, – расстраивается Верка.

– Я не обижаюсь, – выдыхаю я, – у меня танцы.

Играет моя любимая мелодия, и мы с моим мужем идем танцевать.

Танцевать, забыв про всех на свете.

– Я не помню этот мир до тебя, – шепчет Платон слова этой песни и ведет меня в центр зала. Мы медленно покачиваемся в танце, я смотрю на своего мужа, и весь мир, о котором сладко поет сейчас солист моей любимой группы, медленно уплывает прочь.

Верка, с ее экзистенциальным поведением, папа, внезапно оказавшисся мужчиной, новые встречи, новые родственники, будущее…

Мы сейчас одни.

И не помним себя и этот мир до нашей встречи, там, в спортзале, когда я свалилась на него с каната.

Как, все-таки, интересно крутится волчок…

И часто паденье вовсе не обозначает беду.

Бывает так, что падение – это лишь трамплин для взлета.