Паула Гальего

Все потерянные дочери

Переведено специально для группы

˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜ http://Wfbooks.ru

Оригинальное название: Todas las hijas perdidas

Автор: Paula Gallego / Паула Гальего

Серия: Gaueko #3 / Гауэко #3

Переводчик: nasya29

Редактор: nasya29

Глоссарий

Аиде — дух бурь, которого можно умилостивить с помощью небольших ритуалов и жертвоприношений.

Анима — душа.

Азери — тёмный бог лжи.

Биотц — сердце. Буквально означает «два голоса».

Деабру — демон, питающийся страхом.

Эгузкилоре — цветок из семейства чертополоховых. В переводе означает «солнечный цветок», служит оберегом от тьмы и всех её ужасов.

Экайна — июнь.

Эрио — смерть.

Этчехаун — духи ушедших близких, остающиеся в домах, чтобы оберегать живых.

Гальцагорри — крошечные эльфы, служащие Гауэко, неутомимо работающие день и ночь.

Гауарги — маленькие светящиеся духи, которые появляются только ночью. Их свет помогает путникам найти дорогу.

Гауэко — владыка всех тёмных созданий.

Эренсуге — дракон.

Иларги — луна. Божественная сущность, которая ведёт души умерших в иной мир.

Ингума — тёмное создание, порождение кошмаров.

Иратчо — маленький озорной дух. Если он увлечётся человеком, то не успокоится, пока не сведёт его с ума.

Дочь Мари — могущественные ведьмы, рождённые от союза Мари и Гауэко.

Хиру — чудовищное существо, которое убивает и пожирает без угрызений совести.

Кобазуло — пещера, где встречаются Мари и Эренсуге.

Ламия — магическое создание необычайной красоты, живущее в пещерах у источников воды.

Ланьяйде — злой дух, распространяющий болезни через туман.

Мари — богиня и мать всех магических существ.

Отсайла — февраль. Буквально переводится как «месяц волков».

Соргинак — ведьмы.

Тартало — одноглазый великан и пастух, живущий в лесах.

Список действующих лиц

Аарон — правитель Королевства Львов.

Адара — мать Одетт.

Алексий — первенец Камиллы и Ильхана.

Алекс — ворон из Ордена.

Алия — ворон из Ордена.

Амарис — бывшая королева шабашей Сулеги.

Амита — ворон. Партнёрша Евы.

Арлан — брат Лиры.

Асгер — лейтенант капитана Дерика.

Аврора — младшая сестра Кириана.

Бахам — герцог Эрии.

Бреннан — наставник Одетт.

Камилла — королева шабаша Сулеги.

Далия — призрак.

Дерик — капитан Волков.

Друзилла — почтенная королева Сулеги.

Эдит — старшая сестра Кириана.

Элиан — член Ордена Воронов. Спутник Лиры.

Эльба — генерал армии и старший советник Сулеги.

Эли — ведьма Лиобе.

Эрис — наследник Королевства Львов.

Ева — настоящее имя Алии, соперницы Одетт в Ордене.

Фолке — воин из деревни под Маледиктой.

Ильхан — биотц-связь Камиллы.

Ингрид — бывшая ведьма-королева шабашей Илун.

Юма — внучка Друзиллы, королева Сулеги.

Кайя — посол шабашей Сулеги.

Каспер — бывший король шабаша Экимы.

Кириан — капитан Волков.

Леон — ворон из Ордена.

Лира — украденная принцесса, наследница трона Эрии.

Лилибе — бывшая королева шабаша Сулеги.

Люк — отец Одетт.

Мелора — воительница, связанная с Лилибе.

Моргана — правительница Королевства Львов.

Нирида — командир армии Волков.

Нисте — капитан Волков.

Одетт — ворон.

Она — девочка из деревни под Маледиктой.

Тристан — старший брат Кириана.

Юль — жена Каспера.

ЧИСТИЛИЩЕ

В одну из ночей реальность искажается — и та самая девушка с разбитым сердцем идёт сквозь лес, обрывая узы и сжигая мосты, пока наблюдающие боги рисуют чёрные кресты возле её имени.

И для неё они задумали кару. Как для Мари. Как для меня.

Но на этот раз я не позволю.

Одетт пробуждает силу, дикую и спящую, возможно, единственный раз в жизни — и то, что делает её человеком, что делает её особенной, — тот самый кусочек сущности, который люди порой называют «душой», или арима на языке магии, — пересекает первый порог в обитель Мари, туда, куда я никогда не смогу войти, — и остаётся в чистилище.

Девушка приходит с разбитым сердцем. Не вдруг — постепенно. Сначала были те, кто помог ему не рассыпаться окончательно: заплатки на трещинах — Алекс, Леон, Элиан… Возможно, их воспоминания и тепло жестов ещё долго держали сердце в груди целым — даже тогда, когда они сами стали трещиной.

Позже появилось нечто совсем иное — не просто заплатка, а то, что пыталось склеить всё заново. Было больше.

И вот теперь всё это тоже превращается. Превращается в лоскутья собранных частей, превращает самые сияющие осколки в тень.

Девушка приходит с разбитым сердцем — и готова на всё, чтобы собрать его обратно.

Она идёт во тьме, не задаваясь вопросом, где она и куда направляется. Её ноги движутся сами, ведомые инстинктом, желанием и долгом — пока не слышит, как я её зову.

— Нехорошо воровать у мёртвых, Одетт.

Она не отступает. Возможно, боль слишком велика, чтобы оставлять место страху. А может, она и вовсе его не чувствует. Может, всегда знала: меня бояться не стоит.

Смотрит внимательно, почти вызывающе — и мне это нравится. Нравится, что она не отводит взгляд, что вглядывается в тени и мрак моих очертаний. Поэтому я принимаю ту форму, которую она узнает, ту, что ей по душе.

Я являюсь перед ней в облике белого волка.

Она бросает мне под лапы пригоршню монет.

Нахально. Дерзко. Отчаянно.

Глупо отважно.

— Я пришла за ним, — говорит она. — Я пришла забрать его отсюда.

Голос её не дрожит.

— Смертный, которого зовут моим паладином, не принадлежит чистилищу. И не принадлежит моему дому. Он принадлежит обители Мари. Он заслужил эту честь.

— Но он ещё не прибыл, правда? Он ещё не пересёк черту.

Она прекрасна — как когда-то была её предшественница, моя дочь. И упряма, как она. И в ней тоже бушует неукротимая ярость бурь. Если присмотреться, в её диких глазах можно уловить знакомую искру, напоминающую Мари.

— Нет, не прибыл.

— Тогда он вернётся со мной.

Я улыбаюсь — и даже при виде моих клыков она не отступает.

— Это приказ, дитя?

— А ты подчинишься, если скажу, что да? — парирует она дерзко.

Тьма вокруг не трогает её. Густое молчание вечности, сводящее других с ума, не поколебало её.

— Что у тебя в карманах? — спрашиваю я, хоть и знаю ответ.

Я видел, как она злила моих братьев, похищая подношения, нарушая все законы, пробуждая ту самую силу, за которую нас с Мари прокляли.

— Плату, — отвечает она. — За то, чтобы пройти за Кирианом. И вернуться с ним.

Я вновь улыбаюсь. Тьма сгущается вокруг меня.

— Перейти — дёшево, — говорю я.

Она уже знает. Это предостережение пульсирует в висках, в том месте, что она игнорирует — потому что сердце болит сильнее.

Она знает: перейти всегда дешево. Но вот вернуться… ах, ты никогда не узнаешь, чего я потребую, чтобы позволить тебе обратно.

И ей всё равно.

Она выворачивает карманы. Кладёт все монеты к моим лапам и шепчет:

— Пожалуйста.

Даже в мольбе всё ещё чувствуется гордость, которую сложно скрыть, — слепая решимость, рождённая болью, благородством и храбростью. А может, где-то глубоко внутри — это остаток меня. Частица, уцелевшая сквозь поколения, чтобы привести её сюда.

— Пойдём со мной.

Она идёт за мной без тени сомнения.

Мы пересекаем лес и тьму, саму ткань пространства и времени, и я веду её в тот самый тронный зал, где в мире смертных покоится тело Кириана.

И здесь нет стекла — она разбила его в обоих мирах. Так велика её сила. Так велика её агония.

Всё утопает во мраке, кроме алтаря, где Кириан ждёт, пока Эрио унесёт его.

Здесь он действительно кажется спящим: лежит на спине, щеки всё ещё полны цвета, а губы, которые она так любит целовать, алые. Это первое, о чём думает Одетт, увидев его. Потому она бросается к нему, чтобы разбудить, но я предупреждаю:

— Нарушать покой мёртвых — значит вызывать непредсказуемые последствия.

Она замирает. Собирает остатки воли в кулак, находит силы там, где их не осталось.

Застывает перед телом, в ожидании. В надежде.

Потом смотрит на меня. В её зелёных глазах я вижу то же, что видел когда-то в глазах своей первой дочери, когда она просила у меня то, что я всегда в итоге ей дарил.

— Смертный принадлежит тебе. Можешь забрать его, если хочешь.

— Какая цена? — спрашивает она.

Её руки сжимаются на краю алтаря, в мгновении от того, чтобы коснуться его.

— Твоё имя.

— Моё… имя? — переспрашивает она.

— Не Одетт. Это имя меня не волнует. Это тебе ещё пригодится. Как зовут тебя смертные? Как зовут тебя ведьмы?

Она глубоко вдыхает.

— Дочь Мари.

— И всё же ты понимаешь, что то, что делает тебя дочерью богини, делает тебя также дочерью кого-то ещё.

— Делает меня твоей дочерью, — отвечает она, всё ещё без страха.

— Я прошу лишь имя, которое это признает.

— Зачем? — осмеливается спросить.

Я отвечаю честно:

— Потому что тоскую по голосу своей первой дочери, когда она называла меня.

Одетт, что перешла черту. Одетт, что бросила вызов богам, смерти и жизни. Одетт, что вновь разгневала тех, кого мы с Мари когда-то осмелились гневить… Смотрит на меня и, не колеблясь, произносит:

— Я — Дочь Гауэко.

Я улыбаюсь.

— Ты должна уйти обратно, — предупреждаю я, и она не спорит.

Моя тьма уносит её прочь из леса.

Она всё ещё вьётся у её босых ног, когда она пересекает порог. Она прилипла к её коже, к костям, к мыслям… Она несёт её с собой сквозь сад, где все замирают, провожая взглядом, пока она движется назад. И несёт её дальше — через стекло, что она разбила, сквозь барьер, который не позволял командирше выйти наружу, и обратно внутрь, не оборачиваясь, всё так же спиной вперёд — к потрясённым сёстрам капитана, к солдатам, которые с этого дня станут свидетелями её поступков.

Все смотрят.

Командир не знает, что сказать. Думает, это вспышка ярости, боли. Думает, она опомнилась. Что вернулась, чтобы попрощаться с Кирианом в тишине и попросить прощения за украденные монеты.

Она готова искать слова утешения — там, где не осталось ничего, кроме боли. Но она не готова к тому, что произойдёт потом.

Одетт, на чьей коже теперь отпечатались два чёрных браслета, узор которых повторяет изящные вьющиеся лозы и прекрасные цветы, наконец поворачивается — и замирает перед алтарём. Только тогда она склоняется над безжизненным лицом Кириана — и целует его в губы.

И этот поцелуй разбивает сердца тех, кто видит это.

Они думают, что это прощание.

И, может быть, так оно и есть. Может, они оба прощаются с той версией своей истории, которой не суждено было сбыться.

Глава 1

Кириан

Вдруг всё наполняется.

Я ощущаю, будто тёмное пустое пространство начинает медленно заполняться. Возвращается прикосновение тёплой кожи к моим пальцам, знакомый аромат сирени — с примесью земли и влаги, привкус крови на губах… и что-то ещё.

Я чувствую вкус её губ на своих, тепло её рта. Слышу, как учащённо бьётся её сердце — будто бы это моё собственное, глубоко внутри груди.

Я сжимаю её руку — и добиваюсь обратного от желаемого, потому что вместо того чтобы продлить этот поцелуй, полный жизни и света, Одетт отстраняется.

И в тот же миг я открываю глаза — и с этим возвращаются цвета. Прекрасный цвет заката в её волосах, падающих по обе стороны лица. Её лица.

Я замечаю нечто тёмное на её щеках — завитки, сотканные из ночи и звёзд, вьются вокруг её глаз, скул, челюсти… пока не отступают и не исчезают под воротом рубашки, замирая на руках в виде двух браслетов.

Наверное, галлюцинация, думаю я. Остаточный след сна. Маленький обрывок кошмара.

Потом — я вдыхаю.

Этот вдох наполняет лёгкие, как в первый раз, — и я удивляюсь, что не чувствую боли. Ничего вообще. Ни малейшего дискомфорта, ни стянутости… никакого сопротивления при вдохе и выдохе.

А Одетт смотрит на меня — своими глазами цвета лесов Эреи, полными магии — так, как, наверное, и я должен смотреть на неё.

Я почти жду, что боль вернётся. Острая вспышка, предупреждающая, что всё это скоро исчезнет. Или беззвучный голос, грозящий вернуться за мной… Но ничего этого не происходит.

Я приподнимаюсь, чтобы оказаться напротив неё, чтобы взять это прекрасное лицо в ладони и снова поцеловать, — и понимаю, что мы больше не в туннелях.

Мраморный пол, высокие потолки, трон, остатки большого витража и сады по ту сторону — всё это перед глазами. Я вижу Аврору — бледную, как привидение, Эдит — с лицом, на котором затаился такой ужас, какого не было даже, когда у нас на глазах убили Тристана. Я замечаю Нириду — её меч упал на пол, и она смотрит на меня, будто вот-вот потеряет сознание.

— Одетт… — шепчу я хрипло.

Я хочу сказать что-то ещё, спросить, но не успеваю. Она выдыхает сдавленно, будто не дышала вечность, и наклоняется ко мне.

Её ладони обнимают моё лицо, и я чувствую её дыхание за миг до того, как она снова прижимается губами к моим.

В этом поцелуе — боль. Страх. Но есть и нечто большее — сложное, прекрасное, пульсирующее в каждом её вдохе. Когда я, оправившись от неожиданности, отвечаю ей, когда мой язык просит разрешения, а её губы его дарят — я чувствую, как по щекам катятся тёплые капли.

Я не сразу понимаю, что это не мои слёзы, — пока не чувствую лёгкую дрожь её тела у себя на груди. Я обнимаю её, и в самой середине ладони ощущаю бешеный ритм её сердца.

Поцелуй на вкус — соль и кровь. Но прежде всего — она. Я жадно впитываю это, ищу её губами, ласкаю влажные щёки, вплетаю пальцы в её волосы…

Когда она отстраняется, щёки у неё пылают, глаза влажные, губы алые. Она прижимает ладони к моим щекам и шепчет у моих губ:

— С возвращением, Кириан.

Одетт смотрит на меня — сложно. Её глаза сияют зелёным, особым при свете свечей, зелёным, в котором живут песни и магия.

Я снова оглядываюсь — на Нириду, на сестёр… на солдат, что смотрят на меня с выражением, застрявшим между шоком и ужасом. Мы в тронном зале, но…

— Туннели… — произношу. Голос хрипит, словно я не говорил целую вечность. — Что случилось? Солдаты… им удалось прорваться за стены? Волки? Мы…

Нирида не отвечает. Она тоже смотрит на меня взглядом, что не сулит ничего хорошего.

Зато Одетт улыбается.

— Мы справились, — говорит она, привлекая моё внимание. — Мы это сделали. Стены пали. Волки вновь завоевали Эрею. Они свободны, Кириан.

Груз, о существовании которого я даже не подозревал, внезапно сходит с моих плеч. Из груди. Из самой глубины меня.

Свобода.

Волки Эреи снова свободны.

— Благодаря тебе, — отвечаю я и тянусь к её руке. К той самой руке, что освободила мой дом.

Я переплетаю пальцы с её — и тут замечаю, что они дрожат. Я сжимаю их крепче и подношу к губам, чтобы поцеловать.

— Кажется, армии Сулеги, повстанцы под командованием Нириды, солдаты Нумы под началом Арлана, ведьмы и Дочери Мари тоже что-то скажут по этому поводу.

Я усмехаюсь — и даже эта слабая усмешка царапает горло.

Я был уверен, что мы не справимся. Думал, Эрио унесёт меня в тех туннелях. Знал: Львы падут в Эрее, но верил, что единственный наш шанс — в моей смерти.

Я ошибался.

Но я не говорю этого. Не говорю, что не верил в неё, в её силу.

— Ка… капитан…

Я оборачиваюсь на голос одного из моих людей — он стоит в углу, вытянувшись, как тростник. Другой солдат держит его за ворот, будто только что пытался удержать, не дать заговорить — но, похоже, не смог. Ещё несколько бойцов смотрят на меня с тем же выражением: растерянным, напряжённым, пронизанным тревогой.

— Вон, — рявкает Нирида, будто вновь обрела хладнокровие. Она наклоняется за мечом, который до этого уронила — и я понимаю, что никогда прежде не видел, чтобы с ней случалось нечто подобное. — Все. Вон отсюда. Немедленно.

Солдаты не ждут повторения. Тронный зал быстро пустеет; все уходят в полной тишине, с той торжественностью, что никак не вяжется с атмосферой победы, которая вроде бы должна бы царить.

Я пошевелился, и тогда тихий звон заставляет меня опустить взгляд на пол — туда, где я только что лежал. Монеты рассыпались у моих ног, перекатываясь по мрамору.

Я нахмурился.

Уже хотел что-то сказать, как ко мне подошла Аврора — и встала напротив с каким-то странным, тяжёлым выражением на лице.

— Ты… ты мой брат?

Я моргнул.

— Что?

— Аврора, — строго одёргивает её Эдит, всё с тем же напряжённым лицом и мокрыми от слёз щеками.

— Что происходит? — спрашиваю я. Обращаюсь сразу ко всем: к Нириде, к сёстрам, к Одетт.

Что-то пошло очень не так, если никто не радуется, если все смотрят на меня так.

— Ответь, пожалуйста, — просит Аврора уже мягче, почти шёпотом.

Я не понимаю, к чему этот странный вопрос. Не знаю, что она хочет услышать. Но всё равно отвечаю — потому что она моя сестра. И потому что её взгляд…

— Да, я твой брат.

Аврора издаёт сдавленный звук и бросается мне в объятия. Я улыбаюсь — немного ошеломлённый — и снова удивляюсь: не чувствую боли. Совсем. Ни следа от той раздирающей агонии, которая заставила меня поверить, что я умираю.

— Аврора… — шепчу, поражённый.

— Хватит, — говорит вдруг Нирида, приближаясь. — У нас много дел. Эдит.

Она произносит лишь имя — и старшая из моих сестёр кивает. Словно задержав дыхание, она подходит и осторожно берёт Аврору за руку, вынуждая её отойти. Та отступает, не сводя с меня взгляда.

— Одетт, мне не нравится просить об этом, но… тебе стоит подготовиться.

Она едва заметно кивает.

Нам нужна Королева Королев — чтобы произнесла речь, надела корону и села на трон Эреи. Тот самый, который унаследовала бы Лира, если бы Львы не вырезали всю её семью.

Одетт бросает мне лёгкую улыбку, прежде чем уйти.

— Скоро увидимся.

Я киваю и смотрю на свою командиршу.

— А для меня работы не найдётся?

Нирида смотрит на меня пристально, с глубокой складкой между бровей, а её светло-серые глаза затуманены тонкой вуалью слёз. И вдруг она поднимает голову и оглядывается — туда, где раньше была витражная стена, выходившая в сад.

— Вон отсюда! — приказывает она внезапно, резко, и те, кто ещё оставался поблизости, спешат удалиться.

Я провожу ладонью по затылку — и вместе с этим жестом ещё несколько монет падают на пол. Я следую за ними взглядом, настороженно.

— Если вы все были в таком состоянии… должно быть, было тяжело. Простите, что меня не было в конце.

Нирида открывает рот, чтобы что-то сказать, но не может — а такое с ней случается крайне редко.

Я кладу руку на грудь — и тут чувствую порванные края кожаной брони там, где меч лже-Эриса, того Ворона, что притворялся им, едва не лишил меня жизни.

Я с усилием улыбаюсь ей.

— Близко было, да?

Нирида смотрит на меня, будто выныривает из забытья.

— Близко? — шепчет она хрипло. — Кириан… ты был мёртв… несколько часов.

Глава 2

Кириан

Я хохочу — но тут же накрывает кашель, и мне приходится остановиться.

— Что ты сказала?

— Я не шучу, — шепчет она. — С такими вещами не шутят.

Я смотрю на неё в смятении. И что-то в её взгляде говорит мне, что это не ложь. Она действительно не врёт… Но… Нет. Это невозможно.

— Объяснись.

Нирида сглатывает. Я вижу, как у неё поднимается и опускается горло, пока она подбирает слова.

— Ты умер в тех туннелях. Мы потеряли тебя.

— Вы думали, что потеряли меня, — уточняю я.

Она медленно качает головой.

— Нет, Кириан. Мы не думали. Твоё сердце остановилось. Магия Одетт не успела — она не смогла закрыть твои раны вовремя. Я сама оттащила её от твоего безжизненного тела. Я отдала приказ — принести тебя сюда, в тронный зал, чтобы почтить память.

Я вспоминаю бледное лицо Одетт, её вялую руку на моей груди и взгляд, уставившийся куда-то в мою спину. Когда заговорил Эрио, я понял: она смотрела именно на него.

Эрио. Сама Смерть делала ставку и решала, кто из нас сразится с ней: Одетт или я?

Оба. Мы оба были готовы умереть друг за друга. Одетт тратила слишком много магии, чтобы освободить Эрею и спасти меня… А я солгал. Я сказал ей, что смогу удержать туннели, что справлюсь, пока она будет рушить стены.

Я оглядываюсь.

Монеты. Взгляд натыкается на них — разбросанные повсюду.

По спине ползёт холод.

— Но… как?..

— Мы уже оплакивали тебя. Твои сёстры, твои солдаты… мы скорбели. А потом она пересекла стекло, нарушила покой подношений Эрио, украла эти монеты — и ушла в лес. Через несколько минут вернулась из тьмы. Вернулась сюда. И… вернула тебя с собой.

Сердце с силой бьётся в груди. Удар за ударом. Громко. Словно каждый из них говорит:

Ты знаешь. Ты знаешь. Знаешь, что это правда…

— Этого не может быть, — шепчу я.

— Кириан, Одетт вернула тебя с того света, — говорит она, серьёзно, почти торжественно. — Я не знаю как. Но она это сделала. Ты сам — доказательство.

Я сглатываю.

— Вот почему Аврора…

— Да. Вот почему она спросила, действительно ли ты её брат. И если честно… я рада, что она заставила тебя ответить. Потому что мне всё ещё тяжело в это поверить.

— Это я, — шепчу, не находя больше слов.

Нирида прикусывает губу.

— Это… чудо, — произносит она, но звучит неуверенно.

Или… чудовищность, добавляю я про себя. Наверное, она думает о том же.

— Значит… ты в порядке? — осторожно спрашивает она.

— Как новенький.

Она пытается улыбнуться — получается натянуто.

И тут меня озаряет.

Эрис.

— Что случилось с телом Ворона, который выдавал себя за наследника?

Он ведь убил меня. Всё это время, с тех пор как я отрубил голову настоящему наследнику, Вороны, должно быть, убеждали Львов, что Эрис жив.

Нирида потирает глаза.

— Мы пытались скрыть это… Но, как и многие видели тебя… солдаты знают, что Эрис сегодня был в туннелях. И что ты убил его. Снова. — Она тяжело вздыхает. — Я слышала, как некоторые уже называли его духом.

— Лучше уж так, чем правда, — тихо говорю я.

Нирида кивает.

— Ты в силах помочь мне? — спрашивает Нирида. — Дел невпроворот, и нам предстоит устроить коронацию.

Я сажусь, опуская ноги с импровизированного алтаря — несколько монет с тихим звоном падают на пол.

Ко всем теням мира… Теперь, когда я знаю, что значат эти монеты, кому они предназначались как плата, всё это кажется ещё более мрачным.

— Конечно. Я пропустил конец Львов — не собираюсь пропустить начало Волков.

На этот раз, когда Нирида улыбается, её улыбка кажется особенно тёплой, мягкой, почти нежной. Что-то в её лице смягчается, губы слегка подрагивают — и она обнимает меня. Ненадолго, сдержанно, почти мимолётно. Но по-настоящему.

А затем мы принимаемся за дело.

***

Ночь выдалась долгой, хоть и освободить город оказалось несложно. Сопротивления почти не осталось: большинство жителей Эреи с самого начала были на стороне Волков. Но всё равно нужно было подавить вспышки беспорядков, сдержать разбушевавшиеся празднования, остановить эйфорию тех, кто стремился мстить — разрушая лавки тех, кто наживался на страданиях угнетённых…

Мы направили несколько отрядов на патрулирование города. Другие возглавили охотничьи группы, чтобы отогнать иру, привлечённых остатками магии. Ведьмы умеют контролировать её — Одетт объясняла мне это — но невозможно полностью сдержать утечки энергии, особенно посреди войны.

Часть солдат осталась охранять границы, остальные занялись расчисткой последствий: рухнувшие стены, земля, разломленная надвое, тела, оставшиеся на поле боя…

Я без труда различаю тех, кто слышал о смерти своего капитана, от тех, кто видел моё тело.

Большинство, скорее всего, не были в туннелях; у них не было даже возможности подойти к тронному залу, чтобы отдать честь. Потому их лица отражают лишь переход от недоверия к облегчению.

Но есть и другие. Те, кто знает правду.

Или хотя бы её часть. Потому что даже я до конца её не понимаю.

Они не просто наблюдают с любопытством, не задаются вопросами о том, почему ходят такие мрачные слухи. Они отступают с моего пути. И шепчут про себя молитву Мари.

Часы проходят — и под конец ночи приходит то новое начало, о котором мы говорили с Ниридой.

Все собираются в тронном зале, том самом, что всего несколько часов назад служил мне гробницей.

От монет не осталось и следа. Кто-то убрал осколки стекла, усеявшие пол.

Нирида выбрала это место неслучайно — она сделала это осознанно. Потому что именно здесь всё началось. Здесь я отрубил голову наследнику Львов, Эрису. Здесь началась революция — тогда у меня не было иного выбора, когда они собирались казнить мою командиршу, мою подругу… и приговорить к смерти Одетт.

Может, ещё несколько месяцев дали бы нам преимущество: мы бы успели мобилизовать армию, эвакуировать часть эренитских Волков. Но Эрис не оставил мне выбора.

Я замечаю, как среди толпы начинается шёпот, когда я прохожу к капитанам, к Нириде, стоящей в первом ряду. Здесь же — ведьмы. И Дочь Мари, мать-королева шабашей Сулеги — Камиль. Она с осторожностью опускается на плечо Илхана, своего спутника, и тот так же осторожно поддерживает её, стараясь, чтобы никто не заметил её слабости. Она, должно быть, измотана после битвы.

Здесь и Эльба. Завидев меня, он долго смотрит, а потом медленно кивает. Он, похоже, тоже что-то слышал о моей смерти.

Я мысленно пересчитываю знакомые лица капитанов и их лейтенантов — и замечаю, что некоторых не хватает. Возможно, они в другом месте — лечат раны с помощью ведьм или помогают при передаче власти. Но я слишком ясно понимаю: некоторых я больше не увижу никогда.

В целом, атмосфера остаётся торжественной, но под ликованием таится холодная, сдержанная грусть. Победа досталась дорого.

Нирида замечает меня и пробирается ко мне. Спустя секунду одна из соргинак поднимает руки — и в зале приглушается свет. Над головами присутствующих пробегает шорох.

Сзади раздаются голоса — и мы все поворачиваемся: между солдатами и ведьмами выстраивается проход. Они расступаются, как по отрепетированному танцу, и в тронный зал входит Одетт — в образе Лиры.

Её окутывает сияние, и кажется, будто она светится в мягком полумраке, созданном соргинак.

Солдаты, глядя на её острые черты лица, гордо приподнятые скулы и приподнятый подбородок, видят в ней Королеву Королев.

А ведьмы — те, кто знает правду и улыбается — тоже, наверное, видят в ней королеву. Одетт бросает взгляд на одну из них — Кайю.

Это она первой рассказала ей о её происхождении. И Еве. Тогда, когда мы впервые встретили её как посланницу между ведьмами и людьми при дворе Сулеги.

Кайя улыбается в ответ — и склоняет голову в почтительном поклоне.

Одетт продолжает идти, медленно, позволяя всем любоваться ею — так поступила бы и настоящая Лира. Хотя, думаю я, Лира бы никогда не зашла так далеко. Никогда не осмелилась бы бросить вызов Львам, какими бы жестокими они ни были. Никогда бы не рискнула ради своего народа — и не поставила бы под угрозу свою уютную, безопасную жизнь.

А вот Одетт…

На ней — красное платье с глубоким V-образным вырезом, тонкий узор которого словно прилип к её бледной коже. Длинные, струящиеся рукава ниспадают с плеч, как полупрозрачный шёлк, а ткань юбки обтягивает бёдра, распахиваясь лишь от колен.

Платье, достойное королевы. Она всегда знала, как выбирать такие. Возможно, даже лучше, чем сама Лира.

Пока она идёт, я понимаю, что она вот-вот окажется рядом. Одного взгляда хватает, чтобы за всем этим образом я увидел настоящую королеву — ту, кем она стала на самом деле.

Я протягиваю ей руку — и она берёт её, позволяя помочь подняться по последним ступеням к трону. Я уже хотел отойти, но она делает едва заметный кивок — и я понимаю.

Остаюсь. Встаю позади трона, как когда-то стояла моя мать за родителями Лиры.

Становлюсь рядом — и чувствую взгляды всех присутствующих на себе, на нас. Но никто не осуждает. Все просто ждут.

Нирида поднимается по ступеням, склоняется перед Одетт и отходит в сторону. Свет, по-прежнему приглушённый внизу, здесь наверху уже вернулся. Золотое сияние играет в светлых волосах командирши, в узорах на платье Одетт, и в короне, которую кто-то вручает Нириде. Где-то за нашими спинами, в лесу, начинает светать.

Я задерживаю дыхание.

Мы все — затаили дыхание.

Но Нирида не спешит возложить корону. Она стоит в ожидании, пока Одетт не делает шаг вперёд и не оглядывает собравшихся — словно хочет охватить взглядом каждого, подарить каждому мгновение внимания.

— Волки, — начинает она. — Эрея теперь ваша.

Торжественность растекается по залу, как свет. Кто-то аплодирует, кто-то воет в знак победы — но все знают, когда нужно вновь замолчать.

— Эта победа, однако, далась нам не просто так. Мы заплатили за неё: каждый из вас пожертвовал чем-то в этой войне, которая ещё не окончена. Нам ещё многое предстоит — и здесь, и за пределами, в тех местах, где Львы всё ещё властвуют.

Раздаются крики недовольства — в адрес Львов. Одетт даёт им прозвучать, выжидает, прежде чем продолжить.

— Следующий шаг ясен: защитить то, что наше. Сберечь нашу магию, наш народ — и затем вернуть всю Землю Волков. Солдаты, соргинак, народ Эреи — я рассчитываю на вас.

Все аплодируют, воют. Кричат имя Лиры — не зная, что она мертва. И что ту, кто привела их к победе, зовут иначе. Что она — убийца, предательница, лгунья… и героиня.

Одетт поворачивается и на мгновение встречается со мной взглядом — в тот самый миг, когда Нирида делает шаг вперёд, поднимает золотую корону и возлагает её на голову Одетт, когда та склоняет её.

И вот она выпрямляется — с короной, с властью и достоинством — в море аплодисментов, в криках, возгласах, слезах восторга. А утро заливает её лик золотом.

Праздник продолжается ещё долго после восхода.

Но я не остаюсь до конца.

И Одетт тоже.

Я иду за ней, когда она покидает тронный зал, переполненные коридоры, где всё ещё звучит ликование. Я следую за ней, когда она останавливается, чтобы выслушать тех, кто желает отдать ей честь и присягнуть на верность.

Я иду за ней по лестнице, ведущей в жилое крыло, — к дверям, за которыми ей теперь положено оставаться, теперь, когда герцогов больше нет: в покои, что когда-то принадлежали королям Эреи.

Но вместо этого я вижу, как она входит в ту самую комнату, которую ей выделили, когда мы приехали сюда — тогда, когда вместе искали способ остановить проклятие Тартало. Тогда всё и началось.

Кажется, с тех пор прошла вечность. Хотя на самом деле — не прошло и года.

Я подхожу к двери — и понимаю, что она услышала меня. Потому что дверь открыта.

Я вхожу и закрываю её за собой. Прохожу в спальню. Когда вижу её — замираю.

Одетт стоит у окна.

На ней всё то же красное платье, которое обтягивает её формы с щедрой точностью. Я не могу отвести глаз — смотрю, по-настоящему смотрю, как ткань обнимает её грудь, талию, бёдра… Замираю, когда наши взгляды встречаются: зелёные глаза, которые я боялся больше не увидеть, длинные ресницы, тонкие дуги бровей, маленький нос с россыпью веснушек, губы, которые я обожаю.

Волосы мягкими волнами ложатся на плечи и спину.

Она не сняла корону.

— Моя королева, — говорю я.

— Мой капитан, — отвечает она.

И я иду к ней.

Глава 3

Одетт

Кириан смотрит на меня так, как всегда было трудно понять: с этой жадной тревожностью, с безмолвным рвением, с тем сдержанным трепетом, с каким смотришь на нечто невозможное, драгоценное, единственное.

Он смотрит долго, пристально, будто никогда прежде не видел ничего подобного. А потом, с той самой своей наглой, идеально отточенной улыбкой шепчет:

— Моя королева.

Голос его хриплый.

— Мой капитан, — отвечаю я.

Кириан отрывает взгляд лишь для того, чтобы сделать шаг — медленный, уверенный. И в том, как он подходит, есть что-то, от чего у меня внутри всё сжимается. Но ничто не могло подготовить меня к тому, что случилось потом — к его рукам, охватывающим моё лицо, запутывающимся в волосах, к его губам, захватывающим мои — поцелуй за поцелуем.

Кириан целует так, как любит: с безудержной страстью. Он отдаёт всё — и требует взамен. И я даю. Я сдаюсь — этому поцелую, этому рту, что поглощает меня без остатка: без остатка от приличия, от реальности, от рассудка… И я не знаю, чувствую ли я это из-за уз бихоц, что усиливают каждую эмоцию, или же всё дело в темноте того леса, откуда я его вернула — темноте, что до сих пор живёт во мне.

На вкус он — Кириан. Надежда. Будущее.

Подарок, выменянный в лесу, полном украденных монет.

В комнате слышны лишь наши дыхания — тяжёлые, прерывистые — пока с моих губ не срывается стон. Он воспринимает его как разрешение, как призыв — и прижимается ко мне всем телом, почти с яростью. Моя спина ударяется о холодное стекло окна, но даже это ледяное прикосновение не остужает пламя под кожей.

Внезапно Кириан опускается чуть ниже, на секунду отрываясь от моих губ, и его рука тянется к подолу платья. Он тянет ткань вверх, просовывая ладонь под неё и скользя по моему бедру — ток пробегает по мне с головы до пят.

Я чувствую его бёдра, его тело — как идеально оно ложится на моё, как оно разжигает каждый нерв, как будит самые тёмные желания. Его пальцы отпускают ногу лишь затем, чтобы дотянуться до моей спины — к шнуровке, сдерживающей роскошное платье. Он начинает её развязывать — осторожно, почти не вяжется с голодом в его взгляде.

— Я думал, что больше тебя не увижу, — шепчет он у моих губ.

Над всем — над страстью, над желанием — горит ярость. И боль. Горит сложная, глубокая эмоция, известная только тем, кто терял всё.

— Я тоже, — признаюсь.

Кириан проводит пальцами по позвоночнику. Я чувствую, как платье соскальзывает, оставляя кожу открытой, уязвимой — и в этом ощущении есть что-то божественно сладкое.

— Так мне и сказали, — шепчет он, не отрывая взгляда от моих губ.

Он не отводит глаз, даже когда двигается, даже когда тянет меня за руку, помогая отойти от окна, и затем дотягивается до штор — скрывая за ними стекло.

Он поворачивается ко мне, и я замираю с сердцем в горле. Он подходит, так же медленно, как и раньше. И в этот раз он не целует. Он смотрит. Его сильные руки ложатся мне на плечи, медленно спускают с них ткань — открывая кружевное бельё, нежный корсет, полупрозрачные клочки материи, оставляющие мало простора для фантазии.

Но он не смотрит на кружево. Не на обнажённую кожу, что жжёт под его взглядом. Его руки скользят по плечам, по рукам — и замирают. Там, где замирают и его глаза.

— Что ты наделала, Одетт?

Я немного напрягаюсь — но не позволяю себе показать этого.

Горький привкус поднимается в горле.

— Я спасла тебя, — шепчу без колебаний.

— Говорят, ты сделала больше, чем это, — отвечает он, глядя на чёрные браслеты, охватывающие мою кожу. Они не сплошные, не тяжёлые. Это тонкие, переплетённые линии — изящная филигрань. И в этом орнаменте есть своя страшная красота. — Ты заключила сделку?

Кириан смотрит мне в глаза — и я отвечаю ему взглядом. В его глазах — весь свет небес, всё золото, что когда-либо тонуло в глубинах морей.

И тогда я принимаю решение.

— Я не помню.

Это удивляет его. Меня тоже.

— Не помнишь?

— Я знаю, зачем пошла в тот лес, — киваю в сторону занавешенного окна. — Помню, как очнулась и как меня привели в тронный зал — превращённый в траурный. Помню твоё безжизненное тело. Монеты. Горе Нириды, ужас в лицах твоих сестёр… Помню, как отправилась в лес, и потом… потом ты был жив.

Он сглатывает. Его тёмные брови сдвигаются — он пристально изучает моё лицо, ловит каждый жест.

— Ты не знаешь, как ты это сделала?

— Нет, — отвечаю. И ложь срывается с губ удивительно легко. — А это важно?

Кириан перестаёт смотреть мне в глаза и вновь переводит взгляд на браслеты. Я знаю, о чём он думает. Знаю, что он сейчас спрашивает себя.

Какое тёмное существо стало владельцем этой сделки?

— Ты… в порядке? — наконец спрашивает он.

— Уставшая. Но да, в порядке. — Я смотрю на него. — А ты?

В памяти всплывает голос его сестры, страх Авроры, звучащий между строк:

«Ты точно мой брат?»

— Я жив, — отвечает он. Затем наклоняется, касается кончиком носа моего — медленно, лениво, вызывая мурашки по всей коже. — Спасибо.

Я сглатываю.

— Всегда пожалуйста, — шепчу в ответ, губами к его губам.

На его лице рождается тёмная, хищная улыбка.

— Позволь мне… показать, насколько я благодарен.

Его губы опускаются к основанию моей шеи.

— Очень, очень… — ещё один поцелуй ниже. — Благодарен.

Я вздрагиваю — от шепота, от прикосновения, от обещания. Мои ноги подкашиваются, когда его руки скользят по моей талии.

Я тоже тянусь к нему, обвиваю руками его шею, притягиваю ближе — и он продолжает покрывать поцелуями мою шею. Один особенно дерзкий укус выбивает у меня последнюю крупицу самообладания, и я мягко толкаю его — ровно настолько, чтобы он отступил, пока его колени не коснулись кровати, и он опустился на неё с горящим взглядом и нетерпеливой улыбкой.

Я сажусь к нему на колени, обхватывая его бёдрами, и его пальцы крепко сжимаются на моих бёдрах. В его взгляде — только голод. Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, и…

Тук-тук.

Два удара в дверь заставляют меня замереть.

— Не обращай внимания, — бурчит Кириан у моих губ.

И я с радостью готова его послушаться.

Я целую его снова.

Но стук повторяется. На этот раз это уже не вежливое постукивание.

Мы оба отстраняемся, когда дверь с грохотом распахивается — и в проёме появляется Ева, всё ещё в той же одежде, в которой сражалась на поле боя.

Она бросает на нас долгий взгляд и с приподнятой бровью задерживается на чём-то… над моей головой. На короне.

— Вы собирались оставить меня за дверью?

— Как ты могла заметить, мы были слегка заняты, — отвечаю сухо.

Ева бросает мне острую улыбку.

Пальцы Кириана по-прежнему на моей талии. Мои руки всё ещё сплетаются у него на шее.

— Милое воссоединение подождёт, — говорит она. Ну конечно. Значит, она тоже в курсе о моей ночной вылазке в лес. — Арлан получил послание от короля Нумы. Он хочет передать его Лире.

Я скептически усмехаюсь.

— Какая досада, что только я тренировалась десять лет, чтобы быть ею.

Ева усмехается в ответ:

— Мне нужна одежда.

А. Одежда.

Одной мысли достаточно, чтобы платье, валявшееся на полу, взмыло в воздух и оказалось в её руках. Она приподнимает бровь, заметив, что я даже не подняла руки, чтобы направить заклинание, но ничего не говорит.

Магия покалывает в моих пальцах. Лёгкое покалывание, как напоминание, что силы пока не полностью ко мне вернулись.

Кто знает, сколько магии потребовалось, чтобы войти в царство Гауэко.

По спине пробегает дрожь — не от прикосновений Кириана, а иная. Как будто ледяной коготь прошёлся вдоль позвоночника, позвонок за позвонком.

Ева всё ещё не уходит.

— Корона вам нужна… для чего-то конкретного, или?..

Я вздыхаю и всё же поднимаюсь. Кириан бросает на меня вопросительный взгляд, но, кажется, уже догадывается, что я скажу.

— Подожди меня в гостиной. Я помогу тебе одеться.

— В гостиной? — фыркает она. — Уж извини, но мне как-то не хочется оставаться здесь и слушать…

— Ева, — перебиваю я.

Она делает ленивый жест свободной рукой и, не сказав больше ни слова, уходит, оставляя нас наедине.

Кириан проявляет редкую элегантность: он ничего не говорит о том, что мы только что потеряли. Лишь провожает меня взглядом, пока я обхожу кровать, наклоняюсь и беру одну из подушек.

— Как думаешь, это хорошие новости? — спрашивает он.

— Вполне возможно, правда? Эрея и Сулеги выиграли эту битву. Арлан говорил, что Нума поддержит нас, если все мы выступим против Львов. Думаю, момент настал.

Кириан кивает, задумчивый, и не задаёт вопросов, когда я наклоняюсь к нему, вытаскиваю из ножен на его бедре кинжал — и надрезаю бок подушки.

Оставив кинжал на кровати, я погружаю пальцы в подушку. Когда натыкаюсь на что-то холодное, сердце замирает, а затем начинает биться сильнее.

Осторожно тяну — и достаю тонкую цепочку с эгускилорэ.

Это был первый подарок от Кириана — после того, как ведьмы Лиобе пытались меня убить. В роли Лиры я должна была бы избавиться от него, но мне не хватило смелости. Я носила его до тех пор, пока меня не заставили надеть подвенечное платье для свадьбы с Эрисом.

Глаза Кириана расширяются от удивления, когда он видит подвеску, качающуюся в моих пальцах.

— Ты спрятала его.

— Думала, у меня будет время вернуться за ним, — шепчу и расстёгиваю застёжку, чтобы снова надеть.

Но как только серебро луны касается моей кожи, острая боль пронзает грудь. Инстинкт срабатывает быстрее разума — я хватаюсь за кулон и резко отдёргиваю, бросая его на кровать.

Кириан тут же подскакивает, рука на рукояти меча — готов защищать меня от любой опасности.

Мы оба смотрим на кулон, лежащий на простыне.

— Что случилось?

— Он… обжёг меня, — шепчу я, опуская взгляд и обнаруживая на коже след, отпечаток эгускилорэ.

Он берёт его осторожно, внимательно изучает. Но Кириану он не причиняет боли. Я делаю шаг ближе, он держит подвеску передо мной — я протягиваю палец, медленно, почти не дыша.

Стоит лишь дотронуться — я тут же отдёргиваю руку, зашипев от боли.

Кириан напрягается. Он понял. Я делаю резкий вдох.

Я вижу, как он смотрит на меня, на ожог на коже. Вижу, как он подбирает слова, решает, осмелится ли произнести их вслух. Потому я опережаю его.

— Когда я его носила, моя магия спала. Теперь всё изменилось.

Кириан кивает, принимая это шаткое объяснение, которое я ему предлагаю. Ни я сама не уверена, что оно звучит убедительно. Магия была во мне и раньше — когда я была Лирой, когда носила этот амулет. Я носила его, будучи собой — с этим телом, с этим лицом. Моя магия не изменилась… или не менялась — до сегодняшнего утра.

Я сжимаю губы.

— Теперь тебе придётся хранить его, — шепчу и пытаюсь улыбнуться — успокаивающе. — Я пойду помогу Еве.

Кириан снова кивает и убирает кулон в карман, а затем наклоняется и целует меня в щёку.

— Потом я тебе ещё раз покажу, насколько я благодарен, — шепчет он мне на ухо.

И по телу проходит сладкая дрожь — от головы до самых кончиков пальцев.

Ева ждёт в гостиной.

Она устроилась в кресле, закинув ноги на подлокотник. Ботинки испачканы землёй и грязью, платье небрежно наброшено сверху и почти полностью её укрывает.

Я не надела ничего поверх, потому что так проще — если я сама всё сделаю. Я киваю Еве:

— Давай. Помоги мне.

Ева провожает взглядом Кириана, который выходит из спальни следом за мной и направляется по коридору к парадной двери.

Но даже когда он уходит, она не двигается.

— Я думала, мы торопимся, — шиплю я.

Ева смотрит пристально. В её взгляде больше нет веселья.

— Что ты сделала, Одетт?

Она бросает платье на пол и встаёт, не сводя с меня взгляда, полный напряжения.

Я поднимаю подбородок:

— То, что должна была, чтобы спасти его.

— И что же ты должна была сделать? — в её голосе натянутая нота.

Между нами воцаряется молчание. Оно повисает в воздухе, обвивает нас обеих, становится тяжёлым, душным — и я не выдерживаю. Подхожу к платью, поднимаю его, надеваю.

— Одетт, — тихо зовёт Ева, серьёзно. — Он был мёртв. Его лёгкие не дышали, сердце не билось… Я видела его тело, когда Нирида вызвала лекарей, чтобы те убедились — шансов нет.

— А шанс был, — отвечаю я.

Её глаза прищуриваются:

— Это очевидно.

Она видит, как я не отвечаю, как молча поправляю ткань, разворачиваюсь к ней, давая понять, что пора затянуть корсет. Её пальцы дёргают за шнурки — совсем не с той нежностью, с какой их развязывал Кириан.

— Ты не собираешься мне рассказать?

В её голосе — упрёк. Но и нечто другое. Тон, которого я не ожидала услышать. Ева всегда была моей соперницей, девочкой, у которой я должна была отобрать честь, славу. От этого зависела моя жизнь — её поражение.

Я поворачиваюсь, хотя платье ещё не затянуто до конца.

— Я не знаю, как я это сделала. Знаю только, что была цена — и я была готова заплатить её.

— Какая цена? — недоверчиво спрашивает она.

Я отвечаю ей улыбкой.

Ева вздыхает. Но её лицо снова напрягается.

— Как думаешь… я бы могла… — Она не заканчивает. Проглатывает слова, саму возможность.

Она думает об Амите. О том Вороне, которого заставили убить. О том, за маской которого скрывалась её любимая.

— Нет, — говорю я мягко. — Прости. Душа Кириана ещё не перешла на ту сторону.

А Амита мертва уже много месяцев.

Эта правда повисает, между нами, невысказанная, но ощутимая. Ева закрывает глаза. В её взгляде, когда она открывает их, плещется такая глубина боли, что её не измерить.

Но когда она снова смотрит на меня — в этих глазах уже пылает прежний огонь.

— Надеюсь, оно того стоило, пташка, — шепчет она, собранная и прямая, и разворачивает меня, чтобы продолжить затягивать платье.

Арлан ждёт в одной из комнат для отдыха. Она очень напоминает ту самую читальню, где я чуть было не переступила черту, которую сама же себе установила с Кирианом. В тот день он довёл меня до предела, подтолкнул — и сказал именно то, что я так долго хотела услышать, даже не осознавая этого: что я — другая, и ради меня он готов ждать хоть всю жизнь.

Я так и не узнаю, дошли бы мы до конца тогда — потому что Кириан остановил нас прежде, чем случилось то, о чём я потом могла бы жалеть всю жизнь.

С тех пор всё изменилось.

Арлан поднимается, едва услышав шаги. Ему нужно пару секунд — при первой попытке он качается, и я замечаю бинт поверх кожи на его ноге. Кровь на боку, на правом плече, на виске.

— Арлан… — шепчу я. — Как ты?

— В порядке, — отвечает он сдержанно и достаёт из кармана помятый конверт. — Это от Девина, короля Нумы.

— Сядь, прошу, — говорю я, заметив, как у него дрожит рука. — Почему ты ещё не у лекарей?

— Пойду потом, — бурчит он. — Когда всё закончу.

— Закончишь что? — прищуриваюсь.

Арлан смотрит на меня с недоверием. Возможно, я переигрываю. Я вдыхаю глубже, выпрямляюсь, делаю лицо чуть жёстче — игнорируя, что он истекает кровью у меня на глазах.

Возможно, настоящую Лиру это бы и не заботило.

— Ты читал письмо?

Арлан качает головой и протягивает конверт. На бумаге — пятна крови.

— Нет, но я знаю, что он тебе предложит.

Я жду, в напряжении. Но он ничего не добавляет, и я быстро разрываю запечатанный край, достаю письмо и читаю.

Оно короткое. Всего несколько строк, безо всякой дипломатической витиеватости и церемоний, которые были бы уместны в письме короля, если бы речь шла о чём-то менее важном.

Когда дочитываю, поднимаю взгляд на Арлана.

— Он хочет встречи в Илуне, — говорю. — Мы должны убедить его, чтобы вся Земля Волков пошла на войну.

ТОТ, КТО ЖДЁТ

Наказание, которое нам с Мари было назначено, определили другие боги, другие силы — или, по крайней мере, так нас заставили думать. И сначала — под гнётом вины, раскаяния и бездонной печали — мы не придавали этому значения. Но одно мы понимали ясно: кто приводит приговор в исполнение.

Это Эрио делает нашу дочь смертной. Это он уводит её, когда заканчивается её земная жизнь. И это он вынуждает меня расколоть реальность надвое, создать рай и ад — и поселиться в последнем, чтобы Мари могла хотя бы увидеть нашу дочь.

Так у него появилась работа, цель и власть. Он стал тем, кто всегда совершает этот путь, кто берёт смертных за руку и проводит через Чистилище, кто взимает плату за их переход, кто добавляет условия по прихоти… Он же начал карать смертных, осмелившихся его оскорбить, заставляя их вечно блуждать по Чистилищу. Он породил Ланяйде — чуму, унёсшую тысячи жизней за всю историю. Он уводил людей раньше срока — ради удовольствия, из любопытства, чтобы в очередной раз доказать своё превосходство.

Поэтому я не удивлён, увидев его здесь, у ворот моего дома — с этой пустой, ужасной маской вместо лица и короной из рогов.

Я не принимаю облик волка, потому что знаю: этот другой облик разозлит его куда больше.

Эрио тёмными впадинами глаз оглядывает мои ноги, грудь, руки… и моё лицо, которое, даже в своей обыденности, никогда не сможет перейти на ту сторону.

— Ты жульничал, — шипит он. Его череп не движется, но голос раздаётся отчётливо.

Я тоже мог бы говорить так, без губ, без звука, — но я нарочно размыкаю губы, произношу каждое слово, чтобы он видел, как я это делаю.

— Она предложила мне плату. И я её принял.

Под моими ногами пробегает дрожь. Рябь в самом полотне реальности.

— Ты снова играешь нечестно.

На этот раз дрожь вызываю я. Она мощнее. Опаснее.

— Мне не нравятся твои намёки, Эрио. И я вынужден напомнить тебе: это ты пришёл в мой дом.

Он вскидывает голову — его рога уходят назад, жест гордый, презрительный.

— Те же силы, что вмешались, когда ты впервые нарушил правила, могут вмешаться снова.

Смерть. Любовь. Жизнь. Равновесие.

Так говорили. Так уверяли. Боги богов. Силы, что живут внутри нас, из которых соткано само полотно реальности. Я был тогда слишком сломлен, чтобы понять, но теперь я цел — и точно знаю: этим силам на нас наплевать.

Я улыбаюсь Эрио:

— Благодарю за заботу, брат. Но я умею прикрывать свою спину.

Между нами пробегает новая волна энергии. Взаимное предупреждение. Неизбежное разрушение.

А затем Эрио исчезает.

И я говорю себе — я, который ждал веками: Моя месть уже близко.

Глава 4

Одетт

Когда я возвращаюсь в комнату в своём настоящем облике, Арлан всё ещё здесь.

Парень вскакивает, едва завидев меня. Он снова кажется неуверенным, слегка покачивается, скользит по мне взглядом. Прежде чем уйти, будучи Лирой, я заставила его пообещать, что он подождёт, пока я позову одну из соргинак.

— О-Одетт…

Я улыбаюсь и, прикрыв за собой дверь, вхожу внутрь.

— Ты меня помнишь, — шепчу.

— Я тебя не ждал.

В его голосе — неловкость, может быть… страх?

— А кого ждал?

Арлан опирается на спинку кресла, обитого сине-серой тканью. Судя по тому, как глубоко в неё врезаются его пальцы, это даётся ему с трудом. Его лицо на мгновение искажается от боли.

— Другую ведьму. Целительницу, — признаётся он.

То ли страх, то ли уважение. А может, и то, и другое вместе?

Я не отвечаю, просто подхожу ближе и делаю приглашающий жест:

— Садись. Я тоже умею лечить.

Он сглатывает и пытается опуститься осторожно, но в итоге садится довольно неуклюже.

Снизу он смотрит на меня — и я замечаю, насколько он похож на свою сестру: тёмные волосы, собранные кожаной лентой, тёмно-зелёные глаза, подчёркнутые густыми, выразительными бровями. В этих глазах есть нечто жёсткое, холодное — что-то, что напоминает мне саму себя, когда я была Лирой. Но в его взгляде больше мягкости, больше уязвимости.

— Где тебя ранило?

— Нога уже зажила, — отвечает он.

Я поднимаю бровь.

— Значит, начнём с ноги.

Арлан хмурится, но не возражает. Похоже, он просто не решается.

Я наклоняюсь, кладу руку на окровавленную повязку, обмотавшую его бедро, и позволяю энергии мягко пройти сквозь меня.

Магия не спешит — и в это неуловимое мгновение я задаюсь вопросом: смогу ли я? Прошло всего несколько часов с тех пор, как я… встретилась с Гауэко. А до этого — обрушение Эреи, моя роль в разрушении стен.

Но вот, после секундной паузы, исцеление начинается.

Арлан тяжело вздыхает, вцепившись в подлокотники кресла.

— Ты боишься магии? — спрашиваю.

— Нет, — отвечает быстро. — Не боюсь. Просто…

— Ты не привык.

— Не очень, — признаёт он с робкой улыбкой. — Хотя должен был бы. Я жил среди ведьм при дворе Нумы.

— Я и сама не до конца привыкла. Если тебе от этого станет легче.

Арлан склоняет голову набок и смотрит с вопросом.

— Я не росла со своими родными, — признаюсь, помолчав. — И не знала о своей силе до недавнего времени.

Я улыбаюсь. Он округляет глаза. Это всё, что я могу ему предложить.

— Ты не выглядишь как человек, не привыкший к силе, — замечает он.

В его взгляде сверкает смесь хитрости и любопытства. Но за этим вновь мелькает недоверие — то самое, что держало его настороже с самого начала.

Что ж. Он явно слышал о том, что я сделала с Кирианом.

Я заканчиваю с его ногой и перехожу к ране на боку — там, где клинок прорвал кожу сквозь броню.

— Представь, на что бы я была способна, если бы выросла со своими родителями, — усмехаюсь я.

Он принимает протянутую шутку и тоже слабо улыбается.

— Может, в этом и был смысл. — Когда я приподнимаю бровь, он продолжает: — Может, их отсутствие сделало тебя…

— Убийцей? — подсказываю я.

— Воином с… особыми способностями, — поправляет он, тоже с улыбкой.

В этой улыбке — что-то юное, мягкое, ранимое.

— Хочешь сказать, если бы я знала своих родителей, мне бы не пришлось становиться такой сильной?

Он пожимает плечами:

— Может, тебе бы это просто не понадобилось. — И после паузы добавляет: — Если бы я рос с родителями, я стал бы поэтом.

Я улыбаюсь. Он — тоже.

Лира была ещё ребёнком, когда потеряла всю семью. А Арлан… он был совсем мал — и осталась только она. Сестра, которая с каждым днём становилась всё более жестокой, безжалостной, тираничной… та, что была готова предавать свой народ снова и снова, пока Арлану не осталось ничего, кроме как покинуть её и бежать.

Есть особый вид храбрости, доступный лишь тем, кто способен отказаться от любви, понимая, что она стала злом.

Я вряд ли на такое способна.

— Ты пишешь стихи? — спрашиваю, прикладывая ладонь к его плечу.

Его взгляд скользит за моей рукой.

— Разве я не сказал, что сирота? Я ещё и убийца. Только у меня нет власти… возвращать. — Он подчёркивает последнее слово.

Я знаю, чего он от меня добивается.

— У меня её тоже нет.

Арлан поднимает подбородок.

— Это ведь ты пересекла лес, осквернив не один храм? — Я, — подтверждаю. — И это ты встретила капитана Кириана в тронном зале? — Я, — повторяю.

— Но ты говоришь, что не можешь возвращать людей. Кто тогда?

— Гауэко, — отвечаю без колебаний.

Арлан удивляется. Сначала в его лице читается недоверие, потом растерянность… но не шок.

— Он дал тебе этот дар?

— Да.

— Ты можешь использовать его снова?

— Кажется, нет.

Он кивает, задумчивый. Магия уже давно перестала течь сквозь мои пальцы, и он, должно быть, тоже это чувствует. Но я не отняла руку, и он не пытался отстраниться.

Я жду немного.

— Кажется, всё, — шепчу.

Арлан выпрямляется, откашливается.

— Спасибо.

Я отступаю на шаг. И ещё один. У меня больше нет повода задерживаться здесь.

— Приходи, если будет болеть, — говорю, пряча дрожащие пальцы за спиной. — Или если захочешь поговорить о поэзии.

Он выглядит удивлённым. Несколько секунд молчит, а потом кивает. Этого мне хватает, чтобы повернуться и уйти.

Я едва ступаю за порог, как слева что-то мелькает — тень — и я вскидываю руку, магия вспыхивает на кончиках пальцев в инстинктивной защите.

Темные волосы, теперь собранные у затылка. Карие глаза, покрасневшие от слёз. Следы слёз под глазами, синие круги — и магия тут же отступает.

— Эдит… — шепчу, прижимая ладонь к груди. — Ты меня напугала.

— Я не хотела мешать, — говорит она и делает шаг вперёд, бросая взгляд за мою спину — в комнату, которую я только что покинула. Потирает руки. — Мне нужно с тобой поговорить.

Я сглатываю.

— Мне нужно готовиться к речи Лиры.

— Я помогу, — предлагает она.

Её рука не дрожит, когда она протягивает её мне. А я колеблюсь. Несколько мгновений смотрю на неё, пока сердце стучит в груди слишком сильно. Потом всё же беру её за руку — и она кладёт её мне на предплечье.

Мы идём бок о бок, молча, до моих покоев. Эдит не произносит ни слова — только обсуждает подготовку, как будто больше ничего и не происходит.

— Для Лиры или для тебя? — спрашивает она, открывая гардероб.

— Для меня, — отвечаю. — Ева скажет речь. У неё это всегда получалось лучше.

Она молча кивает и тут же находит нужное.

Платье — чёрное, изящное и простое. К нему есть корсет, но она прячет его обратно в шкаф и протягивает только платье.

Она помогает мне снять одежду, но не вмешивается, когда я надеваю новое платье. Оно настолько простое, что мне не нужна помощь. Ткань облегает тело, садится плотно, может, даже слишком — без рукавов, без украшений: только чёрный материал, расшитый россыпью блесток, словно звёздами.

Эдит стоит за моей спиной, глядит на меня через зеркало туалетного столика — как и я сама. Потом осторожно спрашивает:

— Хочешь накинуть плащ?

Она смотрит на чёрные браслеты. Я качаю головой.

— Мне они нравятся.

Она подходит ближе, встаёт напротив.

— Если они значат то, что я думаю… тогда и мне тоже, — говорит она, голос чуть дрожит, звучит мягко, совсем не по-королевски. — Я никогда не смогу отплатить тебе за то, что ты сделала.

У меня ком в горле. Но я поднимаю голову и спрашиваю:

— И как ты думаешь, что именно я сделала?

Она немного медлит — но не колеблется.

— Ты вернула моего брата.

— Ты не хочешь знать, как?

— Я видела, как. — Её голос твёрд. Она слегка качает головой. — Своей силой. Своей любовью. С помощью украденных монет… — Улыбается. — Мне этого достаточно.

Мы смотрим друг на друга — и между нами витает правда. Тяжёлая. Тёмная.

— Можно я расчешу тебя? — вдруг спрашивает Эдит.

Я киваю и вновь поворачиваюсь к зеркалу.

Эдит встаёт у меня за спиной, и, прежде чем взять щётку, проводит пальцами по моим волосам.

— Мне нужно задать тебе один вопрос, — говорит она, когда я закрываю глаза. — Но ты не обязана отвечать, если не захочешь.

— Что за вопрос?

Её пальцы замирают, запутанные в медных прядях. Она смотрит на меня через зеркало.

— Цена была высокой?

Я смотрю на браслеты.

— Я бы заплатила больше, — отвечаю.

Грудь Эдит вздымается — она резко вдыхает.

— Одетт…

— Он не потребовал жертвы, — признаюсь. Потому что чувствую: именно ей я хочу это рассказать. Потому что Эдит поймёт. — Думаю, он только подарил мне…

Я знаю, как это звучит. Знаю, о чём она сейчас думает.

Сделки — это всегда опасно. Они всегда требуют чего-то взамен. Но в её глазах ещё тлеет боль — настоящая, тяжёлая, которая не исчезает даже после того, как Кириан вернулся. И я знаю: она понимает.

Она кивает. Снова начинает расчёсывать мои волосы.

— Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, что угодно… я в вечном долгу перед тобой.

Глава 5

Кириан

Солнце прогревает мраморный пол тронного зала. Солдат больше нет. Ни дворян, ни капитанов. Нирида умудрилась очистить помещение за удивительно короткое время.

Полагаю, случай того требовал.

Именно она рассказала мне, какое письмо получила Одетт… нет, какое письмо получила Лира. А сама в это время лечила юного Арлана.

Стулья расставлены полукругом; все — помпезные, вычурные, в стиле Львов: резное дерево с излишними узорами, бархатные подушки, ножки, стилизованные под когти… Зал большой, никто не оказывается в выгодной позиции — все на равных. Капитаны усаживаются. Камиль тоже здесь, с самыми могущественными из своих ведьм. Приходят дворяне, сражавшиеся изнутри, и воины, возглавлявшие сопротивление. За стульями — приглашённые: лейтенанты, храбрые солдаты, правая рука командиров, другие ведьмы и Ильан, командир Камиль.

Он мог бы сесть рядом с ней, но остаётся стоять позади Дочери Мари, всегда настороженный, всегда охраняющий. Прямой, как меч, ладонь — на рукояти, лицо — спокойное, решительное. Он сам — угроза и обещание смерти для любого, кто подойдёт слишком близко.

Все успели переодеться. Ни следа от ран, крови, грязи. По крайней мере, на одежде.

Глаза — другое дело.

Нирида сидит в центре. Все согласны, не обсуждая, что командир, собравшая нас вместе, должна сидеть именно здесь. Это её место. Бесспорно.

Я сажусь рядом. С этой позиции видно всех — и пустой трон тоже.

Лира появляется одновременно с Одетт. Возможно, поэтому на последнюю никто не обращает особого внимания. Королева — теперь это Ева — идёт к трону уверенной походкой, опускается на него и, наклонившись вперёд, упирает руки в подлокотники, глядя на всех свысока, как ястреб.

Одетт проходит сквозь собравшихся почти незаметно… пока не подходит к ведьмам. Камиль, сидящая в конце ряда, замечает её и не сводит глаз, пока Одетт не усаживается рядом. Кайя, соргина, уже не столь сдержанна — едва Одетт оказывается рядом, склоняется к ней и что-то шепчет на ухо.

Даже с этого расстояния видно — она устала. Она переоделась: на ней простое платье без корсета, мягкая ткань облегает бёдра так плотно, что всего несколько часов назад такое наряд посчитали бы скандальным. Слишком много открытого тела. Слишком откровенные линии.

Без рукавов. Она даже не попыталась прикрыть руки. А на руках — линии, из-за которых ведьмы, должно быть, задают себе множество вопросов.

Волосы спадают волнами на чёрную ткань, обтягивающую грудь, — в этом контрасте живёт и огонь, и тьма.

Арлан стоит рядом с троном своей сестры — того, что по праву должен принадлежать ему, — но держится на почтительном расстоянии. Словно боится приблизиться.

Лиру это, похоже, не волнует.

— Капитаны, воины, эренитцы, — начинает Ева, с тем же тоном и ритмом, что использует Одетт, когда играет Королеву Королев. — Я велела созвать вас так скоро, потому что получила известие от нашего соседа из Илуна.

По залу пробегает приглушённый гул: все понимают, что это значит.

— Король Эгеон с севера Земли Волков хочет аудиенции. Он желает встретиться со мной, чтобы узнать, будет ли война.

— Конечно будет, — заявляет Нирида, неофициально, но уверенно. — И победа будет за Волками.

Раздаются выкрики, чей-то вой, топот по плитам.

— Я знаю, каково ваше мнение, командир. Оно совпадает с моим. Но я хочу услышать других. Мне нужны цифры, обещания, уверенность — чтобы предъявить их Эгеону, когда я попрошу его поставить свои тёмные армии на нашу сторону.

Она слегка оборачивается — едва заметный жест. Арлан выпрямляется.

— Насколько мне известно, хотя я не могу говорить от его имени, король Девин из Нумы поддержит войну, если в неё вступит Илун.

— У нас есть поддержка Эреи, Нумы, и, полагаю, также Сулеги, — добавляет она и бросает взгляд на Эльбу.

— Я тоже не могу говорить за королеву Друсилу, — говорит он, — но да. Вся эта кампания была ради последней войны, которая принесёт всем нам свободу. — Короткая пауза. — Сулеги поддержит её.

На самом деле он может говорить от её имени. Потому что настоящая королева мертва, и теперь должна править её внучка — маленькая Юма. Эльба скрывает это, чтобы защитить дочь своего возлюбленного — принца, влюблённого в генерала своей армии.

Если кто и знает это, так это мы с Ниридой — благодаря тому, как Ева и Одетт вывернули всё наизнанку на той самой аудиенции, когда просили королеву о помощи.

Юма согласилась сражаться за Эрею. За Одетт. А не за Лиру.

— Эрея, Нума, Сулеги. А шабаши?

Камиль поднимает подбородок.

— Шабаши Сулеги пойдут на войну. Но мы не поедем в Илун. Наш народ нуждается в нас дома. Мы будем ждать там, пока начнётся война.

— Солдаты Сулеги поступят так же, — подтверждает Эльба.

Они обмениваются понимающим взглядом.

— Часть армии Эреи останется здесь — поможет с переходом власти, — говорит Нирида. — Остальные отправятся с Королевой Королев в Илун — для охраны и поддержки, но и для того, чтобы быть готовы, когда начнётся война.

Ева смотрит на Одетт.

— А Дочери Мари, не входящие в илунийские шабаши?

Вопрос задан для вида. Для представления.

Одетт не двигается. Отвечает спокойно:

— Дочь Мари, которая не присутствует, отправится в Илун.

Камиль напрягается. Кайя таращится на неё. Ева хмурится.

— Что она несёт? — шепчет мне Нирида.

— Понятия не имею.

Воцаряется пауза. Ева колеблется: спросить прямо или продолжить, будто ничего не произошло. Но замешательство берёт верх.

— Значит, ты не поедешь, Дочь Мари?

— Я не Дочь Мари, — отвечает Одетт. Её голос звучит, как приговор — тихо, но неоспоримо.

Камиль теряет самообладание, разворачивается к ней полностью, в глазах — напряжённое ожидание.

— Кириан… — шепчет Нирида, тревожно, но я не отвечаю. Потому что и сам не имею ни малейшего понятия…

— Я — Дочь Гауэко.

Слова падают, как каменная плита, вызывая тишину и вес, от которых по спине бегут мурашки. Никто не осмеливается нарушить их, пока она сама вновь не заговорит:

— И я поеду в Илун, чтобы сражаться за Землю Волков.

Слышу приглушённые ругательства, шёпот тех, кто решается заговорить.

— Да чтоб мне, — бурчит Нирида, так громко, что вздрагивают те, кто сидит рядом. — Да чтоб этой проклятой короне, Моргане и всем её…

— Что она несёт? — перебивает её капитанша Нисте, сидящая рядом с нами.

Нирида замолкает — потому что сама не знает, что это всё значит.

Я смотрю на Одетт. Теперь все смотрят на неё — с настороженностью и страхом. Она прекрасна, холодна, отстранённа, как будто не замечает, какое потрясение вызвала своим признанием.

Именно Ева — в образе Лиры — берёт на себя обязанность вернуть порядок. Она одна может притвориться, будто подобное заявление её не тронуло, и перенаправить разговор. Сделать вид, что ей всё равно, кто такая Одетт — и говорить о восстановлении Эреи, о солдатах, о поездке в Илун и о войне с Львами.

Всё это время я смотрю на Одетт.

А она — прямо перед собой.

Когда совет завершается, она уходит прежде, чем я успеваю её догнать. Капитаны поднимаются, перемешиваются со своими лейтенантами, подходят к ведьмам — и те тоже растворяются в толпе. А Одетт исчезает.

Она встаёт резко, ловко двигается между людьми, быстрее, чем я успеваю за ней. Я замечаю только проблески медных волос, вспыхивающих то тут, то там, как она обходит углы, петляет по коридорам, срезает путь — пока не выходит из дворца.

Здесь всё ещё слишком много людей. Живых — и мёртвых.

Раненых переносят, тела уносят, покрытые белыми саванами. И хотя ведьм больше не сжигают, небо над Эреей ещё долго будет затянуто дымом.

Я знаю, что Одетт замечает моё присутствие — она замирает на мгновение, бросает взгляд через плечо и снова идёт вперёд. Но я её не зову. Не останавливаю.

Я иду за ней по саду, прочь от раненых, от солдат, снующих туда-сюда, от тех, кто всё ещё празднует вчерашнюю победу.

Я вижу, как она обходит главное здание, покидает двор и сворачивает на одну из каменных дорожек, ведущих в другой сад — с песчаниковыми стенами, сияющими под солнцем. Там, на повороте, она исчезает из виду, уходя вглубь.

Вид этих садов сильно отличается от того, каким он был зимой. Но холод ещё остался — в синеве неба, в густо-зелёной листве колючих кустов… И всё же вокруг — цветы. Десятки цветов: пышные розы, фиалки, пробивающиеся сквозь колючки, яркие лилии, тёмно-фиолетовые мальвы…

Я иду по тропинке, по которой она скрылась, среди кустов, дающих укрытие, и стен, отбрасывающих тень. Но за спиной вдруг раздаётся лёгкий звук — и я оборачиваюсь, слишком поздно.

Обнажённые пальцы, без оружия, мягко ложатся мне на шею. В этом нет угрозы, но в её прикосновении — опасность. И голос Одетт у моего уха:

— Вы следили за мной, капитан?

— Или вы ждали меня, моя королева?

Одетт отступает от меня, обходит, не разрывая прикосновения. Её пальцы скользят по чувствительной коже шеи, обещая… нечто тёмное. Она смотрит на меня.

— Ты говорил, что ничего не помнишь, — произношу я, уже серьёзно.

Одетт прерывает касание, делает пару шагов назад — задумчиво, как бы рассеянно. Потом поворачивает в один из переулков между каменными стенами.

Над головой — солнце. Но здесь, внизу, среди листвы и камня, царит тень.

Один солнечный луч прорывается сквозь ветви колючего куста и освещает щёку Одетт.

— Ты хочешь задать мне вопрос? — предлагает она, продолжая идти задом наперёд.

— Вопрос тот же. Что ты сделала, Одетт?

Её лицо спокойно.

— Ответ тоже не изменился.

Ложь. Та же ложь, которую она может мне предложить.

— Что значит — ты больше не Дочь Мари?

Она поднимает руку, её пальцы скользят по каменной стене, обвитой плющом. Она идёт неспешно. Я тоже.

— Это значит, что теперь я — Дочь Гауэко.

Мы подходим к развилке. Одетт на мгновение останавливается. Я тяну руку, чтобы взять её за ладонь — но в тот же миг она делает выбор и уходит по одному из путей, спиной ко мне.

— И что это значит? — спрашиваю.

Одетт смотрит на меня через плечо:

— Не знаю, — отвечает.

Вскоре стены исчезают и свет возвращается. Одетт покидает аллею, и я следую за ней в другой сад. Сюда вели и другие тропы. Здесь несколько входов — перекрёсток тихого лабиринта.

Ничего особенного, но всё красиво: клумбы с кустами, из которых тянутся ароматные цветы, уютные уголки, покрытые густой изумрудной травой, и галерея с арками, пересекающая сад полумесяцем.

Именно туда она направляется — среди каменных колонн, по которым карабкается плющ, среди цветов, переживших зиму.

— Как ты можешь не знать? — настаиваю я.

Пытаюсь казаться терпеливым, но внутри всё нервно сжимается.

Одетт идёт по галерее, обвивая шагами колонну за колонной, будто сама стала цветком, вьющимся вверх.

Она не отвечает — и я понимаю: я задаю не те вопросы.

Я делаю шаг быстрее и догоняю её. Хватаю за запястье, как раз когда галерея заканчивается.

— Ты мне не доверяешь?

Зелёные глаза, такие, что всегда напоминали мне лес, сверкают.

— А ты? Ты доверяешь мне, Кириан?

В её голосе — упрёк, и он застаёт меня врасплох. Я отпускаю руку.

Одетт выходит из-под арки и вновь уходит в сад. Травы здесь чуть выше обычного — её щиколотки теряются в зелени.

Садом давно никто не занимался. Потому плющ так разросся, и колючие кусты готовы поглотить всё вокруг.

— Я тебе верю, — говорю серьёзно.

Одетт останавливается у куста с тёмно-фиолетовыми ягодами, напоминающими ежевику. Проводит пальцами по колючкам, обрамляющим их.

Потом медленно поднимает взгляд, смотрит на меня с лёгким наклоном головы, будто изучает.

Она мне не верит.

И, наверное, я понимаю почему: сделка с ведьмами из Лиобе. Обещание молодой ведьме Эли, которая в итоге отняла у нас драгоценное время.

Если я не зачну ребёнка с ведьмой, мы оба умрём через три года.

После того как она узнала… мы больше не говорили. В ту ночь она избегала меня, а потом уже не осталось времени. Внизу, в туннелях, всё это потеряло смысл. Я даже не вспоминал. Мне было важно только быть рядом с ней, сохранить хотя бы один миг. А потом — уйти, унося этот миг с собой.

Если бы она не вернула меня… мы бы расстались навсегда, с этой раной между нами.

Я сглатываю.

— Одетт, я…

— Мы оба сделали всё, чтобы сохранить друг друга, — перебивает она.

Я глубоко вдыхаю.

Её глаза полны силы. Настолько, что она не выдерживает взгляда — отводит его к своим пальцам, берёт ягодку и её сок окрашивает подушечки в фиолетовый.

— Остальное сейчас не имеет значения.

Она снова смотрит на меня — и я вижу в зелени её глаз хрупкость. Её приоткрытые губы, вздымающаяся грудь, волосы, трепещущие на ветру…

— Это правда, — соглашаюсь. — Мне ничего не нужно, кроме одного: чтобы ты была здесь. И чтобы я мог быть с тобой.

Она мягко улыбается, и эти прекрасные губы становятся ещё прекраснее.

— Согласна.

Я подхожу ближе, обнимаю её за талию — и она уже тянется ко мне, но останавливается, заметив, что испачкает мои одежды.

Я беру её руку, приподнимаю её пальцы, запятнанные соком… и втягиваю их в рот под её пристальным взглядом.

— Это было глупо, — бормочет она. — Вдруг оно ядовитое?

Я улыбаюсь и медленно облизываю её пальцы, затем выпускаю их изо рта и прижимаюсь к ней, крепко обняв.

— Мне всё равно, — шепчу у её губ и наклоняюсь ближе.

Я делаю это медленно — давая ей возможность отстраниться… которую она не использует. Мои губы касаются её — и она сразу приоткрывается, позволяя поцелую углубиться. Я ласкаю её нижнюю губу, чувствую, как сбивается её дыхание — как она старается сдержаться, но…

Это она первой сдаётся. Она первой теряет терпение.

Её пальцы впиваются мне в волосы, рот с жадностью ловит мой, и терпкая ягода тает на наших языках.

Я чувствую, как она отступает на шаг, сгибает колени и опускается в траву. Я падаю рядом с ней, под мягкие стебли. Моя нога между её, рука — у головы.

Её волосы разметались, а в глазах вспыхивает огонёк, когда я отстраняюсь, чтобы прошептать:

— Если это было ядовито, умрём вместе.

На её губах появляется опасная улыбка.

— Какая жалость, — мурлычет.

— Обещаю — оно того стоит.

Я снова наклоняюсь. Один поцелуй — в губы. Ещё один — в подбородок. В шею. В грудь… Одетт выгибается, стремясь ко мне, её руки притягивают меня за шею, а бёдра поднимаются, встречаясь с моими.

И тогда из её губ вырывается тонкий, мягкий стон — звук, проникающий в каждую клетку тела, натягивающий до предела каждую жилку.

За всех теней мира… я хочу съесть её всю.

Я резко отстраняюсь — и она бросает на меня пылающий взгляд, полурассерженный, полупредупреждающий. Но я не даю ей и минуты подумать, что оставлю всё так.

Мои ладони скользят по её талии, по бёдрам — и я поднимаю подол её чёрного платья, в то время как её пальцы вцепляются в траву, а губы приоткрываются в сдавленном выдохе.

Я медленно провожу руками по её ногам, по внутренней стороне бёдер, и она вздрагивает от прикосновений. Не отрывает взгляда от меня — и я от неё — когда мои пальцы находят край её нижнего белья, тянут за него, и вот я снова провожу тот же путь, но уже в обратную сторону — с её трусиками в руке.

Я стягиваю их с её лодыжек, оставляю рядом и устраиваюсь между её ног, осторожно обхватываю её колени и раздвигаю их, склоняясь к ней, поднимая платье выше — и тогда погружаюсь в неё.

Одетт всхлипывает — не то стон, не то просьба. Её колени напрягаются в моих ладонях, но я держу их, пока мой язык скользит по её сердцевине. Я ласкаю, покусываю — и сам едва не теряю контроль, когда слышу, как сквозь стоны она шепчет моё имя:

— Кириан…

Я чувствую, как она приближается к краю — дыхание становится прерывистым, мышцы под пальцами напрягаются — но я не позволяю ей упасть. Я отстраняюсь, когда она ещё дрожит подо мной, и тогда она тянется ко мне всем телом: пальцы впиваются в мои волосы, руки обвивают шею, ноги замыкаются вокруг моей талии…

Её руки пробираются под мою рубашку, дёргают за жилет, за пуговицы — и мы сбрасываем одежду с нетерпением, небрежно, одержимые друг другом.

Её ладони скользят по моему животу, замирают на груди — на том самом месте, где шрам пересёк татуировку и чуть не лишил меня жизни. Но раздумья длятся недолго — её пальцы впиваются мне в плечи, она извивается подо мной, а я таю от этого, от её взгляда, от каждой капли желания на её коже…

Она расстёгивает мой ремень, пока я целую её шею. Пальцы спотыкаются, дрожат, но всё равно находят то, что ищут — и берут меня в ладонь, нежно.

Моё тело откликается мгновенно — дрожь проходит по спине от её прикосновения, от мягкого движения её руки вверх-вниз. Она шепчет у моих губ:

— Я хочу, чтобы ты вошёл в меня.

Я исполняю её просьбу. Склоняюсь над ней, вхожу между её бёдер. Когда проникаю в неё, Одетт на миг зажмуривает глаза, закусывает губу — она раскраснелась от моих поцелуев — и её бёдра двигаются мне навстречу, принимая меня.

На этот раз нет ни колебаний, ни сдержанности. Я занимаюсь с ней любовью между ядовитыми ягодами, с их терпким вкусом на губах, с пульсирующим жаром в крови.

Я даже не снимаю штанов. Не раздеваю её полностью.

Но когда я двигаюсь — чувствую, как она сжимается вокруг меня, как подстраивается под мои толчки, как её ноги обвивают меня, притягивают ближе, ещё ближе… я теряю счёт времени. Теряю себя.

Её руки снова находят меня, гладят, хватают, сжимают моё лицо, когда она откидывает голову назад и кричит — и я хочу впитать этот звук. Я ускоряюсь, становлюсь грубее, резче, и Одетт кончает — вместе со мной, в тех последних движениях, резких и отчаянных.

Когда всё заканчивается, я падаю на неё — и с её губ срывается лёгкий, звонкий смех. Счастливый. Задушенный дыханием, но настоящий.

Я немного отстраняюсь, насколько хватает сил, но не далеко — мне нужно чувствовать её рядом. Её тепло, её запах, её дыхание, учащённое на моей груди.

Я обнимаю её за талию, кладу голову в изгиб её шеи.

— Оно того стоило? — спрашиваю, голос у меня ещё хриплый.

Одетт не отвечает. Но снова смеётся — и этот смех отзывается в моей груди, в каждой клетке, в каждом уголке меня.

Глава 6

Одетт

У нас есть время. Я повторяю это себе снова и снова: Когда встаю утром. Когда прихожу в походный госпиталь. Когда принимаю облик Лиры, чтобы пройтись по столице и поговорить с эренитами. Когда засыпаю по ночам рядом с Кирианом…

Я повторяю это себе с тех пор, как он прошептал эти слова однажды, когда мы лежали вплетённые друг в друга в простынях и первый луч солнца коснулся горизонта. — Какая разница? — пробормотал он, роняя слова в моё ухо, как ласку. — Уже поздно, — ответила я, сама не будучи уверенной. — У нас есть время, — сказал он и поцеловал меня так, что реальность пошатнулась под ногами.

С тех пор я не могу перестать твердить это себе.

Война ещё не окончена. Но она не продолжается пока что. Сначала мы должны позаботиться о раненых. Переформировать армию. Помочь народу залечить раны. А уже потом — отправиться в Илун. Так мы договорились с королём Нумы.

Сегодня ведьмы покидают Эрею. Они вылечили самых тяжёлых и дали нам всё, что могли.

Каия остаётся. Похоже, в Эрее больше нет королевы-матери. Ковены продолжают существовать — Кириан и я убедились в этом в деревне Изартеги, — но иерархии, подобной той, что держится в Сулеги, здесь нет. А скоро она может понадобиться. Каия поможет нам с этим.

Все ведьмы уже готовы к отъезду. Они собираются у стен дворца, который помогли отвоевать. Ева и я наблюдаем за ними с одной из башен.

— Не забудьте поставить барьер от магии, чтобы хиру не учуяли её, — говорит Камиль, тоже наблюдая за своими с высоты. Тёмные волосы собраны в красивую причёску, открывающую длинную шею и аристократически чёткие черты. Руки покоятся на зубцах стены, спина прямая, подбородок высоко поднят.

— И помните: слушайте свою связь. Не позволяйте тьме вас поглотить, — добавляет она и поворачивается ко мне. — Спасибо, — говорит Ева. У неё, кажется, манеры получше, чем у меня. — Да. Спасибо за всё, Камиль, — добавляю я, искренне. Именно она приютила нас в Городе ведьм. Она первая показала нам, насколько сильны мы можем быть. — Без вас мы бы не справились.

Ильан ждёт у лестничного пролёта. Он слишком далеко, чтобы слышать наш разговор, но всегда рядом. Готов. Настороже.

— Правда ли не справились бы? — переспрашивает Камиль. — Берегите друг друга. Вы всё ещё одни. Всё ещё без ковена.

Ева напрягается. Возможно, думает о родителях. У неё ведь есть ковен. Есть люди, которые ждут её и примут с распростёртыми объятиями, когда она будет готова.

— Вместе нам хорошо, — говорит она с тёплой улыбкой.

— Твои родители ждут, когда всё закончится, — напоминает ей Камиль, а затем поворачивается ко мне. Её руки — тёплые — внезапно обхватывают мои.

— Твоя двоюродная бабушка просила передать, что твои родители были бы тобой горды.

Я резко вдыхаю, стараясь не выдать ничего: ни сжимающихся пальцев, ни вспышки боли, ни того, что может превратить это в жалость.

— Амарис, — шепчу я.

Она осталась в Сулеги как бывшая королева-мать. Осталась, чтобы защищать тех, кто ещё там.

— И я уверена, что Ингрид тоже бы…

Я поднимаю руку, останавливая её.

У меня тоже есть кто-то — бабушка Ингрид, мать моего отца. Но она до сих пор в горах. Потому что не знает, кто я. И знать не хочет.

Камиль замолкает и слабо улыбается, словно с извинением.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Но не нужно выдумывать. Я сильнее, чем выгляжу.

— Я знаю, девочка, — кивает она. — Ты сильная. Вы обе. И если до начала войны вам что-то понадобится…

— Мне нужно, — перебиваю я.

Камиль удивляется, но улыбается, будто говоря: говори.

— Мне нужна правда. Ты показала, насколько мы сильны. Насколько ты сильна. Амарис. Другие Дочери Мари… Но я не перестаю думать о том дне. О дне, когда у меня отняли родителей.

Камиль тяжело вздыхает.

Ева тихо произносит:

— Резня в Лесу Ярости.

Я киваю, едва заметно.

— Как такое стало возможным? — шепчу. — Неужели наших сражалось недостаточно? Если мы так сильны, как позволили Львам нанести нам такой урон?

Они проиграли, а потом бежали. Позволили Львам захватить земли, сжигать ведьм, запретить всякую магию…

— Меня там не было, — отвечает Камиль, и её голос звучит так, словно она снова смотрит вдаль, на зубцы стены. — А росла я с чётким пониманием, что за вопросы приходится платить: пустыми взглядами, молчанием, болью… Те, кто пережил те войны, предпочитают об этом не рассказывать.

— Но мне нужно знать, — шепчу. — Мои родители погибли там.

Камиль сглатывает, но не поворачивается ко мне.

— Они использовали нечто, что могло противостоять нашей магии. Что-то грязное, сквернённое, с чем нельзя было бороться. Те немногие, кто мне рассказывал, вспоминали обожжённую землю, пепел, почерневшие тела…

Это должно было быть ужасно. Битва за Эрею показала мне, на что мы способны… И даже несмотря на всю ту смерть и разрушение, что неизбежно идут с любой войной, мне трудно представить, что могло бы сокрушить столько ведьм.

— Что это было? Что именно они использовали?

— Я не знаю, — признаётся она наконец и тогда всё-таки смотрит на меня. — Я тоже потеряла часть своей семьи в той битве. Единственное, что мне говорили — то, в чём я уверена, — если бы они не сражались, всё стало бы ещё хуже.

— Хуже? — вмешивается Ева.

— Мы потеряли бы всю Землю Волков. — Камиль закрывает глаза на миг, а когда вновь открывает, в них пылает решимость. — Если нас чему-то и научил тот опыт, так это тому, что нельзя терять бдительности. Мы должны быть начеку и благодарить Мари за то, что в этой битве мы вышли победительницами. — Она улыбается по-настоящему тепло, и эта улыбка рассеивает часть тени, что только что легла на её лицо. — Ты станешь могущественной Дочерью Мари, Одетт. Вы обе станете.

Я чуть кривлю губы, чувствуя, что эти слова произнесены слишком тщательно — будто чтобы подтолкнуть меня к ответу.

Я мягко освобождаю руки из её ладоней.

— Ева — да, — спокойно говорю. — А я — Дочь Гауэко.

— Мы все дочери Мари и Гауэко, — мягко напоминает Камиль, и в её голосе звенит тревожная нотка.

— Это правда, — соглашаюсь я. — Так что ты должна согласиться со мной, когда я называю себя Дочерью Гауэко.

— Мы так себя не называем, — возражает она. — Мы — дочери её, богини, матери всех богов…

— …и отца всех тёмных созданий, — заканчиваю я за неё.

Камиль внимательно смотрит на меня, обдумывая, что сказать. Ева, стоящая рядом, скрещивает руки на груди и молчит.

— Имя имеет значение, — говорит наконец Камиль.

— Я знаю, — отвечаю.

Её взгляд скользит к моим обнажённым плечам, затем — к рукам, на которых чёрными линиями тянутся знаки.

Потом она смотрит на Еву.

— Берегите себя, — повторяет она, смиряясь, понимая, что больше ничего от меня не добьётся.

Каия уже пыталась, и сама Камиль тоже, — обе надеялись, что я поделюсь с ними хоть чем-то, но я не могу дать им то, чего они хотят.

Возможно, я и правда не могу.

Мы прощаемся с Камиль и наблюдаем, как она уходит в сопровождении Илхана, который прощается с нами кивком. Вскоре он присоединяется к остальным соргинак, чтобы вернуться с ними на родину.

— Ты расстроила мамочку, — пропевает Ева фальцетом.

— Не называй её так, — укоряю я.

Ева расплывается в довольной улыбке — её всегда забавляет, как легко меня задеть.

— Но ведь правда же. Ты её здорово расстроила. Как и Каию. И всех этих ведьм, которые знают, что ты вернула кого-то с того света.

— Я думаю, они хотят от меня невозможного, чтобы чувствовать себя спокойно.

— Информацию? — подсказывает она.

— У меня её нет.

— Но ты знаешь, что больше не являешься Дочерью Мари, — произносит она медленно.

— Да, это я знаю.

Ева кивает, всё так же скрестив руки под грудью. Соргинак уже начали путь обратно. Их фигуры исчезают между деревьями, направляясь к лесу.

— А теперь? — спрашивает она.

— Теперь нам предстоит устроить праздник, — отвечаю я.

Ева удивлённо поднимает бровь, но не возражает. Она не спорила с самого начала всех этих торжеств: по случаю лета, победы, возвращения магии…

Мы вместе спускаемся с башни и берёмся за подготовку.

Город истощён. В первые дни после освобождения он почти не напоминал то место, которое я знала зимой. Торговые ряды исчезли, а на их месте выросли площади, где публично карали ведьм и предателей.

У Нириды есть записи, которые я не решилась читать; отчёты, в которых кто-то с маниакальной аккуратностью вёл счёт — сколько человек убивали в день. Я видела эти площади, видела остатки последних костров, где тела уже были сняты, а остался лишь пепел. Но не хватило духа спросить, сколько их было.

Я помогала, как могла: своим присутствием — в облике Лиры, Королевы королев, что освободила их, — и своей магией.

Но есть раны, которые не способна исцелить ни королева, ни Дочери Мари. Им нужно время. Им нужно больше, чем магия.

Сегодня вечером дворец откроет двери для всех. Похороны погибших в бою уже состоялись, но сегодня мы вспоминаем тех, кто погиб за долгие годы правления Львов.

Двадцать долгих лет — и многие так и не успели достойно проститься с родными.

Как Арлан.

Хотя жилые покои остаются закрытыми, вся нижняя часть дворца, сады и аллеи, что тянутся к лесу, открыты. С наступлением заката люди начинают собираться, сначала с робостью, не решаясь пересечь ворота, пока кто-то из слуг не зовёт их пройти внутрь.

Многие остаются в садах, не осмеливаясь заходить в здание. Самые смелые прокладывают путь — заглядывают в залы, прогуливаются по танцплощадкам, останавливаются в залах отдыха.

Я жду на одном из широких балконов. Из одного из залов доносится тихая музыка струнных, но её почти не слышно из-за голосов гостей и детского смеха.

С этого места я вижу другие балконы, распахнутые окна и тех, кто уже занял места, чтобы наблюдать за действом.

Нирида подходит ко мне, когда последние лучи солнца скрываются за верхушками деревьев, окрашивая горизонт в медный оттенок.

Она прекрасна в своём чёрном мундире, с развевающимся плащом. Её золотистые волосы — яркое пятно, почти полностью распущены, лишь одна коса убрана со лба, чтобы не мешать обзору.

— Они счастливы, — говорит она вместо приветствия.

— Надо бы обернуться Лирой и объявить, что дворец теперь принадлежит народу.

Нирида бросает на меня предостерегающий взгляд, но тут же смягчает его.

— Сейчас им нужна она, — напоминает мне.

Я тяжело вздыхаю.

— Наверное, ты права. — Но они нуждаются и в тебе, — добавляет она и бросает на меня внимательный взгляд. — Как ты собираешься это сделать? — Сегодня Ева будет Лирой, — объясняю я. — А я буду… просто собой. — Это немало, — замечает она.

Наверное, это комплимент.

Я смотрю вперёд. Солнце медленно исчезает за горизонтом, и пламя свечей начинает гореть ярче на фоне сгущающейся тьмы, как и огни города, которые видны за лесом. Скоро наступит время.

— Кажется, я так и не поблагодарила тебя, — шепчет она.

Я поворачиваюсь к ней. Ветер колышет её золотистые волосы.

Было время, когда Нирида ненавидела меня за то, что я была Лирой. Потом, когда я призналась ей в той деревушке у подножия Проклятой, думаю, она возненавидела меня за то, что сочла меня капризной и безответственной.

Тогда я была сломана. Я не знала, кто я такая, не знала, кем хочу быть, но точно знала, чего не хочу: больше никогда не играть роль Лиры.

Ей было трудно понять это — ведь превыше всего для неё были Волки, Эреа и надежда, которую им даровала Королева Королев.

Кажется, теперь мы обе немного лучше понимаем друг друга.

— За разрушенные стены? — спрашиваю я.

Она слегка улыбается.

— За то, что спустилась в ад ради моего лучшего друга.

Нирида ни разу не спросила меня о цене.

Я тоже улыбаюсь ей в ответ.

— Не за что. Это не было обременительно, — шучу.

Она кладёт руки на балюстраду, всё ещё с улыбкой, и чуть наклоняется вперёд, замечая, как небольшая процессия провожает Лиру к помосту, который соорудили в саду.

Кириан идёт рядом с ней. Он подаёт ей руку, чтобы она могла спуститься с лошади, но остаётся позади, когда Лира поднимается на помост, окружённая солдатами.

На нём тоже плащ, несмотря на летнюю жару, и когда он двигается, рукава открывают его руки — крепкие, сильные. Остальная его одежда, как и у Нириды, выполнена в военном стиле, но в ней чувствуется нечто торжественное, чего нет в боевой броне: кожа мягче, детали утончённее. Он тоже одет для того, чтобы почтить павших.

Мы обе наблюдаем, как Ева произносит речь — ту, которую могла бы произнести и я. Она подбирает слова с осторожностью, вовремя изображает нужные эмоции и оставляет слушателей с желанием услышать ещё больше.

Именно тогда, к концу её речи, один из солдат подаёт сигнал, и все начинают готовиться.

Свечи загораются, их пламя передаётся от одной к другой в сгущающемся мраке.

Нирида достаёт бумажный фонарик, разворачивает его и протягивает мне.

— Мне понадобятся обе руки, — шепчу я.

Возможно, дело не в том, чтобы управлять магией руками. Но я точно знаю, что мне понадобится полная концентрация. Я уже видела, как это делала Камиль — в тот раз, когда она запечатала мой биотц-союз с Кирианом и союз Евы с Ниридой, — но смогу ли я повторить?

— Тогда я зажгу его за нас обеих, — шепчет она, и, не дожидаясь, возвращается внутрь и приносит тонкую свечку, чтобы зажечь фонарь.

Пламя колышется под дыханием ветра, и она бережно прикрывает его руками.

Внизу Ева всё ещё говорит.

— Она всегда побеждала меня в уроках Диалектики, — шепчу я, готовясь к финалу. — Обожала слушать собственную речь.

Нирида смеётся, но в глубине её серых глаз я улавливаю тревогу.

— Я всё ещё не понимаю, как Орден смог…

— Обмануть нас? Использовать? Промыть нам мозги так, что мы были готовы с радостью отдать за них жизнь?

Нирида кивает. Глотает. Не решается сказать вслух.

— За кого мы зажигаем этот фонарь? — шепчет она.

Вокруг нас всё больше людей выходят на балконы. У кого-то фонари уже готовы, кто-то торопится, чтобы успеть вовремя.

Я смотрю вниз — на Еву, на Кириана, на солдат, пришедших оплакать павших. Лес за ними — тёмный мазок зелени на фоне ночи.

— За мать, которой я никогда не знала, — шепчу. — За отца, которого никогда не увижу.

Раньше мне казалось, что я вижу их во снах — ту рыжеволосую женщину и мужчину с тёмными волосами, качающих новорождённого. Я думала, что это воспоминание, украденный у смерти дар.

Теперь я знаю — это были не они.

По спине пробегает холодок, когда я снова замечаю Кириана внизу. Три года. Именно столько у нас есть, чтобы воплотить в жизнь то видение — или мы оба умрём. Кириан пообещал это ведьмам Лиобе, тем, что прокляли меня. Времени было больше, но он сам сократил его, заключив второй договор с Эли — внучкой той самой ведьмы, с которой заключил первый. Он хотел узнать, как снять браслет Тартало, который я всё ещё носила. Не получилось — и теперь у него есть три года, чтобы зачать ребёнка с ведьмой.

Со мной, если верить этому видению.

Эрио всегда показывал мне его как ускользающее будущее, возникающее в момент, когда я была на грани смерти. Я не понимала, почему, пока Кириан не признался мне в правде о сделке с ведьмами. Теперь я знаю, что этот сон — нечто большее. Это песня возможного будущего… с Кирианом. С ребёнком.

Я качаю головой и пытаюсь выбросить это из головы.

— А ты за кого зажигаешь? — спрашиваю, и мне немного стыдно, ведь я задаю вопрос, лишь бы перестать думать о проклятии, висящем над нами, как острое лезвие.

— Тоже за отца, — отвечает она почти сразу. — И за сестру.

Я сглатываю. Никогда не спрашивала об этом раньше.

— Прости. Нирида кивает. — Сегодня мы почтим их память. — Это были Львы? — Они сражались за Волков, когда убили родителей Лиры. Я была слишком мала, а моя мать оказалась достаточно умной, чтобы вымаливать прощение, умолять пощадить нас обеих. Я видела, как она опустилась на колени перед теми, кто отнял у неё мужа и дочь, — и научилась: некоторые битвы выигрываются другим днём.

— Ты скучаешь по ним? — спрашиваю я.

Может, это звучит глупо. Может, она подумает, что я не знаю, что сказать. Но это искренний вопрос. Мне тяжело это понять, потому что когда я думаю о своих родителях, я чувствую только пустоту: вязкую, густую и страшную. Она прилипает к костям, как что-то чужое, на что я будто не имею права.

— Каждый день, — отвечает она, закрывая глаза на миг. — У меня есть новости из Сирии. Мои шпионы утверждают, что на этот раз весть о смерти наследника действительно дошла до королевы Морган и короля Аарона.

— Наконец-то, — шепчу я. — Это что-то меняет?

Её руки всё ещё оберегают пламя фонаря.

— Аарон и Моргана останутся на троне. Если он умрёт, следующим в линии будет один из его племянников — Ланс. Мои шпионы говорят, что он покинул дом в Тане и перебрался в Сирию.

— Хочет быть ближе к короне. Нирида кивает, и я больше ничего не говорю. Да и времени уже нет.

Речь подходит к концу, эмоции, звучащие в словах Евы, переполняют слушателей. Мы видим их лица, полные чувства, дрожащие руки, сжимающие огни надежды…

И вот Ева поднимает руки к небу — и я тоже, точно отражение.

Фонари выпускаются из рук одновременно с тем, как десятки светящихся искр рождаются в воздухе.

Сначала никто не понимает. Потом следуют приглушённые возгласы удивления. Один мальчик отскакивает в сторону, когда одна из искр пролетает мимо него, и замирает в восторге, осознав: они не обжигают, не причиняют боли, не несут вреда.

Именно он — первый, кто поднимает руку, чтобы дотронуться до магического света. Он мигает, будто живой, колышется в воздухе и поднимается выше, к небу, вместе с остальными фонариками.

Искры, которые я создала, переплетаются с теми, что выпустили другие, и вскоре всё небо заполняется ими: светящиеся точки на фоне наступающей ночи, души, что этой ночью найдут дорогу домой.

Тишины нет, но царит торжественность — в тихом смехе, в трепетных шепотках, в сдержанных вздохах.

Я думаю о той ночи зимой, когда пережила нечто похожее — в тот день, когда Кириан понял, что Лира мертва.

Он понял это по моим глазам. Так он сказал.

Той ночью меня повели в лес Армиры, в то самое место, где народ продолжал держаться изо всех сил. Раньше эти огни зажигались, чтобы отогнать зло, прогнать тьму. Свет против мрака.

Но со временем, с приходом Львов, этот смысл изменился. Так же, как они присвоили образ Гауэко и назвали своей его силу, они сделали и с огнями: превратили их в символ сопротивления.

Мы здесь. Нас много. Мы живы.

В тот день, во время церемонии отсайла в лесу, огни сияли особенно ярко, и именно тогда я поняла одну вещь. Сегодня… я тоже могу заставить их светиться так.

Я складываю ладони — и гашу свет.

Мгновенно исчезает сияние внутри дворца. Исчезают огни, доносящиеся из города. Те, кто наблюдает, замечают это — и вскрикивают. Затем исчезает мерцание звёзд. И гаснет свет Иларги.

Рядом со мной Нирида выпускает сдержанный вдох.

Магия струится через меня: свет вспыхивает ярко, рядом с фонариками. Но и тьма становится всё гуще, всё глубже. Это… слишком просто. Настолько, что я сжимаю ладони ещё сильнее — всего чуть-чуть, просто чтобы узнать, сколько ещё продержится этот контраст.

Сияние самих фонариков начинает дробиться на фрагменты, словно отсекается. Свет перестаёт освещать лица тех, кто держит их в руках, и тех, кто только что отпустил. Они просто растворяются во мраке, в то время как он продолжает разрастаться. И чем больше темноты, тем громче становятся вздохи, тем явственнее слышны восклицания и даже испуганные крики.

— Одетт.

Я даже не понимаю, что сделала, пока не оборачиваюсь на голос Нириды… и не вижу её.

Вокруг меня — только огоньки, плавающие в небе. Всё остальное — тьма. Глубокая, абсолютная и… душераздирающая.

Я ослабляю хватку — и вижу её лицо. Взгляд взволнованный, серьёзный.

— Прости, — шепчу я.

Нирида сглатывает.

Это был всего лишь миг. Но в тот миг не существовало ничего. Ничего, кроме темноты.

Я всматриваюсь в лица людей — и замечаю, как быстро страх исчезает. Почти никто до конца не понял, что произошло. Возможно, подумают, будто всё это — игра воображения или преувеличение.

Но я знаю правду.

Теперь я понимаю: я могу погрузить весь мир в самую глубокую тьму.

Я смотрю на свои пальцы. И понимаю ещё кое-что: мне это не стоило вообще ничего.

Мне пора будет возвращаться внутрь — скоро.

Я чувствую свою магию в воздухе, в ночном небе, как часть Эреи, этого дворца, этих людей.

Я пробираюсь на кухню, где всё бурлит: слуги снуют туда-сюда, готовя блюда, которые вскоре подадут гостям. Запечённый картофель, посыпанный стружкой сыра. Яйца-пашот на мягких булочках. Десерты с джемом…

Я хотела просто взять воды, но в итоге краду пару пирожных, выхожу обратно — рот полный, пальцы перепачканы шоколадом — на один из балконов, откуда всё ещё видно небо, полное фонарей.

Я наслаждаюсь тишиной… пока за спиной не останавливаются шаги. Я сразу чувствую чей-то взгляд.

Это Аврора.

На ней простое платье, ничем не выдающееся на фоне пышных нарядов её сестры. Волосы убраны назад, чёлка зачёсана, и теперь, при открытом лице, в её чертах гораздо легче разглядеть сходство с братом — особенно в глазах.

Как только она улыбается, у меня возникает острое желание уйти прочь… но я веду себя прилично.

— Наслаждаешься вечером? — спрашиваю.

Аврора делает шаг вперёд и поднимает голову. Летающие вокруг огоньки освещают её лицо.

— На самом деле, я только пришла. Была в госпитале, помогала. Не могла просто стоять и ничего не делать, — добавляет она. — Каждый раз, когда я замирала, перед глазами вставало тело моего брата, лежащее на том алтаре.

Она даже не смотрит на меня.

— Мы не рассказали, — тихо предупреждаю я. — Даже если слух о его смерти дошёл далеко, сейчас мы говорим о исцелении.

— «Исцелении», а не «возвращении с той стороны», — замечает она. — Ладно. Обе мы знаем, насколько важны слова.

Тишина рядом с ней заставляет меня нервничать, и когда она просто стоит молча, устраиваясь рядом, говорить приходится мне.

— Что теперь будешь делать? Вернёшься в Армиру?

— Думаю, нет. По крайней мере, пока. Я хочу продолжать помогать в госпитале. Хочу научиться делать это правильно. Возможно, даже попробую пройти обучение.

— Ты хочешь стать целительницей.

Аврора кивает.

— Армира может подождать. Не думаю, что Эдит захочет возвращаться туда в ближайшее время. Она захочет помочь — наладить снабжение в городе, привести в порядок управление и… ну, всё то, что у неё получается так хорошо. — Аврора улыбается. — А Кириан… он ведь тоже не собирается возвращаться. Так что мне там больше нечего делать.

— У тебя разве не осталось друзей? — спрашиваю.

— С дружбой всё сложно, когда ты не можешь игнорировать даже безобидную ложь или слова, сказанные из вежливости.

— Могу представить, — киваю я.

Она снова улыбается, теперь чуть шире.

— Да, я уверена, что можешь. С самого начала, как только тебя увидела, поняла — ты умеешь жить среди лжи. У тебя даже аура меняется, когда ты превращаешься в неё. Вся твоя жизнь становится ложью.

— Я стараюсь с этим завязать, — говорю шутливо.

— Мой брат влюбился в тебя ещё до того, как понял, кто ты на самом деле, верно?

Вот оно — опасное мерцание в её взгляде.

— Это уже тебе придётся спросить у него, — отвечаю.

— А ты? Когда ты поняла, что готова отправиться в ад ради него?

Я сдерживаю улыбку. Она прекрасно знает, куда я пошла и что сделала, и каждое слово в её вопросе выбрано с точностью хирурга.

— До того дня я никогда серьёзно не задумывалась, стоит ли наведаться в дом Гауэко, — отвечаю, с тенью иронии в голосе.

Аврора чуть склоняет голову набок, и на её лице появляется едва заметное сомнение.

Чёрт. Неужели она может распознать ложь вот так просто? Столь тонко уловить, когда кто-то не договаривает?

— Но ты ведь знала, правда? Такие вещи понимаешь даже без слов, без размышлений.

— Да? Думаешь, это так просто — знать?

— Ты, должно быть, очень любишь моего брата.

Меня пробирает дрожь, когда я думаю об этом. О всём, что мы не сказали друг другу, и о том, как много всего мне хотелось бы ему сказать… тогда, когда я уже не могла.

В голове звенит эхо моего крика, как молитвы, как отчаяния, которое разрывает грудную клетку:

Нет. Нет… Кириан, я тебя люблю. Слышишь? Кириан… Я тебя люблю. Люблю так, как не любила никогда. И ты мне нужен. Нужен рядом, потому что если тебя не будет… Я умру, Кириан. Я умру без тебя.

— Кириан ни слова не сказал, — говорит вдруг Аврора и цокает языком. Возможно, хочет немного разрядить напряжение, которое повисло между нами. — Он не захотел делиться подробностями вашей связи. Даже несмотря на то, что всё и так ясно. Что между вами происходит, кем вы являетесь друг для друга… Думаю, он молчит потому, что вы просто… не говорили об этом.

— Некоторые вещи необязательно проговаривать, — возражаю я.

— Ты ведь сама в это не веришь, — парирует она и смотрит на меня выжидающе. Я не отвечаю — и тогда она продолжает: —Почему мой брат до сих пор не знает, что ты его любишь?

Вопрос — как стрела, прямо в сердце.

— Ты слишком уверенно говоришь о чувствах, которые тебе не принадлежат, — замечаю.

— Так скажи это вслух — и узнаем, правда ли это, — бросает она вызов.

— Я уверена, что это так не работает.

Аврора тихо смеётся и вздыхает.

— Ты права. Это действительно так не работает, — признаёт она и кладёт ладони на холодный мрамор перил. — Лжи, которые мы рассказываем себе, порой бывают такими же настоящими, как правда. И весят в сердце ровно столько же.

Она остаётся рядом со мной ещё какое-то время. Не настаивает, не задаёт лишних вопросов — хотя я уверена, что ей очень хочется. Если бы она была чуть более жестокой… или обладала стратегическим прагматизмом Эдит, наверное, смогла бы вытащить из меня всё, что хотела. Но она добрая. Она — чистая. И она жалеет меня.

Так что мы остаёмся в молчании. И она не заставляет меня произнести то, с чем я пока не готова столкнуться вслух.

ПОЖИРАТЕЛЬ ЛЖИ

В одну особенно тёмную ночь я наблюдаю за девушкой, что осмелилась бросить вызов самим богам — из тени, которую она же и сотворила.

Её тело едва справляется с тем, чтобы удержать силу, такую юную и новую, а теперь ещё и… иную. Она исходит из её пор и её души, из склеенных осколков, из каждого обрывка, который она соткала и вновь распустила, пока не стала той, кем является сейчас.

— Опасное создание, — произносит голос, нарушая моё созерцание, и все мои тени напрягаются, как заострённые копья.

Мне в ответ смотрит пара жёлтых глаз — безумных и сияющих, как солнце, на лисьей морде.

— Слишком темно, чтобы разгуливать по ночам, Азери, — предостерегаю я.

Бог не двигается с места, но я знаю — он боится. В прошлую нашу встречу он убегал, поджав хвост. Остался без ужина по моей вине, а мальчик Кириан и его младшие сёстры выжили.

История пошла бы иначе, если бы не этот глупый лис, неустанно ставящий свои голодные инстинкты выше всего остального.

— Твоя маленькая подопечная тоже к этому приложила руку, — замечает он, но не смотрит ни на неё, ни на огни, что парят теперь в небесах. Люди празднуют, ничего не подозревая о том, что происходит в их лесу. Но если бы кто-то из них подошёл ближе и обернулся… полагаю, он бы уже никогда не оправился от увиденного.

— Прекрати за ней следить, — оскаливаюсь я.

— Почему? — усмехается он.

Одного движения моей головы достаточно, чтобы Азери сделал шаг назад, но упрямец не уходит. Он остаётся — почему-то, что мне пока неясно.

— Ты знаешь самые тёмные тайны смертных. И знаешь, чем тебе грозит нарушить мои границы.

— Не злись, — мурлычет он, но я чувствую страх, что просачивается из него, как яд. Он не может скрыть его. — Я не хочу тебя раздражать. Мне просто любопытно, зачем ты всё это затеял. Зачем снова нарушил правила — после того, что произошло в прошлый раз?

Я поднимаю морду и указываю ей — на Одетт, что сидит, скрытая в тенях.

— Она и есть последствие того, что произошло тогда. Вся её родня — это последствие. — Я делаю паузу. — Люди сильные, смелые и наделённые такой мощью, что способны сразить тех, кто некогда убивал даже нас.

— Да, сильные. Но также порочные, — добавляет он. — Жалкие. Эгоистичные, временами.

— Твои любимчики, верно?

Азери решается сдвинуться. Его лисья фигура скользит среди теней, огибая клочья тьмы, будто те — колючие заросли. Он едва улыбается. Полуулыбка хищника, которому представили роскошное блюдо — ложь, обман, фальшь.

Предполагаю, Одетт ещё совсем недавно была бы для него лакомством.

— Почему ты снова выводишь их из себя, Гауэко?

— Их? — переспрашиваю я. — А как же ты? Разве тебя не раздражает, когда нарушают правила? — Я намеренно провоцирую его.

— Мне? Честно? Всё равно, — отвечает он, и я знаю — это правда. — Хочешь вернуть смертного? Да ради бога, он всё равно сдохнет через пару десятков лет. Хочешь дать силу человеческой женщине? Пусть наслаждается, пока может. Всё равно не надолго.

Я усмехаюсь, и он хмурится — потому что не понимает. Для него всё действительно так просто. Именно поэтому ему никогда не было трудно принести в жертву людей, семьи, целые деревни… поколение за поколением ведьм, если это обеспечивало ему вкусную добычу.

— Для вас они — ничто, верно? Пара десятков лет… какая мелочь.

— А для тебя разве иначе? — парирует он, и в его голосе ощущается кислотный привкус его магии. Его влияние скользит в тишине ночи, медленно, лениво, но ощутимо.

Лгать в его присутствии сложно. Даже мне.

Но правда никогда меня не пугала. Он это знает.

— Спроси, что хочешь, и убирайся. Или останься — и узнай, нарушу ли я сегодня законы крови, что сдерживают наших.

Мои клыки сверкают в темноте — как серебро при свете луны.

Шерсть на спине Азери встаёт дыбом.

— Что происходит… или что должно произойти? Если будет война, я хочу знать.

— А с чего ты взял, что я должен тебе это рассказывать?

— Потому что я поддержу тебя, когда настанет момент.

Я смотрю на него в упор, и лис не улыбается. Он, как и я, не может произносить ложь — но он умеет рассказывать истории. Между его словами слишком много пространства. Да, правда, он бы поддержал меня… но, возможно, всего лишь в одном бою, в одном решении. Потом его верность могла бы сменить сторону. А может, она с самого начала принадлежит сразу нескольким.

Я тяжело вздыхаю.

— Успокойся, лис. Я не собираюсь развязывать войну против своих братьев.

— А тогда против кого? — настаивает он, и в голосе звучит хищная проницательность.

Мне кажется, он уже догадывается. Что-то в его сущности, как пожирателя лжи, чует мои намерения. Возможно, мне и стоит рассказать ему. В конце концов, наши судьбы переплелись на той горе, полной чудовищ.

— Ну что ж… подойди ближе. Требуй ответы снова. Давай узнаем, действительно ли твоя бессмертная жизнь стоит мне войны с моими братьями.

Но не сегодня. Сегодня я не хочу говорить.

Азери опускает морду, делает шаг назад и злобно рычит, но уходит.

Я остаюсь один в лесу. Лишь Одетт всё ещё рядом. На мгновение она поворачивает голову в мою сторону, в темноту. Её глаза словно находят меня — но я знаю, что увидеть меня она не может.

Она отворачивается, глядит на дворец Эреи и обнимает себя, вздрогнув.

И всё же… возможно, она и правда что-то почувствовала.

Глава 7

Одетт

Я отошла довольно далеко от дворца. Настолько, чтобы отсюда любоваться им целиком: башнями и балконами, изящными балюстрадами и большими окнами залов на первом этаже.

Я продолжаю удерживать в небе светящиеся огоньки без усилия. Почти не чувствую, как магия покидает меня — разве что лёгким отдалённым шорохом, едва уловимым покалыванием где-то внутри.

Несмотря на расстояние, я всё же не одна. Много людей ушли подальше от центра праздника, спасаясь от душных залов, переполненных балконов и шумных садов, где дети носятся друг за другом. Те, кто искал тишину, как и я, прогуливаются между клумбами и молодыми деревцами или присели на низкие каменные бордюры, обозначающие границы.

Я устроилась на каменных ступенях, ведущих к дорожке, что петляет между разными садами, и именно там замечаю приближающуюся ко мне фигуру.

Сначала мне кажется, что это Кириян, но очень быстро я понимаю, что от праздника отдаляется Арлан. Его волосы собраны в высокий пучок, на нём доспех — куда менее лёгкий и куда менее парадный, чем у капитана или командорки, — а к бедру пристёгнут меч в ножнах.

Заметив меня, он замедляет шаг и направляется прямиком ко мне, останавливаясь напротив.

— Красивое зрелище, — тихо говорит он.

— Да, очень, — соглашаюсь, поднимая взгляд к мерцающим огонькам и фонарикам, которые я удерживаю вокруг дворца.

Эта же невидимая завеса тянется и дальше, за пределы дворца и леса, словно плотина, удерживающая магию внутри, чтобы hiru не смогли её унюхать.

— Тебе не тяжело? — спрашивает он. — Это не отнимает у тебя силы?

— Почему ты решил, что это я?

— А не ты?

Я улыбаюсь — и этого ему достаточно. Он немного перемещается, будто бы делает неуверенный шаг вперёд, и, когда я замечаю, куда упал его взгляд — глаза широко распахнуты, полны ожидания, — я отодвигаюсь в сторону и хлопаю по ступени рядом.

Он не колеблется, но я вижу, как он сглатывает, усаживаясь как можно дальше. Правда, ступеньки здесь узкие, и, несмотря на старание держать колени плотно сомкнутыми, между нами остаётся всего несколько пальцев пространства.

— Ты запускал сегодня фонарик? — спрашиваю я.

— В память о родителях, — отвечаю. — А ты?

Он кивает. Он тоже запускал — в память о них.

Он не знает, что должен был бы запустить ещё один. В память о сестре.

Меня пронзает острая волна вины, насквозь. Но я закрываю глаза и силой изгоняю это чувство прочь.

Что бы я ни думала, что бы ни чувствовала, Арлан не должен знать. Это слишком опасно, и в этом деле честь и честность не имеют значения.

Кириян появляется среди группы солдат, выходящих из одного из залов. Он смеётся, и даже на таком расстоянии он красив: открытое лицо, выразительная линия челюсти, скулы раскраснелись от жары…

— Тебе стоит держаться от него подальше, — вдруг говорит Арлан.

Я не могу не обернуться к нему.

— Думала, вы с капитаном старые друзья, — осторожно бросаю я.

— Так и есть, — отвечает он, не меняя выражения лица. Но под моим внимательным взглядом он отводит глаза и чешет затылок. — Моя сестра и он… между ними кое-что есть, — произносит он наконец с тяжёлым вздохом.

Я несколько секунд не могу осознать, о чём он.

— О… Вот как, — выдыхаю я.

— Я не для того это говорю, чтобы тебя задеть, — спешит добавить он, оживлённо жестикулируя.

— Знаю. — Я пытаюсь улыбнуться, хотя внутри не отпускает мысль, как мне теперь выбираться из этой бури. — Я в курсе истории между твоей сестрой и Кирияном, но это осталось в прошлом.

Арлан хмурится, а я внутренне напрягаюсь, отчаянно вспоминая, не было ли между мной и Кирияном в облике Лиры чего-то лишнего… Слово? Прикосновение? Взгляд?

— Снова повторю: я не хочу тебя задеть. Но по тому, как Кириян смотрит на неё… это ещё не закончилось.

Улыбка срывается с моих губ помимо воли, и Арлан смотрит на меня с тревогой. Несмотря на сходство с сестрой, в его лице есть нечто более мягкое, искреннее.

— Не беспокойся, — быстро говорю я. — Это под контролем.

Арлан кивает, хоть и не выглядит особенно уверенным. Он уже сказал, что хотел, и не станет настаивать. Снова смотрит вперёд, в молчании — и именно тогда до меня доходит: он вовсе не защищает свою сестру от моей связи с Кирияном. Он предупреждает меня.

— Спасибо, — добавляю я, ловя его взгляд. — Спасибо, что беспокоишься.

Он собирается ответить. Я вижу, как он перебирает слова, открывает рот и снова закрывает… и как только мне кажется, что он вот-вот решится сказать что-то ещё, на дорожке, которую мы частично загородили, появляется кто-то ещё.

Кажется, мы оба одновременно оборачиваемся — с намерением встать, извиниться, уступить место… но до этого не доходит.

Я вижу по выражению лица Арлана, по тому, как расширяются его зрачки и приоткрываются губы, что он знает этого мужчину.

— Эмбер, — шепчет он, и я замечаю, как удивление в его лице медленно сменяется улыбкой.

— Арлан! — восклицает мужчина с куда большим воодушевлением и заключает его в объятия, такие крепкие, что Арлану перехватывает дыхание.

Он откашливается, не в силах прийти в себя, пока тот его не отпускает.

Эмбер продолжает держать его за плечи, отстраняясь, чтобы рассмотреть как следует. Он смеётся. Радуется. По-настоящему счастлив.

— Это точно ты? Я едва тебя узнал в этой форме и с… — Он вдруг замирает, всматриваясь в лицо Арлана, будто ошеломлён. — Тебе идёт, когда волосы убраны.

Арлан краснеет, но не отходит, не делает и шага назад.

Я вижу, как он сглатывает. И в течение нескольких секунд между ними повисает неловкое, неуверенное молчание, которое говорит больше любых слов.

Затем Эмбер неожиданно отпускает его и поворачивается ко мне.

— Извините. Эмоции, — говорит он с улыбкой. — Я Эмбер, из Нумы.

Он старше Арлана. Примерно моего возраста.

— Одетт, — отвечаю и протягиваю руку. Сомневаюсь, стоит ли говорить, что я из Илуна — ведь место, о котором я ничего не помню, не может быть по-настоящему моим. — Отсюда, — добавляю с лёгкой улыбкой.

— Ведьма. Я слышал о тебе.

Эмбер высокий. Крепкого, но подтянутого телосложения. Волосы светло-каштановые, очень короткие. Глаза — синие, кожа — бледная.

— А вот я, к сожалению, не могу сказать того же о тебе, — замечаю.

Эмбер беззаботно смеётся, прикладывает руку к груди и чуть поворачивается к Арлану.

— Извини ещё раз. Я друг Арлана. Происхожу из семьи воинов при дворе короля Нумы. Арлан жил с моими родителями какое-то время.

— Король Девин приютил меня у себя, когда я бежал из Сирии, — объясняет Арлан и чуть улыбается. Насколько я помню, этого короля называли Принцем Скандала. Видимо, именно это он и имеет в виду, когда говорит о шумном дворе. — Его родители тогда были при дворе, они решили, что мне пойдёт на пользу спокойное место, и забрали меня с собой. С тех пор я под их защитой. Его мать… относилась ко мне, как к родному. А отец тренировал меня так же, как и своих сыновей.

Он не отрывает от него взгляда, пока говорит это.

— Я обязан его семье всем.

Эмбер снова смеётся, будто это преувеличение, и непринуждённо обнимает Арлана за плечи, отчего тот снова краснеет и немного напрягается.

— Глупости. Мама просто обожала возможность баловать вежливого, послушного парня, который не доставлял ей таких хлопот, как мы с братьями, — усмехается он. — А отец бы сказал, что наконец-то вырастил настоящего воина.

— Значит, вы как семья, — замечаю я.

— Нет, — отвечает Арлан.

— Да, — одновременно говорит Эмбер и смеётся, глядя на него. — Что-то вроде.

Арлан всё ещё выглядит немного смущённым, щёки пылают, плечи напряжены.

— А… Что ты здесь делаешь, Эмбер?

Именно с этим вопросом всё меняется. Эмбер отходит на шаг и чуть приглаживает одежду. На нём белая рубашка, небрежно расстёгнутая, жилет с изящной серебристой отделкой — ничего военного, кроме меча, висящего у пояса.

— Я прибыл по поручению Девина. Он хочет, чтобы я сопроводил вас в Илу́н.

Я нахмуриваюсь. Арлан тоже выглядит озадаченным.

— Я думал, у нас ещё есть время.

— Я тоже, — поддакиваю.

— Есть ещё новости? Он уже ждёт нас там? — Арлан с тревогой смотрит на меня. — Разве король Девин не знал, что мы должны помогать в восстановлении Эреи?

— Знал, — кивает Эмбер. — В письмах Лире он писал, что у нас есть ещё несколько недель.

— Может, мы что-то неправильно поняли?

Эмбер переводит взгляд с одного на другого, затем проводит рукой по волосам и с виноватой улыбкой произносит:

— Простите… Наверное, мне стоило уточнить, что я прибыл с разрешения Девина, а не по его приказу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я узнал, что после войны ты не вернёшься в Нуму, — поясняет он. — И услышал, что в конце лета вы отправитесь в Илу́н… И, ну… Я попросил у Девина позволения присоединиться к вам.

Арлан хмурится, но, кажется, я понимаю быстрее него.

— Почему? — спрашиваю.

Эмбер пожимает плечами.

— Подумал, тебе не помешает помощь.

Он просто хотел быть рядом.

Я внимательно смотрю на Арлана, но на его лице — ни тени догадки.

— Зачем? — повторяет он, и в его голосе — почти упрёк.

— Помощь никогда не бывает лишней.

— Я уже бывал в Илу́не, — возражает Арлан. — Я знаю дорогу.

— Я в курсе.

— Да, путь длинный и опасный, но мои люди подготовлены. И я — тоже, — настаивает он, мрачнея.

— Знаю, — спокойно отвечает Эмбер.

Арлан внимательно смотрит на него, всё более раздражённо. Эмбер — всё более нервно.

Я прокашливаюсь.

— Любая помощь кстати, — произношу я с нажимом. — Особенно если путь будет трудным.

Эмбер с заметным облегчением кивает. Арлан выпрямляется, но всё ещё обижен в самое самолюбие.

Бедняга.

— Я устал с дороги, — говорит наконец Эмбер. — Нужно немного устроиться.

— Конечно. Увидимся позже.

— Да, увидимся. — Он поворачивается ко мне. — Приятно было познакомиться, Одетт.

Тон, каким он произносит моё имя, заставляет меня напрячься на секунду. Но его лицо такое доброжелательное, улыбка — безмятежная… наверное, мне просто показалось.

— Мне тоже, Эмбер.

Он прощается с нами и растворяется в толпе, направляющейся ко дворцу, вновь оставляя меня с Арланом наедине.

— Король Девин и правда такой, каким его описывают в слухах? — спрашиваю я.

Арлан понимает, что я имею в виду, даже без пояснений.

— Хуже, — усмехается он, почесывая затылок с выражением лёгкого смущения. — Но он хороший человек. Он устраивает множество праздников, турниров, всяких состязаний, и кажется, будто весь его двор — это одна бесконечная вечеринка… Но он помог мне, когда я нуждался в этом, и я точно знаю, что помогал и другим, не требуя ничего взамен. — Он делает паузу, его взгляд упирается в какую-то точку в темноте. — Он потратил уйму времени, чтобы убедиться, что со мной всё будет хорошо, когда я впервые прибыл ко двору. Время, которое король не должен тратить на кого-то вроде меня.

В его голосе звучит восхищение, перемешанное с чем-то вроде сожаления. Я решаю не настаивать. Просто киваю, погружённая в размышления, и думаю, как подступиться к вопросу, который действительно меня волнует, не вызвав у него шока. Я не знаю, насколько глубоко в нём укоренилась вина или запреты, посеянные Лирами и Львиным Орденом.

— Ты и Эмбер… вы очень близки?

Арлан тут же напрягается, будто его кольнули иглой.

— Да, — отвечает он быстро. — Ну… нет. Не знаю. Просто друзья.

— Понятно.

Он чувствует себя неуютно… теперь ясно.

Я указываю в сторону дворца — на фонарики, музыку и огни.

— Хочешь вернуться? — спрашиваю. Арлан долго смотрит на меня. — Или, может, прогуляемся? — предлагаю я.

— Здесь, на улице, хорошо.

Я улыбаюсь.

Мы остаёмся здесь и продолжаем говорить.

Глава 8

Кириан

С тех пор как я вернулся, мне всё чаще снится один и тот же сон.

Одетт стоит где-то, смотрит на меня тем самым взглядом, который я бы узнал где угодно, и улыбается мне. Но я знаю, что-то не так. Понимаю это задолго до того, как замечает она — до того, как сама атмосфера начинает отражать мои чувства и сгустившийся мрак окутывает сцену. В этом сне из темноты появляются костлявые руки, обтянутые клочьями почерневшей кожи и сухожилий, и медленно тянутся к плечам Одетт сзади, пока она ничего не подозревает. Я кричу. Или, по крайней мере, пытаюсь.

Открываю рот, кажется, будто вонзаюсь в сам воздух лёгкими, а в ответ — тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

И тогда я срываюсь с места, бегу к ней, но те костлявые руки уже сомкнулись у неё на плечах. Я не успеваю добежать — слишком поздно. Она кричит. Её голос слышен — в отличие от моего. Его слышно до боли. До самого сердца.

И он остаётся там, даже когда я просыпаюсь. Потому что он становится всё громче в тот момент, когда из теней выходит фигура — сгорбленная, закутанная в лохмотья, с пустым черепом и чудовищными рогами, словно с венцом тьмы. Она обнимает Одетт своими мертвенными руками.

И прежде чем я успеваю проснуться, эти пустые глаза вгрызаются в меня из самой глубины кошмара. И голос, сотканный из самой сути мира, произносит:

«Ты просил, чтобы я забрал тебя вместо неё. А потом сбежал».

Я просыпаюсь с рывком, с именем Эрио на губах. На губах, готовых вымолвить мольбу, которую теперь уже никто не услышит.

Проходит несколько мгновений, прежде чем я снова узнаю пространство — простыни под телом, воздух с лёгким ароматом очага и свежих лилий, кровать, в которую я рухнул вчера ночью, обессилевший после того, как любил её.

Одетт лежит на животе, закутанная в одеяло. Её обнажённая спина медленно поднимается и опускается с каждым вдохом. Два тёмных браслета обвивают её руки. Мне кажется — или, может быть, я действительно это вижу, — будто чернильные узоры на её коже слегка движутся. Как будто линии сплетаются между собой, скользят по загорелой от эрейского солнца коже. Будто эта магия, пульсирующая внутри неё, тоже дышит. Как живое существо. Ритмично. Неумолимо. Без сна и покоя.

Интересно, не это ли — тревожность, боль, страх — проявление нашей связи? Когда она зажгла в небе те фонари, я почувствовал вспышку, какой-то зов, как будто она ждёт меня по ту сторону моста, и её магия — тёплая, зовущая. Если раньше я любил магию, что была в ней, то теперь, после того как между нами появился этот узел, чувство стало ещё ярче. Наверное, так же, как и страх её потерять.

Она прекрасна, пока спит. И она здесь. В безопасности. В этих покоях, где мы вместе с той самой ночи, когда я ослушался Эрио.

— У меня не было выбора, — шепчу я, будто он всё ещё может меня услышать.

Одетт издаёт тихий звук и слегка ворочается, сильнее прижимаясь к подушке, которую обнимает. Один глаз приоткрывается, она лениво смотрит на меня и одаривает меня сонной, мягкой улыбкой, прежде чем снова закрывает глаза.

Что-то тёплое разливается в груди, сметая остатки кошмара. Я тянусь и провожу рукой по её спине. Она мурлычет в ответ, как кошка.

— Ты что-то сказал? — спрашивает она хрипловато.

— Доброе утро, — отвечаю.

У неё тёплая и мягкая кожа. Простыни прилипли к её телу, обнажённая спина, та самая нежная улыбка на губах, которые я целовал до изнеможения… Всё это — дар для чувств, подарок, которого я не достоин.

Одетт поворачивается ко мне, ничуть не заботясь о том, чтобы прикрыться.

— Доброе, — бормочет она.

Её руки тянутся ко мне, обвивают мою шею и тянут вниз, ближе. Я пытаюсь удержаться, упираюсь ладонями по обе стороны от её тела… но не могу. И падаю, оказываясь на ней — грудь к груди, дыхание к дыханию.

Она дарит мне поцелуй — мягкий, тёплый, как вечер у костра. А мои губы отвечают ещё до того, как я принимаю решение: поцелуй становится глубже, сильнее, длиннее. Я чувствую, как она тает подо мной.

Её руки скользят по моей талии, по спине. Пальцы запутываются в моих волосах, удерживают моё лицо, чтобы целовать меня, и её ноги обвивают мои бёдра, прижимаясь крепче.

Это происходит почти невольно, будто между нами нет ни одного лишнего движения, ни одной мысли. Просто было: поцелуй. А потом — уже нечто большее.

Я чувствую, как всё внутри меня вспыхивает, горит под кожей, словно ток в венах. И я не могу оторваться. Я не хочу.

И тогда — окончательно — холодная тень Эрио исчезает.

Когда мне наконец удаётся подняться с постели, я сразу же принимаюсь за дело.

Завтра мы отправляемся в Илун. Мы решили идти налегке. Нам не нужна армия, чтобы прикрывать нас — она нужна Эрее. Мы предполагаем, что войска Львов отступили в Ликаон, где они всё ещё сильны на территории Волков, поэтому наша армия останется охранять границу. Мы также отправили отряды на стыки с Лиобе и Бельцибаем — на всякий случай. Обстановка какое-то время будет напряжённой.

В этот вечер я жду перед временным госпиталем, пока не появляется Аврора. Эдит выбрала старое капище для его обустройства. Не знаю, какому богу оно было посвящено до того, как его заняли Моргана и Аарон; теперь от него остались только каменные плиты, в каждую из которых высечен герб с головой льва.

С поля перед зданием я наблюдаю, как раненые с ожесточением разрушают эти эмблемы. Молодой солдат с рукой на перевязи изо всех сил лупит по камню второй рукой, женщина с повязкой на левом глазу работает чем-то вроде зубила, старательно обезображивая львиное лицо.

Моя сестра замечает меня сразу, как выходит. Она вытирает руки о подол жёлтого платья. — Интересный выбор цвета для работы в госпитале, — замечаю я, хотя на ней и правда нет ни пятнышка крови. — Пока я не принимаю тяжёлых раненых, — отвечает она и с лёгким вздохом опускается рядом со мной в траву. Прикрывает глаза от солнца, положив руку на лоб. — С трудом в это верится. Она улыбается и поворачивает голову ко мне. — Вы уезжаете завтра. — Это не вопрос. — Война не окончена, — говорю я. — Надо подготовиться к последнему бою. — Почему ты так уверен, что он будет последним? Я задумываюсь. — Потому что я хочу в это верить.

Она едва заметно кивает и приподнимается, становясь вдруг серьёзной. — Одетт едет с тобой? — Да. — Хорошо, — кивает она, будто сама себе. — Ты ведь справишься? — спрашиваю. — У тебя нет мысли последовать за нами?

Аврора поднимает тёмные брови и ухмыляется. — Аврора, — говорю строже. — Скажи мне прямо.

Она вздыхает. — Нет. Я не собираюсь за вами. — Заметив, как облегчённо я выдыхаю, она кривит губы. — Но, может, передумаю завтра. Или послезавтра. Или… Я толкаю её в плечо — не сильно, но достаточно, чтобы она потеряла равновесие и завалилась обратно в траву. Она смеётся, озорно замахивается на меня, но я успеваю вскочить на ноги и отойти. — Мы всё-таки возле госпиталя, Аврора. Пожалуйста. Она одаривает меня убийственным взглядом, делает шаг вперёд… и замирает. Её лицо смягчается.

— Береги себя, — тихо говорит она. — Если я снова тебя потеряю… — Ты меня не теряла.

Меня накрывает воспоминание — костёр в ночи. Запах горящего мяса. Звук крови, тающей в бледном снегу.

— Ты был мёртв, Кириан, — говорит она, и ветер играет складками её платья. — Трое целителей подтвердили, что у тебя нет пульса. Нирида оттирала кровь с твоего лица. Твои люди принесли сотни монет к твоему погребальному алтарю. А когда нам сообщили… когда Эдит разрыдалась, я подумала, что в тот день потеряю ещё одну сестру.

Я с трудом сглатываю. Я понимаю, как это больно. — Прости, что заставил вас пройти через это. — Это было ужасно, — признаётся она, кладя ладонь на горло. — Ты не можешь себе представить. Что-то в ней сломалось. Ломкий щелчок — как у ветки под сапогом. Я видела это в её глазах, Кириан. — Она смотрит прямо на меня. — Если мы потеряем тебя снова, я потеряю и её. И останусь одна. — Этого не случится. — Случится, — отвечает она уверенно. Она действительно в это верит. И от этого у меня всё сжимается внутри. — Так что не умирай. — Я не умру.

Она улыбается печально, потому что знает: я не могу пообещать такого. Знает, почему я сражался тогда — и почему сделаю это снова. Понимает: моя жизнь зависит от меня самого, от умения владеть мечом, от верности моих людей, от рассудительности. Но ещё — от удачи. Оттого, кто окажется моим противником. Оттого, кто встанет у меня за спиной — чтобы прикрыть… или нет.

Аврора преодолевает расстояние между нами и заключает меня в объятия. Она меньше меня, и я легко обнимаю её в ответ — словно ту самую девочку, которую когда-то чуть не сожрал Азери. Я глажу её по волосам.

— Не отходи от неё, ладно? — шепчет она, прижавшись ко мне. Я знаю, о ком она говорит. — Не отойду. — Не знаю, что ты такого сделал, чтобы она была готова ради тебя спуститься в ад… но продолжай в том же духе.

Я не удерживаюсь от смеха. — Вообще-то… — О, только не надо! — отрезает она с гримасой отвращения и больно шлёпает меня по груди. — Мне не надо этого знать. — Я не собирался… — Да-да. На всякий случай.

Она отходит в сторону, улыбается — и я вдруг понимаю кое-что.

— Ты уже заканчиваешь в госпитале? — спрашиваю и достаю из кармана что-то. Аврора с интересом смотрит на кулон с эгузкилоре, который я подарил Одетт.

— Почти. Могу уйти, когда захочу. А что? Что это? — Подарок для Одетт. Я хочу… немного переделать его, но для этого нужно кое-что из города. Не хочешь пойти со мной?

— Хочу, — отвечает она без колебаний.

Эта прямота у Авроры может ранить, но в ней есть и что-то трогательное.

— Тогда жду тебя. Она кивает, просит пару минут и убегает обратно в госпиталь.

Этот вечер — как золотой осколок, будто вырванный из прошлого. Или, может, из настоящего, которого у нас никогда не будет: брат и сестра, гуляющие по городу, пробующие уличную еду до тех пор, пока уже не могут дышать, шепчущиеся о заговоре, чтобы удивить мою любимую. Одетт.

Она помогает мне, когда мы возвращаемся, прячемся и начинаем плавить серебро, которое я купил. Им я покрываю кулон с эгузкилоре. Это не гарантирует, что Одетт сможет снова его носить, но… может быть, если закрыть оригинал…

Сегодня я не успеваю закончить. Нужно будет доработать, отполировать, чтобы не выглядело грубо. Я займусь этим в пути — когда она не будет смотреть.

— Хотелось бы, чтобы таких дней было больше, — признаётся Аврора, когда мы прощаемся.

Я подумываю сказать ей, что они ещё будут — когда всё закончится. Но не знаю, правда ли это.

Поэтому просто отвечаю: —Мне тоже.

Прощания проходят быстро, как и должно быть, если веришь, что это не навсегда.

Я ясно помню слова Авроры, когда обнимаю Эдит слишком сильно, и она недовольно фыркает, называет меня грубияном и пытается оттолкнуть. Я знаю, что с ней сделала смерть Тристана, и могу представить, как на неё повлияла моя собственная — пусть даже и всего на несколько часов.

Но я стараюсь не думать об этом слишком долго. Не хочу думать и о нём, и о собственной боли. Это почти кажется оскорблением — после всего, что мы пережили, после того, что произошло, после дара, который мне сделала Одетт.

Сейчас мы уже два дня в пути, и это первый раз, когда мы сбавляем темп.

Высокая трава покрыта каплями росы. Копыта наших лошадей неспешно рассекают их, пока мы пересекаем леса Эреи в направлении Сулеги. Нам вновь придётся углубиться в эти земли, и путь наш пройдёт через Нуму, прежде чем мы достигнем Илун.

Армия осталась в Эрее, ожидая дальнейших указаний. С нами едет лишь скромный отряд солдат — люди Арлана и воина из Нумы, Эмбера. Нирида привела с собой несколько наших бойцов, тех, кто оплакивал мою смерть и до сих пор смотрит на меня с недоверием.

Когда мы находим место у ручья, спешиваемся, чтобы дать отдых лошадям. Лето в Эрее длинное, и жара до сих пор изматывающая, хоть осень уже не за горами. Лошади изнывают от жажды.

Арлан с Одетт уединяются в стороне, подальше от шума солдат. Я вижу, как они скрываются в зарослях, пока крик не заставляет меня обернуться на Нириду — она спорит с Евой.

Я вижу, как Дочь Мари улыбается ей, нагло, вызывающе, и исчезает в чаще прежде, чем рассерженная командорша направляется ко мне.

— Проблемы с дисциплиной в отряде?

— Чтобы были проблемы с дисциплиной, она сначала должна быть, — отвечает она раздражённо. — Я всего лишь велела ей сменить носки, чтобы не натёрла себе ноги.

— Ага…

Нирида бросает на меня укоризненный взгляд, приподнимая бровь.

— Что?

— Просто представляю, как ты это сказала.

— Как? — спрашивает она, нахмурившись.

— В том тоне, который Ева просто обожает, когда ей дают советы.

Нирида фыркает, упрямая, немного смущённая, но всё ещё раздражённая.

— А разве мы не для того здесь, чтобы давать им советы? Пока они не наломают дров? — Она морщит лоб. — Кстати, Одетт кажется очень близка с Арланом.

Я делаю ей знак следовать за мной и иду прочь, подальше от любопытных ушей.

— Я тоже заметил. Думаю, она чувствует вину.

Нирида замирает, всё ещё слишком близко к нашему импровизированному лагерю.

— Она не может ему рассказать.

— И не расскажет, — уверяю я. — Она знает, что не может.

Мы снова двигаемся, пробираясь через заросли папоротника и высокую траву. Приятно размять ноги после стольких часов в седле.

— Думаешь, Эгеон окажется разумным? — наконец спрашивает она.

— Должен бы. Если он откажется сражаться, отношения между территориями Земель Волков изменятся навсегда.

— Если он откажется, — добавляет Нирида, — Девин тоже не станет вмешиваться. А если Нума останется в стороне… Сулеги тоже.

— Эреа останется одна, — понимаю я. — И снова падёт под натиском Львов.

— Мы этого не допустим, — заявляет Нирида, сжав пальцы на рукояти меча.

Мы видим, как Арлан возвращается сквозь заросли. Он кивает нам обоим с уважением и идёт дальше. Он всё ещё остаётся серьёзным юношей, но я часто видел, как он смеётся рядом с Одетт. И с Эмбером тоже.

Мы почти бессознательно идём по тропе, с которой только что вернулся Арлан.

— Если Земли Волков не смогут договориться… — начинаю я.

— Я знаю, — перебивает Нирида. — Я знаю, что тогда произойдёт. — Она слегка сжимает челюсть, и мы оба замираем, когда замечаем Одетт, сидящую неподалёку, со скрещёнными ногами на высоком камне. — Эреа падёт, но на этот раз Львы не удовлетворятся только этим: они сотрут с лица земли каждый след магии, вырежут семьи Волков, уничтожат города… Потом они нападут на Сулеги, затем на Нуму. И в конце концов от Земель Волков останется лишь воспоминание о месте, которое когда-то было свободным.

Мы оба смотрим на Одетт.

Она жуёт горсть орехов, поднимает свободную руку и слегка шевелит пальцами, сжимая цветок. Стебель вытягивается, распускается, лепестки раскрываются, становясь пышными и яркими. Через мгновение он снова закрывается, увядает, сжимается — и всё повторяется снова.

— Эгеон согласится на союз, — шепчу я.

— Исторически Илун всегда держался в стороне от соглашений с другими Волками, — продолжает Нирида, и мы вновь трогаемся с места, но не отдаляемся далеко от Одетт, которая продолжает отрабатывать магические трюки. — Когда нужно было выбрать семью, которая будет править остальными, вести их в случае войны, именно их династию обсуждали.

Я всё ещё помню уроки истории в поместье в Армире. Война с Львиным Домом оборвала их слишком рано, но мать продолжала учить меня истории ещё долго — вплоть до своей смерти.

Эгеон тогда ещё не правил. Он относительно новый король, как и Девин в Нуме, и Юма в Сулеги — все они молодые принцы, только-только принявшие власть над своими королевствами. Дети, которым предстоит сражаться в самой страшной войне современности.

И Лира должна будет вести их.

Я сглатываю.

— Мы подготовимся, — предлагаю. — Используем путешествие, чтобы обдумать, как всё преподнести, чтобы эго короля Илуна не затмило его разум.

Нирида кивает.

Я вижу, что она собирается что-то добавить, когда поднимаю взгляд с земли и замечаю, как она раскрывает рот. Но я так и не слышу, что она говорит, потому что то, что я вижу за её спиной, рушит весь логический строй мысли.

Одетт всё ещё сидит на камне. Она уже доела орехи и теперь полностью сосредоточена на цветке, которому дарит и отнимает жизнь одним только намерением.

За её спиной, в тени леса, начинают проявляться очертания кошмара.

Сначала я вижу тьму — ненормально чёрную, вытекающую из-за деревьев позади неё. Ещё остаётся несколько часов до заката, но этот чернота будто появляется из ниоткуда. Она сужается до одного участка — к пространству прямо за её спиной, как чёрное полотно, перед которым она спокойно сидит.

Её фиолетовая юбка, белый корсет, рыжие волосы и вечно порозовевшие щёки — словно мазок краски на фоне этого мрака.

Но тьма не неподвижна. Она шевелится, принимает форму, клубится — и всё это, пока она ничего не замечает.

Я не знаю, видит ли это Нирида. Не знаю, остановилась ли она по инерции или наблюдает то же, что и я.

Вдруг из мрака появляется белая фигура, прямо за Одетт, и я замираю, пока разум пытается соотнести кадры кошмара с реальностью.

Я вижу невозможные по длине лапы, мех белый, как первый снег. Мощную спину, крепкую шею, острые уши, вытянутую морду — и глаза, цвета свежей крови.

Это волк.

Огромный, чудовищный волк.

И, как в моём сне, слова застревают в горле, ноги становятся ватными, а руки — свинцовыми. Я чувствую, как Нирида дрожит рядом, пальцы судорожно сжаты на рукояти меча.

Но я знаю — это не сон. Это происходит наяву. В самой глубине души я чувствую это и заставляю себя вырваться из оцепенения. Заставляю себя двинуться, преодолевая самый примитивный, животный страх, требующий от меня только одного — бежать. Я делаю шаг вперёд.

— Одетт! — кричу, охваченный ужасом.

Она поднимает голову в ту же секунду, что и… волк. Одновременно. Как в зеркальном отражении.

Я почти теряю сознание.

Я срываюсь с места, борясь со страхом. Образы сливаются в одно, искажаются, расплываются в беге, и сквозь туман ужаса и неверия я вижу, как тьма превращается в тень, а белый волк отступает. Один шаг. Второй. И исчезает в лесу.

Когда я добегаю с обнажённым мечом, а Нирида останавливается рядом, Одетт смотрит на нас в полном изумлении — широко распахнутые зелёные глаза, настороженность и готовность защищаться от опасности, о которой она даже не подозревала.

— Что случилось? — осмеливается спросить она.

Я смотрю ей за спину, в лес, где теперь только деревья, кустарники и камни. Лёгкий ветерок колышет нижние ветки папоротников, будто нашёптывая предостережение.

Я бросаю взгляд на Нириду, которая тоже всматривается в темноту.

— Ты тоже это видела? — спрашиваю, цепляясь за последнюю крупицу надежды.

— Да, — отвечает она бледная, как смерть.

Это было по-настоящему.

— Уходим, — приказываю Одетт.

Она встаёт, но не двигается с места. Наверное, по выражению моего лица она уже поняла, насколько это срочно.

— Кириан…

Я беру её за запястье.

— Пошли, — настаиваю. — Сейчас же. Мы выдвигаемся.

Я смотрю на Нириду — она всё ещё стоит, бледная, как привидение.

— Да. Отдых окончен, — соглашается она.

Мы втроём пересекаем лес шагом гораздо более стремительным, чем тот, с которым пришли сюда. Почти бегом — настолько, что спотыкаемся, задеваем ветки, сбиваемся с ритма, но не останавливаемся ни на миг.

— Кириан, — говорит Одетт. — Нирида… Что вы делаете?

Я останавливаюсь, когда мы достигаем лагеря. За деревьями наши люди спокойно отдыхают, не имея ни малейшего представления о том, что прячется в лесу.

— Ты… ничего не почувствовала?

— Почувствовала? Что ты имеешь в виду?

У меня пересохло в горле, будто я глотнул горячего песка.

Я склоняюсь к ней.

— Это был Гауэко.

Одетт замирает.

— Гауэко был здесь, — повторяю я.

Одетт медленно переводит взгляд с меня на Нириду.

— Ты его не боишься? — спрашивает та, расправляя плечи. — Почему тебе не страшно?

Одетт почти не мигает.

— Я — Дитя Гауэко, — говорит просто, как будто этим всё объясняется.

Я вижу, как Нирида едва сдерживает проклятие.

— И что это вообще значит?

— Я не до конца понимаю, — Одетт хмурится. — Но мне не мешает, что он меня охраняет.

— Охраняет?! — Глаза Нириды расширяются. Она бросает на меня внимательный взгляд. — Тебе это показалось похожим на то, будто он её охраняет?

Я не знаю, что ответить. Честно говоря, я сам не понимаю, что чувствую.

Я всё ещё держу Одетт за руку. Её большой палец начал медленно, утешающе поглаживать мою кожу.

— Наверное, нам стоит двигаться дальше, — предлагаю, стараясь не обращать внимания на тревогу в голосе подруги. — Мы почти у подножия гор. Возможно, успеем найти хорошее место для стоянки до наступления темноты.

Нирида щурится, разглядывая меня.

— Возможно, — произносит она и идёт мимо нас, с шумным фырканьем, столь же деликатным, как булыжник в лицо. Потом, не теряя ни секунды, громко приказывает всем готовиться к выходу — отдых окончен.

Я смотрю на Одетт, колеблясь — сказать ли ей что-то ещё? Но она опережает меня, просто поворачиваясь и спокойно направляясь вперёд.

Позади нас, в глубине теней, клочья кошмара сливаются с реальностью. Там, где я видел волчью пасть, начинает вырисовываться костлявая кисть руки. В темноте, где прежде горели глаза цвета крови, я воображаю пустые глазницы, устремлённые на меня… и на Одетт.

Посторонний шум вырывает меня из особенно тревожного сна. Я приподнимаюсь, сердце бешено колотится, дыхание сбилось.

Обрывки кошмара, который я не в силах вспомнить, всё ещё цепко опутывают меня, как надоедливые паутины.

Хотя ночь выдалась тёплой, ещё до заката небо заволокло густыми тёмными тучами, и сегодня мы решили разбить палатки. Одетт спала вместе со мной, но теперь её рядом нет.

Новый звук заставляет меня выйти наружу, где я сталкиваюсь с Ниридой, возвращающейся к своей палатке. Она стоит, наклонившись перед входом, и одной рукой собирается откинуть полог.

Отблеск огня наших часовых освещает лицо в тени — и на нём почти удивлённая улыбка.

— Привет, — пропевает она.

— Откуда ты? — спрашиваю, голос хрипит.

— Размяться вышла, — отвечает. — А ты куда?

— Одетт нет. — Нирида склоняет голову, любопытствуя. — Пойду её искать.

— Я с тобой, — тут же говорит она, отпуская ткань и выпрямляясь.

Когда она делает шаг ко мне, её тень отходит от входа, и в воздухе что-то меняется — свет выхватывает из темноты силуэт внутри.

Кажется, кто-то ворочается во сне.

— Кто у тебя там? — спрашиваю.

Нирида вскидывает брови, но, не отвечая, прикладывает палец к губам, давая понять, чтобы я говорил тише. Мы двигаемся между палатками бесшумно.

— Это секрет.

— Это Ева? — уточняю.

В самом деле, ведьма — не тот тип женщин, который обычно интересует командира. Обычно их взаимодействие ограничивается насмешками со стороны Евы и сухими приказами в ответ. Но есть нечто в том, как Нирида напрягается при упоминании её имени, как смотрит на неё издалека…

— Это она? — настаиваю, когда она молчит. — Ты с ней переспала? Думаешь, это хорошая идея?

— Было бы нечестно с моей стороны распространяться о тайнах дам, которым посчастливилось… делить со мной палатку.

— Ага.

Не знаю, почему она не хочет говорить. Да и неважно. Сейчас есть кое-что, что волнует меня куда больше.

Мы покидаем наш импровизированный лагерь и углубляемся в лес. Лунного света достаточно, чтобы видеть, куда ступаешь среди травы.

— Ты же была рядом с часовыми, верно? Не видела Одетт?

— Там её точно не было.

Мы продвигаемся, не отходя далеко, прочёсывая окрестности. Наш путь описывает дугу — и вот, в самом сердце леса, я её нахожу.

Она больше не одета, как прежде. На ней платье, почти прозрачное. Контуры её тела вырисовываются на фоне бледного ночного света сквозь воздушную ткань нежно-голубого цвета, собравшуюся у её ног. Я замечаю, что она поднимает руку в сторону пустоты, в сторону тьмы и…

Нет.

Не просто в сторону тьмы.

Кровь стынет в жилах, когда я различаю зловещие рога, изогнутые, как змеи, венчающие голову Эрио.

Я делаю шаг вперёд, готовясь рвануть вперёд, но пятки будто прилипают к земле, лодыжки сводит, ноги не двигаются… Я смотрю вниз — и вижу, как виноградные лозы обвивают мои сапоги, душат колени и сжимают бёдра, не давая сдвинуться с места.

— Нирида, — произношу я, охваченный ужасом. — Вытащи её оттуда.

Она бросает на меня обеспокоенный взгляд, но не двигается.

В ту же секунду понимаю — она тоже не может. Тоже попалась.

Я выхватываю меч и начинаю рубить, но лозы продолжают вырастать из земли, вьются вокруг моих ног, карабкаются вверх по телу. Мне едва удаётся сделать шаг, прежде чем они снова сковывают меня. Но я не сдаюсь. Я продолжаю резать, вырываться.

— Кириан, — зовёт меня Нирида. — Кириан, ты не успеешь.

Её слова парализуют меня в тот момент, когда я поднимаю голову и вижу, как прекрасные пальцы Одетт ложатся на костлявую руку. Жест, будто она вот-вот пригласит его на танец.

— Кириан, — настаивает Нирида. — Ты заключил с ним сделку, не так ли? Если исполнишь свою часть — он отпустит её.

Я вглядываюсь в неё, не задавая вопросов. Может, если бы я не был так напуган. Или если бы у меня было больше времени. Но страх поднимается волнами вдоль позвоночника, и пальцы Одетт всё крепче сжимаются вокруг руки Эрио.

— Ты должен умереть, Кириан, — выдыхает Нирида с ужасом. — Чтобы она жила, ты должен умереть.

Меня выворачивает от этих слов, но она права. Я знаю это в самой глубине своего естества, в той иррациональной части, где живут инстинкты и древние истины: я задолжал Эрио одну жизнь, и если не отдам её добровольно, он возьмёт её сам.

— Сделай это, — прошу я Нириду, сдавленным голосом. — Обнажи меч.

Она качает головой, и мне хочется закричать. Я знаю, что прошу невозможного, знаю, что на её месте меня бы это раздавило. Но времени на сомнения нет.

И она это понимает.

— Нирида! Ты должна убить меня.

— Я не могу, — отвечает она с извиняющейся улыбкой. — Прости, Кириан. Ты не можешь просить меня об этом. Просто не можешь.

Сердце готово взорваться в груди. Беспомощность растёт вместе с ужасом, когда я вижу, как Одетт приближается к Эрио, а тот тянет её за руку, за запястье… и обвивает её талию рукой, скрытой под изношенной мантией.

Точно как танцор, готовящийся вести партнёршу по залу, думаю я.

— Кириан. — Голос Нириды возвращает меня к реальности, но я всё ещё будто снаружи неё, неспособен осмыслить происходящее. — Твой меч. Ты можешь.

Я следую за её взглядом, за её широко распахнутыми серыми глазами, за печальным изломом бровей — и вижу свои собственные костяшки пальцев, побелевшие от сжатия рукояти.

— Времени нет, — настаивает моя подруга.

Я беру меч, кладу его лезвием к груди, к самому сердцу. Чувствую, как страх стягивает мне живот, как неуверенность скребёт рёбра изнутри.

И в ту же секунду, когда я вжимаю сталь в плоть, вьющиеся лозы отпускают мои ноги, словно Эрио одобрил обмен.

— Вот так, — шепчет Нирида. Её голос — тёмный шорох. — Пронзи сердце, капитан.

Я так напуган, что не замечаю интонации. Не слышу ни ритма, ни смысла её слов.

Мои пальцы стискивают рукоять сильнее, я закрываю глаза, готовлюсь и…

— Тише, мой паладин. — Голос, сотканный из мрака морского дна, из клочьев самых жутких кошмаров, из самых извращённых обещаний, останавливает мою руку всего в одном дыхании от того, чтобы вогнать меч в грудь.

Когда я открываю глаза, Нириды передо мной уже нет. Ни следа.

Первый импульс — искать Одетт в темноте, но её тоже нет. Ни её, ни Эрио.

Неужели слишком поздно? Я слишком долго колебался?

Сердце бешено заколачивает, когда я вижу фигуру перед собой — огромные лапы, мощную спину, массивную голову с острыми ушами.

Моя смертная душа узнаёт новый уровень страха.

— Гауэко… — шепчу.

Мой голос звучит ничтожно рядом с его. Рядом с ним я — просто человек, просто смертный…

— Я многое вложил в тебя. Было освобождено великое зло, чтобы ты вернулся, и теперь земля должна заплатить цену. Не испорть всё из-за жалкого сна.

Жалкого сна?

Медленно опускаю меч.

— Что ты хочешь сказать? Где Одетт?

— В своей палатке. Там, где вы оба спали, пока одно из моих созданий не выманило тебя оттуда.

Ярость понемногу рассеивает страх.

— Ингума, — понимаю. — Но Нирида, она…

Это была Ингума. Не Нирида. Не моя лучшая подруга. Она не знала бы, о чём я молился Эрио перед смертью, и в любом случае никогда не посоветовала бы мне убить себя. Никогда бы не сделала этого, даже ради Королевы королев.

Я смотрю на Гауэко.

Он — величественный белый волк. Белее снега, и всё же во всей его сущности кроется что-то тёмное.

— Но Эрио… Я должен ему жизнь. У меня перед ним долг.

Гауэко рычит, как настоящий зверь, и я почти отступаю назад, но сдерживаюсь.

— Ты ему ничем не обязан, — произносит он сурово. — Эрио просто сопровождает души на другую сторону. Он не принимал решения, когда забрал тебя, а не её. Это был ты. Это ты решил пожертвовать собой ради моей дочери.

Моей дочери.

О, все тёмные твари…

— Значит, он не…?

— Это всего лишь твои страхи, — рычит он глухо. — Ингума искажает их и питается отчаянием смертных. Ты должен это знать.

— Это была только Ингума? — шепчу слишком тихо. — Эрио здесь не было?

Мимолётное движение пасти Гауэко можно было бы принять за улыбку… если бы волки умели улыбаться. Скривлённую, опасную, полную белоснежных, как луна, зубов.

Сердце бешено колотится.

— Ингума и Эрио. Оба были здесь этой ночью. — Мне стыдно признаться, но ноги у меня дрожат. — Ингума питается страхом, но… Эрио? Зачем он пришёл, если, как ты говоришь, я ему ничем не обязан?

Волк смотрит на меня, будто раздумывает, не уйти ли без ответа, и в этот миг я почти сожалею, что задал этот вопрос.

Но он остаётся.

— Это не из-за тебя, смертный, — отвечает он низким голосом. — Это меня он хочет задеть.

— Почему?

Хищный блеск в его глазах.

Я сглатываю, но отбрасываю мысль бежать. Думаю, ему бы это не понравилось. Да и шансов на побег всё равно нет.

— Потому что он — тщеславный, несправедливый и капризный бог. И ему не нравится, что у меня есть любимчики.

Я замираю, задержав дыхание. Это значит, теперь у нас есть бог-противник?

Я смотрю в темноту леса. Смотрю на ветви деревьев, на кусты, на камни в земле.

— А теперь возвращайся, — приказывает он.

Я почти хочу поблагодарить его, но слова кажутся банальными, ничтожными… Я разворачиваюсь, но он меня останавливает.

— Не поворачивайся ко мне спиной, паладин, — предупреждает. — Не смей.

Холодок пробегает по позвоночнику, но я подчиняюсь.

Я делаю шаг назад, и ещё один — отдаляясь от волка, от его глаз, алых, как кровь, и от тьмы, что окружает его.

Когда я подхожу к лагерю и заглядываю в палатку Нириды, вижу, что это действительно она спит внутри.

По телу пробегает дрожь — я понимаю, что фигура, которую мне показалось, я видел раньше, тоже была она. Ингума, должно быть, собиралась терзать мою подругу, но, увидев меня, изменила план.

Это не первый раз, когда она появляется. Впервые она явилась Одетт в Лесу Ярости, когда мы шли на север. Я не знаю точно, что тогда произошло, но, насколько мне известно, она показала ей мой образ — как и чуть позже, в Храме Галерей. И ко мне, и к ней она снова явилась в деревне под Проклятой, когда заставила нас поверить, будто другой умирает.

Когда я вхожу в нашу палатку, Одетт всё ещё здесь, спит, как и сказал Гауэко.

Я не удерживаюсь — тяну руку, чтобы коснуться её лица. Я не хотел будить её, но дрожь пальцев меня выдаёт.

Одетт приоткрывает глаз, сонная, и, видимо, что-то в моём лице настораживает её настолько, что она раскрывает и второй.

— Кириан, — бормочет она хриплым голосом. — Что ты делаешь?

Я сжимаю пальцы, всё ещё подрагивающие, и она замечает это; берёт мою руку и прижимает к губам. Касается моих костяшек поцелуем.

— Думаю, мы разозлили богов.

Она моргает, сбитая с толку, но немного расслабляется, не веря, что я говорю всерьёз. Поэтому и улыбается.

— Хорошо.

— Наша прогулка по аду разозлила Эрио. Возможно, и Ингуму тоже. Теперь у нас двое богов против.

Одетт улыбается — и от того, как изгибаются её губы… по Мари и по Гауэко, я не должен думать о поцелуях.

— Это того стоило.

Кажется, она не понимает, насколько серьёзен я сейчас. Но мне всё равно; не в этот момент, когда я могу думать только о её губах и о том, что я жив — чтобы поцеловать их.

Я склоняюсь к ней и целую резко, почти отчаянно, неуклюже — так, что она тихо стонет, и мне это слишком нравится. Её губы раскрываются, впуская меня, как приглашение, и её руки скользят к моей шее, притягивая ближе — она всё ещё наполовину спит, немного растерянная, мягкая… но откликается.

И я делаю то, о чём она молча просит.

Глава 9

Одетт

Мы, должно быть, уже в Сулеги. Судить только по картам трудно: эта горная цепь принадлежит и Эрее, и соседнему королевству, а на вершинах, куда мы поднимаемся, следуя кратчайшей тропой, легко потеряться.

Здесь, наверху, встречаются такие же небольшие алтари мёртвым, какие я осквернила в Эрее: каменные идолы, усыпанные монетами, кое-где настолько древними, что на них пророс мох и пробились грибы.

Ева вот уже несколько часов особенно сварлива. Солнце палит без пощады, тени почти нет, жара становится удушающей. Оно бьёт по нам с такой яростью, что даже некоторые солдаты сняли рубахи и соорудили себе тюрбаны, смочив их в истоке горной речушки. Она же расстегнула рубашку, задрала юбку до бёдер и прихватила её там импровизированным узлом, обнажив ноги.

Она только и делает, что жалуется, хмурится. На дороги, что мы выбираем. На солнце, что не отпускает. На решения, которые принимает Нирида.

— Нам следовало свернуть в том изгибе. — Эта дорога была бы длиннее, — отзывается командир.

Картограф, что идёт с нами, больше не спорит. Не смеет: уже обжёгся.

— Сейчас путь длиннее, потому что под этим солнцем твари еле плетутся, — язвит Ева и добавляет после паузы с кривой усмешкой: — И кони тоже.

— Если ты закончила оскорблять моих людей, знай: обнажённые грудь и ноги не спасут тебя от солнца, — замечает Нирида. — Может, и кажется, что так прохладнее, но обожжёшься.

Нирида закатала рукава. Кожаные штаны тоже мало подходят для такого климата. Даже если они легче привычных доспехов, удобно ей быть не может.

Ева вскидывает подбородок. — Вас что-то смущает, командир?

Нирида смотрит на неё придирчиво, будто всерьёз обдумывает вопрос. Обводит взглядом сверху вниз и задерживается чуть дольше на её ногах, бёдрах. Потом снова обращает взгляд вперёд, не сбавляя шага. — Нет. Вовсе нет.

Я замечаю, как дрогнула челюсть Евы. Наверное, она ждала, что командир даст слабину, как бывало раньше от её провокаций. Но надо отдать должное выдержке Нириды.

— Эта жара просто безумная, — бушует Ева. — Эта зимняя одежда, что мы взяли, такая же безумная. Такие же безумные твои люди и эти кони, что не могут идти быстрее. Надо повернуть обратно и…

Я делаю движение рукой — хотя и не нужно. И в ту же секунду на месте, где стояла Ева, вспыхивает облако мрака. Оно густое, чёрное, как самый глубокий провал: тёмная мазка, обволакивающая её торс посреди пейзажа.

Мрак нелеп, чужероден. Его края плотные, сплошные. Ноги Евы будто свисают из пустоты, не прикреплённые ни к чему.

Ева пугается, ругается и дёргается, а от её резкого движения вздрагивает и лошадь, вставшая на дыбы. Но она успевает перехватить поводья, справляется, хоть и вынуждает животное встать, не понимая, куда его несут.

Другие кони тоже сполошились: ржут, бьют копытами. Солдаты вздёргиваются, и я развеиваю мрак ещё одним ленивым жестом — прошло меньше двух секунд.

— Красота какая, — огрызается Ева, злая.

Но в её взгляде есть нечто большее, чем злость и ненависть. Что-то… похожее на любопытство.

— Я думала, ты обрадуешься, что можно идти без света.

Ева сверкает на меня острым взглядом, но молчит.

Я вздыхаю и вызываю бурю: тяжёлую серую тучу, заслоняющую солнце над всем нашим отрядом и ещё немного дальше.

— Ева права, — говорю остальным. — Мы не можем идти под этим солнцем. Я оставлю облака, пока мы не спустимся с гор или не найдём тенистую дорогу.

— Мы же условились: никакой магии, — напоминает Ева. — Верно, — соглашается Кириан, глядя на меня с осторожностью.

Они оба правы. Мы могли бы облегчить путь: изменить погоду, облегчить ношу или хотя бы избавить всадников от боли в пояснице после бессонных ночей. Но всё это — трата сил, а мы не знаем, когда они нам понадобятся.

Дорога длинная, изнуряющая, а опасности — непредсказуемы. И потому мы решили с Евой беречь силы.

— Только пока солнце не перестанет так палить, — говорю я. — Буду осторожна с магией. Не позволю хиру почуять её. Потом отдохну и восстановлю силы. Если что-то случится раньше — Ева справится.

Я бросаю на неё взгляд — вопросительный. Она изучает меня так, будто взвешивает, и в конце концов кивает. Ищу также подтверждения у Нириды, и она отвечает едва заметным кивком.

Кириан спрыгивает с коня, берёт его под уздцы и подводит к моему, привязывает поводья. Затем просит подвинуться, ухватывается за седло и, двигаясь с отточенной лёгкостью, садится позади. Мы оказываемся так близко, что я чувствую его сердце у себя за спиной.

Я напрягаюсь — глупо и неизбежно, будто мы никогда ещё не были так близки, будто он никогда не касался меня. До тех пор, пока он не обнимает меня одной рукой и его длинные изящные пальцы не ложатся мне на живот.

— Отдыхай. Я поведу, — предлагает он.

Я прижимаюсь к его груди. Устраиваюсь между его рук, склоняю голову в изгиб его шеи. Его тепло, вместо того чтобы душить, удивительно умиротворяет.

Я отдаюсь этим рукам, этому знакомому запаху, и стараюсь не замечать фыркания Евы, когда мы вновь трогаемся в путь под тяжёлой тучей, что заслонила всё небо.

Кириан скользит подбородком по моему виску в мягком, будто случайном жесте, и всё моё тело тает от этого касания. В одном прикосновении я чувствую больше, чем когда-либо с кем-либо. На несколько секунд тело напрягается от накатившего волнения.

Никогда, даже с Алексом — моим первым любовным опытом, — я не испытывала этого. Тогда привязанность была новой и неведомой: полная сомнений и неуверенности, с излишней нежностью и трепетом в животе. Это хуже. Намного сильнее, глубже, первобытнее, непостижимее.

В памяти вспыхивает Кириан, раненный и истекающий кровью у меня на руках, потом — его тело на алтаре, бездыханное… и вместе с этим приходит страх, не похожий ни на один другой.

То, что я к нему чувствую, — настолько глубоко и ново, что пугает меня до дрожи. Но я счастлива, что могу это ощущать. По сравнению с мукой утраты навсегда — это чувство сладкое и желанное.

Кириан, должно быть, догадывается, что со мной что-то происходит, потому что убирает ладонь с моего живота и переплетает пальцы с моими. Его сильное, уверенное пожатие успокаивает.

Я устраиваюсь в его объятиях, чувствуя себя укрытой и защищённой, и полностью доверяюсь его груди, думая, что могла бы остаться здесь навсегда.

Всю дорогу мне всё же приходится пользоваться магией — вплоть до полудня, когда мы достигаем перевала, ведущего к горной деревушке, и решаем сделать привал.

Но сто́ит нам подняться выше, солнце исчезает, и небо разрывают тяжёлые тучи. Срывается буря — дождь и ветер обрушиваются на нас с такой яростью, словно Аиде, дух бурь, оскорбился моим дерзким вмешательством. Почти насмешка: кони едва двигаются.

Тропа раскисает, превращается в грязь. Ветер вырывает кусты и ветки, и в конце концов мне приходится прикрыть отряд чарами, пока Нирида не решает свернуть с пути.

Только когда сквозь пелену бури показываются домики, я прекращаю магию. Они будто вросли в склоны, у подножия одного из самых крутых пиков. Издали кажутся плотным узлом, но вблизи видно, что многие стоят обособленно по склону: аккуратные, одинокие, с затопленными садами и янтарными огоньками в каменных фонарях.

Дождь стихает, когда мы добираемся до площади — небольшой террасы на отвесном склоне. Двое верховых подъезжают навстречу. Нирида вступает в переговоры и добывает нам ночлег — переждать бурю.

Стоит это лишь часа моего времени: я принимаю всех, кто отваживается доверить здоровье колдовству. Несколько простуд, кашель, ноющая спина… и чудо, что завтра приведёт новых больных: хромая нога, сломанная много лет назад, снова держит хозяина. Он уходит сам — и в слезах.

Лечу я, чтобы сберечь силы Евы; никто не упоминает, что и она владеет магией.

Нас размещают в старом доме семьи бургомистра: просторная вилла в несколько этажей, красивая, на другом берегу реки. Но переправа опасна — буря вздула поток, и под мостом бурлящие воды грозят унести ноги. Лошадей приходится оставить в сельских конюшнях: заставить их перейти мост невозможно.

Как и в деревнях под Маледиктой, и в самой Ведьминой Столице, дома отличаются от тех, что в сердце Эреи. Крыша почти плоская, а четыре угла выгнуты вверх, венчая статуи драконов — Эренсуге.

Я невольно думаю, где он сейчас. Вернулся ли в сон после того, как мы потревожили его в Галерее Змеи и он едва не убил нас… кажется, случайно.

Окон нет. Всё состоит из раздвижных панелей, которые мы распахнули, едва устроившись внутри. Дом пустовал несколько месяцев; запах пыли и сырости заметен, хоть и видно, что за ним ухаживали.

Нам приносят одеяла, подушки, еду и сухую одежду. Отдают всё, что есть, лишь бы мы задержались подольше. Но Нирида предупреждает: мы вскоре продолжим путь в Илун.

Мы собираемся все вместе на первом этаже, в бывшей столовой. Выходим на веранду — деревянный настил вдоль дома, залитый дождём. Часть солдат дежурит, часть уже отдыхает. Верхние комнаты займут немногие, остальные разместятся в саду в палатках. Когда еда съедена и в палатках начинают гаснуть огни, на ногах остаёмся только мы: Кириан, Нирида, Ева, Арлан, Эмбер и я.

Сад, несмотря на запустение, ухожен: зелёная трава, кусты, маленькие деревца, цветы у пруда. Статуя с ладонями чашей хранит монеты, оставленные мёртвым.

Нирида поднимается первой, показывая пример. Мы все провожаем её ленивыми взглядами, когда она берёт в руки сапоги и кивает нам. — В доме почти не осталось кроватей, — объявляет она. — Кириан, ты со мной. Ева, ты с Одетт. А вы…

— Ну же, командир, — мурлычет Ева, закинув ногу и облокотившись на колено. — Пусть голубки спят вместе. А я буду с вами.

Смущение Нириды так стремительно сменяется неловкостью, что я едва успеваю заметить, как золотистый тон её щёк становится пунцовым. Она явно не ждала возражений. Смотрит на Кириана, не находя слов, и он лишь пожимает плечами, обнимая меня за талию. — Пусть голубки спят вместе, — повторяет он, забавляясь.

Она ничего не говорит. Думаю, просто не может. Разворачивается, всё ещё растерянная, и Кириан идёт за ней, чтобы сам поискать другую комнату. Ева встаёт с тяжёлым вздохом, собираясь последовать. Я перехватываю её за запястье.

— Ты уверена?

Ева отвечает приподнятой бровью — кошачьим взглядом, полным холодной стальной насмешки.

— В чём именно?

Мне не нужно уточнять.

— Я всего лишь позволяю тебе повеселиться, пташка, — мурлычет она с напускной нежностью. — Ты сегодня хорошо потрудилась, заслужила.

Я бросаю взгляд на Эмбер и Арлана: они были свидетелями разговора, пока тот не ушёл в слишком личное русло. Теперь же Эмбер доверительно говорит что-то принцу Эреи, глядя в сторону сада, будто намеренно даря нам уединение.

— Ты тоже чувствуешь связь биотц, правда? Это притяжение, искру в конце заклинания, электричество…

Кошачий прищур исчезает.

— Были великие ведьмы, связанные этим узлом, и они оставались только подругами, — возражает она. — Камилла учила нас этому.

— О да. Вот только я сомневаюсь, что какая-нибудь из них мечтала переспать со своей «подругой» ещё до того, как связь закрепилась.

Еву на миг заносит, она почти бросается ударить меня, но я слишком хорошо её знаю и успеваю отшатнуться.

Она сверкает убийственным взглядом, потом бросает его на Арлана и Эмбер, всё ещё занятых какой-то собственной шуткой. И, убедившись, что нас никто не слушает, её глаза чуть смягчаются.

— Думаешь… это из-за этого? То, что я чувствую? Эта жажда… её усиливает связь?

— Может быть. Логично же? Камилла говорила: узел ничего нового не создаёт, он только усиливает то, что уже есть.

Ева вновь падает в кресло напротив, откидывает голову с тяжёлым вздохом.

— Я не знаю, что делать, — признаётся она. — Я этого не хочу, Одетт.

Я поднимаю брови. — Чего именно ты не хочешь?

Она рычит, будто зверь.

— Не хочу ловить себя на том, что смотрю на неё украдкой. Не хочу жаждать её внимания каждую секунду. Не хочу просыпаться с мыслями о ней. Не хочу терять контроль.

Мне с трудом удаётся сдержать смех; я прикусываю губу, но Ева замечает.

— Ничего тут смешного, пташка. — Она отводит глаза. — Я не влюблена. И не хочу быть. Никогда больше. И не хочу причинить ей боль.

Я тоже перестаю улыбаться.

— Мы ведь так и не говорили об Амите, — напоминаю я.

Ева резко качает головой, и её чёрные волосы, в сырости чуть подкрученные на концах, взлетают.

— И не будем. Всё уже сказано. Не нужно бередить рану.

— Чтобы залечить заражённую рану, её нужно вскрыть.

— Она не заражена. Это шрамы. Глубокие, неизгладимые, испортившие орган навсегда. — Она снова качает головой. — Я связана с Ниридой навсегда, но дать ей больше, чем немного развлечения, не смогу. Не выйдет.

— Ты у неё спрашивала?

Снова эта высокомерная улыбка и изогнутая бровь.

— Я такие вещи не спрашиваю.

— Попробуй тогда.

Ева бросает взгляд на дверь, в которую Нирида с Кирианом ушли уже давно, и вновь качает головой.

— Нет. Я не могу. А вдруг это не то, чего она хочет? Вдруг потом мы не сможем забыть и вернуться к прежнему?

— Понимаю. — Я делаю паузу, но она молчит. — Хочешь спать со мной?

Тогда она улыбается впервые искренне.

— Нет. Не волнуйся. Я умею вести себя прилично. А если нет — знаю, как уложить Нириду так, чтобы она проспала всю ночь без просыпу.

— Ты бы не стала использовать магию против неё, — притворно ужасаюсь я.

Ева встаёт, вновь с насмешливым и лукавым выражением.

— Смотри на меня.

Но в глубине этой ухмылки живёт тень. Тёмная, отравляющая её собственные шрамы.

Я не говорю ничего. Позволяю ей уйти.

Оставшись одна, оборачиваюсь к ребятам. Смотрю на Арлана.

— Думаю, и я пойду. Я вымоталась.

— Это естественно, после всего, что ты сделала, — искренне отвечает он, и в его зелёных глазах горит уважение.

— У вас всё есть? Одеяла, футон… Вы ведь можете не делить кровать, если не хотите.

— Не беспокойся. Мы уже спали вместе, — вставляет Эмбер.

Но невинность, с которой она это говорит, не мешает Арлану окраситься всеми оттенками красного.

— На вечеринках, что затянулись, на охоте на хиру, в учениях в лесу… — бормочет он, оправдываясь.

Эмбер, даже если замечает его смущение, умело делает вид, что нет.

— Ясно. — Я улыбаюсь и поворачиваюсь к двери, чтобы снять напряжение. — Спокойной ночи, ребята.

— Спокойной ночи, — отвечает Эмбер.

Кириан остановился в комнате рядом с Ниридой. Я киваю девушкам, оставившим двери настежь — возможно, Ева всё же хотела хоть как-то притормозить то, что сама же и запустила, — и закрываю наши. Кириан уже внутри, возится с постелью: раскладывает подушки и одеяла.

Двери, выходящие в сад, распахнуты. Здесь нет каменных фонарей, только пара огней в дальних светильниках, что освещают двор. За садом без ограды шумит река, которую мы недавно переходили: вода ревёт, пенится, с силой пробиваясь сквозь камни.

Кириан поворачивается ко мне, когда я вхожу. — Думаешь, они доживут до утра? — Очень может быть, что Нирида умрёт от стыда из-за провокаций Евы, — отвечаю я, и он улыбается.

Я задерживаюсь у окна, смотрю на ливень. Капли падают яростно, коверкают траву. Дальше, в лесу, дома на склоне светятся шафрановым светом, будто блуждающие огоньки в темноте. — Красиво, — шепчу я.

Кириан смотрит секунду, а потом решается. Подтаскивает низкую кровать к открытым панелям и садится. Кивает: мол, иди сюда.

Я опускаюсь рядом, лицом к буре. Его рука — в сантиметре от моей. Его колено — прижато к моему. Его губы — всего в дыхании от моих.

— Через несколько дней мы будем в Илуне, — шепчет он, глядя в ночь. — Там всё другое, но, думаю, тебе понравится. — Ты бывал там? Он кивает. — Маленьким. Всего раз. До того, как мои родители… — замолкает. — Лиры тогда не было. Так что тебе и не полагается помнить.

Вот о чём он хотел сказать. Поэтому говорит об Илуне. Поэтому смотрит так осторожно.

— Всё получится, — уверяю я. — Мы убедим его. — А потом выиграем войну, — твёрдо произносит он.

У меня перехватывает горло. — Это будет как осада Эреи? — понижаю голос. — Настолько же ужасно?

Кириан смотрит с печалью и почти с сожалением. — Скорее всего, хуже.

Он прав. Если сойдутся все территории, если Львы бросят всю силу… это будет длиннее, кровавее. Больше солдат, больше смертей. Больше ведьм, если шабаши Илуна решат сражаться на нашей стороне. Больше магии, больше разрушений, больше потерь.

Так уже случалось. В Лесу Ярости. Силы Львов хватило, чтобы разбить их всех, обратить в бегство… и оставить десятки детей сиротами. Детей, которых потом похитили. Еву. Меня. Алекса. Леона. Элиана…

— Тебе не нужно идти, — шепчет он, склоняясь ближе. — Когда король Эгеон согласится, когда Земля Волков присоединится, а Лира выполнит свою часть… ты сможешь уйти. Сделаешь всё, что задумала с Воронами. Или просто подождёшь конца войны. Я помогу.

Я всматриваюсь в него. Он так близко, что улавливаю его запах. Чувствую мягкость кожи под доспехами, землю на сапогах, дождь за окнами… Если закрыть глаза — я снова вижу его там, в галереях. Вижу, как он умирает у меня на руках. Я слышу кровь. Чувствую его тело, безжизненное, тяжёлое.

— Мы будем сражаться вместе. Теперь и всегда.

Он улыбается. Нежно, немного растерянно. Его пальцы переплетаются с моими поверх одеяла. Кажется, он хочет что-то сказать, но не может. Его губы чуть приоткрыты, уголки рта дрожат в осторожной улыбке.

Я тоже не нахожу слов. Поэтому целую его.

Тянусь вперёд, пока наши губы не встречаются — тёплые, мягкие, в контрасте с холодным ветром снаружи. Его приоткрытые уста просят разрешения — и я его даю. Глухой звук вырывается из его груди и пробегает мурашками по моей коже.

Поцелуй длится вечность и миг. Кириан обнимает за талию и, не разрываясь, сажает меня к себе на колени. Я обвиваю его шею руками, прижимаюсь, и его ладони держат меня крепко. Я углубляю поцелуй, чувствую, как сильно это нравится ему — наверное, так же, как и мне, но всё равно мало. Мне нужно больше. Нужны слова. Нужно произнести то, что я шептала над его безжизненным телом, когда думала, что потеряла его навсегда.

Я отстраняюсь чуть-чуть. — Кириан… — выдыхаю.

Голос дрожит, и он замечает, потому что тоже отодвигается, кладёт ладонь меж моих лопаток — большая, надёжная. — Что?

Я не могу. Не решаюсь. Никому этого не говорила. И понимаю: может, и не нужно. Наверное, он чувствует то же. Я вижу это в том, как он держит меня, как смотрит. Но…

— О, не прерывайтесь ради меня.

Рука Кириана сжимает меня сильнее. Его тело само реагирует, напрягается под моим. Но он не отпускает. Не смеет — потому что уже понял, кому принадлежит этот голос… и что именно оно означает.

Я поворачиваю голову медленно. И вижу её.

Высокий, широкоплечий, с рубахой, расстёгнутой на груди, словно сам по себе вне времени, вне бури, вне самой ночи. Его длинные прямые волосы оставались сухими, несмотря на ливень снаружи. Вода, замечаю я, стекала с него, даже не касаясь.

Я узнаю эти прекрасные глаза, гордый подбородок, прямой нос, крупные и безупречные черты… Хоть я и не встречала именно его, я сразу понимаю, что он такое.

— Деабру, — шепчу. — Нет. Этого не может быть. Гауэко заточил вас в Маледикте. Вы не можете выйти оттуда.

Существо растягивает губы в широкой, ослепительной улыбке. Прекрасной и злой. Затем делает глубокий вдох. Оно… принюхивается к нам.

— Ах… действительно пахнешь им. Но в этом доме есть и другие, как ты, верно? Скажи, создание, кто из вас убил одного из моих братьев? — Улыбка становится оскаленной, сверкающей всеми зубами. — Я хочу её увидеть.

По моей спине пробегает ледяной холод.

— Убирайся, — резко бросает Кириан, прижимая меня к себе крепче. — Уходи. Сегодня тебе здесь нечего делать.

Я моргаю, сбитая с толку. Деабру тоже смотрит на него с приподнятыми бровями.

— Прочь. Сегодня ты меня не одурачишь.

«Прочь»? Что ты несёшь, Кириан? У меня кружится голова.

— Одурачить меня? — переспрашивает демон, склонив голову набок. — Думаете, мы в этом заинтересованы? О, нет, дитя. Я не собираюсь обманывать тебя. Я покажу тебе правду. А потом буду питаться вами. Вашим ужасом и вашей плотью. — Он оглядывается вверх и по сторонам. — Мне нравится этот дом. Думаю, я останусь тут ненадолго. С вами. С тобой, — добавляет, впившись в меня взглядом.

В его глазах пылает нечто извращённое, любопытное.

Кириан рычит: — Исчезни. Я знаю, что ты не настоящий. Сегодня у тебя не выйдет.

И тут до меня доходит.

— Кириан, — говорю я, пытаясь спуститься с его колен. — Это не сон.

Когда? Когда Ингума напала на него? И почему он мне ничего не сказал?

Кириан смотрит прямо в меня, будто решая, верить или нет. Но я уже была там. Я видела, что Ингума способна сотворить — настолько реально, что невозможно отличить от яви. Настолько осязаемо, что не знаешь, где кончается сон и начинается кошмар.

— Беги за Евой, — прошу я, поднимая руку к демону. — Быстро.

— Я не оставлю тебя.

В его синих глазах я вижу: страх уже пробирается внутрь. Реальность медленно рушит иллюзию сна. Но кошмар это или нет — он не намерен бросать меня.

— Кириан. Нам нужна Ева, — говорю я настойчиво, надеясь, что он поймёт.

Он бросает взгляд на деабру, тот всё так же улыбается, будто забавляется происходящим. Потом снова смотрит на меня.

— Я вернусь, — обещает он.

Я киваю и, не опуская руки, встаю. Позади слышу, как распахиваются двери, и Кириан выбегает наружу за Евой.

Я остаюсь наедине с демоном. Смотрю прямо, без страха, зная, с чем имею дело. Помню тот ужас, те чудовищные образы, которые они умеют навевать… и знаю: им нельзя ничего отдавать. Ни капли страха.

— Если ты слышал обо мне, то знаешь: последний из вас, кто встал против меня, обернулся пеплом.

Его улыбка — сладкая и страшная — дрогнула, будто он едва сдерживает смех. Он проводит языком по нижней губе.

— Ах, значит, это ты. Какая удача. Я — самый счастливый из всех моих братьев.

Я замираю. — Твои братья… здесь?

— Несколько любопытных, как я. Другим всё равно, кто или что убил одного из нас. Некоторые просто были голодны и решили поохотиться.

Холод сковывает мои вены.

Если это правда… если так… значит, стражи Маледикты сломлены? Демоны снова бродят по миру свободно? Нет. Этого не может быть. Гауэко их заточил. Его магия держит их там.

Существо вновь глубоко вдыхает. И выдыхает сладострастно, словно ребёнок, упивающийся запахом только что испечённого пирога.

— Так что? Покажешь мне, как ты прикончила моих братьев, Дочь Гауэко?

ВОР ВРЕМЕНИ

Девушка застала свою командиршу за тем, что та готовила постель.

В комнате горела всего одна лампа — свеча на тумбочке в углу. Её мягкое пламя дрожало, когда Ева вошла и закрыла за собой дверь.

Она не издала ни звука. Но командирша уже научилась улавливать её приближение — знала, когда та приходит, уходит, — и потому медленно встала и обернулась.

На ней больше не было жилета, и белая рубашка, лёгкая и расстёгнутая, совершенно непривычная для неё, придавала образу интимность, о которой Ева не смела и мечтать. Поэтому старалась не смотреть слишком пристально, проходя мимо и садясь на кровать.

— Что ты делаешь? — спросила та за спиной. — Иду спать, командир. Думаю, нам обеим это пойдёт на пользу, — ответила Ева мягко.

Нирида шагнула ближе, и уже через миг стояла напротив неё — босая, без оружия, с волосами, лишь слегка схваченными косой и теперь выбившимися прядями.

Как же Еве хотелось провести ладонями по этим волосам.

— Ты не ляжешь так в мою постель.

Ева вскинула брови и постаралась не выдать, как сильно эти слова её задели.

— Мою постель? — Именно, ведьмочка. Твоя — за стеной, где ты оставила голубков. Эта — моя. И в неё ты вот так не войдёшь.

Ева подняла взгляд и изогнула губы в хищной улыбке: — А что значит «вот так»? — Одетая, — спокойно ответила Нирида.

Ни тени смущения, которое Еве порой удавалось вызывать. Ни намёка на нервозность. Перед ней снова стоял командир войска, та самая непобедимая воительница, перед которой трепещут Львы. Она не дрогнула даже тогда, когда Ева поднялась и встала вплотную, не отводя взгляда.

И не отступила.

— Вы собираетесь раздеть меня сами, командир? — спросила она. В её голосе звучала игра, но за ней пряталась настоящая угроза — угроза, которую воительница готова была принять как вызов, с тем же бесстрашием, что и в бою. Пока Ева не остановила её: — Ты не хочешь играть в это, Нирида. Не со мной.

В темноте комнаты, разрезаемой лишь колеблющимся светом свечи, они встретились взглядами.

— Я не играю, — тихо сказала та. — Не с тобой.

От этого тепла в голосе что-то дрогнуло в груди Евы. Но именно это тепло подсказало: если она хочет её защитить — придётся возводить стены ещё выше.

— Я не то, что ты думаешь, — выдохнула Ева. — И не то, чего ты хочешь. — Ах да? — Нирида приподняла бровь. — Разве ты не та самая надменная, дерзкая, безманерная ведьма, которая уверена, будто знает, чего хотят другие?

Слова звучали жёстко. Но легли между ними как приглашение. Приглашение опустить щит. Довериться. Поверить, что Нирида сумеет выдержать её тяжесть.

Ева не знала, сможет ли.

Нирида шагнула ближе — всего на несколько сантиметров, но и этого хватило, чтобы сократить дистанцию. Она чуть склонилась к ней, и Ева не отвела взгляда, даже когда глаза воительницы скользнули к её губам.

— Назови хоть одну хорошую причину, чтобы я этого не сделала, — сказала она. С той же уверенностью, с какой командует в бою, но с тоном куда более мрачным.

И всё же в этом шёпоте звучала хрупкость. Уязвимость, мелькнувшая в её голосе, поколебала решимость Евы ещё сильнее.

Она искала слова, искала способ оборвать это безумие. Но не находила. Всё казалось слишком слабым, слишком похожим на просьбу.

И тогда командир воспользовалась её молчанием. Приняла его так, как хотела. Склонилась ещё ниже — всего в миллиметре от её губ.

Она всё ещё давала выбор. Всё ещё позволяла остановить её.

Останови меня, — словно говорила. Останови, если хочешь.

Только Ева не знала, сможет ли.

Мысль о поцелуе повисла в воздухе между ними слишком надолго. Поцелуй происходил — и не происходил. Он тянул их в интимную глубину — и одновременно оставался нереализованным. На короткий миг сосуществовали две реальности: в одной они оказывались обнажёнными в этой постели, в другой — Ева отстранялась и ложилась отдельно, чтобы утром делать вид, что ничего не случилось.

Они так и не узнают, что случилось бы, будь у них всего секунда больше, — потому что в комнату врывается вор времени. С яростью распахивает двери, ведущие в сад, и перерезает нити, что могли бы повести их к одной из двух будущих реальностей.

Он уже крал время у многих: у доверчивых, не верящих в предостережения о Маледикте, у заблудших путников, у беспечных юнцов. И задолго до них — у тысяч смертных… и у некоторых из наших: у богов. Именно они увели Басажауна, «господина леса», брата таких, как Азери или Эрио.

Он встаёт во весь свой огромный рост в дверях. Его лицо — словно высеченное из мрамора, безупречно прекрасное и жестокое. Хищный взгляд сразу же развеивает любые сомнения Нириды в его намерениях.

Она реагирует инстинктом, древним и неодолимым: встаёт перед ведьмой, словно её сила хоть как-то могла затмить чудовищную мощь существа.

— Кто ты? — спрашивает она.

Тварь забавляет этот «кто». Ей нравится, что Нирида не может даже вообразить ужасы, стоящие перед ней. Ей нравится, что вскоре та узнает свою ошибку.

— Ева, зови на помощь, — приказывает командир.

И тут же бросается к комоду, где оставила оружие.

Но Ева даже не думает подчиняться и оставлять её одну. Она не понимает, что именно происходит, но нутром чувствует: мечом такого врага не одолеть.

Нирида едва успевает схватить клинок, как существо двигается — с такой скоростью, что её не увязать с этим красивым, почти человеческим телом. Мощный удар по её руке — и меч падает на пол. Прежде чем она может ответить, демон начинает расти. Его торс становится чудовищно широким, руки удлиняются, ноги вытягиваются… В нём ещё угадывается человек, но пропорции уже принадлежат гиганту.

Глаза Нириды расширяются — и в следующий миг точный удар бьёт ей в грудь, швыряя в сторону.

— Слишком легко, — мурлычет существо и поднимает взгляд туда, где всё ещё стоит Ева. — Ты… — Его улыбка искрится от наслаждения. — Ах, ты гораздо интереснее, правда?

Оно делает шаг вперёд. Даже если бы Ева захотела отступить, она не смогла бы. Её взгляд выхватывает только Нириду, её тело, ища в нём хоть знак жизни.

Она его не находит. Но и страху не позволяет взять верх. Она тренировалась годами, умела держать чувства и импульсы под контролем. Но скрыть страх теперь не поможет — она этого не знает. Демон всё равно его вытащит. Он повар, тщательно готовящий изысканное блюдо. Чем дольше готовка, тем больше он наслаждается.

Комната начинает меняться. Сначала тонкий намёк, пробный удар — чтобы проверить её разум. Сначала ковёр с изящными узорами. Потом картина на стене. Потом кровать… Он вынимает из её памяти осколки — чёткие, яркие, даже если сама она никогда на них не заостряла внимания. Те самые, что будут мучить её в ночных кошмарах.

Сначала Ева не понимает, куда он её ведёт. Но хрупкая струна внутри дёргает за нить, связанную с иррациональным страхом, — и она вновь бросает взгляд на тело Нириды.

Демон это видит. Улыбается. И ловит её окончательно.

Теперь она не в доме деревушки Сулеги, а в дворце Эреи. И тело на полу — уже не светловолосое, а каштановое. Глаза — не серые, а тёмные. И они открыты. Смотрят на неё — и не видят. Потому что жизни в них больше нет.

В её дрожащих руках появляется кинжал. А там, где только что был демон, теперь — прекрасное и беспощадное лицо призрака прошлого.

— Алия… — шепчет Ева, видя свою наставницу. Женщину, что научила её всему. Женщину, ради которой она бы отдала жизнь. Женщину, которую любила — и ненавидела всем сердцем.

Существо улыбается тонкими, вытянутыми губами — усмешкой, чуждой настоящему лицу Алии. Но глаза — те самые, какие она помнила: холодные и безжалостные. Нос — прямой и тонкий. Высокий лоб. И там, под левым глазом, та самая родинка.

— Лира, дорогая девочка, — мурлычет оно. — Ты так и не закончила свою работу.

Глава 10

Кириан

Я оставляю её одну, выбегаю из комнаты и распахиваю двери соседней. Надеюсь успеть — вдруг они ещё не спят.

Но имя Евы застывает у меня на губах: комната пуста.

Я делаю шаг назад — раздражённый, сбитый с толку. Ошибся дверью? Бросаюсь в следующую, всего в шаге отсюда, — но и там никого.

Тревожное предчувствие сжимает нервы. Я мчусь обратно, сердце колотится в груди, — но и в ту комнату, дверь которой я сам оставил открытой, теперь пусто.

Нет. Нет. Нет…

Я обыскиваю весь коридор, распахиваю двери одну за другой — за ними ничего.

Выбегаю в сад, и меня встречает только тишина. Всё будто осталось на своих местах: фонари у входа горят, мягко освещая тропу, палатки для тех, кто ночует снаружи, стоят. Но ни солдат, ни света внутри — только пустые стены.

Я знаю: это не реально. Так не может быть. Эта тварь играет со мной — так же, как Ингума делала раньше… Если только сама Одетт не оказалась всего лишь видением.

Я трясу головой. Нет. Она настоящая. Она реальна. Я не позволю панике сожрать меня.

Оглядываюсь снова. У меня не так много вариантов, но это здесь. Оно здесь.

— Покажись! — ору я. — Вылезай, где бы ты ни прятался! — Начинаю обходить дом, шагаю без цели. — Трус!

— Какое человеческое слово — «трусость», — мурлычет голос.

Я резко оборачиваюсь. На другой стороне пруда вижу его.

Свет фонарей и отблески из дома не могут до конца прорезать тьму. Кажется, будто он рождается прямо из мрака, делая шаг за шагом. Его сапоги бьют по воде у кромки.

И только тогда я различаю серебристые волосы — и понимаю, что этот голос не принадлежит прежнему деабру.

— А вот страх — другое дело, не так ли?

Другой. Это другой.

Он входит в воду и спокойно идёт ко мне. Я тянусь к боку — и бледнею.

Я же снял меч, заходя в комнату, и так и не вернул его обратно.

Выругавшись, я мгновенно падаю на колено, вытаскиваю короткий кинжал из сапога и выставляю его.

Существо смеётся. — Ты выглядишь решительным. Но я чую твой страх. Он пахнет… — Оно вдыхает глубоко, жадно, и замирает посреди пруда, наклонив голову. — Это ты убил моего брата?

— Подойди и проверь, — бросаю я вызов.

Деабру снова смеётся. Его лицо идеально симметрично — и оттого пугающе. В этой красоте есть холод, застывший, словно мёртвый.

— О, я так и сделаю, — мурлычет он, снова двигаясь ко мне. — Покажи мне, какие ужасы таятся в твоём сердце. Ты их видел немало, верно?

Демон начинает меняться. Его плечи, фигура, одежда… Всё меняется на ходу. Он выходит из воды, приближается, а я отступаю, прикидывая, готовясь. И вдруг понимаю, чьё лицо смотрит на меня теперь.

Чёрные волосы, собранные кожаным ремнём. Прямая челюсть с лёгкой щетиной. Шрам на подбородке. Нос, чуть кривоватый после той драки. Тёмные густые брови, высокие скулы. И глаза — голубые, мамины глаза.

И только когда он стоит передо мной, я осознаю, насколько стал похож на него. Насколько сам превратился в отражение старшего брата.

— Тристан.

Всё окутывает густой туман.

— Привет, Кириан, — говорит его голос. — Соскучился?

Сердце колотится ещё сильнее. Я пятюсь, трясу головой, пытаясь стряхнуть липкую пелену, что тянется к рукам, к ногам, забивается внутрь и мутит сознание.

— Я знаю, ты не он.

Тристан… Нет. Существо хмурится, словно разочарованное.

— А я скучал по тебе. Много думал о тебе. — Оно делает шаг вперёд. — И о наших сёстрах. Эдит, Аврора… — мурлычет.

— Хватит, — предупреждаю я и снова поднимаю оружие, сам не заметив, как опустил его.

Оно проводит языком по нижней губе. — Я много думал о той ночи. У меня было время — в аду, куда ты меня отправил.

— Мне уже надоела эта болтовня. Тебе — нет?

Оно смеётся. Наверное, знает: я лишь блефую.

Густой туман оплетается вокруг моих рук и ног, делает каждый шаг тяжелее, душит чувства, мутит разум.

— Там, откуда я пришёл, нет болтовни, — губы изгибаются в печальную гримасу. — Потому что у меня там нет рта, чтобы говорить.

Тристан запрокидывает голову, обнажая горло, и тогда начинается ужас. Рваная кровоточащая рана, оголяющая жилы и сухожилия, мышцы и кости, оживляет в памяти ту ночь на снегу: очень похожая рана, отрубленная голова брата на земле, тело, брошенное потом в огонь, чтобы мы не смогли похоронить его…

Я чувствую это, как нежеланного гостя, что вламывается в меня, захватывает руки, ноги, разум. Страх расползается, как зараза.

Это не реально. Это не реально. Это не реально… повторяю я про себя.

Существо приближается, а я будто окаменел: не могу ни шагнуть вперёд, ни отступить, ни убежать, ни дать отпор.

И понимаю: если не двинусь, страх сожрёт меня целиком.

Поэтому я делаю единственное, что приходит в голову. Бью кинжалом.

Сначала оно смеётся. Зверь в обличии моего брата улыбается самодовольно, совсем рядом. Но потом эта улыбка меняется… становится — чем? — удивлением?

Я опускаю взгляд и вижу: клинок вошёл под его ключицу, и из раны течёт чёрная, вязкая субстанция.

Я его ранил, говорю себе. Я сделал ему больно. Это видно по лицу. Но я слишком растерян и не попал в сердце.

Я выдёргиваю клинок и снова бросаюсь. Но теперь он хватает меня за запястье — и удар срывается.

— Значит, это был ты, — рычит он, сбросив личину. — Ты не пахнешь, как говорили, но это ты… правда?

Я дёргаюсь, вырываюсь и бегу.

Не знаю, сколько секунд даст мне его удивление, но проверять не собираюсь. Я должен вернуться. Должен найти Еву или помочь Одетт. Я не оставлю её одну. Не тогда, когда этих тварей здесь — больше.

Я вскакиваю на деревянную галерею вдоль дома. Хочу проверить отсюда, но, распахнув дверь, едва не падаю в пустоту.

— Ох, чёрт, — вырывается у меня.

Нога зависает над комнатой… комнатой, что теперь не должна выглядеть так. У стены стоит кровать, на полу — сапоги в грязи, будто кто-то снял их недавно. Но они висят, словно гравитации не существует. Будто пол — теперь стена. Всё помещение перевёрнуто, а я — нависаю над бездонной пропастью.

Дна не видно. Его нет. Только чёрная глубина, как у тёмного колодца.

Чьи-то пальцы сжимают моё плечо.

— Куда собрался? — звенит певучий голос, как у любовника, зову́щего вернуться в постель.

Он разворачивает меня — и я оказываюсь лицом к лицу с ним. Весёлый рот. Голодные глаза. Теперь он больше не выглядит моим братом.

Я бью локтем — и ничего. Следующий удар, прямой в челюсть, он отводит без труда. Потом хватает меня за горло и… поднимает над землёй.

Чёрт.

Ноги повисают в воздухе. Я извиваюсь, задыхаясь, но эта тварь сильнее. Намного сильнее. Держит меня, как тряпичную куклу.

— Раньше я почти тебя достал, но в этой чудесной головке прячется ещё больше ужаса, да? Покажи. Покажи мне самые скрученные свои кошмары…

Я кричу, но воздуха не хватает, и демон смеётся над этим жалким писком.

Его пальцы сжимают сильнее. Мои тщетно пытаются их разжать.

Вдруг во мне поднимается тёмное ощущение. Оно цепляется за моё горло, вьётся вокруг рёбер, оплетается вокруг лёгких, карабкается вверх по трахее…

— Покажи мне… — шепчет он. И я чувствую: дверь распахивается. Прямо в моём сознании. Без запоров, без преград.

Моя мысль бредёт, словно в жару. Мышцы становятся ватными. Руки соскальзывают с его пальцев. Сад слева тонет в тумане, справа мрак пожирает траву, дом и даже самого демона.

А потом — другие руки на моей шее. Женские. Я вижу это обрывками: красные занавеси, красный лак ногтей, впившийся в мои плечи. Красный след поцелуя, который утром будет жечь меня угрызениями совести.

Ложь, что слетает с моих уст, когда я оправдываюсь перед Ниридой. Хвастовство, выученное для того, чтобы прикрыть очередную «победу».

На самом деле — поражение. Моё поражение, которое я присваиваю, чтобы подобраться ближе к командирам армии, что продолжает уничтожать моих.

И толку мало. Влияние, которое приносит мне одна ночь с той женщиной, тянется недолго, а я уже готов повторить. Снова проглотить принципы, отвращение и стыд — пока не встретил его.

Это хуже. Я понимаю это, когда расстёгиваю рубаху. Понимаю, когда захожу в ту комнату.

Хуже — потому что он принимает решения. Потому что он автор многих преступлений, которые я пытаюсь предотвратить. Но именно поэтому эта ночь стоит больше.

Цена выше, но и награда выше. Цена — угрызения совести. Награда — власть.

И когда я снова это делаю, когда скрываю и выдумываю историю, от которой Нирида только закатывает глаза, историю, что даёт мне репутацию, — вина становится невыносимой. Она так велика, что стирает красные занавеси того другого покоя. Так велика, что я начинаю задавать себе тёмные, извращённые вопросы. Начинаю сомневаться в себе.

А что, если мне это нравится? Не только механика, не только физика? А что, если власть, которую это даёт, — лишь оправдание? Оправдание предательства моего народа, моей семьи?

Я ложусь в постель с одним из виновников. И мне нравится. Я продаю своё тело. И, может быть, теряю нечто большее.

— Кириан. — Голос из глубины, из угла души, которую я думал уже оставил позади, зовёт меня. — Кириан…

Зовёт снова и снова, пока туман не начинает рассеиваться. Пока мрак не редеет.

«Кириан. Кириан. Кириан…»

Когда я открываю глаза, передо мной шлем. Блестящий, безупречный — если не считать крови, что запятнала бок. На его боку рычит лев, испачканный кровью своей жертвы.

Офицер Львов снимает шлем.

Чёрные взъерошенные волосы. Он проводит рукой, откидывая их назад, открывая лоб. Он не особенно красив. В нём нет мягкой, нежной красоты — но он притягателен. В жёстких чертах, в угловатой челюсти, в аккуратной бороде есть сила, от которой трудно отвести взгляд.

Он даже не просит — я сам помогаю стянуть с него доспехи. Когда заканчиваю, его пальцы скользят в мои волосы и резко тянут голову назад, заставляя поднять взгляд.

«Я сделаю тебя капитаном», говорит он. «Ты пойдёшь на север, к границе. Ты будешь завоёвывать во имя их величеств. Во имя моё», добавляет.

Я киваю.

Он улыбается, и в этом жесте есть что-то большее, чем воспоминание. Есть что-то тёмное, извращённое, что дёргает за нити моей совести.

— Встань на колени, капитан. Встань на колени перед Львиным королевством. — Голос меняется. Становится другим. Живым. Слишком живым.

Я сглатываю. Но опускаюсь.

Становлюсь на колено, кладу руки на другое бедро — и он смотрит на меня сверху вниз, с улыбкой, рождённой в чёрной гнили.

И вдруг я слышу: глухой крик, далёкий эхом. Я оборачиваюсь к туману, к тому углу мрака.

— Смотри на меня, — приказывает он. — На меня, Кириан.

Я повинуюсь. Но что-то не так. Что-то хуже стыда, вины и страха.

— А теперь — раздевайся.

Я смотрю на него. И колеблюсь.

— Раздевайся, Кириан! — рычит он.

Мои пальцы тянутся к завязкам кожаного доспеха… но замирают.

Я снова слышу крик.

Оборачиваюсь вправо: к той тёмной комнате, к кровати на стене, к сапогам, перепачканным грязью. Эти сапоги… они должны быть Нириды.

Нирида была там. Она там.

— Кириан!

Теперь голос другой. Не из прошлого. Не офицера. Это голос звериный, ужасный, что заставляет вставать дыбом каждый волосок. Но он напоминает: это не реальность. Не настоящее.

Тварь склоняется, чтобы снова схватить меня за горло. Я использую этот миг — вырываю из его ножен собственный кинжал и вонзаю ему в шею.

Глаза широко распахиваются, он отшатывается, потрясённый. Я вскакиваю, не теряя ни секунды, и вижу, как клинок обращается в туман.

Этого не было. Это было не настоящее.

Но черты его лица остаются львиными.

Туман тает, а его руки жмут горло, рану, оставленную кинжалом, вылепленным из самого материала кошмаров.

И тогда я вижу это. Ту самую чёрную, густую жижу, что текла из его груди, когда я вонзил кинжал. Ту же самую, что хлынула из твари, с которой Одетт сражалась в Маледикте.

И я понимаю: я могу убить его. Как-то. Я способен.

Но мне нужны оружие и сила.

Я отпрыгиваю в сторону, когда он бросается на меня, и мчусь, прыгая прямо в тот тёмный перевёрнутый покой.

Глава 11

Одетт

Тварь делает шаг ко мне, но я не позволяю ей приблизиться. Направляю магию по вытянутой руке, в ладонь, нацеленную на него, — и выпускаю поток воздуха, отшвыривающий его в сторону.

Грохот, когда он проламывает стену и оказывается частично в ней, ужасен. Но демон только смеётся и без труда поднимается, чтобы снова идти ко мне. Я сжимаю кулак, перехватываю дыхание, зажимаю воздух в его горле — а он всё равно смеётся.

— Хочешь меня задушить? Меня, того, кто не дышит? Очаровательно.

Он продолжает двигаться вперёд уверенно, но я не даю страху овладеть мной. Снова швыряю в него свою силу — и в этот раз пытаюсь переломить шею пополам.

Однако моя магия ударяется о что-то твёрдое. Деабру шагает дальше, и только теперь я замечаю странные отметины на его шее, углубления. Понимаю: это моя сила пытается разломить его надвое. Плоть искажается, выворачивается… но позвоночник не поддаётся.

Я кричу, выпускаю ещё больше энергии, но он успевает коснуться меня раньше — и ударом по лицу швыряет на пол.

В ушах гул. Я моргаю, ошеломлённая, и всё ещё лёжа вижу за окном ужас, будто сошедший с кошмара солдата: исковерканные тела на земле, силуэт существа, похожего на хиру, склонённый над ними.

Этих тварей больше. А я слишком слаба.

Где Ева?

Он склоняется надо мной, лицо всего в ладони от моего.

— Скажи, что у тебя внутри. — Он стукает пальцем мне по лбу, и меня пронзает разряд страха, рывок древнего ужаса, проснувшегося во мне.

Он улыбается, но прежде чем успевает утянуть меня глубже, его прерывает крик — и мы оба оборачиваемся.

Арлан врывается в комнату с мечом наперевес. Набрасывается на него, и внезапность удара позволяет пронзить тварь в живот.

Существо хватается за сталь и тянет назад, пока Арлан обеими руками держит рукоять. И в нём медленно оседает осознание.

— Арлан, брось меч и уходи! — кричу я.

Но Арлан не слушает. Он сопротивляется, и тогда тварь начинает меняться.

Золотая кожа превращается в серо-бледную, прекрасные черты становятся уродливыми. Скулы заостряются, улыбка расползается, зубы желтеют, гниют и ломаются. Спина выгибается, фигура вырастает — и теперь Арлан, несмотря на рост, выглядит смешно маленьким.

Густая шевелюра редеет, остаются лишь жалкие клочья волос на черепе, усеянном язвами. Это уже не человек, но и не зверь. Существо промежуточное, словно из страшной сказки, которой пугают детей.

Деабру закидывает голову назад и издаёт дикий вопль. Потом резко наклоняется, и я успеваю поднять руку, воздвигнув барьер, который спасает Арлана от удара, способного снести ему голову.

Удар настолько силён, что я чувствую его в собственных костях.

— Арлан! Убирайся!

Он наконец реагирует — но лишь смотрит на меня с искажённым от ужаса лицом. Он обездвижен.

Тварь не колеблется: поднимает длинную костлявую руку с когтями и обрушивает её.

— Арлан! — кричу я, понимая, что опоздала.

Но происходит не то, чего я жду.

Всё разворачивается слишком быстро.

Между когтями и Арланом встаёт тень. Бесжалостно отталкивает его и принимает удар на себя.

Я замираю, когда когти вонзаются в тело Эмбер. Пять глубоких, чудовищных борозд рвут её жилет и рубашку, и ткань тут же пропитывается алым, ярким, как пламя, кровавым пятном.

Я леденею, видя, как она сгибается и падает на колени перед чудовищем. И ужас пронзает меня, когда я понимаю: это мог быть Арлан.

— Нет… — выдыхает он.

Но деабру даже не смотрит на Эмбер. Он чувствует другое. Он уловил мой страх — и теперь смотрит прямо на меня.

— Это тебя сильно напугало, правда? — оскал.

Его круглые глаза ужасны. В них слишком много человеческого, и именно это делает их чудовищными.

Он бросает Эмбер на пол. Она всё ещё на коленях, пытается зажать раны дрожащими руками. Демон поворачивается к Арлану.

Потому что он знает, чем меня напугать.

Теперь Арлан реагирует. Отползает, пятится, и это даёт мне секунды. Я поднимаюсь, всё ещё кружится голова, хватаю меч, что он выронил, и иду за тварью. Резким движением вонзаю клинок ей в грудь.

Чудовище запрокидывает голову и вопит так громко, что Арлан хватается за уши. Резко разворачивается и пытается ударить меня когтями — но я блокирую магией и снова протыкаю его, на этот раз в живот.

Из ран хлещет чёрная, зловонная жижа. Он смотрит на меня в замешательстве, пятится назад — но я не даю ему уйти.

Поднимаю ладонь, фиксирую его. Чувствую сопротивление. Его магия упирается в мою. Я слаба, но мне нужно всего несколько секунд.

В два шага сближаюсь, поднимаю меч и с единственной мыслью обрушиваю клинок:

Гори.

Я отсекаю ему голову.

Тело твари вспыхивает пламенем — точно так же, как это было в Маледикте. В одно мгновение оно превращается в пепел.

Существо, что пожирало тела снаружи, заворожённо замирает перед огнём, потом переводит взгляд на меня — любопытный, голодный — и срывается с места.

Я должна бы броситься следом, пока оно не ушло. Но понимаю: времени нет.

— Одетт! — пронзительный, надорванный голос возвращает меня в комнату.

Я оборачиваюсь и слышу рыдания, хриплое, сбивчивое дыхание.

Арлан склонился над Эмбер. Поддерживает её голову на коленях, пытается ладонями зажать разорванную плоть.

— Всё хорошо, — бормочет он. — Всё будет хорошо. Держись… держись…

Он в ужасе. Совершенно перепуган. Пальцы дрожат над ранами.

Я опускаюсь рядом. Увидев меня, Арлан тут же отнимает руки.

— Одетт… сделай что-нибудь.

Раны глубокие. Я чувствую магическое давление в самих разрезах, и когда пытаюсь закрыть их, сила дёргает меня, предупреждает: это обойдётся мне слишком дорого.

— Эти порезы… Если я их закрою, я не смогу потом продолжать бой. А их слишком много.

Арлан вцепляется в меня взглядом, умоляющим, отчаянным.

— Пожалуйста. Я не могу его потерять.

Я сглатываю. Киваю — и начинаю лечить.

— Одетт, — зовёт меня не Арлан, а сам Эмбер, едва слышно. — Ты должна знать…

— Ш-ш-ш, — перебивает его Арлан. — Экономь силы.

Её голубые глаза, почти целиком растворившиеся в расширившихся зрачках, ищут мои. Но тут же теряют фокус. Становятся блуждающими.

— Ты всегда… с трудом делала правильный выбор… — шепчет он. По губам струится тонкая нитка крови.

Я должна спешить.

— Эмбер, замолчи, — умоляет Арлан.

— У тебя всегда были проблемы с правилами… — шепчет она дальше.

— Он бредит? — спрашивает Арлан, ошеломлённый. Его руки крепко держат её голову, пока я пытаюсь стянуть края ран, слишком широких, слишком глубоких.

— Арлан, — резко говорю я, — я истощусь. Я не смогу вас больше защитить. Не смогу исцелить других. Не смогу остановить ещё тварей. Ты понимаешь?

— Я защищу тебя, — клянётся он. — Если ты упадёшь, я встану за тебя. Своей жизнью.

И я верю ему. Клянусь всеми созданиями — он бы это сделал.

Но сколько секунд он сможет мне выиграть, даже ценой собственной жизни?

Я ругаюсь, но глотаю сомнения. Это безрассудно. Но я не могу бросить Эмбер. Не тогда, когда Арлан смотрит так. Когда в его глазах я вижу ту же боль, что и сама испытала, потеряв Кириана.

— Слушай… — выдыхает Эмбер. — Ты должна знать… Он в Цирии. Он…

Она теряет сознание, не успев договорить.

Арлан смотрит на меня в изумлении. Но оно исчезает, как только он убеждается: пульс ровный, раны затянуты, дыхание стало спокойным.

Я падаю назад, обессиленная до последней капли.

Мы встречаемся взглядами. Он благодарен. А я…

Вопль разрывает ночь. И до меня медленно доходит цена сделанного.

Снаружи ещё больше чудовищных тварей. Возможно, и внутри дома. А одна из двух ведьм, способных с ними справиться, вымотана в ноль.

Арлан сглатывает, резко мотает головой, словно пытаясь прийти в себя, и поднимается.

Он хватает Эмбер за ноги, тащит её, оставляя за собой кровавый след. Я вижу, как он поднимает свисающие с кровати покрывала, заталкивает её под них.

Затем возвращается ко мне. Подхватывает за талию, ставит на ноги.

— Пошли. Я и тебя спрячу.

— Нет, — отказываюсь.

Арлан замирает, сверля меня взглядом.

— Ты сама сказала: в таком состоянии ты не справишься.

— Но я не могу вас бросить. Я должна найти Еву.

Он колеблется — лишь миг. Потом сглатывает и кивает.

И мы оба идём вперёд.

Глава 12

Кириан

Когда я прыгаю внутрь, в животе кувыркается пустота, но тело приземляется, я поднимаюсь — и вижу разворачивающуюся передо мной сцену.

Ева… уже не Ева. Она приняла облик Лиры, а женщина, схватив её за горло, ставит на колени. В углу, валясь на бок, Нирида тянет к ней руку, пытаясь подняться.

Я вырываюсь в ругательствах и бросаюсь к Еве — к кинжалу, который другая женщина, другой деабру, вкладывает ей в ладони.

Всё происходит так быстро, что они не успевают опомниться, не успевают понять, что я делаю. Я вырываю оружие прежде, чем они могут остановить меня, и тут же разворачиваюсь, вонзая клинок в основание шеи демона, преследовавшего меня.

Он взвывает и хватает меня за горло. Сжимает так, что я почти слышу треск. Но я снова бью его — в грудь, ещё раз, и ещё… пока он не отпускает.

Он пятится, пошатываясь, но я не позволяю ему сомневаться. Подхожу ближе и обратным ударом перерезаю горло.

Чёрная жижа хлынула из раны. Он сделал шаг назад, ещё один — и рухнул.

Сердце бьётся в бешеном ритме. Его тело рассыпается облаком дыма.

Я моргаю несколько секунд, пытаясь осознать.

— Ты… — шипит голос, чужой и незнакомый.

Я оборачиваюсь. Ева смотрит на меня лицом Лиры; искажённым горем и болью, залитым слезами, с руками, всё ещё вытянутыми вперёд — будто она не поняла, что я успел вырвать оружие.

А эта тварь, другой деабру, живая, следит за мной с ненавистью.

— Это не реально, Ева, — предупреждаю я. — Кто бы ни была эта женщина, она не настоящая.

— Но… — выдыхает она, в отчаянии.

Существо рычит что-то неразборчивое — и удар приходит слишком быстро. Меня швыряет оземь. Голова кружится, когда он поднимает меня за ворот и снова валит, ударяя в лицо. Всё темнеет. Перед глазами — чёрное. В ушах — пронзительный писк. Слишком сильный, даже если он не пользуется когтями или зубами.

Он мог бы убить меня одними ударами.

Я как-то ухитряюсь подняться на колени, моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд. Но пинок в бок переворачивает меня на спину — как раз в тот миг, когда я вижу силуэт демона-женщины, стоящей надо мной. Она поднимает ногу, собираясь вдавить сапог мне в грудь.

Но удара не следует. Что-то отвлекает её раньше. Я вижу, как Нирида, успев поднять меч, пронзает чудовище насквозь.

И ничего. Ни крови, ни чёрной жижи, ни боли, ни ярости. Только лёгкая, почти игривая улыбка на губах, когда оно оборачивается, хватается за волосы Нириды — теперь распущенные — и бьёт её кулаком. Из носа тут же хлынула кровь.

Почему? Почему её клинок не ранил его?

Зверь готовит новый удар — и я знаю, что он сокрушит её. Я бросаюсь вперёд, без всякого плана.

Это катастрофа. Абсолютная катастрофа. Существо отшвыривает меня одним ударом, даже не разжимая хватку на Нириде. Она бьётся, пытается достать его ногой — но промахивается. Второй удар превращает её в мягкую тряпку у него на руках.

Её колени подгибаются, пальцы слабо цепляются за его руку. И прежде чем я успеваю среагировать, удар ногой, тот самый, что предназначался мне, обрушивается в грудь. Воздух вырывается из лёгких. Сила такая, что ему даже не нужно поднимать ногу вновь — он просто давит на меня всей тяжестью.

Я хватаю подошву обеими руками, но понимаю — бессмысленно.

Один неверный удар — и нас сотрёт.

Демон хохочет, зная, что мы в его власти. Но замирает, заметив: Нирида пытается что-то сказать.

— Что? Что ты бормочешь? Просишь пощады? — шипит он.

Я пытаюсь вывернуться, но он давит сильнее, и боль пронзает рёбра.

Тогда он поворачивает голову к Еве. Та поднялась. Её глаза блестят слезами, лицо Лиры сведено ужасом. И демон, сладким голосом, шепчет:

— Ты не закончила миссию, Лира.

Она смахивает слёзы тыльной стороной ладони. Смотрит на Нириду. Понимает, чего та просит. Сглатывает, её губы дрожат.

— Ну же, Лира.

Она подходит к командиру, поднимает руку… И в последний миг глаза её широко распахиваются.

Я слышу слова Нириды, всё ещё слабые, выдавленные сквозь хватку.

— Ева… Ева… Ты — Ева…

И это происходит одновременно: её лицо меняется, сбрасывая чужую личину, и возвращается облик Евы. А вместе с этим — резкий рывок силы. Она разворачивает кисть, и поток энергии обрушивается прямо в деабру.

Удар отбросил Нириду на пол, а меня освободил. Я кое-как поднимаюсь, с болью в боку, и успеваю увидеть, как Ева берёт меч Нириды. Демон пытается подняться, но она не позволяет. Снова швыряет его оземь с яростью и в следующее мгновение оседлывает его, зажав бёдрами. Поднимает клинок над головой — и вонзает прямо в сердце.

Как и прежде, из раны хлещет густая чёрная жижа с отвратительным гнилым запахом. Существо раскрывает рот, будто хочет что-то сказать, но слова умирают вместе с чёрным потоком, стекающим по губам. Потом тело растворяется в тумане.

Первым делом она бросается к Нириде. Держит её за плечи почти отчаянно, поднимает, прижимает к себе, судорожно ищет раны.

— Кириан… — шепчет та, всё ещё оглушённая ударами. — Сначала Кириан.

Будь у меня силы, я бы двинул ей под зад. Но сил нет.

Так что остаётся только смотреть, как Ева моргает, колеблется, и всё же повинуется. Подходит ко мне, быстро осматривает и кладёт ладони туда, где я держу бок.

Облегчение приходит сразу.

Её магия залечивает это и всё остальное. И, не сказав ни слова, она возвращается к Нириде, успевшей подняться. Её пальцы едва касаются носа с нежностью, в которой слышится дрожь.

— Спасибо, что вернула меня, — слышу её шёпот.

— Спасибо, что спасла нас, — отвечает Ева хрипло.

Они смотрят друг на друга — и мне кажется, что моё присутствие здесь лишнее. Всё же я вынужден откашляться.

— У нас нет времени, — напоминаю. — Их больше. Это деабру из Маледикты, они сумели вырваться. Одетт нужна тебе, Ева.

Её взгляд застывает на мгновение. Я вижу вопросы, но она их не задаёт. Просто поднимается, вместе со мной, а Нирида торопливо подбирает меч с пола и натягивает сапоги.

Мы втроём выходим из комнаты. Заворачиваем за угол — и командирша резко спрашивает:

— Почему я не могу их ранить?

— Я тоже не мог раньше, — отвечаю. — Только Одетт, как Дочь Мари.

Она бросает на меня осторожный взгляд, но у меня нет ни ответов, ни времени.

Ева идёт первой. И ещё до того, как мы видим, что ждёт нас в комнате, я читаю по её лицу: она замирает, делает вдох, входит. И я знаю — ещё до того, как открывается картина после схватки Одетт с демоном, — что всё плохо.

Первое, что я замечаю, — кровь. Яркая, алая, растёкшаяся пятном из-под кровати.

Слишком много крови.

Что-то ледяное стекает по моим венам. Холоднее и страшнее любых кошмаров, что рисовал демон.

Ева проходит вперёд. Пробирается через разгромленную комнату, идёт по следу и заглядывает под кровать.

Я понимаю, что перестал дышать, лишь когда она выпрямляется и произносит:

— Это Эмбер.

И добавляет:

— Он жив.

В её голосе слышится изумление. Такое же, как у нас, когда мы снова видим, сколько крови впитали деревянные доски пола.

Нирида бросается к ней, и они вдвоём вытаскивают его наружу. Он без сознания, но дышит. Жилет и рубаха разорваны чудовищными когтями, но кожа, хоть и в крови, цела.

— Одетт, — шепчу я. — Это она его спасла.

— Если этих тварей ещё больше, значит, она вышла им навстречу.

Мы не договариваем. Просто понимаем. Втроём выбегаем в сад, на деревянную галерею — и останавливаемся разом.

Кровь. Отрубленные конечности. Изуродованные тела.

Некоторые палатки, что они ставили на траве, теперь висят лохмотьями. Дальше — ещё ужасы: тело, лицом вниз в пруду, вода которого стала красной; каменный идол с воздетыми руками — теперь повален на землю рядом с изуродованным трупом…

Дождь всё так же льётся, равнодушный к происходящему кошмару.

Я чувствую что-то иное. Тяжесть, которая растёт, давит всё сильнее. Голос зовёт меня — искать её, добраться до неё, уберечь Одетт.

Ева склонилась над умирающим солдатом. Она не может спасти его — лишь облегчает боль, пока дыхание не обрывается. У входа остаются следы крови, тянущиеся к лесу, но мы не идём по ним. Обходим дом, пока не слышим крики, и следуем за ними — на другую сторону сада.

Там, у ручья, что служит естественной границей перед чащей, мы видим её.

Она не одна. Вижу тела на земле: одни изуродованы, другие ещё живы. Вижу Арлана с мечом — и чудовищ, порождённых кошмаром. Две громадные, лохматые, вчетверо больше дикого медведя. Они встали стеной между уцелевшими и смертью.

Тот зов, что тянет меня к ней, душит. Я бросаюсь вперёд — но первой реагирует Ева. Ей не нужно приближаться: она сжимает кулаки, и земля разверзается между деабру и нашими, сбивая их с толку и даря Арлану, уже готовому рухнуть, драгоценные секунды.

Мы втроём бежим, но один из деабру рвётся вперёд, отрезая нам путь.

При своих размерах он ужасающе быстр. Ева не успевает — её молния бьёт в землю, выжигая траву, но зверь прорывается и оскаливается: гнилые длинные зубы, из которых свисает плоть павших. Морда вытянута, как у хиру, испачкана кровью, блестящей на бурой шерсти.

Он бросается к Нириде, зная: ей останется лишь поднять меч, и Ева ударяет вновь — скорее защищая, чем атакуя.

И тут, над его головой, я замечаю, что вторая тварь меняется. Принимает человеческий облик.

Холод стекает по моей спине.

Порой воспоминание о грехе страшнее чудовища.

— Ева! — кричу я.

— Не волнуйся! — откликается она. — Иди к ней! Я разберусь!

Тварь едва скользит по мне взглядом. Я подхожу, вырываю меч и выставляю его вперёд. Она сосредоточена только на Одетт. Её зелёные глаза — прекрасные и безжалостные — упираются в неё, пока та тяжело дышит.

Арлан смотрит в лицо своей сестры — точную копию — с ужасом.

— Лира? — выдыхает он. Голос дрожит.

Но этот кошмар не его.

Лира улыбается Одетт.

— Ты скажешь ему? Или мне сказать?

Одетт стискивает кулак, рычит, поднимает руку — но лишь для устрашения.

Она выжата. Всё, что может — тянуть время.

— Арлан, милый, ты никогда не был хорошим братом.

Его лицо искажается, но я вижу — слова ранили. Эти твари знают, за какие нити тянуть, на какие воспоминания давить, чтобы вытащить душу в её самый тёмный угол.

— Я знала твои тайны, самые грязные и тёмные. Нет, не твой союз с мятежниками. Не твое предательство короны. — Зловещая улыбка. Арлан, потный и запыхавшийся, вздрагивает.

— Не слушай её, — говорит Одетт. — Это не твоя сестра.

Я сильнее сжимаю рукоять. Если Одетт не справится… Она стоит прямо, пытается выглядеть стойкой, но я вижу: усталость давит.

— Конечно, я не она. Я память. Призрак. Приговор. — Её лицо становится серьёзным, жутким. — Я знаю тебя, Арлан. Всегда знала. Потому-то и обрадовалась, когда ты бросил меня. Мне больше не пришлось нести позор делить с тобой кровь.

— Зря стараешься, — Арлан выдавливает слова. — Я знаю, что сестра меня любит.

Существо смеётся. Смех — так похожий на настоящий смех Лиры, что у меня мурашки.

Она бросает игривый взгляд на Одетт.

— Так мне честь рассказать? — Поворачивается к Арлану, лицо искажено презрением. — Я любила тебя когда-то. Когда ты был невинным мальчиком. Но перестала, как только ты стал этим. — Она указывает на него подбородком, оценивая сверху вниз.

— Не слушай, — снова говорит Одетт.

— Ах, Арлан. А вот слушать тебе стоит. Очень даже стоит. — Оскал — с идеальными зубами.

— Я знаю, что это не она. Моя сестра никогда бы так не сказала.

Но голос его дрожит. Он держится за реальность — но кто знает, что ещё этот деабру вытаскивает из глубины его памяти. Как рыбак, тащит сетью из тёмного дна нечто ужасное на берег.

— М-м… Сейчас я бы этого не сказала. Но раньше? Разве раньше твоя сестра не сказала бы тебе прямо то, что ты и сам знал о себе, о своих наклонностях? Какое благородное превращение за несколько месяцев. Сколько храбрости я набрала, чтобы встать против Львов, которым так покорно служила. Какая великая доблесть — защищать магию, которую прежде презирала…

— Арлан, это не твоя сестра, — говорю я, заставляя его взглянуть на меня. — Не она. Ты знаешь это.

— Арлан, милый… — мурлычет она. — Ты же знаешь правду, в глубине души знаешь. Ты давно подозревал, не так ли?..

На зелёном платье в области сердца проступает алая, карминная пятно.

Одетт отступает, потому что этот образ — не из самых тёмных страхов Арлана. Это её собственная память. Её боль. Её страх, вернувшийся, чтобы пытать.

— Я умерла давным-давно. Гораздо раньше, чем мы могли бы встретиться вновь.

— Арлан, — настаиваю я, делая шаг к нему, — это не реально. Не позволяй ей тебя поймать.

Он держит меч обеими руками, и они дрожат.

— Хочешь, расскажу, как я умерла? Кто убил меня?

— Не слушай её, — шепчет Одетт. В её голосе звучит страх.

— А ты ведь не был рядом, чтобы защитить меня. Хотя и пользы бы не было. Тебе ведь больше нравится эта версия меня, да? Если бы ты знал, сам бы вогнал клинок мне в сердце. Иди, подойди ближе… дай я расскажу, кто пронзил меня…

Она делает шаг вперёд и останавливается. Медленно поворачивает лицо к Одетт, которая подняла руку. Я вижу напряжение в её пальцах, силу, сдерживающую чудовище, и понимаю: она его удерживает.

И я понимаю: это шанс. Я бросаюсь вперёд с мечом, но в последний миг тварь замечает — и рассыпается дымом.

Крик Одетт за моей спиной бьёт тревогу.

— Нет!

Ложная Лира уже стоит за Арланом. Его меч бессилен в руках — он не сможет ударить. Её ладони легли ему на шею, почти нежно, и она улыбается Одетт.

Одного движения достаточно — и Арлан мёртв.

За ними Ева сражается с другим деабру, обернувшимся зверем. Грохот страшен: он обрушивает ярость на неё, бьёт раз за разом, пока она, из последних сил, не бросается к самой слабой — к командирше. Чудище уже пошатывается.

— Скажи ему — и я его пощажу, — мурлычет Лира, склоняясь к лицу Арлана.

Он неподвижен. Застывший, в каменном напряжении, прижатый к её груди.

Одетт не двигается, а деабру бросает мне предостерегающий взгляд, когда я делаю шаг.

Все замирают. И тогда эта тварь наклоняется к уху Арлана и шепчет нечто, отчего он распахивает глаза в ужасе.

Мгновение. Один миг — от её губ к его шее. Её пальцы сжимаются.

— Нет! — кричит Одетт. Это вой, пронзающий лёгкие.

Её рука взмывает — и сила вырывается наружу. Обходит Арлана, будто знает сама, кого оберечь, и вонзается в лоб твари. Я вижу, как в центре её лица раскрывается чёрная дыра, разрастается, пожирает плоть. Она обращается в пепел — и вдруг… ничего.

Чёрная пелена накрывает всё. Я слеп.

Даже в самую тёмную ночь есть проблеск света. Но эта тьма иная. Ненормальная. В ней нет утешения.

— Одетт! — зову я.

— Я здесь, — отвечает она тихо.

Тишина. Нет даже шума боя Евы.

— Ты её убила, — говорю я. — Можешь остановиться.

Молчание.

— Одетт? — выдавливает Арлан, голос всё ещё дрожит.

И тогда вспыхивает свет. Факел, что рождается из её пальцев. Я оборачиваюсь и вижу, как свет ложится на её лицо. Она смотрит на меня, потом поворачивается к Арлану и идёт к нему. Свободной рукой ощупывает его лицо, шею.

— Ты в порядке?

На её лице — настоящая забота. Настоящая боль.

— Да… да, — кивает он, сбитый с толку. Его волосы растрёпаны, лоб блестит от пота, а на одежде пятна крови — должно быть, Эмбер.

Рядом с ним струйкой поднимается белесый дым — тело твари распадается.

— Одетт, можешь рассеять тьму?

Она смотрит на меня. Свет из её пальцев бросает тени на прекрасное лицо, когда она медленно качает головой.

— Нет. Я пробовала. Не могу.

Я сглатываю.

— Нирида! Ева!

Вдалеке вспыхивает ещё один огонёк. Маленький, но достаточно, чтобы я увидел их: обе стоят рядом с изуродованным телом второго деабру.

Они его добили.

— Ева, можешь развеять? — спрашивает Одетт, отходя от Арлана. — У меня почти не осталось сил.

Ева делает пас руками, но тьма не уходит.

Она смотрит прямо.

— Я тоже не могу.

ГАЙЯ

На языке магии «Гайя» значит «ночь».

Однажды дочь Гауэко, владыки ночи, высвободила силу, которую ещё не умела обуздать, — и погрузила целую деревню во тьму. Её власть, рождённая самой ночью, не могла быть рассеяна никаким смертным светом, и не найдётся огня, что за пределами этой мглы горел бы достаточно ярко, чтобы изгнать её.

Только свет Мари, хозяйки, чья дочь она есть, способен сиять внутри.

Пройдут долгие годы, прежде чем та, что соткала эту мрачную завесу, сможет развеять её. А может быть, она и не захочет.

Под этой тьмой, что день и ночь застилает склоны Сулеги, остались лишь пустые дома, безлюдные улицы и мёртвые тела. Никто не сможет предать их земле — мрак не позволит. Даже падальщики леса не рискнут переступить черту, и трупы будут медленно разлагаться: без земли, что приютила бы их, без монет, чтобы заплатить Эрио.

Имя деревни забудется, и путники, приблизившись, станут звать её Деревней Тьмы.

Десятилетиями люди будут страшиться чудовищ, что якобы таятся в этих тенях, — но в действительности там нет ни зверя, ни души. Лишь вечная ночь.

На самом краю вечной мглы ко мне выходит лисица.

— Это та война, что ты жаждал вести, — говорит она медленно.

В жёлтых глазах Азери больше нет любопытства, нет насмешки. Он помнит цену, которую мы, боги, уже однажды заплатили. Его магия и его умение переплетать истину и ложь были необходимы, чтобы тогда заточить деабру.

— «Жаждать» — слово со множеством оттенков.

Азери смотрит прямо, глубоко, полон правды и обмана.

— Это сделал ты, так ведь? Кто ещё? Кто, кроме тебя, мог бы разорвать свои цепи? — Он чуть склоняет голову, глядя снизу прищуренными лисьими глазами. — Печати пали в тот миг, когда ты вернул смертного, которого зовут твоим паладином. Ты их выпустил.

Я смеюсь — и Азери заранее чует в этом угрозу.

— Быть может, я единственный, кто способен разбить оковы. Но кто-то другой вполне мог найти щель, просочиться внутрь, украсть эту гнилую силу и обратить её себе на пользу, не так ли?

Его уши дёргаются.

— Значит, ты знал.

— С самого начала, — рычу.

Мы смотрим друг на друга вечность, и в его глазах я вижу сожаление. Но не вину — её Азери не знает. Я вижу страх перед последствиями. Вижу память о том, что уже случалось: выжженные поля, лес без света, сожжённых тварей… Медленное, неумолимое шествие пустоты, что пожирает надежду, мир, жизнь.

А ещё я вижу мужчину с глазами цвета травы и женщину с волосами, как рассвет. В их призраках из прошлого — фигуры, вставшие перед угрозой, поднявшие руки и разверзшие невиданную доселе мощь, понимая: они остановят бедствие, но вместе с тем сожгут свои кланы, уничтожат целые шабаши и оставят сиротой новорождённую дочь.

Азери отводит взгляд, встряхивает головой, будто ему неприятно, что я прочёл его душу.

Я оборачиваюсь к вечной ночи, к чёрной пелене дочери, которая только учится владеть своей силой.

— Зачем? — шипит он. В его голосе и укор, и древний, неутихающий страх. — Они способны пожирать даже нас. Богов. Стоила ли жизнь того смертного такого риска?

— А зачем это сделал ты? Зачем взял пустоту, этот гнилой ужас, и отдал его Львам?

Азери поднимает голову. Ему не стыдно.

— Я был голоден. Мне нужен был выгодный договор.

Я рычу. Но не могу осудить. Такова его природа, и сожаления ему неведомы. Его кормят ложь и разрушение. Чем больше он запутывает человеческие души, чем глубже тьма вьётся вокруг них, чем сильнее боль, которую он сеет в мире, — тем сытнее его пир.

Он знает: мне не нужны сделки, чтобы жить. Потому и спрашивает.

— Я никогда не желал, чтобы деабру снова бродили по земле.

— «Желать» — тоже слово со множеством оттенков, — ворчит он.

Я указываю на клубящуюся тьму.

— Дочери способны уничтожить их навсегда.

— Дочери Мари? — уточняет он с ядовитым прищуром.

Я оскаливаюсь, и его шерсть встаёт дыбом. Не скрываю удовольствия, которое вызывает его страх, хоть оно и горькое, с острыми гранями.

— Ты говорил, что поддержишь меня в войне. Это было правдой?

— Я не уточнял, в какой войне. — Я не отвожу взгляда, и Азери в конце концов отступает. — Но выбора у меня не будет, да?

— Нет. Не будет.

Смертные уходят прочь. Они не видят ни Азери, ни меня. Тьма, что остаётся за их спинами, тяжела, густая — она заполняет всё.

Туда идут командирша, горстка уцелевших воинов, тот, кого зовут Эмбер, Арлан, Ворон, которому удалось бежать, мой паладин — и девушка, на руках которой сияет метка, навеки связавшая её со мной: Одетт.

Глава 13

Одетт

Тьма не исчезает.

Не уходит всю ночь, пока мы ищем дорогу к деревне и пробираемся по её улицам.

Найти путь непросто, ведь единственный свет в этой мгле — тот, что способны зажечь Ева или я. Ни фонари не загораются, ни огонь не пылает. Только наша магия может разорвать клочья этой тьмы.

Вернувшись за выжившими, мы снова идём вперёд, пробираемся в полумраке и всё время думаем: сколько деабру смогли вырваться из Ла Малдиты?

Мы убили четверых, но один из них намекнул, что остальные лишь испытывали голод и не пошли с ними. Сколько ещё стало причиной этой бойни? Сколько ещё разбрелось по миру на свободу?

Никого не осталось. Всю ночь мы ищем — двумя отрядами: один ведёт Ева, другой я, ведь только мы можем освещать дорогу. Обшариваем всю деревню, не оставляем ни одного дома. Но здесь уже нет никого.

Лишь тела, кровь, изуродованные конечности…

Люди, которых мы лечили всего несколько часов назад, больше не существуют. Мы не в силах вынести все тела.

Приходится бросить их здесь, во мраке вечности, лишь бы самим выбраться из этого странного, душного вакуума.

Мы собираемся снаружи, когда начинает светать.

Наш вид жалок: все перепачканы кровью и грязью, уставшие куда сильнее, чем были, когда остановились на ночлег. Но никто не жалуется.

Живых солдат почти не осталось. Некоторых лошадей приходится отпустить: нам их не увести. Выжившие были бы при смерти, если бы не наша магия. Но раны души, те, что оставили эти ужасы, никакая сила не исцелит.

Мы выходим в путь молча.

С уходом, когда тьма остаётся пятном на горизонте, искривлённой воронкой ужаса и кошмаров, я пытаюсь снова её развеять. Снова и снова бросаю силу — но она не исчезает.

Я знаю, дело не в усталости. Я чувствую в себе энергию и мощь. Дело не в том, что её мало.

Но ни Ева, ни Нирида, ни Кириан ничего не говорят. Только он ловит мой взгляд — внимательный, понимающий, — и тоже молчит.

Эмбер подходит ко мне в густой тишине. Его голос хриплый, когда он наконец размыкает губы:

— Спасибо, — шепчет.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты в порядке?

— Да, — кивает он, хотя выглядит неважно. — Если бы не ты, я бы сейчас…

Он качает головой, не договаривая. Арлан наблюдает за ним с плотно сжатыми губами. Уверена, он тоже не хочет думать о том, что могло случиться. Но мне не даёт покоя воспоминание о тех секундах, когда я его исцеляла.

— Ты тогда сказал, что мне нужно кое-что знать. Что кто-то находится в…

— В Цирии, — заканчивает за меня Арлан. — Кто в Цирии, Эмбер?

Эмбер бледнеет ещё больше и качает головой, теперь уже резко:

— Не помню…

— Ты явно хотел сказать это Одетт, — вмешивается Арлан, — звучало важно. Что ты имел в виду?

Эмбер моргает. Открывает рот, но тут же закрывает.

— В Цирии? — переспрашивает он. — Я никого там не знаю.

— Нет, ты точно сказал «Цирия», — продолжает Арлан. — Пока Одетт лечила тебя. Ты сказал…

— Думаю, я говорил бред, — перебивает Эмбер с извиняющейся улыбкой. Потом смотрит на меня. — Не помню. Наверное, был в бреду.

— Возможно, — соглашаюсь я, хотя и кажется странным такое чёткое слово среди горячечного бреда. — Ты уверен, что там нет никого, кого мне нужно знать?

— Уверен. Никого.

Он пожимает плечами, и я принимаю его ответ. Всё равно у него нет сил поддерживать разговор.

Только ночью, когда мы останавливаемся раньше, чем нужно, мы снова поднимаем тему.

Долгий путь прошёл в тишине, прерываемой только звуками леса, цокотом копыт и теперь треском костра.

— Как? — первой нарушает молчание Ева. — Как эти твари смогли разорвать печати Ла Малдиты? Разве их не заточили там боги? Разве не Гауэко?

— Не знаю, — отвечаю. — Они не должны были суметь выбраться.

— Может, из-за вашей вылазки? — предполагает Нирида.

— Тогда почему они не появились раньше? — возражаю. — Вы же видели, что они творят за несколько часов. Мы бы заметили. Были бы вести от стражей Ла Малдиты, от других деревень Сулеги… Кто-нибудь их бы видел.

— Нет, если они не оставляют никого в живых, — замечает Эмбер.

На нём нет ни следа смертельных ран, которые я закрыла. Но лицо его бледно, как будто кровь так и не вернулась в его вены.

— Торговые пути, — вмешивается Нирида. — Путники, странники… Между деревнями всегда идёт движение. Одетт права. Эти твари вырвались совсем недавно или, по крайней мере, начали убивать только сейчас.

Мы замолкаем. Первым снова говорит Кириан:

— Думаю, это моя вина.

— Что ты сделал? — рычит Нирида.

Солдаты, кутающиеся в свои одеяла, напрягаются.

— Он ничего не сделал, — отвечаю я. — Всё время был со мной.

Я бросаю на него испытующий взгляд, но не могу припомнить ни единого шага в сторону, ни одной опрометчивости. Мы были вместе всё время в горах, кроме того мгновения, когда он велел мне бежать, и я подчинилась. Всего-то несколько минут.

— Я не сделал ничего в Ла Малдита, — глухо говорит он. Проводит рукой по волосам — привычка, когда нервничает. — Мы не выпускали деабру. Не тогда. Это случилось потом, когда… я умер.

Я сглатываю.

Нирида делает знак своим людям:

— Спать. Сейчас же.

Никто не смеет возразить. Авторитета командира и ужаса в её голосе хватает, чтобы заглушить любопытство. Солдаты поднимаются, собирают свои тюки и уходят прочь, к тем, кто уже уснул.

Мы остаёмся. Ждём.

— Объяснись, — требует Нирида. Но Кириан смотрит только на меня.

— Несколько ночей назад я говорил с Гауэко.

Тишина звенит, как фальшивая нота скрипки, слишком натянутая, слишком долгая.

Он продолжает смотреть прямо в меня, синие глаза — два бездонных колодца, полные обещаний, снов и давних лжи. И я понимаю, о какой ночи он говорит. Чёрт. Он пытался сказать мне.

— С кем ты говорил? — шипит Нирида, тише.

— Это была видение, навеянное Ингумой. Там был и Эрио. Я едва не сделал глупость, но Гауэко остановил меня. Он спас мне жизнь.

— Какую глупость? — спрашиваю я.

Кириан отводит взгляд. Не может больше держать мой.

— Я был готов покончить с собой.

Нирида сквозь зубы бранится, Арлан издаёт сдавленный звук. У меня внутри всё сводит от тяжёлого, липкого чувства.

— И что было дальше? — выдавливаю я.

— Он сказал: после всего, что вложено… жаль было бы, если бы всё закончилось так. Он говорил о чём-то ужасном, о чём-то, что бродит по миру. Намекнул, что вернуть меня назад значило освободить кое-что ещё. — Он сглатывает. — Теперь думаю, речь шла об этих тварях.

— Если магия Гауэко держала их в узде и именно его сила вернула тебя, — размышляет Ева, — значит, он пожертвовал первым ради второго.

Мы все молча перевариваем сказанное, делаем его своим. Даже Эмбер не скрывает, как его передёргивает. Он тоже слышал эти истории, слухи о павшем капитане и о девушке, что вошла в лес, чтобы прогневить богов и вернуть его. Похоже, боги и правда разозлились.

— Возможно, поэтому сегодня я смог их ранить.

Я моргаю.

— Ты их ранил?

— Сегодня — да. Не убил ни одного, но мог бы. Сталь Нириды не действовала, моя — действовала.

Мы встречаемся глазами. Мы оба понимаем, что хотели бы сказать больше — и не можем.

— Кто знает, как работает магия Гауэко, — бормочет Ева. — Очевидно, она непредсказуема.

На этот раз она смотрит на меня. Думает о вечной тьме. Может быть, и сама задавалась вопросом: что было бы в Эрее, если бы тогда я тоже не смогла вернуть свет.

Я отвожу глаза.

— Что ты имел в виду, говоря, что Эрио тоже появился? — спрашивает Нирида сурово. — Это была часть видения или…?

— Это был он, — отвечает Кириан без колебаний. — Гауэко сказал, что был на него зол.

— О, чёрт, — выдыхает Нирида. — Да чтоб меня. К чёрту Львов и Морганы. К чёрту Аарона и гнилой труп сраного Эриса. Дерьмо… Дерьмо!..

Её ругань длинна и красочна. Мы молча слушаем её отчаяние, потому что видим в нём отражение собственного.

— Раз уж речь зашла о практичности… — вмешивается Ева, — предлагаю правило: если кто-то из нас ещё раз поболтает с какой-нибудь божественной сущностью — рассказывает группе.

Она пожимает плечами, притворяясь равнодушной.

Кириан трёт затылок.

— У меня сложилось впечатление, что мы влипли в какую-то древнюю борьбу за власть.

— Вы влипли, — поправляет Ева и бросает на меня взгляд, полный намёка. — Ну, теперь уже ничего не поделаешь.

— Поддерживаю правило, — говорит Нирида.

Я закрываю глаза на миг.

— Мы должны предупредить Дочерей Мари. Все шабаши. — Голос мой твёрдый. — Мы не можем охотиться на деабру. А они — могут. Они тоже дочери Гауэко.

Нирида кивает. Может быть, её тоже гложут те же угрызения совести, что и меня, когда я предложила идти дальше.

— Одетт права. У нас есть миссия в Илун. Мы должны передать это другим.

Все соглашаются, и от этого становится только тяжелее.

Этой ночью никто из нас толком не спит, несмотря на усталость. Кошмары не дают. Я слышу в темноте сбивчивое дыхание Нириды, которая просыпается раз за разом. Слышу тихие вздохи Евы и то, как Кириан ворочается в своих одеялах. А перед самым рассветом замечаю, как Арлан поднимается, нервно проходит пару кругов вокруг жалкого лагеря и возвращается, раздражённый.

Кириан встаёт, когда все начинают потягиваться, и я иду за ним. Нирида замечает.

— Не уходите далеко, — говорит она хрипло, и хоть звучит это как приказ, я чувствую в нём заботу.

Я улыбаюсь и киваю, затем отправляюсь за ним. Нахожу его у ручья, в котором вчера ловили рыбу на ужин. Он снял сапоги и рубашку, и снова умывается, хотя делал это прошлой ночью.

Нам всем пришлось смывать с себя кровь, раздеться и переодеться. Ева согнала холод магией, но, думаю, и без неё мы бы всё равно отмылись.

Он слышит, как я выхожу из леса, но не подходит. Стоит в воде, освежается, хотя утренний холод вырывает облачки пара из его дыхания. Птицы по ту сторону берега кричат отчаянно, и их трели сливаются с журчанием воды, с её плеском о камни.

У Кириана влажный торс, штаны в брызгах. Тёмные волосы блестят в мягком свете утра, а скулы пылают. Я тоже снимаю штаны, кладу рядом с его аккуратно сложенной одеждой и захожу в реку. Кириан смотрит, когда я подхожу. Замолкает. Оценивает меня с головы до ног, словно любуется, и ждёт.

В его глазах что-то твёрдое, но зыбкое, колеблющееся. Кожа под солнцем кажется золотистой. На груди блестят капельки воды, и я не удерживаюсь — дотрагиваюсь до двух, что сверкают на его ключице.

— Я хотел тебе сказать, — произносит он.

Я убираю руку, но только для того, чтобы провести ею по его шее, подбородку, щеке, по этому прекрасному лицу…

— Я знаю. Это я не дала тебе. — Улыбаюсь, вспомнив, почему. Мне так хотелось поцеловать его… — А потом ты остыл и немного струсил.

На миг в нём пляшет облегчение вперемешку с тревогой. Он принимает мою шутку, принимает эту паузу.

— Можно сказать и так.

Я встаю на носочки, течение ласкает мои бёдра. Одной рукой упираюсь ему в грудь, чтобы удержаться, а губами сама тянусь к нему. Кириан склоняет голову, позволяя мне первой его поцеловать.

Сначала он терпелив. Дает мне вести — нежно, пробуя. Но когда я тихо стону под его лаской, он вдруг останавливается. Кладёт ладони мне на плечи и мягко отстраняет.

Я читаю это в его глазах ещё до слов.

— Что случилось? — ищу его взгляд. — Произошло что-то ещё?

Кириан отводит глаза к переливам в воде.

— Что тебе рассказывали обо мне в Ордене?

Я моргаю, удивлённая.

— Немного. Ты знаешь. Я слышала о твоей репутации… что ты любил прыгать из постели в постель. Часто. — Его улыбка кривая, но не достигает глаз. — Я думала, ты просто не понимаешь, что делаешь своими поступками… татуировками, одеждой, похожей на северную…

— А они говорили, с кем именно я спал? — спрашивает он.

Под утренним золотом ярко выделяется его татуировка — волк среди цветов, перечёркнутый косой линией шрама, что чуть не лишил его жизни.

Я качаю головой и жду. Но он всё ещё не смотрит мне в глаза.

— Я ложился в постель с теми, с кем на самом деле не хотел.

В его голосе слышится пустота.

— Почему?

— Это был лёгкий способ получить то, что мне нужно в тот момент. — Его лицо искажается. — Нирида не знает… Думаю, никто не знает. Но один из этих людей был тем, кто назначил нас с ней капитанами. Кто дал нам войско и отправил на границу.

У меня пересыхает горло. Я не нахожу слов. Делаю шаг, беру его руку, грубую от тренировок, и сжимаю. Он смотрит сначала на наши переплетённые пальцы, потом на меня.

— Это был офицер Львов, верный Морганы и Аарону. Один из тех, кто вершил худшие злодеяния против Волков. — Его челюсть сжимается. Его ладонь крепче обхватывает мою. — И я спал с ним. Не раз.

Слова давят на него, словно тяжесть на плечи. Я глажу его щёку. Он склоняется к моей ладони, закрывает глаза, будто слишком устал.

— Это то, что сегодня показали тебе деабру?

Он кивает, не открывая глаз.

— Я ему нравился. Очень. Я быстро понял, что он хочет. Как двигается, что говорит… Я точно знал, что ему понравится, и не колебался это давать. — Он смотрит на меня, замолкает на пару секунд. — Я думал, смогу выключить себя. Что это будет как задание. Что я забуду. Но… Всё осталось. Перепутанное, изломанное.

Кириан прижимает ладонь к груди, и я вижу, как белеют его костяшки. Вода, вдруг ставшая особенно холодной, продолжает струиться между нашими ногами.

— Думаю, я могу понять, что ты чувствуешь, — произношу осторожно. — Меня тоже учили, что моё тело, мой облик и манеры — всего лишь инструмент в руках Ордена. Еву учили тому же, и мы обе делали вещи… Я понимаю тебя, — повторяю, когда слова кончаются.

Не стоит напоминать ему то, что я уже однажды призналась Нириде и ему: если я так хорошо понимала, что чувствовал Кириан рядом с Лирой, то потому, что сама когда-то пережила это с ней. Ради Ордена я была готова на всё, и хотя я действительно желала Лиру, главной причиной всегда оставалась миссия, успех. Ради них я бы пошла на всё.

Я опускаю руку, и, когда прикосновение обрывается, он открывает глаза.

— Ты думаешь об этом?

— Иногда, — признаюсь.

— Я давно не вспоминал… о нём. Но сегодня это было таким реальным… — его кадык дёргается. — Худшее то, что теперь, зная, к чему всё привело, к чему нас довели наши решения… я сделал бы то же самое снова.

— Потому что ты действовал теми средствами, что у тебя были, — говорю я и слегка тяну его к берегу. Кириан следует за мной. — Боль прошлого не может определять наше настоящее. Ты должен простить себя.

Кириан улыбается — впервые за всё время по-настоящему искренне, живо, с радостью. Он склоняется ко мне чуть ближе, и пара капель с его волос падает на мой нос, когда он так приближается.

— Спасибо, — шепчет он.

Его большие пальцы нежно гладят мои руки, и он касается губами уголка моих уст — лёгкий, целомудренный поцелуй.

— За что? — выдыхаю я.

— Потому что теперь это стало легче. — Он трётся носом о мой и выпрямляется. — Пойду поищу, чем вытереться.

Я поднимаю руку, улавливаю лёгкое дуновение ветра и делаю его своим, пока нас не окутывает тёплый вихрь и не сушит нас за миг.

Кириан смотрит с приподнятой бровью, и в его глазах вспыхивает тот озорной блеск, который я так люблю.

— Хвастунишка, — мурлычет он.

Он берёт сложенный плащ, расправляет его и стелет на траву, прежде чем натянуть штаны и сесть. Его тело источает тепло, которое никакая моя магия не сумела бы подделать, и я устраиваюсь совсем рядом.

Его руки копаются в одежде, находят ленту для волос, и он стягивает тёмные пряди. Но на этот раз это не кожаный ремешок. Я всматриваюсь: ловкие пальцы убирают пряди с его лба, и на свету я различаю знакомое сияние ткани — серебро и бурные реки.

Сердце делает скачок. Я ищу его взгляд, и он отвечает чуть самодовольным прищуром.

— Я знаю эту ленту.

— Какую ленту? — насмешка в голосе.

— Ту, что у тебя в волосах. Это та, что Камиль использовала, чтобы заключить связь бихотц.

Кириан бросает на меня косой взгляд.

— Может быть.

Я фыркаю. Слишком хорошо знаю этого сентиментального капитана, чтобы поверить в совпадения. Но спорить не стану. Кириан смеётся над моей гримасой и обнимает меня, прижимая к земле своим телом, пока я тоже не начинаю смеяться.

— Ты что-то чувствуешь? — спрашивает он совсем рядом с моими губами.

Я понимаю, о чём он.

— Я чувствую это с битвы при Эреа, — признаюсь. — Потерять тебя было невыносимо.

Кажется, будто костлявая когтистая рука тушит свечи вокруг меня одну за другой, и я остаюсь наедине с памятью о том ужасе. Кириан чувствует это, потому что склоняется и решительным поцелуем рассеивает тьму. Когда он отстраняется, его глаза смотрят так, словно видят меня впервые, задерживаясь на губах, подбородке, скулах, носу…

— Думаю, я чувствую, когда тебе грозит опасность.

— Камиль говорила, что для каждого это проявляется по-разному, — шепчу я. — Нам придётся разобраться, как работает наша связь.

Кириан кивает и ложится рядом. Но тепло его тела слишком манящее: я скользну под его руку и замолкаю в этой близости. Некоторое время мы молчим, пока я всё же не спрашиваю:

— Есть ведь что-то ещё, кроме ощущения опасности, да?

Он не отвечает сразу. Его рука замирает на моём плече, где только что рисовала невидимые узоры.

— Ты думаешь, это связь? — звучит его голос, низкий и вдруг серьёзный.

Сердце у меня стучит гулко, заглушая и речку, и птиц, и ветер.

— Думаю, да, — отвечаю я.

Его пальцы возвращаются к моей коже. Другая рука обхватывает мою талию, и Кириан касается губами моего виска.

— Тогда, может, так оно и есть.

Что-то повисает между нами — слова, которые мы не решаемся сказать. Но ни он, ни я не рушим спокойствия этого момента, полного мягких движений и невинных прикосновений.

Глава 14

Одетт

Пейзаж изменился. Сначала — едва уловимо: чуть иной оттенок зелени у папоротников, иная высота деревьев, иная форма камней. Чем дальше мы оставляем позади Сулеги, а затем и Нуму, тем отчётливее осень вытесняет лето и всё стремительнее приходит холод… почти такой же, как зимы Эреа.

Снег нам пока не встречался, но прежние снегопады лежат кучами в углах тропы, на верхушках деревьев и на дальних горах… и слой его всё прибывает, пока не укрывает землю целиком, замедляя наш путь.

Мы быстро радуемся одежде, которая раньше казалась слишком тёплой, но и её скоро становится недостаточно. Приходится остановиться, пополнить запасы и одеться лучше: накинуть тёплые плащи, надеть кожаные сапоги и толстые рукавицы. Заодно мы посылаем весть в Сулеги, к Камиль, чтобы предупредить её об опасности деабру. Ведь сейчас только они способны им противостоять.

Теперь уже нет сомнений.

Нам предстоит перейти горный перевал, где скалы взмывают острыми вершинами, и вид захватывает дух. Чьи-то руки, давно умершие, высекли здесь лестницу. Годы превратили многие ступени в обломки, края их стали круглыми и скользкими, расстояния между ними — неровными.

— Так сделано нарочно, чтобы армии не могли пройти, — замечает Кириан, глядя вверх. — Придётся оставить здесь наших коней.

— Другого пути нет? — спрашиваю я.

— По морю, — отвечает Нирида. — Или огромным обходом через центр Нумы. Но у нас нет времени.

Мы снимаем с лошадей седла, уздечки и вьюки и отпускаем их на волю, а сами начинаем подъём. Берём только самое необходимое, остальное приходится бросить.

Тропа крута и изнурительна. До столицы останется ещё целый день пути. Везти весь багаж невозможно, а значит — нужно идти быстрее, потому что заночевать под открытым небом нельзя: температура слишком низкая, ночью легко ударит мороз.

Ева наблюдает за мной с плохо скрываемым интересом, пока я пережёвываю горький травяной состав из маленького мешочка. Горячая вода — роскошь, которую мы сегодня не можем позволить; но я не могу отказаться от пурпурной мухоморки, цветов белого курчавого чертополоха, масла из корня королевской травы и буревых семян.

— Думала, ты бросила это пить, — обрывает молчание Ева.

Я выплёвываю противозачаточную смесь, запиваю её водой из фляги и приподнимаю бровь.

— Я о твоём проклятии и вашей скорой смерти на двоих, — добавляет она.

Фыркаю.

— Нирида, да?

— Это был секрет? — Она пожимает плечами. — Честно говоря, если да — мне обидно, что ты не рассказала.

Она прижимает ладонь к груди, изображая обиду, и я смягчаюсь.

Нирида и Кириан идут впереди, достаточно далеко, чтобы не слышать нас.

— Я узнала в ночь перед падением стен Эреа, — признаюсь я. — Кириан заключил сделку с ведьмами Лиобе, чтобы спасти меня, когда они сами прокляли меня. А потом он ещё и усугубил условия, пытаясь выяснить, как разрушить договор с Тартало.

— И теперь у вас…?

— Примерно три года.

Три года — и Кириан обязан зачать ребёнка с ведьмой, иначе мы оба умрём. Безрассудный идиот.

— Три года вместе с беременностью или…?

Я смотрю на неё в ужасе.

Ева поднимает руки, будто извиняясь.

— Ну просто если считать именно рождение, то у вас чуть больше двух лет… Это важный нюанс.

В горле встаёт комок; тошнотворный, чёрный, как пропасть.

— Я не хочу думать об этом. Сначала — война.

Ева кивает, и сочувствие в её глазах пугает меня сильнее всего.

— Ты пыталась снять проклятие?

Киваю.

— Как только узнала и смогла взять себя в руки. — Качаю головой. — Невозможно. Только та ведьма, что его наложила, может отменить. А она мертва.

Ева снова качает головой, задумчивая. Впереди Кириан и Нирида спорят о дороге. Горы с обеих сторон вздымаются высокими и грозными стенами, усиливая порывы ветра внизу.

— Мы что-нибудь придумаем. Точно.

— Спасибо, — шепчу я.

Ева отводит взгляд, смущённая моей улыбкой. Я благодарна ей до глубины души. Не думаю, что она понимает, насколько важным было это «мы» — но я не говорю. Она пока не готова это услышать.

Мы продолжаем подниматься всё выше по каменным ступеням. Временами путь выравнивается, и вместо лестницы перед нами открывается тропа, выложенная плитами.

Я останавливаюсь, когда впереди замечаю каменный мост; огромный, соединяющий две горные вершины. Под ним — пропасть, бездонная и головокружительная. Трудно представить себе руки, сумевшие возвести подобное, и голову, способную задумать такую архитектурную дерзость.

— Это мост Азелайн, — говорит Арлан, задержавшийся рядом со мной. Ветер развевает тёмные пряди, выбившиеся из-под ленты, которой он перехватывает волосы. — Мне рассказал о нём король Девин. Его ещё называют Мостом Ведьм.

— Почему? — спрашиваю я.

Мы идём медленно, любуясь грандиозной картиной.

— Легенда гласит, что один король Илун приказал построить невозможный мост. Архитектор из Нумы согласился взяться за работу за огромную сумму… но промотал её на азартные игры и выпивку, даже не закупив материалы и не наняв рабочих. В ночь перед открытием, в панике, ожидая казни за измену, к нему явилась ведьма — соргина из Илун. Она заключила с ним сделку, и ведьмы построили мост вместо него. Но архитектор, будучи по природе подлецом и обманщиком, испугался последствий договора. До рассвета он предал ведьму и обвинил её в преступлении, которого она не совершала. Ей пришлось бежать, хотя вины на ней не было. Но мужчина всё равно заплатил по счетам: через год, когда срок истёк, его зарезал в таверне пьяный игрок из-за партии в карты.

— С ведьмами нельзя нарушать сделки, — шепчу я, и по позвоночнику пробегает холодок.

Здесь, наверху, ветер особенно пронизывающий. Солнце клонится к закату и висит прямо над мостом, который нам предстоит перейти. Оно словно огненный шар, медленно сползающий на землю.

— Мост так и не достроили, — продолжает Арлан. — Ведьма была вынуждена уйти. Легенда говорит, что никто не сумел довести работу до конца, и однажды, когда она вернётся и положит на место последний камень, мост рухнет.

— Невероятно, что подобное вообще может случиться, — бормочу я, поражённая его величием.

Ветер треплет мне волосы, и я заправляю пряди за уши, чтобы не мешали смотреть. Кириан и Нирида уже идут по мосту, осторожные из-за возможной наледи. Их дорожные сумки тяжелее моей, но они не выглядят уставшими, хотя я еле справляюсь.

Я поправляю лямки за спиной, и Арлан смотрит на меня с участием.

— Помочь?

У него тоже свой тяжёлый баул, и я знаю, что он измотан не меньше.

— Всё хорошо. Спасибо. — Я улыбаюсь ему.

Некоторое время мы идём молча. Вид с моста завораживает: километры гор, вершины в снегу, пики, теряющиеся в облаках, десятки ручьёв, извивающихся внизу между холмами.

— Там, за мостом, уже Илун, — шепчет Арлан. Его голос чуть приглушён ветром, словно это шёпот самой Айде. — Моя сестра уже должна быть там.

Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть его. Тёмные пряди кружат вокруг лица, щёки пылают от холода и усталости. В его печальных глазах читаются тревога и страх.

Я не решаюсь задать вопрос прямо.

— Ты рад встретиться с ней?

Арлан не отвечает сразу. Не смотрит под ноги. Его взгляд устремлён в даль, туда, где тропы извиваются по заснеженным склонам к вершинам, скрытым в облаках.

— Не знаю, — признаётся он. — Я думаю о ней с той ночи, когда появились деабру.

Он сглатывает, кадык дёргается. Его пальцы стискивают рукоять меча так, что костяшки белеют.

— Это был обман. Эти твари играют на страхах, на самых ужасных воспоминаниях, — говорю я, чувствуя неловкость.

Раскаяние — жестокий паразит. Оно душит меня всё это время, обвиваясь вокруг горла, рук и ног.

— Но думаю, то создание было право. Моя сестра не приняла бы того, кто я есть, кем я стал, — заканчивает он.

Он не смотрит на меня. Не решается. Но его глаза устремлены на Эмбера, идущего впереди с грузом за плечами.

Я не знаю, что сказать. Не знаю, как коснуться этой боли. Лира действительно не приняла бы его — и притворяться обратному кажется мне жестокой ложью, пустой надеждой, которую я лишь подкармливаю.

Глаза наполняются слезами, и я рада, что ветер их скрывает.

— Прости, — шепчу я наконец. Это единственное, что могу сказать, не лгав.

Арлан качает головой, и я понимаю, что и его глаза блестят. Мои слёзы сотканы из вины, его — из бессилия и ярости. Это несправедливо.

— Ты заслуживаешь большего. И знаешь, тебе не нужна она, правда? Тебе не нужно ничьё одобрение.

— Да, — шепчет он. — Я знаю.

Но слова звучат пусто, как и моё утешение. Одобрение сестры ему не нужно, но оно важно. Я, выросшая без семьи, это понимаю. У нас разная пустота, но в обоих сердцах зияет чёрная яма, вырванная жизнью.

Я пытаюсь развеять мрак, сбросить слёзы.

— Ты и Эмбер…?

Арлан резко выпрямляется. Его глаза расширяются комично, слишком открыто.

— Не отвечай, если не хочешь, — я улыбаюсь. — Лезу не в своё дело.

Он моргает, смущённо, потом тяжело вздыхает.

— Так заметно? — Он проводит рукой по растрёпанным волосам. — Никогда бы не осмелился. — Его голос глухой, чуть обречённый. — Его мать приняла меня как ещё одного сына, а он… думаю, он всегда будет видеть во мне лишь брата по оружию.

— А мне кажется, он тебя очень ценит, — замечаю я. — Ценит сильно.

Арлан отводит взгляд, смущённый, и я невольно улыбаюсь. — Может быть… Но вряд ли так, как мне хотелось бы.

Мы подходим к концу моста, где остальные уже остановились рядом с Эмбером. Судя по их лицам, он рассказал им ту же историю, что Арлан мне. И правда — в конструкции зияет пустота, а внизу лежит большой камень, словно ожидающий, чтобы его кто-то водрузил на место.

Это Нирида первая кладёт свой ранец на землю. Под взглядами остальных она приседает, берёт камень и пытается поставить его в нишу. Мы наблюдаем в полном молчании, пока через мгновение не раздаётся резкий треск, и мост выплёвывает глыбу. Та падает вниз — ровно туда, откуда её взяла командир, — и раздаётся приглушённый смех изумлённых свидетелей.

Затем пробует один из солдат — с тем же результатом. Потом Кириан, прижимая ладонями камень, пытается удержать его, чтобы тот не сдвинулся, — но всё тщетно. Мост отторгает камень, и он возвращается на своё место.

Тогда Ева поднимает камень магией, но я останавливаю её. — Нет. Не ты, — говорю я, и она поднимает брови. — На всякий случай.

Ева слышала ту же легенду, поэтому не спорит. Опускает камень обратно и не искушает судьбу. Ведь магия способна завершить мост — и в тот же миг разрушить его.

Мы собираем свои вещи и продолжаем путь, зная, что и без того теряем драгоценное время: солнце уже скрылось за горами.

На повороте Кириан и Нирида останавливаются, следом замирают и солдаты. Когда я подхожу к ним, всё становится ясно.

Внизу, в конце каменной тропы, раскинулась столица Илун. Но это не её башни, дворцы и смотровые площадки заставляют меня задержать дыхание. Это её ворота: их охраняют два каменных дракона, высотой с гору. Они восседают в вечном дозоре, хвосты обвивают лапы, крылья сложены, морды подняты к небу, а каменные взгляды устремлены вдаль.

Две статуи в честь Херенсуге — величественные, укутанные снегом по краям крыльев и на гребнях голов. Даже издали невозможно не почувствовать себя ничтожно малым рядом с ними.

Спускаться приходится медленно. Мы стараемся ускорить шаг, чтобы добраться до города до полной темноты, но скользкие камни и влажный воздух делают путь опасным.

Когда мы наконец достигаем ворот, ночь уже вступила в свои права. Сотни янтарных огней вспыхивают в домах за высокими стенами. Каменная кладка, тёмная и суровая, кажется чёрной в ночи.

Столица Илун поднимается вверх по склону горы. Сотни домов прижаты друг к другу у подножия стены. Маленькие и тесные, они будто пожирают соседей. Улицы петляют хаотично, сужаясь там, где втиснули очередное строение, и расширяясь там, где, кажется, не достроили. Ни порядка, ни симметрии. Некоторые дома выглядят так, словно их удерживают только чары.

Чем выше — тем просторнее. К улицам прибавляются закоулки, освещённые фонарями, и по ним тянется золотая дорожка света. Торговцы очищают снег у дверей лавок, чтобы утром не пришлось разгребать двойной сугроб.

А наверху, на самой вершине, дворец Илун соперничает чёрнотой с самой тьмой. Его стены поглощают свет, чтобы затем отразить его обратно — резкий, ослепительный, в лунном сиянии, в огнях города и даже в звёздном свете.

Башни тянутся к небу — выше, чем в Эрии. Некоторые настолько узкие и вытянутые, что трудно поверить, будто внутри есть место для зала. Десятки балконов, сотни окон переплетаются в замысловатой, нелепой и вместе с тем изысканной архитектуре, в чуде, которое трудно приписать человеческим рукам. Между башнями — мостики, лестницы, переходы, связывающие дворец с окружающими постройками.

Там есть магия. Или когда-то была.

Мы так долго любуемся этим зрелищем, что замечаем стражу лишь тогда, когда они требуют назвать себя.

Арлан показывает им письмо и печать короля Нумы, Девина, и те тут же соглашаются сопроводить нас с честью. Слуги бегут за лошадьми, чтобы восседать в седле рядом с нами, и обсуждают между собой, кто из них удостоится почтить наше прибытие к их госпоже.

Несмотря на поздний час, жизнь в городе кипит. Чем глубже мы продвигаемся, тем оживлённее вокруг: из таверн доносятся песни и пьяные голоса, из театров выходят нарядные зрители, по садам собираются шумные компании, влюблённые прогуливаются рука об руку.

Некоторые останавливаются, чтобы посмотреть на нас. В нашей грязной, уставшей процессии нет ничего царственного; ничто не выдаёт в Арлане принца Эрии, а в Нириде — командира всех Волков, кроме её грозного взгляда и боевой выправки.

И я невольно думаю, когда две смеющиеся девушки вываливаются из переполненной таверны, что это могла быть моя жизнь. Они останавливаются у обочины, крепко держась за руки, переглядываются и шикают друг на друга, заметив стражу, предчувствуя, что тут происходит что-то важное.

У обеих румяные щёки, блестящие глаза и взъерошенные волосы. На их губах играет счастливая улыбка. Они молоды и свободны, и ночь им обещает только хорошее.

В другой жизни я была бы на этих улицах. Может, выходила бы сейчас из таверны с подругой, может, ходила бы в театр с родителями. Или искала бы укромный угол с любовником.

Я бросаю на Кириана взгляд искоса.

Моя жизнь была бы совсем иной, если бы мои родители не погибли в резне Леса Гнева. Я выросла бы в Илуне, родители научили бы меня владеть и понимать мою магию, у меня были бы друзья и семья… но тогда у меня не было бы их.

Интересно, думает ли Ева о том же. Вспоминает ли она родителей, которые её потеряли, и ту жизнь, что могла бы быть рядом с ними. Но её взгляд направлен на Нириду.

Дворец не отделяют стены от остального города, но его расположение само по себе — преграда. К главным вратам ведёт крутая лестница: сотни и сотни ступеней на слишком обрывистом склоне, чтобы подняться как-то иначе. По пути встречаются маленькие сады, площади со статуями, будто бросающими вызов самой гравитации, и даже пруды и замёрзшие озёра. Подъём так крут, что, глядя вниз на крепкие ноги наших обученных лошадей, меня пробирает настоящий страх высоты.

Наверху стража дворца пропускает нас, один из них бежит вперёд предупредить о нашем прибытии. Нашим солдатам не велят сдавать оружие, но и не позволяют идти дальше. Я замечаю, как меняется ритм шага: нас ведут окольными путями, по ненужным закоулкам.

Когда мы наконец подходим к главным дверям, нас уже ждёт рыцарь. Судя по одежде и утончённой отделке рукояти его оружия, это дворянин; один из немногих, кто ещё не спит.

Я не запоминаю ни его имени, ни титула, с которым он представился. Слишком поглощена внутренним убранством тёмного дворца: высокими стенами, закрученными лестницами и резными балюстрадами.

Если его чёрный фасад впечатлял, то внутри от красоты перехватывает дыхание. Мраморные полы прорезаны алыми прожилками, похожими на потоки крови, складывающимися в замысловатые узоры на блестящей поверхности. В более светлых местах они отражают сияние громадных хрустальных люстр.

Ничто здесь не выглядит вульгарным, всё — изысканно: от позолоченных рам картин до тонкой резьбы по лепным карнизам. Единственный чужеродный элемент здесь — мы, в одежде, перепачканной пылью дороги, в стоптанных сапогах.

Дворянин ведёт нас через залы и длинные коридоры, и я уверена: цель этого пути — не только заставить нас ждать, но и показать богатство хозяина дворца и его власть.

И всё же место, куда нас приводят, кажется слишком уединённым, гораздо дальше, чем располагались бы покои короля. И по тому, как Нирида и Кириан незаметно кладут руки на эфесы своих мечей, я понимаю: они тоже это заметили.

Некоторые свечи на стенах погашены, и коридор тонет в тенях. Мы проходим мимо фальшивых дверей, тёмных галерей и закоулков, где легко спрятаться. Наши воины напрягаются всё сильнее.

Когда мы подходим к концу этого пути, к двойным дверям, из-под которых пробивается оранжевый свет, Кириан делает шаг вперёд и чуть заслоняет меня собой.

Я не сдерживаю смешок, и он оборачивается, не отводя взгляда от нашего провожатого. — Забавно, что ты думаешь, будто можешь защитить меня, — шепчу я. — Я — Дочь Гауэко.

Он наклоняется ко мне и тем же приглушённым, но более низким и серьёзным тоном отвечает: — А я — его паладин.

Он выпрямляется, не давая мне возразить, и не меняет позы: высокий, сильный, готовый прикрыть от любой угрозы — даже если моя магия куда эффективнее.

Я не перечу. Мне это нравится. В глубине души я хочу именно этого: чтобы кто-то заботился обо мне, был готов отдать жизнь, как и я за него, и чтобы в нём был этот иррациональный, но трогательный порыв заслонить меня от опасности.

— Сюда, — говорит дворянин, остановившись у закрытых дверей. — Его величество, король Девин из Нумы, ждёт вас.

— Король Девин? — уточняет Нирида, всё ещё держащая ладонь на рукояти.

Наш проводник не отвечает. Он просто открывает двери. Изнутри вырывается свет, заливает тёмный коридор. Вспыхивают голоса, смех, музыка, гулкие удары ног о пол в танце — всё это вырывается наружу.

Мы несколько секунд остаёмся ошеломлёнными, пока дворянин не кашляет, призывая нас войти. Арлан и Эмбер — первые, кто решается: переступают порог, вынуждая нас следовать.

Здесь не чувствуется холод улицы. Воздух густой и тёплый — от огня в камине и от множества тел. Сладковатый аромат наполняет зал: ягоды, сахар, какой-то фруктовый десерт.

Люди… Одни танцуют под резкую музыку, полную ударных, чувственную и почти военную. Другие устроились на красных бархатных диванах и с восхищением смотрят на танцоров — тех, что явно профессионалы, в костюмах, не оставляющих места воображению, в отточенных движениях, которые нельзя придумать на ходу.

Кто-то пьёт, кто-то играет в карты за переполненными столами, кто-то спорит и ставит на безумные поступки пьяных.

Мы следуем за дворянином, пробираясь сквозь толпу. Его останавливают то танцовщицы, цепляющиеся взглядами, то игроки, пытающиеся сунуть нам в руки бокалы.

Одна девушка поднимается с алого дивана, босыми ногами ступает по мрамору и вкладывает тёмный кубок в пальцы Евы. Та, заинтригованная, пригубляет.

Нирида тут же вырывает чашу, словно у ребёнка, которого застали с сладким после полуночи. Ева хочет возмутиться, но времени нет: мы должны идти дальше, иначе рискуем потеряться среди бесконечных залов, коридоров и фальшивых дверей.

Наконец мы выходим в самое большое помещение, где музыка звучит ещё громче. Здесь нет танцоров и безумных игроков. Все выглядят изнурёнными: раскинувшись на диванах и креслах, они едва улыбаются и пьют из своих кубков.

Все оборачиваются, когда мы входим; все, кроме человека, сидящего прямо перед нами в конце роскошного зала. Он развалился на диване, почти полностью занимая его пространство. В руках у него кубок, но ненадолго: сделав глоток, он поднимает его, и кто-то из стоящих позади тут же берёт сосуд.

Он молод, хотя я знаю — старше нас. Его длинные, ухоженные волосы цвета золотых солнечных лучей свободно спадают до плеч, блестя в свете. Телосложение у него стройное: это чувствуется по осанке, по узкой талии и длинным ногам. Его карие глаза чуть прищурены, будто он тоже не до конца сопротивляется одурманивающей, сновидческой атмосфере, наполняющей зал.

Он полностью оправдывает титул Принца Скандала, как все, кто его знает, привыкли его называть.

Его взгляд скользит по нам так, словно ничто его не впечатляет, будто мы — лишь призрачное видение в ночи, способной подарить ему куда больше, чем этот визит, который он сам и назначил.

Затем его глаза задерживаются на Эмбере, потом на Арлане. На втором — чуть дольше; зрачки расширяются, улыбка становится ярче. — Арлан, Эмбер, дорогие друзья, — протягивает он руки, не вставая. — Садитесь, расскажите, как прошёл путь, отдохните от тягот войны.

— Девин, — приветствует его Арлан, после чего поправляется: — Ваше величество, мы пришли, как вы просили, чтобы говорить с королём Илуна и просить его присоединиться к нам в финальной войне против Львов.

— Предложить, — поправляет Ева холодным тоном. — Не просить.

Девин смотрит на неё с любопытством, но ненадолго — тут же отводит взгляд. — Король Эгеон знает, что вы здесь, и примет вас на аудиенции, как только будет соблюдён надлежащий порядок.

— Король Эгеон знает, что Королева Королев здесь, и не соизволил выйти встретить её и воздать почести? — вмешивается Нирида, её голос так же спокоен и твёрд, как у Евы.

— Командир, — приветствует её Девин, смакуя каждую слог, — как приятно снова видеть вас. Где же эта Королева Королев?

— В безопасности и подальше от пустых развлечений, — отвечает Нирида.

Ева скрывает усмешку при её словах.

Девин лишь разводит руками. Вокруг него его гости продолжают пить, словно всё это — лишь часть вечера, забава перед тем, как вернуться к веселью.

— Наши шпионы её не видели.

— Потому что она прибыла раньше, — отвечает Кириан, не двигаясь с места.

Голова Девина резко поворачивается к нему. — Но и раньше её не замечали. Вы должны соблюдать протокол, — настаивает он, и кто-то снова вкладывает кубок в его ладонь. — Даже ты, капитан. — Ленивая улыбка. — Рад и тебя видеть, милый. Война тебе пошла на пользу.

Кириан отвечает острой, хищной улыбкой.

— Мы приведём королеву этой ночью, — заявляет Нирида с непреклонной уверенностью. — Готовь аудиенцию, Девин.

Она тоже явно знает его — это чувствуется в её прямоте, без всякой учтивости и почтения.

Король, Принц Скандала, усмехается, снова отдаёт кубок одному из слуг. Приподнимается, даже не потрудившись собрать свои длинные ноги в приличную позу. — Именно этим я и займусь — подготовкой аудиенции. Кто станет паладином, чтобы сражаться за неё?

Нирида делает шаг вперёд. — На кону вся Земля Волков, — рявкает она. — Мы не станем играть в игры с капризным и поверхностным королём. Пусть знают, что мы здесь, что Королева Королев в любую минуту появится в этом дворце.

— Эгеон в курсе, — спокойно отвечает Девин. — И требует, чтобы порядок был соблюдён. Можете отказаться и остаться со мной. Дворец щедро предложит вам множество развлечений.

— Девин… — умоляет Арлан. — Это серьёзно.

Король задерживает на нём взгляд чуть дольше. Изучает его сапоги, доспехи. Вглядывается в лицо. — Арлан, я знаю, что это серьёзно, именно поэтому умоляю вас исполнить желание короля. — Пауза; его взгляд уходит в сторону. — Кто сразится за право аудиенции? — повторяет он уже с новой энергией.

— Я, — бросает Кириан резко. — Я буду драться.

Девин хлопает в ладоши. — Превосходно! Стража! — крик, и из тёмных углов появляются воины.

Они подходят к нам, но останавливаются возле Кириана. Его мгновенно окружают, и моё тело напрягается до предела.

Я уже поднимаю руки, но Кириан опережает меня. — Нет! — предупреждает он. — Никто ничего не делает.

Он обращается ко всем, но смотрит только на меня.

Он держит козырь в рукаве, понимаю я. Девин думает, что он говорит о Нириде с рукой на эфесе меча или об Арлане, чья горячая кровь вот-вот взорвётся.

Но на самом деле это к нам с Евой обращение. Именно нам нельзя допустить ни единого неверного шага, чтобы не раскрыть все наши тайны.

Я могла бы поставить всех здесь на колени, каждую из этих беспечных фигур, наслаждающихся праздником, не ведающих о войне, что изменит всё. Могла бы окунуть город во тьму и лишить их света, пока король не снизошёл бы явиться. Могла бы разрушить каждую стену дворца одним лишь порывом мысли.

Но я этого не делаю.

Ева тоже.

Стражники пытаются схватить Кириана за руки, но он резко вырывается, и одного угрожающего взгляда хватает, чтобы они согласились вести его дальше, не прикасаясь.

— Куда его ведут? — рычит Нирида, окончательно потеряв терпение.

— Готовить к Игре, разумеется, — лениво отвечает Девин. — Выпьете со мной, пока ждём?

Арлан шумно выдыхает, разочарованный. Эмбер переминается с ноги на ногу, неловко.

— Могу и отвести вас в покои, приготовленные Эгеоном, — добавляет Девин. — Там есть одежда, обувь, украшения… всё, что вам может понадобиться. Захотите переодеться к турниру.

Он оглядывает нас с ног до головы с лёгким выражением брезгливости. — Турнир? — спрашиваю я.

Понимаю, что это мои первые слова, когда Девин переводит на меня взгляд. Его глаза задерживаются на моих чертах, на рыжеватых волосах, на чуть раскосых глазах. — Дама отсюда должна была бы знать порядок, установленный своим королём.

— Эгеон не мой король.

Девин улыбается. — Вы отвечаете перед Королевой Королев?

— Нет, — отвечаю и тоже улыбаюсь.

Я жду, что он спросит дальше, заставит меня сказать что-то, что его ужаснёт, как когда-то ужаснуло соргинак, Дочерей Мари; но Нирида опережает меня, словно предугадывая, что я не сумею сдержаться.

Она слишком хорошо меня знает.

— Пойдём, — говорит она и берёт меня за руку, одновременно увлекая и Еву.

Девин всё ещё смотрит на меня, когда встаёт и зовёт стражников сопровождать нас. Он сам идёт вместе с нами, пока не останавливается у одной из дверей.

— Проходите, — предлагает он почти напевно. — Я хочу поговорить со старым другом.

Я замечаю, что Принц Скандала положил ладонь на предплечье Арлана, который застыл, став совершенно неподвижным, и смотрит на него с недоумением.

Я уже собираюсь возразить, но Арлан опережает меня: — Я найду вас, — твёрдо произносит он.

Я смотрю на него несколько секунд, колеблясь. Они друзья. Я помню, сам Арлан рассказывал мне с неким восхищением, что именно Девин приютил его, когда он дезертировал из Эрии. Он дал ему крышу над головой в своей резиденции, пока родители Эмбера не взяли его к себе. А небольшой отряд, который Арлан привёл в битву при Эрии, тоже был войском короля Нумы. Даже если всё это время Девин осторожничал с войной, Арлана он поддерживал, он его защищал, и всё же… я успеваю заметить выражение в глазах Арлана, прежде чем отвернуться.

Мне это не нравится.

Поэтому я послушно иду за стражниками к нашим покоям, и лишь когда они уходят, открываю дверь снова. — Я должна убедиться, что с ним всё в порядке, — говорю я остальным.

Ева кивает. Думаю, она тоже заметила — обученная, как и я, считывать признания по мелким жестам. — Девин не опасен, — говорит Эмбер.

Но я не хочу рисковать. — На всякий случай, — коротко отвечаю и исчезаю.

Дверь оставили открытой, но отошли достаточно далеко, чтобы мне пришлось напрягаться, стараясь расслышать.

Когда я чуть выглядываю, вижу: Арлан стоит чуть в стороне. Он ходит по комнате так, будто рассеян, но я читаю в его движениях нервозность.

— Так значит, в битве при Эрии…? — говорит Девин.

— Я всё описал тебе в письмах, — отвечает Арлан.

Он пытается звучать вежливо, но в его тоне слышна жёсткость.

— Я получил военные отчёты, — всё ещё с тем же певучим, чуть насмешливым оттенком отвечает Девин. — Подробные, скрупулёзные, совершенно безупречные. Всегда такой усердный и ответственный… но ведь ты так и не ответил ни разу на тот вопрос, с которого я начинал каждое своё письмо.

Повисает молчание.

Оно тянется так долго, что я снова выглядываю. Оба слишком поглощены разговором, чтобы заметить меня, но я не рискую: лёгкое движение запястья — и тени вокруг сгущаются, пряча меня, если вдруг посмотрят.

— Напомнить тебе вопрос? — спрашивает Девин.

Из его тона исчезла вся лёгкость, но не появилось ни злости, ни упрёка. Он терпелив, и почему-то это раздражает Арлана.

— Ты изгнал меня из своей резиденции, — бросает тот.

Девин делает легкомысленный жест рукой, снова напоминая прежнего беззаботного юношу. — Я устроил тебе жизнь получше!

— Ты избавился от меня. Ты добился того, чтобы семья Эмбера взяла на себя то, что для тебя было обузой. Я понимал, что после этого твой вопрос в письмах — как у меня дела — был пустой формальностью.

Вот это да.

Девин вздыхает. — Это не было формальностью.

Арлан хмурится. — Тогда отвечу: у меня всё хорошо. Спасибо, что спросил.

Теперь я ясно понимаю: Девин не представляет опасности для Арлана. Не такой, по крайней мере, какой я опасалась. А в этот разговор… я вмешиваюсь.

Поэтому я начинаю медленно отступать, стараясь не издать ни звука.

— Я всегда думал, что ты счастлив с этой семьёй… с Эмбером, — продолжает Девин, и в его голосе невозможно уловить чувства. — Или твой король сделал что-то, чем тебя обидел?

Я сглатываю.

Ответа я не слышу: он запаздывает, и к тому моменту я уже отошла, ощущая растущее чувство вины.

Мне не следовало это слышать. И всё же… я уже знаю, что задам Арлану вопрос при первой возможности.

Глава 15

Одетт

С того момента, как нас проводили в покои, и до выхода проходит совсем немного времени. Спящий дворец мгновенно пробуждается: всех будоражит обещание грандиозного зрелища, и нам приходится решать быстро.

Нам нужна Лира, и нужна прямо сейчас. Возможно, её появление затормозит этот процесс, который явно не сулит нам ничего хорошего. Но я не хочу рисковать и оставлять Кириана одного, без моих сил. Поэтому облик Лиры принимает Ева.

Мы обе переодеваемся. Она надевает одно из платьев, найденных в шкафу: воздушные синие ткани разных оттенков плотно облегают талию и очерчивают вырез сердечком. Плечи открыты, никаких украшений. Все взгляды должны быть прикованы к Короне Львов, которую Нирида возлагает ей на голову.

— Может, пора подыскать что-то, что вызывает меньше ассоциаций с… насилием? — предлагает Ева, поправляя венец.

Нирида наблюдает за ней пару мгновений, прежде чем повернуться ко мне. — Вы уверены, что хотите поступить именно так?

Ева скрещивает руки на груди. То, как она переносит вес тела на одну ногу, чуть отставляя бедро, выдает в ней скорее её саму, чем Лиру. — Думаешь, я не способна сыграть роль, к которой меня готовили половину жизни?

Командор выдерживает её взгляд. И вздыхает, прежде чем посмотреть на меня: безмолвная просьба о помощи.

На мне платье менее царственное, но отнюдь не скромное. Легкая ткань мягко льнет к телу. Лиф, перекрещиваясь, облегает грудь, оставляя открытыми живот и талию. Юбка состоит из полупрозрачных летящих лоскутов багровых оттенков — как и всё платье — и стратегически распахивается при ходьбе, обнажая ноги от самого бедра.

— Я буду наготове, если Кириану понадобится помощь, — отвечаю я.

Ева фыркает, когда Нирида кивает; её явно задело это недоверие. Когда всё закончится, их ждет долгая бессонная ночь. Не хотела бы я сейчас оказаться на месте Нириды.

Мы вызвали стражу для сопровождения Лиры. Они уже ждут снаружи, вместе с Эмбер и Арланом. Те двое тоже переоделись во что-то более подобающее для двора: жилеты с золотой и серебряной окантовкой, высокие чистые сапоги, узкие брюки…

Арлан пораженно замирает при виде сестры. Он почти вздрагивает, столкнувшись с ней лицом к лицу, а Ева, безупречно играя роль, лишь едва наклоняет голову в приветствии. — Лира… Я не знал… Я не думал, что ты… — Я прибыла пару дней назад. — Но Девин ранее сказал… Ты была?.. — Здесь, — спокойно отвечает она. — Шпионы командора весьма дотошны. Рада видеть, что ты тоже добрался в целости, и надеюсь, путешествие было приятным.

Арлан растерянно кивает, и Ева не дает возможности задать больше вопросов. Она поворачивается к нему спиной, и в сопровождении стражи и самого командора, возглавляющей шествие, мы позволяем пажу вести нас.

Брат королевы трогается с места не сразу. — Как это возможно? — спрашивает он, нахмурившись.

Я могла бы повторить, что люди Нириды знают свое дело, но вспышка недоверия в его зеленых глазах заставляет меня промолчать. Он не ждет ответа; по крайней мере, не такого. Так что я просто иду с ним в хвосте процессии.

Мы быстро пересекаем коридоры и спускаемся по лестницам. Время от времени нам попадаются обитатели дворца, бегущие в ту же сторону: все при параде, будто поздний час вовсе не помеха для того, чтобы тщательно нарядиться.

Спустя какое-то время в переходе, по которому нас ведут, остаемся только мы: череда дверей в стенах, темные ниши и перекрестки, которые я стараюсь запомнить на всякий случай. Наконец мы останавливаемся перед створками с красивым рельефом, резко контрастирующими с камнем холодного темного коридора.

— Прошу на ту сторону. Располагайтесь, где вам будет угодно, — говорит паж.

Нирида с силой толкает двустворчатую дверь. Нас тут же заливает свет, и перепад настолько резок, что пару мгновений я ничего не вижу. Лира делает шаг вперед, и оглушительный рев заполняет всё вокруг. Аплодисменты, крики, вопли…

Я не сразу понимаю, где мы находимся. Как и Святилище Галерей, это место состоит из ярусов: десятки и десятки рядов поднимаются идеальным кругом к потолку. Здесь нет ни красивых фресок, ни рельефов из сусального золота. Пространство полностью открыто, являя взгляду темное небо и… огни. Змеящиеся линии зеленых, фиолетовых, синих и желтых оттенков сплетаются в прекрасном танце прямо над нашими головами. Никогда не видела ничего подобного. Северное сияние. Хотя здесь, должно быть, верят, что это Ортци, бог неба. Может, так оно и есть. Может, он тоже явился посмотреть на представление.

Мы, должно быть, все еще внутри дворца. Мрамор стен, пол и потолки галереи, в которую мы вышли — черные, чистого, глянцевого черного цвета. Отделка местами золотая, но преобладает красный.

Все трибуны поднимаются кольцом вокруг открытого потолка над бассейном: темные, глубокие воды, дно которых трудно угадать. Там может быть всего пара сантиметров, а может — бездна. Поверхность отражает северное сияние, золотые огни свечей и зыбкие тени тех, кто выглядывает из галерей, чтобы наблюдать.

Ниже нас расположен трон, и на нем, сидя к нам спиной, — мужчина в короне. На нем черный приталенный костюм, с виду простой, но богатый деталями. Волосы, черные как вороново крыло, аккуратно зачесаны назад. Сложение, хоть сверху судить трудно, кажется мощным, пропорции — благородными. Кожа рук, виднеющаяся из-под рукавов, — темная. Эгеон, король Илуна.

Он не оборачивается наверх. Несмотря на шум гостей, которые словно обезумели при нашем появлении, он не поднимает глаз. Королева Королей находится всего в нескольких метрах над ним, но он не удостаивает её взглядом. Послание. Провокация. Похоже, всё сложнее, чем казалось.

Я проглатываю ругательство и выхожу на балкон, где уже собрались остальные. Ева перегнулась через балюстраду, внимательно осматривая странное пространство. На первом уровне нет ничего, кроме ложи короля, отделенной от бассейна десятками ступеней. На другой стороне круга — дверь и узкий проход. Всё остальное — вода; этот странный и пугающий водоем, который отражает свет, но ничего не показывает из своих глубин.

Холод пробирает до костей. Взгляда на покрасневший нос Лиры достаточно, чтобы понять: не я одна так чувствую. Жаровни горят, но их совершенно недостаточно. Легкое движение запястьем — и секунду спустя воздух вокруг нас становится чуть теплее. Ева бросает на меня благодарный взгляд, но молчит.

Гвалт постепенно стихает, пока пустые ложи заполняются. Справа от нас король Девин из Нумы как раз входит в свою ложу. Он перегибается через перила и приветствует народ, который снова взрывается восторженными аплодисментами. В этом… театре? Не знаю, как это назвать… трое королей. И все мы смотрим на спокойную воду, раскинувшуюся у наших ног. В этой воде, в почти неестественной неподвижности её поверхности есть что-то гипнотическое.

Затем распорядители, снующие между ложами, получают приказ от человека, похожего на церемониймейстера, стоящего рядом с королем Эгеоном, и все требуют тишины. Один за другим зрители умолкают, пока зал не погружается в безмолвие, подобное отражению в воде бассейна.

Именно в этот момент открываются двери на другой стороне, и двое стражников удерживают створки, пропуская три растерянные фигуры: женщину, мужчину и… Кириана.

Публика снова ревет, а он оглядывается по сторонам, осознавая, где оказался. Взгляд задерживается на людях, переполненных галереях, открытом куполе, сквозь который видны прекрасные огни северного сияния… и на бассейне.

Церемониймейстер позволяет эмоциям захлестнуть зал на несколько мгновений. Затем снова поднимает руки, и его помощники заставляют всех вновь замолчать.

— Дамы и господа двора его величества, короля Эгеона из Илуна! — гремит он. — У нас три прошения об аудиенции!

Толпа сходит с ума, и церемониймейстер с удовольствием наблюдает за реакцией, пока ему не позволяют говорить дальше. — Аудиенции проводятся в феврале, в Отсайла, месяц Волков. А потому всё, что достаточно срочно, чтобы требовать внимания его величества раньше срока, должно доказать свою значимость в турнире.

Снова звучат аплодисменты и крики.

Я не могу перестать смотреть на Кириана, который стоит на шаг впереди стражников, охраняющих вход, раскинув руки в стороны, и ищет что-то взглядом в зале, вероятно, пытаясь понять, что именно от него потребуют сделать.

Эгеон за всё это время не пошевелился.

— Первый проситель — человек из южных земель Илуна. Воин Коннер, сын вождя деревни у Багряных морей. — Зрители аплодируют. — Достойно ли его прошение того, чтобы пройти испытание, уготованное его величеством, или он предпочтет дождаться Отсайлы?

Воин, коренастый юноша, который выше Кириана на целую голову, кажется, совсем не чувствует холода Илуна. На нем штаны на меху и толстые сапоги для снега, но рубашки нет; торс украшают многочисленные татуировки, затемняющие кожу, и две кожаные перевязи, пересекающие его крест-накрест, увешанные кинжалами, кортиками и прочим оружием ближнего боя.

Он делает шаг вперед, насколько позволяет полоса пола перед бассейном, и в ответ ударяет себя кулаком в грудь.

Церемониймейстер довольно кивает и позволяет публике осыпать его овациями.

Затем наступает черед женщины.

— Тоя, сестра генерала Земель Сияний — вторая просительница. Достойно ли её прошение того, чтобы пройти испытание, уготованное его величеством, или она предпочтет дождаться Отсайлы?

Женщина, чуть старше остальных, делает шаг вперед и вместо ответа вскидывает копье.

Все аплодируют ей.

Она тоже одета для битвы, но на ней облегающие кожаные штаны, легкие сапоги, совершенно не подходящие для ходьбы по снегу, и переплетенные ленты, которые прикрывают грудь, но оставляют открытыми мощные плечи и рельефный пресс.

— Последний, кто пришел просить, — Кириан из Эреи, из дома Армира, капитан Волков и правая рука королевской семьи и королевы Лиры. — Вой публики. — Достойно ли его прошение того, чтобы пройти испытание, уготованное его величеством, или он предпочтет дождаться Отсайлы?

Кириан медлит с ответом. А когда всё же заговаривает, не трудится скрыть неприязнь. Раздражение сквозит в каждом слове.

— Не знаю. Достаточно ли важна война со всей Землей Волков, чтобы его величество оторвал задницу от трона?

Свист раздается мгновенно. Низкий звук заполняет всё пространство, пока церемониймейстер, явно застигнутый врасплох таким ответом, пытается снова призвать всех к порядку. Возникает момент сомнения, колебание, когда он оборачивается к своему королю, словно ожидая инструкций.

Мне бы хотелось видеть лицо Эгеона, но тот невозмутим. Он не поддается на провокацию, пропуская оскорбление мимо ушей, и не приказывает страже арестовать Кириана.

— Итак, раз все трое готовы вступить в турнир, вы должны знать, что вам предстоит преодолеть лишь одно-единственное испытание. — Он делает паузу и наслаждается ожиданием. — Чтобы ваше прошение было услышано, вы должны преклонить колена прямо перед королем… но сделать это сможет только один из вас. Первый, кто это сделает, будет выслушан. Остальные… должны будут вернуться в другой день.

Крики становятся всеобщими, азарт толпы захлестывает всё вокруг, и дурное предчувствие комом встает у меня в горле. Я бросаю взгляд на Нириду, но она тоже не знает, что происходит.

Тогда стражники направляются к Кириану и встают по обе стороны от него. Он тоже не знает, что они делают, пока они не хватают его за камзол и не стаскивают его, а следом срывают рубашку, не давая времени расстегнуть пуговицы.

На его смуглой коже всё так же красуется татуировка Гауэко — рычащий волк и цветы, — только теперь шрам придает ему еще более свирепый вид.

Это воин, готовый к вызову. Публика в восторге, и это не более чем часть шоу.

Стражники отходят, выходят через те же двери, через которые вошли, и захлопывают их с мощным щелчком, гулко раздавшимся в тишине.

Трое претендентов остаются у края темного бассейна, и тогда церемониймейстер ревет:

— Начали!

Тоя двигается первой. Быстрая, как молния, она перехватывает копье, разбегается по кромке бассейна и с силой вгоняет острие в одну из соседних стен. Под нашими изумленными взглядами она повисает на древке, раскачивается и мгновение спустя уже стоит на копье, вскидывая руки в поисках любого другого выступа, чтобы продолжить подъём к первому ярусу галереи.

— Мне это не нравится, — бормочет Нирида так, чтобы слышала только я.

— Мне тоже, — соглашаюсь я.

Двое других реагируют медленнее. Кириан всё еще смотрит на женщину, когда Коннер, воин, стоящий рядом, издает рев, больше похожий на звериный рык, чем на человеческий крик, и яростно бросается на него.

Кириан замечает это как раз вовремя, чтобы раскрыть руки и принять удар, но напор слишком мощен, чтобы устоять на ногах, и оба валятся на пол.

Воин велик, куда крупнее Кириана: груда крепких, тренированных мышц, которая вжимает капитана Волков в пол, выкручивает ему руки и обездвиживает, оставляя беззащитным.

Сердце у меня разгоняется, и я невольно делаю шаг вперед.

Нирида прикладывает ладонь к моей груди.

— Верь в него, — шепчет она мне.

И я сжимаю кулаки, заставляя себя послушаться.

Позволяю ему продолжать барахтаться на полу. Он силен, но его противник еще сильнее; или так кажется. Это его стратегия: что бы он ни задумал сделать, чтобы преклонить колена перед королем, сначала он хочет избавиться от Кириана.

По крайней мере, он не использует оружие; но я на всякий случай готовлюсь.

Вдруг из мешанины плеч, бицепсов и ребер вырывается рука… и Кириан перехватывает предплечье, прижимающее его к земле. Он изворачивается, отталкивается и сбрасывает с себя Коннера, чтобы на этот раз самому броситься на него.

Кириан не пытается провести захват; он атакует прямо, нанося удар кулаком точно в мощную челюсть, заставляя гиганта пошатнуться назад.

Хоть воин и крепче, еще пары таких ударов он не выдержит.

Капитан пытается ударить снова, но тот оказывается быстрее и опять с силой налетает на него. На этот раз Кириан предугадывает его движения, перехватывает руки, и, хотя они падают на пол, он не оказывается в невыгодном положении.

Это удары кулаков и ног, незавершенные захваты и сильные руки, пытающиеся вывести соперника из строя, пока девушка, Тоя, шаг за шагом карабкается по ярусам трибун. Знать, сидящая поблизости, высовывается, пытаясь дотронуться до неё, показывает пальцами и восторженно аплодирует.

Кириану удается нанести удар Коннеру по ребрам, но тот, несмотря на сотрясение, не падает. Он хватает его за руку, затем за талию. Обнимает его, словно друга после долгой разлуки, и сжимает в своих мощных объятиях так, что у меня кровь стынет в жилах.

Воин ставит их обоих на ноги, и Кириан оказывается прижат к его груди, обездвиженный. Коннер заводит руку ему под шею, и Кириан, отчаянно вцепившись в нее пальцами, не дает свернуть себе шею.

— Дай ему минуту, — просит меня Нирида, угадывая мои намерения.

— Я не позволю, чтобы ему свернули шею ради дурацкого испытания, — цежу я сквозь зубы.

— Не свернет, — отвечает она. — Он не позволит.

Я верю в Кириана, но эта гора мышц огромна; он слишком силен. Зверь в человеческом теле.

Я чувствую что-то рядом с рукой и обнаруживаю ладонь Арлана в нескольких сантиметрах от моей, легкое касание. Он смотрит на меня, словно тоже говоря «жди», и я благодарна ему за этот жест, но улыбнуться не в силах.

Возвращаю взгляд к драке, и тут всё происходит стремительно.

Коннер выхватывает нож, и магия внутри меня вскипает, как неконтролируемая буря. Гром рокочет в небесах, и публика ахает, подавляя крик. Я уже готова вмешаться, когда воин едва задевает руку Кириана лезвием, делая надрез, и роняет кинжал.

Я задерживаю дыхание.

Магия покалывает кончики пальцев, жаждая вырваться на волю.

Нирида смотрит, разинув рот, уже не осмеливаясь просить меня ждать.

Они борются, и мы все видим, ошеломленные, как воин ухитряется вытянуть руку Кириана над бассейном, сжать рану и позволить нескольким каплям крови упасть, разбивая темную гладь воды. Этот жест, смысла которого я пока не совсем понимаю, стоит ему захвата: капитан изворачивается, наносит жесткий удар справа в подбородок и отскакивает, готовый снова вступить в бой, но такой же растерянный, как и мы.

Возможно, если бы он обнажил меч, если бы это был бой на стали, он мог бы победить; но что-то мешает ему; что-то сродни чести, из-за которой и Нирида просит меня не вмешиваться.

Они оба сплетаются в рукопашной схватке, слишком ожесточенной, когда что-то снова разрывает спокойствие ночи.

Сначала я поднимаю лицо, думая, что это очередной раскат грома; отголосок магии, что бурлит во мне, требуя выхода, но там, наверху, лишь яркие огни северного сияния.

Затем я чувствую озноб, легкий стук костяшек инстинкта, который требует, чтобы я отошла, требует, чтобы я бежала.

Предупреждение, которое бесполезно, потому что у меня нет времени даже осмыслить его.

Поверхность бассейна вибрирует. Вода приходит в волнение, и её отражения исчезают, словно сама тьма проглотила их. Ничего не слышно, кроме этого движения в глубоких водах и далекого эха, эха бездны, предупреждающего нас о трагедии.

Бойцы перестают бороться. Воин отходит как можно дальше от края бассейна, и я поднимаю руку, чтобы быть наготове, когда Кириан следует его примеру и тоже отступает оттуда.

И тогда из воды восстает ужаснейший кошмар.

Чешуйчатая, блестящая рука, похожая на щупальце, извивается в дикой ярости в пугающем, совершенно непредсказуемом танце, поднимается всё выше и выше, так что невозможно угадать, где её конец, и за время одного моргания хватает девушку, которая ещё не добралась до края первого яруса.

Конечность обвивает её талию, и я успеваю заметить в глазах Тои готовность дать бой, когда эта тварь лишает её всякого шанса… и утаскивает за собой в воду.

Звук всплеска воды, безобидный и легкий, — вот и всё, что слышно.

УРСУГЕ

Эренсуге рождается вскоре после меня, и рождается он с проклятием. Его рождение и смерть — это цикл, его сущность пребывает в непрерывной метаморфозе.

Каждые семьсот семьдесят семь лет у него вырастает новая голова, пока их не становится семь.

Одна символизирует Ярость.

Другая — Безумие.

Третья — Насилие, а четвертая — Ненасытный Голод.

Пятая — Жестокость.

Шестая — Ужас.

И седьмая, последняя — Смерть.

Когда появляется седьмая, всё его тело вспыхивает: это испепеляющий, страшный огонь, который даже он сам не в силах контролировать. Тогда он должен взмыть в небо и лететь туда, где моря глубоки, в край бездн, черных вод и северных сияний.

Он должен лететь в самое сердце Илуна.

Там он бросается в воду и плывет в открытое море, пока лишь вечный холод морей Илуна не оказывается способен погасить пламя всех его бед.

Так Эренсуге оставляет позади темнейшую часть своего духа, оставляет Безумие, Насилие, Ненасытный Голод… перерождается и начинает цикл заново. Он восстает с одной головой, и каждые семьсот семьдесят семь лет у него снова вырастает еще одна… пока их не станет семь, и он не должен будет вернуться в море.

Цикл разрывается лишь тогда, когда кто-то — будь то человек, темная тварь или божество — увидит его. Эренсуге знает, что не может этого допустить, ибо именно эта непрерывная метаморфоза сохраняет его рассудок. Он знает: если цикл прервется в какой-то момент, он навсегда останется заперт в этом миге перемен, и регенерация не унесет с собой то зло, что иначе сведет его с ума.

Эренсуге знает, что судьба напророчила: в день, когда его метаморфоза прекратится, он застынет в том облике, в котором пребывает, и будет обречен сеять великие бедствия в мире.

Однако вечность очень длинна, и однажды он позволяет Мари увидеть себя.

Он устал тысячелетиями наблюдать, скрываясь от других богов… и еще он одинок. Поэтому в 647-й год одной из своих регенераций он позволяет Мари увидеть его, и пророчество сбывается.

Цикл разрывается, Эренсуге застывает в этом облике с единственной головой, и его мирная сущность меняется навсегда: он становится жестоким, агрессивным и почти неспособным контролировать свою силу. Ярость овладевает им и подчиняет себе его сущность. Он превращается в чудовище, которое знают сегодня люди.

Но ему всё равно, потому что ему больше никогда не придется быть одиноким.

Некоторые смертные и по сей день помнят историю его происхождения и вечного перерождения, но все они уже забыли прочесть главные строки этой истории.

Каждые пять тысяч четыреста тридцать девять лет, когда у Эренсуге вырастала седьмая голова, он погружался в глубочайшие воды Илуна, и он, важнейшая часть его сущности, его дух, перерождался, оставляя позади Безумие, Насилие, Ненасытный Голод, Жестокость, Ужас и Смерть.

Он оставлял всё это позади… похороненным в море Илуна.

Глава 16

Кириан

Огромное щупальце вырывается из бассейна, который теперь кажется мне намного глубже, хватает Тою поперек тела и утягивает под воду. Пульс зашкаливает. Но этот бешеный ритм длится недолго. Сердце останавливается в то мгновение, когда из воды снова что-то выныривает. Я вижу разверзнутые пасти, длинные гнилые зубы, налитые кровью глаза… семь пар глаз, семь пастей, семь огромных шей. У твари семь голов; у всех — вытянутые морды, змеиные глаза и чешуйчатая кожа, как у дракона, как у Эренсуге.

Я пытаюсь сделать еще один шаг назад, но спина уже упирается в стену. Я слышал легенды о морских чудовищах, способных топить целые флоты: монстры глубин, что наводят ужас на моряков и заставляют их перед отплытием давать обеты богам ради защиты в пути. И сейчас одна из таких тварей держит воительницу над водой. То, что я принял за щупальце, на самом деле — хвост, утыканный длинными шипами, похожими на наконечники копий.

Меня передергивает, когда я понимаю, что как минимум пара из них, должно быть, пронзила Тою насквозь. Дерьмо. Головы дракона рычат друг на друга, пока хвост мотает женщину из стороны в сторону, и тогда я понимаю, что они дерутся за добычу. Они трясут её с яростью, совершенно не заботясь о сохранности тела, окуная в воду и выдергивая обратно, пока одно неудачное движение не размазывает её об одну из стен.

Публика кричит. Но это не заглушает жуткого звука удара. Тоя падает в воду, и когда хвост снова подхватывает её, тело уже не держится. Она висит, как тряпичная кукла, безжизненная, пачкая кровью темно-синюю чешую чудовища. Кажется, от крови оно звереет еще больше: несколько голов воют в унисон, как единое целое, и то, как они извиваются в бассейне, становится всё яростнее.

Движение сбоку заставляет меня повернуться: я вижу, что Коннер вышел из ступора и начал действовать. Он бросается в воду. Этот безумец только что нырнул головой вперед в глубокий бассейн, где адская тварь решает, какая из её голов сожрет жертву, — и тут я понимаю, что таков и был его план. Вот почему он пролил мою кровь в бассейн. Он, должно быть, знал, с чем придется столкнуться — как и Тоя, которая именно поэтому пыталась перебраться на ту сторону, не касаясь воды. Коннер хотел отвлечь зверя мной, пока сам плывет.

Я ругаюсь, и тут красная вспышка привлекает мое внимание на трибуне прямо над королем Эгеоном. Одетт перегнулась через перила и пристально смотрит на меня. Она поднимает руку в тонком, едва уловимом жесте, веля мне подойти к ней. Я знаю, что она хочет, чтобы я сделал. Я знаю, что она защитит меня. Это не просто доверие. Здесь что-то большее, что-то, что тянет меня из самой глубины души: я доверил бы ей свою жизнь так же, как она доверила бы мне свою. Связь биотц.

Поэтому я тоже подхожу к краю и, не раздумывая, бросаюсь внутрь. Ощущение — словно удар стрелы; жестокий удар в грудь, когда ледяной холод пронзает меня. Здесь, внизу, всё черно. Дна не видно — это разверстая пасть глубочайшего ужаса. Звуки глохнут и кажутся далекими: глухой крик толпы, вой зверя и, в паре ладоней от меня, два его огромных плавника, удерживающих тушу на плаву, пока наверху делят добычу. Смотреть вниз — значит смотреть в глаза страху, и я не делаю этого долго. Гребу изо всех сил и выныриваю на поверхность, где Одетт может следить за моими движениями.

Первый глоток воздуха наполняет легкие ледяным крошевом. Холод пробирает до костей, но я не позволяю ему отвлечь меня. Впереди меня Коннер проплывает мимо чудовища, прямо по центру водной глади. Так что я стараюсь игнорировать водяного дракона и гребу что есть мочи. Я знаю, что он пытается плыть тихо, не тревожа воду, чтобы не привлечь внимание; но я на этом не зацикливаюсь. Я хочу выбраться отсюда как можно скорее.

Теперь я ровняюсь с ним, когда посреди ледникового холода, окружающего меня со всех сторон, чувствую струю чего-то горячего, стекающего по моему затылку и спине. Всего лишь миг, теплое мгновение, которое тут же растворяется в воде. Звук разрываемой плоти, этот влажный хруст — вот что дает мне понять, что это было. Я поднимаю голову, парализованный, лишь для того, чтобы увидеть, как одна из пастей зверя с корнем отрывает голову девушке. Публика кричит — в этом крике и ужас, и жажда большего: больше резни, больше зрелища.

Мне трудно пошевелиться; и тут я чувствую рывок. Мягкий толчок чего-то, что толкает меня вперед, пока я не замечаю усики тьмы в воде и не понимаю, что это Одетт. Я поддаюсь и, подгоняемый её силой, плыву быстрее — настолько, что вижу Коннера совсем рядом; нас разделяет всего пара метров. Я уже почти догоняю его, когда нас предупреждает пронзительный визг.

Коннер не успевает среагировать. Голова ныряет в воду и выныривает снова в нескольких сантиметрах от воина, чтобы раскрыть пасть, зарычать и сомкнуть челюсти. Следующий вопль принадлежит Коннеру: он ревет от ужаса, видя, как тварь с корнем отрывает ему руку. Шок таков, что я лишь спустя несколько секунд понимаю: крики публики, предупреждения — они не только для него.

Повернув голову, я обнаруживаю всего в ладони от своего тела мощные челюсти, скалящие зубы. Вблизи она еще страшнее. Клыки больше моей собственной головы. Рептильи глаза — ярко-красные, такие огромные и глубокие, что кажется, внутри что-то шевелится. Подвижные челюсти, похоже, способны раскрываться намного, намного шире, совсем как у змеи. Там, где заканчивается пасть, топорщатся гребни чешуи, а ряд шипов начинается на голове и сбегает вниз по шее.

Сквозь парализующий страх я снова чувствую импульс вокруг ног, рук, торса… и когда смотрю наверх, когда нахожу силы оторвать взгляд от зверя, вижу Одетт с протянутой к нам рукой. Нирида сжимает её плечо, пальцы впились в плоть, словно напоминая, что стоит на кону. И я понимаю: она удерживает тварь. Я гребу сильнее.

Мне приходится проплыть мимо Коннера, который всё еще кричит, когда одна из голов хватает его поперек туловища, поднимает из воды, а другая, повыше, тоже бросается в атаку. Крики смолкают не сразу. Они разрывают его на части, пока остальные доедают тело Тои. По крайней мере, она уже была мертва. Вода наполняется кровью, и я понимаю, что времени у меня мало.

Я преодолеваю, наверное, три четверти пути, когда дикий рев перекрывает вопли толпы, и я знаю: они идут за мной. Краем глаза я замечаю тень, движущуюся стремительно, и вижу, что хвост твари несется ко мне с пугающей скоростью. Я ныряю, плыву быстро, глубоко, и чувствую, как он ударяет по поверхности, разбивая её чуть позади меня. Острие хвоста проходит всего в нескольких сантиметрах от моей ноги, когда темные щупальца отклоняют его траекторию.

Снизу я вижу огни амфитеатра, сияние в темном небе и тени морского дракона, угрожающе движущиеся на той стороне, и продолжаю плыть, укутанный мантией тьмы, которая мало-помалу окутывает меня и толкает вперед, уводя от хвоста, что снова вздымается, пытаясь достать меня. Именно так, пока я всё ещё под водой, взгляд в глубину вод возвращает мне ответный взгляд, и ужас медленной, страшной лаской ползет по позвоночнику.

Две пары ярких, жгучих глаз смотрят на меня снизу, приближаясь, и появляются еще две, и еще, и четвертые… и я понимаю, что та тварь наверху — не единственное чудовище из бездны. Есть еще одно, и Одетт об этом не знает. От этого она не сможет меня защитить.

Я игнорирую это со всей силой воли, какую только могу собрать, и плыву быстрее. Я использую импульсы магии Одетт и рвусь вперед изо всех сил, но край еще далеко, а тварь приближается так близко, что я вижу пасть в темноте: челюсти, все разом раскрывающиеся в мою сторону, глубокие глотки, острые зубы… Я слышу оглушительный рев, клокочущее ликование твари, которая знает, что вот-вот мной пообедает, и осознаю, что лишь инстинкт заставляет меня двигаться. В последнее мгновение, чувствуя приближение удара, я закрываю глаза. Однако боль не приходит.

Я замираю, в легких почти не осталось воздуха, и тогда течение тащит меня сначала вниз, а потом в сторону. Я наблюдаю, как клубок из голов, плавников и хвостов свивается в нескольких метрах от меня, и понимаю: первая тварь остановила вторую, чтобы та не отняла у неё добычу. Воздух на исходе, мне нужно на поверхность. Когда я выныриваю, рев толпы оглушает.

Первой я вижу Одетт: она всё еще в ложе, прекрасная в этом багровом платье, рука протянута ко мне, взгляд решительный, но полный ужаса. Я продолжаю плыть изо всех сил, почти у цели; но одна из голов вырывается из общей свалки. Я вижу, как что-то останавливает её, как и раньше. Она врезается в невидимую стену, визжит, и тут же подлетает еще одна голова. Обе застывают в нескольких сантиметрах от меня, пытаясь пробиться снова и снова.

Еще несколько метров, и я буду в безопасности… Еще несколько метров и… Третья голова устремляется мне навстречу, и на этот раз она подбирается ближе. Похоже, твари, раздраженные, перестают драться между собой. Обе освобождаются, бросаются на меня, и в магии Одетт, должно быть, происходит сбой. Я чувствую неминуемую катастрофу. Чувствую, как её магия дрожит, словно плотина, готовая прорваться, и тогда Одетт принимает решение.

Она ломает одну из этих шей. Не в силах сдержать их всех, она ломает кости одной из тварей; второй, чья чешуя более тусклого, пепельно-синего цвета. Остальные головы визжат, но замешательство длится недолго, и, не понимая, откуда исходит угроза, они кидаются ко мне. Одетт ломает вторую шею, которая безжизненно падает в воду, поднимая легкую волну. Прежде чем дракон успевает среагировать, она делает то же самое с третьей и четвертой головой, и тварь уходит под воду. В качестве предупреждения она ломает одну из шей первой твари, и та вопит от ужаса.

Публика перестала кричать, онемев от такого зрелища. Моя рука хватается за край бассейна, когда и эта тварь исчезает, возвращаясь в глубины. Ничего не слышно, кроме далекого стона — крика, в котором смешались ярость и угроза, — когда я поднимаюсь на ноги. Ноги дрожат, и я стараюсь этого не показывать.

Вода стекает на пол, заливая мрамор лужами, пока я поднимаюсь по ступеням платформы. Шаг за шагом я удаляюсь от воды, пока передо мной не оказывается церемониймейстер, разинувший рот и лишившийся дара речи, а рядом с ним — король Илуна, Эгеон. Пока я иду, он смотрит на меня с непроницаемым выражением лица, сидя на своем троне, пока я не отвешиваю поклон, больше похожий на насмешку, чем на дань уважения, и не опускаюсь на одно колено. Я смотрю ему в глаза, с вызовом. Но как бы я ни старался, холод чудовищный, и я не могу унять дрожь в конечностях.

— Теперь его величество будет слушать?

Эгеон — король еще молодой. Ни морщинок вокруг глаз, ни в уголках рта. Волосы, аккуратно зачесанные назад, черные и блестящие, как его элегантные одежды. Однако в его темных глазах есть что-то совсем не молодое: хитрый, почти древний блеск, когда он перестает смотреть на меня и… поднимает голову. Я понимаю, что он ищет, когда прослеживаю за его взглядом. Одетт. Он ищет Одетт. Она отвечает ему взглядом без колебаний, раздраженная и яростная. Король снова переводит глаза на меня и, не позволяя лицу выдать хоть какую-то эмоцию, подзывает рукой церемониймейстера. Тот наклоняется, чтобы король мог шепнуть ему на ухо, и спустя несколько мгновений объявляет:

— Учитывая странные обстоятельства, имевшие место во время испытания, и то, что очевидно: воину из Эреи была оказана помощь, его величество король Эгеон требует повторения.

Я сжимаю кулаки и снова встаю. Мне стоит огромных усилий сделать это, но я отказываюсь оставаться перед ним на коленях. Публика ахает — скорее с восторгом, чем с удивлением, — поняв, что получит шанс увидеть еще одно такое же шоу.

— Итак, претендент, Кириан из Эреи, из дома Армира, капитан Волков и…

Он не успевает закончить. Его слова превращаются в крик, когда невидимая сила швыряет его назад; вопль, который обрывается при падении в воду. Публика кричит, и я вижу тот самый миг, когда Эгеон понимает, чьих это рук дело: он поворачивает шею и смотрит наверх. Однако он ничего не успевает увидеть, потому что внезапно всё погружается во тьму.

Словно кто-то задул единственную свечу в комнате. Все огни гаснуть, остаются лишь змеящиеся узоры, видимые сквозь открытый потолок. Но и это длится всего пару секунд, так как исчезают и они. Чернота абсолютная, как тогда в деревне Сулеги. Я сглатываю. И каждая секунда тянется вечность.

Раз. Два. Три… Никто не смеет крикнуть. Тишина первобытная, чувство, укоренившееся в глубине каждого из нас, кто находится здесь; чувство, которое велит молчать в ожидании ужаса или надежды на свет. Слышен лишь далекий плеск, и я предполагаю, что это вынырнул церемониймейстер. Надеюсь, это был он. Затем я чувствую поток воздуха рядом с собой, легкое и деликатное движение.

Сначала я вижу её. Это единственное, на чем поначалу могут сфокусироваться мои глаза, и, думаю, так происходит со всеми. Это не случайность. Одетт появляется здесь, внизу, и позволяет свету возвращаться постепенно, начиная с неё самой, с её образа, к которому теперь прикованы все взгляды. На ней платье, созданное, чтобы перехватывать дыхание: алые ткани льнут к телу, оставляя открытыми живот и бедра сбоку. Вокруг рук — два черных браслета, вытатуированных на коже, сплетенных из цветов и лоз, что кажутся живыми. То, что на ней надето, совершенно не подходит для северного холода, но она носит это так, словно это не имеет значения; словно над Одетт не властны ни холод, ни капризы погоды.

Покров черноты медленно рассеивается, возвращаются зажженные свечи, жаровни и огни северного сияния. Зрители шепчутся. Церемониймейстер ползет по ступеням бассейна, слишком напуганный, чтобы встать на ноги. Эгеон пристально смотрит на Одетт. Теперь его лицо выдает эмоции. В нем есть что-то трудноописуемое: любопытство, переплетенное с жадностью; с амбициями.

— Паладин Королевы Королей прошел испытание и теперь будет выслушан, — говорит Одетт, не дрогнув.

Эгеон наблюдает за ней молча. Он опирается на трон, чтобы подняться, и заговаривает впервые. — Она жульничает, угрожает жизни моего двора и моей собственной. Что мешает мне приказать казнить её? У него сильный, звучный голос, в котором есть что-то мягкое, несмотря на внушаемую им жесткость.

Одетт и бровью не ведет. — А что мешает мне казнить вас?

Сдавленный вздох тех, кто был достаточно близко, чтобы услышать это, заполняет всё вокруг. Король Девин в своей ложе перегнулся через перила и потрясенно наблюдает за сценой. Эгеон выглядит не рассерженным, а заинтригованным. Проходят две секунды, три… пока он, кажется, взвешивает свои варианты.

— Я знаю, зачем вы пришли, — объявляет он, чуть громче. — Король Девин из Нумы изложил мне свои желания, которые, я полагаю, совпадают с желаниями королевы Друзиллы из Сулеги и Королевы Королей. Я знаю, что вы хотите, чтобы Илун вступил в войну.

— Мы хотим, чтобы Илун защитил свою землю, защитил Волков, — говорю я. — Эта война неизбежна. Она случится с вами или без вас, и результат определит судьбу всей Земли Волков… примете вы участие или нет. Если мы победим, мы будем свободны, если проиграем — Львы завоюют и уничтожат всё. На этот раз не будет места сопротивлению, нам не позволят восстать снова. Они уничтожат любой след нашей идентичности. Вырежут все благородные семьи, включая детей. Разрушат храмы, сожгут книги и покончат с искусством. А хиру пожрут всю магию.

— На протяжении веков было много войн, — отвечает Эгеон тем же властным тоном. — Падали и возвышались короли, чертились границы новых территорий, забывались имена королевств, и за всё это время Львы ни разу не дошли до Илуна. Мы в безопасности за горным перевалом, за морскими ледниками, за Урсуге, что охраняют наши воды и пожирают тех, кто подходит слишком близко.

Урсуге. Вот кто эти твари.

— Львы могут захватить Сулеги, Эрею и Нуму. Но до Илуна они не доберутся, — заканчивает он.

Интересно, как воспримет это заявление его другой венценосный гость, но я не смотрю на Девина.

Одетт чуть приподнимает лицо и понижает голос ровно настолько, чтобы слышали только мы.

— Если мы вступим в войну без Илуна, и Волки падут, я умру вместе с ними; но прежде я удостоверюсь, что вся ваша земля навеки останется в сумраке; чтобы здесь больше никогда не светило ни солнце, ни звезды, ни луна. Никто и никогда не сможет зажечь огонь, способный изгнать ночь, и вы останетесь королем, но будете править во тьме мертвого королевства.

Эгеон выдерживает её взгляд. Он слегка усмехается угрозе, но я знаю, что он напуган. Он уже видел, на что она способна. Уже видел, что ей не страшно бросить вызов королю.

Он чуть поворачивается наверх, к Нириде, Эмбер, Арлану и Лире. — Полагаю, Дочери Мари будут сражаться в этой войне на нашей стороне, — произносит он громко.

— Дочери Мари будут сражаться, — заверяет Одетт. — И я тоже.

— Разве вы не Дочь Мари тоже?

— Я — Дочь Гауэко.

Король хмурится, но спросить не решается. Вместо этого он делает жест церемониймейстеру, и тот начинает освобождать амфитеатр. Зрителям не нужно повторять дважды, чтобы они ушли после того темного ужаса, свидетелями которого они стали, но всё же им требуется несколько минут, чтобы полностью освободить место, и каждую секунду Эгеон с любопытством разглядывает Одетт.

— Илун вступит в бой на двух условиях, — объявляет он, когда мы остаемся одни. Только король Девин задерживается в своей ложе. Мы молчим. — Во-первых, ведьма…

— Одетт, — подсказывает она.

— Ведьма Одетт, — продолжает он, — должна будет сражаться. И, во-вторых, я хочу быть Королем Королей.

Я хмурюсь. Одетт склоняет голову набок. — У нас уже есть Королева Королей, ваше величество, — шипит она.

— Я не собираюсь отнимать корону у королевы Лиры. — Он улыбается, обворожительно. — Я хочу править вместе с ней.

Я вижу, как Нирида делает шаг вперед, и как сама Лира останавливает её, подняв руку.

— Я не буду обсуждать эти два условия, — добавляет Эгеон, почти весело. — Подумайте над ними, а также подумайте о том, что генерал Эльба прислал депеши, некоторые из которых были адресованы вашему командору.

Эгеон лезет в карман костюма и достает сложенный лист бумаги. Он даже не трудится скрыть, что прочел его, как только тот прибыл. Мне не требуется приглашения, чтобы вырвать письмо у него из пальцев и жадно вчитаться.

Кровь отливает от моего лица.

Одетт мягко забирает листок у меня из рук.

— Как вы можете убедиться, Львы уже нанесли ответный удар, и если вы хотите, чтобы Илун поддержал вас в войне, времени у вас немного. Подумайте о моих условиях и решите, готовы ли вы их выполнить.

Одетт заканчивает читать и смотрит на меня. Она тоже бледна, потому что в этом письме, подписанном Эльбой, говорится, что Львы вторглись в Сулеги и что ему нужна помощь.

Глава 17

Одетт

— Пусть женится на Лире, — выносит приговор Ева, вернув себе прежний облик, едва мы добираемся до покоев. — А когда он начнет по-настоящему мешать, мы его убьем.

Выдвинув свои условия, Эгеон дал нам время на размышления.

Мы собрались перед камином. Кириан, укутавшись в меховую шкуру, пытается согреться. Я делаю движение запястьем и посылаю в его сторону теплый ветерок; он сразу это замечает и улыбается мне одними глазами.

— Нам нужна его сила, Ева, — возражает Нирида. — Мы не можем потерять его посреди войны. Это будет катастрофа.

— Нам не нужен он сам, чтобы обладать его силой, — предполагает она. Её тело с легкостью начинает меняться: красивое лицо, темная кожа, мужские черты Эгеона… Нирида сдерживает дрожь, но не может скрыть гримасу отвращения. Трансформации всё еще слишком сильно впечатляют нашего командора.

— Эгеон выше нас больше чем на двадцать сантиметров, — вмешиваюсь я. — И наши плечи далеко не так широки, как у него. Мы не сможем выдать себя за короля.

Ева бросает на меня вызывающий взгляд, но возвращается в свой облик и раздраженно цокает языком. Она уходит из гостиной, чтобы скрыться в спальне. Вскоре мы слышим скрип дверей шкафа и шелест ткани. Должно быть, ищет что-то на замену этому громоздкому платью.

Эмбер и Арлан остались снаружи. С братом Лиры было непросто: он встревожен условиями. Мне тяжело отстранять его. Я знаю, что он чувствует к сестре… что чувствовал, и то, что его оставляют за дверью, пока командор, капитан и ведьма решают её судьбу, должно быть, причиняет ему сильную боль; но мы не можем рассказать ему правду. Если бы мы это сделали, если бы Арлан узнал, что Лиры больше нет в живых, под угрозой оказалась бы вся наша коалиция с Волками: с Сулеги, с Нумой, с Илуном…

— О чем ты думаешь? Мягкий голос прерывает мои мысли. Нирида стоит, скрестив руки под грудью. Она внимательно смотрит на меня.

— В смысле, о чем она думает? — резко отвечает Кириан. — Одетт не выйдет замуж за Эгеона.

— Лира, — поправляет она. — Ты хотел сказать, Лира не выйдет замуж за Эгеона.

— А в данном контексте есть разница? — спрашивает он.

Ева возвращается в комнату в более скромной юбке и рубашке без корсета.

— Я выйду за него, — говорит она беззаботно. — Может, сейчас мы ничего не можем поделать с телосложением короля, но, возможно, вскоре после свадьбы, во время войны, он получит ранение, которое прикует его к постели. — Она улыбается, как волк. — В кресле, больного и неподвижного, никто не заметит, что его ногам не хватает пары сантиметров, а плечи потеряли былой объем.

Когда она так улыбается, даже если это не лицо Лиры Алии, к которому я так привыкла в Ордене, это напоминает мне, какую подготовку она прошла: ту же, что и я.

— Мы не можем этого сделать. — Я вздыхаю. — Это безумие.

— Одна жизнь за тысячи — не такая уж высокая цена, — считает Нирида.

Ева удивленно поворачивается к ней. Кириан фыркает.

— Это опасно и в долгосрочной перспективе ненадежно, — настаиваю я.

— В долгосрочной перспективе он умрет, и Лира унаследует корону Илуна, — парирует Ева.

— Сколько времени мы готовились, чтобы заменить Лиру? — спрашиваю я её. — И даже тогда нашлись те, кто заметил разницу. Ты знаешь, что означает узурпация, ты так же хорошо, как и я, осознаешь, насколько это тонкий процесс, и если что-то пойдет не так посреди войны, если мы что-то упустим, если ты совершишь ошибку… мы поставим под удар не только Землю Волков, но и весь известный нам мир.

Ева поджимает губы. Её короткие темные волосы взлетают, когда она сердито отворачивается. Она знает, что я права.

— Лира выйдет за него, — заявляет она. — Эгеон пошлет свой флот на подмогу Сулеги, весь Илун вступит в войну, а когда мы победим и судьба Земли Волков перестанет зависеть от него, мы начнем принимать трудные решения.

Она смотрит на Нириду, ища поддержки. Та тоже серьезна, тоже обеспокоена, как и все мы.

— Тогда единственным выходом будет смерть, — замечаю я. — И даже это не решит всех наших проблем.

— А что ты собиралась делать после войны? — набрасывается она на меня. — После того как примешь корону Волков, поведешь их в бой и победишь Моргану и Аарона… что ты собиралась делать с троном Королевы Королей? Мне кажется, в такой ситуации, даже без Эгеона, тебе тоже пришлось бы продолжать играть роль; или ты думаешь, не нашлось бы территорий, где нужно поддерживать мир? Не было бы восстаний? Не было бы недовольства ни в одном из королевств? Разве Лире не пришлось бы выйти замуж, чтобы укрепить свою власть? Разве не пришлось бы родить достойного наследника, чтобы узаконить свои права?

Ярость вспыхивает на моих щеках, но меня больше беспокоит холодное чувство, остужающее гнев, это синее ощущение, скользящее по венам и гасящее огонь внутри. Она права. Я много думала об этом. Думала, когда очнулась в постели на границе Эреи, готовясь пересечь рубеж с Сулеги, без вариантов, без путей к отступлению: обреченная снова быть кем-то, кем я не являюсь, на этот раз не ради Воронов, а ради Волков. Я сделала это дело своим. Я верю в него, а отдавать жизнь за то, во что веришь… за того, кого любишь… Я смотрю на Кириана. Так всегда легче. Но она права.

— У нас есть другой выбор? — спрашивает Нирида, заставляя нас с Евой прервать слишком напряженный зрительный контакт и повернуться к ней.

— Я могу попытаться заставить его сражаться, — предлагаю я. — Теперь он меня боится.

Нирида делает глубокий вдох, но отвечает Кириан. — Он не пойдет на войну из страха.

Мы замолкаем, обдумывая последствия. Идей больше нет. Вариантов у нас немного.

— Мы не станем решать сейчас, но решения нужно принимать быстро. Эти письма пришли несколько дней назад, и Эльба в одиночку противостоит Львам. Эрея не может послать войска, не в таком состоянии, когда мы только-только вернули её себе; но у Эгеона большая армия и мощный флот… и теперь всё зависит от того, решит ли он присоединиться к войне.

— Поговорим завтра, — соглашаюсь я и бросаю вопросительный взгляд на Кириана. Он оставляет шкуру и подходит ко мне.

Мы вместе идем к двери. Ева остается в покоях Лиры — самых роскошных из всех, что выделили нашей маленькой свите. Мы ждем Нириду у входа. Она всё еще стоит перед Евой, они молча смотрят друг на друга. Кириан открывает рот, чтобы позвать её, но я кладу руку ему на предплечье и качаю головой. Мы выходим оттуда в тишине.

— Думаю, командор сегодня не вернется к себе, — шепчу я.

Кириан улыбается, хотя тяжесть последнего разговора всё еще слегка давит ему на плечи, гасит улыбку.

Когда мы заходим в мои покои и я запираю дверь на ключ, повисает тишина. Её наполняет неопределенность, сожаления о старых ранах, сомнения под тяжестью короны и долга… но больше всего её заполняет страх — тот ужас, который я испытала, увидев эту тварь в воде, подбирающуюся к Кириану, грозящую снова отдать его Эрио.

Кириан рассеянно осматривает комнату, когда я подхожу к нему, кладу руки ему на плечи, разворачиваю к себе, приподнимаюсь на цыпочки и краду поцелуй. Его руки быстро перехватывают инициативу, он гладит мою обнаженную спину и крепко прижимает к себе, притягивая к груди. Я чувствую биение его сердца — теперь ускоренное — своим телом, и меня пробирает дрожь.

Я мягко отстраняю его. — Я ненавидела каждую секунду, пока ты был там, внизу.

Его кожа теплая под моими пальцами. — А я не совсем, — отвечает он с улыбкой.

Я легонько толкаю его в плечо, и он смеется. Я вливаю тепло в свои ладони, и Кириан закрывает глаза от горячего прикосновения.

— Я знал, что могу тебе доверять. Его рука скользит с моей спины на шею, а оттуда лениво перебирается на затылок. Пальцы ласкают чувствительную зону за ухом, вызывая у меня дрожь, и я знаю, что он ищет: память о шраме, который оставила Ева, когда мы были соперницами в Ордене.

Я тоже глажу его затылок, и подушечка указательного пальца находит шрам, который я сама когда-то ему оставила: шрам, о котором никто, кроме меня, не знает. Своего рода знак доверия друг к другу.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга. В этих синих глазах, арктических, как север, откуда он родом, есть что-то обжигающее. И я понимаю, что чувствую это — это тянущее чувство в груди — из-за того, как он смотрит на меня, из-за того, как всё, кажется, встает на свои места под этим взглядом. Он смотрел на меня так еще до того, как раскрыл мою истинную сущность, до того, как узнал, кто я. С той самой ночи фонариков в Отсайле, когда увидел мои глаза.

Сегодня я снова боялась его потерять; снова видела его на краю гибели, и хотя на этот раз Эрио не явился мне, его присутствие ощущалось слишком явно. Я стараюсь не думать об этом, потому что тьма, охватившая меня тогда, слишком густа и страшна; но наши последние мгновения перед тем, как смерть забрала бы его, всё еще слишком живы в памяти.

Я помню и секунды после, оторванные от реальности и жизни. Помню боль и помню свои слова. Помню, что только тогда я осознала: Кириан не знал, что я к нему чувствую. По крайней мере, я никогда не выражала этого словами. Возможно, я и сама не знала этого до того момента. Я сказала ему, что люблю его и что без него умру. Так и вышло: я пошла за ним в ад. Но он не услышал моих слов, а я больше не возвращалась к этому разговору.

— Что? — шепчет Кириан, угадывая сомнения в моем молчании.

Я открываю рот, но так ничего и не произношу. Щеки горят, глаза щиплет, и я спрашиваю себя почему. После всего, что мы разделили, после всего, в чем признались друг другу. Я сглатываю ком в горле. Не могу.

Я наклоняюсь к нему и целую; потому что на это я способна, так я могу ему доказать. Я целую его с яростью, целую самозабвенно. Я упиваюсь им, когда Кириан отвечает на поцелуй, поднимает меня с пола и несет к кровати, не отрывая губ от моих. Если я снова потеряю его… я не переживу этой боли.

Мы занимаемся любовью в этой комнате, и никому из нас не нужно больше ничего говорить. И всё же я знаю: этого недостаточно. Знаю, что в какой-то момент ласки и поцелуи не смогут заполнить пустоту, возникающую передо мной, когда я не знаю, что сказать или как это сделать.

Прошлой ночью моя магия разожгла очаг, и огонь горел, пока мы спали несколько часов. Теперь, когда рассветает, он приятно согревает комнату. Кириан раздвинул шторы из плотной бордовой ткани, и окна открыли вид на морской простор: километры и километры бушующих волн, воды, разбивающиеся о скалистые берега, и маяк, предупреждающий о камнях приближающиеся суда.

Свет, льющийся из окна, прекрасен. Я вижу, как он скользит по обнаженной спине Кириана, обретая плотность на его золотистой коже, ставшей еще темнее после целого лета сражений под солнцем. Его пальцы блуждают по моей коже, по линии живота и пупку, по родинке на левом бедре, по вставшим дыбом волоскам на предплечье. Он ничего не говорит, прежде чем подняться и подойти к месту, где оставил свои вещи. Я проглатываю протест, решив, что он собирается одеться, но замолкаю, когда вижу, что он возвращается с чем-то в руках, всё еще без рубашки.

— Что там у тебя? — спрашиваю я, когда он садится рядом.

Кириан не отвечает. В его синих глазах есть что-то напряженное, какая-то неуверенность и беспокойство, когда он показывает мне знакомую цепочку. Это эгузкилоре.

— Ты его хранил, — замечаю я и чувствую, как сжимается сердце. Этот кулон — напоминание о том, как сильно всё изменилось. Как сильно изменилась я. Я говорила Кириану, что, возможно, моя неспособность носить его связана с недавно открытой магией; но она всегда была во мне, даже когда я действовала как Ворон. Что действительно изменилось, так это природа моей магии, её источник, сила… А эгузкилоре — оружие против темных созданий Гауэко.

— Я его переделывал, — поправляет он и подносит ближе. Он и правда выглядит иначе, но я не могу понять почему, и мне приходится присмотреться внимательнее. — Я покрыл его серебром. Закрыл оригинальные части, те, что были созданы ведьмами.

Он выглядит более грубым, замечаю я. Неровные участки, кое-где зазубрины на маленьких лепестках, образующих цветок. Я изучаю его.

— Как видишь, мне не хватило благоразумия отнести его к ювелиру. Аврора мне тоже помогла. — Он улыбается, и в этой очаровательной улыбке проскальзывает тень смущения. — Но теперь он не должен причинять тебе боль.

Я сажусь и поворачиваюсь к нему спиной, собирая волосы руками. Его пальцы очень осторожно опускают кулон на мою кожу и… ничего не происходит. Он прав: серебряное покрытие работает. Позволяю ему застегнуть цепочку на затылке, прежде чем развернуться, снова ощущая эгузкилоре на груди.

— Он красивее, чем раньше. — Я знаю, что это ложь, — говорит он. — Но мне всё равно, потому что тебе он очень идет.

Мои губы складываются в «спасибо», но вслух я это так и не произношу; может быть, потому что знаю: голос дрогнет. Кириан целует меня в лоб, а когда я прошу большего, отказывается уступить.

— Ты голая, — говорит он, вставая. — А мне нужно на собрание; собрание, на которое я не могу опоздать по твоей милости. — Не вижу связи между этим и отказом поцеловать меня.

Нахальная, немного плутовская улыбка. — А ты сможешь сдержаться, если я тебя только поцелую?

Его слова тянут за ниточку; ту, что спала где-то глубоко, и возвращают меня в другое место, в другой дворец, когда я едва знала его. — Можешь попробовать и увидишь, что будет, — провоцирую я.

Кириан кусает губы. — Не буду рисковать, — заявляет он и начинает одеваться.

— Мне стоит пойти? — спрашиваю я уже серьезнее. — Я имею в виду… Лира должна там быть, верно?

Кириан размышляет мгновение. — Нет. Думаю, не обязательно. Эгеон поймет отсутствие Королевы Королей, если она всё еще обдумывает его… предложение.

— Станет ли он рассматривать другую просьбу, пока Лира не приняла его условия?

Кириан выдерживает мой взгляд, заканчивая застегивать рубашку, и надевает кожаную куртку, более подходящую для этого климата, чем жилеты, к которым он привык. Он не отвечает, и я знаю почему. Весьма вероятно, что Эгеон не станет слушать Нириду, а нам нужны эти корабли. Мы должны помочь Эльбе, и должны сделать это, пока не стало слишком поздно.

— Я пойду найду Еву. Одна из нас должна быть на этом собрании, — решаю я и тоже начинаю собираться.

Я нахожу платье с длинным рукавом, более скромное, чем вчерашнее, затягивающееся под грудью золотыми шнурками. Быстро надеваю его — к счастью, оно без корсета — и оставляю Кириана вооружаться перед зеркалом, чтобы опередить его и вернуться к покоям Евы.

Длинный коридор пуст, если не считать солдат, несущих караул; они, вероятно, следят за нами даже пристальнее, чем за возможными врагами. Однако, подойдя к двустворчатым дверям роскошных покоев Евы, я обнаруживаю, что кто-то еще уже ждет Лиру.

Её брат мелкими шажками меряет пространство перед дверью под внимательными взглядами стражников, которые, должно быть, изрядно нервничают из-за него. Эмбер, подпирающий стену напротив, замечает меня раньше него и приветствует натянутой улыбкой.

— Арлан, — зову я. Он в той же одежде, что и вчера вечером. — Что ты делаешь здесь в такую рань?..

— Она не выйдет за него, правда? Я открываю рот, чтобы ответить, но он не дает мне вставить и слова. — Почему она не позволила мне остаться вчера? Потому что она согласится, да? — допытывается он.

У меня внутри всё сжимается. — Арлан… ты хоть немного спал? — Нет, — отвечает Эмбер, отлипая от стены.

— Наши родители поженились по любви, — заявляет Арлан. — Даже наши дедушка с бабушкой. Я не настолько наивен, чтобы верить, будто политика не играла роли в этих союзах, но наша мать хотела бы… — Чтобы Эрея была свободной, — заканчивает за него Эмбер и примирительно поднимает руки, когда Арлан одаривает его яростным взглядом. — Ты даже не знаешь, решила ли она что-нибудь.

Услышав это, брат Лиры пристально смотрит на меня, и я проклинаю Эмбера за то, что он перевел стрелки на меня. — Вчера она ничего не решила, — уверяю я его. — Но сегодня твоей сестре нужно встретиться с Эгеоном, чтобы просить помощи для Сулеги.

Арлан не отвечает. Он смотрит на меня выжидающе, пока я поворачиваюсь к двери. Он хочет войти со мной.

— Иди спать, — говорю я. — Еще рано. У тебя есть несколько часов, и я не думаю, что Лира что-то решит за это время.

Мне кажется, он собирается настаивать, но тут Эмбер делает шаг вперед и берет его за руку. — Идем. Одетт права. Дни предстоят долгие. Отдохни, пока можешь, и будь готов оказаться рядом, когда ты действительно понадобишься.

Он уже готов возразить, но сдерживается. Заставляет себя промолчать, закрывает рот и удрученно отворачивается. Эмбер дарит мне сочувственную улыбку, прежде чем увести его, а я вхожу в комнату Евы.

Меня удивляет, что дверь не заперта, и я гадаю: это от самонадеянности или просто по рассеянности? Сомнения развеиваются, как только я прохожу в гостиную, залитую мягким светом рассвета, и замечаю меч, покоящийся на комоде. Я изо всех сил стараюсь сдержать улыбку.

— Ева! — зову я, не повышая голоса, чтобы не напугать её.

Слышится возня, шорох простыней, и мгновение спустя в гостиной появляется Ева, явно не в духе. Она натянула длинную рубашку, оставляющую ноги открытыми, волосы растрепаны, а под глазами залегли темные тени.

— Одна из нас должна быть там, когда Нирида сегодня попросит у Эгеона часть флота. Ева хмурится. — Слишком рано. — В Сулеги война идет, даже если рано.

Ева фыркает, но я знаю: она понимает, что я права, потому что разворачивается и идет обратно в спальню. Я иду за ней.

— Нет! — кричит она властно. — Стой там. Я скрещиваю руки на груди. Слышно, как скрипят дверцы шкафа и шуршит ткань, перебираемая с вешалки на вешалку.

— В Илуне интересные вкусы, — замечает она. — Вкусы, которые совершенно не вяжутся с климатом. — Тебе помочь? — подначиваю я. Снова шум. — Нет! — опять кричит она.

У меня почти вырывается смешок, но я не двигаюсь с места. — Так кто: ты или я? Как поступим?

— Пойду я, — отвечает она, особо не раздумывая. Она появляется с наполовину надетым платьем, демонстрируя, что вовсе не стыдливость мешала ей пустить меня следом, и поворачивается ко мне спиной, чтобы я помогла зашнуровать его. — Эгеон видел тебя вчера и знает, на что ты способна. Ты пригодишься нам на встрече.

— Значит, ты пойдешь как Лира. — А ты пойдешь как Одетт, — отвечает она.

Она оборачивается. Её красивое лицо снова серьезно. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она прямо. — Это был твой дом. — И твой тоже. — Я жду. — Ты чувствуешь что-нибудь… иное? — прощупывает она.

Я честна. Качаю головой. — Нет. А ты? — Нет, — отвечает она с некоторым разочарованием.

Ева отходит к комоду с зеркалом… на котором лежит меч, который ей не принадлежит. Ева смотрит на меня. Я ничего не комментирую. Она начинает расчесываться. Теперь мы обе должны носить собранные волосы, когда изображаем её; иначе провалим одно из двух прикрытий.

— Арлан нервничает, — замечаю я, полная угрызений совести. — Он что-то подозревает? — удивляется она. — Нет. — Я качаю головой. — Он чувствует себя отвергнутым, настороженным. Он хочет быть рядом с сестрой. — Он не может, — отвечает она спокойно, — потому что ты ударила её ножом в сердце.

— Ева… — рычу я. Иногда я забываю, насколько она «тактична».

— Я лишь говорю, что ты не должна забывать о ситуации. — Она смотрит на меня через отражение в зеркале и протягивает щетку, чтобы я помогла ей закончить прическу. — Этот бедный мальчик убьет тебя, если узнает правду. Ты разрушишь не только его жизнь, но и погубишь всю Землю Волков. — Я не могу ему рассказать, — шепчу я, но слова, произнесенные вслух, не облегчают груз, давящий на плечи. — Я знаю.

Закончив, я кладу щетку на туалетный столик и отхожу, направляясь к выходу. — Пойдем вместе, — говорю я ей. Она кивает. Я берусь за дверную ручку и, прежде чем уйти, бросаю: — Передай Нириде, что я жду вас в своих покоях.

Могу представить, какое у неё сейчас лицо, но не остаюсь, чтобы проверить. Я даю им пространство, чтобы командор могла собраться, и возвращаюсь к себе.

Встреча с Эгеоном оказывается совсем не такой, как мы думали. По крайней мере, я ждала напряженного поединка, где король ловил бы каждое слово и каждый миг тишины; яростного обмена намерениями, в котором нам пришлось бы взвешивать последствия всего, что мы скажем. Но всё не так.

Король не вызывает нас в зал, демонстрирующий его власть или состояние. Он не ведет нас снова в тот тронный зал для представлений, не провожает в покои с произведениями искусства, драгоценными полотнами или редкими сокровищами. Он приводит нас на смотровую площадку, расположенную, похоже, в одной из башен. Отсюда виден остальной дворец и его окрестности; но самый впечатляющий вид открывается на горизонт: бескрайнее синее море, скалистые пики всего северного побережья.

Десятки кораблей испещряют бесконечную синеву: одни — быстрые рыбацкие лодки, другие — крупные суда, медленно прокладывающие путь сквозь пену. Возможно, думаю я, потеряв нить очередного светского разговора, к которому Эгеон постоянно возвращается, избегая важных тем, это и есть его способ продемонстрировать богатство.

— Вы впервые в столице? — спрашивает вдруг низкий голос Эгеона. Я не сразу понимаю, заметив повисшую тишину, что он ждет ответа от меня. — Да, — отвечаю я осторожно. Я не собираюсь раскрывать слишком много о своем происхождении, о своей силе; ничего такого, что заставило бы его думать, что он может меня недооценить или что я, возможно, обучена не так хорошо, как полагается Дочери Мари, рожденной в ковене.

— Нечасто здесь встретишь таких, как вы. Больше нет. — Вы не встречали ни одной, как она, ваше величество, — возражает Ева нежным голосом Лиры. — Уверяю вас.

Эгеон улыбается с любопытством, но не спорит. — Я знал королеву-мать Илуна, когда она еще правила остальными ковенами, — рассказывает он. Говорит мне. Только мне. — Это было давно. Я был еще ребенком, но хорошо её помню. Кажется, у неё был сын. У него были потомки? Кто сейчас правит ковеном Илуна?

Моя бабушка. Он говорит о ней. Об Ингрид. Той самой бабушке, которая не пожелала меня знать.

— Мне это неизвестно, — отвечаю я. На самом деле я знаю. Амарис, моя двоюродная бабушка, рассказала мне. Сказала, что другой клан, другая семья захватила власть после резни в лесу Нирия. Полагаю, мне скоро придется познакомиться с ними, если все Дочери Мари должны помочь нам в последней битве.

— Неизвестно? — переспрашивает он. Я холодно улыбаюсь, но он не сдается. Продолжает смотреть на меня.

— Довольно пустых разговоров, — молит Нирида. — Каким бы ни было ваше решение относительно будущей войны со Львами, ваших соседей атакуют прямо сейчас.

— Это не мое решение, — парирует он и бросает взгляд на Лиру. — А её. Вы знаете мои условия: ведьма сражается с нами, и я становлюсь королем-консортом.

Горящие жаровни создают резкий контраст с порывами ветра, время от времени хлещущими по смотровой площадке. Эгеон одет в черное, как и вчера, но сегодня на его широких плечах лежит элегантный белый плащ.

— Это два независимых решения, ваше величество, — настаивает Нирида, прежде чем Ева успевает что-то сказать. — Сулеги нуждается в вашей помощи.

— А почему не помогает Эрея? — возражает он.

— Потому что все наши ресурсы брошены на защиту границы и восстановление того, что Львы разрушили в войну. У нас нет флота, который можно было бы отправить, не оставив без защиты нашу территорию, чего и добиваются Львы, — отвечаю я.

Я снова привлекаю внимание Эгеона, который, должно быть, гадает, почему я вмешиваюсь в дела, находящиеся в ведении командора или королевы, а Нирида испепеляет меня взглядом.

— А у вас нет больше таких, как вы? — спрашивает он. — Вы уничтожили двух моих урсуге. Не могу представить, на что вы способны против нескольких кораблей.

Вопрос, в котором скрыт другой вопрос. Ловушка. Я мягко улыбаюсь ему. Мы не скажем ему, есть ли еще соргинак, подобные мне, располагаем ли мы такой силой.

— Вы позволите своим союзникам погибнуть? — спрашивает тогда Кириан мрачным тоном.

Эгеон внимательно изучает его. Кроме любопытства, сверкающего в этом проницательном взгляде, он не выдает никакой другой эмоции, никакого беспокойства. Я могла бы пригрозить ему уничтожением кораблей, виднеющихся отсюда, могла бы сказать, что сброшу его тело со скал под дворцом… и у меня такое чувство, что он остался бы столь же непреклонным.

— Я еще не знаю, кто они, — отвечает он. — Союзники они или нет — решать королеве Лире.

— Такова сделка? — вмешивается она. У Евы тот самый взгляд, который нас всех учили изображать, но который у неё получался так хорошо: усталость, скрытая угроза, вызов. — Вы хотите стать королем-регентом в обмен на вашу армию?

— В обмен на мою помощь в этой битве против Львов, а также в последней войне.

— Если вы станете регентом, армия будет моей, — высокомерно заявляет Ева. Мне не нравится её выбор слов, её порывистый тон. — Я получу полный контроль над всем вашим королевством; у вас же не останется ничего, кроме красивой короны.

— У меня будет власть — власть, которую я передам своим детям. — Власть, которая, пока я жива, будет в моих руках, — отвечает Ева. — Регент не будет делать ничего. — Кроме как направлять свои войска туда, куда прикажет моя королева, — парирует он с обворожительной улыбкой.

Не может быть. Он не может предлагать что-то настолько лакомое. Это похоже на конфету; отравленную конфету.

— Чего вы хотите на самом деле, Эгеон? — рявкает она. — Мне сказали, корона красивая. — Хватит, — обрывает она его шипением и яростно вскакивает на ноги. — Этот абсурдный разговор — оскорбление, и он окончен.

Нирида, быстро подыгрывая блефу Евы, встает; я делаю то же самое. Кириан тоже. Эгеон поднимает руку, унизанную кольцами. Просит её сесть.

— Буду откровенен, раз вы этого просите. Я хочу быть Королем Королей. Хочу престижа, который дает этот титул, и страха, который он внушает. Я хочу вашу армию, большую и мощную, которая будет подчиняться моим приказам и преследовать мои мечты по ту сторону моря. — Он откидывается назад и указывает рукой на горизонт, на черту между небом и глубокой синевой океана. — Я хочу изучать неизведанное.

Ева садится. — Никто не знает, что находится за Синей линией штормов, — осторожно отвечает она. — Никто не знает, есть ли там вообще что-то.

— Моя семья десятилетиями пытается пересечь её, — говорит он. — Безуспешно, как вы можете догадаться. Но мы покорили моря до Линии и нашли кое-что: странные навигационные карты, книги для чтения по звездам, то, что кажется знамениями и пророчествами на неизвестном языке… На той стороне что-то есть, — подчеркивает он, и его глаза, прежде лишенные эмоций, наполняются ими — чем-то горящим и страстным. — Земля звездной магии.

Ева склоняет голову набок. — Что это за магия? — Я не знаю, — отвечает Эгеон, и кажется, он достаточно увлечен, чтобы этот разговор был искренним. — Хочу выяснить.

— Вам нужна армия, чтобы… пересечь Линию? — Да, — отвечает он. — И что вы сделаете потом? — После пересечения Линии? Познаю, — отвечает он просто. — Увижу. Открою… — Не завоюете?

— Не завоюю, — отвечает он без колебаний. — Территория Илуна остается нерушимой сотни лет. Моя семья была единственной, кто не ввязывался в борьбу за владение землями. Вы, ваше величество, полагаю, не можете сказать того же о границах Эреи.

Нет. Не может. Я не настолько хорошо знаю историю Илуна, чтобы судить, говорит ли он правду, но Эрея и впрямь не всегда поддерживала мирные отношения с соседями.

— После войны Земле Волков понадобится армия на суше, — возражает Ева. — И вы это знаете. Она будет нужна годами; может, целому поколению.

— Я не хочу всю армию Земли Волков. Я хочу её часть, состоящую из воинов — Волков или Львов, мне всё равно; добровольцев, готовых следовать за Королем Королей, верных флагу моего корабля. Я хочу ведьм, соргинак… Хочу Дочерей Мари, готовых помочь мне пересечь эту Линию. И всех, кто обладает силой.

Он бросает на меня взгляд, но не решается задержать его на мне. Он смотрит на нас всех по очереди, словно бросает вызов, словно удостоверяется, что мы понимаем: он говорит правду.

Это безумие. Его слова — безумие, и всё же… в этом есть смысл. Молчание, в которое погрузилась Ева, доказывает, что она тоже это обдумывает. Этот человек говорит правду: он жаждет большего. Хочет увидеть, что там, за горизонтом. А для этого ему нужна власть, нужно единство… сплоченность, которую дарует корона.

— Ладно.

Хотя я вижу, как губы Евы произносят эти слоги, мне требуется время, чтобы осознать, что она говорит на самом деле.

— Ладно? — переспрашивает Эгеон, возможно, сбитый с толку неформальным тоном. А может, он слишком взволнован, чтобы сразу понять, что добился своего.

— Вы получите мою корону и мой титул, если я получу вашу армию.

Эгеон улыбается.

— Лира, — предостерегаю я, когда понимаю, что она только что сделала.

Ева избегает моего взгляда. Она протягивает руку Эгеону. Я встаю.

— Подумайте, что вы делаете, ваше величество, — шиплю я.

Ева на секунду отдергивает руку, чтобы повернуться ко мне. Я вижу её взгляд под маской глаз Лиры: высокомерие, безрассудство… и ту самую способность к самопожертвованию, столь глубоко укоренившуюся в нас, которую нас учили носить с гордостью.

— Я всё очень хорошо обдумала. — Сильно сомневаюсь, — говорю я, вцепившись пальцами в стол. — Мое решение тебя не касается, — заверяет она, и я умею читать между строк.

Я знаю, что она хочет сказать. Я смотрю на Нириду в поисках помощи, но та отводит глаза. Не знаю, идея ли это Евы, решили ли они это вместе или это был импульсивный порыв, но командор её поддерживает.

— Ты прекрасно знаешь, что это не так. — Обещаю тебе, это так. Это мое решение, и я приму последствия, — выносит она приговор.

Она снова поднимает руку, протягивает её Эгеону, и тот пожимает её без колебаний, скрепляя сделку. Скрепляя судьбу Земли Волков.

Глава 18

Кириан

Одетт первой покидает смотровую площадку. Она с такой силой хлопает дверью, что возникший сквозняк заставляет нас всех вздрогнуть. Эгеон выглядит скорее повеселевшим, чем рассерженным; сейчас он в эйфории от того, что скрепил сделку. Он станет королем-консортом и войдет в один из самых мощных союзов, какие когда-либо знала Земля Волков. Логично, что он ликует.

Ева встает сразу же, не уточняя деталей договора и не проверяя, выполнит ли Эгеон свою часть — отправит ли флот в Сулеги прямо сейчас. Она выходит вслед за Одетт, и, кажется, её совершенно не волнует, что королеве не подобает так бурно реагировать на поведение подданной.

Нирида берет на себя завершение сделки. Она отклоняет предложение короля встретиться позже и убеждается, что Эгеон уже отдает приказы своим войскам. Мы не встаем, пока не становится ясно, что Илун поможет Сулеги в войне. Только тогда мы оставляем Эгеона с его стратегами и офицерами.

Нирида начинает говорить в ту же секунду, как дверь за нами закрывается, и мы спускаемся по длинной винтовой лестнице. Однако я останавливаю её, как только мы отходим достаточно далеко от стражников у входа.

— Что там произошло, Нирида? Она замирает на несколько ступенек ниже и хмуро смотрит на меня. — Мы добились союза, чтобы победить в войне, — отвечает она. Я бросаю на неё осуждающий взгляд, потому что она прекрасно понимает, о чем я. — Я думал, мы еще не приняли решения.

Она полностью поворачивается ко мне, рука на рукояти меча, спина прямая, голова поднята… в той позе, что так свойственна ей. — Я не принимала односторонних решений с Евой, если ты в этом меня обвиняешь. — Хочешь сказать, ты не поддерживаешь то, что она там сделала? — А ты?

Я думаю об Одетт. Думаю об ужасе в её глазах, когда Ева говорила за Лиру, когда принимала это решение за них обеих. — Я бы такого решения не принял. — И я тоже, — возражает она, слегка повысив голос. Затем закрывает глаза и делает мягкий вдох. — Я не знала, что она скажет, — добавляет она тише. — Я не знаю, почему она это сделала.

Я верю ей. Знаю, что она говорит правду. Поэтому тоже вздыхаю и провожу рукой по волосам, которые, должно быть, уже изрядно растрепались. — Прошлой ночью что-то случилось? Что-то, что заставило её принять решение в одиночку?

Нирида вскидывает светлые брови. — Одетт мне уже говорила об этом. Она колеблется пару мгновений. — Не здесь. — Она делает жест подбородком. — Идем.

Дворец Илуна огромен; вероятно, больше, чем дворец Эреи, и нам требуется время, чтобы найти пустую комнату в этом крыле. Это читальный зал, безлюдный, несмотря на множество кресел и диванов вдоль стен. Свет льется через большие окна, которые закрыты, чтобы сохранить тепло в комнате, сейчас холодной, потому что никто не разжег камин.

Мы спускаемся молча так долго, что я начинаю думать: чтобы вытянуть из неё информацию, мне придется раскошелиться на несколько бутылок того ликера, который она так любит. Но как только мы заходим внутрь и Нирида закрывает дверь, она заявляет: — Возможно, это моя вина.

Неуверенность в её тоне, дрожь в голосе беспокоят меня. — Возможно, твоя вина в том, что она приняла решение, которого ты хотела? — Я поднимаю брови. — Что ты сделала? Что ты ей сказала?

Нирида отходит от двери и направляется к ближайшему дивану. Садится, уперев локти в колени, и выражение её лица… выражение побежденное и умоляющее. Я подхожу к ней и сажусь напротив.

— Мы не об этом говорили, Кириан. Мы зашли в тупик и решили подумать. Все мы решили, — настаивает она. — Она не собирается убивать Эгеона. Всё сложнее, чем просто подмена. Она знает это лучше любого из нас и понимает, что Одетт права. Так что она приняла это решение не для того, чтобы потом от него избавиться.

— Тогда она собирается?.. Собирается пожертвовать собой ради нас? Ради Волков? — Не думаю, что она хочет заставлять Одетт участвовать в том, чего та не решала, — задумчиво отвечает она. — Она сделает это сама. Она возьмет на себя роль Лиры.

— Почему? — спрашиваю я. Серые глаза Нириды, обычно холодные, наполняются тревогой. — Мы переспали, — выдает она.

Я качаю головой. — Это не сюрприз. — Нет… — отрицает она. — Сюрприз. Я не сближалась с ней так до… Я не касалась её, Кириан. До прошлой ночи не было вообще ничего.

Я пытаюсь прочесть ответ в её глазах, в этом измученном выражении, так непохожем на то, с каким она обычно рассказывала мне о своих победах. — Так плохо прошло? — прощупываю я.

Нирида трет лоб. — Не знаю, — отвечает она растерянно. — Я думала, всё прошло очень хорошо, но что касается Евы, я часто думала о вещах, которые оказывались неправдой. Почему она передумала? Из-за меня?.. А вдруг я её как-то принудила?

— Ева не кажется мне человеком, на которого легко повлиять, — отвечаю я, хотя не уверен, облегчит ли это её чувство вины. — Что… ты сделала?

Нирида поднимает лицо и впервые улыбается, но бравада снова тонет в беспокойстве. — В день нападения деа бру я чуть не поцеловала её, — признается она. — Я чуть было не сделала гораздо больше, — добавляет она, — но потом случилось всё то, а затем путешествие… Вчера мы снова остались наедине впервые с тех пор и продолжили с того места, где остановились. Она не говорила потом, и сегодня утром тоже. Она не захотела говорить. А теперь сделала это, не дождавшись меня, не посоветовавшись. У нас ведь, кажется, есть связь, нет?

— Не думаю, что это поможет её остановить. Поговори с ней. Мы все поговорим. — Я задумываюсь. — Хотя не совсем понимаю, что ты можешь ей сказать, если ты согласна с этим решением.

— Ты бы остановил её? Если бы это была Одетт, если бы она согласилась на такую жизнь… ты бы попросил её не делать этого? Эрея или она. Это решение я уже принимал однажды, с луком в руках.

— Я эгоистичнее тебя. — Это не ответ на мой вопрос.

Я улыбаюсь. — Никто из нас двоих не может просить ни одну из них делать то, чего она не хочет, — отвечаю я. — Так что не думаю, что стоит даже думать об этом.

Нирида вздыхает, отрывает локти от колен и откидывается назад. — А война казалась сложной штукой.

Я жду несколько мгновений на случай, если ей есть что еще сказать, но она молчит, и тишина между нами напоминает мне, что у меня было не так много возможностей поговорить наедине с подругой в последнее время. Я провожу рукой по волосам.

— Раз уж мы здесь… — Нирида смотрит на меня выжидающе. — Есть кое-что, что я хотел сказать тебе уже давно.

Она хмурится. — Что ты натворил?

Это будет непросто… Я делаю глубокий вдох, и этот глоток воздуха, пока я собираюсь с духом, приносит с собой горькое воспоминание, темный след гнилого секрета, которым я еще не делился с ней.

— Это было давно, еще до того, как нас назначили капитанами армии Львов. — О. — Нирида слегка выпрямляется, возможно, угадывая серьезность того, что я собираюсь рассказать. — Да, времени прошло немало.

Я спрашиваю себя, с чего начать, и решаю начать с самого тяжелого. — Помнишь… Харальда? — Его имя, вырываясь из моего горла, кажется сделанным из ржавых лезвий. — Он был офицером Львов, одним из тех, кто выступал за то, чтобы нас назначили капитанами и отправили на север. Он был привлекательным.

Стальной блеск мелькает в глазах моей подруги. — И военный преступник. Слишком жестокий даже для своих.

Я закрываю глаза. Я тоже воспринимаю это так: излишне жестокий. Мои воспоминания, однако, запутаны в паутине, искажающей образ. Я вижу его улыбающимся, открывающим мне дверь своих покоев. Вижу, как он велит мне снять с него доспехи, запятнанные кровью моих братьев.

Я заставляю себя посмотреть на Нириду. — Я убедил его назначить нас обоих капитанами.

Она хмурится. Её светлые брови, чуть темнее волос, на секунду изгибаются, пока она смотрит на меня. Я не хочу, чтобы оставались сомнения.

— Я заставил его пообещать это, пока ложился к нему в постель.

Она мертвеет лицом. Я вижу перемену в её глазах. И я снова должен закрыть свои. Но когда я это делаю, я вижу его. Он делает шаг ко мне, разрывает мою рубашку, вынимает кинжал и скользит острым кончиком по краям татуировки волка. «Какая трата чернил на такой красивой коже», — говорит хриплый голос, который я никогда не смогу забыть.

— Ты… — шепчет Нирида.

Я кладу руки на колени и сжимаю кулаки, не в силах держать их спокойно. — Мне много ночей снились кошмары. О том, что я сделал с ним, о том, что он делал со мной… Их было так много, что я уже не знаю, всё ли, что я помню, было именно так, или иначе.

В моих воспоминаниях я не часто улыбаюсь, а вот он — да. Он смягчает это жесткое лицо выражением, которое трудно представить у такого человека, как он. Он улыбается, когда я не вздрагиваю от кинжала, скользящего по моей груди. Улыбается, когда я не прихожу в ужас от крови, пачкающей мои пальцы, когда снимаю с него броню.

— Ты правда с ним спал? Я слышала слухи, но не хотела верить. — И всё же ты поверила, потому что перестала со мной разговаривать на какое-то время. Ты меня избегала.

Когда я смотрю на неё, на её лице ужас. Именно это лицо я и представлял себе перед этим разговором. — Это правда, — признает она, пристыженная. — Одна мысль о том, что о тебе говорили, о том, что, по их словам, ты делал… мне становилось дурно.

Я сглатываю. — Теперь ты знаешь, что это правда.

Не представляю, кто мог разболтать. Харальд был высокомерен и за закрытыми дверями своих покоев наслаждался, видя меня на коленях: меня, капитана с дальнего севера, украденного ребенка, Волка, который отказался выть… но он не был настолько неосторожен, чтобы позволить короне узнать об этом. Офицер, спящий с мужчиной? Нет. Он бы не рассказал. Значит, кто-то нас видел. Это было не раз и не два, и возможно, однажды кто-то заметил, как я вхожу в его покои на рассвете, кто-то узнал, что всякий раз, когда он посылал за мной, я бросал всё и шел служить ему, будто только и ждал часами, когда он меня потребует.

— Но то, что говорили, — неправда. Неправда, что ты делал это, не думая о последствиях. — Нет.

Она замолкает на несколько мгновений. Когда она заговаривает снова, её голос — едва слышный шепот. — Мы могли бы найти другой способ.

У меня пересыхает в горле. Первый раз был худшим. Я представляю себя сидящим за тем столом рядом с ним, его руку на моем колене. Представляю, как слежу за направлением его взгляда, пока он смотрит на меня и замечает, как я молод. Представляю себя перед той дверью, в которую он настаивал, чтобы я вошел. Представляю каждый раз, когда я мог остановить это и уйти.

— Другого способа не было, — говорю я Нириде. — Или тогда, или никогда, и нам нужен был контроль над нашими людьми, чтобы мы могли делать то, что делали.

Иначе мы не смогли бы притворяться, что ведем бои, что некоторые сдаются… У нас не было бы свободы сохранять те места, которые мы завоевывали. С другими капитанами, настоящими, погибло бы гораздо больше людей, были бы потеряны целые деревни, города…

Нирида шевелится. Прежде чем я понимаю, что она делает, я чувствую её руку на своей. — Тогда мне жаль, что я этого не увидела.

Я отвожу взгляд и смотрю туда, где её пальцы лежат на моих. — Я тебе не позволил.

Стыд и угрызения совести — смертельная комбинация, со вкусом ржавчины.

— И всё же… знаю, я не облегчила тебе жизнь. Я осуждала тебя и в других случаях, за то, что ты прыгал в другие постели. — Она качает головой. — Я думала, ты просто распутник, который не особо задумывается о том, что эти Львы творят за пределами спален. Так что… я понимаю, почему ты мне не рассказал.

Я усмехаюсь, и звук моего собственного смеха рассеивает тьму, сгустившуюся вокруг меня. — Я не хотел рассказывать, потому что знал: ты бы не позволила мне это сделать. — Конечно, нет, — шепчет она и тоже переводит взгляд на наши руки. — Но я знаю, почему ты был вынужден.

Она понимает, потому что сделана из того же материала, что и я: из лунной стали, грез и надежды. Она убирает руку и чуть выпрямляется. — Сколько раз? — решается спросить она.

Я расправляю плечи. — Достаточно. И после того, как нас назначили капитанами, тоже… Я боялся потерять то, чего мы добились.

И с каждым разом это становилось всё легче, всё механичнее. Я выучил, как ему нравится, чтобы я на него смотрел, как к нему обращался. И я понял, что мне необязательно находиться в той комнате. Мое тело оставалось там, мои руки, мой рот. Не я. Я мог сбежать… хотя худшие воспоминания и сегодня со мной.

— Почему ты рассказываешь мне это сейчас? — Потому что хочу примириться с самим собой.

Нирида хмурится. — Тебе не нужно для этого мое прощение, — почти рычит она. — Не нужно, — настаивает, когда я молчу.

— Я знаю, но… — У тебя нет моего прощения, потому что прощать нечего, — выносит она вердикт. — Кириан, ты лучший соратник, какого только можно пожелать. Ты верен и предан. Ты великий капитан, и прежде всего ты храбр. Я уверена, что в этой храбрости ты найдешь способ простить себя сам.

Я молчу, слегка смущенный. Если закрыть глаза, я чувствую, что вина всё еще там, но, как и тогда, когда я поделился этим с Одетт, на этот раз я тоже чувствую, что она весит чуточку меньше. Со временем она перестанет давить.

— Это что, румянец я вижу на твоих щеках? — подначиваю я Нириду и слегка улыбаюсь. Она наклоняется вперед и тычет меня в плечо, пожалуй, слишком сильно. — Ой, заткнись…

Она больше не задает вопросов, и я не продолжаю тему. Даже если она считает, что мне не нужно её прощение, знание того, что теперь ей известна правда, облегчает ношу. Мы остаемся там еще какое-то время, болтая ни о чем, пока голос подруги растворяет горький вкус кошмара, который, возможно, скоро останется лишь воспоминанием, не имеющим надо мной власти.

***

Обе исчезают на всё утро. Ни Нирида не находит Еву, ни я не нахожу Одетт до самого вечера, когда она возвращается в свои покои, соседние с моими, и я слышу её. Она стоит прямо перед дверью, в одной руке — квадратная коробка. В другой она держит записку.

— Привет, — здороваюсь я. — Привет, — отвечает она с виноватой улыбкой. — Мне нужно было побыть одной. — А в этом дворце места предостаточно. Где ты была?

Одетт опускает взгляд на коробку, кладет на нее записку и проводит пальцами по золотистому рельефному канту на крышке. — Я не выходила отсюда, хотя и хотела бы, — задумчиво замечает она. — То немногое, что мы видели в городе вчера вечером… мне понравилось.

Я умею читать между строк, слышать смысл в звуке нерешительного молчания. — Хочешь, спустимся в город?

Одетт поднимает на меня глаза. Они немного покраснели, но прекрасны на этом лице, слегка порозовевшем от холода. — Эгеон пригласил нас поужинать с остальной частью двора, — комментирует она и легонько стучит по коробке, прежде чем отвернуться. Я иду за ней в её покои, к туалетному столику в спальне, куда она ставит сверток. — Полагаю, это для сегодняшнего вечера.

Она откладывает записку в сторону, и я вижу красивый почерк, крупные и изящные буквы с завитушками, которые гласят: «Одетт, надеюсь увидеть вас сегодня вечером. Молю увидеть вас в этом наряде».

Платье красивое; больше похоже на то, что она выбрала в первый вечер, чем на то, что на ней сейчас. Оно темного, насыщенного гранатового оттенка, густого, как кровь. Юбка легкая, как и вся ткань, и по тому, как она ложится, когда Одетт разворачивает наряд, он тоже кажется не слишком подходящим для холодного климата Илуна. Рукавов нет, а глубокий вырез спускается до самого живота. В разрезах гладкой ткани юбки угадываются фрагменты красивой вышивки более мягкого красного тона, а талию стягивает черный шнурок. В коробке также лежит плащ, сшитый из тех же тканей.

У меня вырывается смешок, и Одетт с любопытством смотрит на меня. — Что? — Она приподнимает бровь, убирая обе вещи на место. — Ничего, просто на его месте я бы тоже умолял увидеть тебя в этом.

Она выгибает брови еще сильнее. — На его месте? — провоцирует она. — А не на своем? — А я всегда молю о том, чтобы видеть тебя без платьев, Одетт. — Я беру её за руку и дарю льстивый поцелуй в тыльную сторону ладони, что забавляет её настолько, что она не может скрыть улыбку. — Хотя признаюсь, часть того, что подразумевает твое облачение в него, мне весьма по душе. — Да неужели? — Мне нравится снимать их с тебя. Очень нравится, — мурлычу я.

Я делаю шаг к ней. Одетт упирается ладонями в комод позади себя и смотрит на меня снизу вверх, с вызовом. — Давай сбежим, — говорю я тогда. — Сбежим прямо сейчас. — Куда? — шепчет она тихо, и её голос щекочет мне губы. — В город.

Одетт снова взвешивает предложение. Она больше не смотрит мне в глаза. Теперь она сосредоточилась на моих губах, и мне хотелось бы думать, что ей так же трудно сдерживаться, как и мне. — А банкет? — Туда пойдет командор всех армий Волков, — отвечаю я. — И Королева Королей, которая к тому же скоро станет его женой. Он не должен слишком сильно заметить наше отсутствие.

Темная тень пробегает по её зрачкам, но даже если её лицо слегка омрачается — или, может быть, именно поэтому — она отвечает: — Давай сбежим.

Ночью выпал снег, и вся мостовая укрыта белым ковром, который наполняется следами и отпечатками ног по мере того, как мы углубляемся в город. Если осень в Илуне такая, могу представить, насколько суровы здесь зимы. У Эгеона есть причины не беспокоиться насчет Львов. Этот климат в сочетании с труднодоступностью территорий и королевским флотом сотни лет хранил это место от вторжений. Но я не хочу думать об этом сейчас.

Никто из нас двоих толком не знает, куда мы идем, когда выбираем одну дорогу вместо другой, когда сворачиваем за угол или поднимаемся по крутым лестницам, где легко поскользнуться. В конце ступеней, ведущих к каменному мосту, я протягиваю ей руку и больше не отпускаю.

Когда мы пересекаем мост, поверхность которого практически замерзла, Одетт делает попытку ослабить хватку, но я мягко сжимаю её ладонь, оставляя её там, где она есть. Её пальцы, немного дрожащие от холода, переплетаются с моими, и я немного таю.

— Это странно, — признаюсь я. Тропинка, спускающаяся с моста, ведет нас к каменной галерее, окаймляющей замерзшую реку, украшенной колоннами и скульптурами, которые кое-где обвивает розовый куст, стойко переносящий морозы. — Я только что понял, что никогда ни с кем так не гулял.

Губы Одетт показываются из-под белой оторочки её плаща. — За руку? — уточняет она.

Я хотел бы сказать ей, что дело не только в этом, но, кажется, не нашел бы слов, чтобы объяснить, поэтому просто киваю. — Но мне нравится.

Мы идем по коридору. Свет играет меж каменных колонн и высекает искры в рыжих волосах Одетт. Её пальцы мягко сжимают мои. — Мне тоже, — шепчет она, очень тихо; так тихо, что мне приходится напрячь слух. Она говорит это как признание, или, возможно, как признание поражения, словно у каждого слова есть цена, и я гадаю почему.

Я подношу её руку к губам и оставляю на ней поцелуй, думая о том, что война слишком близко, чтобы любовь ощущалась как поражение. Это победа, победа сердца, но я снова не нахожу слов; по крайней мере таких, которые не заставили бы её сбежать.

Мы продолжаем идти без цели, позволяя коридору вести нас, пока он не выводит в сад — маленькую гавань покоя посреди города, вдали от шума рынков и таверн. Маленький оазис, который, несмотря на холод, не пустует.

Озеро, которое, должно быть, соединяется с рекой, оставшейся у нас за спиной, открывается в центре, в небольшой низине. Поверхность замерзла, и слой льда, должно быть, достаточно толст, раз несколько человек рискнули прогуляться по нему. Ребенок проверяет надежность опоры у берега, держась за руку отца, который вышел вперед, подбадривает его и дразнит, пугая так, что малыш отпрыгивает назад и заливается звонким смехом. Две старушки тоже гуляют под руку, поверяя друг другу секреты. Пара сидит на каменной скамье, с которой им пришлось смахнуть снег. Позади раскинулся розарий с десятками цветов, которые остаются нетронутыми, которые выживают.

Вдали, за верхушками сосен, снова виднеются крыши городских домов.

— Ты… когда-нибудь была влюблена?

Одетт на мгновение замирает. Хотя она улыбается, но слегка съеживается под плащом. — Легкая тема для разговора, да, капитан? — Поскольку я не отвечаю, она отводит взгляд, устремляя его куда-то на замерзшее озеро, и отвечает: — Да.

— Что случилось?

Одетт удивляется моему вопросу. Она смотрит на меня так, словно не понимает, а спустя несколько мгновений качает головой.

— Орден, — отвечает она. — Мы не могли иметь личную жизнь; нам не позволяли. Мы знали, что в тот момент, когда наше обучение закончится, нам придется попрощаться, так и случилось.

Я задерживаю дыхание, осознавая кое-что. — Значит, до того как ты прибыла ко двору Эреи, ты была с..?

Мы медленно пробираемся через снег. — Нет. — Она закрывает глаза. — Он уехал задолго до этого.

Я обдумываю это несколько секунд, потому что у меня много вопросов, но я не знаю, как их задать, чтобы не перейти черту. — Он или она?

— Он, — отвечает она. — Алекс, — добавляет она к моему удивлению. Я не ожидал услышать имя.

— И вы просто… попрощались?

Одетт останавливается посреди снега. Птица заводит веселую трель, которой отвечает другая каждый раз, когда первая замолкает. Одетт встает передо мной. — О чем ты меня спрашиваешь? — уточняет она с вызовом. — Люблю ли я его до сих пор?

У меня в горле встает ком; не только от её слов, но и от того, что они подразумевают, ведь я был достаточно глуп, чтобы не спросить об этом раньше, чтобы не спросить об этом самого себя. Я так мало о ней знаю… Она не хотела мне много рассказывать. Возможно, не могла.

— Нет, — отвечает она, прежде чем я успеваю выдавить неуверенный ответ. — Я больше не влюблена в него, Кириан. Однажды я верила, что буду способна на всё ради него, даже предать Орден, но он был с этим не согласен. Он обещал, что сбежит со мной, но уехал выполнять свою миссию, а потом и я покинула Орден, чтобы стать Лирой.

Она поднимает пальцы свободной руки и внимательно их разглядывает. Кончики покраснели от холода.

— Я рад, что ты была не одна, — осмеливаюсь сказать я.

Одетт удивленно смотрит на меня. Я вижу, как она сглатывает. — Я тоже. — Она моргает, когда снежинка повисает на её длинных ресницах. — У меня были друзья.

— Элиан, — вспоминаю я.

Я сжимаю её пальцы крепче, когда она улыбается. — Элиан, Алекс и Леон. Мы четверо готовились к разным подменам, но все под началом одного мастера, Бреннана.

— Вы с Евой не ладили, верно? — Она была сущей мегерой, — бросает она, и напряжение немного спадает. Я смеюсь. — Но они… они и правда были для меня семьей. Мне повезло, — добавляет она. — Не все могли бы сказать то же самое.

— Ты думаешь о них?

Она придвигается ко мне чуть ближе, почти незаметно, едва уловимо. — Не часто. — На губах появляется грустная улыбка. — Может, это делает меня ужасным человеком, но… я стараюсь этого не делать. Когда всё это закончится, я помогу Еве уничтожить Орден. Мы сорвем с них маски и расскажем всем этим украденным детям, кто они на самом деле. Я знаю, многие предпочтут смерть, чем поверят нам. И знаю, что некоторым придется умереть. — Она замолкает на несколько мгновений, словно потрясенная собственными словами. — Не знаю, что будет с теми Воронами, что уже внедрены, как Алекс или Леон. Я никогда не видела их истинных лиц, как и они моего. Не знаю, смогу ли я как-то донести до них правду и захотят ли они её слушать… Надеюсь, что да.

— Я буду рядом, когда это случится.

Одетт поднимает наши сцепленные руки к лицу и дышит на них, согревая своим теплом. Она могла бы сделать это магией, но так лучше; интимнее.

— Помню, ты обещал помочь мне узнать правду, — бормочет она, не отрываясь от наших пальцев. — Но теперь, когда я её знаю, теперь, когда я вернулась домой… — Она оглядывается по сторонам. — Ты не обязан выполнять это обещание. Ты знаешь, я всё равно помогу выиграть эту войну.

Я легонько тяну её за руку и на этот раз сам подношу её к губам, чтобы поцеловать холодные костяшки. Затем наклоняюсь к ней. — Возможно, это прозвучало неясно — моя вина, если так, — но я бы тоже пошел за тобой в ад.

Что-то дрожит в зеленых глазах Одетт, глазах цвета лесов моего дома, цвета магии и свободы. Она не отвечает, ей это и не нужно; потому что всё, что она хочет сказать, она говорит мне без слов. Она проводит холодными пальцами по моим щекам, запускает их в мои волосы и тянет меня к себе, заставляя наклониться ниже, чтобы поцеловать.

ЭТЧЕХАУН

Нирида годами видит тень. Она замечает её лишь краем глаза и настолько привыкла, что не обращает внимания. Лишь в редкие мгновения она задается вопросом, что это такое — когда тревога переполняет душу, когда страх смыкается вокруг горла и сжимает так сильно, что становится трудно дышать.

Тогда она слегка поворачивает голову и в этом слепом пятне, наполовину сотканном из воображения, ей кажется, что она видит тень своей сестры. Она видит её в красивом платье, но залитом кровью, и та часть её сознания, что считает это игрой воображения, ненавидит себя за то, что не может видеть её иначе: не может представить её в одном из любимых чистых платьев, с пшеничными волосами, в которые вплетены цветы, собранные вместе с матерью, босой, бегущей по лугу у их дома летом…

Она ненавидит себя за то, что видит её в платье, в котором та умерла, вся в крови, когда после смерти отца позволила выдать себя замуж за одного из дворян, которых Львы хотели посадить в Эрее. Она сделала это только для того, чтобы убить его в брачную ночь и забрать с собой столько солдат, сколько сможет.

Командор вынуждена закрывать глаза, пытаясь не видеть её. Но она не знает, что не ей выбирать, как является сестра; та принимает форму, которая должна потрясти её — невозмутимую, холодную, сильную Нириду.

Её сестра стала Этчехаун. На языке магии etxe означает «дом», а jaun — «хозяин».

Она стала хранительницей своего дома в тот миг, когда покинула план смертных. Она никогда не думала об этом, о том, что будет после, но когда пришел час, ей не пришлось размышлять: она осталась ради неё, ради Нириды. И всё потому, что в свои последние мгновения она боялась не за свою жизнь, а за мать и сестру, которых оставляла одних. Если она и жалела о своих решениях, то лишь потому, что тогда поняла: её поступки могут иметь последствия, которые обрушатся на них.

Этого не случилось, потому что мать умоляла, но и уйти тогда она не смогла. Теперь она дух-защитник, который не перейдет в обитель Мари, пока этого не сделает и Нирида. Их судьбы связаны.

Она мало что может сделать, когда Нирида в бою и кажется наиболее уязвимой. Она не может отвести удар противника или укрыть её от града стрел. Но она может напомнить ей о цене идеалов. Может напомнить, ради чего она должна оставаться в живых.

Поэтому она является ей такой. Поэтому напоминает своей пролитой кровью, что Нирида должна жить за тех, кто не может, должна сражаться, чтобы никому больше не пришлось вот так терять сестру.

Иногда это не работает. Иногда же её присутствие возымеет эффект — как в ту ночь, когда снаружи стоял лютый холод, а внутри бушевали страшные чувства.

Командор только что видела, как её друг сражался с двумя урсуге, древним ужасом, о существовании которого она и не подозревала; наблюдала, как её подруга ломала шеи этим тварям, а затем слышала, как её надежды были отданы на откуп невозможному решению. Теперь, пока остальные ищут выход, сестра является ей.

Нирида видит её краем глаза. Если она попытается взглянуть прямо, силуэт испарится, словно его и нет. Сбоку она видит её четко: бледное окровавленное платье, кожа, всё еще хранящая золотистый оттенок, какой была при жизни. Но лица разглядеть не удается. Она не знает, какое у неё выражение, но боится представить, что на нем застыло страдание.

Она хочет уйти, когда уходят остальные. Хочет броситься бежать прочь от боли и невозможных решений, но присутствие сестры напоминает ей, почему та погибла и почему теперь сражается она сама; и она спрашивает себя, какой во всем этом смысл, если не ценить жизнь, что теплится среди стольких смертей.

Она остается в комнате Евы. И сестра исчезает.

— Тебе лучше уйти, — говорит ей девушка. — Лучше? — переспрашивает Нирида. — Для твоего же блага, — отвечает та.

Командор делает шаг вперед. Смотрит на неё сверху вниз, ловя каждый жест, следя за интонациями голоса, за движением горла при глотке. — Я тебе не подхожу, — добавляет та, набираясь смелости. — А что ты знаешь о том, что мне подходит? — бросает вызов Нирида, делая еще шаг. — Может быть, в другой жизни, лучшей, более простой. Не в этой, — шепчет Ворон. — У нас нет других жизней, Ева. Это всё, что есть.

Ева колеблется. Подносит руку к груди, к месту, которое считает разбитым, и пальцы сжимают ткань рубашки, ища, за что уцепиться, что-то, что заставит её быть сильной за двоих. Она не находит.

— Я не хорошая, — шепчет она, и произнести это вслух стоит усилий. Командор Волков этого не знает, но Ева давно повторяет это себе в тишине. Делает это с тех пор, как много лет назад ей дали маску, которую она должна была носить, и уверили, что её жизнь не имеет ценности, если не посвящена высшему благу. Делает это с тех пор, как проиграла первое испытание, и наставница избила её. Делает это с тех пор, как однажды ночью впервые заплакала перед товарищами, и все притворились, что не слышат её рыданий.

— Я тоже, — выносит вердикт командор. Ева фыркает. Думает, что та не ведает, что говорит.

Но Нирида игнорирует её. Она тянется к поясу, на котором висит оружие, расстегивает его, снимает ножны с мечом из лунной стали и кладет их на комод в гостиной. Затем снова смотрит на неё.

— Я достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения, честная, чтобы знать, чего хочу, и смелая, чтобы попросить об этом. А сейчас я хочу снять остальное оружие, раздеть тебя и провести с тобой остаток ночи. Попроси меня уйти, и я уйду; я не стану пытаться снова. Позволь мне остаться, и я останусь… со всеми вытекающими последствиями.

Ева не отвечает. Возможно, ей самой не хватает смелости сделать это; но она уже приняла решение. Поэтому она поднимает руки, и её пальцы обхватывают предплечье Нириды. Поэтому она медленно расстегивает ремешок, крепящий маленький кинжал, спрятанный там. Поэтому она кладет это оружие на комод и ждет, когда командор выполнит свои обещания.

Она сглатывает, потому что знает: эту битву она выиграла и пленных брать не собирается.

Встреча их губ — не то, что воображала Ева. Она смела фантазировать о требовательных руках воительницы, о её порывистых ласках и решительных, прямых движениях. Поэтому она удивляется, когда Нирида берет её лицо в ладони и целует осторожно, словно она тоже много думала об этом поцелуе и сейчас хочет убедиться, что делает всё правильно.

То, как она направляет её шаги, толкая к спальне, властно, но в этом действии нет той необузданной страсти, которую Ева вызывала в своих самых грешных снах. На самом деле, Ева думает, что это нежно. В руках командора нет колебаний, но она останавливается, чтобы понаблюдать за реакцией, когда целует её в шею, когда пальцы скользят под юбку или когда язык ласкает изгиб груди.

Ева обещает себе, отдаваясь течению, что если Нирида не уйдет, когда всё закончится, она выгонит её сама. Обещает себе, что они не будут спать вместе, что не проснутся в одной постели. Но Нирида не уходит, и она её не выгоняет.

Нирида засыпает. Она же не может сомкнуть глаз. Она видит темное море за окном, свет маяка, предупреждающий моряков. Слышит, как ветер постукивает в окна, а поверх всего этого чувствует тяжесть руки Нириды на своей груди, ощущает мягкое касание кожи девушки к своей, вдыхает нежный аромат её волос, смешанный с запахом кожи её доспехов. И думает о войне. Думает о семье, которая могла бы у неё быть с родителями в Экиме, если бы её не вырвали оттуда. Думает об Амите и об улыбке, которую никогда больше не увидит. Думает о Воронах, об Ордене, о наставнице. Думает обо всех своих ранах, обо всех шрамах, которые никогда не оставят следа на теле, но навсегда останутся в самых потаенных уголках души. Думает, что это жаль — что всем приходится продолжать жертвовать собой. Столько смерти, столько ненависти, столько крови… Думает, что она уже сломлена. Думает, что может предотвратить, чтобы сломались другие.

И она не видит тень, что притаилась у окна: извилистый силуэт с острыми ушами, вытянутой мордой и пышным хвостом. Зато вижу я. Я прихожу к ней.

— Твои смертные молятся мне, сами того не ведая, — приветствует он меня.

Если Ева или Нирида посмотрят сейчас в окно, они увидят две страшные тени во тьме, слишком похожие на Азери, слишком похожие на Гауэко.

— Перестань вмешиваться, Азери. Ты знаешь, что именно эти смертные важны для нашей войны. Его хвост небрежно дергается. — Я пока не заключал с ними никаких сделок. Просто наслаждаюсь ложью, которую они рассказывают самим себе и другим.

Пока.

— И заодно подпитываешь её. — Что я могу сказать? Кушать-то надо. — Будь осторожен, Азери, — предупреждаю я. — Я не хотел бы сражаться в этой войне один.

Сражаться без тебя. Убить тебя раньше.

Слова, оставшиеся непроизнесенными, парят снаружи дворца, между нами двумя, и лис это понимает. Однако я ему не доверяю. Он слишком хитер, настолько, что, возможно, грешит самонадеянностью. Настолько, что, возможно, осмелится переступить черту и бросить мне вызов снова.

Глава 19

Одетт

Поцелуй на вкус как обещания, как возможности. Как жизнь, которой не было, и другая, которой не бывать.

Поцелуй на вкус как будущее, которое, хоть и зыбко, могло бы стать реальностью, если мы переживем войну.

Я бы тысячу раз спустилась в ад ради одного-единственного его поцелуя.

И мне хотелось бы сказать ему, почему однажды я уже сделала это.

Хотелось бы признаться, что за этим стоял эгоизм: ведь я не смогла бы жить в мире, где нет его.

Но я боюсь.

Я достаточно храбрая, чтобы признать: произнести это вслух меня ужасает, — но недостаточно, чтобы всё-таки сделать это.

Поэтому я целую его. Поэтому в поцелуе снова говорю ему всё, что не в силах облечь в слова признания. Его большие ладони обхватывают мою талию и притягивают к себе, а мое сердце бешено колотится о его грудь. Когда ласка его языка направляет поцелуй к чему-то слишком личному для столь людного места, мне приходится упереться ладонями в его грудь и слегка отстранить его.

Хотя дистанцию создаю я, говорит он, не отрываясь от моих губ, шепча: — В другой жизни осмелиться взять тебя за руку было бы самым сложным, что мне пришлось бы сделать за сегодня.

— Без войны, которую нужно вести? Без обещания королю, которое нужно выполнить? — спрашиваю я слегка надломленным голосом.

— Без войны, без королей, — повторяет он.

Его руки всё еще на моей талии. Его губы — на расстоянии взмаха ресниц.

— А после того, как взял бы за руку, что дальше? — шучу я, хотя голос звучит немного хрипло, немного дрожит. — Мы бы заскучали, капитан.

— А после я бы тебя не отпустил. — Я чувствую его улыбку, когда он придвигается ближе и прижимается лбом к моему лбу. — Уверяю тебя, я бы не позволил нам заскучать.

Хотя я знаю, что это провокация, в этой улыбке и закрытых глазах есть что-то нежное. В его интонации есть что-то мягкое и ласковое, что не дает мне рассмеяться.

— Горячий шоколад после прогулки по снегу, — предлагаю я. — А потом, может быть, мы могли бы сходить в театр.

— Приготовить что-нибудь ужасное вместе, выбраться поужинать чем-то приличным попозже… заниматься любовью всю ночь, проснуться у камина… — продолжает он.

Я сглатываю. — Звучит неплохо, такая жизнь.

Кириан отстраняется. Его глаза гармонируют с окружением: со сверкающим снегом, с замерзшим озером, с розовыми кустами под белым покровом… и, несмотря на это, в них светится тепло.

— Поищем место, где можно выпить этот шоколад? — предлагает он.

Потому что это всё, что мы можем себе позволить: миг, в котором возможно всё… даже простая жизнь рядом с ним.

И я соглашаюсь.

Утром Эгеон снова присылает гонца с подарком.

На этот раз это диадема: черные и красные бриллианты, оправленные в изящные золотые линии, которые вычерчивают красивые цветочные узоры вокруг моего лба, когда я её примеряю.

На этот раз записки нет.

— Красивая, — замечает Кириан, полулежа на кровати.

— Это послание, — замечаю я. — И ответом будет то, надену я её или надену то платье.

Он смотрит на меня долго и задумчиво. Затем его взгляд перелетает к шкафу, набитому одеждой, которую нам выдали в первый день.

— Тебе нужен свой гардероб, — отмечает он.

И я согласна.

Поэтому я спускаюсь в город с Арланом и Эмбером, который присоединяется в последний момент, и мы проводим день за покупками. Мы заходим в самые дорогие лавки, те, что ближе к дворцу, а также в те, где не шьют платья на заказ.

Как и вчера, это приятный мираж.

У Арлана поначалу паршивое настроение, но и он, кажется, позволяет себе попасться в ловушку этой иллюзии, и его нахмуренный лоб немного разглаживается, пока я не чувствую, что могу спросить.

— Ты переживаешь из-за условий Эгеона? — догадываюсь я.

Эмбер, глядя на меня с пониманием, кивает так, чтобы Арлан не заметил.

— Мне это не нравится, — заявляет брат Лиры, кутаясь плотнее в плащ, защищающий от холода. — Эта власть ему не принадлежит, а он хочет её присвоить.

— Мы тоже получим что-то взамен, — шепчу я и проглатываю правду: мне это тоже не нравится, я тоже не согласна с решением, которое Ева приняла самостоятельно.

Вчера мне удалось избегать её остаток дня, а сегодня она не пришла меня искать, так что поговорить с ней я не смогла.

— Эрея только что вернула свою королеву, — признается он тише. Эмбер как раз остановился перед витриной галантереи, где выставлено множество разноцветных лент с красивыми узорами, и указывает на ту, что хорошо подходит к платью, которое мы заказали у модистки, где только что были. — Что будет после того, как они поженятся; после войны? Эгеон не оставит Илун.

— Им вовсе не обязательно жить при одном дворе, — отвечаю я. Я тоже останавливаюсь у лент, висящих перед нами, и думаю, что у Эмбера хороший глаз. — Это будет просто политический брак.

— А что будет, когда у них появятся дети? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему, словно меня пружиной подбросило. У него раскраснелись щеки и нос от холода.

— Дети? Не обязательно…

— Они монархи, — возражает он удрученно. — Конечно, у них будут дети. Они не могут их не иметь, иначе линия преемственности окажется под угрозой, а ни одна из территорий не может рисковать гражданской войной, когда мир так хрупок.

У меня всё внутри переворачивается, потому что он прав, и я уже не знаю, как его утешить.

Мне приходится отвести взгляд, уставившись в витрину.

Нужно поговорить с Евой как можно скорее. Я знаю, она говорила серьезно, когда обещала не впутывать меня, но к этому моменту она уже должна бы знать: я не позволю ей нести такой тяжкий груз в одиночку. Поэтому я и разозлилась. Решила она это одна или нет, я буду чувствовать себя обязанной.

Но ребенок — это другое. Это то, что лишало меня сна еще тогда, когда я была частью Воронов и смирилась с тем, что моя жизнь будет посвящена только делу. Теперь же, когда я надеюсь на реальное будущее, представить себя повязанной такой великой ложью, затрагивающей столько людей, продолжающей лгать поколение за поколением… меня тошнит. И я не думаю, что смогу быть частью этого.

— Зайдем сюда, — предлагаю я, потому что больше ничего не могу сказать, не могу утешить Арлана; тем более, когда он тоже втянут в эту ложь.

— Не волнуйся, — вмешивается Эмбер, придерживая дверь, чтобы пропустить нас двоих. — Королева знает, что делает. Она что-нибудь придумает, правда, Одетт?

То, как он смотрит на меня, заставляет думать, что действительно может быть какой-то выход, но я не понимаю, что он имеет в виду. Я списываю его взгляд на желание найти союзника, чтобы успокоить Арлана, и тоже вхожу в лавку.

Лицо Арлана остается мрачным, когда мы выходим оттуда, но на этот раз я не пытаюсь его приободрить, так как мне нечего сказать ему в утешение. Это он останавливается посреди мостовой по пути к следующему магазину и ждет, пока мы обернемся.

— Я ведь только что вернул её, — шепчет он.

В моей груди разверзается дыра — темная, гнилая; дыра, которая засасывает всё и заставляет меня чувствовать себя чудовищно несчастной.

Что я могла бы ему сказать? Что он её не потеряет? Что сестра будет любить его, что бы ни случилось?

Потому что правда в том, что он так и не вернул её, и Лира, вероятно, никогда не любила его так, как он того заслуживал.

— Арлан… — бормочет Эмбер. — Ты не…

Прежде чем он солжет, сам того не зная, я делаю пару шагов вперед и, не давая ни одному из нас возможности выпустить из рук пакеты, обнимаю его так крепко, что от неожиданности он оступается.

Думаю, он ждет, что я что-то скажу, но поскольку я молчу, удивление сменяется чем-то иным, и мгновение спустя я чувствую его руку на своей талии, неловко обнимающую меня. Объятие крепкое, но короткое, и когда я отпускаю его и вижу, что глаза у него слегка расширены, он бормочет хриплым, неуверенным голосом: — Спасибо. — Не за что… — отвечаю я, чувствуя себя такой же неловкой.

По крайней мере, хмурое выражение исчезло, и грусть немного рассеялась, пусть лишь самую малость…

Мы не возвращаемся во дворец сразу. Заходим в таверну, где на нас пялятся, пока мы проходим, — возможно, из-за воинственного вида Арлана или из-за свертков, что мы несем. Однако никто не решается подойти. Мы садимся за дальний столик у окна, и я расспрашиваю Арлана о годах, проведенных вдали от дома. Он говорит, рассказывает о доме, который стал его очагом, о матери Эмбера, о его отце, о любви к своим названым братьям…

Глупое замечание, мысль вслух — вот что нарушает это приятное спокойствие, когда Арлан рассказывает историю, которая заставляет Эмбера смеяться, а я бормочу: — Ты всегда был безнадежен в стрельбе из лука.

Я делаю это нечаянно и осознаю сразу же. Арлан смеется, поэтому до него доходит чуть позже, чем до меня. Он смотрит на меня, кивает, а потом выдает: — Откуда ты знаешь?

В его словах нет подозрения или злого умысла. Он не чувствует недоверия, и развеять тень сомнения должно быть легко, но я нервничаю. Нелепая ошибка, ошибка новичка, какой я не совершила бы даже в первые годы обучения в Ордене. Я сглатываю, улыбаюсь и готовлюсь выдать ложь, которая слетит с губ легко, но тут вмешивается Эмбер: — Потому что ты так начал историю, балбес, — отвечает он с теплотой, и оба снова смеются.

Я тоже улыбаюсь, но не могу не посмотреть на Эмбера. Он правда это сказал? Он правда так начал свой рассказ? Я думала, что нет, но, видимо, вся эта ситуация с Лирой и Эгеоном влияет на меня сильнее, чем я полагала. Так что я вздыхаю и снова погружаюсь в их истории и спокойную атмосферу.

Когда Эмбер отходит к стойке за выпивкой, которая никому из нас троих не нужна, я пользуюсь моментом, чтобы вернуться к теме, которую мы затронули лишь вскользь. — Ты долго жил при дворе короля Девина, прежде чем родители Эмбера забрали тебя к себе?

Арлан потирает затылок. — Несколько месяцев, да. — Вы с королем кажетесь близкими, — прощупываю я почву.

Я всё еще помню тот разговор, который подслушала без спроса: удивительно торжественный тон Девина, плохо скрытую обиду в словах Арлана, даже если со мной он всегда говорил с благодарностью о том, что король для него сделал. — Он позаботился обо мне, когда я был совсем один, — признает он.

И снова эта благодарная улыбка. И тот же бегающий взгляд, когда он хватается за кружку и собирается сделать глоток, прежде чем осознать, что она пуста. — Тогда почему ты на самом деле уехал из его двора? Неужели действительно из-за атмосферы?

Арлан удивляется. Я кусаю губы. Мне не стоило этого спрашивать.

— Думаю, он не очень понимал, что со мной делать, — признается он. На этот раз в его улыбке сквозит горечь. — Я был принцем без власти, без короны, без территории и без семьи, которая любила бы меня… И несмотря на то, каким Девин выставляет себя, в нем гораздо больше, чем просто легкомыслие и распутство. Он только унаследовал трон, пытался узаконить свое положение, укрепить власть и сохранить мир… Ему было о чем думать, а я был нерешенным вопросом очень малой важности.

Я поджимаю губы. Я могу это представить. Он уехал один из двора Львов в Сирии, оставив позади сестру, которая от него отреклась. Он никого не знал в Нуме и зависел от доброты других, чтобы выжить. Теперь я вижу это, кажется, понимаю, откуда бралась та ярость, с которой он обращался к королю. Под искренней благодарностью скрывается обида, потому что, когда тот отослал его к родителям Эмбера, он снова почувствовал себя брошенным.

— Не думаю, что кто-то, кто знает тебя хорошо, хоть на секунду поверит, что ты — вопрос малой важности.

Арлан смотрит на меня так, будто не понял. Потом я понимаю, что он просто не знает, что сказать.

Мы выпиваем еще, пока снаружи снова идет снег, и не возвращаемся во дворец, пока метель не утихает. Я ищу Кириана, но один из наших людей говорит мне, что он тренируется с солдатами, а командор, судя по всему, на совещании по поводу атаки на Сулеги. Решив подождать её в её покоях, я обнаруживаю, что они не пусты.

Ева встает с кресла, в котором полулежала с книгой, как только видит, что я вошла. Она откладывает книгу на подлокотник и смотрит на меня так, как я не думала, что Ева когда-либо посмотрит: с раскаянием. Огонь потрескивает в очаге, наполняя комнату приятным теплом. Гнев за решение, которое она приняла в одиночку, овладевает мной на мгновение, и я уже готова развернуться и уйти, но тут вспоминаю слова Арлана, его тревоги, а теперь и свои собственные… и остаюсь.

— Я тебя искала, — говорит она вместо приветствия. Голос резкий, но мягче обычного.

— Знаю. Я не хотела, чтобы ты меня нашла. Я потираю руки, всё еще замерзшие после улицы.

— Что ж, спряталась ты хорошо. На ней длинное зеленое платье и накинутый на плечи плащ в тон, вышитый золотой нитью, и я сразу понимаю, что эту одежду выбирала не она. Её выбрала Лира.

— Прости, что не посоветовалась с тобой, — говорит она, не тушуясь. — Ты должна была. Должна была посоветоваться со всеми, — настаиваю я.

Ева складывает руки на коленях. — Ты бы не согласилась, а Нирида и Кириан не захотели бы, чтобы я принимала такое решение, не уладив все детали. — Не могу представить почему, — отвечаю я с горечью.

Ева встает. — Тебе больше никогда не придется быть ею. Это решение я приняла одна, и одна буду с ним разбираться.

Я фыркаю. — Ты же знаешь, я этого не допущу. — Я так же хороша в этой роли, как и ты. Может, даже лучше, пташка.

Улыбка, которая должна казаться злодейской. Я игнорирую её и яростно подхожу ближе.

— Всё будет не так, как сейчас, — говорю я ей. — Ты не сможешь разгуливать с этим лицом и становиться ею лишь время от времени. Твоей ролью как королевы будет обеспечение линии преемственности. Ты хотя бы подумала об этом?

Ева сглатывает. — Я знаю, что мне придется делать, и я готова.

У меня разрывается сердце. — Когда война закончится, Эрее нужна будет королева, всей Земле Волков она будет нужна. — Она была нужна им и до того, как мы договорились об этом браке, и ты не казалась такой обеспокоенной.

Я сжимаю кулаки. — У нас было больше вариантов. Мы могли уступить трон Арлану, могли… — Одетт. Всё нормально. Я хочу быть королевой.

— Ты не можешь этого хотеть, — выплевываю я. — Как же обещание, которое я тебе дала? А как же Орден? Ты больше не хочешь его уничтожить? — Обещание в силе, — отвечает она. — Ты мне поможешь.

Снова и снова я натыкаюсь на стену, слишком плотную и неподвижную. — А как же наша свобода? — спрашиваю я тише.

Должно быть, что-то до неё доходит. Какое-то из моих слов, должно быть, задело струну у неё внутри, потому что на её губах появляется самая печальная улыбка на свете, и тогда она хватает меня за руки.

— Ты будешь свободна, Одетт, и я тоже буду свободна вести ту жизнь, которую выберу. Я буду в порядке в роли королевы, а ты сможешь вести ту обыденную и пресную жизнь, какую пожелаешь, со своим голубоглазым капитаном.

Я пытаюсь вырвать руки, но она держит их крепче. — Ты дура. — Да? Я буду королевой. — Она небрежно пожимает плечами. — А вот ты…

Я уже готова спросить, как же быть с её сероглазым командором, но дверь открывается прежде, чем я успеваю это сделать, и в комнату входит Нирида. Она переводит взгляд с одной на другую, и выражение её лица слегка смягчается. — Я рада, что вы всё уладили.

Только тогда Ева отпускает мои руки. — Новости? — спрашивает она. — Небольшой флот уже отбыл в Сулеги. Они скоро прибудут. Эльба пока держится.

Я гадаю, в порядке ли малышка Юма, но не произношу этого вслух, потому что не хочу еще больше тревожить командора: у неё и так залегла морщинка посреди лба, а груз, который она несет на своих слегка ссутуленных плечах, кажется неподъемным.

— Эгеон хочет публично объявить о помолвке сегодня вечером, — выдает она и делает глубокий вдох. — Я настаивала, что это слишком поспешно, но он не уступил. Я откажусь, если… — Мы сделаем это сегодня, — кивает Ева. — Зачем откладывать?

Мы обе смотрим на неё, но спрашивает Нирида: — Ты уверена? — Готова служить Волкам. — Она улыбается.

Я так не могу.

Мы собираемся в покоях Лиры перед банкетом. Ева и я тоже воспользовались временем, чтобы потренироваться и отточить нашу магию, как учили нас Камилла и Кайя. Физическая подготовка и точность, и всё это довольно ограничено пространством, потому что ни одна из нас не хочет привлекать лишнего внимания. Пока нет.

Несмотря на это, мы приходим первыми к назначенному часу. Огонь уже горит, когда мы входим, но Ева заставляет пламя разгореться жарче, чтобы изгнать холод, просачивающийся сквозь каменные стены. Я помогаю Еве с платьем и короной, собираю ей волосы, пока они еще её собственные: черные, но прямые и мягкие, скользящие сквозь пальцы.

Кириан приходит следующим. Он садится в кресло, которое подтаскивает поближе к нам, и без умолку болтает о местном ежевичном сидре, о котором у Евы тоже есть твердое мнение. Хотя он смотрит на неё через зеркало, пока они спорят, его глаза неизбежно возвращаются ко мне снова и снова. Я ловлю его на этом, когда он думает, что я не замечаю. Он рассматривает меня то почти рассеянно, то почти бесстыдно. Я замечаю, как он скользит взглядом по мне сверху вниз, как спускается по спине и поднимается обратно.

Когда наши глаза встречаются, он ограничивается улыбкой идеального джентльмена и продолжает разговор, словно вовсе не пожирает меня взглядом целиком. На мне легкое синее платье простого кроя с открытой спиной, которое, должно быть, нравится ему настолько, что он смотрит на меня как на стакан воды посреди пустыни.

Нирида приходит последней. Она готова к банкету: чистая униформа из блестящей черной кожи, начищенные сапоги, волосы убраны назад прядями, перевитыми кожаными шнурками. Один из них, замечаю я, отличается: серебристый и мягкий, настолько, что почти теряется в её волосах. Однако я знаю, что это. Лента её связи биотц с Евой. Мне интересно, осознает ли она это, и я ищу её взгляд, но Ева избегает смотреть на командора. Она отвела глаза и уставилась в точку где-то у себя под ногами.

Мы заканчиваем готовить Еву и встречаемся снаружи с Арланом и Эмбером, чтобы войти в зал вместе. К счастью, поблизости нет бассейнов с подозрительным дном.

На этот раз это вытянутый зал с высокими сводчатыми потолками и люстрами, чей оранжевый свет придает помещению особую атмосферу. Мраморный пол черный, с красными прожилками, похожими на какой-то блестящий, насыщенный минерал. Жар свечей отражается в них, а также в стенах такого же поглощающего цвета. Лира должна председательствовать на банкете, сидя на мраморном троне рядом с Эгеоном, который проявил благоразумие, поставив два трона одинакового размера и конструкции. Возможно, её трон должен был бы быть меньше и скромнее, учитывая, что её титул ниже, но придется простить ему это, раз уж мы при его дворе.

Король Девин, который прекрасно влился в толпу подданных Илуна, присутствующих на объявлении, подходит к нам, пока монархи готовятся. Он приветствует нас мягкой улыбкой, а затем задерживает взгляд на Арлане, возможно, чуть дольше положенного, не говоря при этом ни слова. Воин ждет, заметно нервничая, но король ничего ему не говорит.

— В конце концов вы согласились на требования короля, — замечает Девин, не отводя взгляда. Его светлые волосы распущены и слегка растрепаны, и хотя наряд элегантен и изыскан, в его позе, в этой плавной и театральной манере двигаться есть что-то, что делает его вид более неформальным, чем подобает королю.

— Ты знал о сделке, — замечает Нирида, хмурясь. Только тогда он отводит глаза от Арлана. Делает это небрежно, словно тот просто случайно попал в поле его зрения. — Эгеон — человек упрямый и зацикленный на своих идеях.

— А ты не собираешься ничего просить взамен? — вмешивается Кириан. Нирида испепеляет его взглядом, словно это может послужить подсказкой для короля. Девин издает очень тихий смешок.

— А зачем? Разве должен? — Он не таясь оглядывает Кириана с ног до головы, а затем поднимает лицо к Нириде. — Вы предлагаете мне что-то интересное?

— Кажется странным, что ты находишься при этом дворе, поддерживая войну против Львов, и при этом знаешь, что другой монарх в твоем положении требует нечто столь непристойно выгодное, как корона Королевы Королей, — замечает Кириан, не стесняясь в выражениях.

Арлан рядом со мной молчит, но и он смотрит на Девина с тем же подозрением, что и капитан. Тот перестает насмешливо улыбаться. Веселье исчезает с его лица, и он, кажется, превращается в кого-то куда более трезвого и здравомыслящего. В этих карих глазах появляется проницательность.

— Нума уже была в войне раньше; войне, которая разрушила города, выкосила мой народ и стала причиной тысяч смертей от болезней и голода годы спустя. Должно быть, он имеет в виду войну с Сулеги.

Девин ждет, но никто его не перебивает. Он убеждается, что все мы внимательно слушаем. — Мой дед провел всё свое правление, пытаясь возместить ущерб от войны, восстановить то, что было сломано… и мой отец занимался тем же, пока мог. По сей день следы войны, случившейся так давно, всё еще ощущаются, и я не намерен позволить, чтобы во время моего правления война снова пришла к нашему порогу.

— Ты хочешь вступить в войну до того, как Львы принесут её на твою территорию, — понимает Нирида.

— Я не настолько высокомерен, как Эгеон, чтобы не бояться того, что случилось в Эрее. — Он снова изображает мягкую улыбку. — Не говорите ему, что я это сказал.

Нирида смотрит на трон, на который села Ева, и задумывается. Ответить предстоит Кириану.

— Это к лучшему для Нумы. Девин кивает и тут же нацепляет улыбку человека, который, кажется, не способен слишком сильно о чем-либо беспокоиться. — А теперь, прошу прощения… — Он снова поворачивается к Арлану. — Я хочу познакомить тебя кое с кем.

Тот выглядит удивленным, но не может — или не знает как — отказаться, и вскоре они вместе исчезают в огромном зале. Я долго провожаю их взглядом и замечаю, что походка короля ленива и неспешна, пока он что-то рассказывает. Возможно, он намерен водить парня туда-сюда, отвлекая разговорами, пока тот не забудет, что был кто-то, с кем его хотели познакомить.

Объявление о помолвке проходит просто и быстро, без лишней помпы и церемоний. Король делает его лично, а затем дает старт вечеру торжеств: обилие еды, напитки, игры и танцы. Некоторые дворяне даже участвуют в небольшом театральном представлении.

Уже поздно, когда я отхожу от шумной толпы к застекленной стене. Огни внутри не мешают видеть, как снаружи, ближе к побережью, сияют огни города. Но я не смотрю наружу, не слежу за снежинками, которые время от времени ударяются о стекло. Я наблюдаю за Кирианом и Ниридой, которые оживленно беседуют с незнакомым мне мужчиной. Вокруг них собралось несколько гостей, и они, похоже, очарованы, слушая Кириана: должно быть, он приукрашивает какую-нибудь байку, как в тот раз в Зале Солнца в Сирии, когда рассказывал всем присутствующим, как сражался с Тартало.

— Вам не нравятся короны?

Я поворачиваюсь и вижу рядом Эгеона; на этот раз он одет в белое с головы до ног. Лишь детали жилета под элегантным пиджаком расшиты изысканной серебряной нитью. Его темная кожа выделяется на фоне белого, а красивое лицо кажется спокойным.

— Короны — для королев, — отвечаю я ровным голосом. — Вы могли бы жить как королева, если бы захотели, — парирует он.

Я смотрю на него в упор, не скрывая веселья. — Да, на самом деле, я и правда могу, — отвечаю я с апломбом, и одного поворота запястья достаточно, чтобы его собственная корона оказалась у меня в руках.

Эгеон улыбается, не пряча своего удовольствия, и я тут же возвращаю ему корону, пока никто не заметил и мы не устроили скандал.

— И платья вам не нравятся. — Мне нравятся мои платья, — отвечаю я.

Эгеон издает низкий, очень тихий смешок. — Понимаю. — Он сует руки в карманы и поднимает лицо, словно погружаясь в какие-то грезы. — А море? Вам нравится море, Одетт?

— Умеренно, — отвечаю я, слегка приподняв брови.

— За Синей линией штормов есть неизведанный мир, который ждет нас. Если бы вы захотели, с моим флотом и моими людьми, ваша сила значительно облегчила бы путешествие.

Когда я смотрю на него, его черные глаза блестят. Больше, чем власть или богатство, больше, чем исход любой войны, его тянет, движет и заставляет действовать то, что находится по ту сторону моря.

— Мне нравится этот мир, ваше величество, — отвечаю я.

Эгеон прослеживает за моим взглядом. — И то, что в нем есть, я полагаю, — замечает он с улыбкой.

Я понимаю, что он засмотрелся на Кириана. Я поворачиваюсь к королю.

— Вы собираетесь жениться на Королеве Королей — союз, который, кстати, я не одобряю. — Я не улыбаюсь. — Вы получите титул, которого не заслуживаете и которого не добились бы, если бы не воспользовались нуждой всей Земли Волков. Вы разбогатеете за счет смертей тысяч людей, их потерь и ужаса. Если вы примете совет от той, кто никогда не будет править: на мой взгляд, вам стоит забыть о подарках, платьях и коронах, почитать вашу будущую королеву и готовить армию, способную искоренить угрозу, с которой мы столкнулись.

Эгеон смотрит на меня, не в силах скрыть, что не ожидал подобного. Я не боюсь того, что он может мне сделать. Он будет королем, но я — Дочь Гауэко.

Он не отвечает, и, поскольку не похоже, что собирается, я прощаюсь коротким кивком, который сбивает его с толку еще больше, и возвращаюсь на праздник.

Я жду на заднем плане, достаточно близко, чтобы Кириан заметил меня сразу же, и, как только он меня видит, его внимание переключается. Он продолжает говорить, не переставая смотреть на меня, так как, должно быть, находится на середине какой-то истории. Он ждет, что я подойду, но я не двигаюсь. Поэтому он дожидается конца рассказа, извиняется, и в тот момент, когда я вижу, что он направляется ко мне, я разворачиваюсь и ускользаю.

Людей так много, что скрыться довольно просто. Я скольжу через танцпол, между группами гостей и официантами, и останавливаюсь, чтобы Кириан, всё еще находящийся слишком далеко, мог меня увидеть. Меня пронзает веселый взгляд. Я замечаю его полуулыбку, заинтригованное выражение, живые и блестящие глаза, и снова исчезаю.

Кириан следует за мной через зал, следя за каждым движением, пока я не отхожу от шума, отступаю в угол и, убедившись, что он знает, где я, начинаю подниматься по лестнице, ведущей на галереи для наблюдателей. Я оставляю позади первый этаж и жду, чтобы удостовериться, что Кириан идет по моим следам, когда замечаю, что он останавливается, колеблется и, в конце концов, продолжает подъем.

Я преодолеваю почти все пролеты и, снова остановившись, чтобы проверить, слышны ли его шаги, понимаю, что он перешел на бег. Я тоже прибавляю ходу, застигнутая врасплох, и слышу его смех. Я думаю, что это прекрасный звук.

Я использую магию, чтобы пролететь последние ступени, и мгновение спустя оказываюсь на галерее. Быстро прохожу немного вперед, нахожу дверь на смотровую площадку и прохожу сквозь нее, чтобы погрузиться в ночные тени, но оставляю стеклянную дверь открытой.

Когда Кириан тоже выходит, он находит меня там, у черного камня, у стен, едва способных укрыть нас от ветра, который тащит за собой шальные снежинки. Жест моей руки — и леденящий ветер исчезает. Словно обходя нас стороной, вокруг продолжает яростно мести снег. Но не здесь. Здесь хлопья мягко падают на пол, на его плечи и темные волосы, и холод немного отступает. За его спиной — золотые огни внутри дворца. За моей — тьма Илуна.

— И теперь, когда я победил… — начинает Кириан, медленно приближаясь. — Победил? — Я вскидываю бровь. — Я тебя догнал. — Он делает еще шаг, оценивая меня, словно прикидывая, не сбегу ли я снова.

Я не могу — теперь, когда он стоит перед входом, и он это знает, потому что смотрит мне за спину, когда я упираюсь в камень балкона, и в его синих глазах вспыхивает веселый блеск.

— Я позволила тебе это сделать, — отвечаю я. Я не двигаюсь. — Детали, — замечает он. Он делает последний шаг ко мне и наклоняется, упираясь руками по обе стороны от моего тела, запирая меня в кольце своих рук. — Теперь, когда я поймал тебя… что дальше?

Мне приходит в голову идея. Она рождается в месте, сияющем тем светом, каким светят самые яркие звезды во тьме.

— Я часто думаю о той ночи, которая изменила всё, — говорю я ему и провожу рукой по его затылку, прямо за ухом. Я немного наклоняюсь к нему, чтобы прошептать: — Теперь, когда ты поймал меня — подарок. Воспоминание.

Я делаю жест, смутное движение, и огни тускнеют: те, что идут изнутри самого дворца, те, что светятся на обитаемом побережье города, тот, что предупреждает корабли об опасности на маяке… Я закрываю глаза на мгновение, ищу в своих воспоминаниях и нахожу там, где позволяю спать приятным моментам. Я почти вижу их. Огни, плывущие вокруг нас, зажженные фонарики, ночь, принимающая это сияние, символизирующее надежду народа.

Я пытаюсь воссоздать это. Тяну за нити памяти и выливаю их на холст сегодняшней ночи. Когда я открываю глаза, то обнаруживаю, что у Кириана выражение лица очень похоже на то, что было тогда, в тот день, когда мне показалось, что он плачет. Он плакал, потому что впервые увидел мой настоящий взгляд, и одновременно с подтверждением того, что Лира мертва, он понял: я и есть та надежда, которую он так долго ждал.

Сейчас его волосы немного длиннее, загар на лице чуть интенсивнее после лета. Он поднял голову к небосводу, где сияют огни, имитирующие те фонарики, блуждающие огни, которые мягко покачиваются, несмотря на ветер, который всего несколько секунд назад сделал бы эту сцену невозможной. Течения больше нет, и ни снег, ни холод не способны погасить эти огни и задушить это пламя.

Фонарики не только над нами, но и дальше: над ближайшими кварталами, на нижних уровнях дворца, на улицах Илуна и даже вдоль побережья. Вдоль скалистой гряды качаются тысячи огней, баюкаемые невидимой рукой.

И Кириан растворился в этой картине. Снизу слышно, как распахиваются окна, как люди выходят на балконы… Слышны крики восторга, удивление и восхищение. В городе многие выходят на улицы, несмотря на холод и поздний час, и поднимают лица к небу, которое принадлежит другому времени.

Внутри дворца тоже заметили. Нижние балконы открываются, и некоторые выходят наружу на мгновение, прежде чем сдаться холоду и вернуться внутрь, чтобы любоваться зрелищем оттуда.

Я не обращаю на них внимания, я смотрю только на него, так же, как он тогда смотрел только на меня.

Кириан опускает взгляд, и его глаза, сияющие ярче, чем когда-либо, встречаются с моими. Мы на расстоянии ладони друг от друга.

— Я не говорил тебе раньше, потому что не был уверен, но… я чувствую твою магию, — произносит он с изумлением и слегка качает головой, снова переводя взгляд на пейзаж. — Я могу распознавать её и чувствовать.

— Правда? Как ты её чувствуешь? — Не знаю. Нет слов, чтобы это описать. Я даже не знаю, где именно я её чувствую.

Он качает головой, его разбирает легкий смех, возможно, от того, насколько невероятной кажется ситуация, но я вспоминаю слова Камиллы, когда она говорила мне о связи. Она сказала, что нашего языка недостаточно, чтобы объяснить это, и теперь, кажется, я понимаю, что она имела в виду, и что имеет в виду он.

Снежинка приземляется на его темные ресницы. Тепло, исходящее от его тела, составляет приятный контраст с холодом.

Я тоже это чувствовала: золотая нить, слишком переплетенная с другими чувствами, которые уже толкали меня на безумства раньше: предчувствие, уверенность, импульс, заставляющий искать его всегда, когда его нет рядом.

— Попробуй сказать мне, как ты её ощущаешь, — прошу я тихо.

Кириан делает шаг ко мне. Проводит рукой по моему предплечью в ласке, от которой волоски на коже встают дыбом.

— Как нечто теплое. — Теперь он серьезен, захвачен атмосферой. Он тоже понизил голос. — Хочешь, я попробую объяснить?

Я киваю, но Кириан больше не говорит ни слова.

Он отстраняется, берет меня за руку и ведет внутрь, где нас встречают тепло, музыка струнного оркестра и огни. В галерее для любопытных открывается вход, защищенный красивыми каменными колоннами, где есть небольшой балкон, выходящий на другую сторону, — укромный уголок, откуда можно подглядывать за танцующими и смотреть, оставаясь незамеченным.

Кириан останавливается, как только мы оказываемся внутри. Не отпуская меня, он скользит другой рукой по моему виску и убирает прядь волос со лба, заправляя её за ухо. Он сокращает расстояние между нашими губами, берет мое лицо в ладони и дарит мне долгий, медленный поцелуй, от которого я плавлюсь без остатка.

— Примерно так, — шепчет он мне в губы.

Каждое слово — приговор к безумию.

У меня вырывается стон, и его язык просит разрешения войти — лишь мягкое давление, на которое я приоткрываю губы, и поцелуй становится глубже и интенсивнее.

Я чувствую тело Кириана, прижатое к моему; одна рука твердо держит мое лицо, другая — поясницу. Я провожу руками по его груди и шее, запутываю пальцы в его волосах, чтобы удержать его рядом и просить о большем. Я легонько прикусываю его нижнюю губу, и Кириан рычит, но то, что читается в его глазах, когда он прерывает поцелуй, совсем не похоже на недовольство.

— Зря ты это сделала.

Я с разочарованием смотрю, как он отстраняется. Делаю шаг назад и опираюсь на каменную балюстраду. Если кто-то внизу поднимет голову и увидит меня среди теней, колонн и богатого убранства, он увидит только мою спину.

— Почему?

На губах Кириана появляется улыбка — чистый порок и дурные намерения.

Он тоже немного отступает и приваливается к одной из колонн. Смотрит на меня с бесстыдством и не решается ответить. Тогда я делаю шаг к нему, поднимаю руку и провожу указательным пальцем по контуру его нижней губы, покрасневшей от укуса.

— Зря ты это сделала, потому что теперь я не могу перестать думать о том, чтобы сделать с тобой то же самое. — Его голос — ласка, низкая и темная. — И я на этом не остановлюсь.

Я убираю руку от его лица и скольжу ладонью по центру его груди. Задерживаю её чуть дольше положенного прямо над поясом, ниже пупка, и слышу, как он резко втягивает воздух, когда я убираю руку.

— Если ты снова ко мне прикоснешься, я не выпущу тебя отсюда.

Угроза вибрирует между нами, как обещание, и я принимаю её. Я подхожу к нему и прокладываю пальцами мягкую дорожку по его затылку, наклоняясь, чтобы украсть поцелуй, который, в конце концов, он сам отдает мне с рвением, прежде чем мои губы успевают коснуться его.

Он издает хриплый звук, от которого каждый волосок на моем затылке встает дыбом, и на этот раз в поцелуе нет ничего нежного, как и в руке, которой он хватает меня за волосы, удерживая в плену, пока берет то, что хочет. Нет мягкости в том, как он заставляет меня сделать два шага назад, и его тело прижимает меня к балюстраде, ни в пальцах, впивающихся в мое бедро.

Кириан останавливается, и что-то в моем выражении лица, должно быть, приводит его в восторг, потому что он улыбается самодовольно и с такой надменностью, что мне хочется поцеловать его снова прямо сейчас.

Затем он смотрит поверх моего плеча. — Есть кое-что, что мучает меня уже несколько месяцев.

Я чувствую дрожь в ногах и понимаю, что Кириан убрал одну руку с меня, чтобы ухватиться за юбку моего платья и мягко собрать ткань. Затем он ныряет под неё. Он слегка приседает, и его большой палец прокладывает путь по кромке моего белья.

Он наклоняется к моему уху. — И это место заставило меня вспомнить. — Еще одна ласка, более смелая, чуть ниже. — Ты пережила весьма интересную сцену в похожем месте, не так ли?

И тут я понимаю, о чем он: о Святилище Галерей. Я поворачиваю шею и смотрю вниз, где люди танцуют, не подозревая о том, что происходит здесь наверху, и внезапно чувствую себя очень уязвимой, выставленной напоказ.

— Это был кошмар, — напоминаю я ему, — насланный Ингумой.

Его пальцы обхватывают мой подбородок и заставляют посмотреть на него. Улыбка озаряет его лицо. — Мы изменим это воспоминание, — предлагает он.

Он наклоняется ко мне, и когда я думаю, что он меня поцелует, он поворачивает мое лицо, проводит влажным языком по шее, и в то время как его пальцы скользят вниз, он кусает меня так сильно, что эта мягкая боль сплетается с совсем иным ощущением, когда он проскальзывает двумя пальцами между моих ног.

У меня вырывается стон, который Кириан глушит поцелуем, и, не отпуская моего подбородка, приказывает мне в губы: — Тш-ш… Не шуми.

Без предупреждения он погружает палец в мое нутро, и я кусаю губы, чтобы не дать вырваться новому стону.

Кириан улыбается с абсолютным наслаждением. — Вот так, — говорит он. — Думаешь, сможешь потерпеть еще немного?

Он входит в меня еще одним пальцем, и я извиваюсь в его объятиях. Взгляд вниз, где меня могут видеть только со спины, стоящую перед Кирианом, загоняет краску мне на щеки.

— Хочешь пойдем в мои покои?

Хриплый смех в ответ. — О нет, конечно нет. Ты начала это. — Он вынимает пальцы с нарочитой медлительностью и снова входит в меня, наслаждаясь выражением моего лица. — И ты позволишь мне это закончить.

У меня вырывается стон, который на этот раз я не в силах сдержать, и Кириан проглатывает его в голодном и немного грубом поцелуе, доказывающем, как мало контроля у него осталось.

Затем он оставляет меня и отстраняется, но лишь для того, чтобы опуститься передо мной на колени. Он упирается одним коленом в пол, сгибает другое и смотрит на меня снизу вверх, как самый галантный из рыцарей.

Клянусь всеми созданиями…

Он проводит рукой по моей ноге, оглаживая каждый сантиметр, пока не добирается до колена, а затем сгибает его, тянет вверх и кладет себе на плечо.

Ноги у меня немного подкашиваются.

Он хватает меня за юбку довольно грубо, задирает ее, а когда понимает, что еще не стянул с меня трусики, ругается, но не останавливается. Хватает кружево и разрывает его рывком, прежде чем проделать то же самое с другой стороны.

— Прости. — Он улыбается как законченный бесстыдник и швыряет лоскутки в сторону, не глядя.

Он приближается к моему бедру и оставляет очень нежный поцелуй на внутренней стороне, который ощущается как обещание разврата. Его борода царапает кожу, заставляя меня извиваться. Кириан впивается пальцами в мое бедро сильнее, удерживая меня на месте. Прежде чем я успеваю опомниться от ласки, он зарывается лицом между моих ног и проводит языком так же, как делал это раньше на моей шее.

— Кириан… — срывается его имя, и мне приходится вцепиться в мрамор позади себя, чтобы не упасть.

Несмотря на то, что все его движения говорят о потере рассудка, это действие совершенно обдуманно: он знает, чего добивается этим касанием, потому что поднимает лицо и упивается моим выражением, прежде чем издать хриплый, низкий смешок и поглотить меня целиком.

Он целует меня так же, как целовал в губы: жадно, голодно, совершенно безрассудно. Я на грани того, чтобы потерять контроль, и Кириан стонет, прижавшись к моему телу; этот гортанный звук ласкает каждый нерв. Его язык исследует и завоевывает, а когда я пытаюсь пошевелиться, он сжимает мои бедра еще крепче.

— Не двигайся, — шепчет он мне в кожу, и этот властный тон толкает меня еще ближе к бездне.

Холод мрамора под моими ладонями не способен остудить того, что происходит внутри. У меня горят щеки и грудь. Горит тело там, где впились его руки, а его рот продолжает лишать меня рассудка быстрыми и интенсивными ласками.

Разряд прошивает меня насквозь. Он раскалывает мир надвое, и меня вместе с ним, и я кусаю губы так сильно, чтобы не закричать, что причиняю себе боль. У Кириана вырывается рык. Он умеет читать ритм моего тела и подстраиваться под него. Я опускаюсь на его плечи, побежденная, пока его поцелуи становятся медленнее, а движения языка — мягче и заботливее.

Когда он опускает мою ногу и отпускает меня, я едва держусь на ногах. Откидываюсь назад, пытаясь восстановить дыхание, и смотрю, как Кириан встает с торжествующей улыбкой. Он проводит большим пальцем по уголку рта, словно наслаждаясь послевкусием того, что только что сделал. В его взгляде — абсолютное удовольствие.

— Теперь можем идти в твои покои.

Я все еще чувствую легкую боль от укуса на шее, когда вхожу в спальню и смотрю в зеркало. Метка от этого поцелуя алеет на коже. Кириан наблюдает за мной с другой стороны зеркала, пока я поворачиваюсь и опираюсь на туалетный столик. Я собираюсь сделать шаг к нему, но он едва заметно качает головой.

— Раздевайся, — просит он бархатным голосом. — Ты слишком раскомандовался.

Он дарит мне полуулыбку, которая скользит по центру моего тела. — Тебе это не нравится?

Этот высокомерный наглец прекрасно знает, что нравится, поэтому я не доставляю ему удовольствия ответом… и повинуюсь. Я развязываю ленту, стягивающую платье спереди, осторожно спускаю бретельки и позволяю ткани упасть к моим ногам.

Кириан уже ослабляет ремешки жилета, когда я делаю шаг вперед, переступая через платье, и целую его. Он не перестает раздеваться. Быстрыми движениями он избавляется от жилета и рубашки, пока я помогаю ему с ремнем, чувствуя, как сильно он хочет затащить меня в эту постель.

Он прикасается ко мне, только когда оказывается полностью обнаженным: хватает за талию, снова воспламеняя кожу, и пытается увлечь к кровати, но я не даю. Не отрывая от него взгляда, я медленно опускаюсь на колени, зная, какой эффект это на него произведет, и замечаю, как он перестает дышать, когда я обхватываю его рукой и беру в рот.

Его пальцы запутываются в моих волосах, и я чувствую напряжение мышц его бедер, пока он пытается сдержаться и позволить мне самой выбирать глубину движений. Я выпускаю его изо рта и игриво кусаю.

— Черт…

Я провожу языком медленно, от основания до головки, и Кириан издает звук, заставляющий меня тут же повторить это движение. Я едва успеваю начать, когда он отстраняется, наклоняется, чтобы взять меня за руку, и рявкает: — В постель. Живо.

Он мягко толкает меня, нависая сверху, и я провожу пальцами по его груди и черным линиям татуировки. Я наслаждаюсь ощущением его кожи и тем, что способна с ним делать, пока он устраивается между моих ног, упираясь предплечьем в матрас рядом с моим лицом; дыхание его сбито, и тут он спрашивает:

— Ты не против, если я буду командовать еще немного? У меня мурашки бегут по коже. — Нет.

Кириан улыбается, и дрожь пробегает по мне сверху донизу, когда он приподнимается, берет меня за руки, слегка тянет на себя и… переворачивает. Он прижимает меня грудью к простыням и хватает за бедра, приподнимая их к себе. Его пальцы мягко гладят мою спину, пока он не сжимает мои плечи и не спрашивает: — Тебе удобно?

Ох, черт, он сегодня точно сведет меня с ума… — Да, — отвечаю я, и понимаю, что это звучит почти как мольба.

Он тоже это понимает, потому что смеется, и прежде чем я успеваю что-то добавить, хватает меня за руки, заводит их мне за спину, полностью обездвиживая меня на кровати, и одной рукой перехватывает оба запястья. Ногой он раздвигает мне колени, а затем удерживает их так, чтобы я никак не могла пошевелиться, прежде чем снова спросить хриплым голосом: — Хорошо?

На этот раз я едва могу пробормотать что-то похожее на «да», и Кириан входит в меня сзади. Это сокрушительно. Я в его власти, и мне совершенно все равно. Давление его сильных пальцев на моих запястьях восхитительно, пока он двигается почти с отчаянием, теряя контроль так же, как и я. Он скользит свободной рукой между моих ног, не переставая двигаться внутри меня, и мне кажется, я сейчас сойду с ума. Я глушу крик в матрасе и слышу, как он произносит мое имя как молитву, прежде чем сделать толчки глубже и интенсивнее, заставляя все мое тело напрячься.

Это приговор, медленный и мучительный, пока я теряю рассудок и всякое чувство приличия, ощущая себя открытой и уязвимой, потому что прямо сейчас Кириан мог бы попросить у меня что угодно… и я бы с радостью ему это отдала.

Когда я больше не могу терпеть, я разлетаюсь на тысячу золотых и темных осколков и теряюсь в вихре наслаждения, выкрикивая его имя. Это всё, что ему нужно, чтобы отпустить себя вместе со мной и раствориться в последних, почти звериных толчках.

Кириан отпускает мои запястья и отстраняется, оставляя меня лежать на простынях, мягкую и обессиленную. Затем он ложится рядом, почти падая, обнимает меня за талию и притягивает к себе. Его пальцы массируют мне запястья, пока я чувствую, как его бешеное дыхание замедляется под моим обнаженным телом, и он дарит мне невесомый поцелуй в губы.

Утром я не помню, как уснула, но просыпаюсь всё так же в его объятиях под одеялом, и что-то теплое и нежное сворачивается клубочком у меня в груди и остается там.

Глава 20

Одетт

Время стало странным понятием с тех пор, как мы ждем. Неминуемая война грозит быстро пожрать каждый миг затишья, и в то же время эта самая опасность, нависшая над нами, заставляет паузу тянуться мучительно медленно. Я хочу жить этими мгновениями. И я хочу сражаться.

Однажды нам сообщают, что войска Эгеона отвоевывают территории, уступленные Львам в Сулеги, и Нирида вздыхает с облегчением. Только тогда Девин покидает этот двор. Он не говорит, чего ждал, но у меня такое чувство, что Принц Скандала не так безмозгл, как некоторые считают… или как он сам хочет заставить всех верить. Он остался, чтобы убедиться, что Эгеон сотрудничает, и когда тот выполнил свою часть сделки, решил вернуться в Нуму.

Я стою с Арланом на одной из многочисленных смотровых площадок дворца, когда король подходит попрощаться. Солнце светит ярко, но этого и близко недостаточно, чтобы помешать Девину кутаться в плащ, пытаясь укрыться от холода, пока он не доходит до нас; и тогда то же тепло, что защищает нас, заставляет его отпустить полы плаща и скинуть капюшон.

Сначала он смотрит на меня. — Не желаете составить мне компанию на обратном пути? Я слегка смеюсь.

— Ты уезжаешь? — спрашивает Арлан. Девин небрежно пожимает плечами, прислоняясь спиной к стене. Рядом с Арланом на скамье из темного камня есть место, но он оставляет его пустым. — Этот двор перестал быть новинкой, — заявляет он. — А ты знаешь, я быстро начинаю скучать.

Арлан смотрит на него. Король устремляет взгляд на море, раскинувшееся перед нами, глубокое и синее. — Здесь еще много работы, — возражает юноша.

Девин внимательно его разглядывает. В этом взгляде есть что-то интимное, что-то, что почти заставляет меня встать, извиниться и оставить их наедине. Я всё еще помню, что услышала в ту ночь, когда мы прибыли сюда. Между этими двумя есть прошлое, о котором, мне кажется, даже они сами не до конца догадываются.

— Хочешь, чтобы я остался? — спрашивает он тогда без обиняков. Он необычно серьезен и, кажется, ждет честного ответа.

— Нет, — отвечает Арлан. Румянец на его щеках — не от холода, которого мы больше не чувствуем, не от ветра и не от солнца. То, как он хмурится, придает ему раздраженный вид. — Я этого не говорил.

Девин кивает. — Тогда я уезжаю. — Он улыбается, и снова становится очень похож на того юношу с ленивыми движениями и полуприкрытыми глазами, который был пьян, когда мы с ним познакомились. — С нетерпением жду, какой праздник устроят в мою честь по возвращении.

Арлан фыркает. — Мы на войне. — Именно, — отвечает он. Он молчит несколько секунд. — Эмбер заходил ко мне перед тем, как отправиться в Эрею. — Еще одна долгая пауза. — Он тебя ценит. Вы близкие друзья, да?

Юноша колеблется. — Да… наверное.

Девин снова кивает. — Хорошо. Это хорошо, — заявляет он, но кажется, будто эти слова скорее для него самого, чем для Арлана. — Береги себя. И вы тоже, Одетт.

Я киваю ему в ответ, и король уходит. Он закутывается в плащ, как только покидает тепло этого уголка, и немного съеживается. Арлан смотрит, как он уходит, как присоединяется к своим людям и доходит до лестницы башни, которая уведет его внутрь дворца, а затем и прочь отсюда, но Девин не оглядывается.

Наш командор уже мобилизовала войска согласно планам, разработанным с королем и его стратегами, и в последние дни я видела её мало. Кроме того, часть флота Эгеона вернулась несколько дней назад с несколькими ротами наших солдат, и теперь Кириан вместе с ними готовится к войне.

Кажущееся спокойствие, которое дарит нам сотрудничество Эгеона, однако, длится недолго. Новости приходят к нам по трем разным каналам. Военные гонцы. Шпионы Эгеона. Ведьмы Камиллы.

«Хиру опустошают территорию».

Все говорят одно и то же. Хиру, чье поведение всегда было хаотичным, теперь проявляют признаки того, что что-то изменилось. В лесу находят трупы, зверски убитых путников обнаруживают спустя дни после исчезновения на дорогах. Города, к которым твари никогда не подбирались так близко, подвергаются нападениям, а целые деревни оказываются стертыми с лица земли.

Только послания Камиллы предупреждают нас о том, о чем мы и сами уже догадываемся. Они не нашли деабру, но полагают, что может быть нечто, что заставляет хиру волноваться, что-то, что зовет их кормиться. Все здесь знают, что магию нельзя творить без определенных защитных мер, без соблюдения безопасности. Что может заставлять использовать магию без контроля? Что может призывать хиру? Способны ли хиру уничтожать целые деревни?

Последние сообщения о нападениях собрали нас в одном из залов дворца Эгеона. Мы шестеро, находящиеся здесь, пережили ужас, предшествовавший вечной ночи, и смотрим на карту, где гонец отметил точное место, в котором исчезло целое поселение, совсем рядом со столицей и перевалом.

— Они приближаются к Илуну, — замечает Ева. Мы все молчим.

— Думаете, это могут быть… — Эмбер не заканчивает, Ева не дает ему. — Это деабру. Никто не говорит о них, потому что они не оставляют выживших. Хиру стекаются к ним, к разрушениям, которые те оставляют, к остаткам… Поэтому их стало больше, поэтому они стали показываться.

— Это вполне логично. Если они покинули Сулеги, чтобы прийти в Илун, это объяснило бы, почему Камилла и её ведьмы их не нашли, — полагает Нирида и откидывается на спинку своего сиденья — кресла из черного бархата с красивыми резными подлокотниками из белого дерева. — Мы должны рассказать об этом Эгеону.

— Ему это не понравится, — вмешивается Кириан, подаваясь вперед в своем кресле, таком же элегантном и роскошном, как и вся мебель в этой комнате. Мы выбрали её, потому что она казалась самой безопасной, чтобы нас не подслушали и за нами не следили. — Он занервничает и, возможно, отзовет помощь из Сулеги.

— Ему нужно сказать, — бормочет Нирида. — Если деабру прорвутся, если доберутся до более густонаселенных центров… Разрушения, которые они могут причинить в крупном городе, будут необратимы.

Мы все обдумываем это в тишине.

— Я пойду на них охотиться, — говорит вдруг Кириан.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, но первой, язвительным тоном, вмешивается Ева. — Может, магия Гауэко, что есть в тебе, и дает тебе возможность убивать их, капитан; но даже у человека с твоим талантом и такой возможностью возникнут проблемы против группы деабру, численность которой нам неизвестна. Ты не сможешь перебить их всех.

— Я не собираюсь их убивать, — отвечает он. — Я лишь собираюсь их сдерживать. Мы доложим Эгеону о ситуации, но также предложим решение, чтобы ему самому не пришлось вмешиваться. Одетт все еще должна попросить помощи у ковенов Илуна; когда она это сделает, она расскажет им и о деабру и попросит присоединиться к нам для охоты на них. Тем временем я и мои люди будем следить за ними, сдерживать их и, когда придет время, будем готовы дать им бой.

— Я тоже помогу, — вызывается Арлан, слегка вздернув подбородок. Всегда готов служить. Всегда отважен.

— Рискуя получить по лицу… — начинает Кириан и бросает на меня взгляд, заставляющий меня нахмуриться, — я бы чувствовал себя спокойнее, если бы Ева и Одетт не полагались только на магию, когда пойдут просить помощи у ведьм.

— Мне не нужно бить тебя по лицу, — быстро парирует Ева, — потому что я могу отправить тебя в полет через всю комнату магией.

— Кириан прав, — соглашается Нирида, привлекая её внимание. — У ведьм тоже есть магия. В Илуне тоже есть Дочери Мари, обученные, сильные и опытные. Неплохо бы, чтобы вас сопровождали вооруженные солдаты.

— Солдаты, которых они воспримут как провокацию или знак недоверия, — отвечаю я.

— Тогда я буду сопровождать их один, — предлагает Арлан.

Ева открывает рот, чтобы что-то сказать, но я останавливаю её взглядом. Она тут же умолкает. — Арлан… — мягко начинаю я.

— Я понимаю, что не представляю такой угрозы, как отряд вооруженных солдат, — заявляет он, поднимая руку. — Я не настолько наивен и не настолько самонадеян, чтобы утверждать обратное; но, как ты сказала, отряд был бы воспринят как знак недоверия, а я — лучше, чем ничего.

Я слегка улыбаюсь и киваю. — Тебя будет более чем достаточно, Арлан. Спасибо.

Я вижу, что Кириан колеблется, но тоже не решается мне возразить. Ева изображает улыбку, тоже соглашаясь.

Спустя три дня мы отправляемся в путь к центральному ковену Илуна. В мой дом.

Мы едем верхом до ближайшей деревни и там оставляем лошадей на постоялом дворе. Эмбер тоже сопровождает нас. Он прокладывает путь сквозь снег, доходящий до щиколоток, рядом с Арланом, чьи темные волосы собраны в пучок, но часть прядей выбилась и касается шеи. Он хмурится, не в силах скрыть напряжение, которое вызывает у него эта вылазка. Редко когда он расслабляется настолько, чтобы этот взгляд перестал быть таким мрачным, а выражение лица — таким суровым.

Я смотрю на него искоса, гадая, когда исчезла та мягкость, которая, я знаю, появляется лишь тогда, когда он чувствует себя достаточно комфортно; когда укоренилась эта жесткость и ушла нежная доброта. Может, когда он сбежал со двора Львов, или, может, гораздо раньше, когда убили его спящих родителей.

Сдавленное восклицание заставляет меня отвести от него взгляд и сосредоточиться на виде, открывшемся перед нами по прибытии к месту назначения.

Снег укрывает темный лес; укрывает всё, кроме этого места: нетронутого островка посреди белизны. Здесь нет грандиозности столицы, и это место не ошеломляет так, как она, когда видишь её издалека впервые. То, что передает этот взгляд на мое прошлое и истоки, — нечто иное, более тонкое, звенящее.

Невысокая стена обозначает вход в город. Она не оборонительная, потому что им это не нужно. Та же магия, что сохраняет это место нетронутым, пока снаружи наметает сугробы, защищает его.

Внутри преобладает камень; светлый камень, резко контрастирующий с мрачностью дворца Илуна. Однако земля здесь не обладает стерильностью больших городов. Природа пробивается сквозь творение рук человеческих, и огромные, величественные деревья создают естественные галереи между зданиями, над которыми простирают свои ветви и тени.

Что-то заставляет меня протянуть руку к входу, прежде чем переступить порог, что-то большее, чем просто предчувствие. Я знаю, что Ева тоже это чувствует: она смотрит на меня с интригой, ждет и не делает шаг вперед, пока магия, окутывающая всё вокруг, не уступает нашему присутствию. Интересно, это потому, что мы Дочери Мари, потому что мы ведьмы, или потому что это заклинание, защищающее их, каким-то образом знает, что мы входим в город без злых намерений?

Арлан пересекает черту последним, настороженный нашей реакцией; но и он проходит, и ничто и никто его не останавливает. Мы оставляем позади каменные стены и идем по дороге, которая, украшенная цветами, ведет нас в сердце города.

Мы подходим к тем домам, что видели снаружи, к каменным постройкам, так непохожим на дерево, преобладающее в Сулеги. Не слишком это напоминает и архитектуру, царящую в Эрее. Здесь есть что-то более изящное, менее грубое и более элегантное.

Дорога выводит нас на берег реки. Она, как и деревья, вписана в пейзаж, протекает мимо домов, чьи окна находятся в считанных сантиметрах от воды, а дальше проходит прямо сквозь одно из зданий. Строение расступается перед рекой аркой, под которой струится вода, и так происходит во всем городе, где мосты, арки и галереи переплетаются с потоком.

Жилища, хоть и меньше размером, имеют ту же тенденцию тянуться вверх, что и здания столицы: узкие и стройные конструкции, башенки, смотровые площадки и балконы с красивыми балюстрадами.

Жители ковена занимаются своими делами, не обращая на нас внимания. Лишь изредка кто-то задерживает взгляд на воинственном облике Арлана, облаченного в боевую кожу, с клинком на бедре и эмблемой воющего Волка на нагруднике доспеха. Эмбер, хоть тоже готов к бою, выглядит скромнее и не вызывает интереса у местных.

Холодно, но это не тот ужасный мороз, что снаружи. Здесь солнце греет кожу и кости, и я знаю: заклинание поддерживает климат, более близкий к прохладной осени Эреи, чем к ледяной стуже остального Илуна.

Дети, которые, должно быть, играют достаточно давно, чтобы не чувствовать холода, пробегают мимо нас троих, одетые лишь в рубашки с закатанными рукавами и жилетки. Один из них, последний, оборачивается и смотрит на нас с любопытством и дерзостью. Он не останавливается и какое-то время продолжает идти, не глядя под ноги. Я показываю ему язык, и он смеется, прежде чем побежать дальше, чтобы присоединиться к друзьям.

Это мог бы быть мой дом, думаю я и почти неосознанно касаюсь эгузкилоре, висящего на груди. С его красивыми стройными зданиями, живой природой и детьми, не знающими холода.

Мы углубляемся в город, пока не встречаем кого-то, кто нас действительно ждет. Мы видим процессию на одном из мостов через реку: мужчины и женщины стоят и ждут, пока мы приближаемся.

Один из них, молодой человек с волосами цвета лисьего хвоста, выходит вперед и ждет нас в конце лестницы. Он красив, с тонкими чертами лица, длинными ресницами и лицом, усыпанным веснушками. Однако его взгляд, скользящий по нам четверым, серьезен. Он смотрит на Еву, затем задерживается на Арлане. Внимательно изучает его, прежде чем повернуться ко мне.

— Ты, должно быть, Одетт. Я киваю. — Ева, дочь Сына Мари, правящего в Экиме; Эмбер, дворянин двора короля Нумы; и Арлан, брат Королевы Королей Лиры. Я указываю на них рукой, и он пользуется моментом, чтобы осмотреть их снова.

— Лекс, — представляется он, поворачиваясь к нам спиной. Я понимаю, что мы должны следовать за ним. — Сын Агаты, королевы-матери всех ковенов Илуна.

Мы пересекаем мост, на котором остановилась процессия, которая не идет с нами. Они лишь провожают нас взглядами.

Я пытаюсь разглядеть профиль Лекса, когда он проверяет, идем ли мы следом. Пытаюсь найти что-то знакомое в подбородке, выступающих скулах или в носу с легкой горбинкой. Амарис ничего не говорила о семье, правящей теперь в Илуне вместо моей; но, возможно… Я не знаю, как происходит передача власти между династиями соргинак, но если это похоже на известную мне монархическую систему, не будет безумием предположить, что они могут быть в родстве с Ингрид, моей бабушкой.

— Королева ждала вас раньше, — говорит он вдруг. — Непогода разрушила дороги, — отвечает Арлан с той же жесткостью, что и Лекс. — Хотя здесь, похоже, шторма не заметили. — Мы не живем рабами погоды, — отвечает он с некоторой снисходительностью. — Вам тоже было необязательно. Разве вам не пришло в голову переместиться магией?

Отвечает Ева, с острой улыбкой: — Мы предпочли поберечь силы. — Зачем? Она лениво пожимает плечами. — Никогда не знаешь, что случится.

Лекс цокает языком на эту неприкрытую нелюбезность и продолжает вести нас молча, с явным недовольством, пока мы не оказываемся во внутреннем саду здания, выделяющегося на фоне остальных: большого и красивого, состоящего из разных крыльев, галерей и двориков.

Королева ждет нас там.

Она окружена другими соргинак, возможно, тоже Дочерьми Мари, которые стоят за её спиной, пока она сидит на каменной скамье.

Это женщина средних лет с темными волосами, тронутыми сединой, и чертами, которые я ранее заметила у Лекса. В отличие от меня, в её случае сходство заметно сразу. Юноша унаследовал от этой женщины длинные ресницы и нос с легкой горбинкой.

Я чувствую силу, когда она встает с этим жестким и решительным выражением лица, ощущаю её кожей и костями, и Арлан, должно быть, тоже это чувствует, потому что делает едва уловимый, но очевидный шаг вперед и вправо… ко мне.

— Одетт, — произносит тогда королева. — Меня зовут Агата. Я королева-мать всех ковенов Илуна вот уже почти два десятилетия.

С тех пор как мои родители погибли на войне.

— Добро пожаловать домой, дитя. Добро пожаловать и твоим друзьям. — Она прикладывает руку к груди. — Мы рады видеть вас здесь.

Арлан разжимает и снова сжимает пальцы в нескольких сантиметрах от рукояти меча, который он не смог бы использовать против Дочери Мари. Эмбер слегка склоняет голову, демонстрируя безупречные манеры. Ева моргает.

— Спасибо, — бормочу я, всё еще в напряжении. Вижу, как Лекс становится рядом с ней, перед остальными ведьмами. — Как я писала в письмах, нам нужна ваша помощь.

— Чтобы вести войну против Львов и сражаться с созданиями, которые кажутся… противоестественными, — утверждает женщина. — Ты хочешь подать официальное прошение, Дочь Мари?

Я хмурюсь.

— Да… — отвечаю я неуверенно.

— Тогда ты должна доказать, что твои желания достаточно важны и не продиктованы капризом или легкомыслием.

— О нет… — протестует Ева, которая замечает раньше меня тревожные звоночки, сходство с другой аудиенцией, другим королем.

— Разве легкомысленно просить помощи для защиты наших людей? — возражает Арлан.

— Легкомысленно идти на войну ради территорий или богатства, — отвечает Лекс. — Вы должны доказать, что захват богатств Львов — не причина войны и что ваша просьба о борьбе с этими мерзкими тварями не имеет скрытых мотивов.

Агата поднимает руку перед сыном, и тот тут же замолкает.

— Так стоит ли ваша просьба риска?

— Да, — отвечаю я твердо.

Агата не улыбается; она сохраняет спокойное, почти каменное выражение лица, прежде чем поманить меня рукой и повернуться.

— Тогда следуй за мной, Дочь Мари.

Трое моих спутников переглядываются. Лекс преграждает им путь, прежде чем они успевают догнать меня, но позволяет следовать за мной на почтительном расстоянии.

Ведьмы ведут нас к другому зданию в том же саду — каменному строению с прямыми линиями и стройными пропорциями. Оно могло бы быть башней, но его верхушка не увенчана зубцами; десятки капителей и башенок поменьше поднимаются вверх, завершаясь единым куполом.

— Школа, — говорит мне Агата с приветливой улыбкой.

Её сын молчит.

— Вы обучаете здесь детей? — спрашиваю я, поглощенная элегантными формами здания.

— Здесь мы обучаем тех, кто рожден с даром магии, ведьм, Дочерей Мари, и благословленных каким-либо талантом.

— Выглядит… торжественно для школы.

— Она уютнее, чем кажется, — уверяет меня Агата. — В башнях, которые ты видишь, есть спальни, тренировочные залы, классы, обсерватории для изучения звезд… Мы направляемся в актовый зал. Там проходят испытания и экзамены.

По мере приближения я замечаю, что те, кто слонялся поблизости, тоже заходят через главный вход.

Теперь взгляды действительно полны любопытства — они, должно быть, знают, зачем мы пришли.

— Я буду ставить судьбу Земли Волков на кон в испытании?

— Боишься не справиться? — спрашивает Лекс.

— Боюсь произвола, — парирую я.

— В испытании нет ничего произвольного, — отвечает Агата, спокойная и сдержанная, — могу тебя уверить. Если пройдешь, значит, заслуживаешь нашей помощи. В противном случае — нет.

Я воздерживаюсь от ответа и смотрю вперед, на двери, позволяющие мельком увидеть интерьер. Однако лишь переступив порог и дав глазам привыкнуть к свету, я могу восхититься им во всем его великолепии.

Пространство абсурдно огромно. Галерея опоясывает весь первый этаж, с балконов свисают цветы, а растения карабкаются вверх по стенам. Над ними возвышаются ярусы трибун, еще галереи и бесконечные переходы. Солнечные лучи проникают сквозь витражи куполов, высокие окна башен, балконы и галереи, и этот свет льется на пол, отбрасывая яркие блики, переливчатые и серебристые отсветы, кажущиеся нереальными. А передо мной, за широким проходом, до самого конца зала простирается бассейн. На его воде плавают цветы, упавшие с балконов. Рядом с ними ряд камней ведет от четырех углов бассейна к каменной платформе в центре.

Но самое впечатляющее — не балконы, не красные цветы и не волшебный свет. То, от чего у меня перехватывает дыхание, — это статуя, возвышающаяся в конце, словно председательствующая над этим местом.

Это изображение воина в доспехах, который, однако, не держит меча. Он стоит, мощный, глядя вверх, подбородок приподнят так, что свет падает на половину его лица. Одна его рука тоже поднята ладонью к небу, и это заставляет меня думать, что, возможно, он Сын Мари. Черты его лица, высеченные из белого камня, внушают трепет.

— Кажется знакомым? — Голос Агаты выводит меня из транса.

Я смотрю на неё, но лишь секунду, потому что вынуждена снова повернуться к статуе, на этот раз с сердцем, бешено колотящимся о ребра, и новым взглядом.

— Это мой отец. — Мне не нужно спрашивать.

Я вижу, как Агата кивает.

— Сын Ингрид, бывшей королевы-матери всех ковенов Илуна. Не многие мужчины рождаются с даром магии, но он был Сыном Мари, одним из самых могущественных, как и твоя мать, хотя её мы в школе не почитаем.

Я вынуждена посмотреть на неё. Я не в силах скрыть свою тревогу и жажду. Хочу слушать её, хочу, чтобы она продолжала говорить.

Дремавшая потребность просыпается с хищным голодом. Мне нужно знать. Нужно узнать своих родителей, даже если через слова незнакомки.

Рука Евы, которая успела добраться до меня, спасает меня от того, чтобы показать слишком сильное рвение или, наоборот, безразличие к истинной причине, приведшей нас сюда.

Что подумала бы королева всех ковенов, если бы я придала больше значения воспоминанию, чем самой войне?

Я кладу руку поверх руки Евы и благодарно сжимаю её.

— Что я должна делать?

Агата улыбается, и что-то подсказывает мне, что это уже было частью испытания. Если бы не Ева, я бы его провалила.

Она делает жест, приглашая меня пройти в центр платформы.

— Вы тоже, друзья Одетт, — заявляет она. — Можете подойти все.

Я перехожу первой. За мной следует Ева, затем Арлан и Эмбер. Из других углов приближаются другие люди, несущие предметы, которые я не могу опознать. Над нашими головами я тоже замечаю движение и обнаруживаю, что зрителей у нас будет много. Трибуны начинают заполняться, как и балконы.

Полагаю, всё это было подготовлено заранее. На самом деле, они сказали, что мы опоздали.

Две ведьмы встают в центре, а нагруженные пажи останавливаются перед входом на платформу. Ведьмы в центре поднимают руки, и по движению их кистей, похожему на часть танца, из воды бассейна поднимается камень.

Он глубже, чем я думала.

Камень круглый, большой и выглядит прочным. Они направляют его над нами, и мы все отступаем на несколько шагов, когда они опускают его и устанавливают точно в центре круглой платформы. Тогда подходят пажи и ставят два… сосуда, один напротив другого.

Агата останавливается рядом с нами. Лекс ждет на почтительном расстоянии.

— Здесь, перед тобой, всё, что нужно, чтобы пройти испытание. Если хочешь подать официальное прошение, ты должна победить.

Несмотря на то что всё это выглядит как шоу для ковена, Агата обращается только к нам.

Одна из ведьм выходит вперед и открывает оба сосуда.

Внутри блестит что-то круглое, размером с леденец. По правде говоря, оно так и выглядит. Красное, с виду шероховатое, того же кровавого оттенка, что и цветы, плавающие в бассейне вокруг нас.

— Перед тобой два драже. Одно отравлено, другое — нет. Выиграть испытание просто: ты должна съесть безвредное драже.

Я перевожу взгляд с одного на другое.

— Яд? — спрашивает Ева. — И она должна выбирать? Как? С помощью каких инструментов? И что будет с другим драже?

Агата поднимает руку, призывая к терпению. — У этого испытания не так много правил. — Пажи начинают покидать сцену. Только Лекс и она остаются здесь, рядом с нами четверыми. — Ты можешь участвовать сама, Одетт, или выбрать паладина, который будет представлять тебя. Моим паладином будет Лекс, и он съест то драже, которое ты отвергнешь. Если решишь рискнуть сама, можешь пользоваться помощью своих спутников; и все они смогут входить и выходить из этой школы по своему желанию. Можете посещать библиотеку, советоваться с кем сочтете нужным и использовать любые ресурсы, которые посчитаете необходимыми. Одна из ведьм поможет вам достать всё, что потребуется. У тебя есть время до наступления ночи, чтобы решить, какое проглотить; если же этот момент настанет, а ты не примешь решения, это сделает за тебя мой сын. Он тоже не знает, какое отравлено, и тоже может использовать ресурсы, которые сочтет нужными. Есть вопросы?

У меня пересыхает в горле. — Я просто должна… съесть безопасное драже? И этим выиграю? — Да. — Какой яд в другом? — вмешивается Эмбер с подозрением. — Очень опасный, — спокойно отвечает королева. — Он убьет того, кто его примет? — продолжает Арлан. — Может, да, а может, и нет, — отвечает она. — Можете попытаться выяснить, что это, но я не могу дать вам больше информации.

Ева выдает ругательство, заставившее Агату приподнять брови. — Твоя мать пришла бы в ужас, услышь она, как ты говоришь, юная леди, — произносит она с натянутой улыбкой.

Ева выпрямляется, но королева больше не обращает на неё внимания. Она снова смотрит на меня. — Вы прибыли поздно, а зимой темнеет рано, так что времени у вас немного. Позже преимущество будет у Лекса.

Она ждет, спрошу ли я что-то еще, но я молчу. Агата кивает, кладет руку на плечо сына и покидает платформу.

Ковен хранит молчание, словно их здесь и нет. Они не аплодируют, не разговаривают, словно они часть декораций, скрытые среди цветов первой галереи и чинно сидящие на остальных ярусах. Однако стоит мне поднять голову, как я остро ощущаю устремленные на нас взгляды.

Лекс двигается, и я слежу за ним, пока он не встает по другую сторону камня, прямо напротив меня.

— Почему ты на это соглашаешься? — Потому что моя мать — королева-мать всех ковенов Илуна. — Твой единственный шанс — это моя ошибка. — Я внимательно изучаю его. — Твое выживание зависит от того, совершу ли я ошибку. А если я дам тебе драже, которое считаю отравленным? Ты просто примешь его? — У меня столько же шансов, сколько у тебя. Ровно половина. — Значит, узнать невозможно, — говорит Арлан, наблюдая за всем с рукой на рукояти меча.

Лекс улыбается, но не отвечает. Он нам не поможет. Логично. Его жизнь зависит от моей смерти.

— Так не может быть, — говорю я ему. — Ты не можешь на такое соглашаться. Это ужасно. — Если тебе это кажется настолько ужасным, отзови свое прошение, и пойдемте все домой. — Он указывает подбородком куда-то себе за спину. — Я покажу тебе, где мы чтим твою мать, перед тем как ты уйдешь.

Я сжимаю кулаки. Он меня провоцирует.

— Ева, как поступим?

Она не медлит с ответом, приседает, пока её лицо не оказывается в ладони от сосудов, и внимательно их осматривает. Осторожно берет один из них и подносит к лицу, чтобы понюхать; затем нюхает следующий. Ничего не говорит, но подносит их мне, чтобы я повторила то же самое.

Запах сладкий и насыщенный, вероятно, чтобы замаскировать истинный аромат яда, который пульсирует под сильными нотами сладости, которой его покрыли. Мы должны подумать о яде, который действительно имеет запах. Ева тоже это знает, потому что она так же сведуща в искусстве отравления, как и я. Но мы не обсуждаем это вслух.

— Мы будем это делать? — спрашивает вдруг Эмбер, заметно нервничая. — У нас нет другого выбора, — отвечаю я.

— Хорошо, — говорит Арлан, упираясь ладонями в камень. — Если мы будем это делать, я буду твоим паладином.

Я моргаю от удивления. — Нет. Конечно, нет. — Ты не можешь исцелить саму себя, но сможешь исцелить меня, если окажется, что мы выбрали неправильно.

Это не весомый аргумент. — А Ева исцелит меня, если я приму не то, — парирую я. — Лучше, если две из вас смогут…

Я кладу руку поверх его ладони, теплой на холодном камне. — Это не обсуждается, Арлан.

Он хмурится, явно рассерженный. — Кто назначил тебя командиром этой миссии? Я капитан Волков, воин короля Нумы и принц Эреи. Я выше тебя по званию. — Ради Мари… — шипит Ева.

Краем глаза я вижу, как Лекс снисходительно улыбается. Я не верю своим ушам. Даже не знаю, что ответить. Не знаю, как реагировать на этот потемневший взгляд, суровое выражение лица и этот гонор. Это беспокойство, я прекрасно понимаю. Но я не была готова получить его от него, не в такой форме. Не тогда, когда я не его сестра.

Я смотрю на Еву в поисках хоть капли здравого смысла. — Может, мне стоит принять его, — бросает она, глядя на конфеты. — Ева… — Я лучше тебя переношу яды, пташка. — Она наклоняется к моему уху, чтобы слышала только я. — Моя программа митридатизма с Алией была куда более жесткой и эффективной, чем твоя с Бреннаном.

— Сильно сомневаюсь, — возражаю я, вспоминая рвоту, дрожь, вкус крови в горле… — Ты всегда была мягче меня, — выносит она вердикт и осмеливается дотронуться до одного из драже, чтобы рассмотреть поближе.

Я делаю шаг вперед, чтобы остановить её, но она поднимает руку в мою сторону.

— Вы ценнее меня, — перебивает нас Арлан. — О, да неужели? Ценнее, чем принц-капитан-воин всех королевств? — подначивает его Ева.

У него вспыхивают щеки.

— Нам стоит заранее подготовить противоядия, — добавляет Ева. — Противоядия, чтобы реагировать на разные симптомы.

— С этим я согласна, — подтверждаю я. — А теперь положи это, пожалуйста.

Я кладу руку ей на запястье и заставляю медленно опустить его. Когда она отпускает драже, мы обе смотрим на подушечки её пальцев, выискивая любые внешние симптомы.

— Этот красноватый цвет… Что за цветы плавают вокруг нас? — спрашивает Ева.

Похоже, мы решили проигнорировать вопрос о том, кто станет «счастливчиком». Ладно. Она приседает у кромки воды и использует магию, чтобы поднять несколько лепестков и опустить их себе на ладонь. Арлан расхаживает вокруг камня, как зверь в клетке.

Лекс наблюдает за ним с некой веселостью, которая меня бесит.

— Значит, просто сделаем это, и всё, — комментирует Эмбер, молчавший до сих пор.

— Мы будем готовы, — говорю я ему.

— Есть яды, к которым нельзя подготовиться, даже если знаешь о них, — замечает он.

Он прав, поэтому я не отвечаю.

Времени у нас мало, и мы все работаем быстро.

Арлан, правда, не сведущ в ядах и противоядиях, но он внимательно слушает объяснения, которые даем мы с Евой, и способен делать собственные выводы, а также спорить с Евой, когда не согласен.

У Эмбера тоже нет подготовки, и он не высказывает мнения, но действует усердно. Именно он чаще всего выходит, чтобы свериться с томами в библиотеке, которую нам открыли, попросить ингредиенты для противоядий в городской аптеке… Он работает как хороший солдат: не обсуждая приказов, не сомневаясь.

И час за часом я вижу, как уходит время, по свету, который становится всё тусклее.

— Скорлупа дьявольского ореха, — приказывает Ева, начиная говорить тем властным и безжалостным тоном, который я знала в Ордене. — Добавь в смесь. Она нам понадобится, если в драже — «Волчий вой».

Она теряет терпение, когда Эмбер не подчиняется сразу.

— Тебе пальцем показать? — спрашивает она жестко и указывает на один из флаконов, которые мы расставили на камне. — Я объяснила тебе, что есть что. Нужно повторить?

Эмбер игнорирует оскорбление и спокойно возражает: — Это не поможет от «Волчьего воя».

— Скорлупа дьявольского ореха используется против гемотоксинов. — Она сама берет флакон.

— Но она не остановит кровотечение, если гемотоксин был изменен с помощью Грозового плюща. — Он останавливает её, положив руку поверх её рук.

Его слова возвращают горький вкус яда, вкус моей крови на губах. Возвращают дрожь в ногах и страх, а прежде всего — воскрешают теплое воспоминание о трех людях, заботящихся обо мне.

Ева хмурится. В шаге от нас Арлан продолжает нарезать круги вокруг камня с драже, разглядывая их.

— Грозовой плющ — это тоже гемотоксин, — возражает она, не понимая.

А вот я понимаю.

— Он прав, — говорю я ей. Бросаю на неё взгляд, давая понять, что не могу говорить свободно при Арлане и Эмбере. — Я узнала это на горьком опыте много лет назад.

Ева выдерживает мой взгляд и кивает, соглашаясь.

Я смотрю на Эмбера. — Откуда ты это знаешь?

Он пожимает плечами. — Я кое-что знаю.

— Ты не казался знатоком ядов, — замечаю я.

— А вот это знал.

И очень вовремя, потому что иначе сомневаюсь, что сама вспомнила бы об этом в срок. Проклятье, я под слишком сильным давлением.

— Как? — настаиваю я. — Это не описывается в справочниках по ядам и токсинам.

— Очевидно, кто-то всё же описал, — отвечает он сдержанно. — Потому что я читал более продвинутые исследования, где об этом знали.

— Ты знаешь эту особенность, но не знаешь базовых основ, — замечаю я.

Эмбер не отвечает.

— Эта весит больше, — говорит вдруг Арлан, который тоже взял драже в руки. — Это она. Я уверен.

У меня внутри срабатывает сигнал тревоги. — Положи это сейчас же.

— У Евы нет никакой сыпи. Кожного эффекта нет.

— По крайней мере, пока они не проявились, — напоминаю я ему. — Оставь их, — настаиваю я.

Арлан повинуется.

Оба драже возвращаются в свои сосуды. Лекс наблюдает за всем, заложив руки за спину, с самодовольной ухмылкой на губах.

— А ты чего смеешься? Мы не дадим тебе шанса выбирать, — говорит ему Арлан.

— Не думаю, что это та, о которой ты говоришь, — вмешивается Ева, тоже оказавшись опасно близко к конфетам. — Хоть она и тяжелее, на ощупь она чуть более гладкая. Это значит, что в другой больше сахара, чтобы сильнее скрыть запах.

— Или это просто совпадение, — возражает он.

Они начинают спорить.

Их голоса эхом разлетаются в тишине, которую нам так почтительно предоставили все ведьмы. Ни одна из них еще не осмелилась заговорить. Молчит и Агата, наблюдающая за всем с балкона.

И это, кажется, заставляет их забыть, что за нами наблюдают. Но не меня. Я не забываю.

Я поднимаю глаза на статую моего отца. В животе завязывается узел.

Если я выберусь отсюда живой, попрошу отвести меня туда, где чтут мою мать. Мне всё равно, какое впечатление это произведет, насколько я покажусь им нуждающейся, какую слабость проявлю…

Арлан кричит, Ева тоже. — А ты к какой склоняешься? — говорит она.

— Я…

— Последнее слово за тем, кто будет рисковать жизнью, тебе не кажется? — бросает ей вызов Арлан.

Ева вскидывает подбородок. — Значит, решаю я.

Свет становится всё тусклее. Посмотрев на трибуны, я замечаю, что несколько ведьм следят за направлением моего взгляда, и понимаю, что не ошибаюсь. Время на исходе.

Они снова спорят. Их крики заполняют всё пространство, и мне не остается места, чтобы думать. Как решить, когда на кону так много?

Открыв глаза, я обнаруживаю, что теперь Лекс смотрит на меня. Он даже не потрудился провести расследование. А что, если он прав? Что, если всё зависит только от удачи?

Может быть, способа узнать нет, и в таком случае шансов угадать у нас столько же, сколько ошибиться, а последствия отравления были бы, несмотря ни на что, наименьшей из бед. Худшим была бы война без них, угроза деабру без их силы.

Арлан сделал шаг к камню, а Ева преградила ему путь. Они оба опасно близки к тому, чтобы совершить глупость.

Желудок скручивает. Зрение затуманивается. Я слышу всё как сквозь вату, а громче всего — оглушительный стук моего собственного сердца. Мы не можем провалиться. Я не могу рисковать ошибиться с выбором.

Я вспоминаю слова Агаты: «Я просто должна… съесть безопасное драже? И этим выиграю?» «Да».

Ведьмы осторожны со словами. В них заключена магия. Плохо заключенная сделка может уничтожить тебя, может уничтожить королевства.

Сквозь туман, заполнивший мой разум, я едва различаю камень перед собой; но я вижу два драже: две красные, блестящие точки. В одном из них — спасение всей Земли Волков. И я собираюсь его съесть.

Я протягиваю руку, разрывая пелену, беру оба драже и отправляю их в рот одновременно.

Я слышу бешеное биение сердца в ушах, словно боевой барабан.

Даже тогда ковен не нарушает молчания.

Тишина повисает, когда мои друзья понимают, что я сделала, и только Ева осмеливается заговорить несколько мгновений спустя, увидев, как я жую и с усилием глотаю.

— Одетт!

Она хватает меня за плечи и отвешивает пощечину. Это настолько инстинктивно, что я даже не могу разозлиться. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, удивленная собственной реакцией не меньше моего.

Арлан застыл, совершенно неподвижный, окаменевший. Эмбер потрясенно отступает на шаг.

В красивых серых глазах Евы паника; но она тут же запирает её на замок, и серебро её глаз превращается в сталь, твердую и дисциплинированную.

— Быстро. Что ты чувствуешь?

Мне приходится сделать усилие, чтобы унять собственное сердце.

— Ничего. Пока ничего. Нет… Я осекаюсь.

Вспышка боли разрезает меня пополам, словно молния, и я сгибаюсь пополам с криком.

И тогда начинается агония.

Глава 21

Кириан

Мы выступаем с последним светом луны.

Одетт остается в нашей постели, с обнаженными ногами, запутавшимися в простынях.

Если бы я провел по ним рукой, я бы почувствовал кожу, такую же мягкую и теплую, как и вчера ночью, но я этого не делаю. Я не хочу будить её. Не хочу давать себе повод остаться здесь еще хоть ненадолго.

Реальная жизнь, такая далекая от того дня, что мы провели в городе, требует нас, и мы не можем игнорировать её зов.

Капитан Нисте и я выступаем с нашими солдатами на восток, к точке, на которую указывают все массовые убийства, совершенные деабру. Они пройдут там, и нас достаточно, чтобы охватить обширную территорию.

Возможно, мы не сможем убить их, но внушительная сила заставит их пересмотреть маршрут, свернуть или остановиться, и, если повезет, этого будет достаточно, пока Одетт и Ева не добудут нам подкрепление.

Нисте скачет рядом со мной, элегантная и гордая в седле, с мечом из лунной стали на бедре.

— Они правда так смертоносны?

Нирида ввела её в курс дела. Были совещания с высшим офицерским составом, а затем и с рядовыми. Все предупреждены; все знают, что наша миссия — лишь сдерживание, и что наш лучший шанс — молиться Мари, чтобы деабру решили сменить курс.

— Они и есть страх, — говорю я ей. — Я не могу их описать, потому что нет ничего похожего, ничего в этом мире из того, что мы знали, не сравнится с ними.

— Они, должно быть, похожи на хиру, — предполагает она.

— Может быть, по сути, в этой душе без магии, без жизни и естественной смерти… Но они не одинаковы. Эти твари разумны и каким-то образом могут читать в твоем сердце. Они принимают форму твоих глубочайших страхов, тех, о наличии которых ты сам не подозревал, и питаются ими.

Я замечаю, что солдаты, едущие рядом, смотрят на нас с опаской, прислушиваясь к моим словам, поэтому добавляю:

— Важно сохранять холодную голову и держать сердце на замке. Гадать сейчас, какие ужасы найдут эти твари, было бы опасно и контрпродуктивно.

Некоторые солдаты отворачиваются, явно принимая это на свой счет.

Нисте цокает языком.

— Ты совсем не облегчаешь нам задачу, Кириан. — Она слегка смеется. — Можно тогда спросить, что…

Капитан не успевает закончить.

Жуткое карканье, пронзительное и резкое, прерывает её.

Её лошадь встает на дыбы, ржет, вскидываясь на задние ноги, пока моя мечется и рвет поводья. Слышны крики, другие всадники теряют контроль, кони нервничают, и посреди этого хаоса я вижу его.

Этот образ запускает во мне что-то первобытное, что-то, что заставляет меня чуть ослабить натяжение поводьев, и животное полностью перехватывает контроль, срываясь в галоп.

Вопреки инстинкту, на скаку я заставляю себя обернуться, чтобы снова увидеть образ, выжженный на сетчатке.

И вот он.

Огромная птица, сидящая на ветке дерева. Она, наверное, с метр ростом, высокая и тонкая, с длинными ногами, оканчивающимися когтями, впивающимися в кору. Она хлопает раскрытыми крыльями из шафрановых перьев, задирает клюв к небу, разевает его и выкаркивает огонь.

Кони несутся вскачь, обезумев. Я пытаюсь вернуть контроль, как и Нисте, но новый крик, звучащий еще ближе, снова пугает наших скакунов, увлекая их в другую сторону.

Я ругаюсь и пытаюсь удержать равновесие, когда образ огненной птицы снова возникает перед нами, уже на другом дереве, и лошадь меняет направление.

Ирельцу.

Одно из темных созданий Гауэко. Я слышал о нем. Мать рассказывала мне истории об огненной птице, что пугает путников, пока не дезориентирует их и не приведет к краю пропасти.

— Спешиться! — кричу я, чтобы меня услышали сквозь грохот копыт и вопли. — Нисте, бросай коня!

Говоря это, я стараюсь отдалиться от остальных, тормозя коня насколько могу, прежде чем перекинуть ногу и спрыгнуть. Я качусь по земле и стараюсь как можно скорее вскочить на ноги, следя, чтобы меня не затоптали.

Мне приходится сделать два шага назад и вжаться в ствол дерева, когда мимо проносится взбесившаяся лошадь, но меня не задевает.

Вокруг строй полностью рассыпался, кони разбежались, солдаты потеряли самообладание. Нисте повторяет мои приказы и тоже пытается спрыгнуть.

Один из сержантов проносится мимо меня, его лошадь встает на дыбы и испуганно ржет, и я бросаюсь вперед, чтобы схватить поводья.

— Прыгай, солдат! — приказываю я.

Слышится новый крик, ужасный визг, переплетающийся с треском пламени, но на этот раз я его не вижу.

— Он затащит нас в пропасть, — предупреждаю я солдат, которым удалось спешиться. — Надо найти его.

И убить, думаю я, но вслух не произношу.

Я даже не знаю, возможно ли это.

Нисте, оглушенная, присоединяется ко мне, и мы ведем наших людей на звук. Мы идем медленно, следя за каждой низкой веткой. Мы не хотим, чтобы Ирельцу поджарил нас следующим криком, но тут жуткий вопль снова нарушает тишину леса, и мы срываемся на бег.

— Туда! — кричит Нисте сквозь хаос.

Мы бежим меж деревьев, сворачиваем, перепрыгиваем через толстые корни, продолжая ориентироваться на вопли твари и треск огня.

Внезапно мне приходится остановиться.

Я чувствую укол в груди, а мгновение спустя ощущаю биение собственного сердца — слишком глубокое, слишком сильное, словно оно бьется снаружи.

Звуки глохнут. Во рту появляется горький привкус.

Но я не понимаю, что происходит. Вокруг ничего нет, и я заставляю себя отогнать это странное чувство тревоги, этот голос, говорящий мне бежать… куда?

Я вижу вспышку, шафрановый отблеск в лесу, ставшем душным от пламени Ирельцу, и следую за ним, не тратя времени на приказы. Обнажаю меч на ходу, едва не врезаюсь в ствол дерева. Вижу еще одну вспышку, следую за ней, и миг спустя деревья расступаются, открывая вид на море.

Мои ноги резко тормозят в снегу.

Пот стекает по шее, когда я замираю как вкопанный в паре метров от крутого обрыва над морем.

— Стоять! — кричу я.

Мои солдаты бегут за мной. Один за другим они тормозят, услышав меня, измученные и задыхающиеся.

Я пытаюсь выровнять дыхание, оглядываясь по сторонам, на ветви деревьев, где уже нет и следа Ирельцу, и тогда я вижу дым.

Там внизу, в паре километров у кромки моря, притулилась маленькая деревушка. Можно пересчитать скромные домики, построенные вплотную друг к другу без учета улиц и дорог.

И дым идет не из труб.

Неприятное чувство пульсирует в груди.

— Думаю, мы их нашли, — говорю я Нисте, которая тут же начинает действовать, перегруппировывая людей.

Нам требуется время, чтобы собрать всех, всё еще нервных из-за первобытного, животного ужаса, внушенного Ирельцу. Трудно найти и всех лошадей.

— Какой план? — спрашивает она.

— Эвакуация, — предлагаю я. Карты местности у меня в руках, и я внимательно изучаю населенные пункты. — Здесь и здесь. — Я показываю. — И вот здесь тоже. Там внизу мало что можно сделать, кроме как спасти выживших, но это, пожалуй, будет самая тяжелая миссия из всех.

— Я пойду, — вызывается она.

— И я, — подтверждаю я. — Организуй остальных, как сочтешь нужным, Нисте, — прошу я.

Она кивает, подзывает одного из лейтенантов и начинает распределять отряды. Проходит время, прежде чем мы выдвигаемся.

Нисте останавливается рядом со мной.

— Значит, они питаются твоими худшими страхами, — замечает она тоном, каким говорят о погоде.

— Они убили почти всех солдат, сопровождавших нас, — напоминаю я, хотя не хочу её пугать. — Обученных солдат, отобранных для нашей защиты в пути в Илун. Если всё пойдет наперекосяк, бегство не будет трусостью.

Нисте фыркает.

— Ага, конечно. Я учту.

Она этого не сделает. Или, может быть, сделает. Может быть, когда страх станет настолько глубоким, что она перестанет узнавать саму себя.

Садясь в седло, чтобы приблизиться к деревне, я слышу звук веток за спиной, прежде чем успеваю тронуть коня.

Но ветра нет.

Я медленно поворачиваюсь, сжав рукоять меча до белых костяшек, и задерживаю дыхание, когда вижу его.

Он не похож ни на одну известную мне птицу, и всё же можно сказать, что это птица. Его крючковатые когти впиваются в ветку, дрожащую под его весом, крылья сложены вдоль вытянутого тела, а голова повернута ко мне.

Красные огненные глаза смотрят на меня так, словно понимают.

Холодок бежит по спине.

— Ты хотел, чтобы мы это увидели? — шепчу я.

Птица, Ирельцу, не шевелится.

Две струйки дыма вырываются из его мощного клюва, и снова этот первобытный ужас от близости темной твари охватывает меня, и я отворачиваюсь.

Но ответ у меня уже есть.

Нас немного, тех, кто входит в деревню. Мы направили основные силы на эвакуацию близлежащих зон.

Мы не приближаемся так, как сделали бы это в обычной битве, с намерением запугать. Мы делаем это в тишине, стараясь оставаться незамеченными. Ни у кого из нас нет больших шансов против этих тварей без помощи ведьм, и лучше не вступать с ними в бой, если этого можно избежать.

Поэтому нам приходится идти на жертвы.

Мы не подходим к тем, кто уже обречен. Не откликаемся на крики о помощи тех, кто уже мертв.

Лишь один крик, особый плач заставляет меня прекратить эвакуацию тех, кому посчастливилось спрятаться.

Это слабый, жалобный голос, звучащий как скорбная молитва и оживляющий все мои страхи. Я слышу также безошибочный звук разрываемой плоти и говорю себе, как единственную и зыбкую надежду, что этот стон не был бы таким тихим и жалобным, если бы мясо срывали с костей самого кричащего.

Мои ноги утопают в талом снегу, смешанном с грязью, нечистотами и кровью, пока я стараюсь не шуметь.

Я иду с обнаженным мечом, крепко сжимая рукоять. Добираюсь до угла дома и прижимаюсь к камню, осторожно выглядывая на ту сторону.

Сначала я вижу его.

Мальчика, который плачет.

Он сжался в комок под телегой с овощами; некоторые из них рассыпались по земле вокруг него. Он подтянул маленькие колени к груди и не обращает внимания на огонь, трещащий внутри дома позади него. Его широко распахнутые глаза могут смотреть только в одном направлении.

Хиру пожирает неузнаваемые останки тела. Нельзя даже сказать, был это мужчина или женщина. Настолько ужасна эта бойня.

И именно поэтому, а еще потому, что мальчик жив, я знаю: хоть эта тварь и выглядит так, это не хиру.

Она приняла его облик, потому что, вероятно, именно он населяет кошмары этого ребенка, но это не он.

Вдруг плач прекращается, и я обнаруживаю, что малыш смотрит на меня. Он мог бы позвать на помощь, мог бы броситься ко мне, но он не в силах.

Я прикладываю палец к губам, понимая, что он не смог бы издать ни звука, даже если бы захотел, и выхожу из укрытия.

У меня только один шанс застать тварь врасплох.

Эти создания считают себя неуязвимыми, подвластными лишь богам; они не знают, что я могу их убить, и это мой козырь.

Я двигаюсь медленно. Каждый шаг — пытка, пока я приближаюсь, стараясь не хлюпать сапогами в лужах снега и грязи. Я заношу меч, поднимаю его над головой обеими руками и, оказавшись на расстоянии удара, обрушиваю клинок вниз.

Однако деабру оказывается быстрее и успевает отпрыгнуть, чтобы тут же броситься на меня.

Он кричит мне в лицо своим смрадным дыханием, и я подставляю меч между его когтями и своим горлом, когда он пытается разорвать меня на части.

Кусок плоти свисает с одного из его когтей, прямо над моим мечом.

Я бью его ногой, чтобы отбросить, и когда заставляю его отступить, тварь колеблется.

Я вижу проблеск возможности и принимаю рискованное решение.

Я думаю о том командире Львов. Уделяю ему лишь одну мысль, всего одну, но этого достаточно.

Хиру пятится и поднимается на задние лапы. Медленно он начинает меняться, а я встаю в полный рост.

Он заглотнул наживку.

И у меня есть шанс.

— Кириан, — шепчет тварь голосом, сотканным из воспоминаний и кошмаров. — Я хотел увидеть…

Я не даю ему закончить. На этот раз я не промахиваюсь.

Я делаю это так же, как с Эрис: быстрым, плотным и уверенным движением сношу ему голову.

Черная жидкость брызжет фонтаном, словно кровь.

Я смотрю на тело и голову несколько мгновений, и когда оно не шевелится, а густая жижа продолжает течь, я знаю, что убил его.

Я бегу к ребенку. Нельзя терять время. Хватаю его за руку, чтобы поставить на ноги.

— Ты в безопасности, — обещаю я.

Мальчик, которому не больше семи или восьми лет, продолжает смотреть на труп, оставшийся на мостовой. Когда всё закончится, нужно будет вернуться и предать эти тела достойному погребению.

Ему трудно идти. Он позволяет мне вести его, но спотыкается, оглушенный шоком, и в итоге я беру его на руки.

— Всё будет хорошо.

Я гадаю, на кого он так смотрит. Кого или скольких он потерял.

Я бегу обратно к кромке леса, где ждет другой мой солдат, чтобы эвакуировать выживших, которых я ему принесу, когда внезапно что-то пронзает мою грудь.

Я останавливаюсь посреди дороги.

Чувствую укол, настойчивую пульсацию, резонирующую вне моего тела.

И на этот раз я понимаю всё четко.

Это связь биотц.

Это Одетт.

Это длится всего мгновение, но извращенная мысль возвращает мне воспоминание о том видении, насланном Ингумой… и Эрио. Я вижу, как она берет костлявую руку бога Смерти, вижу её безжизненной в его объятиях.

Я вздрагиваю и пытаюсь успокоиться. Мой страх сейчас ей не поможет. Я смотрю по сторонам и понимаю, что не мог остановиться в худшем месте.

Ребенок, напуганный, не смеет ничего сказать у меня на руках. Его ручонки отчаянно цепляются за мою шею.

Я срываюсь с места и бегу туда, где мне машет солдат.

Я пытаюсь заглушить голос, кричащий мне, что я должен искать Одетт, потому что знаю: она будет в порядке. У неё есть Ева, есть Арлан, и, превыше всего, у неё есть она сама.

Однако по мере того как идут часы, битвы сменяют одна другую, и страх деабру пронзает меня снова и снова, я перестаю быть в этом так уверен.

Демоны Проклятой играют с моими глубочайшими страхами, и как бы я ни пытался отгородиться от них, скрыть свою уязвимость, они раз за разом находят черную нить, за которую нужно потянуть.

Я думаю обо всем, что отняла у меня война, думаю об Авроре, уверявшей, что моя смерть повлечет за собой и смерть Эдит… и неизбежно думаю о Тристане. Когда деабру удается вызвать во мне худшие ужасы, я снова вижу погребальный костер, в котором сжигали его тело, снег, тающий под его кровью… Потом кошмар меняется, и в костре горит уже тело Нириды, а слышу я плач Евы. И в конце концов я снова оказываюсь в туннелях Эреи, но на этот раз не убеждаю Одетт, что мои раны могут подождать, и это она умирает у меня на руках: легкая, пустая, мертвая.

Связь продолжает пульсировать предупреждением весь остаток дня, и я не могу стряхнуть с себя ложное ощущение, что обнимаю её безжизненное тело.

АДАРА, ДОЧЬ МАРИ

Однажды ведьма, Дочь Мари, понимает, что она уже слишком стара, чтобы править. Она больше не хочет нести бремя короны и угрызений совести, которые всегда приносят с собой невозможные решения.

Грядут большие перемены.

Ветер, дующий со стороны Королевства Львов, несет запах пепла от погребальных костров и пожарищ. Моргана и Аарон осмелели; они играли с магией, которую, как утверждают, хотят искоренить, и создали ужасных существ, что бродят по миру, пытаясь пожрать всё живое: хиру.

Война — лишь вопрос времени, и это будет не такая война, какие они знали прежде. Эта будет хуже. Лишь способности человеческих королей и королевы и сила матерей-королев всех ковенов определят степень разрушения.

Ингрид сражалась в других войнах, защищала свой народ как могла. Она жертвовала и теряла, и побеждала тоже; но на этот раз она не чувствует себя готовой.

Поэтому она объявляет в Великой Школе Колдовства Илуна, святилище знаний, которое посещают ведьмы всех королевств, что готова передать корону Дочери Мари, которая того заслуживает.

Династии в Илуне устроены иначе, чем в других местах. Здесь королевы должны заслужить право править всеми. Так сделала она много десятилетий назад, приняв корону от своей тетки, и так же поступила та, унаследовав её от ведьмы из другой семьи.

Ингрид хотела бы, чтобы её сын прошел испытание, чтобы стать королем. Он способный и подготовленный кандидат, и все ведьмы проголосовали бы за то, чтобы допустить его к участию; ведь не все достойны. Ведьмы любят его, как и те, кто не рожден с даром. У него есть друзья при дворе короля Илуна, и его уважают.

Но Люк всегда говорил, что чувствует себя скорее воином, чем принцем, и никогда не желал короны своей матери.

Поэтому Ингрид годами присматривалась к новому поколению Дочерей Мари, наставляла их всех, участвовала в их тренировках и образовании и учила их всему, что знает сама.

Она старалась не заводить любимиц. Была сдержанна в похвалах, беспристрастна и справедлива, но Адара особенная, и даже остальные кандидатки это знают. Их восхищение так велико, что ни одна другая не желает выступать против неё, потому что они знают: корона принадлежит ей, и хотят, чтобы она ими правила.

И вот настает день, и Адара сталкивается с единственным испытанием, которое должно определить её силу, её доблесть и её способность к справедливости.

Она должна быть сильной, чтобы защитить свой народ, храброй, чтобы пожертвовать собой ради тех, кто не может сражаться, и справедливой, чтобы править честно.

Испытания меняются с каждым поколением, и составляют их королева-мать и остальные ведьмы.

Адару заставляют принять невозможное решение.

Ей говорят, что одно драже сделает её королевой, а другое отравит. Драже, которое она не выберет, достанется её задушевной подруге, её соратнице, которая готова отравиться ради неё и принять яд, который, возможно, убьет её.

Однако её подруге не суждено принять яд, потому что Адара не рискует: она принимает оба, неизбежно становясь королевой и не позволяя другим страдать ради неё.

Она пожертвовала собой, поступила по справедливости, и сила, живущая в ней, не дает ей умереть от яда.

Ингрид коронует её, чтобы показать, что скоро она будет править.

Это символично, потому что ей еще многому предстоит научить её, но королева-мать всех ковенов Илуна счастлива, ибо думает, что в будущей королеве таится невиданная прежде сила и она сможет противостоять грядущей тьме.

Она возлагает на её голову серебряную тиару, в витых узорах которой закреплены изящные камни глубокого черного цвета, и Адара принимает её тяжесть и честь править, когда придет время.

Глава 22

Одетт

— Вылечи её, — слышу я голос Арлана.

Я рухнула на камень, и при этом несколько заготовленных нами смесей упали на пол. Я пытаюсь сдержать крик, но выпрямиться не могу.

— Вылечи её! — кричит он Еве.

— Не могу! — возражает она. — Не раньше, чем она скажет, что чувствует! Если я не смогу исцелить её, а лишь смягчу симптомы, мы не узнаем, что это за яд! И моя магия не всесильна, она не лечит все недуги, — добавляет она тише.

Она думает об Амите. И я ненавижу быть той, кто провоцирует этот страх.

Но я не могу говорить, не могу ничего, кроме как кусать губы, когда новый хлыст боли рассекает меня.

— Что ты чувствуешь? — говорит Ева, приподнимая меня за плечи. Она сильная. — Скажи, где болит.

Её глаза расширяются, когда она встречается с моим взглядом. — Это гемотоксин, — заявляет она. — Но мы должны исключить и нейротоксин. Одетт…

Глубокий, властный голос прерывает её. — Испытание окончено.

Это Агата, с балкона; её руки лежат где-то среди свисающих цветов. Согнутая пополам, я едва могу поднять голову, чтобы разглядеть её получше. Затем я смотрю на Лекса: он отступил на шаг и глядит на меня со странным блеском в глазах. Я не ожидала, что он сделает что-то подобное.

— Одетт… — Ева игнорирует королеву. — Скажи мне.

— Это Плющ мертвецов, — говорю я прерывистым голосом. Каждое слово ощущается как лезвие, полосующее трахею. — Или что-то похожее.

Я подношу руку к горлу, чтобы она поняла.

— У тебя кровь в уголках рта, — подтверждает она. — Хорошо. Хорошо. Я попробую тебя вылечить.

Она сжимает мои плечи сильнее, словно так её магия сработает лучше, и облегчение наступает мгновенно. Ева смотрит на меня в упор, следя за малейшими изменениями. Она, как и я, должна знать: ведьмы не придумали бы ничего такого, что можно было бы решить простой магией.

— Испытание окончено, — повторяет Агата. — Одетт проиграла.

Я отстраняюсь резким движением, чтобы выпрямиться, и как только она перестает касаться меня, я снова чувствую ноющую боль в животе.

— Я прошла испытание! — протестую я. Мой голос срывается от боли.

— Ты приняла безопасное драже, но очевидно, что и ядовитое тоже. Ты не сделала выбор. Ты проиграла.

Я выпрямляюсь, насколько могу, ищу её взглядом. — Чтобы победить, я должна была не выбрать, а съесть безопасное драже! Таковы были твои условия! Твои слова! И я их выполнила! Я прошла испытание!

Агата смотрит на меня молча, и я стискиваю зубы. — Убирайте платформу. Дочь Мари проиграла.

Нет. Нет. Я не позволю им этого сделать.

Не отходя от Евы, я вскидываю руки. — Не двигайтесь, — предупреждаю я друзей и позволяю магии Гауэко пройти сквозь меня.

Я чувствую её всем телом, каждой каплей отравленной крови. Это теплый и знакомый поток, темный и мощный, который погружает всё в абсолютнейший мрак.

Только тогда тишина нарушается. Я слышу ругательство Лекса где-то рядом. Чувствую, как ведьмы пытаются зажечь свет, хоть огонек, но все они гаснут под тьмой Гауэко.

Я даю им осознать, что это значит, что я могу сделать. Не видно ничего, вообще ничего. Даже Дочери Мари не способны разрушить заклятие. Попытайся Ева, даже она не смогла бы. Потому что я так пожелала.

Минуту спустя я опускаю руки и втягиваю тьму обратно в себя. Агата смотрит на меня пристально.

Я делаю шаг к центру платформы, шатаясь, и грубо отталкиваю Еву, когда она пытается снова схватить меня. Я знаю, она хочет попытаться вылечить меня снова, но сейчас это неважно. Я терплю боль, которая стала слабее благодаря ей.

Я едва стою на ногах, но знаю, что должна сказать. — Я не Дочь Мари, как вы, и я не проиграла! Я — Дочь Гауэко, и я победила! Если мы не будем сражаться сейчас, сегодня мы проживем в мире, но завтра наши дочери погибнут в войне!

Я чувствую привкус ржавчины во рту и вынуждена вытереть уголок губ предплечьем, размазывая кровь.

— И какую роль в этой войне сыграешь ты? — вмешивается Лекс.

Мать не перебивает его и не одергивает. Она хочет услышать ответ, и я знаю это по тому, как критически смотрят на меня её глаза, по нахмуренным бровям Лекса, по страху, который я угадываю на их лицах с тех пор, как они увидели, как я высвободила тьму.

Я не знаю, что отвечу, пока не открываю рот, но когда я это делаю, кусочки головоломки складываются, и всё обретает смысл. Я понимаю, что ответ жил во мне долгое время, вероятно, с тех пор, как мне сказали, что я стану Лирой, или, может, даже раньше — с тех пор, как я навсегда отказалась от своего лица на службе Добра, на службе Ордена, на службе Львов.

— Я та, кто отрубит головы Моргане и Аарону.

Тишина повисает среди присутствующих на мгновение, пока они переваривают слова. Агата поднимает лицо, и я вижу на нем потрясение, удивление, а затем — уважение. Она улыбается мне.

— Все соргинак Илуна будут сражаться, Одетт, Дочь Гауэко.

Арлан рядом со мной выдыхает с облегчением. Ева тоже расслабляется, хотя их выражения прочесть труднее. На этот раз, когда она хватает меня, я не отстраняюсь. Она щипает меня за плечо, пока её пальцы начинают исцелять мое тело одним лишь прикосновением.

Она наклоняется к моему уху. — Упрямая пташка, — шипит она. — Высокомерная и безрассудная башка.

Я слабо улыбаюсь её гневу. Не могу иначе, потому что вместе с магией, с теплым и успокаивающим чувством, разливается что-то еще: что-то мягкое, сладкое и нежное, приходящее с её прикосновением, с её словами, с её беспокойством.

Лекс идет к нам, и Арлан на миг преграждает ему путь, но отступает в сторону, когда колдун выдерживает его взгляд. В руках у него флакон.

— Вы угадали. Это гемотоксин. Плющ мертвецов и укус химеры, плюс кое-что еще. Зловещая улыбка.

— Какое из двух было отравлено? — хочет знать Ева, забирая зелье. — Не знаю, — отвечает он, и кажется искренним. — У нас обоих были равные шансы проглотить его.

Ева протягивает мне лекарство и держит его, пока мои дрожащие пальцы не перехватывают флакон. Осознание того, что я не провалилась, что они помогут нам в войне и против деабру, сняло с меня невыносимый груз; груз, уступивший место крайнему истощению и слабости.

Я выпиваю его залпом, несмотря на ужасный вкус. Я всё еще чувствую привкус собственной крови во рту.

Агата спустилась с балкона, пока мы не видели. Теперь она приближается к центру платформы, и её сын почтительно отступает на два шага.

Дочь Мари держит что-то в руках.

— Эта корона — символ нашей дружбы, нашего уважения и нашего сотрудничества в войне.

Это, скорее, диадема. Изящная, серебряная, с несколькими драгоценными камнями глубокого, блестящего черного цвета, закрепленными вокруг тончайших серебряных завитков.

Ева протягивает руку, чтобы взять её за меня, но Агата не позволяет. — Это должна быть она.

Ева всё еще вливает в меня свою магию, но, думаю, больше она ничего не может для меня сделать. Мое тело должно само очиститься от остатков яда.

Я тоже протягиваю руку, и Агата снова убирает корону пренебрежительным жестом. — Принято принимать милость королевы на коленях.

— Ты же не серьезно, — раздраженно шипит Ева.

Я кладу руку поверх её ладони, давая понять, что всё в порядке, и собираюсь с духом, чтобы преклонить колени перед королевой Илуна.

Арлан оценивает ситуацию и быстро подходит, хватает меня за руку, так что мне остается лишь позволить себе опуститься. Ева поддерживает меня слева, Арлан — справа, и, стоя на одном колене, мне остается только склонить голову, чтобы принять корону.

Агата не спешит, и каждую секунду, проведенную на коленях, я ощущаю как продолжение испытания. Мне тяжело. Она возлагает холодную диадему мне на голову, а затем приподнимает мой подбородок двумя пальцами.

— Добро пожаловать домой, Одетт.

Я вижу её доброе лицо, вижу и лица других ведьм. Весь ковен встал и наблюдает за сценой со странной, труднообъяснимой торжественностью, приложив руку к сердцу, с блестящими глазами.

— Можете поднять её, — говорит она моим друзьям, догадавшись, что сама я встать уже не смогу, и Арлан с Евой тянут меня вверх; он, пожалуй, даже слишком сильно.

— Мы возвращаемся во дворец, — заявляет Ева. — Нет.

Все удивленно смотрят на меня.

Я замечаю, что ковен пришел в движение. Ведьмы спускаются со своих лож и проходят мимо нас. Все они смотрят на нас, все останавливаются на мгновение; по-прежнему в уважительном молчании.

— Где чтут мою мать? — осмеливаюсь спросить я.

Агата улыбается и ведет нас туда.

Нам приходится углубиться в лес, который всё еще растет внутри стен ковена, удалиться от внушительного здания школы и статуи моего отца и идти несколько минут, которые кажутся вечностью.

Арлан берет на себя часть моего веса, и я знаю, что он понес бы меня целиком, если бы я попросила. Он обнимает меня за талию, и хотя первые шаги гордость заставляла меня держаться прямо, теперь я уступила усталости и опираюсь на него.

Когда мы приходим, я замираю как вкопанная.

Здесь растут деревья, которые не должны выживать зимой, и десятки цветов красноватых, оранжевых и охристых оттенков пробиваются на них, на клумбах, кустах и на самом зеленом поле.

Сад.

Место, где чтут мою мать, — это прекрасный сад с цветами, бросающими вызов зиме, и могучими деревьями, склоняющимися так, чтобы опустить цветочный занавес до самой земли.

В центре, на каменном постаменте, стоит статуя молодой женщины: она опирается одной ногой о землю, а другую держит почти на весу, едва касаясь почвы пальцем. Одна её рука обращена ладонью вверх, торс устремлен к небу, как и голова. Вьющееся растение поднимается по её ногам, оплетая их, словно ремешки сандалий. Красные цветы рождаются на её талии и свисают с руки. На волосах десятки цветов того же цвета сплетаются в венок.

Я замечаю, что на неё что-то падает, падает на цветы и траву. Это снег, который тает, едва коснувшись земли, словно его здесь никогда и не было. Воздух здесь теплый, как и в остальной части деревни. И это может означать только одно: в этом месте есть магия.

— Твоя мать, — говорит Дочь Мари. — Её магия живет в этом саду. Он стал местом отдыха и молитв.

Я смотрю на прекрасную скульптуру, созданную руками гениального художника, сумевшего придать чертам красоту и человечность, словно камень вот-вот оживет.

— Как её звали?

— Разве тебе никогда не говорили? Я знаю, что ты была знакома с Амарис, бывшей королевой ковенов Сулеги. Она была теткой твоего отца.

— Я была с ней знакома. — Я киваю. — Но не спрашивала.

Спазм сжимает грудь, но это не связано с ядом. У Агаты хватает такта не спрашивать почему.

— Её звали Адара, и она была Дочерью Мари. Твой отец тоже им был. Среди мужчин это редкость. Не многие наследуют силу соргинак Мари, и еще меньше тех, кто наследует изначальную силу Гауэко и Мари.

— А как звали его? — Люк, — отвечает она.

Я не могу оторвать глаз от скульптуры.

— Почему вы чтите их? — Я жду, но Агата не отвечает; молчит и её сын. — Многие погибли в резне в лесу Нирия. Полагаю, Илун тоже потерял воинов. Почему они особенные?

Она не отвечает, и мне приходится повернуться, чтобы посмотреть на неё. — Что Амарис рассказывала тебе о твоей бабушке? — Что она была королевой всех ковенов Илуна; королевой-матерью. — Да, была, но она не должна была править, когда случилась резня. — Что вы хотите сказать? — Её правление подошло к концу, она давно выразила желание передать корону. Её должна была принять Адара.

— Моя мать, — шепчу я. — Что случилось? — Ты. — Она улыбается, но у меня внутри всё сжимается в узел. — Ингрид решила нести свое бремя еще какое-то время, чтобы твои родители могли насладиться тобой.

Я чувствую глухую боль в груди, глубокую и режущую; скорбь о жизни, которую я так и не узнала, о любви, которую не могу вспомнить.

— А потом их убили.

— Когда разразилась война, оба они откликнулись на зов долга. Они знали, что стоит на кону, и не могли допустить, чтобы их дочь росла в мире, управляемом ненавистью, где её преследовали бы за то, кто она есть. И они погибли в резне в лесу Нирия.

У меня дрожат пальцы. — Они погибли ни за что.

— Нет. — Она энергично качает головой. — Лес Нирия был последним рубежом, который они могли защитить. Если бы они не сражались, это была бы резня не в лесу, а во всей Земле Волков. Твои родители отдали всё, чтобы защитить Волков, всех, кого могли.

Я не в силах говорить, пока не чувствую теплую руку Евы, сжимающую мою, заставляя пальцы перестать дрожать.

— Как?

— Они пожертвовали собой, сражались до конца и отдали всю свою силу в обмен на безопасность территорий, которые остались свободными: Сулеги, Нумы, Илуна… Они отдали всё, и отдали бы больше, если бы у них было, чтобы спасти остальных.

Мои глаза наполняются слезами, и я резко вытираю их, чувствуя себя дурой из-за того, что расчувствовалась из-за двух людей, которых не знала, из-за того, что страдаю от потери, которую у меня не было времени осознать.

— Как это сделали Львы? Что случилось? Мне нужно это знать.

Агата медлит несколько секунд. Она собирается с духом, чтобы заговорить, и я вспоминаю, что говорила мне Камилла о тех, кто сражался в той битве и выжил: отсутствующий взгляд, боль в выражении лица…

— Мы не знаем, как они это сделали, но Аарон… Львы нашли способ покончить со всей жизнью. Это была не магия, не совсем. Если бы мне пришлось с чем-то сравнить это, чтобы ты поняла… то с хиру. То, что они использовали, эта энергия, была похожа на их сущность, но умноженную на сто. Без тела, без формы… только пустота, смерть и разрушение. — Её губы сжимаются в болезненной гримасе. — Мы, остальные, не знали, как это остановить, пока это не сделали Адара и Люк.

Я смотрю на статую, на королеву, которая не смогла править, застывшую навеки во времени.

— Мы возвращаемся во дворец, — объявляю я.

Агата не может скрыть своего удивления. — Вы можете остаться, — уверяет она меня. — Вам всем здесь рады.

— Мы благодарны, но война продолжается, деабру были у ворот города, когда мы уезжали, и мы должны быть готовы. Если правда, что вы нам поможете, вам тоже следует готовиться.

— Мы поможем, — возражает она жестко. Возможно, задетая тем, что я усомнилась в её слове. — Хорошо. Скажите нам, чем мы можем помочь, и потом сможете уйти.

Я смотрю на Арлана. Я невероятно устала. До него не сразу доходит. Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, настороженный, вдруг я прошу о чем-то, чего он не понимает, пока наконец не кивает.

— Я обрисую вам ситуацию, — заявляет он тогда, глядя на Агату. — Скажу, где вы нужны нам прямо сейчас.

— А я расскажу о тварях, — быстро добавляет Ева.

Агата кивает, довольная. — Мы знаем, кто такие деабру. Ни одна из нас не жила достаточно долго, чтобы знать кого-то из предков, кто сражался бы с ними. Это древние существа, но наши говорят о них в своих гримуарах. — Она делает жест, пока говорит, и мы должны следовать за ней. Оставить статую матери мне стоит больших усилий, чем я могла представить, но я это делаю. — Существа без магии, созданные из ужаса и кошмаров, которых Гауэко давным-давно заточил в Проклятой. Если они вырвались, это может означать только две вещи.

— Либо твари стали сильнее, — замечает Лекс рядом с ней, — либо сила богов, сдерживавшая их, ослабла.

— Мы полагаем, всё не настолько плохо, чтобы бог потерял свою силу, — отвечает Ева. — Мы думаем, его магия ослабла ровно настолько и на то время, чтобы охранные чары, наложенные им на гору, истончились, и они сбежали.

— Почему вы так думаете?

— Потому что нам сказал об этом бог, — отвечаю я хриплым голосом.

Агата и Лекс молча смотрят на меня.

— Хорошо, Одетт, Дочь Гауэко, — говорит королева. — Пойдемте внутрь, домой, и там вы расскажете нам остальное.

Глава 23

Одетт

Арлан и Эмбер исчезают где-то после встречи с соргинак, которая мне кажется бесконечной. Ева и я остаемся сидеть, ожидая, когда одна из ведьм принесет нам обещанный чай.

Я измотана, но не могу перестать смотреть в ту сторону, куда Арлан ушел за Эмбером по темному коридору, пока мысль с перепончатыми крыльями кружит в моем сознании. Яд. Тот разговор о меткости Арлана, в котором Эмбер меня прикрыл. Стычка с деабру и то признание о ком-то в Сирии, кого я знала, но потом забыла…

Я извиняюсь перед Евой и выхожу в коридор.

Их голоса — едва слышное бормотание в одной из комнат этого же крыла. Я нахожу их очень близко друг к другу, делящими секрет, который даже отсюда не разобрать. Шепчет Эмбер, находясь всего в ладони от него. Они могли бы сойти за двух солдат, оберегающих свои слова от лишних ушей в месте, которое еще несколько минут назад было враждебным. Но нет ничего от воинской дисциплины в их позах, в прямом взгляде Эмбера или в зеленых глазах Арлана, слушающих с потрясением.

Тогда Эмбер берет его за лицо. Он приближается к нему с нежностью, следя за каждым движением, на случай если Арлан, глядящий на него так, словно не до конца верит происходящему, захочет отстраниться. Он этого не делает.

Он выдерживает его взгляд до последней секунды, пока Эмбер не закрывает глаза и не приподнимает лицо, чтобы поцеловать губы наследника Эреи. Только тогда закрывает глаза и он, позволяя поцеловать себя и приоткрывая губы навстречу с некоторым потрясением. У него немного дрожит рука, когда он тоже поднимает её и проводит по лицу Эмбера, по его затылку, по волосам… и тот углубляет поцелуй.

И Арлан выглядит счастливым. У него вспыхнули щеки, а под удивлением бьется глубокая радость, направляющая его движения, становящиеся всё увереннее. Сколько времени он этого желал?

И все же, возможно, это не тот, за кого он его принимает.

У меня всё сжимается внутри. Я делаю несколько шагов назад так, чтобы они не услышали, а затем иду обратно, нарочно шумя.

— Арлан! — зову я самым беззаботным тоном, на какой способна. — Эмбер! Где вы?

Я слышу, как они отстраняются, как один из них откашливается. Я почти вижу ужас в глазах Арлана. Оба выглядывают из комнаты.

Эмбер дарит мне спокойную улыбку. — Что случилось? Притворяется он хорошо.

Арлан, стоящий чуть позади, пунцовый, и когда я смотрю на него, он отводит глаза, совершенно смущенный. — Ничего. Пришла сказать, что мы скоро уезжаем. Не отходите далеко. — Я снова смотрю на Арлана. — Это может быть опасно.

Никто из них не возражает. Эмбер соглашается со мной и возвращается к нам. Я не спускаю с него глаз.

Мы решаем вернуться ко двору с помощью магии Евы. Она давно не пыталась совершить подобный подвиг, а в последний раз потеряла сознание и не приходила в себя три дня. Поэтому мы движемся скачками, относительно короткими прыжками, чередуя их с переездами верхом.

Вскоре после третьего прыжка, недалеко от городских стен, Ева напрягается и спрыгивает с лошади. Арлан обнажает меч, Эмбер тоже, и я готовлюсь отдать то, что от меня осталось, вслушиваясь в стук копыт, приближающийся к нам в темноте, когда узнаю лицо всадника.

Кириан спешивается практически на ходу. — Что случилось? — спрашивает он.

Его глаза беспокойно бегают по группе, пока не находят меня, и я вижу синий огонь, пылающий в них. Он бежит ко мне, и я не могу сдержаться. Что-то тянет меня из глубины души, так же как, кажется, тянет и его, и я спрыгиваю, когда он протягивает мне руки, и он отчаянно ловит меня в свои объятия.

— Что случилось? — передразнивает Ева. — Что случилось с тобой? Ты должен был сражаться с деабру.

Кириан не отводит от меня глаз, отвечая: — Мы их нашли. Эвакуировали гражданских из зоны. Капитан Нисте осталась закончить работу.

Он выглядит ужасно. Кровь забрызгала кожаный нагрудник его доспеха, на открытой коже шеи синяки, багровое пятно на подбородке и порез на левой скуле.

— Что случилось с вами? — настаивает он. — Мы в порядке, — уверяю я его, но по тому, как он смотрит, не похоже, что он готов мне поверить. — Вы сражались с ними? — Пришлось, — отвечает он быстро. — Ты кажешься в порядке, но раньше ты не была.

У меня внутри всё холодеет. — Ты почувствовал? Почему бы и нет, если я тоже чувствовала это раньше, когда он был в опасности?

— Что случилось, Одетт? — умоляет он. Его руки сжимают меня с силой.

Остальные ждут молча. Я замечаю пристальный взгляд Эмбера. И мягко отстраняю Кириана.

— Я расскажу тебе позже, — отвечаю я. — Сейчас достаточно знать, что мы четверо невредимы и что Дочери Мари будут сражаться. Когда мы их оставили, они готовились выступить, чтобы остановить деабру. Возможно, если вы их нашли и у вас есть новая информация, неплохо бы предупредить их через гонца.

Кириан сглатывает и кивает.

— Отлично, если вы закончили… — Ева протягивает нам руки. — Последний прыжок.

Хотя она намеревалась доставить нас прямо внутрь, мы оказываемся у ворот города, у каменных драконов, которые теперь обретают смысл. Ева спотыкается, и Эмбер, державший под уздцы лошадей обоих, вынужден потянуться, чтобы подхватить её и не дать упасть. Она выпрямляется, как только возвращает самообладание, и, задыхаясь, говорит нам: — Давайте руки.

— Нет, — останавливаю я её. — Остаток пути проделаем верхом.

Она собирается возразить, но, должно быть, чувствует себя настолько плохо, что передумывает. Двор короля Эгеона видит, как мы появляемся израненные, окровавленные и шатающиеся. К тому времени, как мы прибываем, Ева теряет сознание.

Я тоже чувствую себя истощенной, в одном вздохе от того, чтобы рухнуть в любой достаточно чистый угол. Магия Евы не дала мне умереть и затормозила симптомы, но мое тело всё еще страдает.

Я сжимаю челюсти, перекидывая ногу через седло, и собираюсь спрыгнуть, когда передо мной возникает Эмбер. Он предлагает мне руку и осторожно берет за талию, чтобы спустить меня без усилий. Наши глаза встречаются, когда он ставит меня на землю. Он собирается отойти, но я не позволяю.

— Поможешь мне? — прошу я.

Кириан открывает рот, чтобы возразить, но я опережаю его. — Ты должен доложить Нириде о ситуации как можно скорее, а Арлан должен отнести Еву в её комнату.

Оставить меня здесь, может, и противоречит всем его инстинктам, но он знает свой долг солдата, а Кириан всегда его выполняет. Он срывается с места бегом.

Арлан подхватывает Еву на руки, а Эмбер подставляет мне локоть. Я берусь за него, пока дворцовая стража смотрит на нас, разинув рты, не смея задавать вопросов.

— Идите вперед, — предлагаю я Арлану, нарочно замедляя шаг. — Отнеси её в покои. Скоро она поправится.

Арлан колеблется. — Я позабочусь о ней, — заявляет Эмбер, быстро и любезно, и воин в конце концов кивает, оставляя нас одних в темных коридорах дворца Илуна.

Стража патрулирует и эту зону, даже если здесь не ходят дворяне, живущие при дворе. Двери, грубые и тяжелые, заперты наглухо, и я представляю, что этот уровень предназначен для хранения припасов и оружия. Возможно, в иные времена, и людей тоже. Кажется, это хорошее место, чтобы держать самые глубокие секреты королевства подальше от двора.

Я жду, пока стражников не оказывается рядом, и тогда простого движения запястьем достаточно, чтобы добиться желаемого. Я слышу щелчок.

Я хватаю Эмбера за руку, которой он меня поддерживал, и мне не нужна магия, чтобы резко дернуть его, толкнуть дверь и заставить войти. Внезапность — достаточное оружие, чтобы разница в физической силе не стала проблемой, как и мое ужасное состояние.

Я хватаю его обеими руками за жилет, впечатываю в дверь из дерева и кованого железа и выхватываю кинжал, приставляя его к горлу.

— Скажи мне, кто ты.

Эмбер смотрит на меня сверху вниз с гримасой боли. Он открывает рот, но я опережаю его.

— Избавь меня от лжи. Ответ, который меня не убедит, будет стоить тебе жизни, — угрожаю я.

Я чувствую, как его грудь набирает воздух, прижимаясь к моей руке, раздувается на вдохе, и тогда он закрывает глаза.

Это последний раз, когда я их вижу.

Затем они исчезают, уступая место другим глазам, не принадлежащим этому миру. Они пришли из далекого сна, того, где надежда была крошечным, но очень ярким огоньком, который горел вопреки холоду и тьме лишь благодаря рукам, оберегавшим его; рукам моих друзей, моей семьи.

Пальцы одной из этих рук ложатся теперь на предплечье, которое я прижимаю к его шее.

— Опусти кинжал, Лира. — Его голос становится ниже, чем у Эмбера.

Это тот самый голос, который уверял, что будет рядом, пока я бредила от яда, когда он учил то, что знает сегодня о токсинах.

Его глаза теперь карие, цвета пшеницы на исходе лета; волосы тоже отливают золотом. Тонкие губы, рот, лишенный улыбки, суровый, но красивый, удлиненное лицо, нос с немного искривленной переносицей.

Мой голос звучит слабо, слишком мягко, словно принадлежит маленькой девочке. Той самой, что выросла в Ордене.

— Леон?

Однако я не ослабляю хватку и не убираю угрозу, которой является мое оружие у его горла. Я сжимаю рукоять так сильно, что болят костяшки, и дрожь, поселившаяся в моей душе, передается рукам и приводит к тому, что капелька крови скатывается по его шее.

— Теперь уже нет, — отвечает он. — Теперь меня зовут Эмбер.

— Леон, — повторяю я с болью. — Тебя прислали убить меня?

Он медленно качает головой, насколько позволяет моя хватка.

— Когда меня выбрали, чтобы занять место Леона, я справился хорошо, так хорошо, что вскоре моя миссия закончилась, и мне дали другую роль, еще более важную: меня отправили занять место сына семьи, приютившей принца Эреи. Я был Эмбером почти два года.

— Они знали, где он, с самого начала, — шепчу я.

Леон медленно кивает. Его взгляд опускается на мои руки, но он больше не просит опустить кинжал.

— И теперь мы оба здесь.

Я пристально смотрю на него. Его не присылали убить меня, думаю, в этом он говорит правду, иначе уже попытался бы; но это не значит, что он не хочет причинить мне вред. От меня не укрылось то, как он говорит об Ордене, о своей миссии. Он продолжает верить, что отказ от нашей личности — это честь, дар, за который мы никогда не сможем быть достаточно благодарны.

— Верно. Мы встретились снова. — Я жду и прощупываю почву. — И что теперь?

Я не могу поверить, что Леон здесь. Я не смела мечтать о том, чтобы снова увидеть его живым, снова перекинуться с ним словом. И все же он передо мной, из плоти и крови, и, возможно, обдумывает мое убийство.

— Теперь ты могла бы опустить этот кинжал, — предлагает он хриплым голосом, — чтобы я мог тебе помочь.

Я задерживаю дыхание и взвешиваю свои шансы. Знаю, чем рискую. Знаю, что он не соперник моей магии, но… возможно, Леон тоже умеет управлять своей, и в таком случае у него будет преимущество надо мной сейчас, когда я ослаблена и ранена.

Я знаю, что должна сделать. Я должна вырубить его, позвать Кириана и Нириду и удерживать его, пока мы решаем, что с ним делать, но часть меня всё еще в плену этих карих глаз, которые когда-то означали дом.

Я опускаю оружие. — Я скучала по тебе.

Леон потирает шею, но не двигается, лишь улыбается. — Я тоже, Лира.

Я чувствую укол боли, слыша, как он снова произносит это имя. — Я больше не Лира, — возражаю я. — Мое настоящее имя — Одетт.

Леон смотрит на меня с грустью. — Одетт — это еще одна маска, такая же, какой была Лира. Какая разница?

Я прикладываю руку к груди. — Это не маска. Это я, настоящая. — Я сглатываю. — Ты сказал, что собираешься помочь мне?

— Вернуться домой, — отвечает он. — Я поддерживаю связь с Орденом, с Бреннаном, и все хотят, чтобы ты вернулась. Несмотря ни на что.

Я сжимаю кинжал чуть крепче, начиная понимать, насколько тонка нить, связывающая нас двоих.

— Ты был там, когда Агата рассказала нам о судьбе моих родителей. Я принадлежу этому месту. Вороны похитили меня после того, как Львы покончили с Адарой и Люком, забрали меня в Орден и лишили семьи, наследия и магии. Как и тебя, — добавляю я.

Печальная складка у его губ становится еще заметнее. — Я был там и знаю: это то, что тебе рассказали язычники.

Ощущение безнадежности обжигает горло, легкие, и я понимаю, что надежда, на мгновение материализовавшаяся передо мной, нереальна, так же летуча и эфемерна, как сон.

Я делаю шаг назад. — Леон, дай мне всё объяснить. — Я протягиваю ему руку. — Ты тоже поймешь.

Он смотрит на протянутые к нему пальцы, и на мгновение мне кажется, что он возьмет меня за руку. Он этого не делает.

— Меня зовут Эмбер.

Я чувствую словно удар кулаком в грудь. Печаль бьет с яростью, но я не позволяю ей сломить меня.

— Я не вернусь, — говорю я ему. — Теперь это мой дом.

— Двор Илуна? Этого безумного короля, который посылает подданных на смерть от лап ужасных монстров? Ты сделала что могла в ситуации, в которую тебя поставили, я понимаю; но теперь у тебя есть шанс вернуть свою настоящую жизнь.

Должно быть, он думает, что я притворяюсь. Так действует он, так чувствует. Он верит, что Одетт — не более чем очередная роль, за которую я цепляюсь и от которой смогу отказаться, когда приму, что она того не стоит.

Я вскидываю подбородок. Он годами был внедрен к Волкам и до сих пор верит, что в них лишь варварство. Он оказался неспособен увидеть магию этой земли как нечто уникальное, нечто прекрасное, что нужно защищать.

Я поняла это давно, в темную ночь, полную фонариков, олицетворявших надежду.

Я качаю головой, потому что, когда думаю о доме, я не представляю огромные стены этого дворца, даже не теплые улицы ковена, который мы только что посетили. Когда я думаю о доме, я вижу три лица.

Хотелось бы мне, чтобы он мог стать четвертым.

Но Леон не берет меня за руку, и в конце концов я убираю её.

— Я не вернусь на Остров Воронов, а ты не хочешь слушать, — говорю я ему. — Что будем делать?

— Продолжать, пока один не убедит другого, — предлагает он и тоже гордо вскидывает голову.

Медленно черты, которые я любила, превращаются в лицо Эмбера, и этот новый облик приносит с собой плотную, глубокую пустоту, которая поселяется у меня под ребрами.

Я могла бы попытаться переубедить его. Со временем, проявив такт… Но мне не позволят.

Ева не позволит кому-то настолько слепому оставаться рядом с нами, рядом с восстанием, с местью. Нирида тоже не захочет рисковать, и даже Кириан, который научил меня видеть свет в магии, что я считала темной, скажет, что это опасно.

— Кто знает?

Леон хмурится. — Никто, — возражает он, словно предположение об обратном его глубоко оскорбляет. — Никто не знает, потому что ничего не случилось. Я чувствую, страдаю и мечтаю так, как делал бы это он. Теперь Эмбер — это я.

У меня в горле встает ком. — Пусть так и остается, — решаю я.

Я чувствую это так, словно скрепляю пакт. Нити судьбы переплетаются, сплетая новый узор. Надеюсь только, что я не ошибаюсь.

Он склоняет голову набок, не возражает и не кивает, но я знаю, что он не позволит никому раскрыть свою истинную личность. Было время, когда я тоже верила, что я Лира, что не осталось ни единой лазейки для человека, которым я стала бы, если бы не Орден. Но что-то всегда остается.

Я делаю ему знак, и он отходит от двери, чтобы я могла её открыть. Слышу, как он идет за мной; на этот раз я не позволю ему помогать мне идти. Он и не предлагает.

Когда мы делаем всего два шага, я оборачиваюсь. — Если причинишь вред Арлану, мне будет плевать, кем ты был для меня.

Леон улыбается. — Я никогда не причиню ему вреда, — отвечает он.

Но это говорит не он; это говорит Эмбер. Это говорит сын семьи, усыновившей его. И всё это перестанет иметь значение, когда миссия изменится и приказы станут иными.

Я возвращаюсь, встаю перед ним и смотрю прямо в глаза. — Я серьезно. Не приближайся к нему больше. Если снова тронешь его, даже если он сам попросит, это будет последнее, что ты сделаешь. Ты не поступишь так с ним. Не с ним.

Я вижу, как он наблюдает за мной и складывает кусочки головоломки, как спрашивает себя, откуда взялась эта потребность защищать младшего брата Лиры.

— Ты видела нас раньше, — понимает он.

— И я узнаю снова, если ты попытаешься сделать нечто подобное. Он не знает, кого целует.

— Эмбера, — отвечает он с ледяным спокойствием. — Он целует Эмбера, сына семьи воинов, приютившей его, друга, который протянул ему руку, когда он почувствовал, что и король Девин отталкивает его.

Я не тружусь возражать. Знаю, что пытаться вразумить его бесполезно. Пока нет.

— Держись подальше, или я узнаю, — повторяю я.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду дальше.

Нирида уже в комнате Евы, когда я прихожу, а это значит, что Кириан, должно быть, уже направляется к моим покоям. У меня мало времени, прежде чем он устанет ждать и сам пойдет меня искать, а когда я буду говорить с ним, мы должны быть наедине. Так что мне нужно спешить.

Нирида сидит на краю кровати. Сейчас она не похожа на солдата, нежно гладя Еву по волосам.

— Арлан говорит, она просто устала. — Она смотрит на меня. — Это правда?

Я внимательно изучаю её. Она кажется такой уязвимой… Что-то пульсирует в глубине моей грудной клетки с тех пор, как я начала подозревать Эмбера, и теперь, когда я получила подтверждение, не могу перестать думать, что мы слишком долго упускали из виду нечто очень важное. Есть еще много Воронов, таких как Ева, как я… как Леон.

От мысли, что командор может быть не собой, у меня переворачивается желудок.

— Да. Она потратила много сил, исцеляя меня, а потом перенося нас сюда. Она меня спасла. — Нирида отводит взгляд и снова устремляет его на Еву. — Она поправится, ей нужно лишь немного отдохнуть.

Она задумчиво кивает, и я прохожу, чтобы сесть с другой стороны кровати, напротив неё.

— Как ты потеряла мать? — спрашиваю я её.

Нирида смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и я понимаю, что, возможно, была слишком прямолинейна. Я нервничаю, и мне нужно успокоиться, иначе, если под этой личиной скрывается кто-то другой… он заметит. Мне не хватает воздуха от одной лишь мысли об этом.

— Прости. Я просто думала… — Я качаю головой. — Ты сказала, что она погибла на войне, как твоя сестра. Ева тоже потеряла людей в этой войне, если можно так назвать то, чем занимались Вороны… И мне кажется, сегодня я её немного встревожила.

Командор продолжает пристально наблюдать за мной, но в итоге отвечает. — Я потеряла не мать, а отца.

Я глубоко вдыхаю. Знаю, это ничего не доказывает. В халтурной подмене — возможно; но не в хорошо подготовленной, с программой… Может быть, теперь существуют программы, чтобы подменить её, чтобы подменить всех, кто окружает нас с Евой.

— Извини. Я не помнила.

Нирида продолжает мягко гладить темные волосы Евы. — Мой отец погиб в бою. Сестру взяли в плен. В обмен на помилование и отмену смертной казни ей дали возможность выйти замуж за человека, которого хотели посадить в Эрее. — Она останавливается на несколько мгновений и убирает руку с Евы, опуская её себе на колени. — Она согласилась на брак, а потом убила его, его самого и нескольких его людей, пока они не одолели её и не убили.

Я застываю. Этого я не знала. — Мне жаль.

Нирида качает головой. — Старые раны, — отвечает она.

Какими бы старыми они ни были, я знаю, что они могут болеть так же, как свежая кровь. Я часто ловлю себя на мыслях о двух людях, которых не знала, и желании получить хотя бы минуту, чтобы увидеть их, спросить их, кто я такая.

В выражении лица командора сквозит боль, и я не хочу усугублять её. Только один вопрос.

— Что ты подумала обо мне, когда мы познакомились?

Нирида смотрит на меня с недоумением. — К чему это? — Ответь, пожалуйста, — прошу я.

Она вздыхает, словно зная, что, споря со мной, только потеряет время. — Какой именно раз ты имеешь в виду? — Когда ты впервые увидела меня такой. — Я указываю на себя.

— Если все те ругательства не дали тебе понять… По-моему, я прокляла Аарона и Моргану на чем свет стоит.

Я смеюсь. Там никого не было. Невозможно, чтобы они знали.

— И всех гребаных Львов, — добавляю я.

— Да… — Она снова смеется, и это немного разглаживает морщинку у неё на лбу. — Теперь ты нравишься мне гораздо больше. — И ты мне, — признаюсь я.

Нирида улыбается мне, но тут же возвращает внимание Еве. Берет её за руку. На этот раз в моем вопросе нет подозрения: — Что между вами происходит?

Командор смотрит на меня. Её серые глаза слегка расширяются. — Она тебе что-то рассказала?

Я могла бы её спровоцировать, но сдерживаюсь и качаю головой. Нирида вздыхает.

— Ничего. Абсолютно ничего, — отвечает она мученическим тоном. — Потому что она мне не позволяет. — Она позволила тебе остаться в её комнате той ночью, — напоминаю я.

Судя по тому, как она смотрит на меня и молчит, она удивлена не меньше моего, что ведет со мной такой разговор. Кажется, она раздумывает, стоит ли продолжать.

— И на этом всё, потому что после она меня избегает. — Похоже, она всё-таки готова поговорить об этом со мной. — Ты уверена, что она ничего не говорила? Не говорила, может, что-то из того, что я сделала… что я сказала… ранило её?

У меня немного щемит сердце. Я смотрю на Еву и чувствую сухость в горле.

— Нет. Не думаю, что ты её ранила, Нирида. — Я делаю паузу, не зная, вправе ли говорить это; но Ева лежит здесь, без сознания, хрупкая и печальная, готовая пожертвовать собой ради нас всех… и я больше не могу. — Я думаю, она уже была ранена. Думаю, ей нужно время.

— Время, — повторяет она. Я киваю. Если бы Ева меня слышала… она бы разбила мне лицо.

— Не сдавайся, — шепчу я и встаю.

Нирида не отвечает, и я не решаюсь сказать что-то еще. Я прощаюсь сразу же. Говорю ей отдохнуть, хотя знаю, что она не станет, и ухожу.

Я нахожу Кириана там, где и ожидала: в моих покоях, на ногах, встревоженного и готового вот-вот отправиться на мои поиски. Когда он видит, что я вхожу, он прекращает мерить шаги по комнате, резко вдыхает, и я замечаю, как груз на его плечах становится чуть легче.

Я не могу сказать того же о себе. Теперь я не могу выкинуть из головы мысли о том, сколько секретов я выболтала, сама того не ведая, какое преимущество дали Леону мои невинные решения, принятые у него на глазах; решения, касающиеся Кириана.

На этот раз я иду к нему. Он позволяет мне приблизиться, внимательно изучая меня, снова выискивая любой признак ранения. Я поднимаю руку к нему, и Кириан слегка наклоняется, облегчая мне доступ. Мои пальцы ощупывают его шею и касаются маленького шрама за ухом, о котором знает только он.

Сколько таких моментов видел Леон? Страх ползет по позвоночнику ледяной лаской.

Леон может подменить его в любой момент. Вороны могут подменить Нириду или Еву. Если они добрались сюда, если послали кого-то в Нуму и он сумел подобраться к нам так, что ни Ева, ни я не заметили… Они могут сделать что угодно. Неизвестность вгрызается в меня.

— Я в порядке, — обещаю я вместо приветствия. — Где тебя ранили?

Я иду в спальню, чтобы выиграть время, пока привожу в порядок мысли, ужас и угрызения совести, сплетающиеся воедино, и он следует за мной. Я сажусь на край кровати, и Кириан опускается передо мной на колени. Он пристально смотрит на меня. Думает, я молчу, потому что всё серьезнее, чем я хочу признать.

— Я приняла яд как часть испытания, чтобы доказать свою преданность. Ева вылечила меня, но я всё еще немного слаба. — Испытания? — Он щурит глаза. — Кажется, в Илуне это обычай.

Кириан кладет руки мне на колени, и я чувствую исходящее от них тепло. — Больше ничего нельзя сделать? — Мне просто нужно отдохнуть. Обещаю. — Я улыбаюсь, и Кириан выдыхает воздух, который удерживал в легких.

Его голова падает вперед, и черные пряди рассыпаются по лбу, когда он снова поднимает её. Мои пальцы действуют сами по себе, зарываются в его волосы, зачесывая их назад. Кириан закрывает глаза, словно плавясь от этого жеста.

Но теплое и нежное чувство, охватившее меня, мгновенно испаряется, когда я понимаю, что это — материал. Все такие моменты, все, что видел Леон, — это заметка в отчете Ворона, который убьет и заменит Кириана.

Вдруг он хватает меня за руку, осторожно убирает её из своих волос и целует костяшки, возвращая мое внимание. — Тебе придется рассказать мне об этом испытании поподробнее. — Когда ты расскажешь мне, что именно произошло с деабру, — парирую я.

Я всё еще вижу, как он в отчаянии спрыгивает с коня, бежит ко мне, чтобы заключить в объятия…

Кириан проводит рукой по волосам, вставая и опираясь бедром о туалетный столик, потому что теперь время пытается выиграть он. — Мы эвакуировали одну из деревень, когда я почувствовал это впервые. Сначала это было просто предчувствие, но потом… я не знал, влияет ли на меня магия деабру, но был убежден, что ты в опасности.

— Во время испытания, — догадываюсь я.

— Я ощутил это очень остро, почти как зов. Чувствовал, что сражаюсь вдали от тебя, на задании, пока ты умираешь, и не смог этого вынести.

У меня разрывается сердце. — И ты пришел за мной. — Я помог чем мог и оставил Нисте за главную.

Лицо его серьезно, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы прочесть вину, гложущую его за то, что он оставил своих людей, даже если передал командование.

Он отходит от туалетного столика, подходит ко мне и нежно проводит рукой по моей щеке, словно боясь поранить прикосновением. У меня мурашки бегут по коже.

Затем он делает шаг назад и начинает расстегивать пояс с мечом. — Я смою с тебя кровь, — заявляет он.

Он разоружится, смоет кровь, вызванную ядом и всё еще пятнающую моё лицо, а потом я буду спорить с ним, чтобы он позволил мне обработать и промыть его раны. Он осторожно развяжет шнуровку моего корсета; шнуровку, которую в иную ночь ослабил бы с совсем другим намерением. Потом ляжет рядом и не сомкнет глаз всю ночь, охраняя мой сон и мое дыхание. Он не начнет дышать по-настоящему, пока я не проснусь и он не увидит, что я всё еще жива.

И я понимаю, что больше не могу этого позволить.

— Нет. Я сама смою кровь. Ты уйдешь.

Кириан хмурится. — Куда?

— Не знаю. — Я пожимаю плечами. — Куда хочешь. Ты не будешь спать здесь, ни сегодня, ни в любую другую ночь. Больше нет.

Я стараюсь не сглатывать, не выдать слабости. Стараюсь, чтобы голос звучал твердо, а выражение лица оставалось неизменным.

Кириан снова опускается передо мной на колени. Его суровое лицо смягчается. И я ненавижу то, что он знает меня так хорошо. — Что случилось?

Он мне не поверит. Он не примет жестокую версию меня, потому что знает меня слишком хорошо, а я не вынесу играть эту роль.

— Кириан, — шепчу я и беру его за руки.

Однако он поверит версии меня более благоразумной, более рассудительной, потому что я знаю: первым, что он полюбил во мне, была надежда в моих глазах и готовность сражаться за магию. И теперь эта любовь ослепит его.

— Мы на войне. Мы слишком долго закрывали на это глаза, и это было прекрасно. Я наслаждалась каждым мгновением рядом с тобой, но всё заканчивается, и миру пришел конец еще несколько недель назад. Если мы хотим выжить, если хотим, чтобы Эрея осталась свободной после войны, ты должен быть капитаном, который нужен Волкам, а я должна быть местью, которую заслуживают Львы.

Он не понимает, или, может быть, понимает, но отказывается принять мои слова. — Я могу быть и воином, и любовником, — шепчет он, всё еще стоя передо мной на коленях.

— Нет. Не можешь. И я тоже, — отвечаю я.

Я встаю, заставляя его тоже подняться. Он следует за мной, готовый обнять меня за талию, прижать к себе, помочь. Но не делает этого. Сдерживается.

— Что случилось у соргинак? Почему ты думаешь, что мы не можем быть вместе сейчас?

— Война, Кириан, — отвечаю я с горечью. — Война пришла к нашему порогу, и если мы не сосредоточимся на ней, она выбьет двери и уничтожит всё. Я не могу быть счастлива с тобой, пока весь наш мир в опасности. В моем сердце нет места для такой боли.

— Я чувствую не боль, когда думаю о тебе.

— Нет? — спрашиваю я. — А что ты чувствовал сегодня, когда я была далеко, и ты ничего обо мне не знал? Что ты чувствовал, когда связь биотц заставила тебя поверить, что я нуждаюсь в тебе, а тебя не было рядом?

Он сжимает челюсти. — Всё не так просто, — возражает он. — И ты это знаешь.

Но в его глазах сомнение, рожденное чувством вины за то, что сегодня он не был со своими людьми. Он считает, что подвел их, а я пользуюсь этим благородством, которое сегодня стало его слабостью. Я поступаю подло, в точности так, как меня учили в Ордене. И если это защитит его — да будет так.

— Я знаю, что в беде любовь приносит боль, а сейчас мы не можем себе этого позволить.

Я вижу тот самый миг, когда он сдается. Он принял эту ложь, потому что любит ту часть меня, которая готова всем сердцем сражаться за то, что он всегда защищал.

— Ты говоришь о любви, — замечает он. — Ты никогда раньше этого не делала.

Я грустно улыбаюсь и стараюсь, чтобы голос не дрогнул. — Теперь это уже не важно. — Мне — важно, — возражает он.

Расстояние между нами кажется невыносимым. — Тебе было бы легче порвать с этим, если бы ты знал, что я тебя люблю? — Было бы легче ждать, если бы я знал, что ты меня любишь.

Мое сердце разлетается вдребезги. — Тогда, Кириан, жди меня.

Его кадык дергается, и я вижу в его глазах, как что-то ломается и внутри него тоже. Он крепко зажмуривается. Когда он снова открывает глаза, в них лишь боль.

Он медленно кивает и поворачивается. Я вижу, как он медлит у двери, в секунде от того, чтобы сказать мне что-то еще. Но он этого не делает.

Я тоже колеблюсь. Я в одном порыве от того, чтобы броситься за ним, признаться в правде, крепко обнять и попросить остаться; но я всё еще слишком легко могу вызвать в памяти образ его безжизненного тела на том алтаре, полном монет для Эрио… и боли, которую это приносит, достаточно.

Кириан исчезает. И я даю ему уйти.

Глава 24

Кириан

Ведьмы прибыли, чтобы тренироваться с ними. Мы знаем из их переписки с Арланом, что эти недели они сдерживали деабру, подступавших к границам. Они не перебили их всех, и нам известно, что некоторые сбежали; но Илун пока в безопасности, и соргинак свободны, чтобы сражаться против Львов.

Я наблюдаю за ними с зубчатых стен башни, как наблюдают и другие с балконов, смотровых площадок и галерей, несмотря на холод, призывающий укрыться внутри; ведь это зрелище достойно королевского двора.

Они собрались в одном из внутренних дворов комплекса, у всех на виду. Они днями объясняли Еве и Одетт, как работают заклинания соргинак, показывали свои магические бомбы, зачарованное оружие и самые эффективные проклятия.

Сегодня их обучают атакующей магии. Они встали в круг. Две из них выходят в центр, поднимают руки и используют энергию шторма, нависшего над городом, чтобы притянуть молнии к земле. Побеждает та, что способна призвать более мощный разряд, не пострадав при этом.

Пары сражаются, некоторые получают ожоги рук или порезы на предплечьях, потому что рискуют слишком сильно, и другой соргине приходится их лечить. Те же, кто лучше владеет законом троекратного воздаяния, выходят невредимыми.

— Эльба написал. Он едет сюда. — Голос Нириды заставляет меня вздрогнуть.

Её длинные светлые волосы распущены, в них вплетены полоски черной кожи. Лишь одна из лент белая, и, кажется, я знаю, что это. Я опираюсь на камень зубца стены.

— Он едет с девочкой-королевой? — Нет. Один, с частью армии. Пора готовиться к последней битве.

— Меня удивляет, что он согласился покинуть Сулеги так скоро после осады Львов, — замечаю я.

— На самом деле, это была его идея. — Нирида подходит и тоже опирается на черный камень. Её глаза ищут кого-то среди ведьм, пока не находят Еву.

— Это на него не похоже, тебе не кажется? — спрашиваю я.

— Он напуган и в отчаянии, — отвечаю я сам себе. — Как и все мы. Возможно, он понял, что осторожность больше не работает. Он хочет сражаться и покончить со всем этим.

Белая лента в её волосах танцует на ветру. Вдали гремят еще два раската грома после того, как ведьмы призывают новые молнии. Эта лента — символ её связи с Евой. Я не единственный, кто цепляется за невозможное, хотя это меня не утешает.

— Я бы тоже хотел с этим покончить. — Я собираюсь предложить выступить в разгар зимы. Мы лучше подготовлены к бою в холод и снег, чем Львы, и это их измотает.

— Будет тяжело, — бормочу я. — Знаю, — отвечает она.

Ведьмы продолжают выходить в круг, призывая бурю, заставляя молнии взрываться у их ног. Когда они заканчивают, другие соргинак возвращают земле её естественный вид, убирая темные пятна и ожоги.

— Но, возможно, это последний раз, когда нам приходится сталкиваться с чем-то подобным, — добавляет она.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на свою подругу и командира. — Ты правда в это веришь? — Я этого желаю, — отвечает она.

И этого должно быть достаточно, понимаю я. Капля надежды — это всё, что нам нужно, чтобы идти на войну. Без неё мы проиграем, и вся Эрея падет. Магия умрет.

Я чувствую оживление во дворе, и мы оба переводим туда взгляд, обнаруживая, что ведьмы расширяют круг, делая несколько шагов назад. Настал черед королевы ковенов. Ева выходит вперед вместе с ней; Одетт тоже.

Это происходит быстро и жестоко. Все трое поднимают руки одновременно, чтобы лучше направить атаку. Раздается взрыв, и мгновение спустя вспышка уступает место земле, которая разверзлась у ног королевы, словно звезда оторвалась от небес и упала прямо здесь. Глубокая воронка, оставленная разрушительной магией Евы напротив неё, мало чем уступает.

Земля же у ног Одетт нетронута.

Я замечаю, как другие ведьмы смотрят на неё, гадая, почему она промахнулась. Королева делает шаг к ней, возможно, чтобы поправить или дать совет, когда ужасный звук заставляет её остановиться и принуждает нас всех посмотреть на горизонт.

Это настолько дико, что мы можем это видеть. Я чувствую, как он формируется в грозовых тучах, и вижу непрерывный, интенсивный путь луча, который состоит не совсем из света. В нем есть и тьма; две странные ауры, одна сияющая, другая сотканная из теней, сплетаются в идеальную и колоссальную молнию, которая пересекает пространство между небом и землей и с яростью разряжается в море.

Мы видим волну, как она расходится под водой золотым и темным взрывом, заполняющим всё, а затем чувствуем дрожь земли. Удар достиг дна.

Слышны крики, но лишь на мгновение. Потом всё стихает, и я, затаив дыхание, снова смотрю на Одетт. Все смотрят на неё, даже Ева.

Миг спустя ноги Одетт подгибаются, и Еве приходится бежать, чтобы подхватить её, прежде чем она рухнет окончательно.

Должно быть, я фыркаю, потому что Нирида кладет руку мне на плечо. — Она их перебьет, — шепчет она, и её голос не похож на голос храброго и стойкого командира. В нем звучит иная интонация, более неуверенная, о которой я не хочу много думать.

Я отворачиваюсь, оставляя Одетт с ведьмами.

Эльба и его солдаты прибывают с ноябрьскими снегами, с теми штормами, которым, кажется, нет конца, что начинаются ночью и длятся целыми днями, когда лишь самые смелые по необходимости рискуют покидать свои дома.

Ведьмы уже ушли. Они покинули нас между двумя бурями, воспользовавшись очень коротким перемирием, которое послужило нам для спокойных тренировок.

Мы не могли остановиться. Иногда тренируемся внутри, в просторных боевых залах Эгеона; но в худшие часы дня, самые холодные и когда буря бьет сильнее всего, мы выходим на построение. Тренируемся в заснеженных лесах Илуна, а также на его пляжах с черным песком, укрытым белым покрывалом. Терпим морской шквал, режущий губы и щеки, и дождь, превращающий землю в лесу в грязь и пропитывающий нашу одежду и кости, заставляя нас болеть.

Передышки нет. Мы должны быть готовы; но мы не должны выдохнуться. Поэтому, вернувшись сегодня с построения на пляже, я даю своим солдатам остаток дня свободным.

Знаю, что другие капитаны тоже сурово тренируют свои войска, потому что так просила Нирида; но никто, кроме нас, лидеров, находящихся в этом дворце, не знает, что война неизбежна.

Покидая пляж сегодня, я вижу флот, борющийся с волнами. Огромные цепи, охраняющие бухту, выходящую к городу, опущены, чтобы пропустить их, и я знаю, что это Эльба.

Поэтому, прежде чем переодеться, я поднимаюсь на стены сторожевой башни, где встречаю и Нириду, которой пришла в голову та же идея. Дозорные короля стоят на передовой, а она наблюдает за всем с почтительного расстояния, скрестив руки на груди и сосредоточенным выражением лица.

— Он прибыл, — объявляет она. — И сделал это в худший момент.

Зрелище внушительное. Десятки кораблей пробиваются сквозь туман и шторм, сопротивляясь постоянному натиску морской ярости. Будь это вражеские суда, армия Эгеона расправилась бы с ними мгновенно. Они стали бы легкой мишенью для многочисленных крепостей, усеивающих побережье и скалы, и превратились бы в дрейфующие щепки, изрешеченные пушечными ядрами. Однако сегодня эти корабли мирно вошли бы в порт, если бы не буря.

— Их не слишком много? — спрашивает вдруг голос, который снится мне с тех пор, как я заставил себя перестать его слушать.

Одетт укрылась от шторма у каменной стены. Её рыжие волосы — мазок огня на белом плаще, укрывающем её плечи и платье. У неё красный нос, как и щеки. Должно быть, они здесь давно.

Рядом с ней Эмбер, Арлан и Ева защищаются от шторма как могут, напряженно наблюдая, как корабли сражаются с яростной бурей.

— Их больше, чем он говорил, — задумчиво подтверждает Нирида. — Должно быть, он очень хочет выиграть эту войну, раз стал достаточно неосторожен, чтобы оставить Сулеги без защиты, — замечает Ева. — Там есть и наши войска, — отвечает Нирида. — Эльба никогда не будет неосторожным или безрассудным. Он лишь проявляет решимость.

— И всё же, — замечает Эмбер, — часть флота может не добраться до берега.

Он прав. Некоторые суда опасно сносит к скалам и льдам, несмотря на усилия моряков. Они борются с течением и штормом под ливнем из снега и ледяной воды.

Нирида поворачивается к Еве и Одетт, но ей не приходится ничего говорить; последняя делает шаг вперед, затем еще один, пока не достигает зубцов стены, и дозорные расступаются, давая ей место.

Одетт поднимает руки к небу и буре, и мгновение спустя что-то меняется в атмосфере. Я не могу сказать, что именно трансформируется первым, ведь все элементы, составляющие эту ужасную картину, смягчаются одновременно: снег и дождь теряют силу, ветер превращается в бриз, волны начинают утихать, а серые тучи над кораблями становятся белыми и пушистыми.

Когда она опускает руки, одно колено слегка подгибается, но она выпрямляется, словно просто оступилась. Я знаю, что это не так, по тому, как на неё смотрит Ева.

— Защитить корабли от волн было бы достаточно, — говорит она ей хмуро. — Мы должны испытать наши силы, — отвечает та.

Ева вскидывает бровь, но затем смотрит на горизонт, на корабли, которые теперь приближаются, и никому из них не придется рисковать потерей экипажа. Ветер снова начинает дуть, неся с собой холодные снежинки, бьющие ей в лицо.

— Я пойду их встречать, — объявляет Арлан, поправляя меховой воротник плаща. — Я с тобой, — вызывается Эмбер.

Одетт вдруг поворачивается к ним. — Я тоже пойду.

Арлан удивляется, но не возражает. Они направляются к лестнице, когда Ева хватает Одетт за запястье. — Ты слишком устала, — предупреждает она тихо.

Арлан останавливается там, где уже не может их слышать, и ждет. — Я могу встретить Эльбу, — недоумевает она. — Можешь, но, возможно, сегодня ты больше не сможешь творить магию, а если что-то случится, ведь Лира тоже должна быть там, встречая Эльбу…

Одетт вздыхает. Оборачивается к Арлану. — Ждите внизу! — просит она. — Мне нужно найти твою сестру.

Одна из двоих должна быть готова к бою, понимаю я. Если что-то случится, а Ева должна поддерживать роль Лиры, и Одетт будет слишком уставшей, это может быть опасно.

— Сегодня вечером Лирой буду я, — выносит вердикт Одетт, когда Арлан уже уходит. Ева кивает, соглашаясь.

Она должна пройти мимо меня, чтобы последовать за ним, и старается не смотреть в мою сторону. Однако я чувствую, как вздымается её грудь при вдохе, замечаю, как напрягается спина, и вижу мягкое движение горла, когда она сглатывает. Она ничего не говорит. Я тоже.

Эгеон быстро организует вечер. Дворец наполняется слугами, бегающими туда-сюда со столами, стульями и скатертями, поварами, кричащими из кухонь, и дамами и кавалерами двора, спешащими подготовить свои лучшие и самые впечатляющие наряды, чтобы встретить гостей из Сулеги.

Прежде чем идти в пиршественный зал, я ищу Нириду в её покоях. Однако внутри нахожу не её.

Одетт медленно отстраняется от спинки кресла, на которую опиралась бедром, открывает рот и снова закрывает его, не проронив ни слова. Она тоже удивлена, увидев меня здесь.

Я замираю у двери, потерявшись в зеленых линиях платья, облегающего её бедра, талию и грудь. Ткань ложится складками, обтягивая её как вторая кожа там, где нужно. Глубокое и щедрое декольте открывает вид на кожу, на которой выделяются нежные веснушки и пустота, которую раньше занимал эгузкилоре.

Я краснею, осознав, как смотрю на неё, и нервничаю еще больше, когда возвращаюсь к её зеленым глазам и понимаю, что она смотрела на меня точно так же. Мы не должны этого делать.

— Извини, — говорю я, — я думал, Нирида здесь.

Одетт поднимает руку и указывает на закрытую дверь спальни. Рукав её платья ниспадает каскадом полупрозрачной блестящей ткани. — Она там, с Евой, пытается её в чем-то убедить. — Удачи ей. — Я улыбаюсь, хотя мне совсем этого не хочется.

Одетт тоже улыбается без особого энтузиазма. Мы оба замолкаем, чувствуя неловкость.

— Ты красивый, — говорит она с неуверенной гримасой. На мне не доспехи воина, а одежда дворянина: черная рубашка, кожаный жилет с вышитым волком, узкие брюки и высокие сапоги для верховой езды. Одетт воздерживается от того, чтобы снова посмотреть на меня, произнося это. Ей и не нужно.

— А ты прекрасна, — отвечаю я. Я тоже больше на неё не смотрю.

Снова повисает тишина, пустота, которую я жажду заполнить не словами, а действиями. Может быть, шагом вперед, робкой лаской, нежным поцелуем. Я резко отвожу глаза. Именно поэтому я заставил себя перестать встречаться с ней, но что-то в глубине моей груди тянется к её присутствию, к её голосу. Тугая, острая и жгучая нить, удерживающая меня привязанным к Одетт. Интересно, чувствует ли она то же самое. Интересно, это из-за связи или это нечто иное.

— Я наблюдала за тренировками твоих людей, — говорит она. Метель скребет снежными пальцами по стеклу окон. — Кажется, им тяжело, но они выглядят готовыми. — Они будут готовы, — отвечаю я. — Я тоже видел твои тренировки с ведьмами.

Я гадаю, как продолжить эту фразу: «не похоже, что ты держишь это под контролем», «я боюсь, что ты можешь потерять себя, спасая нас», «я не хочу, чтобы ты жертвовала собой»… «Будь осторожна, пожалуйста».

— И что? — спрашивает она. Она старается не подавать виду, но хочет услышать мой ответ.

Я выбираю повторить слова Нириды. — У Морганы и Аарона нет шансов.

Одетт улыбается и тоже смотрит в сторону, заправляя прядь рыжих волос за ухо. Она слегка откашливается.

— Эти двое задерживаются слишком долго, а Лира не должна опаздывать на банкет как королева Эреи и будущая королева Илуна.

Она отходит от места, где стояла. Шорох скользящей ткани заставляет волоски у меня на затылке встать дыбом, и я не могу сдержаться. Я поднимаю два пальца, когда она проходит мимо, и касаюсь её бедра — всего лишь невольный, абсурдный и опасный жест, который, однако, способен остановить её.

Она замирает, поворачивает лицо ко мне, и я снова чувствую, как её грудь наполняется резким вдохом. Мы смотрим друг на друга, находясь слишком близко. Одному из нас уже следовало бы сделать шаг назад.

Дверь комнаты Нириды открывается вовремя, чтобы не дать мне совершить глупость, например, поцеловать её.

— Это было не так уж сложно, — говорит она Еве. Та хмурится. — Я не вижу её в платьях, командор; каким бы элегантным ни был этот банкет.

Нирида дарит ей острую улыбку. — Я воин, и от меня как раз ожидают, что я появлюсь в таком виде, — отвечает она. — От тебя же не ждут, что ты будешь сражаться сегодня вечером, так что не давай им повода думать, что ты к этому готова.

Так вот в чем было дело. Они продолжают спорить, но я больше не обращаю на них внимания.

Одетт отошла от меня, воспользовавшись заминкой, и я ощущаю её отсутствие как пустоту именно в тот момент, когда она превращается в Лиру и направляется к выходу.

ЛЮК, ВОИН ГАУЭКО

Люк носит на своих доспехах мою разверзнутую пасть. Он заметил, что Львов приводит в ужас мысль обо мне как о дьяволе, и он гордится тем, что он Волк.

Всю жизнь ему твердили, что ему суждено совершать великие дела. Мать воспитала его как принца, но он всегда знал, что он скорее воин. Он знает цену власти, его научили управлять ею и уважать её, ценить жизнь превыше всего.

Он один из немногих мужчин, рожденных с даром Мари, и осознает, что, если бы захотел, ковен позволил бы ему выдвинуть свою кандидатуру, чтобы заменить мать, когда придет время, но он не желает этого делать.

Его интересуют знания, магия и история. Он знаком с королевами других ковенов, со смертными королями и учеными. Он знаком и с королем Илуна, человеком, который провел всю юность, бороздя моря в поисках неизведанного, и какое-то время он верит, что однажды тоже отправится с ним в путешествие, потому что жаждет знаний.

Он умный мужчина, из тех, кто с возрастом должен бы стать мудрецом, но он также и воин, способный одолеть гнусных тварей, созданных Морганой и Аароном, способный поставить армии Львов на колени…

И солдаты любят его. Они доверяют ему и его стратегиям, уважают его трудные решения и были бы готовы последовать за ним даже на край света.

Люк полон решимости выиграть грядущую войну, и он также полон решимости найти способ достичь мира; настоящего мира, который стер бы границы между магией и религией, между человеческими королями и Дочерьми Мари, между Волками и Львами. Это всё, что движет им, всё, что для него важно, пока он не встречает женщину, которая станет королевой.

Её зовут Адара, и он убежден, что ей дали это имя, чтобы он произносил его как молитву:

Адара…

Он влюбляется в неё, пока идет война. Он видит, как она сражается и учится, видит, как падает и поднимается, и между битвами обнаруживает, что Адара тоже его любит.

Их роман был бы спокойным, если бы они встретились в другое время; любовь из тех, что томятся на медленном огне, с робкими ласками, любовными письмами и сменой времен года, позволяющей чувству расти… Но она родилась на войне, и они оба научились любить, когда могут, любить каждой косточкой, пока сердце еще бьется. Они женятся на фронте, в ночь, когда не знают, увидят ли завтрашний рассвет.

Все их отношения и жизнь вместе — такие. Они не сомневаются, когда речь идет о любви, об истине и о том, чтобы просить то, чего желает душа. Поэтому они пытаются стать родителями, принести жизнь в этот мир, даже если не знают, что от него останется, когда догорят костры.

Потеря трех младенцев немного гасит свет, окутывающий их, но не тушит его полностью, и это пламя разгорается ярче прежнего, когда наконец четвертая беременность завершается благополучно, и Адара рожает девочку с цветом её волос и глазами отца.

Когда бабушка знакомится с ней, она решает носить корону еще какое-то время и самой принимать трудные решения в войне, потому что Адара и Люк заслуживают того, чтобы быть родителями.

И как родители они идут на войну, когда их дочь еще совсем крошка, потому что знают: если не сражаться, Волки проиграют навсегда, и они должны защитить свой народ; но, превыше всего, им нужно защитить Одетт.

Глава 25

Кириан

Одетт занимает место рядом с Эгеоном на одинаковых тронах, установку которых, я уверен, контролировала Нирида. Несмотря на замысловатую резьбу по дереву и внушительные размеры, они не настолько вычурны, чтобы слишком бросаться в глаза на фоне танцпола.

Столов нет, хотя банкет в самом разгаре. Официанты снуют между гостями, нагруженные подносами с аппетитными закусками, бокалами сидра и кубками крепких напитков. Монархи сидят там, где могут видеть всех и где все могут видеть их: на возвышении, отделенном от зала несколькими ступенями из того же черного мрамора, что украшает всё величие дворца.

Зеленый цвет платья, которое выбрала Одетт, ярко выделяется на фоне блестящего пола, так же как и жемчужно-серый костюм Эгеона, безупречный и элегантный в своем наряде. На шее королевы изумрудное ожерелье подчеркивает оттенки платья.

Я беседую с Эльбой, который упорно отказывается вдаваться в подробности осады Сулеги. Должно быть, это было тяжело; это видно по одному его телу, по перевязи, прижимающей руку к туловищу, и по трости из темного дерева, на которую он теперь вынужден опираться. Он продолжает уклоняться от ответов, когда я замечаю, как король Эгеон кладет руку ладонью вверх на подлокотник своего трона и наклоняется к той, кого считает Лирой, чтобы прошептать ей что-то на ухо. Она кивает и накрывает его ладонь своей.

У меня внутри всё сжимается, и я заставляю себя отвернуться.

— Мне жаль, что я не смог сделать больше, — говорю я Эльбе, чтобы перестать думать об Одетт и её руке на руке Эгеона. — Жаль, что не смог прийти на помощь так же, как вы пришли в Эрею.

Эльба напрягает челюсть, но, как истинный джентльмен, лишь спокойно качает головой. — Они прислали подкрепление и войска Эгеона, когда согласились. Сулеги более чем благодарна за это.

Мои глаза снова возвращаются к королю, когда он встает, не выпуская руки, которую Одетт ему предложила, и приглашает её на танец.

— И всё же мне жаль, что меня там не было, — говорю я искренне. — Наши гонцы говорили, что битва была тяжелой вначале, но в конце Львы почти не сопротивлялись; словно сдались раньше времени.

Эльба, как и всякий раз, когда я поднимаю эту тему, отмахивается от неё жестом руки. Официанты ловко лавируют между гостями, неся свои подносы с элегантностью танцоров в заученной хореографии.

— Война непредсказуема, капитан Кириан, — говорит он просто, и я не настаиваю.

Шаги Одетт по танцполу в объятиях Эгеона отвлекают меня достаточно сильно. Возможно, потому, что я смотрю на неё, я не успеваю вовремя заметить одного из слуг, который избегает других пар, приближается к монархам и плавным, непринужденным движением берет что-то блестящее с подноса.

Когда я понимаю, что происходит, уже слишком поздно, и я не могу сделать ничего, кроме как закричать. — Берегись!

Мое предупреждение долетает уже после удара. Серебряная вспышка сверкает в руке слуги, сжимающего оружие, пока он роняет поднос из другой. Одетт реагирует раньше меня, отталкивает Эгеона в сторону, не имея возможности в лишенном магии теле Лиры сделать что-то большее для его защиты. И поток воздуха, рожденный где-то за её спиной, сдвигает её достаточно, чтобы клинок вонзился ей в плечо, а не в грудь.

Первый крик разрывает спокойствие вечера, а затем зал наполняется голосами, танцорами, которые бегут, не зная, куда бежать и от кого спасаться. Я тоже срываюсь с места, оставляя позади командующего Сулеги, совершенно не заботясь о том, что бросаю его.

Новые крики раздаются, когда кто-то, одетый в форму прислуги, пронзает кинжалом живот дамы, пытавшейся сбежать через боковую дверь. Стражники обездвиживают его мгновенно, но для женщины, истекающей кровью на полу, уже слишком поздно.

Царит хаос, и в этой неразберихе мужчина преграждает мне путь с коротким кинжалом, задерживая меня. Он бросается вперед, пытаясь вонзить лезвие мне в грудь, но я уклоняюсь, бью его локтем, перехватываю запястье и выкручиваю, пока он не роняет оружие, выхватываю свое и вгоняю ему в шею.

Я оставляю его позади, чтобы следовать за Одетт, которую Эгеон схватил за руку, уводя вглубь зала. Я добираюсь до них в тот момент, когда они открывают потайную дверь в стене. Стражники, помогавшие им, преграждают мне путь, но король делает жест, чтобы меня пропустили. Вид яркой крови, пятнающей платье Одетт, — это удар, который не позволяет мне притворяться.

— Ты в порядке? — спрашиваю я беспомощно. — Задело только руку, — отвечает она с предостерегающим взглядом.

Моя верность короне не должна позволять мне выглядеть таким уязвимым, таким напуганным. Мне плевать.

— Там много крови, — возражаю я, потому что я прав. Рукав пропитывается всё сильнее, и красные капли падают на пол из черного мрамора. Я готов попросить её трансформироваться, чтобы исцелиться как можно скорее, но осторожная часть меня всё еще понимает, что это будет значить.

Крики за спиной заставляют меня обернуться, когда остальные догоняют нас. Стражники, теперь оказавшиеся в меньшинстве, снова напрягаются; но на этот раз прибывший командор приказывает им опустить оружие.

Ева прибывает с ней. Также Арлан, обнаживший меч, Эмбер и генерал Эльба. Ведьма с опаской смотрит на руку Одетт, потому что не успела вовремя отвести удар. В зале люди продолжают кричать. Всё еще слышен звон стали, но отсюда я не вижу, кто сражается и сколько нападающих.

— Лира, — обращается она к ней командным тоном. — Ты в порядке? Идти можешь? Одетт кивает.

Ева подходит к ней, отталкивает Эгеона и берет Одетт за руку, чтобы быстро исцелить. Мы не видим, как рана затягивается под одеждой, но кровь, стекавшая по рукаву и пальцам, останавливается.

— Нас атакуют, — говорит Нирида. — Кто-нибудь видел их эмблемы? — Должно быть, Львы, — вмешивается генерал Эльба. — Дворец неприступен, как и город. Львы не могли пройти, — возражает король Илуна. — Ну, как видите, прошли, — резко отвечает Ева. — Кто-то впустил их.

Смысл её слов висит в воздухе несколько секунд.

— Сейчас неважно, как они вошли, важно, что они здесь и их намерения предельно ясны. Я пойду сдерживать ситуацию. Мы не знаем, сколько их и во скольких местах они атакуют. Возможно, дворец — лишь один из очагов.

— Я пойду с королевой, — заявляю я, прежде чем ей придет в голову дать мне другое задание.

Нирида, кажется, взвешивает это, но если и находит причину не пускать меня с ней, нехватка времени не дает ей обдумать это лучше. — Ева, ты тоже пойдешь с королевой и с Эгеоном.

Я удивлен, но Ева кивает. Одетт цокает языком. Посылать их вместе не стратегично, но сейчас Одетт заперта в облике Лиры.

— Арлан, ты… Нирида не успевает закончить.

На этот раз, с нервами, натянутыми как струна, я слышу шаги раньше остальных, делаю шаг вперед и подставляю меч, когда очередной нападающий бросается на нас. Места мало, и мои движения скованы, когда я пытаюсь обезоружить его. Мне приходится толкнуть его и отделиться от остальных. Краем глаза вижу, что еще двое нашли нас.

Арлан выходит вперед, Нирида тоже. Прежде чем я успеваю одолеть своего противника, поток воздуха безжалостно швыряет его вверх. Его тело врезается в мраморный потолок и камнем падает на пол. Хруст костей ужасает.

Я вижу, что Ева таким же образом расправилась с теми тремя. Один из них одет в форму стражи Илуна. Эгеон смотрит на труп с выражением потрясения.

— Быстрее, — предлагает Ева. — Здесь мы легкая мишень. — Подождите! — останавливает нас Арлан. — Не хватает Одетт.

Несколько секунд никто не решается ответить. — Она не пришла на бал, — говорит тогда Ева. — Она в безопасности, куда большей, чем кто-либо из нас. — Если они добрались до этого зала, то наверняка добрались и до крыла с покоями, — возражает Арлан. — Я пойду искать её.

Брови Лиры ползут вверх, когда она слышит это, слышит, что брат готов бросить её, чтобы искать ведьму. — Её нет во дворце, — говорит она сама спокойным голосом. — Она с ведьмами Илуна. Так что бояться нечего.

Арлан смотрит на неё с сомнением, но верит. Ева и Одетт обмениваются взглядами.

— Стража, — вмешивается Нирида, привлекая внимание солдат. — Вы, помогите остальным.

Они не могут оставаться здесь; не теперь, когда мы знаем, что среди них есть предатели. Наш командор отправляет нас всех с Эгеоном и Одетт. Мы не знаем, был ли главной целью только Эгеон, но не кажется безумным предположить, что они могли желать смерти и Королеве Королей, и генералу всех армий Сулеги. А Эльба не может сражаться. Она просит нас защитить его, и Эльба, должно быть, чувствует себя достаточно слабым, чтобы честь не заставила его возражать.

Она уходит с мечом в руке, чтобы собрать наших людей и оценить масштаб атаки. Ева последней проходит через потайную дверь в стене. Она задерживается на мгновение, глядя на воительницу; но смотрит не так, как смотрю я.

— Это Нирида, — говорю я ей хрипло. — Она справится. Ева кивает, не отвечая.

Она проходит внутрь и закрывает дверь своей магией. Мерцающий свет зала исчезает, и мы ненадолго остаемся в темноте, но Ева заставляет три маленьких огонька возникнуть из теней и поплыть между нами, освещая проход.

— Я первая, — объявляет она.

Эгеон смотрит на неё с подозрением, когда она проходит мимо. — Вас я тоже видел на тренировках с королевой всех ковенов. Вы как ведьма Одетт. — Нет, что вы, — отвечает она. — Я лучше.

Одетт изображает улыбку, которой Эгеон, слишком потрясенный обстоятельствами, не замечает. Она идет впереди всех, освещая своими яркими огнями темный коридор, словно Гауарги, указывающие нам путь.

— Вы тоже Дочь Гауэко? — О, нет, — отвечает она, не оборачиваясь. — Это исключительная привилегия Одетт. А что? — спрашивает она с очаровательной улыбкой. — Хотите заключить сделку с дьяволом?

Эгеон выпрямляется, словно его укололи. — Ева, может, сейчас не время поминать дьявола, — говорю я. — Паладин дьявола говорит что? — подначивает она меня.

— Куда ведет проход? — вовремя вмешивается Арлан. — В одну из башен, — отвечает Эгеон. — Там есть дверь наружу, которую можно открыть только изнутри. Она соединяется с мостом, по которому мы сможем сбежать.

— Поторопимся, — предлагаю я. — Чем скорее доставим вас в безопасное место, тем скорее сможем помочь Нириде.

На этот раз у Евы нет язвительного комментария. Она кивает, как и остальные, и следующий отрезок пути мы проходим молча. Тьма коридора возвращает меня назад, к воспоминанию о другом туннеле, который стал бы моей могилой, если бы не Одетт. Я смотрю на неё, пытаясь понять, думает ли она о чем-то похожем, но её лицо непроницаемо, пока она элегантно носит маску безразличия Лиры.

Когда мы добираемся до конца, ярость ветра бьет в дверь из дерева и железа. Она открывается на смотровую площадку, которую нам нужно пересечь, чтобы продолжить подъем, — открытую галерею, не защищенную от стихии, куда шторм задувает снег.

Стоит мне ступить наружу, как я понимаю, почему Ева, шедшая впереди, остановилась и перегнулась через край. Её руки вцепились в камень, она встала на цыпочки и вытянулась, насколько могла, чтобы посмотреть вниз.

Шум безошибочный. Крики, приказы, лязг оружия. Это звук войны.

— Всё хуже, чем мы думали, — бормочу я. — Эльба, ваши люди… — Были во дворце, — отвечает он, с ужасом глядя на беспорядки внизу: на тусклые огни, гаснущие в домах и лавках, на яркое пламя, уже охватившее некоторые здания, на тени, сражающиеся во тьме… — К этому времени роты уже должны были соединиться с вашим командором. Я должен их возглавить.

Прямолинейная и прагматичная, как всегда, Ева не колеблется. — Приказы Нириды ясны, и вы знаете, что в таком состоянии будете лишь обузой. Если ваши капитаны были во дворце, командор их уже организовала, — добавляет она.

Но я умею видеть сомнение, умею чувствовать неуверенность и страх, который должен грызть её изнутри. Это не горстка людей, сумевших пробиться к Эгеону; их больше, гораздо больше, они, должно быть, прорвали оборону города одновременно с тем, как предатели нанесли удар изнутри.

— Сколько еще до выхода? — спрашиваю я.

Эгеон поднимает лицо вверх и указывает на мост из черного камня, к которому мы направляемся. Лишь узкая полоска, открытая всем ветрам. — Войти в эту башню, пересечь зал и выйти на мост.

— Ева, иди помоги Нириде, — приказываю я. Ева выпрямляется. — Приказы… — Когда тебя волновали её приказы? — отвечаю я. — Арлан, Эмбер и я сможем их защитить, а Эгеон может держать оружие. Помоги ей, Ева. Гораздо меньше людей погибнет, если ты спустишься туда.

Ева перестает смотреть вниз, делает шаг назад и бросает нерешительный взгляд на Одетт. Та кивает и делает шаг вперед, чтобы взять её за руку. — Мы будем в порядке, — обещает она. — Иди спаси её.

Её, а не остальных. Вот что движет ею, что заставляет резко вдохнуть, повернуться к нам спиной и броситься бежать по тому же коридору, по которому она нас привела. Она перекладывает ответственность так же, как сделал я в тот день, когда Одетт проходила испытание ведьм, потому что не может поступить иначе.

Я обмениваюсь взглядом с Одетт. Мы одни.

— Все вперед, — вмешивается Арлан решительно. — Я замыкаю.

Эгеон открывает дверь, ведущую в круглый зал башни. На нижнем этаже нет других дверей, кроме той, через которую мы вошли, лишь высокие бойницы, пропускающие тусклый свет ночи. Блуждающие огни Евы продолжают сопровождать нас, даже когда она ушла, и это единственное, что позволяет нам видеть собственные шаги, пока мы поднимаемся по внутренней лестнице к мосту.

Дверь тяжелая, а проход настолько узок, что мы можем протиснуться только по одному, когда Эгеон с силой тянет её на себя, и ржавые петли скрипят.

Ветер и буря встречают нас без всякой учтивости, когда мы выходим на мост, покрытый скользким снегом. Мы все замираем и молчим несколько секунд, в которые лишь вой ветра смеет нарушать тишину.

Мост слегка наклонен, и на нем нет ступеней, так что спуск под открытым небом будет нелегким.

— Тебе придется мне помочь, парень, — говорит тогда Эльба Арлану.

Тот кивает без колебаний. Вкладывает в ножны меч, который держал в руке, внимательно следя за любой возможной опасностью.

— Кириан… — начинает он.

— Я пойду первым, — заявляю я и выхожу вперед, чтобы ступить на мост.

Каменные стены недостаточно высоки, чтобы я чувствовал себя полностью защищенным от возможного падения. Мощный порыв ветра, неверный шаг… и черный камень, доходящий нам до бедер, не сможет нас удержать.

Я пробую снег ногой, думая, что всё было бы гораздо проще, будь здесь Ева или будь Одетт собой, не вынужденная нести бремя маскировки под Лиру.

Внизу крики чередуются с тишиной, но эти мгновения затишья не предвещают ничего хорошего. Возможно, Нирида еще не смогла выйти из дворца, чтобы защитить город. Может быть, Ева еще не нашла командора. Возможно, вторгшиеся уже причинили достаточно разрушений, чтобы это превратилось в нечто большее, чем простая стычка.

— Я этого не понимаю, — комментирует Эгеон, переходящий мост следом за мной. — У ворот не видно разрушений, — замечает он.

Отсюда, понимаю я, открывается вид, которого у нас не было со смотровой площадки, и монарх прав. У ворот, охраняемых урсуге, нет признаков, которые выдавали бы насилие: ни огня, ни разбежавшихся солдат, ни бегущих людей.

Бой идет здесь, ближе к дворцовому комплексу, чем к входу.

— Нападающие обходили вашу оборону достаточно долго, чтобы проникнуть незамеченными, — предполагает Арлан.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на потрясенное лицо Эгеона. Арлан обхватил Эльбу рукой и помогает ему медленно переходить мост, замыкая шествие.

— Это невозможно, — считает король с ноткой высокомерия. — У них бы не вышло сделать это так, чтобы мои стражники не заметили.

— Атаки на ворота нет, — настаивает Арлан. — Это было долгое и систематическое проникновение.

— Нет, — задумчиво перебивает его Одетт. — Король прав. Они внедрились к слугам, к страже… Нечто подобное было бы невозможно поддерживать слишком долго. Они не могли делать это постоянно, потому что их бы раскрыли раньше.

— Это была более быстрая атака, — соглашаюсь я. Смахиваю снежинки, прилипшие к лицу.

На мгновение все замолкают.

— Где еще они могли атаковать? — спрашивает Одетт и смотрит наружу, на побережье, где я сегодня утром тренировался со своими людьми. — Есть другой путь в город? Какая-нибудь бухта, где можно причалить незамеченными?

— Не думаю, что это сейчас важно, — выносит вердикт Эльба, неустойчиво опираясь на трость, пока Арлан помогает ему идти. — Мы должны доставить монархов в безопасное место, и мы не сможем этого сделать, если будем отвлекаться.

— Он прав, — соглашается Арлан, — но это станет проблемой потом, когда нам придется изгонять захватчиков, а мы не будем знать, с чего начать. Если они не прошли через ворота и не прибыли морем, тогда как они это сделали?

Ветер шипит, как змея, спрятавшаяся у нас в ногах.

— Эльба, — шепчет Одетт голосом Лиры, немного высоким и напряженным.

Она остановилась посреди моста.

Эгеон тоже смотрит поверх каменного края на свои владения, ища подсказку к тому, о чем Одетт собирается спросить генерала. Все ждут, что она скажет что-то еще, но не я.

Я понимаю то же, что и она, в то мгновение, когда вижу серьезное лицо Эльбы, выдерживающее обвиняющий взгляд королевы.

Глава 26

Кириан

Я выхватываю меч быстрым движением и встаю перед Одетт и Эгеоном. — Арлан, отойди! — кричу я ему, но уже слишком поздно.

Генерал Сулеги отпускает Арлана только для того, чтобы крепко сжать трость, дернуть за нее и обнажить острое лезвие длинного кинжала. Оболочка трости падает на землю и, брошенная, катится несколько сантиметров по снегу моста.

Прежде чем Арлан понимает, что происходит, Эльба заводит руку ему под шею и приставляет острие кинжала к горлу. На лице Арлана гримаса бессилия и ярости.

Эмбер делает шаг вперед, но даже он не успевает обнажить оружие. Эльба прижимает лезвие к плоти истинного наследника Эреи сильнее, и Эмберу приходится отступить.

— Серьезно? — спрашиваю я. — Почему?

Эльба сжимает челюсти. Он смотрит на нас четверых по очереди. Теперь, более чем когда-либо, я вижу выражение лица генерала, защищавшего Сулеги все эти годы, солдата, первым бросающегося в бой, регента, принимающего трудные решения.

— Наша оборона пала слишком быстро, — отвечает он. — В этом не было смысла. Мы пострадали после войны в Эрее, но не настолько. Это было как… как если бы они использовали магию, — заканчивает он.

— Мы отправили вам наши войска, как только узнали, — возражаю я, но сам чувствую бесполезность этого комментария; он ведь уже знает.

В позе воина больше нет неустойчивости, а перевязь кажется дешевым реквизитом. Он лишь притворялся. Раненый воин, воин, который не казался угрозой.

Рука Эльбы не дрожит, пока он держит лезвие у горла Арлана. Багровый ручеек стекает по шее юноши.

— Этого было недостаточно. И недостаточно быстро, — добавляет он.

— Вы заключили сделку, — понимает Одетт. Она говорит голосом Лиры, но не проявляет того хладнокровия, какое было бы у королевы при виде брата в таком положении. Нет. Одетт потрясена. Она… нервничает. Я вижу, как она сжимает и разжимает пальцы, но у неё нет оружия, которое она могла бы использовать. Лира не носила бы его, и ей оно не нужно по-настоящему; но она заперта в этой форме.

— Я выполнил свой долг, — возражает Эльба. — Вы нас предали, — вмешивается Эгеон. — Вы обрекли свой народ. — Я спас его, — отвечает тот.

— Вы спасли его от Льва вчера, чтобы бросить Волкам завтра, — ревет Эгеон, чья холодная учтивость теперь погребена под пылающим гневом. — Королева Друзилла будет последней королевой Сулеги. Я уничтожу ваше королевство.

Эльба, внешне невозмутимый, выпрямляется перед лицом угрозы, и тогда я понимаю: Юма. Должно быть, это ради неё. Если Эльба и любит что-то больше своей земли, так это девочку, дочь человека, которого он любил всем сердцем.

— Эльба, послушайте. Еще не поздно. Кто-то в опасности? Вашей королеве угрожают?

Его серые глаза распахиваются, а затем моргают, словно желая избавиться от любого следа эмоций, от человечности. — Теперь нет, — выносит он приговор, и его костяшки белеют, сжимая рукоять кинжала.

— Подождите! — кричит Одетт. — Вы убьете моего брата, а что потом? Вы не сможете справиться с нами четверыми. Вы провалили миссию. Ни король Эгеон, ни я не умрем сегодня. Кириан этого не допустит.

— Другой закончит дело, — отвечает Эльба и качает головой. — Мне всё равно. Я убью принца Арлана, и кто-то прикончит вас позже, прервав линию наследования. — Он сглатывает. — Или, может быть, я смогу это сделать. Может быть, успею убить вас, прежде чем умру сам.

Я делаю шаг вперед инстинктивно, и Одетт поднимает руку передо мной. «Подожди», — кажется, молит она. «Пожалуйста», — просит.

Но я не знаю, что делать, потому что не похоже, что мы можем вмешаться. Ситуация в руках Эльбы, и кровь Арлана уже начала пачкать его пальцы.

Его зеленые глаза теперь устремлены на Одетт, на ту, кого он считает сестрой, и то, как он на неё смотрит… Он знает, что умрет.

— Эльба, пожалуйста. Отпустите моего брата, — умоляет она.

Арлан слабо приподнимает брови, и я знаю почему. Знаю, что он только что услышал то, что так давно хотел услышать. Он не осознает, сколько правды в этой лжи, потому что голос принадлежит Лире, но слова — Одетт; как и страх, и боль.

— Еще не поздно. Мы всё исправим вместе. — Исправлять нечего, — обрывает Эгеон в ярости. — Сулеги падет, как и его королева. Всё, что вы когда-то любили, умрет вместе с вами.

— Хватит! — кричит ему Одетт, выйдя из себя, и делает шаг вперед, отделяясь от короля, отделяясь от меня. — Пожалуйста, Эльба. Остановите это. Сделайте это ради Юмы.

Эльба выпрямляется, словно его пронзила молния. На мгновение мне кажется, я вижу раскаяние в его глазах, кажется, я верно толкую это движение предплечья, которое слегка опускается…

Но я ошибаюсь. Я знаю это в тот миг, когда он открывает рот и говорит: — Именно ради неё я это и делаю.

Я не знаю, что происходит раньше: крик Одетт или ужасный звук разрываемой плоти и шипение крови, вырывающейся из тела.

Я бросаюсь на Эльбу, зная, что уже слишком поздно. Я не успею вовремя, и Арлан будет мертв прежде, чем я до него доберусь.

Его горло раскрывается от уха до уха красным, пульсирующим цветком, и из него хлещет поток крови, заливая руку генерала и уже беспомощные руки парня.

Крик Одетт меняется. В нем есть что-то странное, и я хочу обернуться, чтобы посмотреть на неё, но не могу. Поэтому я не вижу, что происходит. Не вижу того, что заставляет Эльбу вскинуть брови и отшатнуться, всё еще не выпуская тело Арлана.

Я понимаю это, когда чувствую поток энергии, проносящийся мимо меня, и воин отлетает назад, падая на снег и откатываясь на несколько метров. Арлан зависает на мгновение в воздухе, а затем его колени слабеют и подгибаются.

Но Одетт уже рядом с ним. Одетт, не Лира.

Если кто-то и может спасти его в таком состоянии, так это она. Я смотрю на неё, проходя мимо, и она возвращает мне взгляд, полный страха, а также гнева и боли. Потому что Сулеги сдалось, потому что Эльба потерял надежду, потому что мы подвели друга.

— Делай то, что должен, — говорит она мне спокойным голосом. Её руки лежат на шее парня, которого она устроила у себя на коленях.

Я киваю, мне не нужно спрашивать больше. Обнажаю меч и иду навстречу Эльбе.

Меня беспокоит, что часть его ран могла быть настоящей; я бы не смог сражаться с ним так, но генерал встает без тени слабости в своих мощных ногах и обнажает меч, висящий на бедре.

— Она… — шепчет он хриплым голосом.

Я стараюсь не оборачиваться, хотя всё мое тело требует этого: проверить, как Арлан, как Одетт. — Не смотрите на неё. Смотрите на меня, — приказываю я.

Эльба повинуется. Его пальцы сжимают меч, но он не поднимает его на меня. — В позицию, — прошу я.

— У вас нет ни единого шанса, паладин Гауэко, — говорит он мне без злобы. Это не высокомерие или бахвальство. Он действительно так думает. — Я командовал армиями еще до того, как вы родились.

— И я восхищался вами за это; за вашу силу, храбрость и верность, — отвечаю я так же искренне. — К бою, генерал. Для меня будет честью стать вашей последней битвой.

Эльба поднимает руку с мечом в воздух. Кровь Арлана остывает на ней. Будь у него время, не заметь мы неладное, сейчас это была бы кровь и Эгеона, и Одетт… Он убил бы нас всех, чтобы обеспечить выживание Сулеги, выживание Юмы.

Возможно, самое тяжелое — это то, что я его понимаю.

Эльба встает и сжимает меч, направляя его на меня. Его грудь раздувается при глубоком вдохе.

Мы больше ничего не говорим. В этом нет нужды.

Эльба атакует первым, и я делаю шаг вперед, чтобы принять удар. Мне приходится перехватить меч обеими руками, чтобы остановить его. Я ухожу в сторону и отвожу клинок, прежде чем самому нанести выпад, который он тоже блокирует.

Он пытается поменяться со мной местами, но я не позволяю. Я не дам ему приблизиться к Одетт.

— Вы стали великим воином, — говорит он мне. — Жаль, что я не увижу, куда приведет весь этот потенциал.

Эльба снова атакует меня. Его удары мощны, но главная угроза не в силе, а в стратегии каждого из них. Другие воины используют грубую силу, чтобы вывести противника из равновесия, выиграть время или довести до изнеможения. Он — нет. Генерал Сулеги точно знает, чего добивается каждым выпадом, и получает это.

Наше оружие скрещивается, и мне удается сдержать удар, пока он быстрым движением не убирает меч, отводя его назад, и не наносит удар с фланга.

Я успеваю сместиться ровно настолько, чтобы сталь лишь порезала меня, но не пронзила насквозь.

— Вы этого не увидите, — отвечаю я, стиснув зубы от боли.

Эльба улыбается. — Вы храбры, Кириан, но иногда этого недостаточно.

Он снова атакует меня без передышки, без тени колебаний. Легендарный воин, тот, что жил в моих любимых историях детства, теперь пытается меня убить.

Снова наше оружие сталкивается. Его тело с силой вжимает меня в каменную стену, и я чувствую холодный удар, словно предупреждающую ласку Эрио.

— Жаль, что вы не оказались чуточку храбрее, — говорю я, находясь в ладони от его лица.

Я с силой толкаю его, уверенно сжимая меч, но я недостаточно быстр, и он отводит удар. Я пытаюсь снова, раз за разом, пока обманный маневр не позволяет Эльбе выиграть позицию.

Через его плечо я вижу, что Эмбер бросается вперед с мечом.

— Нет! — кричу я и поднимаю руку, чтобы остановить его.

Эльба качает головой. Грустная улыбка тянет уголок его рта. — Чести тоже недостаточно, капитан. Какая жалость, что у вас не было времени это понять.

Тогда Эльба поворачивается ко мне спиной, и я понимаю почему. У меня разрывается сердце.

Может, в его действиях нет чести, но есть верность: глубокая и безусловная верность малышке Юме.

Он поворачивается спиной к противнику и бросается к Одетт, которая всё еще стоит на коленях рядом с Арланом. Эмбер не успевает среагировать, а я не успеваю до него добраться, но это неважно, потому что Одетт воздвигла стену воздуха, отрезавшую их от него.

Ей даже не нужно на него смотреть.

Эльба кричит в отчаянии и бессильно колотит кулаком по этой стене, сотканной из бури.

Затем он запрокидывает голову и опускает плечи, поворачиваясь ко мне, сломленный.

— Если мне суждено жить, чтобы потерять честь и отвагу, пожалуй, я предпочту умереть раньше, — говорю я ему.

Эльба улыбается мне. Это искренняя улыбка, которая кажется мне глубоко печальной, и, не говоря ни слова, он бросается на меня.

Бой идет ожесточенный, он не уступает ни на миллиметр. Его дикие выпады не теряют силы, и финт за финтом я спрашиваю себя: будет ли того, что я делаю, моей выносливости и мастерства, достаточно?

Мы обмениваемся ударами, я двигаюсь вместе с ним, не опуская защиты. Выдерживаю натиск за натиском, пока не нахожу брешь, и больше не останавливаюсь. Я бросаюсь вперед, Эльба изворачивается, чтобы защитить бок, и его защита дает сбой.

Дрожь пронзает меня, когда я понимаю, что у меня получилось, потому что знаю: возможно, это была просто удача.

Я пронзаю его живот своим оружием.

Эльба выпускает меч. Сталь падает и тонет в утоптанном снегу.

Он подносит руки к кровоточащей ране, и я подхожу к нему, чтобы не дать ему освободиться. Я хватаю его за плечо, и несколько мгновений мы смотрим друг другу в глаза.

Что-то внутри меня оттаивает.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но поначалу не может. Его губы, теперь испачканные его собственной кровью, дрожат. — За… защити её, — молит он меня.

Я стискиваю зубы. — По… пообещайте мне, паладин… Гауэко.

Я не обязан этого делать. И он это знает.

— Юма не будет платить за ваши преступления, — обещаю я, тем не менее.

И Эльба кивает. Он дает мне разрешение закончить или просит меня сделать это.

Я повинуюсь. Я вынимаю меч и снова вонзаю его выше, в сердце: чистое и точное движение, которое мгновенно обрывает нить его жизни.

Последний вздох срывается с его губ, и затем его глаза стекленеют, потерявшись где-то в темном небе, пока я помогаю ему опуститься и оставляю его тело на снегу.

Я убил генерала Сулеги.

Глава 27

Одетт

Я ловлю его прежде, чем он упадет на землю. Держу его за спину, за плечи, за руки. Мир вращается вокруг меня слишком быстро, пока его жизнь ускользает сквозь мои пальцы.

Я пытаюсь зажать рану, мягко опуская его на землю, и в отчаянии повторяю его имя. — Арлан, Арлан…

Я должна была помочь ему раньше. Если бы я трансформировалась, я бы остановила Эльбу вовремя; но пока я была Лирой, я не могла… не могла…

— Арлан, — молю я и позволяю магии течь через мои пальцы. — Держись.

Его зеленые глаза застыли на мне. Они смотрят пристально, но я не знаю, видят ли меня. Он молчит, пока кровь хлещет из раны на шее и стекает по моим рукам. Глаза широко распахнуты, а кожа очень бледная. Слишком бледная.

— Слишком поздно, — говорит голос у меня за спиной.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Леон. Я знаю, что это он. Потрясенный, полный ужаса и безнадежности. Мельком я задаюсь вопросом, сколько в этой скорби идет от сердца, а сколько — заучено.

— Нет, не поздно, — возражаю я.

У меня дрожат руки, но магия не подводит. Я чувствую, как она рождается в глубоком уголке моей души, как вырывается из тела, чтобы пройти через руки, ладони и пальцы и закрыть эту рану.

— Прости меня, — умоляю я его. — Прости меня…

Я чувствую давление на пальцы и обнаруживаю, что Арлан поднял руку. Он слабо сжимает мою ладонь, но я не знаю почему. Не знаю, ответ это или вопрос. Не знаю, пытается ли он удержать меня рядом или хочет, чтобы я ушла.

Леон падает на колени рядом с нами. Мне больно от того, как хорошо он играет свою роль, когда кладет руку на плечо Арлана и притворяется, что не в силах вымолвить ни слова.

Края пореза начинают медленно стягиваться, но я прекрасно понимаю, что этого может быть недостаточно. Кириан так умер у меня на руках, а Амита — на руках у Евы.

— Арлан, — молю я, словно это зависит от него. — Я не могу тебя потерять. Я не могу потерять кого-то еще.

Глухой звук заставляет меня поднять голову, и я вижу генерала на земле и Кириана, который осторожно опускает его тело, словно тот всё еще может чувствовать боль. Он победил его. Он убил Эльбу.

Я снова смотрю на Арлана сквозь пелену слез. Кровь перестала течь. Рана закрывается. И узел в горле ослабевает.

Искра надежды вспыхивает в груди, и я снова начинаю дышать. Возможно, для него еще не слишком поздно.

Парень медленно моргает этими темными зелеными глазами, теперь полными слез. Он смотрит на того, кого считает Эмбером, а потом на меня.

— Ты поправишься, — обещаю я ему. — Спокойно.

Его пальцы разжимаются, веки тяжелеют, и тогда он отпускает меня. Но он жив. Я чувствую это в его дыхании, в его груди… и в своей тоже.

Кириан подходит ко мне. Я слышу стук его сапог, звон оружия и ремней, когда он приближается. Меч всё еще у него в руке.

Он не вложил его в ножны, и когда я поднимаю к нему лицо и вижу, что он серьезно смотрит мне за спину, я понимаю почему.

Эгеон. Король Илуна наблюдает за мной, прищурив глаза. В них я замечаю тот блеск, который уже видела однажды, когда он говорил мне о покорении моря.

— Позаботься о нем, — говорю я Леону и медленно перекладываю Арлана со своих коленей, чтобы он принял его. Я знаю, что он это сделает, потому что Эмбер сделал бы.

Я встаю и смотрю в черные глаза Эгеона.

Несколько мгновений мне кажется, что он ничего не скажет, что так и останется стоять, глядя на меня, улыбаясь мне… и строя козни.

— Как две капли воды, — произносит он с восхищением. — Точь-в-точь как две капли воды. Я не знал о масштабах вашей силы.

— Я могу сделать всё, что пожелаю, — отвечаю я с апломбом. — Поэтому, ваше величество, на вашем месте я бы очень хорошо подумал над следующими словами, которые слетят с ваших губ.

Это блеф. Я и сама не знаю, какие слова могли бы спасти его сейчас от смерти. Я не хочу его убивать. Избавление от Эгеона решит одну проблему сегодня, но создаст сотню других в будущем.

Может быть, думаю я, еще есть шанс.

— Лира в безопасности, и останется в безопасности, если вы будете держать рот на замке.

Эгеон смеется. У него глубокий, но жизнерадостный смех, совершенно неуместный в этой ситуации.

— Её не существует, верно? Королевы Королей нет. Как давно? — Он хмурится. — О, как умна была ваш командор. Какой сладкий и выгодный обман для всех Волков.

Я поднимаю руку в его сторону, так медленно, как только могу, чтобы он осознал, что я делаю. Мне не нужно это, чтобы атаковать его, но я надеюсь, что предупреждение подействует.

— Вы будете молчать, — говорю я ему.

На губах Эгеона появляется полуулыбка. — А зачем мне это? Я получу и королеву, и ведьму, Дочь Гауэко.

Рядом со мной Кириан инстинктивно дергается прямо к нему, но я останавливаю его.

Эгеон улыбается мне. — Мы будем непобедимы, дорогая.

Мир вращается слишком быстро, и я не в силах его остановить. Я резко вдыхаю, но чувствую, что воздуха не хватает. Ощущаю беспокойство Кириана, который изо всех сил старается сдержаться. Его побелевшие костяшки на рукояти клинка, широко распахнутые глаза, прикованные к королю, дыхание, сбитое после боя…

И вдруг весь мир замирает.

Жестокий удар сбивает Эгеона с ног. Его отбрасывает на несколько метров по снегу, пока стена не останавливает полет. Удар лишает его сознания, и он обмякает, неподвижный, как марионетка, на настиле моста.

Кириан удивленно смотрит на меня, но это была не я. До меня слишком долго доходит.

Я быстро оборачиваюсь, но Арлан лежит на земле один.

Леон смотрит на меня из своего истинного обличья, которого я никогда не знала. Больше нет маски поверх чистой синевы его глаз, такой светлой, что она кажется снегом, тающим в море. У него удлиненное лицо, тонкие черты, на которых выделяются резкие скулы. Волосы, такие же короткие, как у Эмбера, — совсем светлые, как и брови.

Порыв ветра приносит шальные снежинки шторма, которые застревают в его светлых ресницах.

— Твое прикрытие раскрыто, и твоя миссия окончена, — говорит он мне бесстрастным голосом.

Он умеет пользоваться своей силой. Несмотря на то, что он думает о ней, о том, что значит использовать магию, он способен применять её как оружие.

Моя собственная магия покалывает кончики пальцев в ответ на сырую и необузданную силу, исходящую от Леона.

— Пора возвращаться домой, Лира.

То, как он меня называет, открывает трещину в моей груди, рану, которая, возможно, никогда не затянется полностью: уверенность в том, что я была кем-то другим дольше, чем самой собой, и что, возможно, я никогда не узнаю, сколько во мне на самом деле принадлежит Лире.

Но любовь, которую чувствуют ко мне друзья, и любовь, которую чувствую я к моему капитану, — мои, только мои.

— Я же сказала тебе, Леон, я не вернусь.

Кириан замечает, как я его называю. — Кто это, Одетт? — спрашивает он напряженным голосом.

Его имя на моих губах — это веревка, за которую я держусь на краю пропасти. Я понимаю, о чем он, должно быть, думает.

Леон мог бы быть жестоким, мог бы поиграть с ним, но он лишь смотрит. В его уклонении нет насмешки, ничего, кроме холодного безразличия солдата, выполняющего приказ. Пальцы Леона шевелятся медленно, как у воина, поудобнее перехватывающего оружие перед новой атакой. И Кириан встает между этим солдатом и его приказами.

— Леон, — я привлекаю его внимание, понимая, что мне невыгодно, чтобы он так сосредотачивался на Кириане. — Ты тоже используешь свою силу. Ты тоже знаешь, что магия — это не зло.

Он кривится. — Нет, это зло, и я расплачусь за то, что использую её, — отвечает он. — Я уже начал расплачиваться.

Он снова смотрит на Кириана.

— Леон, — настаиваю я, и сердце сжимается в кулак. — Чего ты хочешь?

— Мы хотим, чтобы ты вернулась, — говорит он мне, немного смягчая тон. — Ты немного сбилась с пути, но еще не поздно найти дорогу. Я помогу тебе; мы все поможем. Они знают, как ты ценна, какую силу ты продемонстрировала… и хотят вернуть тебя.

Они хотят мою силу. А не меня. Я не понимаю, почему их планы изменились, что заставляет их хотеть видеть меня живой. То, что я знаю? То, кем я стала для Волков? Разумнее всего было бы убить нас обеих, Еву и меня.

— Почему тебе не приказали убить меня? — спрашиваю я. — Одетт… — шепчет Кириан, не веря своим ушам. — Потому что они не монстры, — отвечает он почти с обидой. — Потому что они хотят тебе помочь.

Он верит в это по-настоящему. Я чувствую рывок в груди.

— Закрой свой рот, — рявкает на него Кириан. — И отойди от неё.

Мягкое и слегка измученное выражение лица Леона становится суровым, когда он смотрит на него, приковав взгляд к лезвию его меча, к крови, забрызгавшей его форму. Я чувствую магию, пульсирующую в воздухе, и гадаю, кто из двоих окажется быстрее. Он или я.

— Зачем вам помогать мне, если я вас предала?

Леон чувствует колебание в моем голосе; ему кажется, он видит его в моем выражении лица. Кириан тоже.

— Одетт, нет.

Глаза Кириана, две синие бездны, глубокие и непостижимые, впиваются в меня с силой. Они словно говорят мне: «не делай этого», а еще: «почему?».

Я стараюсь не смотреть на него и поворачиваюсь к Леону. Его лицо быстро меняется. Всего за одно моргание у него снова глаза карие, как осень, загорелая кожа, волосы куда более темного русого оттенка. Мой Леон. Это Леон из Ордена, и я дышу чуть спокойнее. Если он захочет ранить Кириана сейчас, ему придется сначала трансформироваться.

— Мы все заслуживаем второго шанса.

Я знаю, что он выбрал это лицо нарочно. Интересно, чувствует ли он себя уютнее в этой маске, ощущает ли её такой же своей, как я ощущала облик Лиры, или сделал это только ради меня и ради тех призраков, что много лет назад были такими близкими друзьями.

— Что я выиграю?

Леон щурит глаза. — Всё, — отвечает он. — Ты вернешь свою жизнь.

Вопрос вертится у меня на языке, но я его не задаю. Не спрашиваю, какую жизнь он имеет в виду. Элиан умер, Алекс ушел, а он сам носит теперь маску, настолько хорошую, что я не узнавала его почти до самого конца. Полагаю, нет нужды говорить, но я также получу возможность искупить вину, вымолить прощение за свою магию — за ту, с которой родилась, и за ту, другую, которую… обрела. Я почти чувствую, как черные браслеты покалывают кожу.

— Алекс ждет тебя.

У меня останавливается сердце. — Ты лжешь.

Леон качает головой. — Алекс закончил свою миссию и вернулся к нам. Ты сможешь увидеть его снова. — Он слегка склоняет голову набок. — Это ведь то, чего ты хотела, верно? Разве не ради этого ты была готова обречь себя? Теперь у тебя есть возможность вернуться к нему, не нарушая ни обещаний, ни долга.

Я застываю, парализованная болезненным воспоминанием. Было время, много лун назад, когда я была готова пожертвовать всем, ради чего сражалась. Алекс обещал мне, что сбежит из Ордена вместе со мной, но некоторые мечты прокляты, и в конце концов никто из нас не избежал тени, отбрасываемой крыльями Воронов. Леон знает это. Он понимает, как много значил для меня Алекс.

Движение слева заставляет меня перевести взгляд. Кириан смотрит на меня с серьезностью, готовый в едином порыве броситься ко мне. Вероятно, он этого не делает, потому что не знает, что делать потом. Он не может это остановить и начинает это осознавать.

— Одетт… — шепчет он, когда я перестаю на него смотреть.

Я больше не оборачиваюсь. — Алекс на Острове Воронов? — Он при дворе Сирии, — отвечает он, — и именно туда мы направляемся.

— Сирия? — переспрашиваю я и вспоминаю тот разговор за темной деревней в Сулеги. Леон уже говорил мне это. Каким-то образом он хотел, чтобы перед смертью я знала, где он. Даже сейчас я не могу не думать, что надежда еще есть, что я всё еще могу спасти Леона.

— Одетт. — На этот раз тон Кириана более настойчив, голос суровее.

Я смотрю на него лишь раз. Леон, должно быть, видит, что я сомневаюсь.

— Всё, что я делала до сих пор… — Стерто, — отвечает Леон. — Тебя хотят вернуть. Бреннан хочет, чтобы ты вернулась. Орден… Все Вороны.

Бреннан. Холодок бежит по спине. Я вспоминаю разговор с Евой не так давно. Она сказала мне, что боялась своей наставницы, Алии, но также любила её. Любила так, как не следует любить никого, потому что это было единственное, за что она могла уцепиться.

— Лира, идем со мной. Возвращайся домой.

Я сглатываю.

— Вернись к Алексу, — настаивает он, и я вижу, как немного смягчаются эти глаза, как они теплеют от какого-то воспоминания или надежды.

Я стою неподвижно, но знаю, в глубине души знаю… что я уже приняла решение. Может, раньше я и рассматривала возможность вырубить его теперь, когда он без сил; но я знала, что это не будет решением в долгосрочной перспективе. Леон больше не доверился бы мне, и я потеряла бы его навсегда. Если я потеряю его сейчас, я потеряю и Алекса. Я потеряю шанс уничтожить Орден.

Я отхожу от Кириана и иду к Леону, боясь, что воин попытается меня остановить, бросится ко мне или преградит путь. Я задерживаю дыхание и считаю каждый шаг, пока не оказываюсь рядом с этим призраком прошлого.

Тогда я протягиваю ему руку, но он качает головой. — У прощения есть цена, а за возвращение нужно заплатить пошлину.

Я чувствую это в костях, на коже. Чувствую в крови, пульсирующей в венах. Как в дурном сне, звуки на мгновение приглушаются, края зрения размываются, и я ощущаю легкие постукивания по спине; костлявые костяшки, велящие мне обернуться, посмотреть…

И я смотрю.

За спиной Кириана, с этими пустыми и темными глазницами, вздымающимися рогами, черепом вместо головы и в старом тряпье, ждет Эрио… потому что у него появился шанс: забрать Кириана до того, как истечет его подаренное время, отомстить Гауэко, поквитаться с теми, кто бросил вызов его правилам и его плате.

Я говорю, перекрикивая бешеный стук своего сердца, чувствуя, как реальность шатается. Внутри я должна оставаться цельной, и я должна быть очень осторожна.

— Что я должна сделать?

Леон не поворачивает головы. Его глаза лишь слегка скашиваются поверх моего плеча, но я понимаю всё еще до того, как он произносит хоть слово.

— Докажи свою верность. Докажи, что ты лишь слегка сбилась с пути и что ты действительно хочешь вернуться. Я не поведу тебя к ним, если буду думать, что в любой момент ты можешь вернуться к этой жизни.

Эрио всё еще там. Я вижу его отражение в карих глазах Леона. Он убьет его. Если этого не сделаю я, Леон попытается прикончить Кириана, и Эрио проследит, чтобы он не промахнулся. Если он попытается, у него получится. Неважно, насколько я быстра или сильна. Леон убьет Кириана.

— Одетт, не делай этого, — вмешивается он.

Я поворачиваюсь к нему, делая два медленных шага, и стараюсь не смотреть Смерти в глаза. Не фокусироваться на жутких рогах, на сгорбленной фигуре, на пустоте, окутывающей его тело так близко к телу Кириана…

Я изображаю грустную, виноватую гримасу.

— Тебе не обязательно это делать, — говорит он серьезно, и я читаю в его глазах, в том, как он поджимает губы, что он думает, будто я жертвую собой, что я принимаю решение самостоятельно. Он думает, что я обманываю Леона, и он… Ворон тоже заметит обман.

Поэтому я надеваю маску. Ту, которую никогда не носила, тяжелую маску из твердого, неразрушимого сплава; я и не знала, что она у меня есть.

— Кириан, пришло время нашим путям разойтись.

Я вижу, как образ Эрио расплывается. Я почти могу различить гримасу презрения на этом черепе; пренебрежительный жест досады. Мое сердце снова начинает биться. Границы реальности перестают быть размытыми, но всё вокруг продолжает рушиться, пока я пытаюсь устоять на ногах.

Он качает головой. Морщинка в центре лба выдает его гнев, его разочарование. — Я не знаю, что ты делаешь, но в этом нет необходимости.

— Нет, есть. — Я поднимаю руку и обхватываю его лицо ладонью. Дарю ему сочувственную улыбку. — Кириан, милое и влюбчивое создание… Мне искренне жаль, что это происходит с тобой.

Маска сидит на мне идеально, ведь я работала всю жизнь, чтобы научиться её носить.

Кириан понижает голос до шепота. — Что, по-твоему, ты делаешь?

— Ты этого не заслуживаешь, но ты должен понять: есть нечто более важное, чем ты или я, и теперь то, что ты чувствуешь ко мне, не имеет значения. То, что, как ты веришь, я чувствую к тебе, — ложь, — шепчу я.

Я могу носить эту маску, но она мне совершенно не идет.

Кириан поднимает руку, чтобы накрыть мою. Я ощущаю его желание заговорить, чувствую бессилие, страх. Чувствую оцепенение.

— В любом случае, это была лишь игра, в которой я заменила фигуру, и партия заканчивается здесь.

Я вижу в его глазах тот самый миг, когда сомнение пронзает его. Это стрела, пущенная прямо в грудную клетку. Это клинок, нацеленный в сердце.

Я слегка шевелю пальцами.

Его глаза немного расширяются, но я не позволяю этой эмоции выйти наружу. Кириан не видит кинжала.

Его рот приоткрывается от удара, пальцы судорожно сжимают мою руку, пока свободная рука ищет сталь, засевшую в его животе.

Я приподнимаюсь на цыпочки, прижимаюсь лбом к его лбу и шепчу в губы: — Надеюсь, ты сможешь меня простить.

И я целую его. Целую с благоговением, с печалью, с глухим безумием, которое пожирает абсолютно всё.

И бросаю его на снегу.

Кириан рушится на землю, прижимая руки к кровоточащей ране. Цвет предательства забрызгивает землю и оскверняет белизну.

Я замечаю, как он пытается удержаться, как пытается найти мой взгляд, но не может. В конце концов он падает окончательно. Его руки, слабые и обмякшие, падают по бокам, переставая зажимать рану.

Я поворачиваюсь к Леону. — Твоя проверка, — говорю я жестко. — Нет нужды убивать парня.

Его глаза смещаются к Арлану. Холодное безразличие солдата, выполняющего приказы, всё еще здесь, как плотный туман. Я боюсь, что он настоит на том, чтобы прикончить и его.

Однако он сглатывает. Проблеск Эмбера, жизни, которую он оставляет позади, или, возможно, жизни, о которой он тайно тоскует, сам того не зная.

— Хорошо, — соглашается он. — Уходим.

Мы удаляемся по мосту. Краем глаза я вижу руку Кириана, судорожно сжавшую снег, его дрожащие пальцы, и молюсь всем, кто готов слушать, чтобы он не вставал.

Чтобы он понял. И чтобы он выжил.

МОСТ ВЕДЬМ

Однажды дурной человек заключил сделку с ведьмами.

Ему предстояло исполнить заказ не кого иного, как самого короля Илуна, но он растратил всё золото, полученное за возведение невозможного моста, и остался без материалов и рабочих рук. Вот почему он воззвал к ведьмам.

В легендах, что люди будут рассказывать поколения спустя, скажут, будто одна из них явилась ему сама и предложила немыслимую сделку. Но истина в том, что именно он постучал в их дверь и настоял на своем, невзирая на предостережения соргинак.

Они согласились помочь, потребовав жизнь самого человека во исполнение закона троекратного воздаяния. Но когда строительство близилось к концу, человеку пришло в голову, что есть способ избежать и королевской виселицы, и расплаты за магию. И вот, еще затемно, он сбежал в столицу и донес людям короля, что ведьмы пытаются разрушить его мост.

Стража явилась на место, и, застав ведьм за укладкой последних камней, солдаты поверили словам архитектора и попытались схватить их.

Ведьмы были вынуждены бежать, и один-единственный камень остался неуложенным.

Возомнив себя победителем, предатель попытался уложить его сам, но камень всякий раз выпадал. Снова и снова, вплоть до самого часа открытия, мост выплевывал камень, стоило его туда поместить. Никакой раствор не мог удержать его на месте, никакая преграда не могла закрепить.

Во время последней попытки, прямо перед королевским открытием, архитектор обнаружил под камнем надпись:

Magiak bakarrik bukatuko nau.

«Лишь магия меня завершит».

Остаток дня, как и всю следующую неделю, архитектор прожил в страхе. Целый месяц он спал вполглаза, ожидая, что ведьмы вернутся за своей платой. Но когда месяц истек, а они не появились, он уверовал в свою победу, решив, что ведьмы испугались и не вернутся терзать его.

Глупец не ведал, что закон троекратного воздаяния неотвратим и что цену, о которой его предупреждали, взыщут вовсе не те ведьмы, которых он пытался обмануть.

Год спустя, в точности как было предсказано, он погиб от ножа в таверне, и имя его кануло в лету вместе с ним, ибо мост, бросающий вызов законам гравитации, стали называть Соргинен Зубиа, или «Мост ведьм».

Он устоит и много позже смерти воздвигших его ведьм, но имя его и легенда будут жить, и поколения спустя тот камень всё так же будет лежать на своем месте, ожидая, когда магия завершит начатое.

Сотни лет спустя, на другом мосту неподалеку, Волк чувствует, как жизнь утекает сквозь пальцы.

Он смотрит, как его любимая уходит, не оглядываясь.

И рана в животе теперь болит и вполовину не так сильно.

Едва она скрывается из виду, он чувствует, как кровь перестает хлестать, как смыкаются края плоти, как силы, покидавшие его, возвращаются в тело.

И он знает: это сделала она.

Он медленно поднимается на ноги и смотрит на следы, оставленные ею на снегу. Метель продолжает сыпать хлопьями, которые скоро погребут под собой эти отпечатки и кровь, что тянется за ними.

Кириан касается шрама за ухом — того самого, которого она коснулась за секунду до того, как вонзить в него кинжал.

Чтобы он доверился.

И он проклинает всё на свете.

Потому что он должен это сделать, потому что хочет. Доверие, однако, не имеет ничего общего с порывом, толкающим его броситься следом, убить того Ворона, что притворялся Эмбером, и вернуть её.

Как долго он выдавал себя за него? И как давно она это знала?

Волк сбивает костяшки в кровь о камни моста. Он чувствует, что у него не осталось сил бороться с самим собой.

Он потирает ушибленную руку, глядя на дорогу, уводящую её прочь.

— Будь ты проклята, Одетт.

— Что ты делаешь?

Хриплый голос заставляет его напрячься, но опасность миновала. Это Арлан; он неуклюже поднимается на ноги, и на его шее уже не осталось и следа от раны, что перерезала ему горло. Лишь воспоминание в виде крови на коже и мундире; следы пальцев, которыми Одетт сжимала его лицо, вымаливая ему жизнь.

— Арлан! Ты?..

Кириан бросается к нему и кладет руку на плечо, но Арлан тут же стряхивает её.

— Я в порядке, — заканчивает он. — Благодаря Одетт. Почему ты не бежишь за ней, Кириан?

Кириан понимает: теперь Арлан знает правду, его разум начал связывать нити воедино… хотя и не все, времени не хватило.

Ему чудится гнев в его глазах. Чудится боль.

Он знает это чувство; он испытал нечто очень похожее, когда осознал, что месяцами влюблялся в женщину, о существовании которой даже не подозревал. Он думает: быть может, сейчас Арлан осознает, что месяцами любил сестру, которая вовсе ему не сестра.

— Потому что я обещал ей этого не делать.

— Я стоял рядом, когда вы говорили. Ты ей ничего не обещал, — отрезает он.

Кровь засыхает у него на виске — память об умоляющих пальцах, пытавшихся удержать его в живых. Она обрамляет его зеленые глаза, так похожие на глаза Лиры, теперь темные и остекленевшие.

— Мы дали это обещание друг другу давным-давно, — отвечает тогда Кириан и отводит взгляд от дороги, по которой так жаждет пойти. Он закрывает глаза, устало. — Я не всегда его сдерживал, но сдержу сейчас.

Волк сжимает волю в кулак. Он глушит голос, что кричит ему следовать за ней, заставляет умолкнуть вопросы, сомнения и жгучий страх при воспоминании о снах с Эрио.

Он подходит к телу павшего короля и прижимает два пальца к его шее. Еще дышит. Еще жив.

Он выпрямляется. Смотрит вниз, на город, и решает вернуть себе солдата, стать тем, кого заслуживают Волки, тем, кто нужен ей.

Теперь он сомневается, сколько правды было в её словах; сколько было сказано ради того Ворона-шпиона. Возможно, возможно… Одетт не верила ни единому своему слову; но даже так Волк знает, что в одном она была права.

Он будет этим воином для них.

Он обнажает меч, но Арлан его останавливает.

Страх и ярость сковывают его ноющие мышцы, а душа, оказавшаяся пугающе близко к костлявым пальцам Эрио, дрожит, словно лист на ветру.

— Кириан, — рычит он.

— Я буду сражаться за Волков. Тебе следует сделать то же самое.

Он поворачивается к нему спиной. Каждая частица его существа уже устремилась в битву, в начинающуюся войну. Но Волк вынужден обернуться, заслышав нетвердые шаги по снегу. Арлан уходит прочь.

— Арлан… — предостерегает он.

Он не успевает договорить.

— Я ей ничего не обещал, — отвечает мальчик, только что потерявший сестру.

И срывается на бег.

***

Чуть ниже возвышается мост, сделанный не из камня. Он состоит из обещаний, связи и той или иной лжи.

Ева нашла своего командора, защищающего этот вход во дворец. Небольшое замерзшее озеро покоится у края крутой лестницы, на которой командор противостоит прибывающим солдатам.

Ева еще не смогла приблизиться к ней. Их слишком много, и она даже не знает, где они находятся. Предатели Эльбы лезут отовсюду, некоторые даже без доспехов, и она до последнего момента не знает, атаковать их или пропустить. Они внутри дворца, они прибывают из города и из порта, бегут между деревьями и статуями сада, и неопределенность уже стоила ей пары испугов.

Нирида продолжает сражаться в одиночку, слишком далеко, слишком…

Мужчина, которого командор не заметила, выходит ей навстречу. Это происходит быстро, так быстро, что Ворон не успевает толком осознать.

В день, когда рушатся старые мосты и возводятся новые, командор теряет равновесие и рушится с куском лунной стали, застрявшим в ребрах, на ледяную поверхность озера, которая ломается под тяжестью её доспехов.

И она тонет.

Голос, рожденный из её самых глубоких кошмаров, говорит девушке, что это её судьба: видеть, как снова и снова умирают те, кого она любит и кого обрекает.

Если бы Ева не была так сильна, она бы застыла, плакала бы, глядя, как та уходит. Но покорность смирения не для неё.

Она отбрасывает сдержанность, достает своей силой того, кто вонзил сталь в Нириду, а затем и тех, кто идет следом. Она обрушивает вход во дворец на головы тех, кто пытается выйти, и говорит себе, что позже спросит, кто это был — свои или предатели.

Ева готова оплакивать невинных, которых убьет сегодня, лишь бы ей не пришлось оплакивать её.

Она больше не сомневается. Больше не спрашивает себя, кого уничтожает её сила.

Она зачищает окрестности сада, маленький лабиринт за спиной. Сносит статуи, ломает пополам лестницы, спускающиеся к этой стороне города, и, когда заканчивает, использует магию, чтобы вытащить Нириду из воды.

Та кашляет и сама переворачивается на снегу, ползет, раня руки, которыми хватается за клинок, вонзенный под грудь, и дергает его в рефлекторном порыве, заставляющем кровь хлынуть потоком из тела.

Когда Ева оказывается рядом, серые глаза Нириды широко распахнуты от шока, губы начинают синеть, а бледные щеки окрашиваются в болезненный багровый оттенок.

Ева кладет руки на рану. Она не позволяет себе ни мгновения колебаний, ни неуверенности.

Нирида должна жить. И она должна её вылечить.

И она это делает. Она использует каждую частичку себя, чтобы закрыть эту рану, а затем и остальные, чтобы высушить её доспехи и согреть её ледяное тело, её золотые волосы, губы, которые она уже пробовала однажды.

— Ева, — шепчет командор. — Ева… — повторяет она, когда та не обращает внимания.

Она кладет руку поверх её рук. — Ведьмочка. — Ева смотрит на неё. Глаза полны слез. — Достаточно. Не трать силу. Я в порядке.

— Ты в порядке?

Рядом с ней расколотый лед озера всё еще качается, издавая трескучий звук. Снег холодит колени Евы, но Нирида, медленно приподнимаясь, не чувствует холода, потому что магия ведьмы защищает её.

Она проводит рукой по её лицу и забывает, что мысли нужно держать при себе. — Ты такая красивая. — А потом она запрокидывает голову и смотрит на разрушенный вход. Снова смотрит на Еву. — И такая жестокая.

— Я тебя спасла, — резко отвечает та.

Смех пронзает её, и боль заставляет немного согнуться. Ева замечает это и наполняет её своей магией еще больше.

— Нет. Хватит, — пытается остановить её Нирида.

Она хватает её за руку, за лицо… и когда запускает пальцы в её черные волосы и осознает, насколько они близки, ей остается лишь молить богиню Мари о поцелуе Евы.

Но её здесь нет. Лишь я наблюдаю за ними… И на самом деле им повезло, потому что я всегда питал слабость к тем, кто любит вопреки боли, ранам и смерти.

Я позволяю своему голосу в форме мысли достичь ведьмы: А что, если бы твой командор умерла?

Это стрела прямо в сердце.

Потому что Ева сдерживает рыдание, наклоняется вперед и хватает Нириду за нагрудник доспеха, прежде чем поцеловать её с самозабвением и неистовостью. Поцелуй настолько глубок, что командор чувствует боль в губах, ощущает безнадежность и жажду, когда обнимает её за талию, усаживает к себе на колени и на несколько очень опасных мгновений забывает, что идет война.

Но время замирает лишь на секунды, и когда Ева отстраняется и смотрит воительнице в глаза, та уже знает, что слетит с её губ:

— Это не может повториться.

Она поднимается с земли. Звук приближающихся солдат отдается в ушах.

— Ева… — Она быстро встает. Хотя боль сохраняется, разорвана лишь кожа доспеха; её собственная кожа цела. Её сердце, однако… — Мы поговорим позже.

— Нет. — Она качает головой. — Я не желаю этого, командор, и не хочу больше об этом говорить.

Приближается солдат. На этот раз это один из своих, но война уже требует их обратно.

На мгновение они обмениваются взглядом, чувствуют связь между ними, тот самый мост. Командор колеблется, думает о разговоре, который недавно вела с Одетт, и вспоминает, что та сказала ей не сдаваться. Говорила о старых ранах, говорила о времени… времени, которого у них сейчас нет, и в итоге она уступает просьбе Евы.

— Как пожелаешь.

Затем они возвращаются в бой.

Глава 28

Одетт

Эта одежда совершенно не подходит для быстрого побега.

Я ломаю каблуки туфель, но это не дает особого преимущества, пока обнаженные лодыжки, обожженные снегом, проваливаются в сугробы. Покинув дворец, мы разбили витрину лавки и украли пару плащей, но Леон не позволил нам задержаться настолько, чтобы раздобыть более удобную обувь.

Он всё еще не доверяет моим намерениям до конца.

Его хорошо обучили.

Время работает против нас, пока нам удается уйти незамеченными солдатами Львов. Мне удается вывести нас за городские стены, но моя магия сильно ослабла, и, оказавшись снаружи, мы идем пешком.

Огромные статуи урсуге проступают сквозь пелену тумана. По ту сторону шторма они кажутся безмолвными стражами, ждущими пробуждения от вечного сна, чтобы защитить город.

— Теперь ты можешь вытащить нас отсюда? — спрашивает Леон.

Он идет по ущелью, по которому мы спускались несколько недель назад, когда впервые прибыли в Илун. Он идет далеко впереди меня, расстроенный и нервный. Мои блуждающие огни выхватывают каштановые блики в его волосах.

— Нет, — угрюмо отвечаю я. — Я не могу больше творить магию, иначе потеряю сознание.

— Я видел, на что ты способна, — бормочет он, подгоняя меня взглядом. — И пара фокусов высосала из тебя все силы?

— Требуется много магии, чтобы остановить руки Эрио, — холодно отвечаю я. — И к тому же я и так устала после сегодняшнего утра.

— Солдаты нас ищут, — отвечает он, оглядываясь назад.

Нас действительно преследуют. Не знаю, Львы это или Кириан послал за нами нескольких Волков, чтобы поддержать мою легенду.

— Тогда лучше перестать болтать и продолжать побег, — предлагаю я. — Или ты мог бы перенести нас отсюда подальше.

Леон смотрит на меня через плечо. Он снова тот мальчик, которого я знала в Ордене, друг, который столько раз сидел рядом со мной. Его поддержка была не такой, как теплое и безусловное доверие Элиана; он был голосом правды и отваги, тем, кто толкал меня превосходить себя, тем, кто следовал за мной, даже когда я шла против всего мира.

— Я не собираюсь больше использовать свою магию без необходимости.

Он всё еще боится. Всё еще пленник, пойманный в крылья Воронов.

— Я думала, за нами погоня, — провоцирую я его.

Леон продолжает идти. Последний поворот выводит нас на ровную дорогу. Я знаю, что будет дальше.

— Я не собираюсь истощать свои силы, Лира, — отвечает он.

Я не скрываю улыбки.

Он прав.

Я тоже не хочу тратить остатки сил. Думаю, я могла бы это сделать, могла бы вытащить нас обоих из Илуна, уйти достаточно далеко, чтобы быть в безопасности; но я не собираюсь оставаться беззащитной без своей силы.

— Когда ты узнал, на что мы способны? — спрашиваю я его.

Мост ведьм возникает перед нашими глазами, и хотя мы видим его не впервые, нам обоим приходится остановиться на несколько секунд. Вертикальный обрыв, невозможный размер, хрупкость, с которой он, кажется, висит над бесконечностью…

— Многое изменилось с тех пор, как ты ушла.

— Ты ушел раньше, — напоминаю я ему. — Ты поддерживал с ними связь?

Он кивает, отвлекаясь на свет факелов, пробивающийся на дороге, которую мы оставили позади.

— С тех пор как ты сбежала со своим капитаном, — отвечает он. — С тех пор как Лира Алия последовала за тобой… Теперь они работают иначе. Скрываться больше не так важно, как защищать Орден.

Леон поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и мне не приходится притворяться, изображая гримасу боли при упоминании Кириана.

Я понимаю, что он меня оценивает, и хотя я не знаю, чего именно он от меня ждет, я знаю, что он понял бы по крайней мере небольшую скорбь с моей стороны.

— От чего именно вы его защищаете?

Он щурит глаза, прежде чем начать переходить мост. Поток воздуха, образующийся между горами, с силой бьет нас, как только мы ступаем на него, но мы продолжаем идти.

— От запретной магии, — отвечает он, повышая голос, чтобы перекричать бурю. — От существ, способных уничтожить мир. То, что происходит с деабру, — лишь пример того, что может случиться, если мы не вмешаемся.

Я задумываюсь, тщательно взвешивая его слова.

— А что насчет Лиры Алии? Для неё нет искупления?

— Мой приказ был вернуть тебя, — отвечает он.

Это не ответ; но я не настаиваю.

Блуждающие огни разлетаются, когда я отвлекаюсь, и порыв ветра относит их в сторону, но движение моего запястья возвращает их обратно, освещая каменный путь, припорошенный снегом.

— А Алекс… он?..

— Он был в порядке, когда я видел его в последний раз, — говорит он с некоторой грубостью. Затем вздыхает и смягчает тон. — Он спрашивал о тебе. Он скучал.

У меня сжимается желудок.

— Я тоже по вам скучала, — отвечаю я с намерением немного смягчить его. — По вам обоим.

Он не отвечает, но я вижу что-то: слабый, но явный знак в его карих глазах. Впрочем, любая нежность вскоре сменяется чем-то иным, когда он полностью поворачивается ко мне и кладет руку на эфес меча.

Я напрягаюсь, но тут же понимаю, что он смотрит не на меня. Его взгляд прикован к точке поверх моего плеча, и меня охватывает дурное предчувствие.

Я тоже оборачиваюсь, с замирающим сердцем, но отсутствие там Кириана не ослабляет чувства тревоги.

— Арлан, — шепчу я сдавленным голосом.

— Куда ты собралась, Одетт?! Ты что, сбегаешь?!

Я делаю шаг вперед, остро осознавая побелевшие костяшки Леона на рукояти меча.

— Арлан, уходи! Поворачивай назад!

Он стоит прямо у входа на мост, достаточно близко, чтобы блуждающие огни, танцующие теперь между нами троими, освещали его лицо. Он бросил факел, который медленно догорает в снегу. И хотя его тело совершенно неподвижно, я знаю, что за этой скованностью скрывается больше, чем просто замешательство. Его лицо искажено гримасой гнева.

— Где она?! — требует он.

Я не отвечаю.

Его пальцы быстро скользят к бедру, и он обнажает меч.

— Где моя сестра, Одетт?! — ревет он.

Ярость овладела его чертами, оттягивает вниз уголки губ и наполняет стеклянным блеском его зеленые глаза, ставшие теперь темными.

Когда я снова молчу, он делает шаг вперед, на мост, и Леон реагирует, выходя ему навстречу. Я поднимаю руку в его сторону, чтобы остановить его.

— Она мертва, — говорю я с комом в горле. — Твоя сестра мертва, — повторяю я.

Повисает тишина, и несколько бесконечных мгновений мне кажется, что ветер унес мои слова.

— Мертва, — повторяет он наконец, и его пальцы перехватывают рукоять оружия поудобнее.

Мы смотрим друг другу в глаза. На другом конце моста свет факелов приближается с опасной быстротой.

— Довольно, — объявляет Леон. — Нам нужно уходить.

Арлан не смотрит на него. Он даже на миг не отводит взгляда. Он смотрит только на меня; с яростью, с ненавистью… Предательство пульсирует в его зрачках.

— Это была ты, — говорит он тихо. — Всё это время… это была ты, да?

Я сглатываю, но мне даже в голову не приходит лгать, чтобы облегчить его боль. Я крепко зажмуривается.

— Ты не воссоединился с сестрой. В последний раз ты видел её в Сирии перед побегом. Вот то была Лира.

Та, что судила его. Та, что не понимала его. Та, что в конце концов возненавидела его.

Я не говорю этого, не нужно. Он это знает. Поэтому он так смотрит на меня — с ненавистью, с яростью. Он не получил того завершения, которого заслуживал, и никогда не получит его по моей вине.

Мое сердце разрывается на части.

— Я не буду просить прощения, — добавляю я. — Знаю, что этого будет недостаточно, ведь я прекрасно осознаю свои преступления.

— Пора, — выносит вердикт Леон и хватает меня за локоть. — Нет времени на сантименты.

Арлан делает нервный шаг вперед, подумав, что мы сбежим, и поднимает меч, направляя его на него.

— Мы позволили тебе уйти из уважения к самой жизни, — говорит ему Ворон. — Но имей в виду, Волчонок, твоя жизнь стоит меньше, чем наш побег.

Смог бы он его убить? После всех этих лет, хватило бы у него хладнокровия сделать это? Я бросаю на него взгляд. Его пальцы с силой впиваются в мою руку, я чувствую это сквозь плотную ткань плаща. Он нетерпелив. Он напуган. Факелы приближаются.

Да. Думаю, он смог бы убить Арлана. Я была на его месте, носила маску и притворную личину, с гордостью носила имя Ворона. И сейчас для него нет ничего важнее.

Я снова смотрю на Арлана и гадаю, понимает ли он, кто такой Леон, кем он притворялся всё это время. Возможно, он так потрясен моим предательством, что у него не было возможности осознать весь масштаб обмана.

— Это была ты?! — кричит он.

Он тоже резко оборачивается, понимая, что наши преследователи всё ближе; но он не решается отвести от меня взгляд надолго, словно боится, что я исчезну в любой момент.

— Да, — отвечаю я с комом в горле.

Леон тянет меня. — Нас поймают. Проклятье, — шипит он.

На этот раз я позволяю увлечь себя немного, не отрывая взгляда от Арлана. Боюсь, что в любой момент он выйдет из оцепенения и двинется сюда, подвергая свою жизнь опасности. Я шевелю запястьем, готовая обезвредить его, если он это сделает, и молюсь, чтобы Леон не оказался настолько ловким, чтобы трансформироваться и атаковать прежде, чем я успею остановить Арлана без вреда для него.

Если с ним сейчас что-то случится, я себе этого не прощу.

Я делаю шаг назад, потом еще один, и тогда Арлан, всё еще с искаженным лицом, следует за нами. Он ступает на мост, и я поднимаю руку.

«Нет», — одними губами произношу я.

Я не пускаю в ход свою силу, и Леон тоже этого не делает.

— Слишком поздно, — говорит мне Ворон. — Ты должна вытащить нас отсюда.

Мы с Арланом стоим друг напротив друга, всего в нескольких метрах. Ветер треплет темные пряди, выбившиеся из его собранных волос. Две снежинки падают на его покрасневшую от холода щеку.

И тогда я понимаю, что то, что я принимала за гнев, на самом деле — боль.

Арлан делает шаг назад, затем еще один, и вдруг наклоняется. Даже когда я вижу его стоящим с камнем в руках, мне трудно понять, что он делает.

Он смотрит мне прямо в глаза, этими зелеными глазами, так похожими на глаза его сестры и такими непохожими в том, что действительно важно; и я знаю, что он мне предлагает.

Сердце бешено колотится, когда я начинаю идти, всё еще не поворачиваясь к нему спиной, и тяну Леона за собой. Я должна развернуться и побежать, чтобы те, кто несет факелы, не настигли нас. Снег кусает лодыжки, но холод воздуха рассеивается эмоциями, стискивающими сердце.

Когда мы добираемся до другой стороны, Арлан всё еще там, прямой и верный, с камнем в руках, ждет.

Я шевелю пальцами, лишь тонкий жест, и камень тоже шевелится. Он покидает его руки, взмывает вверх, и я направляю его в выемку на другой стороне моста. Я чувствую натяжение магии, поток, который давит с той стороны, словно зовет меня.

Камень встает на место, и тогда раздается рев.

Кажется, земля кричит, раскалывается пополам и воет. Почва под нашими ногами начинает дрожать, жуткое эхо разносится по горам, и секунду спустя камни начинают падать.

Сначала они откалываются от краев моста и падают в пустоту, сливаясь с грохотом, который теперь заполняет ночь. Затем отделяются камни самого пролета, один за другим, и растворяются в черноте ночи.

Мост Ведьм рушится, а Арлан тем временем смотрит на меня.

— Идем, — торопит меня Леон настойчиво. Его голос — едва слышный шепот на фоне звуков разрушения.

Я бросаю последний взгляд, смотрю в последний раз, прежде чем повернуться, и оставляю там того, кто в другой жизни был бы мне братом.

Глава 29

Кириан

Его величество король Эгеон весит просто кошмарно много. Возможно, дело в холоде и снеге, в крутизне лестницы или в моей собственной силе, которая каким-то образом покинула меня тогда же, когда чуть не оборвалась моя жизнь.

Надеюсь, дело не в этом, потому что я нужен своим людям.

В преддверии, которое нам пришлось пересечь, чтобы выйти наружу, я баррикадирую дверь, ведущую на мост. Я выйду, сделаю то же самое с другой дверью снаружи и позабочусь о том, чтобы прислать сюда нескольких солдат для охраны короля. Эгеон должен жить, но подавить восстание важнее.

Я уже положил руку на дверь, когда хриплый голос останавливает меня. — Уходите, капитан?

Я поворачиваюсь к нему; он в сознании, пытается прислониться к каменной стене. — Этот колдун не закончил работу.

Опасный блеск горит в его черных глазах. Он словно бросает мне вызов. Несмотря на слабость, от которой у него дрожат ноги при попытке встать, он не боится.

— Оставайтесь здесь, — говорю я. — Я пришлю своих людей охранять вас. — Своих? — усмехается он. — Как удобно.

Я сжимаю рукоять меча. — Если бы я хотел вашей смерти…

— Я нужен вам живым, — перебивает он меня, — иначе я был бы уже мертв. Я знаю это. Так же, как знаю, что я нужен вам молчащим.

Я колеблюсь. Я почти слышу звуки битвы там, внизу. Они эхом отдаются в ушах. Далекое эхо другой войны, других соперников.

— Я должен идти, — предупреждаю я. — Поговорим позже.

Я бесцеремонно поворачиваюсь к нему спиной, но он заставляет меня снова остановиться. — Нет никакой Королевы Королей, — прерывает он. — Корону носит Дочь Гауэко.

Я медленно поворачиваюсь к нему и не слишком долго обдумываю свои слова. — Командор Нирида захочет поговорить с вами и обсудить условия.

Эгеон улыбается. — Полагаю, что так.

Но я поднимаю руку. — Её волнует политика, имидж, стабильность… Она захочет вести с вами переговоры, потому что вы король, потому что она уважает иерархию, честь и боится нестабильности, которую может принести королевство без короны: гражданских войн, борьбы за власть, опасных союзов… Мне на всё это плевать. Меня волнует защита моих близких, и если у меня возникнет малейшее подозрение, что ваша жизнь подвергает их опасности, я без колебаний вырву проблему с корнем. — Я дарю ему улыбку, в то время как его собственная угасает. — Это будет не первая королевская голова, которую я срублю, и вы это знаете.

Защищаясь, он выдерживает мой взгляд несколько бесконечно долгих мгновений, пока не набирает воздух в грудь и не вздыхает. — Я буду вести переговоры с командором. До тех пор буду ждать молча.

Я не утруждаю себя тем, чтобы поблагодарить его, выразить согласие или снова пригрозить. Я выхожу оттуда, заклиниваю замок с другой стороны и бегу искать Нириду. Мои люди ждут меня.

Армия Сулеги повсюду. Мы сами это позволили. Мы пригласили их, а затем позволили захватить пляжи и бухту, дворец и улицы.

Я принимаю командование своей ротой, как только добираюсь до битвы, и слышу, как мои люди скандируют моё имя. Они называют меня «паладин Гауэко».

Как и тогда, когда началась эта война и Волки взяли себе символ того, чего Львы боялись больше всего, сегодня имя отца всех темных созданий звучит угрозой для наших врагов.

Это предательство — весьма хитрый ход со стороны Эльбы. Рискованный и, безусловно, дерзкий, но я понимаю: когда речь идет о защите тех, кого любишь…

У меня сводит желудок, но я стараюсь не думать о генерале, который теперь лежит на снегу. Я сосредотачиваюсь на криках моих людей, пробиваясь сквозь их ряды, на крови, уже пятнающей их доспехи, и на щитах с эмблемой Волка, которые они держат.

Вспышка гордости длится недолго, ведь враг не дает передышки. Мои люди продвинулись к одному из входов во дворец, где другая рота пытается вытеснить солдат Эльбы. Мне докладывают, что остальные пытаются выбить тех, кто уже забаррикадировался внутри, и что рота с трудом сдерживает волны солдат, бросающихся на штурм дворца.

Я организую своих людей, и обе роты занимают позиции, чтобы защитить все фланги. Я остаюсь у входа, ближайшего к городу, вместе с основной частью своих солдат.

Поначалу их легко сдерживать. Когда они понимают, что прибыло подкрепление, начинают посылать больше людей, и битва ожесточается. Они используют бомбы, которые швыряют в нас; взрывные волны наполняют воздух кислым, затхлым запахом, который обжигает легкие и сушит глаза.

Я только что пронзил мечом одного из солдат Сулеги, когда снаряд падает слишком близко, и взрыв отбрасывает меня назад. Керамическая шрапнель не задевает жизненно важных точек, но я чувствую глухую боль в левом предплечье.

Мне приходится выдернуть осколок, пробивший кожаную защиту и рассекший мышцу, но у меня нет времени проверять, в порядке ли я, потому что на меня бросается другой солдат, и мне приходится подставить меч между нами.

Сила удара застает меня врасплох, и мне нужно сделать шаг назад, чтобы восстановить равновесие. Солдат выхватывает кинжал, которого я не заметил, и следующее движение едва не стоит мне лица.

Я ругаюсь и быстро делаю выпад вперед, чтобы избавиться от него, прежде чем человек, которого я вижу краем глаза, доберется до нас; но я слишком тороплюсь, и удар выходит плохим. Мой противник освобождается быстро и без усилий. Я бью его ногой в грудь, выигрывая пару секунд, и уже поворачиваюсь к новому нападающему, когда другой солдат, один из моих, возникает из ниоткуда.

Он пронзает мужчину сверху донизу одним движением. Удар настолько жесток, что заставляет моего противника замешкаться, и на этот раз я использую преимущество. Я бросаюсь на него, делаю финт, сбивающий его с толку, и секунду спустя моя сталь пронзает его шею.

Я поворачиваюсь к солдату, подарившему мне эти драгоценные секунды, и встречаю зеленые глаза, окруженные коркой засохшей крови и свежими брызгами, покрывающими лоб и щеку. Арлан.

— Ты вернулся. Ты… в порядке?

Тяжело дыша, он проводит рукой по лбу, но лишь сильнее размазывает кровь. — Меня преследовали, но мне удалось уйти и… я не мог вас оставить, — отвечает он.

— Одетт?.. — Она сбежала, — отрезает он. Сжимает челюсти. — Она будет в порядке, — уверяю я его.

Я не знаю, что произошло и что он обо всем этом думает; но мне ясно одно: среди всей этой мешанины эмоций в его глазах есть что-то знакомое и теплое. И еще там есть беспокойство.

Он кивает, потому что времени больше нет. Несмотря на подкрепление, враги продолжают прибывать, и мы должны защитить дворец.

Первые часы — это хаос. Четкой линии фронта нет, так как армия Сулеги расположилась как у себя дома и заняла самые выгодные позиции.

После зачистки окрестностей дворца Нирида приказывает Арлану остаться защищать их со своими людьми, а меня отправляет на восточный хребет над портом. Солдаты Эльбы забаррикадировались на маяке. Кроме этого строения, прятаться там особо негде, но скалистый рельеф и крутой склон дают им преимущество.

Единственное, что радует во всем этом, единственный слабый проблеск надежды — это то, что ведьмы Сулеги не явились на битву. Будь иначе, всё могло бы сложиться совсем по-другому.

Укрывшись за грядой скал, я время от времени вижу вспышки, озаряющие небо над Илуном, взрывы, костры, дым… Одна Ева уже способна на такое, и я невольно задаюсь вопросом: какой же, должно быть, была битва в Лесу Ярости, когда сражаться пришли столько ковенов. Меня не удивляет, что лес теперь населен мстительными тварями и едкими духами. Его тьма стала сопутствующим ущербом.

Стрела падает опасно близко от меня, пересекая поле и пробивая щиты. Те, кто их держит, с ужасом оборачиваются к нам, ожидающим позади, но у меня нет времени на страх.

Я определяюсь со стратегией, отдаю быстрые приказы, и небольшой отряд перестраивается, подняв щиты, пока наши лучники осыпают стрелами врага. Они продвигаются к маяку медленно, но неумолимо, и крики солдат Сулеги разносятся в ночи, пока они отступают.

Мои воины пробиваются через поле, на котором пали мои люди, и спасают двоих, в ком еще теплится жизнь. Затем их уносят в тыл.

— У них закончатся стрелы и бомбы, — говорит одна из моих лейтенантов.

А сколько людей мы потеряем до этого момента? Чтобы истощить их, мы должны атаковать первыми, а это требует новых жертв.

Однако вскоре окопавшиеся солдаты доказывают, что их цель — не просто оборона. Наша армия теряет позиции на восточной полосе у дворца, и мне приходится отправить несколько отрядов на подмогу.

Они, должно быть, знают это, потому что в тот момент, когда наши солдаты уходят, мощный взрыв, исходящий из самого маяка, прижимает нас всех к земле, заставляя укрываться от камней и обломков.

— Встать! Живо! — кричу я, как только понимаю, что происходит.

Тем не менее, эти секунды были для них очень ценны, и они окружают нас, беря в клещи, что вынуждает меня снова разделить роту.

Слишком много потерь. Слишком много мертвецов. И ради чего?

Мы победим. У них больше нет генерала, и им не удалось прервать линию наследования Эреи.

— Капитан!

Кто-то зовет меня, но я должен игнорировать это. Я только что выпустил стрелу и накладываю следующую, все мышцы напряжены, горло саднит от дыма и криков, а гнев поднимается внутри грудной клетки, когда я снова слышу тот же голос:

— Капитан.

На этот раз он даже не кричал, но что-то изменилось. Это словно заклинание, заглушающее всё вокруг; черта, разделяющая две границы; точка в конце романа.

Я поворачиваюсь к солдату, который меня зовет, и обнаруживаю мужчину верхом на коне, вне зоны досягаемости врага, но недостаточно далеко, чтобы быть там в полной безопасности.

Он сидит на коне, черном, как буря, с такой же темной гривой. На нем наши доспехи, а на нагруднике вышит знак волка. Шлема нет, и я могу разглядеть его черты: длинные, каштановые и вьющиеся волосы, глубоко посаженные глаза, волевой подбородок… Я его не знаю, и всё же этот голос кажется мне слишком знакомым.

Я уже собираюсь спросить, кто он, когда новоприбывший говорит: — Я принес то, что вы забыли во дворце.

К боку его седла привязана сумка, большая и непрозрачная; судя по тому, как он её отвязывает, она, должно быть, тяжелая.

Мир продолжает вращаться на другой частоте, и хотя я не понимаю почему, я встаю со своего места, оставляю лук и иду к солдату, пока мое сердце, которое, должно быть, связало концы с концами раньше меня, гулко стучит в груди.

— Кто ты, солдат? — Волк, — отвечает он уверенным голосом.

Реальность натягивается и ослабевает с низким, тягучим звуком, который остается звоном в ушах. Мужчина протягивает мне сумку, не дрогнув взглядом.

Дрожь пробегает по спине, когда я беру её и чувствую вес в своих руках. Тогда он говорит: — Враг не знает, что потерял своего генерала. Доблестного, благородного, непобедимого Эльбу. — Волчье улыбка. — Почему бы вам не показать им это?

Я знаю, что внутри, еще до того, как заглядываю. И я также знаю, кто передо мной, без необходимости спрашивать снова.

Волк, сказал он. Я сдерживаю нервный смешок. Одной моей части это кажется невозможным. Другая знала это с тех пор, как впервые услышала этот знакомый голос, и уверена в этом так же, как в том, что утром снова взойдет солнце.

Никто не произносит ни слова, даже мои лейтенанты, и я гадаю, чувствуют ли они тоже эту странную энергию, тяжелую атмосферу и этот разрыв в вуали реальности.

Я оглядываюсь назад, на линию фронта, но у меня нет времени раздумывать, как это сделать.

Две мощные ноги касаются земли. Воин спешился. — Верхом, — предлагает он с мягкой улыбкой. Он всего в метре от меня, и я не в силах перестать смотреть на него. — Уверен, стрелы вас не достанут.

Я беру поводья, которые он мне протягивает. Конь ржет. Это крупное и мощное животное, слишком красивое, чтобы использовать его на войне.

Кто-то должен был бы усомниться в его словах, пока я сажусь в седло, всё еще держа жуткий сверток в руке, но никто этого не делает — возможно, потому что все чувствуют ту же тяжесть, что и я, ту же уверенность и спокойствие, которые медленно пропитывают кости и душу.

Гробовая тишина воцаряется на фронте, когда я побуждаю животное идти вперед и бросаю последний взгляд на Волка.

Я оставляю позади безопасные линии своей обороны, и лучники перестают стрелять. Я чувствую замешательство врага, те несколько мгновений, когда они тоже останавливают своих лучников, полагая, возможно, что я прибыл с посланием или предложением.

Затем кто-то кричит: — Это паладин Гауэко!

И другой: — Капитан Кириан!

И стрелы дождем сыплются на меня, но одна за другой не достигают цели и падают по сторонам. Ни коню, ни мне не причиняют вреда, и я продвигаюсь вперед, словно в лихорадочном сне, пока не оказываюсь достаточно близко, и останавливаюсь.

Я засовываю руку в мешок и нащупываю вслепую, пока мои пальцы не хватают это.

Я закрываю глаза на мгновение и ищу в закоулках своей души версию себя, способную на это: способную сурово осудить предательство и продемонстрировать всем эту кару.

Остальное происходит в зыбкой дымке между невозможным и реальным.

Мои пальцы сжимают волосы, я тяну за них и показываю этим людям голову их генерала.

Стрелы замирают.

Я отказываюсь смотреть на лицо, которое сейчас поднимаю.

— Ваш генерал пал от моего меча! Бросайте оружие сейчас, и с вами обойдутся не как с предателями, а как с верными солдатами, исполнявшими приказы!

Я направляю коня вперед и проезжаю перед ними. Рука поднята, ужасная голова — высоко. Животное ступает так, словно его тренировали для парадов. Я не свожу глаз с солдат, которые медленно выглядывают из своих укрытий.

Они больше не стреляют и не оказывают сопротивления. Проходит время, прежде чем первый осмеливается выйти, роняет меч и отшвыривает щит в сторону. Затем остальные следуют его примеру.

Солдаты выходят, чтобы сдаться, а мои люди переглядываются, пока офицеры не реагируют и не организуют их для конвоирования пленных.

Сегодня больше никто не должен умереть.

Вдали, однако, электрический гул магии Евы продолжает заполнять ночное небо Илуна.

Я убираю голову Эльбы, не осмеливаясь взглянуть на нее, и вытираю пальцы, испачканные кровью, о кожу доспеха, возвращаясь назад; спешиваюсь и ищу его взглядом.

— Где тот воин? — спрашиваю я одного из своих людей. — Кто? — переспрашивает тот в замешательстве.

Холодок бежит по спине. Конь тихо ржет. Он ушел.

Того, кто принес мне голову, забыть должно быть непросто, и всё же, когда я расспрашиваю своих людей, никто, кажется, не понимает, о ком я говорю… но я не трачу на это время.

Мой командор всё еще сражается; битва не окончена.

Я снова сажусь в седло и привязываю мешок к луке, чтобы забрать с собой. Мне нужно выяснить, по-прежнему ли стрелы меня не берут.

Глава 30

Одетт

Путешествие оставляет меня опустошенной, и оно выжало бы меня досуха, если бы я согласилась совершить магией этот последний прыжок. Я притворяюсь, что падаю в обморок, чтобы он поверил, когда я скажу, что не могу сделать это снова, и я достаточно слаба, чтобы моя игра выглядела убедительно, потому что этой ночью мы отдыхаем на постоялом дворе, прежде чем добраться до сердца Сирии.

Мы не разговаривали всю дорогу; не по-настоящему. «Мне нужно отдохнуть». «Надо остановиться за водой». «Сапоги убивают мне ноги»… — вот единственные фразы, которыми мы обменивались.

Утром мы проходим сквозь стены цитадели.

— Мне нужно знать, — говорю я Леону.

Я бродила по этим улицам несколько раз, когда выдавала себя за Лиру: посещала театр, пару святилищ и видела издалека рыночные прилавки, участвуя в процессии парада. Сегодня всё это кажется слишком далеким. Словно с тех пор прошла целая жизнь.

— Что именно? — Что они со мной сделают, — говорю я.

Леон идет рядом, внимательно оглядываясь по сторонам, словно всё еще боится, что я сбегу. Он знает, на что я способна, так что уже должен понимать: раз я этого еще не сделала, значит, и не побегу.

— Они ничего тебе не сделают, Лира. — Не называй меня так. — Леон бросает на меня острый взгляд. — Пожалуйста, — добавляю я.

Он проводит рукой по коротким волосам. — Они просто хотят, чтобы ты вернулась, вот и всё.

— А почему мы направляемся во дворец? — спрашиваю я. Леон снова смотрит на меня с подозрением. — О, да брось. Я знаю этот город лучше тебя. Я готовилась к этому десять лет, помнишь?

— И всего за несколько месяцев сумела всё забыть, — упрекает он меня.

Я чувствую укол совести в животе. Я знаю, что Кириан понял правду и передаст её Нириде и Еве, нравится им это или нет, но то, как они это воспримут… Не думаю, что они поддержат мое решение, и мысль об этом заставляет меня чувствовать себя так, словно я предала их по-настоящему.

Мое выражение лица, должно быть, красноречиво, потому что Леон вздыхает и вдруг кажется мягче. — Прости. Я знаю, что всё это было непросто.

Я собираюсь ответить, но понимаю, что у меня есть шанс, и я должна очень хорошо обдумать свои следующие слова. — Для тебя тоже, — прощупываю я почву, — верно?

— Для меня это было… по-другому. — Какова была твоя миссия в роли Эмбера?

Леон приподнимает бровь. За всю поездку он не вернул свой истинный облик, но и не принял образ Эмбера. Он продолжает показывать мне лицо, которое я знала в Ордене, и мне становится ясно, что это не только ради меня, чтобы я доверилась: ему самому комфортнее в этой коже.

— Занять место сына той семьи и следить за Арланом.

Я вскидываю бровь. — Только следить? Он понимает, о чем я. Мы практически выросли вместе.

— Арлан был влюблен в меня. — В Эмбера, — поправляю я. — Это одно и то же, — возражает он. — Если ты спрашиваешь, сыграл ли я на этом в свою пользу — да, Лира. Сыграл.

Меня бесит, что он продолжает меня так называть, но я не доставляю ему удовольствия повторить просьбу. — Тебе нравятся мужчины?

Леон хмурится, и я перефразирую. — Эмберу они нравились? — Нет, — отвечает он и снова смотрит вперед. — Эмберу — нет.

Мы опасно приближаемся к внутренним стенам дворцового комплекса. И что дальше? Как Леон собирается пройти?

— До того поцелуя, который я прервала в ковене Илуна, вы когда-нибудь?..

— Нет, — отвечает он угрюмо. — До того дня мы еще не доходили до этого. Арлану было достаточно немного внимания, нескольких добрых слов, случайного прикосновения. Он очень…

— Невинный? Нежный? Хороший человек?

Леон слегка краснеет, и я рада видеть, что какая-то часть его всё еще способна испытывать нечто похожее на вину, пусть и самую малость. — Я сделал то, что должен был, как и все мы всегда делали.

И оно того стоило? — хочу я спросить, но не хочу так сильно рисковать.

Когда мы подходим к воротам и я вижу, что Леон продолжает идти к стражникам как ни в чем не бывало, я напрягаюсь. Нервозность достигает пика, когда я вижу, как он достает из кармана кольцо и показывает его страже. Это королевская печать.

— Куда мы идем, Леон?

Мы входим на территорию, которую я хорошо знаю, и продолжаем двигаться к садам, так и не получив ответа. Когда мы огибаем дворец и я вижу лес по ту сторону, холодок бежит по спине. Эти сады, эти галереи принадлежат другому миру и другой жизни.

Зима здесь не такая холодная, как в Илуне, но в воздухе пахнет дождем, а трава источает холод росы, которая до восхода солнца была инеем.

Пока мы проходим через одни из ворот и Леон ведет меня по дворцу, словно знает куда, я спрашиваю себя, что было бы, если бы в тот день, в этих самых садах, я порезала Кириана тем отравленным кинжалом; или если бы в тот другой раз бросила его на произвол судьбы перед логовом Тартало.

Моя жизнь… моей жизни не было бы. Возможно, сейчас я была бы здесь, в этих стенах, с короной на голове и следующим наследником престола в чреве: трофей для Львов, марионетка для Воронов.

Никто не останавливает нас, пока мы идем по коридорам для прислуги. На нас оглядываются, но, похоже, его знают, и это не перестает тревожить.

— Что мы делаем во дворце Сирии, Леон? Почему эти люди не удивляются, видя тебя здесь?

Он ведет меня бесконечными коридорами, пока мы не добираемся до покоев. — Потому что я приходил и уходил.

Я сглатываю. — Как давно? — С тех пор как ты дезертировала. Заходи. — Он указывает мне на дверь, и я повинуюсь, смирившись. Оборачиваюсь, но он не идет следом. — Прими ванну и оденься во что-то приличное.

Я хочу сказать ему, что после путешествия он тоже выглядит не слишком элегантно, но прикусываю язык и соглашаюсь. Чем быстрее я выполню его приказы, тем быстрее пойму, в чем дело.

Я познакомлюсь с тем, кто руководит Орденом? Логично думать, что он находится здесь, прямо при дворе Сирии, но что-то темное шевелится внутри меня, когда я спрашиваю себя, был ли он здесь в то же время, что и я. Все мои миссии во имя Добра были направлены на то, чтобы помочь кому-то из мира Львов, как и миссии Евы. Так что вполне возможно, что тот, кто стоит за этим, в конце концов просто извлекал выгоду для себя.

В шкафу мне оставили немного вариантов — сплошь платья, возвращающие меня на уроки «Образа и Костюма», где меня учили, что мне должно нравиться: тяжелые ткани, богато украшенные корсеты и позумент. Ни следа более простой элегантности севера или свободно-скандальных фасонов. Это именно те наряды, которые понравились бы Лире, и на мгновение меня охватывает паника. Захочет ли Леон, чтобы я превратилась в неё? Заставит ли меня тот, кто стоит за всем этим, снова принять её облик?

От одной мысли об этом меня тошнит. Возможно, поэтому я беру на себя труд попробовать то, чего не делала раньше. Я надеваю одно из платьев сиреневого цвета и перед зеркалом туалетного столика с золочеными и перегруженными формами начинаю его менять.

Поначалу магия пробивается неуверенно, но затем — твердо. Это так же естественно, как нанести удар или исцелить кого-то. Мне нужно только пожелать, и я сосредотачиваюсь на том, чего хочу: костюм-двойка, брюки, сидящие на талии, и кружевной верх, открывающий через тончайшую полупрозрачную ткань часть живота.

Я сомневаюсь насчет рукавов, гадая, какой сигнал пошлют черные браслеты на моих бицепсах. Искушение показать их, дать понять всем Воронам, кто я такая и кто меня поддерживает, велико, но в конце концов я решаю быть осторожной, по крайней мере до тех пор, пока не получу всю информацию. И выбираю длинный рукав, скрывающий их.

Леон не просит меня переодеться. Он позволяет мне показать свое лицо, и я теряю догадки о том, куда он меня ведет, когда он решает провести меня по коридорам дворца. На этот раз, без плащей и дорожной грязи, на нас устремлено больше взглядов, пока мы идем, но никто не встает у нас на пути.

Затем, когда мы сворачиваем в один из коридоров, я узнаю дорогу, и кровь стынет в жилах. Сердце бешено колотится, пока всплывают воспоминания того дня: страх и замешательство, предательство, когда я поняла, что Кириан тоже скрывал от меня тайны, и, наконец, бессилие.

Теперь я не беззащитна.

Я поднимаю лицо, когда мы проходим через двери тронного зала — того самого, где голова Эрис покатилась по полу, чтобы Кириан мог короновать меня, короновать Лиру, Королеву Королей.

Я готова встретиться с правдой, но замечаю, что на единственном троне в зале никого нет; лишь люди, ждущие по обе стороны, и стража, охраняющая помещение, и мои силы слегка ослабевают.

Я замедляю шаг на мгновение, но Леон не позволяет мне остановиться. Он хватает меня за локоть и тянет, заставляя идти вперед, пока я оглядываюсь по сторонам и…

Вижу его.

Мое сердце пропускает удар, и я давлю вскрик. Он говорил правду. Алекс здесь.

Это мог быть любой другой Ворон, это мог быть обман, и всё же я знаю, что это не так. Я чувствую это каждой клеточкой, каждой костью и каждым дюймом кожи. Наши взгляды встречаются, и то, как он вдыхает воздух, подтверждает, что я права. Это он.

Но я не останавливаюсь. Кто-то отделяется от остальных, и я узнаю другое лицо: лицо человека, который должен был заботиться обо мне, человека, ответственного за мой успех или провал, человека, который ломал меня, пока я не рассыпалась на осколки и от меня почти ничего не осталось.

Мой наставник. Бреннан.

Мне хотелось бы сказать ему, чтобы он посмотрел на меня, увидел, кем я стала вопреки ему, вопреки всем Воронам. Даже вопреки той крошечной, напуганной части меня, которая всё еще помнит, как глубоко могло ранить его разочарование, я хочу, чтобы он увидел меня сейчас.

Но у меня есть роль, которую нужно сыграть.

Поэтому, когда он протягивает мне руку, я подаю ему свою, и… он целует её. Никогда, за все мои годы в Ордене, я не получала знаков привязанности; хотя этот жест продиктован не нежностью, я знаю. В нем есть что-то от признания, но не моих заслуг. Скорее, это что-то собственническое, признание собственных достижений.

— Лира, дорогая, добро пожаловать домой.

Здесь я не колеблюсь: — Мое настоящее имя — Одетт.

— Одетт, — произносит он медленно.

Его глаза такие же, какими я их помнила: карие и холодные, глубоко посаженные, с пронзительным взглядом, который долгое время внушал мне ужас: я боялась, что именно я была причиной этого нахмуренного лба, этой вечной гримасы скуки.

— Какое облегчение, что ты образумилась. Потому что они знают: не будь так, меня бы здесь не было.

— Это ты? — спрашиваю я. — Ты руководишь Орденом?

Бреннан улыбается мне с удовлетворением, но еще до того, как он отвечает, я знаю, что это не он. — Я всего лишь помощник.

Я оглядываюсь. Такой же, какими были все инструкторы, все, кто работал в цитадели Ордена. Я узнаю лица: некоторые — инструкторы, другие — служащие… возможно, часть тех, кого я не узнаю, — тоже Вороны, мои товарищи, с другими лицами и в других телах. Дочери и Сыновья Мари, дети, похищенные после резни в Лесу Ярости, слишком маленькие, чтобы помнить свой дом.

Кровь, прежде ледяная, вскипает. Если бы они захотели, каждый из них мог бы превратить этот зал в руины. Они могли бы уничтожить весь дворец, так же, как могла бы сделать это я. Он должен это знать. Бреннан тоже должен был участвовать в похищении детей или, по крайней мере, знать об этом.

— И я познакомлюсь с ним? — Бреннан моргает. — Хочу знать, кому я предложу свои таланты. — Общему Благу, разве нет? — вмешивается Леон, всё еще стоящий рядом.

Я резко вдыхаю, но движение, замеченное краем глаза, избавляет меня от необходимости сглатывать тошноту, ложь и все оскорбления, которые я хотела бы выплюнуть в ответ.

— Привет.

Алекс подошел ко мне. На нем то лицо, которое я помню, то, в которое я влюбилась. Это первые глаза, смотревшие на меня с желанием и чем-то большим, и первые руки, державшие меня, пока изучали. Его глаза, очень мягкого бледно-зеленого цвета, хранят тепло, которое, должно быть, принадлежит парню под маской.

— Привет.

Я гадаю, что сказать, и представляю, что он делает то же самое. Прощания не было. Мы собирались сбежать вместе, но в день, когда мы должны были уйти, Алекс не появился. Он ушел выполнять свою миссию, не сказав «прощай». Он был единственной причиной, по которой я была готова отвернуться от всего, что имела… и меня оказалось недостаточно для него. Хотя я понимаю и не держу зла.

Пока он пристально смотрит на меня, я думаю, что это было бы хорошим началом: заверить его, что я понимаю, что мы были молоды и напуганы. Что я уже простила его.

Однако у меня нет возможности сделать это, потому что боковая дверь открывается, и атмосфера, и без того напряженная, меняется радикально. Стражники вытягиваются в струнку, Вороны выпрямляются еще сильнее, некоторые делают пару шагов назад, и все оборачиваются, чтобы увидеть, кто входит. Я тоже.

Но ничто, абсолютно ничто не готовит меня к человеку, входящему с другой стороны, с короной Львов на голове, на черных темных волосах, и с серыми глазами, такими же, какие были у её сына и наследника.

Она идет к центру зала, к той самой платформе, где умерла Эрис, и садится на трон, не позволяя мне отвести от неё взгляд.

Затем, не глядя ни на кого, кроме меня, она повышает голос и приказывает: — Вон.

Все, кто должен повиноваться, делают это. Кто осмелится ослушаться королеву Львов? Моргана.

Сначала я не понимаю закономерности. Не понимаю, почему одни остаются, а другие уходят. Алекс бросает на меня последний взгляд, отступая немного, но остается в зале, как и Бреннан, Леон и другие инструкторы. Никого из стражников не осталось, и тогда я понимаю, что те, кто остался, должны быть частью Ордена; теми, кто знает правду.

Они немного отходят. И Леон, и Бреннан отступают, а я не в силах оторвать глаз от Морганы, чтобы посмотреть, куда они ушли.

Мы смотрим друг на друга несколько мгновений. Мы изучаем друг друга, пока мой мозг пытается сложить кусочки воедино и остается таким же пустым и запутанным, не находя правдоподобного объяснения, никакого ответа. Тысяча теорий атакуют меня разом. Я перебираю все сценарии, самые абсурдные и безумные, и так же, как когда королева Моргана прошла через дверь, ничто не готовит меня к тому, что срывается с её бледных губ.

— Ты точь-в-точь как твоя мать в твоем возрасте.

ВЕДЬМА С РАЗБИТЫМ СЕРДЦЕМ

Когда вспыхивает последняя битва, королева-мать всех ковенов Илуна решает, что сражаться должен весь её народ. У Львов есть хиру, есть несколько ведьм, которые хорошо владеют законом троекратного воздаяния и не ограничены нормами этики и уважения к жизни, а также огромная армия, которая не остановится ни перед чем. Однако Ингрид пугает не это.

Она месяцами слышала слухи, предостережения, принесенные ветром, шепот в самых темных углах… Они распространялись как ядовитая чума и становились всё громче.

Слухи говорят ей, что одна Дочь Мари потеряла рассудок, что она могущественна, что ей нечего терять и история вот-вот повторится. Все помнят Лилибе и Мелору и знают, что происходит, когда одна из них теряет способность отличать добро от зла.

И когда они достигают границы между Землей Волков и Королевством Львов и своими глазами видят разрушения, которые может причинить лишь малая толика силы, которой теперь обладают Львы, они понимают: сражаться должны все.

Ингрид боится за судьбу Земли Волков и созывает все ковены, от Бельцибая до Илуна. Она готовит всех соргинак и Дочерей Мари, и сама продолжает носить корону в битве, хотя теоретически это должна была делать Адара. Угроза реальна, а битва — кровава. К тому моменту, когда они понимают, что происходит, вариантов у них остается немного.

Оружие Львов — не соргинак и не Дочери Мари. Это нечто иное, нечто, не принадлежащее этому миру. Магия, которую они используют, или же её отсутствие, кажется, рождается в том же месте, где обитают смерть и гниение.

Последняя битва происходит в Лесу Нирия, на границе двух территорий. Собирается конклав, чтобы определить стратегию. Все согласны с тем, что угроза требует всей их силы, но лишь одна из них осмеливается пойти дальше.

Это лучшая подруга Адары, Дочь Мари, которая могла бы править, не будь у неё такой грозной соперницы, как она.

Её предложение настолько жестоко, что всем присутствующим требуется несколько секунд, чтобы осознать, что предлагает ведьма, и все приходят в ужас.

Она хочет уничтожить всё Королевство Львов.

Историю нельзя повторять. Нельзя так злоупотреблять силой.

Ведьма обвиняет их в трусости. Уверяет, что из-за их недальновидности Земля Волков окажется под властью Львов; но ни её доводов, ни мольбы недостаточно, чтобы кто-то поддержал её, даже её подруга Адара, а в одиночку она не способна высвободить такую силу.

Королева Ингрид не верит, что ведьма, поддерживающая идею полного уничтожения, сможет сдержать себя, и отстраняет её от битвы, оставляя присматривать за детьми своих воинов и ведьм.

Время доказывает правоту ведьмы; или, по крайней мере, так она считает, когда в той последней битве падают её сестры, умирает её магия, и они теряют территории. Однако они не обрекают всю Землю Волков, потому что в последнем отчаянном крике её лучшая подруга и её возлюбленный погибают, защищая тех, кто остался. Они высвобождают всю свою силу и используют собственные жизни, чтобы сдержать зло, нависшее над ними.

И ведьма с разбитым сердцем остается одна, несчастная и больная.

Заболевают её идеи и её душа, её магия и её цель, и когда она встречает одну из виновниц своего несчастья, когда оказывается лицом к лицу с королевой Львов, ей кажется, что она получает знак от самой Мари.

Это не так. Знак исходит не от Мари, а от Азери; но она никогда этого не узнает.

Она решает, что ей больше нечего терять, и если другие потеряют что-то, если другие потеряют всё: свою личность, свою надежду, свою жизнь… то это будет ради того, чтобы больше никто и никогда не страдал. Поэтому она убивает королеву Моргану, принимает её облик и забирает детей, которых должна была защищать, потому что та Дочь Мари, о которой их предупреждал ветер, о которой предупреждал их я, — это была она.

Глава 31

Одетт

— Кто ты?

Воздух застревает у меня в легких, и я едва способна сформулировать вопрос.

Тогда королева начинает… меняться. Структура её скул, форма острого подбородка. Серые глаза становятся темными, более глубокими и добрыми, губы — полнее, а черные, гладко зачесанные волосы, в которых уже проглядывала седина, становятся рыжими.

Весь мир шатается у меня под ногами, и на долю совершенно безумной, бредовой секунды я чувствую, как что-то отравляет мне душу.

— Адара? — спрашиваю я.

Но она улыбается почти с состраданием. — Нет, дитя мое. Я не твоя мать; но она дала тебе мое имя.

У меня дрожат руки. Дрожит сердце.

— Тебя зовут Одетт. Она кивает. — И ты — Дочь Мари.

На этот раз ей не нужно кивать. Весь мир, кажется, вращается и внезапно останавливается, снова и снова, а я не в силах это прекратить.

— Почему? — только и спрашиваю я. Я не способна развить мысль, объяснить, насколько глубоко предательство, которое я чувствую, боль, пронзающая меня… даже если я не до конца всё понимаю.

— Потому что кто-то должен был что-то сделать.

У меня пересыхает во рту. — Я не понимаю, — выдавливаю я, не в силах сдержаться и проявить хоть каплю того хладнокровия, которым, как мне казалось, я обладала.

— Я могу объяснить, — предлагает она, и я понимаю, что она ждет моего разрешения.

Я киваю, глубоко потрясенная, и Моргана… нет, Одетт, встает и подходит ко мне медленными, но решительными шагами. Я уже готова отступить.

— Мы столетиями воевали: короли против ведьм, ведьмы против смертных, короли против королей и ведьмы против ведьм… И всегда по одной причине, всегда из жажды власти, богатства или территорий. Всегда из страха и глупости. Невежество запустило жернова ненависти, на этот раз против самой магии, сущности каждого существа и твари, источника всей жизни. — Она слегка склоняет голову. — Ингрид правила в тот день, когда магия должна была умереть. Твоя бабушка, мать твоего отца.

Она делает паузу, подойдя ко мне, и рассматривает меня вблизи. Не ленится проследить за чертами моего лица, линией челюсти, выражением рта.

— Ты очень похожа на мать, но глаза — его. — Она слегка улыбается, а потом мягко качает головой, словно застряла в каком-то дрейфующем воспоминании и хочет от него избавиться. — Аарон и Моргана играли с силами, которых не понимали, создали хиру, объявили войну всем ведьмам, всем богам. У них были опасные союзники, колдуны и ведьмы, предавшие нас всех в надежде нажиться на уничтожении нашей земли.

Она кажется расстроенной, пока говорит, словно воспоминания причиняют ей боль. Вокруг меня ни души не шелохнется. Все наблюдают и внимательно слушают, а она говорит со мной так, будто мы одни в этом зале, будто все остальные не имеют значения. Потому что они всё это уже знают.

— Нужно было принимать трудные решения, но Ингрид отказалась. Она была старой, стала мягкой и трусливой, у неё кишка была тонка, чтобы это остановить. Она меня не послушала. Отправила сына на войну, мать своей внучки… и убила их, — шипит она. Она отворачивается и несколько секунд молчит. Я задерживаю дыхание, пока она снова не поворачивается. Теперь боль сменилась глубоким взглядом, полным ненависти, злобы, гнева. — Если бы не твои родители, от Земли Волков ничего бы не осталось. Львы правили бы ею сейчас. А мы, ведьмы, стали бы лишь сказками, которые рассказывают детям.

У меня кружится голова. — Но, Моргана, ты… — Я качаю головой. — Ты продолжаешь сражаться против Волков.

— Потому что это единственный вариант, который оставила нам Ингрид своими решениями, тебе не кажется? — Я знаю, что это не настоящий вопрос, поэтому благоразумно молчу. — Без единого фронта, без твердого, благородного руководства, обладающего достаточной силой, чтобы противостоять невзгодам, история повторялась бы снова и снова, пока от нас ничего не осталось бы.

Я моргаю в замешательстве, потому что, кажется, понимаю, и, честно говоря, это… безумие. Я стараюсь, чтобы мое лицо не выдало страх, растворяющийся в венах, когда открываю рот и уточняю:

— Ты внедрилась к Львам, чтобы захватить контроль; сначала над ними, а потом и над Волками?

Дочь Мари кивает. Голос едва слушается меня. — А что потом?

— Я бы исцелила общество, народы и землю. Чтобы начать всё правильно с самого начала. Потом я бы перекроила мир.

Мир. Я чувствую, что меня тошнит.

— Вороны, Орден… — бормочу я и поворачиваюсь к людям, которые меня обучали, учили менять облик, лгать, манипулировать, стирать свою личность и всё, что делало меня уникальной. — Вы? Вы все Сыновья Мари?

Королева мягко качает головой и снова привлекает мое внимание. — Нет. Они просто ведьмы и колдуны. Все те, кто последовал бы за твоей бабушкой, если бы она решила проблему войны в корне.

— Какова была альтернатива, чтобы избежать Леса Ярости?

На мгновение она замолкает, и я понимаю: то, что она собирается сказать, достаточно ужасно, чтобы ей приходилось взвешивать слова… но я ошибаюсь. Всё хуже. Гораздо хуже, чем я могу представить.

— Уничтожить Сирию. — У меня останавливается сердце, но она на этом не заканчивает. — Уничтожить Ареамин, Рунтру и Тану.

Я резко вдыхаю, но и всего кислорода в этой комнате было бы недостаточно. — Ты хотела уничтожить всё Королевство Львов.

— Ты знаешь историю Лилибе и Мелоры? Тебе её уже рассказали?

Кожа зудит, словно я не могу удержать в себе всё, что происходит внутри, и я храню молчание, храню самообладание, храню ужас. Я провожу языком по пересохшим губам.

— Мелора потеряла контроль и стерла целый город с лица земли. Лилибе пришлось её убить.

— Конечно, тебе рассказали. — Она улыбается с некоторой горечью. — Это первое, чему учат тех из нас, кто рожден с даром: цена использования всей нашей силы, наказание за неповиновение тем, кто хочет держать нас на привязи. — Она делает паузу, внимательно меня разглядывая. — Эмбер говорит, ты хочешь поступить правильно, вернуться на путь, но не знаешь, каков он.

У меня еще много вопросов. Не буду ли я выглядеть слишком испуганной, если задам их? Я должна тщательно взвешивать свои следующие слова.

— Вороны, — говорю я медленно. — Мы — Сыновья и Дочери Мари. Как ты это сделала?

Лжекоролева понимает, что я тоже торгуюсь. Нравится ей это или отбивает желание дать мне второй шанс, я не знаю. Тем не менее, она продолжает:

— Я ничего не могла сделать, чтобы остановить то, что произошло в Лесу Ярости. Мир, каким мы его знали, был сломан навсегда. Мы потеряли территории, семьи и целые ковены; и всё потому, что Ингрид была трусихой. — Она цокает языком. — Все Сыновья и Дочери Мари всех королевств пришли, когда твои родители их позвали, и многие их дети, как и ты, остались сиротами… и я взяла их под свою опеку.

Что-то горькое скручивается в узле моего желудка. Она поднимает голову и указывает на некоторых из тех, кто ждет позади, но я не двигаюсь.

— Они помогли мне собрать остальных.

Собрать.

— Зачем? — Не могу сдержаться. Мне нужно знать. — Зачем запирать нас, кормить ложью и делать именно то, за что ты критиковала других, но гораздо хуже?

Лжекоролева поднимает руку, и мгновение спустя теплые подушечки её пальцев гладят меня по щеке. Всё мое тело напрягается, но больше всего сбивает с толку её скорбное, почти раскаявшееся выражение лица.

— Чтобы следующее поколение выросло свободным.

Я сглатываю и пытаюсь унять дрожь в голосе, когда шепчу: — Жертва.

Она кивает. — Я была одна. У меня были другие ведьмы, готовые помочь, но ни одна Дочь Мари не была достаточно свободна, чтобы критиковать Ингрид или других королев. Так что моя власть была ограничена, и тогда я встретила Моргану. — Она улыбается, словно это драгоценное воспоминание. — Она собиралась бежать туда, где её никогда не найдут: в Землю Волков. Она забрала сына и собиралась бросить Аарона и своих подданных. Боялась мести ведьм. Даже она поняла, что случившееся в Лесу Ярости было зверством… А я её не искала. Не знала, что найду её на той дороге, так близко к границе. Это было дело рук Мари, и все кусочки сложились воедино.

— Ты забрала её облик и её силу.

Она кивает. — Я надела корону Львов, чтобы разрушить их изнутри, но прежде убедилась, что у меня будет помощь.

— И ты также забрала детей, рожденных с даром. — Я тщательно подбираю слова.

— Разрушения и хаос после битвы помогли. Многие из этих детей остались сиротами, а в ковенах осталось мало Сыновей Мари, чтобы защитить их.

Я бледнею. В её жесте есть что-то, граничащее с раскаянием; но это не оно. Я знаю, что нет. Она говорит отстраненно, полностью отделяя себя от случившегося; словно это было неизбежно, как неизбежны луна или море.

— Мне жаль, что тебе пришлось стать частью этого, — говорит она мне тогда. — Жаль, что ты росла одна.

Я поджимаю губы. — И беззащитная, — добавляю я и прикусываю язык. Я не могу продолжать в том же духе, если хочу, чтобы она мне доверяла.

— Как ты могла заметить, в организации Ордена произошли перемены. — Она делает жест руками, охватывающий тронный зал и людей в нем. — Твои действия на севере заставили нас пересмотреть нашу систему управления. Теперь мы делаем всё лучше.

Лучше. Словно признание правды горстке Воронов сотрет два десятилетия лжи, жестокого обращения, смертей.

Я сглатываю, потому что не знаю, что сказать. Она груба и прямолинейна, настолько искренна, что мне очень трудно притворяться. Кто мог бы принять такое?

И тут меня осеняет. Алекс. Леон. Они-то это приняли, и я пытаюсь понять почему. Пытаюсь вспомнить слова Леона, его убежденность.

— Как? — спрашиваю я, чтобы выиграть время.

Ей нравится, что я это делаю. Она думает, я требую ответов.

— Теперь старшие знают то же, что я рассказала тебе, — объясняет она. — Мне жаль, что я так долго лгала вам. В тот момент это было лучшее, что мы могли сделать. Мы многое скрывали, это правда, но делали это по веской причине.

Я скрепляю сердце. — Все это поняли?

Лжекоролева снова указывает рукой на ожидающих, довольная. — Все, кто находится здесь.

У меня сжимается сердце. Остальных, должно быть, убили, а те, кто принял… Конечно, а что им оставалось? К кому бы они пошли? Я кошусь на Леона. Даже он не смог стряхнуть с себя вину за свою магию.

Я поднимаю на неё лицо. — Что с их силами? Ты их тренируешь?

Тогда Одетт снова смотрит на всех и просит оставить нас наедине.

Один за другим они покидают зал, пока мы не остаемся одни.

— Ты сражалась в Эрее и участвовала в её падении, — говорит она мне. — Ты должна понимать, почему мы не могли тренировать детей по-настоящему.

Потому что нас тренировали: убивать, не испытывать при этом чувств, быть способными полностью подавить себя.

— Это было бы слишком опасно, — осмеливаюсь сказать я.

— Да, но мы должны были рассказать вам. Может, не вначале, но потом, когда вы уже осознали бы, что стоит на кону. Мы поступили неправильно, и я прошу прощения, но если бы мне пришлось сделать это снова…

— Ты сделала бы то же самое: украла бы детей, тренировала бы их, чтобы они служили Ордену, — опережаю я её, потому что знаю: сейчас самое время; места сомнениям больше нет. — Потому что это жертва, необходимая для создания лучшего мира.

Я замечаю тень улыбки. — Что думаешь?

— Разве важно мое мнение? — Мне — да.

Не знаю, чего она ждет от меня, но знаю, что случится, если я высвобожу свою магию, если скажу ей, что не разделяю её видение, что она ошиблась или потеряла ориентиры.

— Думаю, тебе следовало тренировать нас лучше.

Её темные глаза сияют одобрением. Я держусь прямо, пока она подходит и снова изучает меня с расстояния ладони.

— Хочешь заняться этим сама?

У меня дрожат пальцы. — Да.

— Хорошо. Можешь тренировать тех, кто был в этом зале.

— А те, кто ничего не знает? Что будет с ними?

— Они молоды. Все они слишком малы. — Она делает паузу, задумавшись. — Ты хочешь, чтобы они сражались?

Я обдумываю это несколько секунд. Жестоко держать их в неведении, но вовлекать их в войну, возлагать на них ответственность выбора — хотят ли они поддержать дело лжекоролевы или Волков…

— Нет.

— Хорошо. Тогда помещения дворца в твоем распоряжении, используй их как угодно, но ты не должна позволить посторонним, не входящим в Орден, видеть, как ты используешь магию.

Я умираю от желания спросить о сожжениях ведьм, о наказаниях и казнях. Представляю, что она изобразила бы грустную улыбку и использовала бы этот мягкий, сказочный тон, чтобы заверить, что всё это ради Высшего Блага.

В конце концов, это оказалось правдой. За всем этим стоит кто-то, кто верит в базовый принцип Общего Блага: ради него дозволено всё.

— А что с королем Аароном? — приходит мне в голову вопрос.

— Он уже однажды заключал сделки с ведьмами. Его не удивляют перемены при дворе.

Клянусь всеми богами…

— Я… свободна? — спрашиваю я тогда.

— Да, Одетт. — Она дарит мне ласковую улыбку, и я ловлю себя на том, что ищу в ней что-то знакомое.

Моя мать была её подругой. Она любила её так сильно, что назвала меня в её честь.

Я киваю, собираясь уйти, когда она меня останавливает.

— Не уходи, не скрепив сделку.

У меня волосы встают дыбом на затылке. — Сделку?

Её аккуратно уложенные волосы лишь немного рыжее золотой короны, которую она с гордостью носит на голове.

— Ты провела время с ведьмами. Должна знать, что слово имеет значение.

Я напрягаюсь, но не подаю виду, и поднимаю лицо, спрашивая с притворным любопытством: — Что ты хочешь, чтобы я пообещала? Что не подниму на тебя оружие?

Оружие, которое мне не понадобится, чтобы убить её.

Она качает головой, но не выказывает признаков того, что заметила, что обратила внимание на мой выбор слов. — Сделки должны быть конкретными, иначе найдутся лазейки, чтобы освободиться от них, и они потеряют ценность.

Я делаю вид, что размышляю, обдумывая, что предложить. Нельзя снова действовать так явно, иначе всё полетит к чертям.

— Что ты хочешь, чтобы я пообещала? — спрашиваю я наконец. Знаю, это рискованно: она может попросить что угодно, и у меня, возможно, не будет причин отказать.

Я жду в тишине, пока она задумчиво отворачивается и садится на трон. Кладет руки на подлокотники и рассеянно играет кольцами на пальцах.

— Мне нужна гарантия, что ты поддерживаешь наше дело, что веришь в него. — Леон наверняка уже рассказал тебе, что я убила капитана Волков, того, кого называют паладином Гауэко. — Высока ли была цена для тебя?

Проверка, которую я должна пройти с осторожностью.

— Не буду лгать: я привязалась к нему. — Я небрежно пожимаю плечами. — Я бы предпочла этого не делать. Я не люблю убивать.

— И всё же ты это сделала, — одобряет она. — Потому что, как и я, ты поняла цену нашей магии и нашей силы. Тебе не составит труда пообещать то, о чем я попрошу, а я взамен дам тебе гарантию, что моя борьба честна. — Она протягивает руку ко мне ладонью вверх. — Я никогда не причиню тебе вреда, чтобы ты знала, что отныне можешь на меня рассчитывать, а ты, в свою очередь, не сможешь ранить ни Ворона, ни Льва, но должна будешь ранить Волка, который окажется рядом с тобой, иначе твоя магия ослабнет, и ты исчахнешь.

Я задерживаю дыхание и мысленно повторяю слова, ища смысл между строк и в умолчаниях. У меня мало времени, иначе она заподозрит, что я что-то замышляю. На первый взгляд, такой пакт несложно выполнить тому, кто хочет сотрудничать.

Я пытаюсь выиграть время. — Я не хочу убивать невинных Волков. — На войне нет невинных, — возражает она, нахмурившись. — Дети. Я не хочу убивать детей, стариков и гражданских, которые не хотят сражаться. Война закончится, и я не хочу быть обреченной убивать невинных до конца своих дней.

Она, кажется, обдумывает это, а я снова пробую слова на вкус, анализируя их.

— Хорошо. Да будет так: ты должна будешь ранить любого Волка, сражающегося в войне, когда он окажется рядом с тобой, иначе твоя магия ослабнет, и ты исчахнешь.

Время вышло. Я делаю шаг вперед, два, три. Протягиваю ей руку и провожу языком по пересохшим губам.

— Пока ты не причиняешь мне вреда, я тоже не смогу ранить ни Ворона, ни Льва, однако я буду ранить Волка, сражающегося в войне, когда он будет в пределах моей досягаемости, иначе… — Я притворяюсь, что забыла, притворяюсь, что это не так уж важно для меня.

— Твоя магия ослабнет, и ты исчахнешь, — помогает она мне. — Моя магия ослабнет, и я исчахну, — повторяю я.

Я чувствую разряд, её магию, исходящую из кончиков пальцев, проходящую сквозь мою кожу, плоть и кости, сливающуюся с моей душой и сущностью: проблеск огромной силы, пульсирующей в ней. Я пытаюсь заглянуть в её нутро, как тот, кто встает на цыпочки, чтобы заглянуть в окно, и чувствую, что внутри есть еще больше, гораздо больше.

Я ощущаю покалывание на коже ключиц, и короткого взгляда вниз достаточно, чтобы убедиться: пакт запечатлен на ней красными чернилами, которые вьются, как лоза, как… Шипы. Это веточки с шипами.

— Сделано. Мы союзницы, во имя свободы. Я киваю. — Во имя свободы. Нервы на пределе.

— Иди отдыхай. Сегодня вечером будет ужин, чтобы ты узнала, кому можно доверять, на кого можно положиться. Никто при этом дворе тебя не побеспокоит.

— Кем я буду? — прощупываю я. — Просто Одетт, дворянкой из Ареамина. — Она улыбается. — Никто не будет задавать вопросов.

Я соглашаюсь и слегка склоняю голову в знак благодарности.

— А кто для остального двора все те Вороны, что сейчас с тобой? — Солдаты, дворяне, советники… Они здесь уже несколько месяцев, к их присутствию привыкли, а военное положение… заставило людей легче принимать ложь. Теперь иди. Ты проделала долгий путь, чтобы добраться до меня.

Когда я поворачиваюсь к ней спиной, кожа всё еще горит там, где был скреплен связывающий нас пакт.

Я новичок при дворе и как таковая чувствую любопытные взгляды, искушение подойти и спросить… но никто действительно не беспокоит меня по пути в покои, куда раньше меня отвел Леон. Я замечаю, что во дворце стало меньше гражданских: меньше слуг и меньше дворян, но стража, похоже, осталась. В окна я также вижу солдат, людей в армейской форме, в серебряных доспехах с эмблемами Львов.

Уже перед зеркалом в своей спальне я провожу подушечками пальцев по тернистым веточкам, что теперь очерчивают линию моих ключиц, и делаю вдох.

Я готовлюсь к ужину, на котором мне придется пустить в ход все свое мастерство, надеть лучший костюм и начать представление.

Глава 32

Кириан

Я не могу встретиться с Ниридой, пока всё не закончится. Солнце светит ярко, и от его отражения на снегу больно держать глаза открытыми. Не знаю, от этого ли головная боль, от бессонных ли часов, обезвоживания или событий последних суток. Кажется, болит всё тело.

Я нахожу своего командора прислонившейся к каменным перилам лестницы. Снег вокруг неё грязен и истоптан, в нем столько же грязи, сколько крови. Солдаты бродят туда-сюда, такие же измотанные, как и она. Они несут на плечах груз тех, кто сражался против братьев.

Я спешиваюсь, чтобы подойти к ней, когда замечаю, что она не одна. Нирида поднимает голову к Еве, которая делает шаг вперед и встает между её ног. Рукой она гладит её по щеке, и та подается навстречу ласке.

Мне кажется, я слышу на губах ведьмы извинение: «Прости».

Несколько секунд они молчат, лишь смотрят друг на друга; и в том, как они делят это пространство, есть что-то интимное и личное, что заставляет меня чувствовать себя лишним.

Фырканье лошади настораживает их, и они отстраняются друг от друга так быстро, словно две девчонки, пойманные за поеданием краденых пирожных.

Я иду к ним, и вина тут же исчезает с лица Нириды, уступая место чему-то иному. — Паладин Гауэко. — Она насмехается. У неё тоже голос охрип от дыма бомб.

— Во плоти, — приветствую я, тоже радуясь встрече. Бросаю взгляд на Еву, которая пристально смотрит на меня. — Вы целы? — Более-менее, — отвечает она. — Была бы цела, если бы дала мне вылечить её, — возражает Ева.

Я понимаю, о чем она, проследив за её взглядом. Нирида прижимает руку к боку. Она издает хриплый смешок, переходящий в кашель. — Я не даю тебе лечить меня, потому что ты тоже ранена и слаба, — говорит она ей терпеливо.

У меня такое чувство, что этот спор у них не первый.

— Пустяки. Почти всё зажило, — ворчит она, и её глаза снова настойчиво сканируют меня. — Ты в порядке? — Она ждет кивка. — А Одетт? Где ты её оставил?

Тяжесть её имени на моих плечах куда ощутимее, чем я ожидал. Я чувствую тупую боль в груди, вспоминая последний поцелуй и пронзительную боль, которую он принес с собой.

Я провожу рукой по волосам, ища способ рассказать об этом, и Ева, должно быть, что-то читает в моем выражении лица. — Кириан, — настаивает она. — Я не чувствовала её магии. — Одетт не сражалась.

Нирида невольно выпрямляется, но тут же сгибается пополам. Вспышка боли заставляет её снова прижать руку к боку. Ева бросает на неё предостерегающий взгляд.

— Что-то случилось?

Я оглядываюсь. Подумываю попросить их пойти со мной внутрь, но непреклонный взгляд Евы заставляет меня тут же отбросить эту мысль.

— Вы знаете Ворона по имени Леон? — Да, — отвечает она, и я вижу, как она мгновенно напрягается. — Леон. Один из парней Бреннана, товарищ Одетт. Где, черт возьми, она, Кириан?

— В Сирии, — быстро отвечаю я. Потираю грудь, но это не унимает тупую боль, поселившуюся в ней. — Леон забрал её. Он выдавал себя за Эмбера. Я даже не знаю… не знаю, знали ли мы когда-нибудь настоящего Эмбера. Может, это был он с самого начала.

— Что? — шепчет она. — Что значит «забрал её»? — Она сделала вид, что уходит по собственной воле. Я не уверен, зачем она это сделала, у нас не было времени поговорить, но могу предположить…

Такая возможность проникнуть в Орден, уничтожить его…

— По собственной воле? — повторяет Нирида. — Расскажи всё с самого начала.

Я вздыхаю, сжимаю челюсти и киваю. Рассказываю им всё, с того момента, как мы поняли предательство Эльбы, и до удара кинжалом, когда они обе опускают взгляд, чтобы найти на моем доспехе напоминание об атаке Одетт.

Обе молчат, когда я заканчиваю, убеждаясь, что рассказ завершен. Затем Ева ругается. Отходит на шаг, уперев руки в бока, и снова ругается.

— Вот же дура. — Она плюет на землю. На снегу остается немного крови. — Безрассудная, глупая пташка. Хочет сделать всё сама…

— Значит, она отправилась на встречу с тем, кто руководит Орденом, — отмечает Нирида. — И этот человек при дворе Сирии, со Львами… А что с Арланом? Он…

— Он в порядке, — перебиваю я. — Я видел его после битвы. Он не захотел со мной разговаривать.

Может, еще рано, а может, он хочет разрушить эту ложь, которую мы плели почти год, и разоблачить нас всех. Если он это сделает… Нет. Я не могу думать об этом сейчас.

— Мы должны заставить его нас выслушать, — говорит Нирида. — А насчет Одетт… — Нам нужно атаковать сейчас же, — выпаливаю я, не особо раздумывая.

Нирида слегка морщится, заметив мое отчаяние. — Нет. Сначала мы должны выяснить реальное положение дел с Орденом, а до этого… мы должны разобраться с Эгеоном, — отвечает она вместо этого. — Сегодня ночью всё могло измениться.

Её предположение ложится между нами тремя тяжелой плитой, медленно и неумолимо давящей на плечи, пока Ева не говорит: — Мое первоначальное предложение в силе.

Нирида встает без посторонней помощи, и мы оба делаем шаг к ней. Ева поднимает руку в мою сторону и бросает на меня сообщнический взгляд. Она собирается её лечить. Хватает её за руку, кладет ладонь на спину, и Нирида либо слишком слаба, либо ей слишком хорошо, чтобы жаловаться.

— Мы не можем убить короля, — шипит она, чуть тише. — И невиновного человека тоже, — добавляю я, напоминая ей.

Ева фыркает. — Где ты его оставил? — спрашивает мой командор. И я показываю ей.

***

Эгеон устроился поудобнее в одной из своих личных комнат. Он снял одежду, в которой был вчера вечером, и облачился в черный шелковый халат с вышивкой в багровых тонах. Хвост Урсуге выглядывает на ткани сзади всякий раз, когда он поворачивается к нам спиной.

Мои собственные солдаты оставались снаружи, когда мы пришли, даже несмотря на то, что прибыла стража Эгеона. Я поблагодарил их, и теперь снаружи слоняются только солдаты короля Илуна, пока он ищет и разливает ликер лазурного цвета в бокалы из переливчатого стекла.

— Не рановато ли, ваше величество? — замечает Ева.

Эгеон вскидывает бровь и делает глоток так, что становится ясно: это далеко не первая его порция.

— Она тоже так умеет? — спрашивает он затем, обращаясь к командору. — Конечно, умеет, верно? — Он цокает языком. — Я видел Одетт и Королеву Королей в одной комнате, значит, это должна быть она.

Он дарит Еве снисходительную улыбку, и та, не меняя серьезного выражения лица, меняется прямо перед ним. Мгновение спустя на него, скрестив руки на груди, смотрит Эгеон, куда более щуплый и низкорослый.

Выражение его лица, с бокалом в нескольких сантиметрах от рта, не скрывает ужаса, который, должно быть, овладел им.

— Дружеское напоминание: вам выгоднее вести этот разговор с командором. — Она указывает на Нириду подбородком, и челюсть Эгеона напрягается.

Он делает нам знак занять места перед столом, на котором оставил ликер и бокалы.

— Если уж мы выкладываем карты на стол, — начинает он, — я хочу искренности. Нирида кивает.

— Лира из Эреи когда-нибудь была коронована? Я молчу. Позволяю ей принимать решения. — Нет, — отвечает мой командор. — Королева Королей — это символ.

— Что стало с настоящей королевой Эреи? Поскольку она молчит, полагаю, этот вопрос адресован мне. — Она тоже символ.

Эгеон разражается хохотом, который становится всё громче и резче. Если стражники снаружи услышат его, то подумают, что это просто король празднует победу с союзниками. Он наливает себе еще бокал.

— Кому же тогда принадлежит корона? Мальчишке? Арлану?

Арлан. Ох. Дерьмо… Мы не смогли найти его перед тем, как прийти сюда, а это значит, что, возможно, то, о чем мы договоримся сегодня с Эгеоном, не будет иметь большого значения. Если он решит поднять восстание самостоятельно…

— Она принадлежит Лире, — вмешивается Ева с улыбкой и возвращает себе королевский облик.

Эгеон внимательно смотрит на неё. — Ага. Лире. — Он делает еще глоток. — Мои шпионы говорили, что нет никакой вероятности, будто Лира организует восстание против Львов. Они считали её преданной их делу, непримиримой к язычникам… Когда голова Эрис покатилась по полу, я их уволил.

Он смотрит прямо на меня. — Наймите их обратно.

Эгеон фыркает от смеха. — Ну так что? Чего хотят истинные монархи Эреи? — Он оглядывает нас троих, задерживаясь на каждом по очереди. Склоняет голову набок. — Где Дочь Гауэко?

Значит, он не помнит этого. Хорошо. Удар кинжалом было бы труднее объяснить тому, кто мало знаком с её… наклонностями.

— В Сирии, — очень уверенно отвечает Ева. — Внедрилась ко двору Львов, готова вести нас изнутри.

Эгеон хмурится. Снова пьет. — Значит, война. Вот чего вы хотите. — Мы хотим свободы для Волков, — отвечает Нирида. — Это то, чего мы желали всегда. План не изменился.

Эгеон обдумывает это, вращая напиток в бокале. Кажется, он на мгновение теряется в созерцании жидкости.

— А сделки, заключенные от имени Королевы Королей, тоже не изменились? — спрашивает он.

Я собираюсь ответить, но Ева меня опережает. — Не изменились, — отвечает она спокойно. — Ева, — прерывает её Нирида.

Та качает головой. — Не изменились, — настаивает она.

Нирида сжимает челюсти и наклоняется над столом, чтобы схватить бутылку и тоже налить себе выпить. Эгеон хочет корону, которая сделает его королем-консортом рядом с Королевой Королей, и ему плевать, существует ли эта королева на самом деле.

— Король Девин из Нумы в курсе? — Нет, — отвечает Нирида. — И он согласится со мной, что лучше этому не распространяться.

— Разумеется, не нужно распространяться. Мои гонцы уже отправились предупредить Девина о предательстве генерала Эльбы. Я убедю его отправить часть войск в Сулеги.

— Он рискнет снова враждовать с ними? — спрашиваю я, вспоминая наш разговор. — У него больше нет выбора. Теперь он часть этого альянса и будет сражаться, чтобы защитить наши интересы.

Надеюсь, он прав. Нам сейчас не нужны внутренние распри. Не тогда, когда Сулеги нас уже подвело. Слишком много открытых фронтов, слишком много пожаров, которые нужно тушить.

— Значит, на войну, — объявляет Эгеон и глубоко вздыхает. — Каков план с Дочерью Гауэко?

И тогда все смотрят на меня.

Глава 33

Одетт

Я пытаюсь запомнить лица тех, кто сопровождает нас сегодня вечером. Бреннан садится напротив меня, я также различаю нашу наставницу по ядам и токсинам, преподавателя по гриму, учителя рукопашного боя… Мне говорят, кто остальные, но трудно угадать, настоящее ли это лицо или новое. Есть знакомые лица, товарищи по Ордену, которые готовились вместе со мной, но я даже не знаю, кто они.

Вечер предназначен для того, чтобы слушать и учиться. Я стараюсь не говорить слишком много, даже если некоторые упорно задают вопросы… как Бреннан. Ему труднее отказать, и я тщательно взвешиваю слова, слетающие с моих губ.

— Скажи мне, Одетт, ты познакомилась с соргинак Илуна? — хочет знать он.

Я делаю глоток из своего бокала, подбирая слова. — Я познакомилась с ковеном, укоренившимся в архаичных традициях и жестоких испытаниях, — отвечаю я.

Я осознаю, что Леон слушает внимательно.

— Это правда, — считает Бреннан. Он тоже отпивает из бокала, но выглядит расслабленным. — В Илуне всегда были склонны к драматизму.

Интересно, знал ли он мою бабушку, знал ли моих родителей… доверяли ли они ему.

— Ты родом оттуда? — спрашиваю я.

Бреннан бросает на меня расчетливый взгляд. — Да, хотя я никогда не задерживался подолгу ни в одном ковене. — Он ставит бокал на стол. — Ты узнала что-нибудь полезное от этих ведьм?

— Ничего, что стало бы для меня новостью. — Они её тренировали, — добавляет Леон. — Лиру Алию тоже.

Я ненавижу, когда он её так называет, но не двигаюсь и не отвечаю. Лишь киваю и позволяю разговору течь дальше, словно мне всё равно.

Хотя они изо всех сил притворяются, что все сидящие за этим столом равны, пропасть, разделяющая их, всё еще огромна. Инструкторы — это по большей части озлобленные ведьмы и колдуны, последователи радикальных идей Дочери Мари, сбившейся с пути. Другие, Вороны, всё еще живут по их милости, покорные из-за недостатка информации, из-за неведения. Это люди, которые не знают, какой силой обладают.

Они не знают, что в те разы, когда нас пытали, морили голодом или калечили ради блага миссии, хватило бы одной мысли, чтобы убить их всех, чтобы освободиться.

Не говорится ни о чем компрометирующем, ни о чем, что подразумевало бы эмоции, ни о чем, что требовало бы ответов на опасные вопросы. В основном обсуждают статус других миссий, все они в Королевстве Львов; и я представляю, что даже пакт, заключенный мною с лжекоролевой, недостаточен, чтобы помешать им избегать упоминания любых миссий, подразумевающих подмену на территории Волков.

Они еще не знают, как я отреагирую. Интересно, осознают ли они, что я не могу причинить вред никому из них?

Я оглядываю стол и понимаю, насколько я беззащитна. Я одна.

Лжекоролева уходит рано, чтобы заняться делами Морганы, и когда я понимаю, что больше не смогу вытянуть информацию, не вызывая подозрений, я тоже откланиваюсь.

Я выхожу в коридор, освещенный факелами, всё еще чувствуя напряжение, бегущее по телу. Я ощущаю его как ток, спускающийся по рукам, когда теплое прикосновение пальцев к моему запястью останавливает меня.

Я резко оборачиваюсь с бешено колотящимся сердцем. И встречаю серо-зеленые глаза, принадлежащие жизни, которой не бывать, нерассказанной истории.

На этот раз я жду, пока он заговорит первым. — Идешь к себе? — Он ждет, пока я кивну. — Можно тебя проводить? — Конечно, — отвечаю я.

Если я правильно помню, ему сейчас должен быть двадцать один год. Волосы, которые раньше он стриг под корень, теперь отросли и аккуратно зачесаны набок. Под пробивающейся щетиной я замечаю новый шрам на подбородке.

Мы идем, и он не в силах вымолвить ни слова, поэтому я облегчаю ему задачу. — Ну и? Чем ты занимался всё это время, Алекс?

Он останавливается посреди коридора. — Меня зовут не Алекс. Меня зовут… — Лоренцо. — Я улыбаюсь. — Я помню.

Он отводит взгляд, слегка смущенный. В коридорах никого нет, кроме стражников, патрулирующих дальше, перекидываясь ленивыми фразами.

— Я больше не использую фальшивое имя, — признается он. — Но используешь это лицо.

Он резко вдыхает, удивленный моей прямотой. — Это… твой настоящий облик?

Я киваю и позволяю ему рассмотреть меня, но он не осмеливается делать это долго. Откашливается, и мы снова замолкаем в коридоре, так что я начинаю идти, и у него нет иного выбора, кроме как следовать за мной.

— Я… чувствую себя… комфортнее в этом теле. Я носил его всю жизнь. Я даже не помню… — Он замолкает.

— Ты не знаешь, как выглядишь? Ты не смотрел в зеркало, даже когда был один? — спрашиваю я, но он не отвечает. — Что Моргана рассказала тебе о твоих силах?

Лоренцо открывает рот и снова закрывает его несколько раз, пока не находит способ продолжить. — Я знаю правду. Мне рассказали то же самое, что и тебе сегодня.

Я киваю, но ничего не говорю, даже если он этого ждет. Мы доходим до моих покоев, и я толкаю дверь. Предлагаю ему войти.

Лоренцо колеблется. Смотрит по сторонам. Профессиональная деформация. И заходит внутрь молча и без вопросов.

Комната погружена во тьму, если не считать света, льющегося из окон без штор. Свет Иларги разливается по просторной спальне, ковру на полу, дивану и одеялу на кровати.

Я поворачиваюсь к нему, чтобы, когда моя магия зажжет свет, первым, что он увидит, было мое лицо, моя поднятая рука ладонью вверх.

Я зажигаю свечу на туалетном столике, маленький канделябр на тумбочке, камин, согревающий воздух на другой стороне… даю жизнь десяткам блуждающих огней и заливаю всё светом.

— В этой маске ты не можешь этого делать, — объясняю я.

Лоренцо смотрит на меня напряженно. — Это мне тоже рассказали, — отвечает он, защищаясь.

Я прохаживаюсь до большого окна в центре комнаты, где есть небольшая скамья, на которую можно сесть. Огни плавают вокруг меня, и я гадаю, видно ли их с улицы. Движение запястья задергивает шторы.

— Должно быть, трудно было готовиться, если люди при этом дворе не должны видеть, как вы используете мафию, — провоцирую я его.

Лоренцо поджимает губы. — Давай, покажи мне что-нибудь, — прощупываю я. — Маленький трюк, а потом вернешься в форму, которая тебе удобнее.

Он сжимает челюсти, и я вижу что-то плотное, сверкающее в его глазах. — Я была права, да? Ты еще не показывал свое истинное «я», даже наедине с собой.

— Я носил это тело десять лет, — отвечает он, слегка угрюмо. — Я научился двигаться в нем, драться… Я занимался любовью. — Многозначительная пауза, и он сглатывает. — Это мое тело.

— Нет, не твое. Это тело Александра, сына влиятельного дворянина при дворе Львов, политическая фигура, которая однажды могла бы пригодиться. Это не тело Лоренцо.

Несколько мгновений мы молчим, глядя друг на друга, не уступая. Я думаю, он возразит, думаю, скажет что-то еще, будет спорить или умолять сменить тему; но он не делает ничего из этого.

Он разворачивается, выбегает из комнаты, и я гашу огни.

***

Я сплю вполглаза, и всё равно мне трудно провалиться в сон. Должен быть какой-то способ защитить себя во время сна, но я пока не знаю, как контролировать свою магию, когда сплю, и меня беспокоит, что я могу не проснуться, если кто-то проберется в мою комнату.

Однако когда я просыпаюсь, единственное изменение в комнате этим утром — записка, которую кто-то просунул под дверь. Королева Моргана ждет меня в одном из чайных салонов.

Придя туда, я обнаруживаю, что двери, ведущие на просторную террасу, распахнуты. Она ждет снаружи, окруженная бдительной стражей и слугами, которые всё еще накрывают богатый стол: свежий хлеб, яйца пашот, фруктовые соки и сладкие лакомства.

— Одетт, — приветствует она меня, — присядь со мной, пожалуйста.

Стол широкий, слишком широкий для террасы, он занимает почти все пространство. Вокруг стоят горшки и кадки с колючими растениями, которые весной должны расцвести прекрасными формами; сейчас же это лишь извилистые ветви в ожидании хорошей погоды.

На лжекоролеве золотая накидка, богато украшенная ромбовидными узорами, накладывающимися друг на друга, с белой меховой оторочкой на воротнике и рукавах. Её черные волосы собраны так же, как вчера, но на этот раз заплетены в косу и плотно прижаты к затылку. Зимний холод подрумянил её щеки, а глаза так похожи на глаза Эриса, что я не могу сдержать дрожь.

— Ты хорошо спала? — Дворцовые кровати так же удобны, как я и помнила.

Она бросает на меня долгий взгляд, пока слуги продолжают расставлять яства между нами.

— Я не знала, что это ты, — говорит она затем. — Когда ты впервые оказалась при дворе Сирии… я не знала, что ты дочь Адары.

Я спрашиваю себя, какие карты могу разыграть, стоит ли быть украденной девочкой, обиженным ребенком. — Это бы что-то изменило?

Улыбка не касается её глаз. — Возможно. — Она делает паузу. — Мне хотелось бы сказать тебе «да», дорогая, сказать, что я рассказала бы тебе правду, приняла бы с распростертыми объятиями… но я бы солгала. Нет ничего важнее для меня, чем победа в этой войне.

— Я могу это понять и уважать, — добавляю я осторожно и устремляю взгляд на сады, раскинувшиеся перед нами.

Некоторые из Воронов тренируются внизу. У них, должно быть, нет отведенного места, как у стражи или солдат. Некоторые спаррингуют парами под внимательными взглядами дворян, завтракающих в садах, другие бегают по дорожкам… но я не вижу никого из наших бывших инструкторов.

Лоренцо там внизу один. Я вижу, как он заканчивает разминку перед пробежкой.

— Ты сказала, что будешь их тренировать. — Это было до того, как мы заключили сделку, — говорю я осторожно.

Моргана склоняет голову набок. — Я не собираюсь вставать перед кем-то из них, не будучи способной защитить себя, если… что-то пойдет не так.

— А. — Стальной блеск появляется в её взгляде, когда она понимает, и она медленно кивает. — Я этого не учла.

Я уверена, что учла.

— Я сделаю это, — говорю я. — В любом случае, сделаю, когда найду способ. Разве пакты нельзя переписать? — спрашиваю я с притворной невинностью.

Моргана делает знак слугам, слоняющимся вокруг, и те оставляют нас одних. — Нет, дорогая. — И тут, словно вспомнив о чем-то, она спрашивает: — Ты знала Ингрид?

— Нет. — Кто тебя… обучал?

Я гадаю, сколько мне стоит рассказать, сколько знает Леон. — В основном соргинак Сулеги. — Я делаю паузу, словно раздумывая. — Недавно я провела несколько дней с соргинак Илуна.

— Ты познакомилась с Агатой? — Да, — подтверждаю я. — А ты?

— И она, и я могли бы править, если бы твоя мать не захотела этого. Нас троих учила Ингрид. — Она делает паузу, пока я пристально слежу за фигурой Лоренцо, который бежит обратно, чтобы сделать еще круг. — Агата говорила тебе о твоих родителях?

Я стараюсь, чтобы голос не дрожал. — Вкратце. — Хочешь что-нибудь узнать?

Я поворачиваюсь к ней. Сначала думаю покачать головой, заверить, что нет; но потом понимаю, что действительно хочу знать. — Какими они были?

Странно ждать ответа из этих уст, но я жду.

— Люк был воином, но мог бы стать ученым. Он был таким любознательным… Одаренным воображением, оптимистичным, решительным. Его сводили с ума тайны. Много лет мы почти не видели его в Илуне, потому что он постоянно путешествовал, исследуя мир. У него везде были друзья. Куда бы он ни пошел, его любили. — Она замолкает на несколько секунд и устремляет взгляд в сад. — А Адара… она была бесстрашной, смелой и доброй. Такой, какой и ожидали бы видеть королеву. — Её лицо и голос мрачнеют одновременно. — Слишком доброй для своего же блага.

Она больше ничего не говорит, и я понимаю, что на данный момент это всё. Тем не менее, она предлагает: — Есть еще вопросы, которые ты хочешь мне задать?

Трудно совместить образ королевы Морганы с кем-то, кто знает мое прошлое, мои истоки. Но ведь это не просто образ королевы, верно? Она была ею последние два десятилетия: пока шли сожжения ведьм, казни, пока…

— Спрашивай, — настаивает она, заметив мой взгляд.

— Ты знала о наклонностях Эриса, — говорю я осторожно. — Это не вопрос, Одетт, — замечает она. — Как ты могла? Как ты могла спать спокойно, зная, что Эрис творил с другими женщинами? Он был твоим сыном.

Моргана отводит взгляд, словно и вправду опечалена. — Я не уделяла ему много внимания, когда прибыла ко двору, — признает она. — А когда я распознала эту… тьму в нем и попыталась её обуздать, было уже поздно.

— Ты могла бы сделать что угодно. — Убить его? — спрашивает она, и я сглатываю. — Если все эти годы Орден был в безопасности, то это благодаря мне, благодаря строгости, совершенству, которого я требовала от всех Воронов. Я тоже должна была быть идеальной. Мне тоже приходилось приносить жертвы.

Я смотрю на неё в упор. Два десятилетия в этой маске. Два десятилетия среди людей, которые вырезали её народ, тех самых, кого она хотела стереть с лица земли. У меня пересыхает в горле, и следующее, что слетит с моих губ, не должно быть ложью.

— Должно быть, это было ужасно. Мне даже не приходится притворяться, понижая голос, чувствуя ком в горле.

— В конечном счете оно того стоит, — уверяет она и улыбается с приветливостью.

Её улыбки мало чем отличаются от улыбок Агаты, Кайи… Она кажется такой нормальной, такой здравомыслящей и рациональной… И всё же она хочет уничтожить всё, хочет устроить резню собственного народа, потому что готова на это, если начало с чистого листа даст ей шанс сделать всё правильно, по-своему.

Интересно, что было бы со мной, если бы она рассказала мне всё это с самого начала, если бы я не встретила Кириана и Нириду, если бы не научилась любить Еву, если бы меня не отвели посмотреть, как Волки заполняют небо фонариками, олицетворяющими надежду…

Холодок бежит по спине.

— Ешь, — предлагает она. — Пирожные восхитительны.

***

Несколько часов спустя я накидываю плащ на плечи и выхожу в сады. Сегодня я снова создала костюм-двойку: широкие брюки, сидящие на талии чуть выше пупка, позволяющие мне свободно двигаться по лесу, и блуза, скрывающая браслеты Гауэко, но не следы моего пакта с лжекоролевой.

Я прогуливаюсь по окрестностям, осознавая, что на меня устремлены взгляды; не только Воронов, следящих за мной, но и любопытных дворян, которые видят во мне, дворянке из Ареамина, интересную новинку. Я гуляю, удаляясь от дворца ровно настолько, чтобы убедиться, что за мной никто не следует, и только тогда ступаю на тропу, которую хорошо знаю.

Оставляю позади клумбы, на которых сейчас нет цветов, конюшни и Фонтан Слез Мари, у которого Кириан поцеловал меня впервые. У меня вырывается улыбка. Он сказал бы, что это я его поцеловала.

Я вхожу в тот самый лес, от которого у меня когда-то бежали мурашки, обхожу корни, скользкие камни и наконец нахожу мост, который искала. Забытый и одинокий.

Я обнаруживаю покрытые мхом ступени, и, поднимаясь, почти чувствую мягкое давление пальцев Кириана, когда он положил руку мне на спину. Вид этого моста днем сильно отличается от того, каким я помнила его ночью. Возможно, думаю я, это было первое место, где я почувствовала что-то похожее на магию. Здесь я впервые увидела гауарги, и тогда же начала думать, что, возможно, есть что-то прекрасное во всех этих запретных вещах, которые нас учили ненавидеть и бояться.

Я осторожно поднимаюсь по лестнице и там, на каменном парапете, нахожу то, что ищу. Игольница. Подушечка сверху, золотая окантовка шкатулки и маленькие изогнутые ножки. Крошечные инкрустированные камни, красивые формы и цветочные узоры в качестве украшения… Настоящая красота.

Я осторожно беру её и открываю, и мгновение спустя, еще до того, как успеваю заметить, куда они выпрыгнули, пять писклявых голосов, перебивая друг друга, спрашивают наперебой: «Чтоделатьчтоделатьчтоделатьчтоде…»

— Гальцагорри.

Маленькие духи, бегавшие кругами по парапету моста, останавливаются, удивленные тем, как я их назвала, удивленные мной. Их пятеро, как и в прошлый раз. Все они настолько крошечные, что могут поместиться в игольнице, носят красные штанишки, и от самого их существования исходит что-то вибрирующее и нетерпеливое.

Когда меня обманом заставили взять эту шкатулку, я не знала, что с ними делать. Я пыталась утопить их, потому что для Лиры они стали бы лишь проблемой, но Кириан научил меня, как избавиться от них без насилия. А теперь, кажется, я знаю, как ими управлять.

Я улыбаюсь, понимая, что они остановились и ждут. Сердце бешено колотится.

— Гальцагорри, — повторяю я, — вы должны найти всех хиру, что бродят по миру, и покончить с ними. Не отдыхайте, пока не умрет последний.

Я задерживаю дыхание на секунду, и духи тут же исчезают из виду. Я даже не знаю, в какую сторону они умчались.

Я покидаю мост, спрятав игольницу в карман. Я уже вижу последнюю полосу деревьев, когда на другой стороне, в дворцовых садах, появляется фигура. Лоренцо видит, как я выхожу из леса, и ждет. Ни на секунду не верю, что встретить его здесь — случайность.

— Гуляешь? — спрашиваю я. — А ты? — язвительно парирует он.

Его глаза на миг скользят поверх моего плеча, словно он пытается разглядеть что-то в зарослях. Я улыбаюсь. — В лесу никого нет, Лоренцо, — уверяю я его. — Можешь проверить.

Он поджимает губы и на мгновение замирает, пока я продолжаю путь обратно в сады. Затем следует за мной.

— Ты не знаешь, — говорю я ему, — потому что, возможно, Моргана вам не рассказала, но я связана пактом, который запрещает мне вредить кому-либо из этого двора, этого королевства… и который, напротив, обязывает меня атаковать любого Волка.

Если это и развеивает его сомнения насчет того, что я делала в лесу, он этого не показывает. Смотрит на меня с подозрением.

— Вчера мы не смогли поговорить, — говорит он чуть тише. — Вчера ты сбежал, — напоминаю я.

Лоренцо склоняет голову набок, заметно раздраженный. Он всё еще очень похож на того мальчика, которого я знала на Острове Воронов: вспыльчивый, угрюмый, неразговорчивый и… верный. У меня есть надежда на него.

— Что ты знаешь о других Воронах? — спрашиваю я лениво. — Знаешь тех, кто при дворе? — Едва ли, — отвечает он с легким удивлением. — Знаю, что блондинка, которая вьется вокруг нашей преподавательницы «Образа и Костюма», была одной из девочек Алии. Хейзел, кажется.

— Мне тоже так показалось, — замечаю я. Ева ни разу не говорила мне о ней, ни о своем Алексе, ни о ком-либо из своих товарищей. Ей было труднее, чем мне, вспоминаю я; потому что у неё не было других друзей, кроме Амиты и, может быть, Элиана.

Мы подходим ближе к дворцу, но я сворачиваю на одну из гравийных дорожек, и Лоренцо поворачивает со мной. — А что насчет Алии? Она здесь? — Да, думаю, да. Я видел её пару раз.

— Это настоящий облик Хейзел? — Думаю, да, — отвечает он. — И ты не знаешь её настоящего имени?

Лоренцо теряется. — Ты знаешь настоящее имя хоть кого-то из них?

Он открывает и закрывает рот пару раз, прежде чем провести рукой по волосам и пробормотать: — Некоторых. Думаю.

И тогда он начинает рассказывать мне то, что знает. Говорит о товарищах, которых, как ему кажется, он узнал, о том, что слышал о миссиях других, которые еще не появились здесь… Мы строим догадки. В какой-то момент мы оба пытаемся раскрыть личность некоторых из них: жест, который видели не раз, слово-паразит, привычка в осанке…

И я составляю мысленный список всех их.

Если он и замечает, насколько странно выглядит то, что он не знает, с кем живет, с кем жертвует собой и сражается за Благо… он не трудится искать оправдания.

— Ты видел, чтобы кто-то из них использовал магию?

Лоренцо качает головой, словно это немыслимо. — Зачем им это делать?

— Я уже говорила об этом с Морганой, — говорю я, чтобы он не сбежал, как вчера вечером, — и она со мной согласна: мы полезнее, если умеем использовать нашу магию себе на пользу.

— Дары языческих богов. — Магию Мари и Гауэко, — поправляю я.

Лоренцо останавливается. Я пытаюсь идти дальше, но на этот раз он не следует за мной. Мне приходится вернуться.

— Что ты знаешь? — спрашиваю я прямо. — О нашей магии, о нашем даре. — Что она происходит из того же места, что и магия северных ведьм, соргинак.

Им ничего не рассказали. Поэтому я разворачиваюсь.

— Куда ты? — Иду обратно. Нам понадобится прогулка куда длиннее, чем я думала.

Он колеблется, но в конце концов уступает, потому что хочет знать.

Он всегда был таким: поначалу угрюмый и ворчливый, немного упрямый, но он умеет понимать и готов остановиться, чтобы выслушать.

И я рассказываю ему всё. Рассказываю так, как Кайя рассказала нам с Евой, но не останавливаюсь на этом. Рассказываю то, чему научилась у Камиллы и ведьм Сулеги. Рассказываю то, что узнала от ведьм Илуна о резне в Лесу Ярости…

Я стараюсь подбирать слова, но ничего не скрываю, не приукрашиваю правду и не пытаюсь объяснить историю Морганы, оправдать её посреди всей этой ненависти и смерти. И он это замечает.

Он понимает, что я говорю от чистого сердца и из глубины души, исходя из истины, которую мне открыли, которую я почувствовала костями, учась использовать свою силу. Я говорю ему и о своей тьме, говорю о деревне, которая теперь живет под вечной ночью, потому что хочу, чтобы он знал всё и понимал: я не опускаю плохие моменты, даже те, что пугают больше всего.

Единственное, что я опускаю, — это имена. Я не говорю о Кириане, ни о Нириде, ни о Еве. Не хочу подвергать их опасности, если всё пойдет не так.

К тому времени, как я заканчиваю, уже темнеет. Ночь царапает небосвод, и последний лоскут янтарного света ласкает наступающие сумерки. Мы сидим под навесом беседки, где холод нас не беспокоит.

Не знаю, заметил ли Лоренцо, что мы единственные, кто остался в саду; что все остальные сбежали, как только дрожащее тепло зимнего солнца покинуло дорожки. На нем даже нет плаща или чего-то, что защитило бы от погоды, и если бы я сняла свой, он бы тоже этого не почувствовал. Моя магия греет нас обоих.

Когда я заканчиваю, я позволяю тишине потанцевать между нами несколько минут. Затем предлагаю ему то, что мне самой столько раз хотелось получить.

— Хочешь что-нибудь спросить?

Лоренцо, кажется, обдумывает это. Кусает нижнюю губу. — Только одно. — Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу себя несколько месяцев назад. Вижу страх, вижу боль и неуверенность. Вижу надежду. Вижу всё. — Почему ты вернулась?

Это сложный вопрос. Его острые края царапают мне горло, пока я перевариваю его. Но это Лоренцо, думаю я. Но это тот, кто бросил тебя, говорю я себе следом.

— А ты как думаешь?

Лоренцо встает, делает два шага вперед, потом два назад, уперев руки в бока. Проводит ладонями по волосам.

— Я уже не знаю, что думать, Одетт. Кажется, я не знаю этого с тех пор, как мою миссию объявили завершенной. Или, может быть, с еще более ранних пор: с тех пор как ты сбежала, с тех пор как сражалась в войне за Эрею и разрушила стены Львов.

Он ждет, что я скажу ему. Но предостережение пульсирует в висках, заключенное в воспоминании о нашей последней встрече, когда я верила, что мы начнем новую жизнь вместе, вдали от Ордена, а он уже знал, что мы больше не увидимся… или должен был так думать до сих пор.

— Я могу научить тебя использовать твою силу, — говорю я вместо этого, и он моргает, удивленный; это не то, что он ожидал услышать. — Могу научить и Леона, хотя ему, похоже, помощь не особо нужна. Может, и он мог бы нам помочь.

Лоренцо возвращается ко мне и тяжело опускается рядом, подавленный. — Леон не такой, как ты думаешь.

Я напрягаюсь. — Что ты имеешь в виду? — То, что сказал.

У меня вырывается смешок. — Ты ничего не сказал, Лоренцо.

Он сглатывает. Что-то в том, как я его называю, заставляет его поднять голову. — Он не тот парень, которого мы знали, — говорит он мне.

— Хочешь сказать, время вне Ордена изменило его? Он качает головой. — Думаю, он был другим и раньше. Думаю, он изменился со смертью Элиана.

— Почему ты так говоришь?

Лоренцо смотрит на меня. Дневной свет медленно покидает сад, и тени всё больше скрывают его лицо. — Вчера я хотел рассказать тебе. — Он облизывает губы, словно пытаясь выиграть время. — Но мне не хватило смелости.

— Рассказать мне что, Лоренцо? Ему нравится слышать свое настоящее имя, так же как нравится мне.

— Все эти годы я не переставал думать о нашем последнем дне вместе. Не переставал спрашивать себя, сложилось бы всё иначе, будь я чуточку храбрее.

Комок встает у меня в горле, но я способна закрыть глаза, тряхнуть головой и медленно его распустить. Другая жизнь, другая боль.

— Мы были детьми. Я не держу на тебя зла. Мы не знаем, как бы всё обернулось. Может быть, это я струсила бы в последний момент. Мы не можем знать.

Он качает головой. — Нет. Ты бы не усомнилась, — отвечает он. — Я хочу, чтобы ты знала: я не боялся сбежать с тобой.

Я хмурюсь и смотрю на него пристально, ожидая. — Если ты не боялся сбежать, тогда?.. — настаиваю я, когда он молчит слишком долго.

— Леон, — отвечает он скупо и резко вдыхает. — Я испугался, что Леон исполнит свою угрозу.

У меня душа уходит в пятки. — Угрозу?

— Я же сказал тебе, он не такой, как ты думаешь, — мрачно отвечает он. — В тот день я не пришел, потому что Леон сказал мне, что сдаст тебя: тебя, Одетт. Сказал, что у него хватит фантазии, чтобы в подробностях расписать, как ты заставила меня бежать, какие планы строила, чтобы помочь язычникам. Сказал, что если я приближусь к тебе, он всё расскажет.

Он отводит взгляд и несколько раз зажмуривается, словно воспоминание жжет веки. Я тоже перестаю смотреть на него. Устремляю взгляд вперед, на дворец, где уже начали зажигаться ночные огни.

— В тот момент я думал, что могу убить его или согласиться. Мне не хватило смелости рассказать тебе и найти другой выход, и если быть до конца честным с собой, я должен признать, что к тому же чувствовал вину за наши идеи: за то, что сомневался в Ордене, за то, что считал, будто имею право на что-то иное, кроме как умереть за дело… Всё это время я спрашивал себя, какой была бы сейчас наша жизнь, будь у меня столько же отваги, сколько у тебя.

У меня щиплет глаза. Внезапно в горле пересыхает.

— Вероятно, я поступила бы так же, — говорю я ему, и когда он открывает рот, чтобы возразить, качаю головой. — Я серьезно.

Эти слова, кажется, смягчают его; создается впечатление, что его плечи немного опускаются, освободившись от тяжкого груза. Он больше ничего не говорит. Я тоже. Нам обоим нужно многое переварить.

Я возвращаюсь в свои покои с мыслью, что Орден снова что-то у нас отнял. Хотя, возможно, на этот раз справедливее было бы сказать, что это был Леон. Ясно одно: я не знаю его до конца. Даже его, который был другом, каким был Лоренцо, каким был Элиан. Я так мало знала Воронов, с которыми выросла, что мне трудно понять, кто из списка, составленного нами с Лоренцо, мог бы быть открыт и выслушать меня так, как сделал это он.

Войдя внутрь, я запираю дверь на ключ. Я избавляюсь от плаща, который на самом деле был мне не нужен, бросая его у входа, и чувствую, что что-то не так, в тот самый миг, когда оставляю его там и поворачиваюсь к гостиной.

Магия вспыхивает в моих пальцах, когда я делаю шаг вперед, и секунду спустя я создаю кинжал, крепко сжимаю его, хватаю своего противника, прижимаю его к стене и приставляю лезвие к горлу.

Я чувствую пальцы, сжимающие мою руку; твердо, но деликатно. Большой палец медленно очерчивает дугу, и я понимаю, встречаясь с прекрасной улыбкой, что это ласка любовника.

— Давно мы в это не играли, — мурлычет голос, по которому я отчаянно тосковала.

ГОЛОДНЫЙ ЛИС

Однажды проклятый лис проголодался. К тому же он чувствует себя забытым и незначительным с тех пор, как люди перестали приносить ему дары в лес. Теперь, чтобы поесть, ему приходится работать, а это ему не слишком по душе.

Когда напряжение между Львами и Волками достигает пика, Азери видит возможность и начинает сеять ложь при дворе Сирии. Он нашептывает опасные идеи в темных коридорах, заставляет ветер разносить слухи и садится ждать урожая.

Когда он является ведьмам-предательницам, работающим на Львов и просящим у него силы, он, не колеблясь, заключает с ними сделку. Они жаждут чего-то, способного уничтожить соргинак. Они намереваются обвинить их в использовании запретной магии, которая в итоге их и погубит, чтобы продолжить писать историю, в которой магия опасна. А Азери жаждет насытиться теми, кто способен сплести ложь, которая, если сработает, будет жить в умах стольких людей.

Однако у него самого нет такой силы внутри… но он знает, где её украсть.

Он отправляется к горе Проклятой, в которую сотни лет назад помог мне заточить тварей, рожденных из бездны и ужаса, и берет немного этой странной и непостижимой силы, чтобы передать её ведьмам.

Так они создают хиру — чудовищных зверей, чуждых любому естественному закону, животных с ненасытным голодом, питающихся магией. Они чуют её, преследуют и предпочитают пожирать соргинак, переполненных тем, что они ищут. Однако ведьмы, создавшие этих выродков, не учитывают, что магия живет в каждом создании, в каждом существе… и эти хиру расползаются по всей Земле Волков и всему Королевству Львов, пожирая ведьм и людей без разбора.

Впрочем, сами они не испытывают страха перед встречей с этими тварями, потому что Азери взимает свою плату и пирует их телами, раздувшимися от лжи.

Сытость длится недолго, и, жаждая подобного пиршества, когда другие продажные колдуны молят его о помощи в той же войне, он без сомнений идет искать её в том же месте.

Он знает: чем больше он кормит эти увядшие души, тем вкуснее будет его награда, и тогда Азери берет чуть больше гнусной и грязной силы, которой кишит Проклятая, и снова передает её Львам.

Энергия, которую они высвобождают тогда, создана из того же теста, что хиру и деабру. Это Пустота. Это Ничто и Забвение, и когда они выпускают её на волю… будущее распахивается возможностью навсегда погасить любой след человечества, потому что даже те, кто подносит огонь к фитилю, не знают, что произойдет, когда искра дойдет до конца.

Сила высвобождается в Лесу Нирия. Никто из тех, кто был на передовой, не выживет, чтобы рассказать об этом, но если бы выжил, то навсегда запомнил бы землю, горящую под невидимым наступлением угрозы, стволы деревьев, раскалывающиеся пополам, животных, пожираемых изнутри прожорливой чумой, магических существ, испепеленных неуправляемым огнем, целые ковены, вырезанные при попытке остановить безымянный ужас…

И только тогда Азери понимает, что высвободил тот самый ужас, который однажды был способен пожрать самих богов… и что смертные, возможно, не в силах его остановить.

Кто угодно подумал бы, что после этого Азери будет держаться подальше от своих братьев, но вот он здесь, снова так близко ко мне, таится в тенях.

Его хвост подрагивает в предвкушении, пока он наблюдает за принцем Эреи и королем Нумы, снова лгущими друг другу, как они делали это всё время.

Мне не нужно угрожать ему или говорить, чтобы он позволил всему идти своим чередом. Одного взгляда, когда Азери замечает мое присутствие, достаточно, чтобы он вздрогнул и исчез.

Никто из смертных этого не замечает. Оба слишком поглощены собственным бременем, чтобы думать о тенях, наблюдающих за ними, чтобы думать обо мне.

В лагере, который Дочери Мари держат скрытым, Девин входит в палатку Арлана, и делает это с поспешностью, которую не должен был показывать. Он понимает это мгновенно, когда видит, что Арлан цел, когда убеждается, что принц по-прежнему невредим.

— Что ты здесь делаешь? — говорит ему Арлан и сам понимает, что, возможно, это прозвучало более угрюмо, чем тот заслуживает.

Его голова забита объяснениями, которые дали ему Нирида и Кириан, оправданиями, извинениями… и больше всего его бесит то, что он их понимает, потому что на их месте поступил бы так же.

Девин, который днями думал об этой встрече, не может удержаться и цокает языком. — Разве так встречают своего короля? — Ты мне не король, — возражает тот.

Он не хочет ничего знать ни о королях, ни о королевах. Не хочет думать о том, что сестры, о которой он молился богам, никогда не существовало, что это была Одетт.

Девин кусает нижнюю губу, успокаиваясь в поисках ответа, который не подразумевал бы крика. По правде говоря, он не должен быть здесь. Советники умоляли его не ехать на битву; передать командование войсками и оставаться в безопасности при дворе. Таков был план, пока не пришли новости о предательстве Эльбы, пока шпионы не доложили, что Эмбера и след простыл… пока Арлан не решил на этот раз не отвечать на его письма, даже теми безличными фактами, которыми раньше заполнял страницы посланий.

— Я король войск, которыми ты командуешь, — парирует он. — Верно. Прошу прощения, ваше величество, — отвечает Арлан, но вскидывает подбородок с некоторой надменностью. — Могу я спросить, что вы здесь делаете?

Девин думает, что было бы неплохо иметь ответ, который не требовал бы признаваться в столь многом столь малым количеством слов. Я здесь, потому что ты не ответил на мои письма. Я здесь, потому что волнуюсь за тебя. Я здесь ради тебя.

— Я хочу присутствовать лично. Тем более когда новости, которые я получаю, столь странны. Предательство Эльбы, исчезновение Эмбера и внедрение ведьмы Одетт… Что произошло, Арлан?

Он готовится выдать ту же ложь, которую использовали против него раньше: Одетт, Кириан, Нирида… И понимает, что не хочет этого делать.

Поэтому он рассказывает ему всё. Рассказывает, кем был Эмбер на самом деле. Говорит о том, что они делали, что скрывали от мира… и Девину приходится сесть.

Когда он заканчивает рассказ, когда король осознает, что слой льда, по которому они ходили, еще тоньше, чем они думали, он позволяет иным силам, не имеющим отношения к тяжести короны или ответственности, взять верх и спрашивает:

— А ты сам как?

Сначала Арлан удивляется. Затем, как и много раз прежде, когда ему казалось, что он слышит те же слова, читая письма короля, он злится. Он собирается сказать что-то, о чем, вероятно, позже пожалеет, когда Девин встает, сокращает расстояние между ними и смотрит ему прямо в глаза.

— Он что-то сделал с тобой? Эмбер тебе… как-то навредил?

Арлан моргает. Замешательство овладевает им, и это заставляет гнев медленно раствориться. — Нет, — отвечает он, хотя сам не знает, правда ли это. — Вы… вы отзовете свои войска?

Девин сохраняет спокойствие. — А ты хочешь, чтобы я их отозвал? Теперь ты… наследник. Нет. Что я говорю. Ты должен быть королем.

Арлану не нужно раздумывать. — Нет. Нам нужна Королева Королей, чтобы выиграть эту войну. — Он отворачивается и трет подбородок. Девин следит глазами за движением его пальцев. — Я бы поступил так же.

Оба молчат, и король кивает. — Я сохраню секрет, пока ты не скажешь мне поступить иначе.

Арлан пристально смотрит на него, осознавая, что он ему предлагает. Гражданскую войну? Войну, в которую Девин втянул бы Нуму после стольких усилий по сохранению мира? Нет. Он никогда бы не смог.

Девин заговаривает снова, когда Арлан продолжает молчать. — Ты знаешь, как давно самозванец выдавал себя за нашего Эмбера? — Думаю, практически с тех пор, как я его знаю, — отвечает он и сжимает челюсти.

Девин проводит рукой по светлым волосам и ругается. Он думает, что это его вина, что его так обманули, что это он вырвал его из своего двора, отправил прочь с самозванцем.

— Я был таким дураком… — говорит тогда принц Эреи и немного ломается. Надлом чувствуется в дрожи его пальцев, в скованности позы, в блеске его зеленых глаз…

— Он обманул нас всех. — Меня он обманул больше, потому что я позволил ему это сделать. — Он закрывает глаза. — Он заставил меня поверить, что я могу ему нравиться, заставил думать, что он меня ценит, что я… Это был мой первый поцелуй.

Он не знает, почему сказал это, почему именно ему. Слова, казалось, застряли между ребер, в грудной клетке, и вырвались вот так, без спроса, когда он это осознал.

Арлана разбирает смех, горький и печальный, потому что он знает: отныне, в следующие дни, месяцы, годы… он будет продолжать вспоминать все те моменты, которые у него украли и которых так много, что он не смог осознать их все разом.

А тем временем король видит, как он смеется этим пугающим смехом, видит, как закрывает лицо рукой и качает головой, потому что друзья лгали ему, сестра давно его покинула, та ведьма, к которой он, казалось, привязался, предала его, а тот самозванец, к которому он сам его отправил, ранил его самым жестоким образом.

Ярость такова, что он не особо думает, что делает, когда кладет руку ему на плечо, чтобы тот посмотрел на него, а затем позволяет этой руке самой скользнуть по его щеке.

Король думает, что за эти годы он сильно изменился внешне. Раньше он был красив, но теперь… теперь неправильно думать о том, насколько он привлекателен. А внутри он остался прежним.

— Второй будет лучше, — вырывается у него. — Что? — спрашивает принц. — Твой второй поцелуй. Он будет лучше.

Тишина — это нить между ними, которая натягивается и сближает их. Почти как наяву, Арлан немного подается вперед, или, может быть, это он сам. Они смотрят друг другу в глаза, и в глазах принца танцует замешательство, а также нечто, что кажется Девину похожим на надежду, на любопытство… Нечто опасное.

Это то же самое, что заставило его вызвать семью Эмбера, заставило попрощаться с ним. Арлан начинал что-то чувствовать к королю, и Девин, который никогда не был ни наивным, ни идеалистом, отослал его прочь. Потому что он хорошо знал себя и понимал, что в конце концов не смог бы его оттолкнуть. А тогда Арлан был грустным, одиноким и уязвимым… а он — только что коронованным королем, которого могли убить в любой момент, тем, кто снова разрушил бы жизнь изгнанного принца.

— Почему? — спрашивает вдруг Арлан очень тихо, так, что Девину кажется, будто ему почудилось.

Но этого достаточно, чтобы он отреагировал, чтобы понял: ситуация та же. Арлан заслуживает гораздо большего, чем то, что он может ему предложить.

Он физически отстраняется.

— Потому что второй всегда лучше, — отвечает он, принимая этот наигранный, насмешливый и слегка беззаботный тон, делая шаг назад, потом еще один, и небрежно пожимает плечами. — Вот увидишь. Ты… Ты просто… Отдохни. Говорят, мы скоро идем в бой.

И он выбегает из палатки, спотыкаясь, потому что был в шаге от того, чтобы совершить глупость, а Девин совершал много глупостей, но ни одной такой огромной, как это жгучее желание поцеловать наследника Эреи.

Глава 34

Одетт

Я выпускаю кинжал, и он со звоном отскакивает от пола. — Кириан, — шепчу я, почти задыхаясь.

В одно мгновение с него слетает вся напускная дерзость, фасад рушится, и остается лишь лицо, затопленное эмоциями, когда он шепчет мое имя и прижимается своим лбом к моему. Мое имя на его губах — это обещание: любви, надежды, нежности.

— Я так по тебе скучал, — шепчет он мне в губы. Одна его рука продолжает гладить мою шею, другая баюкает щеку. У меня щиплет глаза.

— Кириан, — повторяю я, не в силах поверить, что это не видение. — Что ты здесь делаешь? Это правда ты?

Не отрывая лба от моего, он находит мою руку и направляет её к своему затылку, а затем к тому месту за ухом, где я сама много лун назад оставила рану, которая уже затянулась.

— Это я, — отвечает он, хотя в этом нет нужды. — И я пришел вытащить тебя отсюда.

Сердце ускоряет бег, и что-то теплое разливается по венам, но тут я кое-что замечаю. — Как?.. Нет, не может быть…

Дурное предчувствие охватывает меня, пока страх пробивает себе путь, и я нахожу его — там, на его горле: багровое напоминание о моем кинжале. Я выдыхаю с облегчением: похоже, этого достаточно, чтобы выполнить сделку, заключенную с лжекоролевой… пока.

— Я в порядке, — уверяет он, не понимая, когда видит, что я с ужасом смотрю на рану. Он пытается поймать мой взгляд. — Это всего лишь царапина.

Я сглатываю. Потом. Потом будет время всё объяснить. Я поднимаю глаза, пока они не встречаются с его. Глубочайшее море дремлет в них в ожидании очередной бури. Что-то в моем выражении лица заставляет его улыбнуться, и я таю в изгибе его губ.

— Одетт.

Я не даю ему сказать больше ни слова. Делаю шаг вперед, преодолевая то ничтожное расстояние, что нас разделяло, завожу руки ему за шею и притягиваю к себе, приподнимаясь на цыпочки, чтобы украсть поцелуй.

Кириан отвечает сдавленным вздохом. Он с силой сжимает меня в объятиях, уперев руки мне в талию, и прижимает еще теснее к своему телу, словно мы были недостаточно близки.

Его рот раскрывается, подстраиваясь под мой, я чувствую, как его язык просит разрешения, и сдаюсь перед безжалостной лаской его губ. Его пальцы бегут по моей спине и плечам, перебираются на затылок и запутываются в волосах, не в силах остановиться. Я цепляюсь за его плечи почти с отчаянием и чувствую в центре груди удары его сердца, пустившегося в галоп.

Тогда его руки опускаются чуть ниже, он помогает мне забраться на него и обхватить его бедра ногами. Его рот двигается с такой жаждой, что я не в силах отстраниться, чтобы посмотреть, куда он меня несет. Мне всё равно. Я не могу думать ни о чем, кроме его рук на моей спине; кроме запаха леса, кожи его доспехов, дождя и земли, который теперь заполняет всё вокруг.

Я чувствую, как он медленно опускает меня, пока моя спина не сталкивается с чем-то мягким, и обнаруживаю нас на диване в гостиной. Его пальцы сжимаются у моей головы, впиваясь в бархатную подушку. Его темные волосы, падающие на лоб, щекочут мне щеки, пока он нависает надо мной и целует с самозабвением.

Это глубокий и медленный поцелуй, настолько, что становится больно.

Кажется, он еще не закончил, когда Кириан отстраняется с тяжелым дыханием и покрасневшими губами и шепчет: — Прости.

Внутри что-то надламывается, потому что, кажется, я понимаю, почему он это говорит. — Это я тебя поцеловала. — Я слабо улыбаюсь.

Кириан закрывает глаза и опускает голову, пока снова не упирается лбом в мой лоб. — Ты не могла бы сделать это снова? — шепчет он. — Ты не могла бы больше никогда не останавливаться?

Я провожу рукой по его пылающей щеке, и он немного отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. — Кириан… — Слезы подступают к горлу. — Ничего из того, что я тебе сказала… — Я знаю. — Он слегка хмурится, словно иное и помыслить невозможно. — Я знаю.

Он снова целует меня, почти яростно, и останавливается, когда у меня вырывается смешок. — На этот раз это был я, — оправдывается он, слегка удивленный самим собой.

Эмоции, витающие между нами, переходят от слез к веселью. Он протягивает мне руку, и я вижу, что его пальцы дрожат. Так что я беру её и позволяю ему притянуть меня к себе, поднять нас обоих, пока он устраивает меня боком у себя на коленях и снова обнимает рукой за спину.

Он лезет пальцами в карман жилета и показывает мне серебряную цепочку. Это эгузкилоре, который я оставила в Илуне.

Я беру его с величайшей осторожностью и убираю волосы, чтобы позволить ему застегнуть замок. — Ты снова вспомнил.

Его пальцы скользят по моей коже, словно в мольбе. — Я подумал, ты захочешь его вернуть.

Я поворачиваюсь, чтобы мы оказались лицом к лицу. — То, что я сказала тебе, вернувшись из ковена Илуна, тоже было неправдой, — признаюсь я. — Эмбер был не тем, кем мы думали, и вы все были в опасности.

— Это я тоже знаю. — Он улыбается и гладит меня по лицу. — Я догадался, когда ты ушла и у меня было время остановиться и подумать. — Его указательный палец отделяется от остальных и очерчивает изгиб моих губ. — Меня изрядно разозлило, когда я это понял.

Радость трепещет в моей груди глупо и горячо: от этой насмешливой улыбки, от этой дрожи, которую он изо всех сил пытается скрыть, от той силы, с которой он сжимает мою талию, словно боится, что я исчезну в любой момент.

— А сейчас? — спрашиваю я. — Ты всё еще злишься? Его взгляд опускается к моим губам. — Да. — Лжец, — мурлычу я.

И Кириан улыбается. Его глаза возвращаются к моим, затем к губам и ниже. Улыбка исчезает. — Что это? — спрашивает он тихо.

Его пальцы касаются чернил, рисующих шипы вдоль переплетенных ветвей под моими ключицами. — Ничего такого, что не было бы под контролем, — отвечаю я, но бросаю взгляд на всё еще яркую кровь из раны, которую оставила на его шее. — Что ты здесь делаешь, Кириан? Ты что, с ума сошел?

— Да, — отвечает он очень серьезно. — Сошел.

— Кириан, — настаиваю я, потому что мне нужны ответы. — Все в порядке?

Он кивает. — Как только нам удалось подавить атаку Сулеги, мы выдвинулись. Соргинак Агаты выследили тебя, чтобы убедиться, что этот Ворон сказал правду о том, куда тебя везет… и мы пришли за тобой.

Мое сердце пропускает удар. — Мы?

Кириан улыбается. — Нирида, Ева, я… Флот Эгеона, войска Эреи, армия короля Девина из Нумы, ведьмы Лиобе, северные соргинак, ковены Сулеги с Камиллой, ковены Илуна с Агатой, солдаты Арлана… — Его улыбка становится еще шире, а я чувствую, что мне нечем дышать.

— Мы идем на войну. — Как только я доставлю тебя в безопасное место, — подтверждает он. — Моргана понятия не имеет, что вы здесь. — Камилла и Агата скрывают нас. Королевы других ковенов тоже пришли. Их больше, чем я думал… — говорит он задумчиво и, словно чары спадают, напрягается. — Уходим. Прямо сейчас. Время для объяснений будет позже.

— Кириан, — прерываю я его. — Я не могу.

Его взгляд темнеет и снова опускается к новой татуировке, украшающей мои ключицы.

— Что-то подсказывает мне, что дело в этом. — Я хочу воспользоваться преимуществом того, что нахожусь внутри.

Его руки нашли путь под рубашку, и большие пальцы рассеянно выписывают круги на моей спине. — Только ради возможного стратегического преимущества?

— Нет, — признаюсь я и сглатываю. — В Ордене есть люди, Вороны, которых я хочу спасти. Они жертвы, как Ева или я.

— Думаешь, сможешь?

Я думаю о Леоне, о том, что узнала о нем. Думаю о Лоренцо.

— Некоторых — да; для других, возможно, уже слишком поздно. — Я поднимаю на него глаза. — Кириан, всё глубже, чем мы полагали. Всё хуже.

— Что ты имеешь в виду?

Я собираюсь с духом и начинаю рассказывать ему. Рассказываю об Одетт, о похищении детей, о том зове, который она приняла за голос Мари, когда подменила Моргану, говорю о том, что старшие теперь знают, что делает лжекоролева.

Он не отпускает меня всё это время. Я остаюсь в его объятиях и чувствую его руки на своей спине как якорь в этой реальности, надежную опору, на которую можно откинуться, когда тяжесть мира становится невыносимой.

Я задергиваю шторы магией, когда совсем стемнело, и зажигаю свет внутри. Кириан ждет и задает вопросы, пока не понимает всё и не осознает, с чем мы столкнулись.

— Я должен рассказать Еве, — бормочет он задумчиво. — И Нириде. Львы не у руля. — Я не знаю, где Аарон, и наследника, Лэнса, я тоже не видела; но могу выяснить.

Некоторое время назад я начала чувствовать слабость в ногах, изнеможение, заставившее меня навалиться на него еще сильнее, мягко и безвольно; но теперь это ощущение стало острее и настойчивее.

Я беру лицо Кириана в ладони и шепчу: — Прости меня. Я должна это сделать.

Я осторожно провожу рукой по ране, которая уже перестала кровоточить, и снова открываю её своей магией. Кириан наблюдает за мной молча, с тем же доверием, с каким смотрел, когда я чертила ту рану у него за ухом. Кровь снова течет, блестящая, тонкая ниточка жизни.

— Я заключила сделку с Дочерью Мари, — признаюсь я. — Но, думаю, я держу это под контролем. — Ты должна меня ранить? — Волков, — отвечаю я и собираю подушечками пальцев мягкую струйку.

— А если нет? — Я ослабну и умру. — Его руки напрягаются на моей спине. — Всё под контролем, — уверяю я.

— Понимаю. Что ты хочешь делать? — спрашивает он тогда. — Наши капитаны готовы к битве, ведьмы тоже. Есть несколько планов действий. Осталось решить, какой запустить.

— Расскажи мне. Расскажи планы.

Кириан несколько мгновений наблюдает за мной, пристально глядя мне в лицо. Непослушный палец выходит из-под контроля, убирая прядь волос с моего лица. И тогда он начинает говорить.

Мы говорим о войне, обнявшись, не отпуская друг друга, пока ночь опускается на Сирию, и будущее начинает давить на нас своим весом.

Когда он заканчивает, мы замолкаем. — Дай мне три дня.

— Три дня, — повторяет он, и его грудь раздувается от глубокого вдоха. — Ведьмы говорят, что скрывать нас всех стоит им больших сил. Чем дольше мы ждем, тем слабее они будут перед битвой.

— Два дня, — прошу я. — Мне нужно время, чтобы понять, кому можно доверять… и уладить кое-какие дела.

Холодок пробегает по спине, напоминая мотив старинной песни.

— Пусть будет до следующего заката, — торгуется он с легкой улыбкой. Меньше суток. Я вскидываю бровь.

— Это ради магии ведьм или ради тебя?

Он поднимает руку, и его пальцы очерчивают мой профиль. — Ради сохранения ресурсов, — уверяет он, следя глазами за путем, который прокладывают его пальцы, — и немного ради того, чтобы не сойти с ума.

Я смеюсь, но он не улыбается. Я нежно глажу его по лицу. — Хорошо. Дай мне эти часы.

Он вздыхает. — Несколько часов — это много времени, чтобы всё пошло наперекосяк.

А он не знает, что я не могу причинить вред никому из живущих при этом дворе. Я заставляю себя улыбнуться. — Если всё станет плохо, я сбегу.

— Я верю в тебя, — шепчет он мне в висок.

— Несколько часов. А потом?

— Потом будем следовать плану Евы, — отвечаю я. — Передай им это, когда вернешься.

И я рассказываю ему свою идею.

Больше нечего сказать, и в то же время мы почти ничего не сказали. Когда мы заканчиваем, мы остаемся в тишине, зная, что время для нас истекает; по крайней мере, сейчас.

Горько-сладкое чувство поселяется у меня в желудке, пока я жду, что Кириан найдет что-то новое и срочное, что забыл мне сказать, что-то, что потребует еще одного долгого разговора, еще часа в его объятиях. Он этого не делает.

В тишине я кладу голову в изгиб его шеи. — Тебе нужно уходить. — Я знаю.

Снова тишина несет бремя слов, которые я не в силах произнести. Хотел бы я, чтобы тебе не нужно было уходить. Я каждую ночь мечтала увидеть тебя снова. Я люблю тебя больше, чем когда-либо любила кого-то.

— Как ты вошел?

— В твои покои? Через дверь, — отвечает он.

— Кириан.

— Ева мне помогла, — признается он.

— Она ждет снаружи?

— Нет. — Он улыбается. Вероятно, он тоже представляет ворчливую Еву, ждущую в лесу. — Я тоже жил при этом дворе. У меня есть свои способы выйти незамеченным.

— Но я прослежу, чтобы так и было.

Он тяжело вздыхает.

— Сейчас?

— Пока еще ночь.

Кириан поднимает лицо, но шторы задернуты.

— Есть еще пара часов.

Я должна сказать ему «нет», но не делаю этого. Не могу. Мы исчерпываем время до последней секунды, и меня удивляет, что мы делаем это в тишине. Мне не нужно ничего, кроме его тепла, надежности его тела, прижатого к моему, запаха, который окутывает меня и возвращает домой.

Спустя какое-то время моя магия отодвигает одну из штор. Синие чернила конца ночи возвещают о приходе дня, и я медленно потягиваюсь. Выбираюсь из его объятий и встаю под его внимательным взглядом.

Мы ничего не говорим, пока он тоже встает и подходит к одному из окон, чтобы открыть его. Снаружи никто не наблюдает; но если бы наблюдали, увидели бы только меня.

— Ведьмы найдут способ передать тебе ответ с планом. — Кириан ждет, пока я кивну, и забирается на подоконник, перекидывая ногу на ту сторону. — До скорого.

— До скорого.

Он наклоняется ко мне, наполовину уже снаружи, и дарит целомудренный и медленный поцелуй, пока его пальцы переплетаются с моими.

Затем начинает спускаться и исчезает в темноте.

Я не утруждаю себя тем, чтобы раздеться, прежде чем рухнуть в постель, обессиленная; но, несмотря на усталость, я продолжаю бодрствовать, наблюдая, как медленно, но неумолимо рассветает. Едва мне удается закрыть глаза, как пронзительный и настойчивый звук заставляет меня резко сесть.

— Готовотеперьчтоделатьчтоделатьчтоделать…

Мне трудно их найти, потому что на этот раз звук этой песенки другой.

Я сразу понимаю почему.

На кровати, рядом со мной, только двое гальцагорри просят работы.

Пульс ускоряется.

— У вас получилось? Вы истребили хиру?

На мгновение они замолкают, удивленные тем, что я обращаюсь к ним, и в этот промежуток я могу рассмотреть их лучше.

Замерших, я могу разглядеть состояние их одежды, грязной и порванной, их изувеченные тельца, покрытые синяками и чем-то, похожим на засохшую кровь.

У меня сжимается сердце.

— Да, — отвечают они хором. — Мывыполнили. Итеперьчтоделатьчтоделатьчтоделать…

Я протягиваю руки, чтобы осторожно взять их, и они позволяют мне это сделать.

— Теперь идите к ручью, откуда я вас принесла, и наберите воды в решето. — В горле встает ком.

На этот раз я вижу, как гальцагорри уходят. Они медленнее и сильнее устали.

Я встаю, иду к своему плащу и достаю из него игольницу, чтобы оставить её открытой у окна.

Когда я выхожу после ванны, я нахожу игольницу закрытой.

Я кладу на неё два пальца и шепчу:

— Спасибо. — Я сглатываю. — Отдыхайте, малыши.

Глава 35

Одетт

Мне требуется больше времени, чем обычно, чтобы покинуть свои покои, пройти через дворец и спуститься к конюшням, потому что я должна убедиться, что за мной никто не следит, и всё же меня не покидает странное чувство, что кто-то за мной наблюдает.

В темном свете предрассветного часа я резко оборачиваюсь, повинуясь импульсу, и на другом конце этой нити, предупреждающей меня, встречаю пару глаз, смотрящих от входа в конюшни. Холодок бежит по спине, натягивая все нервы. Это воспоминание из прошлого, заученная реакция на его присутствие.

Бреннан следит за мной.

— Рановато для прогулки, — замечает он.

— Мне нравится лесная тишина в этот час, — возражаю я и подхожу к нему. Я не хочу оставаться наедине в замкнутом пространстве, не тогда, когда я не могу сражаться в полную силу. — А ты почему здесь?

— Видел, как ты ускользнула, — отвечает он. Склоняет голову набок и оглядывает меня с ног до головы. — И вспомнил, как ты была совсем крошкой и делала то же самое.

Я пытаюсь изобразить улыбку. — Мы делали это нечасто. Вы нам не позволяли. — Ему улыбнуться ничего не стоит. Словно это хорошее воспоминание, трогательное, а не полное страха и паутины. — Ты не ответил на мой вопрос.

Свет очерчивает его фигуру в проеме конюшни. Лицо скрыто в тени, но я вижу достаточно, чтобы понять: его глаза снова блуждают по мне.

— Позволь мне составить тебе компанию на прогулке, и я расскажу.

Я подавляю желание сделать шаг назад и молчу, потому что внезапно я снова беззащитный Ворон, без силы и власти, всего лишь существо, зависящее от таких людей, как Бреннан, готовое отдать свое тело, душу, жизнь… и я не знаю, что сказать, чтобы выпутаться.

— Уверен, у тебя много вопросов ко мне, — предлагает он. — Нам обоим есть чем поделиться.

Он протягивает мне руку, и на мгновение я застываю; но потом понимаю, что мне нужно просто надеть маску. Я протягиваю ему свою и позволяю его пальцам сжать мою ладонь с мягкостью, от которой у меня переворачивается желудок. Он улыбается, потому что думает, что победил.

— Мы прогуляемся, — отвечаю я с теплой улыбкой, — но в другой раз. Это правда, что сейчас мне нужно спокойствие, которое дарит рассвет. Мне нужна тишина.

Касание его большого пальца к моим костяшкам. — Ты всегда была особенной.

Я знаю, что это ложь. Он всегда давал мне ясно понять, что я всего лишь галочка; поражение или победа, которая либо отнимет, либо добавит ему престижа. Ничего более. Даже когда меня выбрали из всех претенденток, чтобы заменить Лиру, я не получила от него ничего, похожего на признание.

Я забираю руку. Дарю ему улыбку и поворачиваюсь спиной, желая, чтобы он поскорее ушел. Чувствую, что он продолжает наблюдать за мной, пока я седлаю одну из лошадей, и мое сердце бешено колотится от страха, что он может передумать, войти и пойти со мной… но он этого не делает.

Еще до рассвета я уже в седле. Я делаю несколько кругов, убеждаясь, что на этот раз за мной никто не следит. Углубляюсь в лес, пересекаю стены дворца и еду дальше, пока густой туман не начинает скрывать ноги животного, высокую траву, дикие папоротники…

Я привязываю лошадь подальше, потому что не хочу, чтобы она испугалась, и преодолеваю последний отрезок пути пешком.

Дождь и ветер стерли следы того, что произошло здесь некоторое время назад, когда я носила другое лицо и другие доспехи. Не осталось следов осыпавшейся земли там, где Кириан упал в овраг, ни останков лошади, разорванной пополам.

Края грота внизу тоже укрыты дымкой, которая, кажется, поднимается из недр самой скалы. Я подхожу к краю, и дрожь пробегает по спине, когда я открываю рот, набираю воздух и кричу:

— Тартало!

Словно поняв меня, птицы, гнездившиеся на ветвях деревьев, нависающих над его жилищем, взлетают. Небо на мгновение наполняется карканьем, а затем погружается в абсолютнейшую тишину.

Стоять здесь странно, потому что я чувствую себя так, словно постучала в огромную тяжелую дверь, ведущую в неизвестное место. И вот кто-то идет открывать эту дверь.

Бум. Бум.

Я делаю шаг назад, но беру себя в руки.

Бум. Бум.

Темная тень выбирается из грота.

Бум. Бум…

Эта тень растет, сотканная из кошмаров и страшных сказок, она выпрямляется, и эти гигантские ноги разгоняют туман, пока она приближается, и я узнаю лохмотья, прикрывающие тело существа, зубы, улыбающиеся мне, единственный серый глаз, который, кажется, видит всё.

Часть меня, отвечающая лишь за самый базовый инстинкт, умоляет меня бежать; изо всех сил. Это крик о том, чтобы бросить любой план и не оглядываться, но я заставляю себя остаться. Я сбрасываю плащ, чтобы Тартало увидел метки на моих руках, поднимаю лицо и выдерживаю его странный взгляд, когда он подходит к краю, и мы оказываемся лицом к лицу.

— Дочь Мари, — приветствует он меня, и его дыхание, всё еще несущее смрад гнилого мяса, колышет папоротники у моих ног. — Ты пришла ко мне.

— По собственной воле, — отмечаю я. Мой голос — лишь шепот рядом с его грохотом.

Тартало улыбается во весь рот. — Весьма дерзко с твоей стороны, должен признать. — Так же дерзко, как заключить сделку со мной, зная, что я могу разорвать её в любой момент.

Низкий и хриплый смех, похожий на скрежет гравия или перемалываемых костей, вырывается из глубины его глотки. Теперь, когда он передо мной, я гадаю, является ли Тартало тоже темной тварью, происходит ли он от магии Гауэко или независим от него, как Эренсуге или Мари. Дрожь пронзает меня — не только от этой мысли, но и от холода, сковавшего лес.

— Можешь одеться, Дочь Мари. Мне не нужно видеть твои метки, чтобы знать, кто тебя защищает.

Он морщит нос, и глубокие складки прорезают его переносицу. Ладно. Это меня успокаивает. Немного.

Я делаю шаг назад, но лишь для того, чтобы поднять с земли плащ и снова укутаться в него, пока существо не сводит с меня глаз. Если бы он захотел, мог бы поднять руку и поймать меня. Воспоминание о лошади Кириана, разорванной пополам, как веточка, пронзает меня.

— Если моя магия тебя не призвала, что привело тебя ко мне? — Ответы. — Ты собираешься дать их мне или попросить? — спрашивает он.

Я сглатываю. — У меня вопросы о сделке, и, думаю, ты хорошо умеешь их толковать.

Тартало склоняет голову набок в ожидании. — Кого ты хочешь оскорбить, Дочь Гауэко?

— Не эта сделка, — уверяю я его. — Пакт, который я хочу разорвать, не мой, но он касается меня. Смертный, которому ты сохранил жизнь, пообещал ведьмам Лиобе, что сделает всё возможное, чтобы зачать ребенка с ведьмой менее чем за три года, иначе мы оба умрем.

— Хочешь, чтобы я объяснил тебе, что нужно делать? — Он вскидывает брови. — Избежать последствий этого пакта должно быть для тебя легко.

— Я не хочу, чтобы меня заставляли решать судьбу моей жизни или жизни того, кто еще даже не родился, — отвечаю я. — Какое бы решение я ни приняла, я хочу сделать это потому, что пришло время, потому что мы оба этого хотим… а не потому, что от этого зависят наши жизни.

Тишина повисает между нами, и мне трудно отделить черты кошмара от этого лица и истолковать выражение на нем. Это удивление? Любопытство?

— Этот пакт нельзя разорвать; даже ты не можешь этого сделать, — отвечает он тогда серьезнее. — Но твой я разорвала.

Улыбка. — Потому что я так захотел.

С каждым словом я чувствую словно легкий удар по плечу. Предупреждение.

— И это всё? Я ничего не могу сделать? — Помимо очевидного… ты можешь прочесть пробелы в договоре. Мне кажется, ты тоже в этом хороша, нет?

У меня пересыхает в горле.

— Я перебрала условия сделки, слова, которые они использовали… и ничего не нашла. По крайней мере, Кириан был ловок, убедившись, что мы не умрем, если он попытается, но у него не получится.

Тартало издает сдавленный смешок. — Что? — Ты не заметила? — Он наблюдает за мной.

Я хмурюсь. — Есть способ обойти это?

— Смертный должен сделать всё возможное, чтобы зачать ребенка с ведьмой. Только смертный.

Его слова танцуют между нами, извилистые, искривленные, и мне кажется, я понимаю. — Ты хочешь, чтобы я его обманула, — догадываюсь я.

— Если он сделает всё возможное, чтобы завести с тобой ребенка, даже не зная, что физически это уже невозможно, последствия нарушения сделки не падут на вас; но вы больше никогда не сможете стать родителями вместе.

Я делаю глубокий вдох, почти задыхаясь. Это будет не просто обман. — Есть и другие способы стать родителями, — замечаю я, но тяжесть его слов всё еще горьким грузом давит на плечи.

Тартало улыбается. — Тогда это должно быть легко, не так ли?

Я представляю это. На несколько секунд я вижу, как говорю Кириану, что перестану принимать противозачаточный настой, потому что мы должны выполнить свою часть сделки. Могу представить его лицо, его выражение, а потом я бы поклялась ему, что хочу этого. «Я хочу создать с тобой семью, Кириан. Сделка тут ни при чем». Хуже всего то, что, думаю, мне не составило бы труда его убедить. В конце этого видения я вижу его улыбку и то, как он на меня смотрит.

И я чувствую себя ужасно.

— Я могу это сделать? Могу ли я лишить кого-то возможности когда-либо иметь детей? — Не зря ты дочь своих родителей, — отвечает он.

Я не знаю, кого он имеет в виду. Не знаю, говорит ли он об Адаре и Люке или, более метафорично, о Гауэко и Мари. Неважно.

— Спасибо, — говорю я ему.

Тартало не может скрыть удивления. — Тебе лучше уйти. Тебе есть о чем подумать.

— По правде говоря, нет.

Я улыбаюсь, но на этот раз улыбка дается мне тяжело. Теперь я знаю, что разорвать сделку невозможно и единственная альтернатива — предательство. Тут не о чем особо думать.

Я делаю шаг назад, потом еще один, но так и не поворачиваюсь. Тартало всё еще ждет.

— Почему ты заключил со мной сделку в тот день?

Снова он кажется удивленным моими словами или моей дерзостью. Интересно, говорил бы он со мной, если бы не защита Гауэко. Возможно, эта встреча прошла бы совсем иначе.

— Мой единственный глаз видит больше, чем пара смертных глаз, потому что во снах он показывает мне будущее, которое могло бы быть, — отвечает он мягко. Серый цвет его радужки плотный, как лесной туман. — В то утро, до того как вы меня разбудили, я увидел чернобрового мальчика, который изменит всё, в этом мире и в новых.

У меня перехватывает дыхание. — Поэтому ты сохранил жизнь Кириану? — Поэтому я сохранил жизнь тебе; смертного ты уже спасла сама.

Сердце гулко стучит в груди. Я открываю рот, чтобы продолжить расспросы, но не могу.

Тартало отворачивается, улыбнувшись. — До встречи, Одетт, — произносит он мое имя. — Надеюсь, ты переживешь эту войну.

Существо удаляется; его шаги эхом отдаются от каменной стены, а ноги разрывают туман вокруг. Тартало пригибается и возвращается в свою пещеру.

А я остаюсь одна посреди леса, погруженная в неестественную тишину, в которой не слышно даже щебета птиц или хлопанья крыльев. Сейчас, больше чем когда-либо, у меня такое чувство, будто невидимая рука с когтями постукивает меня по спине, говоря мне быть внимательной, смотреть, понимать.

Но сейчас у меня нет времени останавливаться. Сейчас мне нужно выиграть войну.

Я поворачиваюсь, чтобы найти свою лошадь, но едва делаю два шага, как фигура посреди леса заставляет меня остановиться. Страх на мгновение подступает к горлу, но рассеивается, когда я узнаю лицо, наблюдающее за мной.

Лоренцо.

— Не лучший день для прогулок по лесу, — говорю я ему.

Подойдя ближе, я могу разглядеть его лицо, цвет кожи и бледность, и понимаю, что он увидел больше, чем следовало. И Тартало меня не предупредил, хотя я уверена, что он знал.

— Ты всё еще его любишь.

Я жду, пока подойду к нему вплотную, чтобы ответить, но эти секунды не дают мне возможности выбрать легкий путь. — Кого? — Того, кого называют паладином Гауэко, капитана Волков, предателя, которого считали мертвым.

Несколько мгновений мы смотрим друг другу в глаза. — Он самый верный человек из всех, кого я знаю. Он никогда не был предателем.

— И ты тоже, — понимает он. Истина висит между нами, как туман. — Ты убьешь меня?

Я моргаю. — Если бы ты вернул свой облик, ты мог бы защищаться. — Я бы никогда не причинил тебе вреда, Одетт, — говорит он так, словно ему больно даже думать об этом. — Я тебе тоже, — признаюсь я. — Ты получил свой ответ?

— Я — Ворон, — возражает он. Его кулаки сжаты, а губы превратились в тонкую линию.

— Когда ты носишь эту маску — да, но раньше ты был кем-то другим. До того как тебя вырвали из дома, украли твое наследие и память твоего народа, ты был Волком… и можешь снова им стать.

Есть момент, между словами, когда я представляю, что всё пойдет ужасно неправильно. Что я неверно истолковала его молчание и сомнения и зашла слишком далеко.

Но Лоренцо тоже верен, и даже если раньше он считал, что его верность принадлежит Воронам, на самом деле она принадлежала его семье. Леону, Элиану, мне.

Я вижу две слезинки в тот миг, когда его глаза меняются. Они теряют округлую форму и зеленый цвет, становятся более миндалевидными, ресницы удлиняются, а радужка приобретает прекрасный медовый оттенок, особенный и другой, который, однако, кажется мне почему-то тепло знакомым. Его кожа немного светлеет, на щеках появляются веснушки, структура лица тоже трансформируется: скулы становятся более выраженными, а челюсть — мягче.

На мгновение в его глазах только боль; боль, рожденная потерей и кражей, навязанным прошлым и иллюзией жизни, о которой он никогда не узнает, какой она могла бы быть на самом деле.

Затем я преодолеваю расстояние, разделяющее нас, поднимаю руки и вытираю ими его слезы; или, по крайней мере, пытаюсь, потому что он начал плакать беззвучно.

— Приятно познакомиться, Лоренцо. — Я немного смеюсь, но эмоции застревают в горле, и голос звучит сдавленно. — Я дочь Адары и Люка, из Илуна, а также Мари и Гауэко, и я собираюсь уничтожить Моргану.

Лоренцо пытается вытереть слезы предплечьем. — Что я могу сделать?

— Мне нужно, чтобы ты помог мне убедить Воронов сражаться на нашей стороне; или, по крайней мере, остаться в стороне.

Он проводит рукой по волосам знакомым жестом, который возвращает меня в прошлое, когда мы были всего лишь детьми, сражавшимися за выживание вместе. — Я знаю некоторых, кто затаил обиду, и думаю, они бы выслушали. Я могу прощупать почву, а ты пока можешь потренировать меня и научить пользоваться силой, как это делаешь ты. Дай мне несколько дней и…

— У нас есть часы.

Лоренцо моргает. — Ты шутишь. — На закате мы идем на войну.

Он замолкает. — Я не смогу сражаться. — Мне не нужно, чтобы ты сражался, я лишь хочу, чтобы ты убедил Воронов отойти в сторону.

Он фыркает, но у него вырывается улыбка. — Ладно. Я могу это сделать. Значит, никакого прощупывания.

— Нет. — Я качаю головой. — На это нет времени, и ты должен быть осторожен. Никто из тех, кто собирается защищать Моргану, не должен узнать раньше времени.

Он обдумывает это несколько мгновений и смотрит на меня с опаской. — Когда это будет?

Он знает, что это опасный вопрос и что я не отвечу, если не доверяю ему. Но я не сомневаюсь.

— С наступлением темноты. Не говори ни с кем до заката. Сможешь?

— Думаю, да. — Он делает глубокий вдох, словно ему не хватает воздуха. Опустив взгляд, он смотрит на свои руки.

— Ты привыкнешь, — уверяю я его. Он колеблется. — И обнаружишь, что ничто не дает столько силы, как возможность быть собой, без маски и притворства.

Слабая улыбка, которую он, впрочем, стирает, прежде чем вернуться к облику, к которому привык. — Надеюсь, у меня будет время.

Я молчу и мягко сжимаю его плечо. Мне хотелось бы заверить его, что да, пообещать, что после этой войны у него будет время научиться любить свое лицо, узнать, что стало с его семьей, и научиться пользоваться своей силой; но я не могу этого сделать. Война неизбежна, и последняя битва в Эрее научила меня, что никто не находится вне досягаемости когтей Эрио.

— Вернемся во дворец, — говорю я. — Работы много.

Лоренцо кивает, провожает меня до моей лошади, а затем мы ищем его, оставленную гораздо дальше. По прибытии мы разделяемся. Он будет следовать своему плану, чтобы собрать Воронов. У меня свои планы.

Я поднимаюсь в свои покои и беру игольницу, лежащую у окна. Двое выживших гальцагорри смотрят на меня выжидающе.

— А теперь найдите всё оружие, которое есть у Львов… и сбросьте его в морские глубины.

В одно мгновение они исчезают, и игольница пустеет.

Я оставляю её на месте и выглядываю в окно, словно разрушения можно увидеть. Не знаю, как они это сделают, не знаю, что подумают Львы о происходящем; но скоро это станет заметно. Придут новости, или нехватка оружия почувствуется среди стражи или солдат, размещенных на стенах дворца, а мне остается только ждать и верить.

Некоторое время спустя я прохожу через дверь, оговоренную с Лоренцо. Здесь семь Воронов, кроме него.

Я вижу недоверчивые лица, напряженные выражения. Некоторые скрестили руки на груди, ожидая лицом к двери, другие меряют шагами комнату, пока не замечают меня.

Я быстро оглядываю лица тех, кто был моими товарищами. Леона среди них нет, потому что никто из нас двоих не поверил, что он может быть на нашей стороне.

Я закрываю дверь за спиной и прислоняюсь к ней.

Все смотрят на меня внимательно и выжидающе. Лоренцо в конце комнаты ободряюще улыбается мне, и я начинаю говорить.

— Вы знаете, как меня зовут, и многие знают, как меня звали на протяжении десяти лет. Моргана рассказала вам правду, но не всю правду. Истина в том, что у неё искаженное и радикальное видение того, каким должен быть мир, и ради его достижения она всегда была и всегда будет готова пожертвовать столькими жизнями, сколько потребуется, включая жизни невинных детей.

— Всё это мы уже знаем, — говорит одна девушка. Она хмурится и нетерпеливо взмахивает рукой. — Если мы здесь, то потому, что мы тоже не доверяем Моргане.

Тоже.

Я делаю вдох. Она права. Никто из тех, кто поверил словам Морганы и её намерениям без вопросов, не был бы здесь сегодня. В этой комнате царят сомнения, беспокойство. Все до единого находятся посередине, на натянутом канате, и мой долг — показать им, что находится с каждой стороны.

— Вам лгали всю жизнь, и сейчас вы только начинаете понимать правду. — Я прикладываю руку к груди, пальцы касаются краев эгузкилоре. — Поверьте мне, я была на вашем месте, у меня было гораздо больше времени, чтобы понять, что произошло, и всё же я до сих пор не осознала это до конца. Вы — похищенные дети, это правда. И у вас есть сила, которой вас не научили пользоваться. Это тоже правда. Что неправда, так это то, что вы должны жертвовать собой ради Блага. Неправда даже то, что видение Морганы способно привести к миру. Она хочет править всем и вся, чтобы иметь столько власти, чтобы никто не мог восстать против неё.

— Значит, мы должны сражаться за Волков, а не за Львов, — говорит другой Ворон, приподнимая бровь.

Я медленно качаю головой. — У меня нет времени, чтобы показать вам мир, за который стоит сражаться, и я знаю, что мое слово ничего не стоит. Я прошу вас лишь о том, что если вы сомневаетесь — не сражайтесь; ни за неё, ни за меня.

Наступает момент колебания, затем Лоренцо делает шаг вперед, чтобы намеренно привлечь их внимание, и меняется. Возвращает свой истинный облик и снова улыбается. Прыжок веры.

— А если бы мы сражались с тобой… — начинает говорить девушка, выступавшая раньше, — что мы могли бы сделать?

Надежда вспыхивает в моей груди. — Как тебя зовут? — спрашиваю я.

Она колеблется. Медлит так долго, что я понимаю: заговорив, она называет свое настоящее имя. — Флоренс.

— Флоренс, — повторяю я и улыбаюсь, потому что знаю, как важен этот момент для неё. Если всё пройдет хорошо, она запомнит его навсегда, как я помню тот день, когда призналась Кириану, кто я такая. — Нас всех тренировали как солдат. Вы хорошие воины и были бы ценны в любой битве.

Девушка с волосами, заплетенными в косу, торжественно кивает. — Я не хочу оставаться в стороне. Я буду сражаться, если потом ты выяснишь, что стало с моей семьей.

У меня сжимается сердце. — Я представлю тебя лидерам ковенов, — обещаю я. — Сделаю, что смогу.

Она дарит мне улыбку, робкую и неуверенную, всё еще слишком жесткую, которую я берегу там, где храню надежду.

— Я тоже хочу знать, — говорит парень. — И я. — И я тоже…

Один за другим, семь Воронов в комнате решают сражаться, и хотя мне хотелось бы иметь время для чего-то большего, чем просто благодарность, времени у нас нет.

— Если вы собираетесь это делать, важно, чтобы вы нашли оружие как можно скорее.

Они удивляются, но не спрашивают. Я же сказала: они обученные солдаты. Все знают дисциплину и слишком хорошо знают, что такое жертва. Сегодня они будут сражаться, не задавая вопросов, а завтра я попытаюсь найти ответы.

Глава 36

Кириан

Ветер приносит имя. Я слышу его с тех пор, как встал сегодня утром. Иногда мне кажется, что это моё воображение, иногда я уверен, что какой-то дух произносит его прямо мне в ухо; но всякий раз, оборачиваясь, я нахожу за спиной пустоту. Я не знаю, что говорит этот голос, который не голос, этот шепот, который не шепот.

Сейчас я слышу его снова, за мгновение до начала битвы; слышу, но тут же забываю.

Тишина в лесу внушает трепет, и я спрашиваю себя, причастны ли к этому Дочери Мари. Они распределены по всей армии, по всем флангам, которые мы собираемся прикрыть. Ева находится здесь, рядом с Ниридой. Она уже некоторое время стоит с закрытыми глазами, слегка отведя руки от тела.

Командор бросает на меня взгляд, и я киваю, серьезный и сосредоточенный. Капитан Нисте слева делает то же самое.

Темнеет. Час почти пробил. Я смотрю вверх, на просветы неба, которые позволяют нам видеть кроны самых высоких деревьев. От солнца не осталось и следа, но свет еще есть, и мы должны ждать, пока последний луч не покинет день.

Нирида подходит к Еве, и та резко открывает глаза. — Готова?

Ева изображает улыбку, которая могла бы сойти за злодейскую. — Всегда.

Теперь она знает, кто находится по ту сторону этих стен. Потребовалось немалое самообладание, чтобы не позволить ей сорвать все планы и ворваться в тронный зал в одиночку. Не знаю, что сделала Нирида после того, как попросила меня оставить их наедине. Что бы это ни было, оно сработало, потому что Ева не отправилась ко двору, чтобы уничтожить всё.

— Я чувствую твое сердце, — говорит она ей очень тихо, но, как бы она ни шептала, в лесной тишине солдаты её слышат. Никто ничего не делает и не говорит. — Чувствую, как быстро оно бьется.

Думаю, проявления связи у каждой пары разные, но я понимаю, о чем она.

— Я хочу покончить с этим, — признается она, и вместе с её голосом я чувствую легкую дрожь, едва уловимый след силы, срывающейся с её пальцев.

Нирида делает глубокий вдох. — Придерживайся плана, — приказывает она жестко.

Ева поджимает губы. — Да, мой командор, — отвечает она с напряжением.

Моя подруга сглатывает, и я не могу предугадать, что она сделает, когда она наклоняет голову вперед, берет лицо ведьмы в ладони и прижимается лбом к её лбу, прежде чем прошептать: — Я просто хочу, чтобы в конце всего этого ты осталась жива.

Ева молчит так долго, что смотреть на них становится слишком неловко, слишком интимно, и я отвожу глаза. Если ответ и был, я его не слышу.

Нирида рассказала мне, что произошло в битве за Илун. Рассказала, что Ева не захотела говорить об этом позже, что она ограничилась извинениями и притворилась, что ничего не было: ни того поцелуя, ни других, которыми они обменивались раньше.

Птица с синим оперением пролетает над нашими головами, когда ночь окончательно выпроваживает день. Это сигнал, и в моем сердце начинает звучать песня войны.

Нирида проходит мимо меня, встает во главе, в авангарде, и отдает приказ.

Заклинание, скрывавшее нас, спадает, и Дочери Мари освобождаются, как и их сила, чтобы сопровождать нас в бою, пока мы приближаемся к стенам.

Тогда Львы, которые уже несколько часов находятся в напряжении с тех пор, как начало исчезать их оружие, видят нас.

Вдали трубит рог. Волк приближается к городу.

Вой распространяется и нарастает, как и крики, и далекий звон колоколов. Должно быть, они увидели и флот.

Мы атакуем их со всех флангов одновременно. Сегодня падет не только город, но и вся территория Сирии.

Я беру свою роту и разворачиваюсь одновременно с Нисте. Ева остается с Ниридой во главе войска, следя, не атакуют ли нас снарядами. Львы, однако, не отвечают. Должно быть, у них совсем плохо с припасами.

Крестьяне, находившиеся поблизости, бегут укрыться внутри. Огромные ворота королевства начинают закрываться, как только мы появляемся, и все спешат спрятаться за стенами; или, по крайней мере, почти все.

Пастух с овцами и бровью не ведет, видя наше появление, и не бежит прятаться. Он позволяет моей роте спокойно пройти мимо, невозмутимо кивая моим солдатам, когда те приветствуют его. Даже в Королевстве Львов есть Волки — по духу и сердцу, изгнанники или сочувствующие магии и старым богам. А может, это просто терпимый человек, способный к состраданию.

Ворота с этой стороны только что закрылись, когда Ева останавливается. Она простирает руки к небу, и синяя птица возникает из ниоткуда, словно рождается из неё самой. Она взмывает вверх, как стрела, пересекающая небосвод, стрела синего света, тающая во тьме.

Еще три появляются с каждой стороны стен. Все они поднимаются, пока не превращаются в четыре синих огня на небосводе, ярких и пророческих.

И тогда Ева взрывает ворота. Они превращаются в щепки дерева и металла, в пыль и ничто.

Со стен, где начали исчезать солдаты, атаки нет. Ни катапульт, ни лучников. Одетт, должно быть, преуспела. Моя Одетт. Скоро я буду с…

«Кириан».

Голос обрывает нить моих мыслей. Останавливает меня полностью. Когда я это осознаю, я уже перестал идти. Мои люди остановились вместе со мной, поэтому мне приходится заставить себя возобновить марш.

«Кириан», — настаивает голос.

Это не так, как раньше, когда я слышал имя. Теперь я слышу его громко и четко, чувствую его настойчивость и горечь. Я трясу головой, потому что не могу потерять концентрацию сейчас. От меня зависят многие мужчины и женщины.

Мы входим первыми. Я поправляю черный шлем, обнажаю меч и смотрю вверх, на зубчатые стены.

— Лучники! — кричу я.

Отряд строится, замирая в шеренге, пока щитоносцы прикрывают их, а другой контингент продвигается к воротам. Львы высовывают головы. Они тащат с собой большие кувшины.

— Огонь!

Мои лучники выпускают стрелы. Некоторым солдатам удается спрятаться. Слышны вопли, одни вызваны стрелами, другие, должно быть, упали вместе с кувшинами.

Некоторым удается подобраться к краю достаточно близко, чтобы выплеснуть содержимое на моих людей. Это горячий песок, вырывающий крики у двух солдат, которым не посчастливилось оказаться внизу. Один из них умирает мгновенно. Другой тяжело ранен, так как песок забился во все щели доспехов.

«У нас был договор», — настаивает голос.

Я застываю, потому что понимаю, кто это. Провожу языком по пересохшим губам.

— Огонь!

Вторая линия лучников делает шаг вперед, выпуская стрелы, щиты опускаются, и первые лучники перезаряжают оружие.

«Меня нельзя обмануть».

— Еще раз! — кричу я.

Мои люди повторяют стратегию, но в этом нет необходимости. Первые солдаты успевают пройти через ворота и теперь, должно быть, поднимаются на стены.

Без оружия Львам ничего не светит. Если у них что-то и осталось, они, должно быть, перебросили это внутрь, гораздо ближе к дворцу, чем находимся мы.

Я провожу всю свою роту и предупреждаю Нириду. Ева продолжает держать руки поднятыми, сохраняя энергию, внимательно следя за любым движением.

Мы бросаемся на солдат внутри. Те, кто еще был на улицах, разбежались и попрятались в своих домах. Среди бегущих в укрытия я всё еще замечаю серебряные доспехи Львов.

Охранник, спрятавшийся среди обломков и лестниц, ведущих к зубцам стен, бросается мне навстречу с криком и пикой, которую, должно быть, выстругал сам; но я избавляюсь от него двумя движениями.

— Чисто! — кричу я. — Чисто! — эхом отзывается один из моих лейтенантов, и так они продолжают передавать сигнал, пока солдаты, шедшие с Ниридой, не начинают продвигаться вперед.

Отсюда видны самые высокие башни дворца, так далеко и так близко. Звонят колокола, трубят боевые рожки, а там, внутри города, горят костры, которые зажгли не мы. Дрожь пробегает по мне, когда я спрашиваю себя, что это: доказательства преступлений? Книги? Пленники?

Я чувствую ледяные когти, которые ложатся мне на плечи и сжимаются.

«Те, кто пытается меня обмануть, часто обнаруживают, столкнувшись с последствиями, что предпочли бы взять меня за руку с первого раза. И на этот раз я заберу Её».

Я резко оборачиваюсь. — У тебя нет такой власти! — реву я.

Несколько солдат замирают на месте. Сердце бешено колотится.

— Эй. — Нирида прерывает свой марш, чтобы подойти ко мне. — Всё в порядке? В этом вопрошающем взгляде читается искренняя тревога.

— Полный порядок, — отвечаю я, всё еще напряженный.

Ощущение похоже на бесконечное свободное падение, словно я прыгнул в озеро и застыл в прыжке навсегда. Я знаю, что моя подруга хочет спросить, что происходит на самом деле, но времени нет, и она должна довериться мне.

Штурм продолжается. Ева снова подает сигнал остальным, когда мы оказываемся внутри. На небосводе снова загораются четыре синие метки. План выполняется. Мы продвигаемся вперед, и никто здесь не способен нам помешать. Мы пробиваемся к следующему отряду солдат, на этот раз вооруженному, и теперь нам требуется больше времени. Должно быть, они нашли способ остановить работу гальцагорри.

Ева держится вдали от боя, но не так далеко, как ведьмы, идущие в арьергарде для экономии сил, а достаточно близко, чтобы вмешаться, если дела пойдут совсем плохо.

Вражеская стрела задевает Нириду, что немного накаляет обстановку среди наших и вызывает ссору между ними двумя. Я тоже подхожу в тыл, пока Ева её лечит.

— Вот поэтому я хочу идти рядом с тобой, — бросает она ей. — Чтобы ты могла вылечить меня, когда меня ранят, ты должна быть жива, — сурово отвечает командор.

Ева гордо вскидывает голову, но возражения не следует, потому что она резко поворачивается к дворцу, который всё ближе, и мы втроем видим то, что она почувствовала еще до того, как это попало в поле её зрения.

Птица стремительно взмывает вверх, всё выше и выше, вертикально, оставляя позади самые высокие башни дворца. Она черная, как ночь, но мы видим её, потому что она сияет золотыми прожилками.

— Я не помню такого кода, — говорит Нирида. — Потому что мы ни о чем подобном не договаривались, — говорю я с комом в горле.

— Это ворон, — возражает Ева и смотрит на Нириду. — Я должна пойти помочь ей. — Ты не так хорошо контролируешь прыжки, как другую магию, — предупреждает она. — Я вернусь вовремя, чтобы продвигаться с вами в следующую зону, — обещает та. — Меня беспокоит не это, — признает она, терпеливо, но напряженно.

Она боится, что Ева выдохнется, что у неё не хватит магии, чтобы помочь Одетт, или чтобы помочь себе потом. Боится, что, когда она вернется в бой, у неё не останется сил, и всё же её упрямство заставит её продолжать сражаться всем, что у неё есть.

Ева могла бы исчезнуть прямо сейчас. Могла бы сказать, что оскорблена или что её силу недооценивают. Могла бы возразить тысячью разных способов, но вместо этого она смягчает голос и обещает: — Я буду осторожна.

И Нирида видит мост, который та ей протягивает. У неё нет другого выбора. Она сжимает челюсти. — Поторопись.

Ева кивает и исчезает на наших глазах.

Нирида возвращается в бой, уже исцеленная, и я сопровождаю её. К тому времени, как нам удается оттеснить солдат в этой зоне, она уже заметно нервничает. Она ищет её взглядом всякий раз, когда мы немного продвигаемся, следит за каждым движением вокруг.

Проходит время, прежде чем наш командор снова начинает дышать, когда Ева наконец появляется.

— Всё хорошо? — спрашиваю я. Нирида добирается до нас позже.

— Полный порядок, — говорит Ева. У неё порез на виске, она тяжело дышит и видит тревогу в моих глазах. — Одетт в порядке.

Я понимаю, что времени на большее нет, и довольствуюсь этим. Нирида тоже не задает вопросов и не говорит ей того, о чем, судя по этим измученным серым глазам, думает: Что она молилась богам за неё.

Синие огни, отмечающие наше продвижение, снова взмывают вверх. Мы немного сбились с темпа, но это неважно, потому что мы продолжаем идти вперед.

Мы пересекаем город, оставляем позади солдат, и, наконец, добираемся до дворцового леса. — Последний рубеж, — говорит Нирида.

Высокие стены дворца виднеются сквозь кроны деревьев, и тишина леса была бы неестественной, если бы не пушечные выстрелы флота Эгеона, которые вдалеке нарушают странное спокойствие.

Разведчик прибегает обратно через деревья. — Львы ждут на той стороне, — объявляет он, прежде чем перевести дух. — Они вооружены? — Да. У этих тоже было оружие.

Мы с Ниридой переглядываемся. — Мы знали, что это может случиться.

Ева делает шаг вперед. — Заставим их ждать?

Она не смотрит ни на кого из нас, произнося это. Её глаза прикованы к огням дворца, которые видны отсюда, и в них горит холодная ярость.

— Нет. Не заставим, — объявляет Нирида и отдает приказ. — Действуй.

Ева посылает еще один сигнал. Синяя птица, которая воспламеняет небо и раскалывает его пополам. На этот раз ответы приходят быстро, и они близко.

Вся армия марширует вперед, и столкновение выходит жестоким. Мы видим их сквозь чащу: солдаты и солдаты, которые ждут, вцепившись в свои щиты и копья. Офицеры выкрикивают приказы, едва завидев нас, и они готовятся. Мы тоже. Даже если мы — те, кто атакует, на самом деле мы защищаем нечто более ценное, чем дворец.

Поэтому мы не чувствуем себя захватчиками.

Мы врезаемся с силой тех, кто защищает свой дом. Вспыхивает хаос. Битва заглушает всё остальное.

Крики поглощают голоса, превращаясь в пронзительный фоновый шум, смешанный со звоном мечей, треском копий, ломающихся о щиты, и звуком разрываемой плоти.

Я пронзаю человека мечом и бросаюсь к следующему. Я даже не знаю, закончил ли я предыдущий бой, прежде чем вступить в новый. Я — война, и я — смерть. Я солдат, и я готов победить.

Когда я останавливаюсь, сердце бешено колотится. Я оглядываюсь и узнаю своих людей, сражающихся рядом со мной.

Однако что-то не сходится.

«Ты совершил ошибку, паладин Гауэко: ты поверил, что сможешь выйти сухим из воды после предательства, совершенного против меня».

Вот он.

На этот раз я действительно вижу его: с его жуткими рогами и лохмотьями, болтающимися на сгорбленном костяке; он поднимает костлявую руку в мою сторону и указывает на меня когтем. Затем переводит палец на дворец.

И я знаю, в чем угроза. Эрио идет за Одетт.

Я чувствую, как что-то ломается внутри меня. Я хочу крикнуть ему, чтобы он заткнулся. Хочу доказать ему, что не в его власти решать.

Я иду к нему, не раздумывая, но не успеваю сделать и двух шагов, как несколько всадников врываются в лес, и Львы кричат, скандируя чье-то имя.

Я даже не знаю, кто этот офицер, и мне плевать. Кавалерия обрушивается на нас, и на мгновение они наносят серьезный урон. Но тут один из всадников вылетает в воздух, затем другой, и еще… и я оборачиваюсь, чтобы увидеть Еву, которая одним движением руки возвращает нам преимущество.

«Такая молодая и такая красивая, и она умрет по твоей вине».

Крик слева заставляет меня повернуться как раз вовремя, чтобы перехватить атаку одного из офицеров, прибывшего верхом. Если бы не его собственный яростный вопль, я был бы слишком отвлечен голосом Эрио, который продолжает стоять среди вражеских солдат, чтобы защититься вовремя. Возможно, он бы меня убил.

С нервами, натянутыми до предела, я парирую его удар и делаю выпад, чтобы нанести свой, который он легко отбивает. Я ругаю себя за то, что отвлекся, и заставляю сосредоточиться на схватке передо мной, когда мой противник проводит серию ударов, которым удается вывести меня из равновесия, и я чувствую, как он выдергивает лезвие меча из моего бока.

Боль приходит позже.

Я давлю в себе крик и отшвыриваю его с почти звериной жестокостью, движимый болью и яростью.

«В конце концов вы оба умрете, и она уйдет одна». Внезапно голос Эрио звучит у меня за спиной.

Я нахожу брешь в защите противника, заношу меч, и когда опускаю его, чувствую рывок, словно меня что-то удержало.

«Ты слышишь, как она вымаливает твое имя? Она зовет тебя и умрет, зная, что ты не пришел к ней».

Лев снова атакует. Мы обмениваемся ударами, чередуем движения, как в танце, и только когда мышцы начинают гореть, я снова вижу слабость.

Я дроблю ему коленную чашечку ударом ноги.

Это грязный, подлый прием, который валит его на землю. Он больше не встанет, поэтому я оставляю его там и продолжаю идти. Я крепко сжимаю меч, не очень понимая, куда иду, прижимая руку к раненому боку, когда что-то заставляет меня пошатнуться.

Я едва не падаю. И понимаю, что это почувствовали все. Это было реально.

Я поднимаю голову, движимый дурным предчувствием, и тогда я вижу их.

Это ведьмы, и среди них есть несколько колдунов. Все они выстроились твердой линией перед дворцом. Ведьмы Морганы, предательницы, вставшие на её сторону, когда она предложила истребить Львов. Им не хватило силы сделать это в одиночку, и они решили пойти более долгим путем, полным ненависти, лжи и масок.

Должно быть, это те самые люди, что тренировали Одетт, Еву. Ева…

Импульс заставляет меня повернуться к ней. Я нахожу её в гуще битвы, управляющую руками силой, которую я не могу различить. Возможно, дрожь земли прекратилась благодаря ей. Возможно, без её магии всё было бы гораздо хуже.

Наконец я реагирую. — Зовите соргинак! — приказываю я.

Солдаты подхватывают мой голос.

Ведьмы продвигаются в арьергарде, в безопасности, чтобы не расходовать силу до того, как это станет необходимо, как и другие Дочери Мари.

Нирида, сражающаяся в своей собственной битве в нескольких метрах от меня, поворачивается, чтобы отдать тот же приказ. Однако крик замирает у неё в горле, когда разряд ударяет в землю всего в нескольких сантиметрах от неё.

Это происходит абсурдно быстро.

Мгновение спустя жуткий звук разрывает небо, и еще один разряд освещает тьму леса, пронзая одну из вражеских ведьм. Ева.

Солдат находит меня в хаосе битвы, бросается ко мне в тот момент, когда очередной толчок сотрясает землю, но я расправляюсь с ним в три движения, прежде чем новая вибрация силы проходит по почве.

Они пытаются нас остановить, но у них не выходит, потому что ведьмы прибыли. Ева тоже это понимает. Она поднимает руки, на секунду прекращая бой с ведьмами Морганы, и всего за одно моргание взрывает стены, окружающие комплекс.

Мы, Волки, прорываемся внутрь. Мы продвигаемся вперед вопреки защитной магии, вопреки кавалерии и солдатам. Мы идем дальше, воя, и врываемся на территорию дворца и в королевские сады.

Мы здесь, думаю я. Держись.

Еще один солдат, еще один танец с мечом. Мой бок воет от боли. Я чувствую ледяные уколы в руке, сжимающей сталь.

Нам удается отвоевать еще немного земли как раз в тот момент, когда я замечаю новую вибрацию в воздухе. Вместе с ней я испытываю сложное, знакомое и теплое чувство, и тогда я знаю: Это её магия.

Рев сотрясает ночь, и жестокая молния сносит половину одной из главных смотровых площадок дворца.

— Одетт, — шепчу я.

Сквозь тьму, пыль от взрыва, крики и знакомый шум войны я различаю в золотом свете внутри две фигуры, двух женщин. Одна стоит спиной, в шаге от падения, а другая… Она слишком далеко, чтобы я мог видеть выражение её лица, но я узнаю эту уникальную манеру двигаться, решимость прямой спины, гордый подбородок…

Голос, который слышу только я, разбивает мое видение, искажает его и наполняет меня плотным, темным чувством.

«Посмотри на неё хорошенько. Это будет в последний раз».

ТОТ, КТО ВЕРШИТ СВОЮ МЕСТЬ

Сегодня я снова искал её.

Я хотел сказать ей, что ожидание, хоть и долгое, подошло к концу.

Я не нашел её. Она не позволяет никому найти себя, когда не хочет быть найденной. Эти столетия — более чем достаточное тому доказательство.

Мари — мастер маскировки. Это то, что она передала нашим потомкам, на чьих плечах лежит то же проклятие: лишь в своем истинном облике они способны творить.

Поэтому я не нахожу её; но это неважно. Я все равно свершу свою месть.

Это момент перемен, настоящих перемен. Ничего общего с человеческими войнами, где меняются действующие лица и мотивы, но не суть, ни с природными катастрофами или великими достижениями человечества.

Нет. Это другое. Тартало сказал это. Он видел это своим единственным глазом: черноволосый мальчик, который изменит всё, в этом мире и в других.

И этот мальчик скоро придет.

Сейчас время атаковать и воспользоваться приливом. Его родители живут, сражаются и верят в меня.

И я верю в них.

Возможно, этот ребенок и сила, с которой он родится, — следствие тех фигур, которые мы сегодня передвинем на доске; тех фигур, которые мы с неё сбросим.

Мне всё равно.

Это ночь, когда меняется ход истории.

Глава 37

Одетт

Волнение начинает ощущаться задолго до того, как армия выдает себя, потому что начинает пропадать оружие. Новости приходят со всех концов города, и их поступало бы еще больше со всего королевства, будь на это время.

Я создаю прекрасную птицу с синим оперением, которая пролетает по небосводу с наступлением ночи, а затем начинают звонить колокола и трубить боевые рога, которые слышны во дворце издалека.

Вороны терпеливо ждут, выглядывают в окно, когда это делаю я, и любуются тем, как четыре синие птицы взмывают в небо, отмечая падение одного из рубежей обороны.

— Есть что-то, чему я могу научиться до того, как всё начнется? — хочет знать Лоренцо.

Я смотрю на короткий меч, висящий у него на бедре. — На самом деле ты мог бы сделать почти всё, что угодно, просто пожелав этого, но по опыту скажу: сложно направлять силу и дозировать мощь. Так что… думаю, тебе лучше ограничиться сталью.

Он кивает. Другие смотрят на нас, осмысливая. Думаю, кто-то хочет что-то спросить, но не успевает, потому что двустворчатые двери с грохотом распахиваются одновременно, и все хватаются за оружие.

Леон появляется во главе группы стражников. За ним — трое Воронов. Он в своем истинном облике, и я понимаю, что у меня проблемы… потому что пакт с Морганой не позволит мне атаковать его. Пока нет.

Я пытаюсь выиграть время. — Леон. Что случилось?

Он улыбается. — Я пришел спросить это у тебя.

Я пожимаю плечами. — Мы ничего не знаем. Мы собрались здесь, как только начали трубить боевые рога.

Его тело источает силу, грубую и неоттесанную, которая, однако, может оказаться абсолютно разрушительной. — Не заставляй нас проходить через это, Лира. Я не хочу терять время. — Меня зовут Одетт, — возражаю я.

Первая атака рождается как мощный и широкий импульс энергии, от которого мне нужно не только защититься. Я должна остановить его, потому что Вороны, вооруженные кинжалами и мечами за моей спиной, ничего не смогут ему противопоставить. Я думаю быстро и бегу влево, как можно дальше от остальных.

Я оглядываюсь. Они всё еще не в безопасности. Стражники, которых он привел с собой, бросаются на них, как и верные Моргане Вороны; но, по крайней мере, они смогут защищаться.

У меня нет времени защищать их, потому что Леон снова швыряет в меня свою силу, режущую и холодную, которая кажется нестабильной в воздухе: плохо собранная взрывчатка, готовая рвануть в любой момент.

Я поглощена схваткой с Леоном, когда слышу крик, а затем пол дрожит. Окна взрываются, и я вижу дыру в каменной стене, словно её пробило пушечное ядро. Но это не ядро.

Это они, это Вороны, и я даже не знаю, мои это или Леона. Сомневаюсь, что они сами знают.

Одного из стражников подбрасывает вверх, он ударяется о потолок и падает обратно. Корчится на полу, пока остальные сражаются оружием. Книжный шкаф падает, разлетаясь в щепки. Дверь срывает с петель невидимая рука. Новый толчок сотрясает комнату, заставляя нас с Леоном пошатнуться, и мне приходится бросить свою силу назад, в неопределенное место, чтобы остановить это и защитить нас.

Посреди хаоса я понимаю, что всё может пойти наперекосяк очень быстро, настолько, что у меня не будет времени это предотвратить, и принимаю решение.

Элегантное движение руки — и ворон, сотворенный из света и теней, вылетает в окно и взмывает в небо. Ева поймет.

Леон атакует меня, как только мне удается остановить дрожь земли. Он нападает с видимой атакой, созданной из ледяного света, которая не может меня достать, но отвлекает достаточно, чтобы непредсказуемая сила схватила меня за лодыжки и повалила на колени.

Леон начинает идти ко мне. — Зачем? — спрашиваю я. — Зачем быть верным идеалам? — парирует он.

В его лице нет боли, нет жалости. Никакого раскаяния, за которое можно было бы уцепиться.

— Зачем выбирать смерть вместо жизни? Леон, послушай меня, это не нужно. Разве ты не понимаешь, что Моргана сделала ровно то же, чего, по её словам, хотела избежать? Она стала высшим воплощением того, что ненавидела, будучи Волком, и хочет продать тебе это как мир.

— Мир требует жертв, — отвечает он и бьет меня кулаком по лицу, опрокидывая на пол.

Он не контролирует свою магию, не так хорошо, как должен бы, и поэтому физический удар, который он наносит, освобождает мои ноги. Я пользуюсь возможностью и пытаюсь сбить его с ног подсечкой, но что-то меня останавливает. Это не его магия. И даже не его тело. Это пакт, который я заключила с Морганой.

Я ругаюсь, и у меня нет времени встать. Он бьет меня ногой в живот, снова опрокидывая на пол.

— Не такой жертвы, — говорю я ему сквозь боль и поворачиваюсь к нему. — Леон, пожалуйста. Позволь мне показать тебе, что есть вещи, которые стоит спасать.

— Если я готов пожертвовать собой, зачем мне хотеть спасать что-то еще?

Он бьет меня справа по лицу, и я пытаюсь сбросить его с себя, но это невозможно сделать, не ранив его. Леон хватает меня за волосы, чтобы обездвижить, и я кричу.

В этом и проблема: Леон больше не ценит свою жизнь, его существование отошло на второй план, а превыше всего — Орден. Если его миссия нереальна, если она была ошибочной всё это время, где тогда он сам? Я его не переубежу.

Леон напрягается, когда новый толчок сотрясает всё вокруг, и на этот раз слышен ужасный рев, мощный скрип фундамента дворца, который ходит ходуном.

Я вспоминаю, что рассказывали мне ведьмы. Вспоминаю того похищенного ребенка, которого нашли, когда было уже слишком поздно… потому что он уничтожил целый город. Я готовлюсь остановить эту силу, когда Леону удается обездвижить меня своей магией. Он запрокидывает мне голову назад, и воздух перестает поступать в легкие.

Внезапно я чувствую знакомую вибрацию в воздухе, и фигура, которую я узнаю, материализуется передо мной.

Короткие черные волосы Евы развеваются, когда она бросает взгляд на меня, а затем смотрит на Леона, которого отшвыривает к стене позади него. Потом она смотрит на Воронов, и всего за секунду дрожь дворца прекращается.

Она смотрит мне в глаза, и я знаю, что мы в безопасности.

Ева нейтрализует стражников… выбрасывая их в окно. Она замирает, глядя на всех Воронов, напряженных и ждущих, и я замечаю, как один из людей Леона поднимает руку. Это последнее, что он делает.

Его шея сворачивается под невозможным углом с пугающей скоростью, и он падает замертво.

Некоторые из Воронов, собранных Лоренцо, начинают метаться в испуге, и я боюсь худшего. — Нет! — удается мне сказать, поднимаясь на ноги.

Но Ева понимает, и они, похоже, тоже знают, что двигаться нельзя. Двое других переглядываются и начинают пятиться.

Ева запечатывает двери обломками, упавшими с потолка и из пробитой стены. — Нет. Вы отсюда не уйдете.

— Ева, достаточно просто обездвижить их, — говорю я ей. — Мы уже говорили об этом, пташка, — предупреждает она меня.

Мне не нравится, как она меня называет, и это выражение лица.

— Они такие же, как мы, — протестую я. — Нет, такие, как мы, — это они. — Она указывает на Воронов, сбившихся в кучу в углу. Некоторые сжимают оружие с неподдельным ужасом. — Я не оставлю на свободе двух Дочерей Мари, которые могут причинить столько разрушений одной лишь мыслью.

— Ева, я знаю, что ты думаешь, будто обязана это сделать, но не…

Запечатанная дверь взлетает на воздух. Стена тоже. Я оборачиваюсь и поднимаю руку как раз вовремя, чтобы один из обломков не ударил Лоренцо и других Воронов, но я недостаточно быстра для всех.

Камень настигает Флоренс, девушку, которой я дала обещание, и она безжизненно падает на пол. Зрелище суровое. Итог жестокий. Пронзительный звон в ушах заглушает остальные звуки, пока мое сердце бешено колотится.

Я смотрю на Еву и на Воронов. Один из них понял, что Ева не даст им уйти, и высвободил всю свою силу. Ева пытается сдержать его.

Я не могу добраться до девушки, потому что Леон мне не позволяет. Он не дает мне передышки. Снова и снова он бросается на меня, лишая возможности говорить, убеждать, изматывая меня, доводя до предела терпения… и истощая силы, которые, я знаю, мне следовало бы беречь.

Я чувствую себя всё более усталой и хрупкой, и, кажется, знаю почему.

Ева прижимается спиной к моей спине. — Одетт! Хватит уже! — ревет она между атаками. — Ты должна атаковать его! Я одна не справлюсь!

Холодок бежит по спине. — Надеюсь, ты всё же сможешь, потому что я не смогла бы его ранить, даже если бы захотела.

Ева отвлекается от своей драки, чтобы посмотреть мне в глаза. Её серые радужки сверлят мои так, как умеет только она. — Черт, — бормочет она и ударяет меня в плечо.

Я отвечаю ей ударом изо всех сил — которых у меня немного, — и Ева отшатывается назад, удивленная. — Дерьмо, Одетт! Ты сделала мне больно!

Мои силы медленно возвращаются, хотя не думаю, что этого хватит надолго. — Прости. Потом объясню. — Я вижу, как она что-то бормочет, взбешенная. — Ты была мне нужна.

Её выражение лица немного смягчается, прежде чем она бросает на меня последний взгляд и возвращается к своей битве.

Я теряю её из виду, когда Вороны перебираются через обломки и выходят в коридор, и каждый удар силы, каждая вибрация в воздухе — напоминание о том, что Ева права.

Когда она возвращается ко мне, я всё еще защищаюсь от Леона. Она выглядит усталой и злой. У неё порез на лбу, и она теряет терпение, но не вмешивается. Я знаю, что не должна спрашивать о Воронах.

У меня встает ком в горле. — Леон, — пытаюсь я в последний раз. — Перестань сражаться. Идем с Лоренцо и со мной, начни всё заново со своими друзьями.

Леон двигается, но не атакует меня, потому что поворачивает лицо к двери. Напряжение таково, что мы обе готовы пустить в ход магию, когда слышим движение.

У меня пульсирует в висках. Это две соргинак. Две ведьмы Морганы. Одна — преподавательница Ордена и… Алия, наставница Евы.

Ох, черт.

Они заглядывают внутрь. Что-то держат в руках. Возможно, зачарованное оружие, как то, что использовала Кайя, или какой-то вид магической взрывчатки. Они замечают Воронов, Леона, меня и… Еву.

— Привет, Алия, — говорит ей моя подруга. — Как же я хотела тебя видеть.

Её наставница хмурится, а потом понимает. Дочь Мари, знающая правду, обученная, разгневанная и высокомерная. Это девушка, у которой отняли всё. Та, которую использовали и мучили ложью. Та, кто в одиночку бросил вызов Ордену, сбежал и отправился искать мести.

— Лира Алия, — произносит она. — Нет, вовсе нет. — Улыбка. — Меня зовут Ева, и я тебя убью.

Движение жестокое. Ни одна из нас не успевает его заметить. Поток энергии пронзает другую ведьму пополам. Изувеченное тело падает на пол, не успев даже понять, что произошло.

Алия теперь изучает её со страхом, широко раскрыв глаза. — Послушай, дорогая, у нас не было выбора, и я делала всё, что могла, чтобы подготовить тебя. Я должна была защитить тебя.

Ева делает шаг вперед. Та делает шаг назад. — Защитить меня? — спрашивает Ева в ярости.

Я не слышу остального, потому что краем глаза вижу, как двигается Леон, и мне приходится воздвигнуть барьер своей магией, чтобы защититься. — Леон, пожалуйста, не надо…

Я не успеваю закончить, потому что на этот раз его магия бьет меня прямо в центр груди. Не знаю, как ему это удается. Возможно, я недооценила его силу. Но вот она, жесткая и смертоносная, швыряет меня на пол; он приближается ко мне, и я вижу в его холодных глазах, что решение уже принято.

Меня охватывает горе. У меня нет времени чувствовать что-то иное.

В этот миг рев, исходящий из недр самого дворца, отдается в наших головах, пол дрожит, и порыв воздуха ударяет в Леона. Его отбрасывает назад, он врезается в стену, и град обломков и камней обрушивается на него.

Я становлюсь свидетельницей того, как его погребает под собой, но не позволяю шоку парализовать меня. Когда я встаю, Ева позади меня. Она меня спасла.

Я не благодарю её. У меня нет времени. Я бегу к Леону с пульсирующим подозрением, стискивающим грудь. Осторожно убираю камни, упавшие на него, своей магией, пока не открываю его разбитое лицо.

Я опускаюсь на колени над ним и, прежде чем убрать камни, придавившие его ноги, кладу руки ему на грудь и пытаюсь исцелить, но знакомое ощущение пронзает мои пальцы. Я чувствую, как боль скручивает мои внутренности.

Рука перехватывает мои ладони, и я обнаруживаю, что Леон смотрит на меня.

Камень, должно быть, проломил ему череп, кровь яростно хлещет по одной стороне лица. Глаза его потемнели, глубокая фиолетовая тень накрыла их полностью. Должно быть, у него не одна травма головы.

— Н-не дай… ему у-увидеть меня таким, — шепчет он.

Мне не нужно спрашивать, кого он имеет в виду, и от этого мое сердце разрывается. За него, за Арлана…

— Ты поправишься. Держись, хорошо? Ева! — кричу я. Я даже не знаю, закончила ли она свою схватку. Одна я не могу его вылечить, но, может быть, вдвоем…

— Ева! — настаиваю я.

— П-попроси у него… — Его голос ломается. Спазм скручивает его, и он выкашливает кровавую массу, которая едва не душит его.

— Береги силы, — рыдаю я и вкладываю больше магии в пальцы, но это всё равно что бросать её в бездонный колодец. Только не снова…

— Попроси у него прощения, — настаивает он.

И он начинает меняться. Возвращаются синие глаза, светло-каштановые волосы и те черты, что принадлежали ему почти два года. Он делает лишь один вдох в этом теле, всего один вздох; это всё, на что его хватает.

А затем умирает.

Я поддаюсь горю на мгновение, только на одно. Поплакать будет время позже. Я вытираю дорожку слез с лица предплечьем и, когда встаю, вижу, что Ева наблюдает за мной.

— Ничего нельзя было сделать, — говорит она мне.

Не знаю, что это: оправдание, утешение или прощение. Утверждение и это напряженное лицо вмещают слишком многое.

— Я знаю, — говорю я ей. — Он был обречен еще до того, как мы успели что-то сделать.

Ева понимает это и видит, что я её не виню. Я бросаю быстрый взгляд ей за спину.

— А Алия? — спрашиваю я.

Она тоже оглядывается назад с некой обреченностью, потому что уже знает, что увидит. — Она сбежала.

Мы смотрим друг на друга, потому что знаем, что это значит, какое решение ей пришлось принять, чем она пожертвовала, чтобы спасти меня. Я чувствую, как что-то мягкое сжимается у меня в горле.

Она протягивает мне руку и ставит на ноги, и я тут же начинаю чувствовать слабость, ощущаю, как сила покидает мое тело.

— Ева, я должна… Доверься мне, — говорю я, подбираю с пола осколок стекла и делаю надрез на её предплечье, вызывая у неё шипение и удивленно приподнятую бровь. — Полагаю, это означает, что ты чувствуешь себя Волком.

Она щурит глаза, но синий свет, поднимающийся в небо с одной из сторон леса, привлекает её внимание. — Потом будет время для объяснений. Я должна идти.

Я киваю и мягко сжимаю её руку, которую тут же отпускаю; но она — нет. Она раздумывает несколько мгновений, а затем заключает меня в объятия.

Я чувствую, как её тепло проникает в каждую клеточку моего тела, как её магия нежно баюкает меня, исцеляя каждую рану, восполняя мою магию. Я пытаюсь отстранить её.

— Ева, нет! Ты истощишь себя, а тебе нужна сила для боя. — Тебе она нужнее, — говорит она мне на ухо и сжимает так крепко, что мне больно.

Я чувствую себя хорошо, чувствую себя сильной и любимой, и мне приходится сдерживать слезы, когда она заканчивает, отпускает меня, и я вижу, что её глаза тоже полны влаги.

— Ты сможешь сразиться с Морганой, или мне нужно вытащить тебя отсюда прямо сейчас?

Я сглатываю. — У меня есть план.

Она обдумывает это пару секунд. — Не делай глупостей. — Она делает шаг назад.

Я улыбаюсь ей. — Ты тоже.

И она исчезает. Я тру тыльной стороной ладони глаза и поворачиваюсь к Лоренцо, который стоит на коленях рядом с Флоренс. Я тоже подхожу, но сделать уже ничего нельзя, кроме как закрыть ей глаза.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на остальных, и вижу в их взглядах что-то знакомое: боль, бессилие, ярость. — Давайте уничтожим Моргану, — говорю я им.

Найти её непросто. И я спрашиваю себя, что будет, если она ускользнет от нас. Если она поняла, что не может выиграть эту битву, возможно, решила сбежать, и если так… Предпочитаю об этом не думать.

Мы разделяемся, чтобы найти её, и все делают это с обещанием не вмешиваться, если найдут. Они должны только позвать меня. И всё же я надеюсь, что именно я найду её. Я не доверяю Лоренцо настолько, чтобы верить, что он будет сидеть сложа руки.

Я дохожу до конца своего сектора, по уже пустынному коридору, который покинули занимавшие его дворяне, когда слышу шум за дверью и приближаюсь.

Но по ту сторону не Моргана, а Бреннан.

Он оборачивается, как только чувствует меня, цепляясь за столик, с которого на пол упала пара бутылок с ликером. Другой рукой он с силой сжимает собственное предплечье, и тогда я понимаю, что он, должно быть, уронил их от боли.

Три глубокие царапины полностью содрали кожу с руки, оставив живое мясо. Кровь пачкает его белую рубашку и пальцы, а выражение лица не способно скрыть страх. Должно быть, у него в действии какое-то заклинание, и таковы последствия. Закон троекратного воздаяния, взимающий плату за магию кровью.

— Это была ты, да? — Он смеется. — Скользкая мелкая крыса.

Бреннан выпрямляется, но выглядит он ужасно. Я вижу вспышку в кисти его раненой руки. Напрягаюсь и готовлюсь защищаться.

— Я всегда была особенной, — повторяю я его слова.

Внезапно Бреннан кричит, и я вижу, как то, что показалось мне вспышкой, превращается в цепь с зазубренными звеньями.

Я поднимаю руки, чтобы отклонить её импульсом энергии, но этого недостаточно, и в тот момент, когда я понимаю, что именно за эту магию он заплатил, цепь настигает меня и обвивается вокруг шеи.

Удар опрокидывает меня на спину. Сталь впивается в плоть и сжимается сильнее, сразу же, слишком быстро. Я извиваюсь и тяну цепь, хотя и раню пальцы.

Я пытаюсь закричать, но не могу. Стальные зубья погружаются в мясо, и цепь давит с такой силой, что я остаюсь без воздуха.

Я слышу звук разрываемой ткани, за которым следует жалобный стон, и знаю, что Бреннан сотворил еще больше магии. Я освобождаюсь от цепи, как только действие заклинания ослабевает, а я прихожу в себя после потрясения. Бросаю её на пол, готовая встретить его лицом к лицу, когда его шаги приближаются, но он проходит мимо.

Я вижу, как он направляется к двери, которую я оставила открытой, и, прежде чем он успевает сбежать, швыряю свою силу, чтобы остановить его. Бреннан врезается лицом в невидимый экран и поворачивается ко мне с проклятием.

— Ты так ошибаешься… Ты ввергла все королевства в войну из-за детской обиды и незажившей раны. Весь мир заплатит за твою наивность.

— А что ты сделал для мира за эти двадцать лет? Ты разрушал семьи, пытал невинных детей и наживался за наш счет. Это твой способ служить Благу?

Он сжимает кулак, и я готова сделать неверное движение, но он пока не использует свое заклинание.

— Что ты можешь знать, — выплевывает он. Его зубы испачканы кровью. — Тебя используют. Всегда оружие: пустой инструмент. Бедная Одетт… ты, должно быть, очень устала. Что они тебе дали, чтобы ты пошла за ними? Сказали, какая ты особенная? Как сильно ты им нужна? Ты не более чем плохо использованный ресурс.

Движение едва уловимое, но я останавливаю его вовремя. Я чувствую столкновение его магии с моей, и хотя это всего лишь защита, я замечаю, как она меня слегка ослабляет. Это плохо закрытый кран, из которого постоянно убегают капли, медленно, но непрерывно.

В коридоре слышится голос, и мы оба напрягаемся. Лоренцо находится по ту сторону, зовет меня, ищет. Увидев его, он поднимает меч против Бреннана.

— Мы нашли Моргану, — заявляет он, не сводя глаз с нашего наставника.

— Ты… Ты тоже в этом замешан. Не удивительно. Ты всегда был слабым.

На этот раз атака направлена на него. Лоренцо падает на пол, хватаясь за горло, и я вижу на нем цепь, впивающуюся в плоть.

Бреннан не упускает возможности. Следующее заклинание приходит с криком боли, пронзающим его. Его способ использования магии так отличается от манеры Кайи и других ведьм… Нет равновесия, нет медитации, сделок или хитрости: только чрезмерное, эгоистичное и жестокое использование, которое отражается в багровом пятне, внезапно пересекающем его спину сверху донизу.

Но он добивается своей цели, потому что барьер, который я поставила, падает, и он пулей вылетает в дверь.

Я бегу за ним, но вынуждена опуститься на колени рядом с Лоренцо. На этот раз мне удается быстро снять с него цепь, и я снова вскакиваю на ноги в тот момент, когда силуэт Бреннана исчезает на винтовой лестнице, ведущей на этаж кухонь и помещений для слуг.

Сердце бешено колотится.

Я заставляю себя посмотреть на Лоренцо. Я мягко беру его за шею, чтобы сделать всё быстрее, и исцеляю его раны, пока не остается только кровь.

— Моргана, — говорит он мне. — Она в Зале Солнца.

Я оглядываюсь назад. Чувствую укол в груди. Если побегу, я еще смогу его догнать.

— Одетт, — настаивает он. — Оно того стоит?

Я смотрю ему в глаза; глаза, которые теперь медового цвета. Может быть, и стоит, но не сегодня.

Я подаю ему руку, чтобы помочь встать, и отправляю его на помощь Волкам, а сама иду искать Моргану.

Когда я прихожу в Зал Солнца, она стоит на балконе. Руки лежат на балюстраде, шея напряжена. Холодный воздух врывается с улицы, разбавляя душную атмосферу дворца, пахнущего огнем и деревом.

Время от времени синие птицы прорезают пространство между землей и небом, всё ближе и ближе, возвещая конец.

На Моргане черное платье, утянутое в талии корсетом. Оно расшито темно-зеленой нитью, и крупные лозы поднимаются от юбки к талии, а затем к груди. На черном фоне пряди, выбившиеся из прически, выделяются с яростью зажженного костра. Она носит не облик королевы, а свой собственный.

— Одетт. Подойди, встань рядом. Волки вот-вот пересекут стены дворца. Ты их увидишь.

Наша сделка щекочет кожу. Я чувствую её как змею, ползущую между ключицами. — Мне и здесь хорошо, — отвечаю я.

Моргана оборачивается. На этих жестоких губах нет и тени улыбки. Её руки, сложенные на коленях, нащупывают что-то, прежде чем показать мне. Прекрасная игольница.

— Гальцагорри выбросили в море больше половины нашего оружия: мечи, стрелы, взрывчатку, луки и арбалеты, снаряды для катапульт… Ведьмы не смогли их остановить, — говорит она. — Пришлось сделать это мне.

— Королева, опустившаяся до погони за гальцагорри. — Я цокаю языком. — Я могла бы помочь.

Красные губы Морганы искривляются в нечто, что нельзя назвать улыбкой. — Подойди, — повторяет она и протягивает мне руку. Приглашение, просьба. — Волки только что пересекли лес. Ты поможешь мне сейчас.

Я делаю шаг, потом еще один, и Моргана слегка приподнимает брови, пока я приближаюсь. Я прячу руки за спину, и она опускает свою, зная, что настаивать не нужно. Я повинуюсь.

Она гордо вскидывает голову и указывает на лес. Серебряные доспехи сверкают во тьме. Отблески огня отражаются на черных шлемах Волков.

Она поворачивается, чтобы с любопытством понаблюдать за мной, и я падаю вперед. Опираюсь рукой о каменную балюстраду.

— Это пакт, — объясняет она с наслаждением. — Рядом с Волком, не ранив его, ты чахнешь.

Я дышу с трудом. — Поэтому ты хотела, чтобы я это увидела? — хриплю я.

Моргана смотрит на меня сверху вниз, высокомерная и безжалостная. — Я думала, ты поняла.

Я смотрю на неё снизу вверх, привалившись к балюстраде. Поворачиваюсь к ней, спиной к битве, которая подступает всё ближе. Скоро она развернется в дворцовых садах.

— Что поняла? — Что жертва необходима, — отвечает она. — Что наша собственная жизнь не стоит столько, сколько судьба мира.

— Неужели? Она хмурится. — Да, и было бы эгоистично думать иначе.

— Мир принадлежит тем, кто его населяет, а ты хочешь отнять его, чтобы отдать другим на своих условиях. Моя жизнь не стоит столько, сколько судьба мира, это правда; но неужели жизнь Евы, Лоренцо, Элиана тоже?.. Неужели жизнь всех тех детей, которых ты украла, которыми манипулировала, с которыми обращалась жестоко? Скольких жизней стоит твой идеал?

— Стольких, сколько потребуется. — Она резким жестом указывает на битву внизу. Ведьмы и колдуны, бывшие нашими наставниками в Ордене, её верные последователи, уже вышли защищать этот рубеж. — Ты не можешь ранить меня. Ни Львов. В этой битве ты бесполезна для Волков. И если ты не ранишь их, ты умрешь. Принесешь ли ты эту жертву ради своих?

Я сжимаю зубы. — Это того стоит.

Моргана горько смеется. — Я любила твою мать, но она тоже была наивна и поэтому погибла. — Она яростно приближается, хватает меня за затылок и разворачивает к битве. Я подставляю руку между своим телом и балюстрадой, но камень впивается мне в грудь. — Ты должна чувствовать импульс, тягу, толкающую тебя протянуть руку и атаковать их. Посмотри на них. Вот они. Готовы быть принесенными в жертву. Твоя жизнь за их жизни. Твои Волки.

Я позволяю ей говорить. Позволяю тишине повиснуть между нами, пока снаружи взрывы магии и звон металла оглашают тьму леса.

И тогда я перестаю задыхаться. Перестаю нарочито тяжело дышать. Выпрямляюсь и поворачиваюсь к лжекоролеве.

— Знаешь, кого еще можно ранить как Волка?

Я вынимаю руку, которую держала за спиной, и показываю ей: окровавленную и крепко сжимающую кинжал. Кровь стекает по моему запястью и предплечью, скользит по коже и падает на светлый мраморный пол.

Я улыбаюсь, и Моргана шипит.

Она отводит плечо назад, и мгновение спустя магия покидает её тело и взрывается, ударяя в мое. Меня отбрасывает внутрь дворца, швыряет далеко; я с грохотом падаю и скольжу по мраморному полу под действием её силы.

Я чувствую её магию в костях и плоти, чувствую её в своих внутренностях, разрывающую пакт, который она нарушила сама.

Я принимаю первый удар со смирением. После этого — я свободна.

Я встаю, и мне не нужно направлять удар.

Жуткий звук раскалывает небосвод, который на мгновение заполняется светом. Это длится лишь секунду. Затем ярость моей магии обрушивается на Моргану.

В один миг балкон цел, а в следующий — превращается в руины. Я чувствую, как магия бурлит в моих пальцах, прося, требуя еще.

Моргана всё еще невредима, в одном шаге от разрушенного пола балкона, рухнувшего в сад. Её рука поднята после того, как она отразила атаку, черное платье запачкано пылью от взрыва.

— Твой отец тоже был хорош в том, чтобы запутывать правду, выворачивать слова.

— Дело не в словах, а в убежденности. — Я прикладываю руку к груди. Моя собственная кровь пачкает густую синеву моего платья. — Если бы я не верила в то, что сказала, это бы не сработало.

— И теперь сделка расторгнута, — замечает она, пристально глядя на меня. — И что ты будешь делать? Сразишься со мной? Ты, которая только что открыла свои силы?

Я отвечаю ей таким же взглядом. — Я сражусь с тобой. И я уничтожу тебя.

Глава 38

Кириан

Дворец превратился в поле битвы. И Одетт сражается с той, кто, должно быть, Моргана — Дочь Мари из Илуна, предавшая своих.

Я продолжаю идти вперед и стараюсь не смотреть наверх, не позволяя этому уколу в груди, этому драматичному рывку, отвлечь меня. Я продвигаюсь к последней линии солдат, которые отступают, сдавая позиции, когда ноги мне отказывают.

Я падаю на землю. И понимаю, что на этот раз дрожи земли не было. На меня смотрит ведьма.

Я рычу от разочарования и пытаюсь встать, но силы покинули меня; мышцы ног не слушаются… и другой солдат замечает это. Он приближается, решив закончить дело.

«Слышишь её теперь, паладин Гауэко? Слышишь, как она кричит твое имя?».

Шаг за шагом. Две окровавленные сапога на земле. Я крепко сжимаю меч и поднимаю его. Подводят только ноги.

Передо мной сапоги исчезают, и внезапно я вижу лишь босые ступни, ступни из костей. Эрио смотрит на меня сверху вниз, и я готов поклясться, что он улыбается. Ледяной порыв ветра треплет его ветхие одежды.

«Пришло время снова заключить со мной сделку. Кто из вас двоих будет вечно скитаться в Чистилище?».

Он исчезает, и вдруг я понимаю, что солдат уже надо мной. Я сдвигаюсь как раз вовремя, чтобы уклониться от удара. Эрио играет со мной и выигрывает, потому что только он знает правила игры.

— Ева! — кричу я в отчаянии.

Она видит меня на земле, но я понимаю, что она не знает, какая из ведьм меня удерживает. Она наносит еще один удар, уничтожая другую, но это не моя, и у меня нет возможности сказать ей об этом, потому что я должен уклоняться от этого солдата.

Я приподнимаюсь, как могу, с криком боли, опираюсь на одну руку, впиваясь пальцами в землю, и парирую удар его меча другой рукой.

Я чувствую искру, высвобождение силы, и мои ноги реагируют вовремя, чтобы уклониться от очередной атаки. Ева нашла ведьму. Я вскакиваю на ноги, и, застигнутый врасплох, солдат Львов спотыкается. Я не упускаю возможности. Я швыряю его на землю серией точных ударов.

Снова передо мной Эрио пытается затуманить мне зрение. «Одного я отведу к Гауэко, а другой останется один и потерянный во тьме навеки».

Ярость пожирает меня. Она горит в моих венах и поглощает всё, пока не остается только крик.

Я бросаюсь вперед с поднятым мечом и обрушиваю жестокий удар. Солдат, думавший, что сейчас умрет, смотрит на меня широко раскрытыми глазами с земли. Но я не хотел уклоняться от Эрио.

Элегантный диагональный разрез распарывает тунику бога Смерти от края до края там, где его настиг мой меч.

Пронзительный звон сверлит мне перепонки. Всё остальное исчезает на мгновение.

Только Эрио и я, лицом к лицу, и его глаза пронзают меня без жалости, с яростью и гневом… а также со страхом.

Звуки возвращаются, а с ними и крики. Солдат, упавший на землю, поднимается как может и убегает в ужасе, Волки тоже отступают, Львы бегут обратно во дворец.

И тут я понимаю: Теперь остальные тоже могут видеть Эрио.

Глава 39

Кириан

Образ Эрио замораживает время. Тьмы больше нет, ведьмы забрали её. Идет дождь из света: переливчатые, золотые и багровые лучи пересекают пространство, отделяющее нас от дворца. И там, за ужасной фигурой того, кто присвоил себе имя Смерти, самые яркие огни раскалывают ночь пополам.

Стекла у балкона взрываются от луча света, и солдаты позади меня, хоть и находятся далеко, пригибаются и закрывают лица щитами.

Вокруг больше никого нет. Солдаты, Львы и Волки, отступили. Ведьмы не могут этого сделать, потому что Ева и соргинак не позволяют им отступить, несмотря на выражение ужаса, которое Ева не в силах скрыть.

— Продолжайте наступать! — Голос моей подруги перекрывает тишину откуда-то из леса. — Не останавливайтесь сейчас! Победа в шаге от нас!

«Наступай, паладин Гауэко», — подначивает меня тогда голос Эрио.

Судя по реакции моих солдат, теперь его слышу не только я.

Могущественный и ужасный, он выпрямляется, когда порыв ветра треплет тунику, которую я разорвал. Под ней нет ничего, кроме костей и тьмы.

Я решительно сжимаю рукоять меча, но Эрио поднимает руку в мою сторону, и я падаю на колени. На этот раз я знаю: это не ведьма. Эта сила иная, болезненная и неотвратимая: приговор, приведенный в исполнение. Она волнами скатывается по ногам, режущими разрядами, приковывающими меня к земле.

«Вот результат вызова божественным силам. Так есть сейчас, и так было всегда».

Он делает шаг ко мне с всё еще поднятой рукой, и что-то в самой глубине моего существа знает, что я обречен.

Ева в ужасе выкрикивает мое имя. Взрыв света ударяет рядом с ней, и я знаю, что ей не дадут передышки. Теперь кажется, что Эрио на стороне Львов, и они воспользуются этим до последнего.

Бог преодолевает разделяющее нас расстояние одним шагом. Его пальцы нависают надо мной и грубо срывают шлем, который он швыряет на землю.

«Двое богов не смогли бросить вызов правилам, а ты поверил, что сможешь вернуться из Смерти без последствий. Высокомерный и жалкий». Тогда его пальцы хватают меня за подбородок и болезненно вздергивают его вверх. Я хотел бы пошевелиться, но колени не слушаются. «Твое имя будет забыто, как и имя паладина Гауэко, и грядущие поколения будут знать тебя как надменного человека, который возомнил, что может бросить мне вызов, и умер ужасной смертью».

Я не вижу, как это происходит.

Взрыв света ударяет Эрио в спину. Его пальцы разжимаются, и сила, давившая на меня, исчезает. Он делает два шага назад и… шатается.

Его жуткая голова медленно поворачивается, пока я, затаив дыхание, вижу её в тот же миг, что и он.

Одетт стоит посреди пролома в фасаде, одной рукой опираясь на полуразрушенную стену, а другую подняв на него, как обещание смерти. Затем ей удается отойти от края, выпрямиться лишь слегка и поднять другую руку.

Это происходит постепенно, и все же никто не готов.

Сначала гаснут огни, еще горевшие во дворце, затем те, что светят дальше в городе. Гаснут вспышки взрывов и огни, вызванные ведьмами. Последними гаснут звезды.

И всё погружается в непроглядную, плотную и глубокую тьму. Всё, кроме неё. Золотой, яркий и интенсивный свет окутывает её; он окутывает и обломки, на которых она стоит, пустую комнату позади и фигуру, поднимающуюся за её спиной.

Одетт приходится повернуться спиной к богу Смерти, чтобы продолжить свою собственную битву.

В темноте ужасный звук рождается в лишенной плоти глотке Эрио. Он звучит не в наших головах; на этот раз это реальный, осязаемый и гротескный звук, который заставляет меня реагировать.

Я вскакиваю на ноги, не раздумывая.

Я иду на звук, не видя толком, куда целюсь. Это отчаянная атака, я знаю, но у меня нет выбора, потому что в последний раз, когда я его видел, Эрио смотрел на неё.

Так что я крепко сжимаю меч и, как только делаю еще один шаг вперед, тело Эрио озаряется светом.

Я корректирую траекторию и вонзаю меч ему в живот.

Внезапный свет, который теперь падает и на нас, показывает мне, как Эрио перестает смотреть на Одетт, чтобы посмотреть на меня. Он поворачивается медленно, не издавая ни звука, кроме стука костей.

Мы — две светящиеся точки в вечной тьме ночи. Вокруг я слышу сдавленные крики, звук падающего оружия, нервные шаги… Они перестали сражаться, потому что ничего не видят. Есть только мы, Смерть и смертный, и там, наверху во дворце, — Дочь Гауэко.

Через плечо Эрио я вижу Одетт на полу и королеву, Моргану, приближающуюся к ней. Она пренебрегла своим боем ради меня.

«У тебя хватает дерзости отводить взгляд?»

Я выдергиваю меч, ожидая увидеть его чистым, но он выходит испачканным черной и густой субстанцией, похожей на свернувшуюся кровь, и древний, нутряной страх начинает пульсировать в висках.

Эрио вытягивает руку с невероятной скоростью, хватает меня за шею и вонзает пальцы в горло. Хуже всего не кости, впивающиеся в плоть, а ужасное давление, которое они оказывают.

Я не могу дышать.

Я пытаюсь разжать его пальцы, но не могу. Мечь падает на землю со звоном, возвещающим конец.

Крик раздается вдалеке, во дворце, и я с подлинным ужасом понимаю, что это она. Я пытаюсь пошевелиться и увидеть. Я извиваюсь изо всех сил, пытаясь понять, что с ней происходит, но Эрио опускает череп ко мне. В его глазах — глубочайшая тьма миров.

«Слушай внимательно, смертный, потому что её крики будут последним, что ты услышишь».

Взгляд расфокусируется. Легкие горят. Мое время истекло.

Я чувствую слабость в ногах и легкость в голове. И единственная причина, по которой я не ухожу, — это она, Одетт, потому что связь, соединяющая нас, бьется по ту сторону моей груди, предупреждая об опасности, умоляя открыть глаза, бежать, идти за ней.

Но я не могу. Я снова пытаюсь оторвать его пальцы от своего горла.

Хриплый смех, созданный из дыма и костей, насмехается надо мной, пока внезапно не обрывается резким звуком.

Я падаю на землю, не понимая, что происходит, и следующее, что я слышу, — это мое собственное дыхание, возвращающееся с глубоким, свистящим и рваным вздохом. Ко мне возвращается зрение и сила в ногах, и я приподнимаюсь как могу, всё еще на коленях, фокусируя взгляд.

У меня останавливается сердце.

А затем снова начинает биться с силой, пока я пытаюсь примирить с реальностью кошмарный образ, стоящий передо мной.

Огромный белый волк прыгнул на бога смерти, схватил его пастью за рога и смотрит на меня.

— Вставай, мой паладин. — Его голос очень телесен. — Вставай!

Я пытаюсь встать, пошатываясь, и не могу, пока не чувствую руку на плече: уверенную и твердую. Она излучает невозможное тепло, пока я поднимаюсь, а затем вкладывает мне в руку меч. Мой меч.

Едва рука исчезает, я оборачиваюсь, но рядом уже никого нет. Я чувствую головокружение.

— Паладин! — ревет Гауэко. — Бей в шею!

Тогда я иду вперед, как хороший солдат, хватаю рукоять своего клинка обеими руками, кричу, разрывая легкие, поднимаю меч, и последнее, что я вижу перед тем, как опустить его, — это пустые глаза Эрио.

УБИЙЦА БОГОВ

Кириан разгневан. Угроза за угрозой, ярость расцвела в нем кровавыми маками, и теперь он чувствует неистовство… и дерзость. Достаточную дерзость, чтобы попытаться убить бога.

И теперь он достаточно силен, чтобы сделать это.

— В шею! — кричу я ему, и он реагирует.

Он заносит сталь, я с силой сжимаю голову Эрио, который яростно извивается, и дергаю, когда Кириан опускает свое оружие.

Я отрываю ему голову своей пастью, и весь мир чувствует это.

Это ощущают земля, небо, море.

Так же, как когда деабру убили некоторых из наших братьев, само бытие осознает, что что-то меняется в парадигме богов.

Кириан отшатывается назад, но тут же берет себя в руки и смотрит сверху вниз, как тело Эрио перестает двигаться, падает на землю с металлическим звоном монет, которые он хранил, и внезапно превращается в бесформенный мешок: только лохмотья, монеты и кости. Ничто.

Я рычу, чтобы привлечь его внимание, и смертный смотрит на меня так, словно всё еще не до конца осознал, что это реально.

Я поднимаю морду и протягиваю ему голову.

В этот миг возвращается свет, потому что темная сила моей дочери рассеялась. Тусклое сияние звезд и огни дворца снова освещают солдат; но они не могут смотреть по сторонам, потому что их взгляды прикованы только к моему паладину.

— Если используешь её правильно, сегодня больше не должен умереть ни один невиновный, — предупреждаю я его.

И он понимает. Его взгляд заостряется, лицо ожесточается. Он хватает рога и поворачивается с головой Смерти в руке.

Во взгляде смертного больше нет ни страха, ни ярости, ни гнева, лишь решимость героя, о котором будут слагать легенды задолго после того, как он покинет этот мир.

Да, они запомнят его имя. Да, они будут знать, кем он был.

И когда он перейдет на другую сторону, он сделает это с ней.

Они не будут обречены на разлуку. Не перенесут наказания, которое наложили на меня, которое наложили на Мари… и на нашу дочь.

Смертный герой поднимает голову за рога. Она тяжелая, но он едва это замечает. Он поглощен странным чувством нереальности, захвачен невозможным. Он поворачивается с ней к битве, застывшей во времени, и голос его звучит чисто:

— Эрио мертв! — ревет он мощным голосом. — Мы, Волки, победили!

Проходят секунды, которые кажутся ему вечностью, и затем первый из Львов бросает на землю свой меч.

Некоторые немного колеблются, но вскоре присоединяются к нему. Один за другим они складывают оружие. Падают щиты и мечи, самодельные копья; они опускаются на колени и закладывают руки за голову.

Все они лицом к Кириану, ко мне. Все следят за костями, что теперь лежат на земле, и за той чудовищной головой, которую держит мой паладин.

Кириан держится стойко, но что-то его беспокоит.

Он не может удержаться и оглядывается: быстрый взгляд через плечо.

Вспышки света, толчки, эта вибрация в воздухе… всё прекратилось, и он не может не задаваться вопросом, почему больше не чувствует магию Одетт.

Я тоже позволяю себе оглядеться, но Её уже нет. Я знаю, что кто-то должен был вложить этот меч в руку моему паладину, но если Мари и была здесь, следов больше нет.

— Иди за ней, — говорю я ему.

И он не раздумывает. Он срывается с места и бежит сквозь строй солдат, и некоторые из тех, кто пригнулся, встают, чтобы уступить ему дорогу. Он находит своего командора и вручает ей голову.

А затем бежит во дворец.

Глава 40

Одетт

Моргана улыбается и швыряет в меня обломки, упавшие с балкона, но я поднимаю руки и успеваю отклонить их, прежде чем они меня настигнут. Стена позади меня взлетает на воздух, и я чувствую легкую дрожь под ногами.

— Какое разочарование, — бросает она мне. Её взгляд полон желчи. — Я и правда думала, что ты поймешь.

Это меня бесит. — Кто ты такая, чтобы разочаровываться во мне?

Я наслаждаюсь покалыванием в руках, в браслетах, змеящихся по моей коже, и посылаю в неё разряд, рожденный инстинктом. Поток света с прожилками тьмы потрескивает в воздухе, пересекая пространство между нами, и с силой врезается в неё; она поднимает какой-то щит, но он не способен остановить удар полностью.

Она с трудом встает, напряженная. — Твоя мать дала тебе мое имя, — напоминает она. — Твой отец и она любили меня, и я любила их. И теперь, найдя тебя, я бы полюбила и тебя.

— Почему же ты не любила меня тогда? Почему не позаботилась обо мне, когда я осталась одна? — кричу я.

Я не скрываю ни гнева, ни боли, не чувствую стыда. Я пропитываюсь ими и позволяю эмоциям захлестнуть меня и направлять мою магию.

Моргана щурится. Она смотрит на меня с недоумением, словно мое поведение действительно её удивляет, словно она и впрямь разочарована. — Это смешно.

Движением руки она швыряет в меня люстру. Та летит не только под действием гравитации, ведь я тоже не могу полностью остановить её. Она вложила в люстру свою силу. Я падаю на спину и чувствую удар всем телом.

Теперь в комнате стало чуть темнее, и оставшиеся огни отбрасывают на нас причудливые тени. Я сбрасываю её с себя в ярости и вскакиваю на ноги. Вспышка боли предупреждает меня из области ребер.

На этот раз я больше не трачу слов. Я снова обрушиваю на неё сырую силу, мощную молнию, которую ей приходится останавливать обеими руками и дрожащим щитом.

Она кричит, и Моргана тоже атакует меня необработанной силой, мощной и смертоносной, если бы не моя собственная защита. Луч энергии попадает мне в руку, и я тут же чувствую жгучую боль на коже, как от химического ожога.

Лжекоролева идет ко мне, гордая и высокомерная, растрепанная после схватки, но всё еще царственная, благородная. Я тоже иду, мы движемся по полукругу, и, оглянувшись через плечо, я понимаю, что, возможно, этого она и добивается: подвести меня к краю балкона, нависающего над пустотой.

— Ты уже видела, как убивают твоего капитана?

Я хмурюсь и не отвожу от неё взгляда, но чувствую укол в груди; дурное предчувствие, тоненький голосок, шепчущий: смотри, смотри, смотри…

Я сосредотачиваюсь на Моргане и швыряю в неё свою магию: невидимую руку, которая запрокидывает ей голову назад; пальцы, которые с силой сжимают её горло.

Она отчаянно пытается освободиться от невидимой хватки, но её пальцы не находят ничего, чем можно защититься. Её глаза наполняются слезами.

— Это трюк Евы, одной из тех девочек, что ты вырвала из рук родителей. Первенец бывших правителей Экимы. Тебе это о чем-то говорит, или ты даже не знаешь, кому разрушила жизнь?

Я сжимаю сильнее. Чувствую, как энергия покидает мое тело, и мне хорошо. Однако Моргана не слаба, и это не может быть так просто. Порыв ветра освобождает её и отбрасывает меня назад. Мне приходится ухватиться за разрушенную стену, прежде чем оглянуться и обнаружить, что я всего в двух шагах от падения.

И тогда, словно нить привязывает меня к нему, мой взгляд находит его в гуще битвы, и сердце пускается вскачь, когда я убеждаюсь, что Моргана лгала не во всем.

Кириан ранен, и у него проблемы.

Он упал на землю и, кажется, не может встать. Солдат бежит к нему, но у меня нет времени разглядеть, что происходит, потому что я чувствую вибрацию силы королевы, которая показывает мне серебряный блеск в своей руке. Она призвала кинжал, который я использовала раньше.

Ловким движением она швыряет его в меня. Я поднимаю руки и сосредотачиваюсь, чтобы отклонить его, но он летит так сильно, а Моргана так быстра, что, когда она пользуется моей заминкой и посылает в меня осколок стекла, я едва успеваю его остановить.

Я чувствую жжение на щеке. Затем ощущаю теплую кровь, стекающую по ней, по подбородку и шее.

Я бросаю взгляд назад, чтобы убедиться, что Кириан в порядке, и готова вмешаться, когда ледяной ужас овладевает моими венами.

Перед ним нависла вытянутая, сгорбленная и темная фигура, и Кириан… Кириан держит оружие так, словно только что атаковал её.

Клянусь всеми темными тварями. Он напал на Эрио?

У меня нет времени думать, потому что удар настигает меня со спины, и я падаю на пол. Мне удается вовремя затормозить падение, и я не срываюсь с балкона, но на этот раз мне больно. Когда я встаю, ноги дрожат от напряжения.

— Ты еще можешь двигаться? — спрашивает она.

Она тоже устала. Я вижу это во взгляде, в тяжелом дыхании, вздымающем её грудь. Две струйки крови текут у неё из носа.

— Всё кончено, Моргана. Всё кончено. — Ты знаешь, что меня зовут не так, — огрызается она. — Нравится тебе это или нет, Адара назвала тебя в честь меня.

Жуткое чувство переворачивается во мне, когда я слышу, как она говорит о моей матери. Я не думаю.

Я наношу ей удар магией, сотканной из темного света и звезд, но она легко уклоняется, а я слишком устала, чтобы помешать ей это сделать.

Я стараюсь не показывать, что задыхаюсь, что руки налились свинцом, что легкие горят. Я знаю, что должна смотреть на неё, что не могу повернуться к ней спиной, но что-то тянет меня в другую сторону: непреодолимый, ужасающий и темный импульс, заставляющий меня оглянуться, посмотреть вниз, и тогда… я вижу:

Эрио снял с Кириана шлем и сжимает его горло. Он убьет его. Он снова заберет Кириана.

Боль пронзает меня, как стрела.

— Разве ты не понимаешь? — говорит мне тогда Моргана. — Волки никогда не…

Я кричу от ярости и обрушиваю на неё жестокую и свирепую атаку, которая отшвыривает её далеко, даже за пределы этого зала. На неё сыплются обломки, пол дрожит, и я свободна, чтобы снова повернуться, подойти к краю разрушенного балкона, поднять руку и атаковать Эрио.

Луч света бьет его в спину.

Бог поворачивается ко мне. За его спиной Львы продолжают защищать дворец, а Волки продолжают сражаться. Воины гибнут, ведьмы Морганы нападают на Еву… а я повинуюсь той древней силе, что ревет в моих венах. Я отталкиваюсь от стены как могу и из последних сил призываю тьму Гауэко.

Я погружаю всё во мрак; всё, кроме этого угла.

— О, ладно… — Хриплый голос говорит мне изнутри. Моргана снова встала. — Так все лучше увидят, как я покончу с Дочерью Мари, которая привела их сюда.

— Я Дочь Гауэко, — возражаю я.

Я атакую, но она быстрее. Её сила вжимает меня в стену, и я думаю, что мне повезло, по крайней мере, в том, что она не сбросила меня в пропасть. Я не смогла бы затормозить.

Моргана приближается ко мне, ступая по обломкам.

— Я сильнее, мудрее, и я прошла обучение, которого у тебя просто не могло быть за эти месяцы, — говорит она мне, подойдя слишком близко. Её магия давит мне на грудь. Я не могу дышать. — Меня готовили стать королевой, с чего ты взяла, что такая, как ты, может меня победить?

Я чувствую новый разряд силы, пронизывающий меня, пока она удерживает меня у стены. Я чувствую, как он отдается в костях, пересекает мое тело из стороны в сторону и скручивает внутренности. Я чувствую его в ребрах и в груди, и боль ужасна.

Я не выдержу.

Я кричу всем, что осталось в моих легких. Кричу, пока не срываю голос, хоть и ненавижу это делать.

Тогда королева склоняет голову набок и смотрит на меня с жалостью. Я с удивлением обнаруживаю, что это правда, это подлинная и искренняя скорбь; но совершенно ошибочная.

— Мне правда жаль, что приходится это делать. Не сопротивляйся, милая, и всё скоро закончится.

Вспышка боли заставляет меня закрыть глаза, и на мгновение, всего на одно, я думаю о том, как легко было бы отдаться беспамятству, холодным рукам, которые унесут меня на ту сторону.

На темную и пустую сторону без Кириана.

Без Евы. Без Нириды. Без Арлана.

Я заставляю себя открыть глаза. Едва вижу сквозь слезы. — Если я умру, ты пойдешь со мной.

Я высвобождаю свою силу. Высвобождаю её полностью. Позволяю эмоциям вести её, пройти сквозь мою плоть и кости и вырваться из меня дикими волнами.

Я разбиваю атаку Морганы, освобождаюсь от её контроля и перестаю чувствовать невыносимую боль. Теперь я чувствую только покой, приятное покалывание, пробегающее по телу, пока магия рождается во мне.

Лжекоролева понимает это. Каким-то образом, еще до того, как это случилось, она уже знает, что её ждет; но ничего не может сделать.

Она делает шаг назад, и секунду спустя тьма окутывает её. Падает на неё как проклятие. Она прожорлива, она безжалостна. Она окружает её полностью, и слышится ужасный крик, который тут же пожирается. Словно тьма проглотила и его, он угасает. Я вижу руку, пока она пытается защититься, ногу, блеск волос, которые в первый раз показались мне такими похожими на мои.

Тьма, моя магия, уничтожает её, вырываясь из моего тела. Воздух пропитывается ржавым запахом крови, темные частицы плавают среди золотых искр. Мое сердце бьется сильно, почти болезненно, пока сила пожирает последние угольки её существования, а потом… она исчезает, и я остаюсь пустой.

У меня есть силы только на то, чтобы моргнуть один раз и убедиться, что передо мной ничего не осталось, кроме пепла и… игольницы. Спасибо Мари. Я их не убила.

Я чувствую слабость в ногах, бессилие в руках, позвоночник кажется слишком хрупким, чтобы держать меня. У меня болит грудь. Болит так сильно, что мне кажется, я сейчас…

Глаза закрываются, ноги подкашиваются. И я падаю во тьму.

Несколько мгновений я вижу себя в том темном лесу, где заключила сделку с грозным богом. Слышу звон украденных монет в карманах и слышу его голос: «Нехорошо красть у мертвых, Одетт».

Я чувствую, как холод овладевает моим телом, замечаю, как страх просачивается в кровь, пока что-то теплое не скользит по моей спине и ногам, а затем по груди, пока другой голос не удерживает меня и не возвращает обратно.

— Вернись, — шепчет он мне с яростью. — Останься.

И я открываю глаза.

Вижу море в его глазах, шторм, таящий неведомые опасности, и чувствую себя дома. Я прижимаюсь к этому теплу и обнаруживаю, что укутана им, нахожусь в его объятиях. Кириан подхватил меня на руки и прижимает к себе, шагая мощными шагами.

Я снова закрываю глаза, и мне кажется, что я в лодке, дрейфующей по волнам, но теплой и надежной.

— Открой их снова, Одетт. Открой эти глаза, прекрасные, любимая, и посмотри на меня. Посмотри на меня.

Боль в его голосе заставляет меня захотеть посмотреть на него и найти в его лице источник того, что его мучает. Он пытается посмотреть на меня, но должен идти вперед, огибая деревья, солдат, которые расступаются. Они снимают шлемы в знак уважения, торжественно опускают щиты.

Я знаю, о чем он меня просил, но я так истощена, а тепло, исходящее от его груди, так приятно…

— Одетт! — Его голос срывается. — Останься, останься…

Я чувствую покачивание и понимаю, что он опускается на колени вместе со мной, но не отпускает. Он держит меня у груди, прижимая к себе. Его быстрые пальцы перебирают мои волосы и гладят лоб. Я хотела бы открыть глаза, но не могу.

И тут я слышу голос. — Кириан! Одетт!

Это Ева. Кажется, она опускается на колени рядом с нами.

— Она не двигается, — слышу я его слова, сказанные низким и хриплым голосом. — Ева, она не двигается.

Я чувствую более холодные руки на своих плечах, но Кириан меня не отпускает. — Она… — Нет, — перебивает он её слабым голосом. — Нет, — повторяет он почти с яростью.

— Я не собиралась этого говорить, Кириан; но она слаба. Она… Я почти не чувствую её сердца. — Голос Евы звучит глухо. Они говорят обо мне?

— Так вылечи её, — умоляет он.

Я чувствую тонкую струйку знакомого света и знаю, что это магия Евы. — Я пытаюсь, но не… — слова застревают у неё в горле. — Думаю, я не могу. Этого недостаточно.

Я чувствую, как руки Кириана сжимают меня сильнее. — Ева, пожалуйста… — Я пытаюсь изо всех сил, — говорит она ему. Она плачет. Ева плачет. — Но она не… не реагирует… Нет…

— Не получается, потому что тебе нужно больше силы, — вмешивается голос, которого я не знаю.

Он звучит прекрасно, сладко и сильно одновременно. Голос, напоминающий о танце в темноте, о темной и теплой ночи, о снегопаде над морем.

Я чувствую другую руку на лбу, и мгновенно свет, наполнявший меня, становится ярче. Это тоже знакомо, но я не знаю почему. Пытаюсь вспомнить, где чувствовала это раньше, но не могу.

Я чувствую, как что-то, что я не считала сломанным, срастается в моей груди, в ребрах. Дуновение приятного бриза пробегает по ногам и талии. Порез на щеке заживает, давление в горле исчезает, и тогда я открываю глаза.

На этот раз первым я вижу не Кириана.

Это прекрасная молодая женщина с красивыми зелеными глазами и длинными золотистыми волосами, грациозно спадающими на плечи. Она не одета для битвы, но ясно, что это Дочь Мари, пришедшая на помощь. На ней сияющее платье, словно сотканное из звездного света, и, может быть, дело в моем состоянии, но её красота кажется мне почти невозможной, чем-то неземным и непостижимым.

Она встает и отходит от меня, лишая меня своего вида. — Оставьте их, — говорит она этим медовым голосом. — Дайте им пространство, — предлагает она.

И глубокий выдох возвращает мое внимание к Кириану.

Я моргаю и обнаруживаю, что он смотрит на меня, крепко обнимая, сдерживая эмоции в глазах, которые уже пролили достаточно слез. Его щеки мокрые, но он старается не дать упасть ни одной новой слезе.

Я поднимаю руку и глажу его, и он закрывает глаза от этого жеста, словно у него болит душа. Его пальцы сжимают меня сильнее, и тогда, когда он понимает, что я делаю, он открывает глаза.

— Даже не думай, — ругает он меня. — Не пытайся лечить меня. Ты только что… — Он отпускает меня, чтобы перехватить мое запястье и убрать мою руку от своего лица. — Одетт, — шепчет он тогда.

Это мольба и просьба. Жесткий упрек и приветствие. Его синие глаза всё еще переполнены эмоциями.

— Кириан.

Он вздыхает и отпускает мою руку, чтобы обнять меня еще крепче. Зарывается лицом мне в шею и с силой вдыхает. И, кажется, я никогда раньше не чувствовала себя так хорошо, так безопасно и уютно, так тепло посреди зимы. Так любима.

Грудь горит.

— Кириан… я люблю тебя. Люблю так, как никогда никого не любила.

Я чувствую, как он застывает, а потом отстраняет меня, чтобы посмотреть в глаза. Темная прядь падает ему на лоб.

— Я люблю тебя так сильно, что давно знаю: я не смогла бы жить в мире, где нет тебя, и я была бы готова вернуться в ад, чтобы получить еще секунду с тобой. Кириан, я…

Он не дает мне закончить, потому что наклоняется ко мне и целует с неистовством. Он захватывает мои губы в поцелуе глубоком, собственническом и щедром одновременно, в котором отдает себя без остатка и крадет часть меня. Его губы прижимаются к моим, требуя и завоевывая. Его язык ласкает мой рот, исследует его с жадностью, и когда у меня почти не остается дыхания, он отстраняется и смотрит на меня.

— Я люблю тебя с той ночи, когда впервые увидел твои глаза.

Теперь мои глаза наполняются слезами, потому что я знаю, о какой ночи он говорит. Фонарики. Сопротивление. Надежда. Это был день, когда он увидел мои настоящие глаза, когда увидел ту часть меня, которую даже я не знала.

И он влюбился в меня.

Я даже не знала, что там есть что любить. Что-то достойное, что-то настолько ценное, чтобы он держал меня с такой осторожностью и смотрел с таким благоговением.

Я делаю глубокий вдох. — Ты выжил, — говорю я тогда.

Кириан смеется, и смех звучит хрипло. — Мы победили, Одетт. — Он гладит меня по волосам ладонью.

У меня пересохло в горле. — А что теперь?

Кириан отводит от меня глаза, чтобы оглядеться. — Может, ты захочешь встать, чтобы сказать им, что ты в порядке.

Я моргаю и немного поворачиваюсь… и чувствую головокружение; но повинуюсь. Кириан тоже встает и помогает мне подняться: надежная и твердая опора, за которую я цепляюсь с отчаянием.

Ева здесь. И Нирида тоже, у которой на бедре висят огромные рога.

Ох, черт…

Я смотрю на Кириана, и он понимает. Кивает. — Гауэко помог мне убить его.

— Ты убил Эрио, — понимаю я. — Ты убил Смерть. — Ложного бога Смерти, — уточняет он. — Сама Смерть продолжает существовать.

У меня вырывается смех, который, возможно, звучит слишком радостно для того, что я чувствую, потому что Кириан улыбается беззаботно, как ни в чем не бывало, и указывает на что-то подбородком, чтобы я проследила за его взглядом.

Я делаю это и вижу его воинов, ведьм… Все с кулаком у сердца, свободной рукой сжимая шлем или щит, взгляды прикованы ко мне.

— Идем, — шепчет он мне. — Они хотят видеть, что ты в порядке.

Я слабо улыбаюсь, понимая, что это правда. Это молчаливая и торжественная дань уважения. Но они хотят видеть не только меня. На Кириана они смотрят с абсолютным восхищением, с благодарностью, доверием и верой.

На паладина Гауэко. На убийцу Эрио. На капитана Волков.

Глава 41

Одетт

Я не знаю, сколько времени, когда просыпаюсь… и понимаю, что не знаю, где я. Я держалась на ногах столько, сколько могла, пока Нирида реорганизовывала армию, раздавала приказы и заставляла всех работать, но, должно быть, упала без сил где-то под утро.

Я не узнаю покои, в которых нахожусь. Комната просторная и обставлена в ярком и перегруженном стиле Львов. Окна закрыты, но шум снизу всё равно доносится. Открыв их и позволив зимнему холоду коснуться щек, я вижу солдат, офицеров и лекарей, которые всё еще снуют туда-сюда в тревожной суете войны.

Я закрываю окна и обнаруживаю чистое платье на комоде. Зеркало возвращает мне взгляд покрасневших глаз на слишком бледном лице и щеку, с которой смыли следы крови. Метки сделки с лжекоролевой исчезли с моего тела. Браслеты Гауэко остались частью меня.

На мне ночная рубашка, а под ней — кулон эгузкилоре. Синее платье, которое было на мне, покрытое пылью и кровью, лежит на стуле. Кириан, должно быть, раздел меня. Снял платье и попытался отмыть кровь, прежде чем надеть это. Мои щеки горят, но теплое чувство, охватившее меня, — это не стыд.

Я принимаю ванну и тру кожу, пока не избавляюсь от засохшей крови и не начинаю чувствовать себя немного лучше. Затем надеваю чистую одежду: платье такого же синего цвета, как вчера, простое, с лифом, расшитым серебром в виде маленьких лун и звезд. Накидываю легкий плащ и выхожу.

В этом крыле дворца спокойнее. Я не встречаю никого бегущего по коридорам — ни солдат, ни слуг. В комнатах с открытыми дверями я также не замечаю разрушений от атаки, которые видела вчера в других зонах.

Что-то в одной из этих комнат привлекает мое внимание. Я почти чувствую, как чья-то рука хлопает меня по спине и говорит: остановись.

Прислонившись к балюстраде балкона, женщина смотрит на улицу, не замечая моего присутствия. Её золотистые волосы заплетены в сложную и красивую прическу. Цветы переплетены с другими мелкими и скромными украшениями, а тонкие серебряные и золотые цепочки ниспадают аркой с одной стороны головы на другую.

Накидка из изысканной парчи укрывает её плечи. Она белая, как первый снег зимы, и кружево, украшающее ткань на плечах, позволяет мельком увидеть кожу на шее.

Она слегка поворачивает голову, и, увидев прекрасный профиль, я узнаю её. Я подхожу к ней. И она оборачивается полностью.

Она так же красива, как я запомнила. Дело было не в моменте. Она улыбается мне, как только узнает, и её красота становится еще ярче.

— Ты та Дочь Мари, что спасла меня.

Она полностью поворачивается ко мне и складывает руки на поясе. — А ты та Дочь Мари, что спасла Волков.

— Я Дочь Гауэко, — отвечаю я, но улыбаюсь ей в ответ.

Женщина удивленно склоняет голову набок. — Почему ты отрекаешься от своего имени?

Это любопытство. В её тоне нет того осуждения, которое было у Камиллы или других ведьм. Она действительно хочет знать.

— Я не отрекаюсь. Первая Дочь была в равной степени и от Гауэко, и от Мари. Я взяла Его имя. — Я пожимаю плечами.

Женщина смотрит на черные браслеты на моих руках, выглядывающие из-под плаща. — А почему не Её? — Она мне никогда не помогала, — отвечаю я просто. — А Он — да.

Девушка улыбается так, что я не понимаю, и становится еще прекраснее. Клянусь Мари. Откуда она взялась? У неё вырывается смех, похожий на звон хрустальных колокольчиков.

— Справедливо. Как ты себя чувствуешь? — Я в порядке. Благодаря тебе. Ты сильна, раз смогла спасти меня, когда Ева не смогла. Из какого ты ковена?

Она пожимает плечами и слегка касается волос, рассеянно перекидывая косу на плечо. — Я понемногу из всех ковенов, но не могу приписать подвиг себе: я лишь помогла твоей подруге.

Сильно сомневаюсь. Я смотрю на неё. Я знаю, что она говорит неправду, потому что умею различать магию своей подруги. Ева продолжала лечить меня потом, но её сила была тонкой струйкой по сравнению с бушующим потоком этой женщины. Магия Евы сильна, но она не смогла пробиться сквозь зло, давившее на мое тело, а её магия — смогла.

— Спасибо, — говорю я от всего сердца. — Было приятно, Дочь Гауэко. — Она кажется довольной. — Думаю, тебя ждут.

Я оборачиваюсь, и мне приходится попрощаться с ней, потому что меня действительно ждут.

Одетый во все черное, теперь в легкой кожаной броне, Кириан прислонился к дверному косяку. Он скрестил ноги и держится непринужденно, несмотря на тот обжигающий взгляд, которым детально изучает меня, пока я подхожу к нему. На бедре у него висит меч, убивший Эрио, а на губах играет плутовская полуулыбка, которая заставляет меня нервничать больше, чем следует.

— Доброе утро, — приветствует он меня как ни в чем не бывало. Я выдерживаю его взгляд. — Хорошо спала? — Кто-то раздел меня, а потом одел снова, так что мне было удобно.

Он позволяет себе быстро оглядеть меня. Улыбается с дерзостью. — Это была Нирида. — Ага, потому что она совершенно свободна и ей нечем заняться. — Тишина, в которой мы оба улыбаемся. — Она вообще спала?

Кириан слегка склоняет голову. — За эти три дня? Пару часов.

Я моргаю. — Я спала так долго? — Спала, была без сознания… да. Прошло три дня. — На этот раз он смотрит на меня внимательно. — Прогуляемся?

Я соглашаюсь и, прежде чем уйти с ним, смотрю на женщину, которая меня спасла. Мы прощаемся кивком.

Кириан идет, сунув руки в карманы, уверенной и почти слегка высокомерной походкой. Его волосы убраны назад лентой стального цвета, которую я сразу узнаю. Это лента нашей связи биотц.

— Как Ева? — спрашиваю я, потому что, раз он ничего не сказал о Нириде, значит, она в порядке. — Занята. Помогает лекарям. — А Арлан? — Невредим, — отвечает он быстро.

Я спрашиваю обо всех остальных, о ведьмах и Дочерях Мари, а также о Воронах, и Кириан отвечает как капитан: прагматично и прямо, без увиливаний, которые свели бы меня с ума.

— Лоренцо в порядке. Вороны, которых он убедил не сражаться, беспокоятся. — Что-нибудь известно о короле Аароне или наследнике?

Кириан качает головой. — Если он был при дворе, то, должно быть, нашел способ сбежать. Шпионы Нириды ищут его по всей территории.

Мы проходим по пустым коридорам и спускаемся на один из этажей, где заметна суета. Повара бегают туда-сюда со свежеиспеченными буханками, мешками муки и огромными котлами, чтобы накормить голодную армию. Увидев нас и поняв, кто он такой, все останавливаются. Некоторые кланяются, другие просто нервно приветствуют его, прежде чем продолжить.

Затем мы выходим на уединенную аллею снаружи, под аркадой в саду.

— А ты как? — спрашиваю я тогда. Он улыбается мне. — Я очень хорошо.

Что-то витает между нами.

— Я говорила с Тартало, — рассказываю я ему. — Хотела узнать, знает ли он способ разорвать сделку, которую ты заключил с ведьмами Лиобе.

Он удивляется.

— И он его знает?

— Да, — отвечаю я и замечаю его замешательство, когда он останавливается. — Я должна была бы сделать так, чтобы ты больше не мог зачать детей, не сказать тебе об этом и предложить попробовать выполнить нашу часть сделки. Когда срок договора истек бы, мы были бы свободны, потому что ты пытался.

Кириан внимательно смотрит на меня. — Если ты рассказала мне об этом, значит, этот путь для тебя закрыт. — Нет, я больше не могу.

За аркадой, в саду, спокойно прогуливаются несколько раненых солдат. Все они слишком далеко, чтобы услышать нас, но они на нас смотрят. Думаю, они смотрят на него. На убийцу богов.

— Что будем делать? — решается спросить он.

— Мы никогда об этом не говорили, но я хочу стать матерью. — Я перестаю смотреть на него, потому что всё лицо пылает. — Я никогда не задумывалась об этом, потому что выросла без такой возможности, но теперь, когда моя жизнь принадлежит мне… да, я уверена, что хочу создать семью: большую, счастливую и любимую.

Я осмеливаюсь взглянуть на него только потому, что он молчит так долго, что я начинаю волноваться. Он смотрит на меня очень серьезно, не шевелясь.

— Кириан? — И эту семью ты хочешь… ты хотела бы?.. — Он качает головой и трет затылок. — Ты имеешь в виду, что?..

Когда до меня доходит, у меня почти вырывается смех. — Я думала, после войны я достаточно ясно дала понять, что чувствую.

Кириан снова выпрямляется, избавляясь от смущения. Поднимает голову и смотрит мне в глаза, размышляя. — Мы говорим много глупостей, когда находимся на волоске от смерти.

Я вскидываю брови, и Кириан отвечает мне взглядом, полным серьезности и самообладания, но я знаю его лучше, чем он думает. — Ты хочешь, чтобы я сказала это снова, да?

Его лицо смягчается. Проскальзывает плутовская ухмылка. — Пожалуйста.

Я кладу руку ему на грудь, хватаю за край доспеха и толкаю, пока мы не оказываемся за пределами аркады, подальше от глаз тех, кто гуляет в саду. Прижимаю его к каменной стене. Он смотрит на меня с осторожностью, но я улыбаюсь ему и стираю эту прямую линию его губ быстрым поцелуем.

— Я люблю тебя.

Он смеется. — Спасибо. Приятно это слышать.

Я ударяю его по плечу, и он смеется громче, но в одно мгновение хватает меня обеими руками за талию и с силой прижимает к себе, откидываясь на стену, и дарит мне еще один поцелуй, гораздо более долгий и глубокий, который, вероятно, смутил бы меня, если бы кто-то увидел.

— Я люблю тебя, — шепчет он тоже мне в губы. — Так что ты хочешь делать теперь? — Хочу провести время дома, прежде чем принимать решения.

Кириан кивает. Его руки всё еще на моей спине, словно, коснувшись меня однажды, он уже не в силах меня отпустить. Его синие глаза изучают меня, пока он заправляет прядь моих волос мне за ухо.

— В Илуне? Я поеду с тобой, — заявляет он. Я качаю головой. — А где будешь ты? — Я не понимаю тебя.

Я улыбаюсь, но даю словам медленно дойти до него, пока он не отстраняется немного и не вскидывает брови. У него прекрасное лицо, даже когда оно так потрясено.

Я набираю воздух, потому что никогда не мечтала, что смогу произнести подобные слова, что у меня будет кто-то, кто даст мне смелость, уверенность и силу сделать это.

— Мой дом рядом с тобой, — говорю я ему. — В Эрее я чувствовала себя дома, потому что ты был со мной. Я знаю, что это твое место, что ты любишь эту землю, и я знаю, что могу быть счастлива там, потому что уже была.

Я поднимаю руку и касаюсь шрама у него за ухом. Фонарики. В тот момент я начала быть счастливой, потому что начала принимать эмоции, которые принадлежали только мне и никому другому. Начала мечтать, что могу быть чем-то большим, чем просто инструмент. И он мне помог. Заставил меня почувствовать себя человеком и свободной. Заставил почувствовать себя сильной.

Кириан переплетает свои пальцы с моими, опускает мою руку и нежно целует её. — Эрее всё еще нужна большая помощь, пока она восстанавливается. Я хотел бы быть частью этого. — Тогда я поеду с тобой, но сначала я хотела бы поговорить с Евой.

Эгеон. Королева Королей. И Нирида… Нам о многом нужно поговорить.

Кириан кивает и целует меня в щеку. — Почему бы нам не найти её? Они с Ниридой захотят тебя видеть.

Еще одно имя жжет кончик языка, но я не решаюсь спросить. Захочет ли Арлан снова меня видеть? Если нет, не знаю, готова ли я это принять. Поэтому я не спрашиваю, говорю «да», и мы идем искать наших подруг.

По пути мы натыкаемся на знакомое лицо, помогающее в госпитале.

— Лоренцо, — приветствую я его. Оглядываю с ног до головы, не скрывая беспокойства, и радуюсь, видя, что он цел и невредим. — Ты в порядке.

— И ты, — отвечает он, немного удивленный и тоже счастливый. — Я спрашивал о тебе каждый день, но ты не просыпалась, и я уже начал думать…

Он замолкает, трясет головой и заменяет то, что собирался сказать, улыбкой. Я поворачиваюсь к Кириану, который терпеливо ждет.

— Кириан, это… — Нас представили, — отвечает он. — Ева.

О. Я смотрю на него. Если Ева их представила, вероятно, он знает… Он бросает на меня взгляд, дающий понять, что да, он знает, кто это и кем он был для меня.

— Так ты в порядке? — вмешивается Лоренцо, возвращая мое внимание. — Как новенькая, — отвечаю я. — А остальные? Пережили битву?

— Кроме Флоренс… остальные в порядке, — колеблется он. Хотя я уже знала, это горько-сладкая новость. — Ева представила нас королевам ковенов, ведьмам и… ну, всем.

Я понимаю дрожь в его голосе.

— Ты нашел их?

— Моя мать жива, — выдавливает он и делает глубокий вдох. — Отец погиб в резне в Лесу Ярости, но она выжила. Она в Нуме.

Я не выдерживаю, делаю шаг вперед и беру его за руки. — Я очень рада за тебя, Лоренцо.

— Думаю, я поеду к ней, когда здесь всё немного уляжется.

Он указывает подбородком на полевой госпиталь, палатки и лекарей, снующих туда-сюда, но мы оба знаем, что дело не только в этом. Ему нужно многое переварить, и я знаю по тому, какими были отношения Евы с её родителями, что ожидания, страх разочарования и старая боль — вещи, с которыми трудно справиться.

— Думаю, это хорошая идея. — Спасибо, Одетт. — Он кусает нижнюю губу, всё еще не отпуская моих рук. — Может быть, до этого мы найдем время поболтать немного.

— Конечно.

Он указывает на вход в главную палатку. — Вы пришли за Евой?

Я говорю «да», он улыбается, обещает, что позовет её, и прощается, чтобы вернуться к работе.

Кириан на меня не смотрит. Он скрестил руки на груди и наблюдает за Лоренцо, пока тот не исчезает.

— Ты не говорила, что он такой красавчик.

Я чуть не поперхнулась. — Кириан… — Я ничего не говорю. Просто… — Он пожимает плечами. — Всё нормально.

— Это мило, что ты притворяешься ревнивым, но я не собираюсь повторять это снова.

На этот раз он смотрит на меня. Размыкает руки, и что-то в его выражении лица заставляет меня перестать смеяться. — Он был твоей первой любовью, — говорит он тогда.

— Да, был. — И ты была готова предать Орден, сбежать и рискнуть жизнью, чтобы быть с ним, — добавляет он. Он очень серьезен.

— Это тоже правда.

Он тяжело вздыхает и отводит взгляд. — Еще он рассказал Еве, что вся эта история с предательством была по вине Леона.

Моя бровь сама собой ползет вверх. — Надо же. Похоже, Ева была очень болтлива.

Кириан снова смотрит на меня. В его синих глазах есть что-то плотное. — Я пытаюсь сказать, что я не притворяюсь, что ревную, и что если кто-то и может понять, насколько сложна любовь, так это я.

Я выдерживаю его взгляд, но проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что он имеет в виду, и мое сердце разрывается.

— Не нужно ревновать или волноваться… — У меня вырывается смешок, и Кириан хмурится. — И не нужно быть таким чертовски понимающим. Ох, клянусь всеми созданиями… — Я преодолеваю расстояние, разделяющее нас, беру его лицо в ладони, заставляя немного наклониться. — Между мной и Лоренцо нет ничего, кроме дружбы. Я не чувствую к нему абсолютно ничего похожего на то, что чувствую к тебе, и никогда не чувствовала, потому что это было бы невозможно.

Я снова немного смеюсь, и Кириан выпрямляется, слегка задетый. Он снова скрещивает руки на груди и изображает гримасу безразличия, которая, однако, не скрывает легкого румянца, окрасившего его смуглые щеки.

— Ладно. — Ладно?

Он поворачивается с открытым ртом, чтобы бросить какую-нибудь колкость, но не успевает, потому что наконец появляется Ева.

— Ты уже закончила свой тихий час?

Мне хочется обнять её, но поверх юбки на ней фартук, забрызганный кровью. — Просто у меня были дела, которые нужно было обсудить с тобой.

— Я пойду найду нашего командора, — объявляет Кириан тактично и дает нам пространство.

— Ты можешь оставить их ненадолго? — спрашиваю я, указывая на госпиталь.

— Камилла и Агата помогают. И другие Дочери Мари тоже. — Она пожимает плечами. — Они обучают наших товарищей из Ордена.

Она снимает фартук, бросает его в углу, и мы идем по саду.

— Спасибо, — шепчу я. — Я ничего не сделала. — Ты им помогла. Теперь они больше не одни.

Ева смотрит на меня. — Мне жаль Леона. Мне пришлось. — Я знаю. А мне жаль Алию.

Она качает головой. — Некоторые вещи важнее мести.

Я останавливаюсь, и Ева тоже. Позади нас зияет огромная дыра в зале, где я сражалась с Морганой.

— Что ты будешь делать теперь? — спрашиваю я её прямо. — А ты?

— С Орденом покончено, но если хочешь, чтобы я помогла тебе преследовать тех, кто сбежал во время битвы…

Она качает головой. — Я не хочу уделять им ни минуты своей жизни.

Меня удивляют её слова. — Правда?

— Многие погибли в битве, а те, кто сбежал, проведут остаток жизни в бегах. Ни один ковен их не примет, и они не будут злоупотреблять своей силой, потому что, если они когда-нибудь это сделают и привлекут слишком много внимания… мы узнаем, где они, и отправимся на охоту. Или, может быть, они это сделают. — Она пожимает плечами. — Мне всё равно. В обоих случаях я в выигрыше. Бреннана среди мертвых не было.

Я задумчиво потираю затылок и ищу внутри себя хоть след ненависти, которая заставила бы меня ответить иначе, чем сказала Ева, но не нахожу его.

— Если они снова появятся, мы заставим их заплатить за то, что они делали, — выношу я вердикт.

— Согласна. Что нам действительно стоит сделать в ближайшее время, так это посетить Остров Воронов, на случай если там остались… дети.

Вероятно, их забрали, но я киваю.

Ева улыбается и протягивает мне руку. — Наше перемирие окончено.

Я принимаю её и пожимаю. — Мы снова враги?

— Только соперницы, пташка. — Она дарит мне улыбку, накрашенную красным. — Мы никогда не были врагами.

Рукопожатие вскоре превращается в ласку. Ева нежно сжимает мои пальцы, и я отвечаю тем же.

— Значит, собираешься прыгнуть в постель к Кириану, пока не выплатишь свой долг ведьмам Лиобе?

— В твоих устах материнство звучит очень весело. Она вздыхает.

— Такой же веселой, как и мне.

— У нас есть время, — отвечаю я. — Но сейчас я хочу отдохнуть, убраться подальше от шума, от войны… Если ты не против.

Ева выжидающе вскидывает брови. Так что я добавляю: — Нириде всё еще нужна Королева Королей.

— Не волнуйся. Я тебя прикрою.

— И еще есть сделка с Эгеоном, — напоминаю я ей, чувствуя, как угрызения совести комом встают в горле.

— Я же говорила. Я заключила эту сделку, зная, что мне придется её выполнять. Я своего решения не меняю.

Я вздыхаю, чувствуя тяжесть вины на плечах, а заодно и усталость. — Мы примем решения вместе… позже.

— Хорошо, — соглашается она и засовывает руку в декольте. Показывает мне игольницу. — Кажется, это твое.

— О… — Я смотрю ей в глаза. — Осталось только двое. — Дерьмо.

Я открываю её, готовая услышать пронзительные голоски, и когда этого не происходит, оглядываюсь по сторонам, смотрю под ноги… и ничего не нахожу.

— Она пуста, — говорю я с комом в горле.

— Моргана, должно быть, убила их, когда ты приказала им украсть оружие Львов. — Или, может быть, их убила я, когда покончила с Морганой. Они были при ней.

Я сглатываю. Смотрю на стерильную пустоту внутри, прежде чем Ева закрывает крышку прямо в моих руках.

— Хватит. Ты сделала то, что должна была, — напоминает она мне. — Мы не знаем, что стало с этими существами. Может, они не мертвы; может, Моргана дала им задание, над которым они всё еще работают.

Я кусаю губы. Это кажется слабым утешением, но я благодарна ей за него. Я прячу игольницу в складках юбки с тяжелым вздохом.

— Я оставлю их там, где нашла.

Кириан подходит вместе с Ниридой. Рядом со мной Ева стирает улыбку, которую только что мне подарила.

— Что происходит? Она и ты?.. — спрашиваю я, пока они нас еще не слышат.

— Не спрашивай, пташка, — отвечает она с кажущимся спокойствием. Я собираюсь настоять, и Ева это знает, потому что хорошо меня изучила. Поэтому она опережает меня. — То, что между нами, невозможно.

— Почему? — Я смотрю на неё.

Она умирает от желания. Я тоже её знаю.

На этот раз ответа нет. Она смотрит вперед, когда те двое приближаются, и изображает ленивую улыбку.

— Смотрите, кто соизволил прийти поздороваться, — говорит Нирида еще до того, как подойти, и дарит мне улыбку, какую, как я думала раньше, Нирида никогда не сможет мне подарить.

У меня нет возможности выяснить, что происходит между этими двумя. Печаль, однако, так глубока, что её можно потрогать, и на ощупь она шершавая.

СОЛДАТ И КОРОЛЬ

Король приходил к Арлану перед битвой, но сделал это на глазах у других, перед своими генералами и стратегами. Он не смог найти его раньше наедине, для этого не было места.

Вот что часто делает война: крадет время.

Прощание было кратким: те же приказы, что он отдавал всем своим офицерам, те же слова ободрения, та же речь, призванная воодушевить их.

Советники отчитывали его лишь с глазу на глаз. Они не смели оспаривать его решение вступить в бой перед его людьми. Так что, хотя все удивлены тем, что Принц Скандала осмелился надеть доспехи и взяться за меч, никто ничего не говорит.

Проходя мимо Арлана, он кладет руку ему на плечо. Это единственное, в чем он позволяет себе проявить нечто иное, чем то, что показывал остальным солдатам, и, возможно, поэтому Арлан тоже решается на то, чего не делал никто другой.

Он спросил его, уверен ли тот, что хочет сражаться.

— Я тоже воин, солдат, — сказал он ему.

— И король, — уточнил Арлан, находясь всё еще очень близко. — Жизнь монарха стоит больше, чем то, что он может предложить на поле боя.

— Полагаю, в этой войне будут сражаться и короли.

Арлан посмотрел на него выжидающе, но Девин не осмелился попросить его подождать, вымолить минуту наедине, и позволил ему уйти.

Теперь битва окончена, и он видит, как его люди опускаются на колени и преподносят ему свою победу на мечах.

Когда он спрашивает о своих друзьях, то не понимает, что некоторые шепчут об Убийце богов, но скоро он узнает.

Сейчас для него важно найти его.

Он снимает тяжелые доспехи, чтобы двигаться быстрее, теперь, когда он так измотан, и бросает оружие. Его собственные люди, всякий раз попадаясь навстречу, задерживают его; но он следует указаниям тех, кто его видел, и в конце концов находит его в одной из комнат дворца.

В ней нет разрушений. Эта зона не пострадала от схватки между ведьмой-предательницей и Одетт.

Однако здесь чувствуется возбуждение битвы: кто-то продолжает работать, кто-то празднует победу… и Девин закрывает дверь, чтобы побыть наедине, даже не вполне осознавая, что делает это.

Шум заставляет воина вздрогнуть, и его рука тянется к рукояти меча.

— Это я, — говорит он.

Его зеленые глаза расширяются на мгновение, а затем смягчаются, в то же время он отпускает оружие.

— Годы назад мне бы это показалось невозможным, — говорит солдат, обводя комнату взглядом. — Сном.

Они находятся в покоях, в преддверии спальни. Здесь большие окна, пропускающие свет, пара кресел для чтения и полки с книгами.

— Теперь это правда. Мы завоевали Сирию, — отвечает Девин.

Арлан кивает, но не прекращает свой ленивый осмотр. Девин делает шаг, чтобы подойти ближе.

— Это были мои покои.

Здесь спал мальчик, когда его вырвали из Эреи. От той жизни в комнате не осталось ничего, кроме памяти, но Девин и так это предполагал.

— Ты видел нашего командора? — спрашивает он, внезапно останавливаясь.

— Лично нет, но мне известно, что она в порядке, как и ведьма Ева, и капитан Кириан.

Девин делает паузу, и Арлан не медлит спросить о том, чего ждет.

— Ты знаешь, если…

— Одетт в порядке. Мне сказали, было тяжело, но она выжила. — Арлан отводит взгляд и кивает. Молодой король колеблется. — Самозванец мертв.

Арлан поднимает глаза.

На этот раз кивнуть ему дается чуть труднее. Девин ждет, не спросит ли он еще, не захочет ли узнать что-то. Он этого не делает. Не готов.

Арлан видит его стоящим перед собой с тем же выражением лица, которым тот одаривал его и в другие разы, когда делал шаг вперед и клал руку ему на плечо.

Солдат напрягается и делает шаг назад. Это длится всего мгновение, но король замечает это, и паника снова охватывает его, как и в те моменты, что он провел вдали от него.

— Ты ранен? — спрашивает он и подходит, чтобы схватить его за наплечники, чтобы ощупать кожу в поисках пореза на ткани, края которого испачканы кровью Арлана.

— Пустяки, — возражает тот, но на его лице написана боль.

Поэтому Девин не отступает, не слушается, когда тот просит его остановиться и пытается оттолкнуть.

Он крепко держит его, расстегивая кожаную защиту ловкими пальцами.

— Что… что ты делаешь? — спрашивает Арлан, разрываясь между раздражением и удивлением.

Девин распускает ремни, пока не видит окровавленную рубашку под ними, а затем и рану, и вздыхает с облегчением.

— Пустяки, — соглашается он.

Арлан бросает на него яростный взгляд. Девин думает, что знает, почему он злится, но это не так. Арлан наблюдает за ним, пока они всё еще близко, пока король всё еще держит его за плечи, а его золотистые глаза неизбежно ищут новые повреждения.

Он задерживается дольше положенного на линии его челюсти и на губах, и Арлан это замечает.

Король снова дал слабину. Поняв, что делает, он делает шаг назад, готовый воздвигнуть ту же ледяную стену, которую возводил между ними и в другие разы; но на этот раз Арлан не позволяет ему отступать дальше.

Он хватает его за рубашку, резко разворачивает и прижимает к книжному шкафу позади, чтобы он не сбежал от собственных поступков. Пара книг падает на пол.

— Почему ты сражался сегодня? — хочет знать он.

Девин смотрит на него, не веря своим ушам.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать?

Он кладет руку на костяшки пальцев Арлана. На них порезы, засохшая кровь; следы битвы.

— Твои советники хотели, чтобы ты остался в тылу. Почему на этот раз ты не послушался?

— Я должен перед тобой отчитываться? — парирует он с некоторой жесткостью.

— Отвечай, или я приму тот ответ, который сам сочту верным.

Девин хмурится еще сильнее. Открывает рот, готовый протестовать, но понимает, что на этот раз не знает, с какой ложью выйти на поле боя.

Он молчит.

— Хорошо.

И Арлан решает.

Король не успевает понять, что он задумал, как тот слегка наклоняется, ровно настолько, чтобы их губы встретились, и дарит ему поцелуй — необдуманный, яростный и в то же время сладкий.

Арлан всё еще держит его за грудки, когда отстраняется с нахмуренными бровями, всё еще раздраженный, с пунцовыми щеками.

— Ты был прав. Второй был лучше, — говорит он ему.

Даже он сам не осознает, как сильно сжимал его, пока не расслабляет пальцы и не разглаживает рукой помятую ткань рубашки. Он задерживает ладонь там на мгновение, прежде чем облизнуть покрасневшую нижнюю губу и отвернуться.

Король стоит там еще несколько мгновений, осознавая, что Арлан только что уничтожил все его шансы вести себя так, как ожидается от благородного человека.

Потому что он поцелует этого мужчину снова.

Глава 42

Кириан

Мы с Одетт отправляемся в Эрею этой же ночью. Арлан не хочет прощаться. Он позволяет мне найти себя, и Одетт могла бы подойти к нему, если бы захотела, но она предпочитает, чтобы я сначала спросил. И Арлан отказывается.

Одетт не настаивает, не задает вопросов и не жалуется мне потом, и у меня немного разрывается сердце видеть её такой.

Она становится всё сильнее. Мы останавливаемся на рассвете, чтобы отдохнуть в пути, только потому, что я настаиваю, но, думаю, она говорила правду, утверждая, что могла бы проделать весь путь за один раз.

Добравшись до дома Армира и увидев заснеженный вход, она падает в мои объятия. Я подхватываю её так же, как в день битвы с Морганой, и несу вверх по лестнице в свои покои.

— Добро пожаловать домой, — говорю я, потому что по дыханию понимаю, что она не спит.

Она открывает глаза на мгновение. — Наконец-то дома, — шепчет она, и то, как сильно на меня действуют эти слова, кажется мне абсурдным.

Я сдерживаю эмоции, поднимаясь по последнему пролету лестницы, и укладываю её в свою постель.

Дом пуст, если не считать охранника, присматривавшего за ним. Утром он ушел с щедрыми чаевыми и поручением вернуться через несколько дней с припасами.

И мы с Одетт остаемся одни.

Конь, которого мы привели с собой, — огромный черный жеребец, мощный и крепкий, которого не берут стрелы. Я глажу его, говоря себе, что когда-нибудь мне придется проверить, реально ли это или было лишь наваждением битвы.

Я уже заканчиваю объезжать озеро и стены поместья верхом на нем, когда вижу её на балконе верхнего этажа башни.

Я останавливаю коня и любуюсь видом дома на фоне заснеженной горы, белой дорогой, окаймляющей безупречное озеро, на котором нет следов, кроме отпечатков копыт животного, и ею на смотровой площадке.

Она стоит в центре арки, обрамленная двумя колоннами, поддерживающими свод. Отсюда я не могу хорошо разглядеть платье. Любуюсь лишь тем, как ветерок колышет её волосы цвета заката, распущенные и прекрасные, и как она поднимает руку в мою сторону.

Но это не приветствие. Ветер ерошит мне волосы, и тут я чувствую теплую ласку на щеке и знаю, что это была она.

У меня вырывается глупая улыбка, и я пришпориваю коня, чтобы вернуться как можно скорее.

Она всё еще там, когда я прихожу. Должно быть, услышала стук моих сапог на лестнице, потому что повернулась, ожидая меня, и теперь стоит, прислонившись к мраморной балюстраде, но не садясь на неё полностью.

Платье цвета лазури ядовитых ягод. Лиф завязывается спереди лентами, которые лежат на её обнаженных плечах, прикрытых темной накидкой. Наряд изящный, с множеством белых деталей, цветочной вышивкой и кружевом на простой юбке, грациозно ниспадающей на бедра.

Оно достаточно просвечивает, открывая изгибы её тела, чтобы мне захотелось сорвать его как можно скорее.

— Привет, — здоровается она.

Я снимаю кожаные перчатки и кладу их на балюстраду у входа. Одетт следит взглядом за движением моих пальцев.

— Привет, — отвечаю я. — Хорошо спала? Она кивает. — Я никого не видела в доме. — Это потому, что мы одни. — Я наблюдаю, как она вскидывает брови. — Тебе что-нибудь нужно? Одежда? Горячая ванна? Помощь, чтобы развязать этот корсет?

Она наконец смеется. — Спорим, ты мог бы помочь мне сам. — У меня это неплохо получается, да.

Она улыбается, поворачивается к балюстраде и проводит по ней ладонями. Вдали, за лесом, виднеются крыши домов Армиры.

— Новости о войне сюда еще не дошли, верно? — Сомневаюсь. Охранник, стороживший дом, хотел узнать. Я сказал ему, что мы победили. — Значит, здесь никто не знает, что ты убил Эрио, — добавляет она и бросает на меня пронзительный взгляд. — Нет. Не знают.

Вопросы висят в воздухе между нами. Она не задает их все, потому что боится, что у меня тоже не будет нужных ответов, и она это знает. Вместо этого она шепчет, почти слишком тихо: — Как ты смог убить бога?

Мы об этом не говорили. Пока нет. Я прислоняюсь рядом с ней, но спиной к перилам. Я смотрю на неё. — Он обещал убить нас и разлучить навеки.

И я не собирался позволить этому случиться, думаю я, но не говорю, потому что она понимает. Я мог бы стоять так вечно, плененный этими зелеными глазами, утягивающими меня в самую чащу леса. Мог бы поднять два пальца и приняться считать веснушки на её носу.

— Знаю, — шепчет она, — но… как?

У меня пересыхает в горле. — Ну, ты бы тоже смогла, если бы немного потренировалась.

Одетт требуется несколько мгновений, чтобы рассеять мрачность вопроса и принять провокацию. Она отстраняется от балюстрады. — На что вы намекаете, капитан?

Я лениво пожимаю плечами. — На то, что магия Гауэко — это здорово и всё такое, но твое владение мечом оставляет желать лучшего.

Крошечный мускул дергается на её подбородке, и я знаю, что задел её по-настоящему. Пытаюсь скрыть улыбку.

— Мое владение мечом более чем удовлетворительно. Я могла бы победить тебя им и поставить на колени, когда захочу, — возражает она с высокомерной улыбкой. — Тебе для этого меч не нужен.

Намек скользит между нами, пока блеск в её глазах становится гуще и темнее, и я замечаю, как она подавляет порыв прикусить губу. Мне бы тоже хотелось её укусить.

Она начинает ходить кругами вокруг меня. Я остаюсь на месте и слежу за ней взглядом, лишь слегка поворачиваясь, пока она движется, позволяя ей окружать меня.

— Я также владею рукопашным боем. — Разумеется.

Между её бровей залегает морщинка, и мне приходится приложить усилие, чтобы не рассмеяться. Она злится всерьез.

— И это был бы не первый раз, когда я побеждаю тебя простым кинжалом. — Всякий раз, когда ты приставляла кинжал к моему горлу, я хотел, чтобы ты это сделала.

Она фыркает. — Не веришь? — Я поднимаю брови.

Я кладу руку на бедро и выхватываю маленький кинжал. Протягиваю его ей рукоятью вперед. Одетт берет его, и её пальцы на секунду касаются моих, пока она наблюдает за мной и оценивает, а затем, без предупреждения, бросается на меня.

Она быстра, но я быстрее, и ухожу в сторону, прежде чем она успевает меня достать.

— У тебя там есть еще кинжалы? — спрашивает она весело, внезапно включившись в игру. — Мне они не нужны. — Хвастун.

Она снова атакует меня с легкостью. Это правда, она хорошо обучена. Она была такой и раньше, а Нирида научила её тому, как сражаемся мы. Однако её ноги двигаются не как у воина. Скорее как у танцовщицы, скользящей по паркету. Это так красиво, что стоит мне потери концентрации, и внезапно она делает мне подножку.

— Глаза на оружие, капитан, — напевает она.

Я немного смеюсь, и на этот раз атакую я. Быстро хватаю её за запястье, она пытается освободиться решительным и тонким движением, которое я предугадываю. Я разворачиваю её и перехватываю оба запястья, скрещенные у неё на груди, прижимая её спиной к себе.

— Что ты говорила? — шепчу я ей на ухо.

Одетт рычит и, прежде чем я успеваю порадоваться, я чувствую поток воздуха, который толкает меня, пока я не теряю равновесие, и она пользуется этим, чтобы вырваться из моей хватки.

— Это было довольно подло, — замечаю я. — Это был ветер. — Она пожимает плечами. — Что я могу поделать, если ты не внимателен?

Она снова сжимает кинжал, двигаясь вперед с простым, но хорошо исполненным финтом, и всего за два движения прижимает меня к одной из колонн. Кинжал у горла и сияющая улыбка.

Одетт прижимается ко мне всем телом, наслаждаясь результатом схватки, и тогда я говорю: — Видишь? Именно там, где я хочу быть. — Я задираю её юбку и позволяю ткани скользнуть по бедру, пока мои пальцы исследуют её кожу.

Её грудь вздымается от глубокого вдоха. Она немного смеется, и на этот раз не трудится скрыть, как прикусывает губу. Свободной рукой я хватаю её за ягодицу; она быстро опускает кинжал и сама вкладывает его в ножны на моем бедре. Целует меня резко и внезапно, и то, как почти непристойно её язык исследует мой рот, выбивает из моей головы всякое благоразумие.

Одетт запускает пальцы в мои волосы и стонет мне в губы. Клянусь всеми созданиями… она прекрасно знает, что со мной делает.

Я поднимаю юбку по её ногам и нащупываю край белья, чтобы скользнуть пальцами внутрь. Когда я касаюсь её влаги, у неё вырывается еще один из тех звуков, от которых я могу потерять рассудок, и тогда я ввожу два пальца, лаская с некоторой настойчивостью, жестко и требовательно, что заставляет её прижаться ко мне еще сильнее. Я начинаю двигать рукой, пока она подстраивается под ритм, двигается навстречу, а её поцелуи становятся всё более неуклюжими и отчаянными.

Её пальцы перелетают к моему ремню, и, не успев расстегнуть его полностью, она опускает руку в мои брюки в дразнящей ласке, заставляющей меня на мгновение потерять нить разумных мыслей. Она не останавливается на этом. Просовывает руку глубже и сжимает меня с мягким давлением, пока я сильнее сжимаю её ягодицу, и у неё вырывается очень тихий вздох.

— Я хочу делать с тобой вещи, о которых нельзя говорить вслух, — говорю я в её покрасневшие губы. — Делай, — отвечает она со злой улыбкой.

И я выполняю.

Я прерываю ласки лишь для того, чтобы схватить её за талию и прижать к колонне, и тогда я целую её шею, пока она извивается в моих руках, а мои пальцы ловко развязывают узлы её корсета, чтобы освободить грудь.

Я стягиваю ткань обеими руками и немного наклоняюсь, чтобы продолжать целовать её кожу. Замечаю, что она шевелится. Одетт просовывает руку между нами и снова ласкает меня. Я рычу и перехватываю её руку над головой. Её свободные пальцы сжимаются на моем затылке, и она подает бедра вперед, жаждая моего прикосновения так же, как я жажду её.

Я просовываю руку между корсетом и кожей, нахожу сосок и нежно щиплю его, глядя на неё. — Кириан… — протестует она. Прижимается ко мне еще теснее. — М-м? — Я не перестаю смотреть на её губы, на то, как она их кусает. — Хватит. Ты нужен мне. Сейчас.

Я отпускаю её грудь и снова опускаю руку под юбку. Она тянет меня за шею, чтобы поцеловать, но мне нужно видеть её покрасневшие губы, пылающие щеки, умоляющие глаза… Мои пальцы гладят край её белья.

— Так? — спрашиваю я. — Кириан… Я смеюсь.

Я скольжу пальцами вниз и погружаю один из них в неё. Одетт выгибается и запрокидывает голову назад. Крепко зажмуривается, подавляя стон. Её пальцы немного тянут меня за волосы, и мне это нравится.

— Лучше? Я ввожу второй палец. Она рычит что-то, от чего я таю, а потом кусает губы, делает глубокий вдох и успокаивается достаточно, пока её бедра всё еще двигаются навстречу моей руке, чтобы сказать мне:

— Дай мне повернуться и сделай это уже.

Разряд пронзает меня, дикий и порочный, и я удивляюсь, что нахожу в себе силы снова связать слова воедино. — Я не собираюсь этого делать.

Я немного отстраняюсь от неё — податливой, полной мягких и щедрых форм, — и слегка приседаю, чтобы спустить белье по её ногам, снять его и схватить её за бедро, когда снова поднимаюсь. Задираю ей юбку рукой и устраиваюсь так, чтобы она была именно там, где мне нужно.

— Просто я хочу видеть твое лицо, когда ты кончишь.

Я прижимаюсь к её входу и чувствую, как она медленно раскрывается для меня. Одетт двигается мягко, подстраивая свое тело под мое, пока не принимает меня целиком, и тогда она слегка покачивается, пока наслаждение уносит остатки моего приличия.

Я с силой сжимаю её бедра и двигаю своими в ритме, который отвечает скорее инстинкту, чем разуму. Одетт вонзает ногти мне в плечи, и я останавливаюсь.

— Хорошо? — спрашиваю я ей в губы. Она кивает почти с отчаянием и наклоняется, чтобы укусить меня за нижнюю губу. — Не останавливайся.

Я улыбаюсь, совершенно потерянный от этого дразнящего выражения, и делаю это снова. Выхожу и погружаюсь в неё полностью. Её тело напрягается против моего, и она снова вонзает ногти мне в плечи, но на этот раз я не останавливаюсь.

Я позволяю себе увлечься почти первобытным желанием и проникаю в неё, чувствуя, как она подстраивается под меня, выгибает спину, и её тело становится мягким в моих руках. Она начинает двигаться восхитительно, и я чувствую, что мог бы умереть прямо сейчас. Я останавливаюсь на несколько секунд и позволяю ей продолжать, сопротивляясь желанию двигаться, пока она не произносит мое имя.

— Кириан, — шепчет она мне в губы. Она целует меня с жаждой, и я полностью теряю контроль.

Волна наслаждения прошивает меня насквозь, когда я вижу её такой ради меня; я фиксирую её бедра руками и перехватываю контроль, занимаясь с ней любовью.

Каким-то образом мне удается поцеловать её, всё еще находясь внутри, и когда ко мне возвращается крупица рассудка, я слегка наклоняюсь; Одетт понимает, о чем я прошу, и поднимает обе ноги, обхватывая ими мою талию.

Так толчки становятся глубже. Я глушу стон в её шее и продолжаю двигаться внутри неё движениями всё менее и менее осмысленными. Упираюсь рукой в колонну, чтобы не причинить ей боль о мрамор, но я едва способен думать, и когда чувствую, что её тело напрягается, и отстраняюсь от её рта, чтобы посмотреть ей в глаза, я понимаю, что она вот-вот сорвется в бездну. Так что я позволяю себе упасть вместе с ней.

Мы двигаемся навстречу друг другу, совершенно потерянные, ослепленные желанием, и мне приходится сдерживаться последние мгновения, пока я не чувствую, как Одетт отпускает себя, стонет мое имя мне в губы, и я могу кончить внутри неё.

Я тяжело дышу, когда дарю ей очень нежный поцелуй в губы, в шею, в грудь. А потом медленно опускаю её, и юбка падает на место. Она проводит руками по ткани, прерывисто дыша, а я усердно принимаюсь за задачу вернуть корсет на место.

Одетт вздрагивает от прикосновения моих пальцев, всё еще чувствительная, и у меня вырывается смех, который она глушит поцелуем.

Спустя какое-то время, после завтрака из хлеба, яичницы и фруктов, прибывшего в неурочный час, она устраивается на балюстраде, прислонившись спиной к той же колонне, ноги у меня на коленях, рука запуталась в моих волосах.

— Расти здесь, должно быть, было прекрасно, — бормочет она, глядя на пейзаж, открывающийся перед нами. Озеро, на которое ложится снег, прежде чем растаять, заснеженные тропинки, ведущие в лес, каменные стены и арочные входы, розовые кусты, сопротивляющиеся морозам…

— Так и было.

Свободной рукой Одетт рисует узоры в воздухе. Её пальцы движутся, как у пианистки по невидимым клавишам, и тут я замечаю, что ветер тоже рисует узоры на снегу.

У неё горят щеки, и мне нравится думать, что это не только от холода, но и от того, чем мы занимались совсем недавно. Волосы распущены, совершенно дикой волной рассыпались по плечам. Непокорная прядь, короче остальных, падает на скулу. Красивый рот, само воплощение греха, слегка изгибается в улыбке, которую я не хочу переставать видеть никогда.

Она так прекрасна и так наполнена магией…

— Выходи за меня.

Её пальцы замирают. Одетт смотрит на меня. — Да.

Я моргаю. — Что ты сказала? — Что «да». Я хочу выйти за тебя замуж.

Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать это, а когда до меня доходит… я целую её. Должно быть, я слишком импульсивен, потому что она смеется, упирается рукой мне в грудь и опускает ноги на пол, поскольку, видимо, она благоразумнее меня и больше беспокоится о том, чтобы мы оба не сорвались в пропасть.

Я целую её в губы и в нос, а потом возвращаюсь ко рту, чтобы украсть поцелуй более глубокий и созерцательный.

Я беру её лицо в ладони. — Ты можешь перенести нас внутрь своей магией?

Она начинает смеяться. — Ладно, тогда я понесу нас сам.

Я наклоняюсь, подхватываю её и несу вниз под наш смех. Я глупо счастлив.

Мы едва спустились на один этаж башни, когда шум заставляет меня остановиться. Это было карканье. Карканье ворона.

Он здесь, сидит в одном из маленьких каменных окон. Слишком большой, со слишком осмысленным взглядом. В клюве у него записка.

— Какого черта?.. — спрашивает она, высвобождается из моих рук, чтобы спуститься на пол, и выходит вперед. — Ева, — заявляет она, увидев почерк, выводящий наши имена. Не просто Кириан или Одетт, а:

Убийце богов Кириану и Дочери Гауэко Одетт.

Я не успеваю встать у неё за спиной, чтобы тоже прочесть, прежде чем она отрывает взгляд от бумаги, смотрит на меня, и я вижу, как быстро может раствориться счастье.

— Львы полностью покинули Сирию, потому что собираются в Бельцибае… — Ей трудно говорить. — И в Лиобе, и в Ликаоне…

Я чувствую вкус пепла битвы в горле. — Они собираются напасть на Эрею.

Глава 43

Одетт

Ева и Нирида прибывают на следующий день с несколькими ведьмами и частью офицеров. Мы встречаемся с ними в Уралуре, где также ждут Аврора и Эдит. Счастливое воссоединение краток, потому что Аврора тут же спрашивает, в порядке ли мы, и мы должны рассказать им всё.

Мы выиграли войну в Сирии, а теперь нам придется защищать Эрею.

Камилла и Агата остались с основной частью армии, как и другие Дочери Мари, и ищут способ добраться до Эреи, не вступая в прямое столкновение с войсками Львов. Эгеон переправляет свои войска морем.

Я наблюдаю, как ведьмы готовятся во внутреннем дворе дворца. Некоторые ограничиваются подготовкой взрывчатки и оружия, другие практикуют закон троекратного воздаяния, растягивая свои силы, искажая правила и последствия, проверяя, как далеко они способны зайти. Теперь они знают, что им больше не нужно беспокоиться о хиру, но мне интересно, многие ли из них перестали ставить защиту на свою магию. Моя история с гальцагорри была встречена скептически, когда я поделилась ею с ними, и, полагаю, пройдет время, прежде чем все примут как факт, что этих тварей больше не существует.

Под аркадой двора офицер строит отряд, который должен будет защищать дворец, если битва дойдет сюда. И я думаю о том, как быстро могла рассеяться мирная атмосфера, которой я наслаждалась вчера.

Рука на плече заставляет меня слегка обернуться. Эдит тоже пришла на галерею. — Вы снова победите, — уверяет она меня вместо приветствия. Она опускает руки и спокойно складывает их на коленях. — Это абсурдная атака. Они не победили в Сирии и не могут победить сейчас.

— Но они могут причинить нам большой ущерб, — возражаю я.

Внизу одна из ведьм ошиблась в расчетах, и теперь другой приходится лечить ожог, опаливший её левое предплечье.

— Они жалкие людишки. Король Аарон и эта крыса Лэнс, который ждет, когда монарх поскорее умрет. Его я понимаю: эта война ему выгодна, потому что вероятность того, что его восхождение к власти ускорится, выше… — Она скрещивает руки на груди, задумавшись. — Но Аарон делает это исключительно из мести, даже зная, что они ничего не добьются и что он ведет своих людей на смерть.

Холодок бежит по спине. Инстинкт гладит мои плечи ледяным когтем. — Это правда. Он ведет своих людей на смерть, и, возможно, себя тоже, — бормочу я.

— Подлец, — считает она. — Он никогда не был ни хорошим монархом, ни хорошим стратегом. Если он и подчинил Эрею двадцать лет назад, то только благодаря темной магии, с которой заключил сделку. Не будь этого, Аарон никогда…

— Он не знает, что умрет, — перебиваю я её. Поворачиваюсь к ней. — Нет. Нет… Он не может этого знать, потому что, если бы знал, не осмелился бы прийти. Он не настолько храбр.

Эдит хмурится, но размыкает руки и перестает смотреть вниз, на тренировочный двор, чтобы сосредоточиться на мне. — Чтобы атаковать сейчас, у него должно быть больше отваги, чем страха смерти, а даже его подлость не настолько сильна.

Внезапно я острее чувствую холод; ощущаю его в каждом вдохе, в каждой снежинке, поднятой ветром. Эдит делает глубокий вдох.

— Что именно они сделали в Лесу Ярости? — спрашивает она, понизив голос еще сильнее, возможно, боясь, что нас услышат.

— Королева-мать всех ковенов Илуна этого не знала, — отвечаю я. — Это была магия, похожая на магию хиру: пустота, смерть, гниение…

— Думаешь, это возможно?..

Эдит не решается закончить вопрос. Он повисает между нами, пока мы смотрим друг на друга и обдумываем последствия. А потом мы идем искать Нириду.

— Кто-нибудь из Дочерей Мари, сражавшихся в тот день, пришел с командором? — спрашивает она, ускоряя шаг рядом со мной. — Не знаю. — Может, они этого и не сделают, — предполагает она, снова оказавшись в стенах дворца. — Если у них была такая возможность, почему не использовали её в Сирии, у себя дома? — Возможно, у них не было времени. Они не знали, что мы нападем. — Они узнали, что стало с Аароном? Где он был? — Нет. — А наследник, Лэнс, он?..

— Эдит. — Я останавливаюсь, чтобы она тоже остановилась. — Спокойно.

Она бросает на меня дикий взгляд, который тут же смягчается, когда она понимает, что я напугана не меньше. Тогда она делает вдох и закрывает глаза на мгновение, прежде чем продолжить путь.

Нирида совещается со своими капитанами, когда мы находим её в одном из залов дворца. Она завершает собрание, но мы просим их остаться.

Кириан внимательно нас изучает. От меня не ускользает дистанция между ним и следующим капитаном, ни то, как другие следят за его движениями, когда он поудобнее устраивается в кресле. Полагаю, не каждый день находишься в присутствии убийцы богов.

Я рассказываю им о наших подозрениях, и Нирида велит позвать того, кто теперь возглавляет находящихся здесь ведьм. Возникает заминка, когда гонец возвращается один и говорит, что ими никто не управляет, пока командор не требует, чтобы явился кто-то, кто знает что-либо о резне в Лесу Ярости, и в зал входит одна из соргинак Илуна, которую я уже видела раньше с Воронами, решившими остаться.

То, что она рассказывает, не сильно отличается от версии, которую дала мне Агата.

— Не зная, что именно они сделали, трудно предугадать, смогут ли они сделать это снова, — считает Нисте.

— Аарон знает, что у них нет шансов. Сирия пала за абсурдно короткое время. Большая часть его армии даже не смогла дать настоящий бой. Он не может быть настолько глуп, чтобы верить, что у него есть шансы, если ничего не изменилось, — предполагаю я.

Все молчат. В конце концов заговаривает Нирида.

— Мы вернем всех Дочерей Мари. — А армии? — спрашивает другой капитан. — Найдем способ доставить их сюда. — Они столкнутся с Львами раньше, — возражает Нисте.

— Значит, они будут сражаться, и враг не сможет нас окружить, — отвечает Нирида. — В любом случае, нам нужны здесь Дочери Мари, и нужны со всей их силой. Если неправда, что у Аарона есть секретное оружие, и его армии прибудут раньше наших, они уже будут здесь, чтобы защитить нас. Мы продержимся до прихода войск. — Она смотрит на всех своих офицеров, на ведьму, на Эдит и на меня, и продолжает, когда становится ясно, что никто не возразит. — Если же, напротив, это не самоубийственная атака и у них в руках есть нечто столь опасное, смертные армии нам ничем не помогут.

— И Дочери Мари найдут способ, — заканчивает ведьма. Нирида кивает.

— Я могу перенести их сюда прямо сейчас, — предлагаю я. — Нет. Никто не должен использовать магию. Если только те, у кого есть магия Мари, могут нас защитить, отныне вы не должны тратить её ни на что.

Мы все знаем, что это значит. Ни армии не получат помощи для пересечения границы, ни тяжелораненые не получат второго шанса.

— Я отправлю послание Камилле, — предлагает ведьма. — Она будет знать, что делать.

Нирида кивает, встает и упирается обеими руками в стол. — Мы отзовем наши войска из Сулеги. Скажем королю Девину, что теперь они нужнее здесь.

— Обстановка всё еще нестабильна, — говорит кто-то. — Даже без генерала королева Друзилла может воспользоваться моментом, чтобы вернуть военную власть.

Королева Друзилла мертва, и теперь правит девочка; но они этого не знают. Каким-то образом, несмотря на войну и ужас, предательства и тьму, они нашли способ защитить её.

— Я отправлю послов доброй воли. Мы дадим королеве еще один шанс. Мы рискнем и направим эти войска в Ликаон, чтобы остановить армию, приближающуюся оттуда.

Никто ей не противоречит, хотя очевидно, что не все согласны. Атмосфера после этого становится тяжелой. Все смотрят на свои руки или сверлят взглядом какую-то неопределенную точку на картах перед собой. Возможно, поэтому Нирида смотрит на меня и говорит:

— А Дочь Гауэко? — Я замечаю, как все оборачиваются, чтобы посмотреть. — Что будет делать она?

Легкий поклон, который удивляет некоторых и вызывает ухмылку у Нириды. — Моя сила — твоя. Немного надежды, немного гордости.

Нирида кивает с торжественным видом. — А ты, убийца богов? — Кириан охотно принимает предложенную роль и, всегда такой театральный, изображает волчью улыбку и медленно кивает. — Вы готовы возглавить атаку контрнаступления?

Мы смотрим друг на друга, и отвечаю я. — Мы будем на передовой.

Нирида снова кивает, довольная, и внезапно эти притворные улыбки и этот маленький спектакль немного поднимают боевой дух. Страх вибрирует в воздухе, и не только из-за того, что грядет. Слова командора были выбраны тщательно. Ева бы гордилась. Они должны бояться нас больше и знать, что мы сражаемся вместе с ними.

***

Дочери Мари прибывают весь день. Не только из Сирии. Те, кто не явился на битву раньше, воительницы, защищавшие свои ковены, послы, оберегавшие людей, мужчины и женщины, слишком старые для войны… теперь все они собираются в Эрее.

Имя Леса Ярости витает в воздухе вместе с запахом снега, и все, кто достаточно стар, чтобы помнить ту резню, хотят быть здесь.

Ева приветствует всех со своим немного угрюмым и властным прагматизмом. Она отвечает за передачу приказов: не приближаться к госпиталю, не помогать другим ведьмам готовить оружие, не тренироваться, никакой магии.

Я учу Лоренцо призывать свою силу, мягко и спокойно, потому что это единственное, что я могу делать, когда Ева подходит к этому укромному уголку сада.

— Одетт, — зовет она меня.

— Что? — отвечаю я, не отрывая глаз от рук Лоренцо.

Мне уже дважды пришлось использовать свою силу, чтобы подавить внезапный всплеск энергии, который он высвободил случайно, и я немного беспокоюсь, что Ева заметит это, подойдя ближе.

— Одна Дочь Мари хочет тебя видеть. — Меня?

Пауза. Заминка. — Это бывшая королева.

Я прошу Лоренцо опустить руки и сдержать силу. Вижу в его глазах разочарование и прекрасно его понимаю. Удовлетворение, которое чувствуешь, высвобождая магию, несравнимо ни с чем, и спустя столько лет лишений сдерживать себя почти больно.

— Чего она хочет?

Я всё еще не понимаю, пока не вижу фигуру, приближающуюся за её спиной. Я уверена, Ева просила её подождать. Она бы не позволила ей подойти ко мне, не предупредив.

— Это бывшая королева-мать всех ковенов Илуна.

Я не отвечаю. Я больше не смотрю на Еву, потому что смотрю на нее.

Она тоже остановилась, найдя меня взглядом, сидящую на камне перед Лоренцо. Теперь мне кажется абсурдным, как я могла сомневаться, когда Моргана назвала мне свое настоящее имя, как её рыжие волосы посеяли во мне тревогу. На этот раз, даже с такого расстояния, я знаю: во мне есть что-то от женщины, наблюдающей за мной, стоя на снегу.

Я знаю это без тени сомнения, знаю это центром своей груди, и поэтому так больно, когда я встаю и иду ей навстречу.

Ингрид.

Это женщина, потерявшая сына, мать своей внучки, ту малышку… Та самая женщина, которая, узнав, что я жива и хочу познакомиться с ней, отказалась меня видеть.

Она не совсем седая. В волосах всё еще есть темные пряди, блестящие, несмотря на возраст. Они убраны назад, заплетены в косу и украшены каким-то белым цветком, смягчающим её образ.

Глупо, но вид этих цветов в её волосах причиняет мне новую, иррациональную боль. Они заставляют меня спрашивать себя, почему та, кто находит время украшать себя ими, не захотела узнать внучку, выросшую в одиночестве и чувстве покинутости.

В ушах у неё серьги, два маленьких синих камня в серебре. На плечи наброшен черный плащ, едва позволяющий разглядеть фиолетовое платье под ним.

Её глаза зеленые, какими, должно быть, были глаза моего отца, какими являются мои.

— Ингрид. — Я приветствую её первой, слегка кланяюсь в знак уважения, как сделала бы перед любой другой королевой.

— Не кланяйся мне, — просит она. Голос добрый, но твердый. Я могу представить, как она отдает приказы, внушает уважение и утешает с сочувствием. — Я не заслуживаю такого почтения.

Я выпрямляюсь и проглатываю ответ, который мог бы прозвучать слишком по-детски; колкость обиженного ребенка. Я не такая. Я не это.

— Ты пришла сражаться?

Она слегка хмурится на мгновение, но кивает. — Я не пойду в бой, но хочу встретиться с Камиллой, чтобы рассказать ей всё, что мне пришлось сделать в свое время. Агата тоже была там и вспомнит, но, полагаю, любая информация будет полезна.

Я что-то замечаю и опускаю взгляд на её руки, обнаруживая, что левая дрожит. Она видит, что я смотрю, и сжимает её здоровой рукой, держа обе на уровне пояса.

— Будет, — подтверждаю я. Она молчит, и я начинаю нервничать. — Я могу тебе чем-то помочь?

Она раздумывает. — Я хотела… — Она замолкает. Открывает рот и закрывает. А затем качает головой. — Ты копия Люка.

— А мне говорили, что я больше похожа на мать.

Она улыбается с грустью, которой пропитан этот день, и которая меня злит и ранит. — Мать умеет узнавать взгляд своего сына, но это правда: сходство с Адарой поразительное. — Вдруг она подносит руку к лицу и смахивает слезу, которую я не успела заметить. Мне кажется, пальцы у неё всё еще слегка дрожат. — Они оба очень гордились бы, увидев, какой женщиной ты стала.

Горло сжимает спазм, в животе завязывается невозможный узел, глаза жжет, и я взрываюсь.

— Какое ты имеешь право говорить такое?

Какое право ты имеешь заставлять меня плакать?

Ингрид делает резкий вдох, но молчит.

— Я не буду давать тебе объяснений, потому что ничто из того, что я скажу, не сможет меня оправдать. — Прекрасно, потому что я и не хочу их слышать.

Я поворачиваюсь к ней спиной и прохожу мимо Евы, которая сначала стоит неподвижно, а потом идет за мной. Лоренцо следует её примеру.

— Что она тебе сказала? — Она оглядывается назад, а потом смотрит мне в лицо. Я яростно вытираю слезы рукавом платья. — Хочешь, я вернусь и врежу ей?

Я иду прочь без цели. — Она пожилая женщина, Ева. — Вот именно. Будет проще.

У меня вырывается смешок, и я останавливаюсь, понимая, что тревожу их, Лоренцо и её.

— Я в порядке. Ничего страшного, — добавляю я, видя, что они не слишком убеждены, и поворачиваюсь к нему. — Лоренцо, тебе лучше пока отдохнуть. Практика тоже расходует физические силы, и если воины атакуют нас, ты должен быть готов.

Он кивает. Знает, что настаивать не стоит, и прощается, дружески сжав мне руку. Ева же не так уверена. Она открыла бы рот, если бы не отряд, только что прибывший в лагерь, чуть больше обычного, который остановился перед госпиталем.

Она вздыхает, собираясь попрощаться, когда мы обе замечаем, что эти ведьмы пришли не одни. С ними несколько солдат, и среди них Арлан.

Они достаточно близко, чтобы мы встретились взглядами.

— Хочешь… пойти со мной? — спрашивает Ева. — Нет. — Я качаю головой. — С меня хватит сентиментальных отказов на сегодня.

Я хотела поговорить с ним после битвы в Сирии, но Арлан даже видеть меня не захотел. Я его не виню.

Мне хотелось спросить его, как он сбежал от тех, кто преследовал нас той ночью. Хотелось поблагодарить за то, что помог мне бежать, даже когда у него не было ни единой причины делать это, доверять мне.

Без него у меня бы ничего не вышло. И мне хотелось бы попросить у него прощения.

Я ухожу прочь в поисках утешения и ловлю себя на том, что спрашиваю, где Кириан, уже внутри дворца. Однако, найдя его, я понимаю, что не обрету здесь того покоя, который искала.

У него в руке записка, а рядом молча стоит Нирида. Они даже не здороваются со мной, когда я вхожу в зал.

— Что происходит?

— Львы сровняли с землей территорию на границе с Бельцибаем, — мрачно говорит мне Кириан.

— Сровняли… с землей?

Нирида кивает, и я знаю, что она скажет, еще до того, как она открывает рот.

— Ничего не осталось. — Она задерживает дыхание. — Оно у них есть. У них есть та сила, что уничтожила Лес Ярости.

НЕНАСЫТНОСТЬ ЛИСА

Проклятый лис ненасытен. И он зол.

Его ложь два десятилетия питала ту самую Дочь Мари, которую теперь у него отняли, превратив в пепел. Это великая потеря, потому что он просчитался. Он был слишком амбициозен, и теперь у него нет даже трупа, чтобы пожрать.

На Острове Воронов он устраивает пир. Ловит сбежавших ведьм Морганы, но ничто не может возместить такую утрату, и он остается голодным и в дурном настроении… и начинает совершать глупости.

На окраинах Сирии он находит человека, готового снова заплатить цену, которую уже платил почти два десятилетия назад.

Король Аарон потерял корону, дворец и королеву, и если он окончательно проиграет войну, у него не останется ничего. На этот раз Азери даже не нужны посредники. Он сам предлагает ему магию, которая уничтожит Волков навсегда, и посещает Проклятую.

Один из деабру, бродивших поблизости, мог бы им закусить, и наши проблемы сегодня были бы совсем иными, но при встрече с ним лис не убегает, а заговаривает, и ткач лжи находит способ снова перевернуть весь мир с ног на голову.

Глава 44

Одетт

Если бы я когда-нибудь попыталась угадать, каким будет канун этой битвы, я бы и близко не подошла к истине.

Лагерь выглядит так же, как после нашей победы при освобождении Эреи, когда каждую ночь праздновали жизнь, устраивали игры, танцевали вокруг костра и запускали фонарики в небо.

Сейчас зима, и мы стоим на пороге битвы, подобной той, что два года назад дала власть Львам; но Волки хотят праздновать.

Пропаганда Нириды сработала на отлично. Мы — Дочь Гауэко, разрушившая стены Эреи, а затем покончившая с ведьмой, поддерживавшей Моргану, и Паладин Гауэко, убивший бога Смерти.

Они рады сражаться на нашей стороне.

Большая часть наших войск еще не прибыла, но это неважно: они были бы бесполезны. Силы Эгеона прибудут морем на рассвете, и ожидается, что армия, преследовавшая Львов из Сирии, нагонит их, как только мы заставим их остановиться здесь.

Это должно произойти в ближайшие часы.

Солнце садится, и последние из тех, кто был занят, присоединяются к Волкам, уже сидящим у костров, играющим в карты, травящим байки или навёрстывающим упущенное с давно потерянными друзьями.

Я иду на встречу со своими, которые должны ждать меня в одной из комнат дворца, когда натыкаюсь на Арлана, ждущего в коридоре. Я тут же разворачиваюсь, готовая найти другой путь или нарушить приказ Нириды и использовать магию, когда он зовет меня.

— Одетт!

Я останавливаюсь сразу, но поворачиваюсь не спеша.

На Арлане доспехи, он готов к бою. Волосы полусобраны кожаной лентой, и он подходит ко мне легким шагом.

Я не жду, пока он поравняется со мной, и начинаю говорить.

— Мне очень жаль, — шепчу я.

Он останавливается и сжимает челюсти.

— Это было неправильно, — говорит он просто.

И я догадываюсь, что он хочет сказать гораздо больше.

— Нирида и Кириан рассказали тебе, почему мы это сделали, верно?

Он кивает.

— Я знаю, какие политические мотивы стояли за этой ложью, которую вы скормили королевствам.

— Но не понимаешь, почему мы лгали тебе, — заканчиваю я за него.

Однако Арлан качает головой.

— Я знаю, каким человеком была моя сестра. — Его лицо слегка искажается, словно эти слова причиняют боль. — Я также осознаю, насколько шатким было положение, не говоря уже о том, что теперь я, по сути, законный наследник. Я мог бы попытаться отнять у вас власть, а Волкам сейчас нужно единство.

Я киваю, потому что мне нечего добавить.

— Я чувствовал, что мной манипулируют, не ты в роли Лиры, а ты сама, ты, когда была Одетт. Все те вещи, что ты говорила мне о сестре, зная, что она мертва, что это ты, что те перемены, которые я видел, не были настоящими…

Я ломаю пальцы.

— Арлан, я…

Он поднимает руку.

— Я больше так не чувствую.

— Нет?

— Я пытаюсь смотреть на это иначе. Ты могла бы отстраниться. Уверен, тебе было бы гораздо проще оставить меня в стороне, не сближаться со мной и делать вид, что я существую только для Лиры. Я понял, что ты ничего не выигрывала от общения со мной, будучи собой, кроме того, чтобы утешить меня.

У меня печет глаза. Мне повезло, что он еще не закончил, потому что я не в силах вымолвить ни слова.

— Правда в том, что я один. Мои родители умерли много лет назад, моя сестра была ужасным человеком, который тоже умер, не исправив причиненного зла, а человек, в которого, как я думал, я начал влюбляться, оказался самозванцем. Я не хочу терять никого больше.

Я кусаю губы.

— Если ты захочешь, если когда-нибудь сможешь меня простить, ты всегда сможешь на меня рассчитывать, Арлан.

— Я простил тебя, — подтверждает он. — И хочу, чтобы ты тоже могла на меня рассчитывать.

Он протягивает мне руку, но я не могу удержаться.

Я заключаю его в объятия. Он больше меня, но я застаю его врасплох, и ему приходится сделать шаг назад, чтобы не потерять равновесие. Потом он обнимает меня в ответ, и я чувствую себя невероятно счастливой.

Я люблю его. Люблю как брата, если это возможно.

Мы нашли друг друга через ужасную ложь. Дружба с Евой, искренняя и глубокая, как море, родилась после лет соперничества и насилия. Мое товарищество с Ниридой не пришло, пока я не сумела понять её глубокую верность и не осознала, почему она лгала мне и предавала. А Кириан… его я нашла посреди самого дикого шторма.

И вопреки всему, вопреки ужасу, лжи и боли, в конце каждой истории с ними есть свет, как свет фонариков, как свет гауарги.

Я отстраняюсь от Арлана вовремя, чтобы увидеть, как он смущается еще сильнее из-за своего румянца, из-за моих слез, которые я тут же вытираю.

— Возможно, ты не захочешь слышать это сейчас, — прощупываю я почву, помня, что должна исполнить еще одно молчаливое обещание, данное призраку друга. — Ворон, выдававший себя за Эмбера, он…

— Я знаю, — перебивает он меня.

Боль и неловкость искажают его лицо.

У меня в горле встает ком. Вероятно, Леону не понравилось бы, что я так его называю. Он чувствовал себя Эмбером. Хотел умереть в его облике.

— Перед смертью он просил передать тебе, как сильно он сожалеет. — Арлан смотрит на меня долго и пристально, ожидая, жаждая большего. И только тогда я понимаю, что этого недостаточно, что у нас не было времени, что он не смог сказать мне всё, что подразумевало это извинение. — Когда придет время, я объясню тебе всё, и, может быть, даже тогда ты не поймешь, но… сейчас ты должен знать, что для него не было разницы между Эмбером и его личностью. Он свято верил, что не делает ничего плохого, потому что нас заставили быть такими, верить в это. Я заняла место твоей сестры без угрызений совести. Я смирилась с тем, что буду ею вечно. Он верил в то же самое насчет Эмбера… И он любил тебя по-настоящему.

Арлан моргает.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что знаю. — Я грустно улыбаюсь. — Его последняя мысль перед смертью была о тебе.

Он просил меня не позволить ему увидеть его таким. Не знаю, имел ли он в виду раны или то тело, которое он тут же покинул, чтобы стать Эмбером в последний раз; но он думал об Арлане, о том, что сделал с ним, о том, что его смерть сделает с ним без прощания.

Арлан отворачивается и трет затылок. Губы сжаты в тонкую линию.

— В другой раз, через какое-то время, я попрошу тебя рассказать мне всё.

Я киваю. Этого достаточно, чтобы понять: сейчас он не готов.

Я понимаю. Это слишком.

Я протягиваю руку и ищу его ладонь, и от прикосновения Арлан резко вдыхает и выпаливает:

— Я поцеловал короля Нумы.

Я моргаю.

— Что?

— Когда Сирия пала, я поцеловал Девина, потому что немного потерял голову. — Он трет шею. — И я понял, что хотел рассказать об этом только тебе, — признается он.

— Девина… — повторяю я, связывая концы с концами. — Он что-то к тебе чувствует, верно?

Он слабо улыбается.

— Я думал так какое-то время, сразу после того как дезертировал и он принял меня при своем дворе. Он мне нравился, очень нравился… но потом он отослал меня… А в эти дни, с тех пор как мы снова встретились в Илуне и до битвы в Сирии… он меня сбивал с толку. — Он смотрит на меня так, словно только что осознал, что натворил, в полном ужасе. — Может быть, я всё это выдумал.

У меня вырывается улыбка.

— Не думаю, — честно отвечаю я. Это он. Это Арлан. Если он что-то заметил… значит, это было очень очевидно.

— Что ты будешь делать?

Он вскидывает брови, словно ему и в голову не приходило, что можно что-то сделать. — Кроме как избегать его всю оставшуюся жизнь?

Я прикрываю рот рукой, но не отступаю. Немного понижаю голос. — Как это было?

Вопрос окончательно его мучает, но он решается ответить.

— Лучше, чем я представлял, но момент был неподходящий. — Он немного морщится. Битва, предательство Эмбера, мое… Я могу понять это чувство.

— Может, тебе стоит перестать его избегать. Может, скоро момент будет более подходящим.

— Может быть. Он пришел с несколькими своими людьми. Будет сражаться завтра, несмотря на то, что советники настоятельно просили его остаться в лагере. Этот идиот храбр. — Он улыбается, а затем поднимает на меня глаза. — Тебе пора. Я тебя задержал.

Я понимаю, что он закончил. Сегодня он больше не может говорить, не может справляться со всем сразу.

— Идем. — Я делаю жест головой, приглашая следовать за мной.

— О нет. Я знаю, что тебя ждут.

Я слегка улыбаюсь, чтобы убедить его. — Просто… думаю, сейчас кое-что произойдет, и я хотела бы, чтобы ты был там.

Арлан удивлен, но доверяется мне без лишних вопросов.

Мы находим их вокруг столика, на котором алкоголя больше, чем следовало бы в преддверии войны; они смеются над какой-то дикостью, которую только что сказала Ева.

Думаю, она первая, кто, увидев меня, понимает, что я что-то задумала, но ждет, пока я заговорю сама.

Нирида удивлена, что мы появились вместе, но предлагает нам место рядом с собой. — Арлан, Одетт. Присоединитесь к нам?

Я качаю головой. — Хватит пить. Вы мне нужны трезвыми все. — Кириан хмурится. — Особенно ты.

— Что происходит? — Он немного приподнимается.

— Несколько дней назад мы обещали друг другу кое-что.

Кириан слегка хмурит лоб. — Да…

— На смотровой площадке башни, в Армире.

Он широко раскрывает глаза и наклоняется вперед, чтобы поставить бокал на стол. Ждет.

— Ты хочешь?.. — Сейчас? — Он улыбается.

Он улыбается во весь рот, так, как умеет улыбаться только он.

Я могла бы сказать ему, что боюсь того, что может случиться завтра, что боюсь, что мы никогда больше не будем все вместе, что боюсь потерять его или что он потеряет меня. Но вместо этого я цепляюсь за другой конец этой веревки — за надежду, за свет.

— Зачем ждать, если мы можем быть счастливы сейчас.

Кириан встает.

— О чем вы говорите? — спрашивает Нирида.

Арлан и Ева ждут в предвкушении. Кириан подходит ко мне, обнимает меня за плечи и смотрит на меня. Я буду хранить эту улыбку в памяти вечно.

— Мы поженимся, — говорит он им.

Глава 45

Одетт

Они много спорят о месте и форме, как только Аврора и Эдит становятся частью уравнения. В конце концов, к неудовольствию старшей из сестер и нашего командора, эксперта в военной пропаганде, мы не празднуем во дворце и не привлекаем армию.

Ева красит мне глаза, а Эдит вплетает цветы в часть моих волос и надевает мне на голову прекрасную корону, подаренную Агатой, элегантную и темную. Потом они спорят, какое платье мне надеть, так что мне приходится выбрать совершенно иное, не похожее ни на одно из предложенных, чтобы никого не обидеть.

Мы встречаемся в лесу.

Арлан ждет меня на опушке чащи, чтобы подать руку и вести в темноте; но вскоре мы обнаруживаем, что в этом нет нужды. Дорогу уже отмечают огни: маленькие и яркие, некоторые переливчатые, все прекрасные, устроившиеся на темных листьях папоротника, на девственном снегу, на корнях деревьев и на самых низких ветвях.

Я задерживаю дыхание. Кириан однажды сказал мне, что гауарги указывают путь заблудившимся путникам. Именно так я воспринимаю каждый шаг, который делаю к нему во тьме этой зимней ночи.

Когда я нахожу его, я чувствую, что пришла туда, куда должна была.

Аврора и Нирида ждут в стороне, обе в плащах, защищающих от холода; на слегка покрасневших губах Авроры сияет улыбка, какой я никогда не видела, она кажется искренне счастливой, а в глазах воительницы читается сдержанное волнение. Камилла тоже здесь. Я не знала, что её позовут, но мне приятно видеть её в центре этой маленькой поляны, со сложенными на коленях руками и нежным выражением лица.

И Кириан. Кириан ждет в центре, облаченный в кожаные доспехи, с мечом на бедре, а лента нашей связи биотц удерживает пряди волос, которые иначе падали бы ему на лоб.

В месте, которое они выбрали, нет ничего волшебного, кроме нас, и это правильно, потому что, как только Кириан берет меня за руки, я больше не обращаю внимания ни на что другое. Ева держит мой плащ, и я знаю, что она использует магию, чтобы я не чувствовала холода на плечах, а потом всё происходит как во сне, счастливом сне, от которого мне не хотелось бы просыпаться никогда.

Кириан оглядывает меня с ног до головы, ничуть не скрываясь. Платье синее, как его глаза; светлое местами, грозовое в других. Оно простое, но я знаю, что ему нравится, что он задерживается взглядом дольше положенного там, где нужно: на изгибе моих бедер, которые обнимает длинная юбка, распахивающаяся по бокам и открывающая изящные шорты более глубокого синего цвета, на вырезе декольте и на прозрачной ткани на животе.

Камилла произносит молитву на языке магии, а затем спрашивает нас о чем-то. Я даже не слушаю. Кириан говорит «да» и мягко сжимает мою руку, когда я молчу. Так что я тоже соглашаюсь. Думаю, мы оба подтвердили, что находимся здесь, потому что любим друг друга. Она говорит нам слова, которые могут родиться только из искренней привязанности, и я ловлю быстрым взглядом, как пальцы Евы переплетаются с пальцами Нириды под покровом темноты.

Затем Камилла спрашивает, принесли ли мы дары для обмена. Я собираюсь сказать «нет», осознавая, что ничего не знала о свадебных традициях Волков, когда Эдит выходит вперед и протягивает мне кинжал. Нирида дает другой, с парной гравировкой, Кириану, и мы протягиваем их друг другу.

— Этим союзом вы празднуете вашу любовь и даете друг другу обещание. — Камилла указывает на нас и приглашает произнести его вслух.

Первым говорит Кириан. Его голос звучит низко в лесной тишине, но чисто и спокойно. — Я обещаю любить тебя до последнего вздоха, Одетт. — Я обещаю любить тебя с силой тысячи штормов, Кириан.

Камилла говорит нам скрепить клятву. И Кириан целует меня.

Я остаюсь там на какое-то время, в тепле его руки на моей спине, в прикосновении его губ к моим, в запахе его кожи.

Нирида убеждает нас выбрать менее заметный путь для возвращения во дворец. Полагаю, если мы поделимся толикой радости, это никому не повредит, или так я думаю, пока кто-то не преграждает нам путь.

Это Ингрид. Она смотрит на Кириана, потом на меня. Задерживается взглядом на короне в моих волосах дольше положенного, словно удивлена. Затем выражение её лица становится строже.

— У тебя есть минутка?

Кириан мягко сжимает мою руку, и хотя я благодарна за этот жест, я отпускаю его пальцы. — Я сейчас тебя догоню.

Он кивает с подозрением, но не уходит далеко. Остальные тоже.

— Поздравляю. — Спасибо. — Твои родители тоже соединили судьбы на войне. — Чего ты хочешь, Ингрид?

— Думаю, Камилла завтра объяснит вам, с чем вы столкнетесь, что сработает, а что нет. И всё же я тоже хотела сказать тебе.

Я жду, немного удивленная, и киваю, чтобы она продолжала.

— Зло, которым завтра атакуют Львы, — это не магия, и его нельзя контролировать, ни им, ни кому-либо другому. Оно заразит землю и убьет животных. Иссушит реки и сгноит деревья, если вы его не остановите.

— Как мы это сделаем?

— Наша магия может сдержать его: магия, исходящая от Мари, и магия Гауэко. Единственный вариант — встретить его лицом к лицу и надеяться, что на этот раз мы будем достаточно сильны. Я не смогла сделать этого в тот день.

Она поднимает руку, и я замечаю дрожь, которую уже видела раньше. Я смотрю ей в глаза, серо-зеленые, мягкие.

— Что с тобой случилось? — Я не смогла сдержать его, и оно меня настигло. Каким-то образом моя сила спасла меня, но… с тех пор моя магия уже не та.

Она снова опускает руку и перехватывает её другой, словно стыдится этого. У меня в горле встает ком, но прежде чем я успеваю что-то сказать, она кивает на мою диадему.

— Награда? Я хмурюсь. — Дипломатический подарок. Гарантия того, что я друг Илуна.

— За прохождение испытания, полагаю. — Тьма, пропитывавшая её слова, немного рассеивается в чуть более яркой, почти взволнованной улыбке.

— Агата дала мне её, когда я доказала, что мне можно доверять, что мои намерения честны и что стоит помочь мне в борьбе с деабру.

Ингрид криво улыбается. — Что заставила тебя сделать эта старая ведьма? Меня удивляет её интерес. — Поставила передо мной две конфеты. Одна была отравлена, другая — нет. Я должна была выбрать, какую приму я, а какую — её сын…

— И что ты сделала? Её глаза блестят. — Съела обе.

Она издает пронзительный смешок, который заставляет меня вздрогнуть, а моих друзей — с любопытством обернуться.

— Я заставила твою мать пройти через то же испытание, — объясняет она мне спокойнее. — И она сделала ровно то же, что и ты.

Я резко вдыхаю. — Почему?

И воздух в легких заканчивается.

— Потому что, девочка, эта корона — не дипломатический подарок: это твое право претендовать на власть над всеми ковенами Илуна.

ЭАТЕ

Смертные, населяющие сейчас мир, верят, что Эате — это гений наводнений, гроз, лавин и оползней. Его истинное имя затерялось в веках, и немногие помнят, что Эате происходит от Эррете, что можно перевести как «огонь»; и действительно, этот почти забытый гений, рожденный от Мари, повелевает великими пожарами.

Говорят, что языки неукротимого пламени, взмывающие к небу, — это его борода, и что его нрав заставляет его карать тех, кто его оскорбляет.

На рассвете, когда начнется война, будет много пожаров, которые удовлетворят аппетиты Эате. Однако прежде чем взойдет солнце, иные пожары вспыхивают во тьме дворцовых коридоров.

Кириан с благоговением снимает с Одетт одежды, которые ему так нравилось видеть на ней, а Одетт нежно проводит пальцами по шрамам на обнаженной груди воина.

Дальше, у дверей другой комнаты, Ева спрашивает себя, переживет ли она завтрашний день и будет ли тогда честь чего-то стоить. Она не знает, сколько времени прождала у комнаты командора, сколько раз её пальцы замирали перед дверью, и она снова опускала их.

Наконец шум в коридоре заставляет её вздрогнуть, и рука падает на дерево. Это был всего лишь легкий стук, но она задерживает дыхание, и, услышав движение внутри, готовится бежать; но не делает этого.

Нирида уже разделась. На ней длинная свободная рубашка, едва доходящая до бедер, она расплела свои светлые волосы, и теперь они падают ей на плечи, непокорные и неукротимые.

Девушка теряет дар речи при виде неё и вынуждена сделать вдох, прежде чем заговорить. — Если я войду, завтра мы не будем это обсуждать; никогда больше не будем это обсуждать, и это будет в последний раз. Потом — ничего: ты будешь жить своей жизнью, а я — своей. Ты будешь командором всех армий Волков, а я — Дочерью Мари, которая поставила свою силу тебе на службу. Мы обе забудем о том, что здесь произойдет.

Ева готова к тому, что воительница отойдет в сторону и примет единственное, что она может ей предложить, но получает не тот ответ, которого ждала.

— Нет.

Ева уже почти направилась к спальне. — Нет?

Нирида медленно качает головой. В её жесте нет ничего мягкого, ничего сострадательного, и несколько ужасных секунд Еве кажется, что она могла устать от неё, от её пренебрежения и отказов. Командор прекрасна, и она прекрасно знает, сколько женщин с радостью приняли бы стрелу в обмен на одну ночь с ней. Почему она должна была ждать её? Почему должна слушать её сейчас?

Разочарование направляет её ноги, когда она делает шаг назад и говорит себе, что так лучше. Она не была сильной за двоих, но по крайней мере Нирида не поддастся на этот раз.

Еве приходится остановиться, когда воительница хватает её за запястье. Она не понимает, что происходит, когда та мягко тянет её, не переставая смотреть в глаза, заводит в комнату… и закрывает дверь.

— Ты сказала «нет», — возражает она, не понимая, что происходит. — Я знаю, что сказала, — спокойно отвечает та, и в тишине ночи наклоняется к Еве, чтобы поцеловать её, прижав к стене.

Губы Нириды, такие же на ощупь, как в её снах, кажутся способными лишить её рассудка; но что-то берет верх и заставляет её положить руки ей на плечи. Командор смотрит на неё, приподняв бровь, и она бормочет: — Ты сказала, что…

В конце концов ей приходится рассмеяться. Она снова наклоняется к Еве и шепчет в ладони от её губ:

— Завтра я собираюсь это обсудить. — Целует уголок её рта. — Это будет отнюдь не в последний раз. — Еще один поцелуй в челюсть. — И я буду думать об этом, пока снова не заключу тебя в объятия.

Она целует её в шею, и на этот раз жест сопровождается лаской на талии. Её пальцы ощупывают кожу, поднимаясь выше, и она чувствует, как тело Евы вздрагивает от прикосновения. Она не дает ей возразить.

В других покоях ниже этажом король Нумы закрывает дверь с притворной небрежностью, прежде чем лениво прислониться к ней спиной и ждать.

Проходит всего пара мгновений, прежде чем настоящий король Эреи появляется в дверях своей спальни, без рубашки и в плохо застегнутых брюках, но с поднятым мечом.

— Девин, — шепчет он хриплым голосом и немного опускает меч. — Ты что, с ума сошел?

Сначала он понимает, что никакой нападающий не пробрался в его покои, и расслабляется. Затем осознает, что опасность может быть еще больше с Принцем Скандала здесь, и жалеет, что не может вместо этого сразиться с убийцей, пришедшим за его жизнью.

— Всегда так любезен в своих приветствиях, — мурлычет король.

Он прислонился к двери, заложив руки за спину в ленивой позе, и склоняет голову набок, видя, как появляется Арлан. Парень замечает его взгляд, который на этот раз тот не трудится скрывать, и краснеет, не в силах вымолвить ни слова, прежде чем король снова заговаривает.

— Ты уехал из Сирии, не попрощавшись. — Он пожимает плечом. — Хотя, конечно, мне не стоило бы удивляться, после того как меня игнорировали все эти дни, когда я пытался с тобой поговорить.

Арлан проводит рукой по волосам, еще больше их взъерошивая. Девин думает, что ему идут распущенные волосы. Думает и о других вещах, которые хотел бы сделать, запустив в них пальцы, но старается не отвлекаться.

— Прости, — говорит ему тогда Арлан. — За что именно? — спрашивает Девин.

— Прости, что избегал тебя, — отвечает он спустя секунду, а затем понижает голос. — И, прежде всего, прости, что поцеловал тебя. Это было совершенно неуместно, я был импульсивен и неосмотрителен… Обещаю, это больше не повторится.

Тогда Девин хмурится, и Арлану кажется, что он видит в нем гнев. Он говорит себе, что именно поэтому тот его искал; но он не может ошибаться сильнее.

— Разумеется, надеюсь, ты применишь это обещание к первой части своего извинения. — Девин отходит от двери и идет к нему. Когда он это делает, Арлан снова чувствует, что приближающийся убийца не вызвал бы у него такого ужаса. — Что касается второй половины… Ну, мне не претит импульсивность.

Арлан думает, что его сердце может разорваться в любой момент. Он гадает, способен ли Девин услышать его — так громко оно бьется, пока он смотрит, как тот приближается. Он не может удержаться и делает шаг назад.

— Это ты вооружен, и тем не менее…

Девин делает обдуманный шаг вперед и наблюдает, не без некоторого удовольствия, как Арлан делает еще один назад. Воин понимает, чего тот добивается, и качает головой, измученный.

— Не играй со мной. Девин прикладывает руку к груди. — Мне бы и в голову не пришло.

Он делает еще шаг вперед, и на этот раз Арлан заставляет себя твердо стоять на месте. Теперь они слишком близко, и он видит, как движется его грудь под рубашкой из тонкой ткани, и чувствует его дыхание на коже.

— Девин… — шепчет он, и его имя звучит как мольба. — Ты король. Ему не трудно это сказать, потому что он повторял себе эти слова с тех пор, как был всего лишь напуганным мальчишкой при его дворе. Однако в его голове никто не возражает, когда он их произносит.

— Ты тоже.

Улыбка скользит по губам Девина, в то время как он большим пальцем ласкает щеку Арлана, который закрывает глаза от желанного прикосновения. Он открывает их, как только понимает, что Девин подходит еще ближе.

— Что ты делаешь? — шепчет он. — Пытаюсь тебя поцеловать, — отвечает тот так же тихо.

И что-то разжимается внутри Арлана, который внезапно чувствует это слишком реально, слишком неизбежно, и думает, что совершенно к этому не готов.

— Я никогда… — Он запинается. — Ты же знаешь, что я… — Что? — Что я не…

Он замолкает, потому что не знает, как продолжить, и ждет, что тот заполнит паузы, но он этого не делает. Лишь смотрит на него, терпеливо, не меняя выражения лица.

— Возможно, мой скудный опыт не сможет оправдать твоих ожиданий насчет этой ночи.

Девин пытается сдержаться, но не может не рассмеяться, и этот звук заставляет воина покраснеть так сильно, что это заметно даже в темноте. Поэтому король кладет руку ему на затылок и приближает свое лицо к его лицу, чтобы сказать:

— Сдается мне, и я много об этом думал, что ты довольно неплохо знаешь, как нужно целовать того, кто тебя желает.

Теперь их губы на расстоянии вздоха от поцелуя, но принц Эреи всё еще не знает, правильно ли он понял. — Девин… — Один поцелуй, а там посмотрим, идет? — заключает король.

И когда он преодолевает расстояние между ними, когда его губы ловят губы Арлана в поцелуе куда более умеренном, обдуманном и сладком, чем тот, который воин украл у него после последней битвы, тот наконец верит и сдается его губам.

Он позволяет силе течения унести себя и на этот раз наслаждается каждым движением, каким бы тонким оно ни было. Наслаждается тем, как их губы подходят друг другу, жаром, который пробуждает язык Девина на его языке, мягкостью, с которой его пальцы оглаживают его подбородок… пока король не прерывает поцелуй.

— Арлан… — Что? — спрашивает он, и беспокойство сквозит в каждом звуке. — Можешь уже бросить меч.

Арлан делает то, чего никогда раньше не делал, и бросает свое оружие, чтобы полностью отдаться поцелую. Теперь его руки свободны, и смелость, которую он сумел собрать в прошлый раз, возвращается мало-помалу с каждым мгновением, пока они просто целуются.

Поэтому он осмеливается запустить пальцы в светлые волосы короля. Поэтому он осмеливается потом расстегнуть пуговицу на его рубашке, не переставая целовать его, а потом еще одну, и еще… пока Девин немного не отстраняется, чтобы прочесть выражение его лица, и видит пожар в его зеленых глазах.

Расстегивая следующую пуговицу, Арлан смотрит ему в глаза, словно спрашивая разрешения, и он позволяет ему это делать. Он стоит неподвижно, пока тот не заканчивает, и потом, когда тот проводит рукой по его груди. Он не двигается, пока Арлан не требует его еще одним поцелуем, немного более отчаянным, немного более страстным.

На этот раз их останавливает воин, только чтобы сказать ему в губы: — Пойдем в спальню.

Глава 46

Кириан

Боевой рог возвещает начало новой битвы и кладет конец нежному и мягкому моменту, который разбивается вдребезги. Когда я слышу его, мир меняется. Мои пальцы замирают на обнаженном плече Одетт, и я понимаю, что пути назад нет.

Наши взгляды встречаются; она лежит на спине, я слегка нависаю над ней, пытаясь продлить мгновение покоя, и меня удивляет то, что я вижу в её глазах то же самое, что и в моей груди.

Страх галопом несется по моей гортани, сметая всё на своем пути, пока Одетт не поднимает руку и не касается моей щеки. Она нежно сжимает её.

И я целую её, прежде чем мы выступаем.

Прощаний нет, потому что мы с Ниридой всегда верили, что они приносят несчастье, но сегодня мне трудно оставить моих сестер.

Когда мы собираемся садиться в седло, я протягиваю поводья своего коня Одетт, и она смотрит на него с удивлением, но я не объясняю почему. — Я хочу, чтобы ты взяла этого, — шепчу я ей в висок, и она уступает мне. Когда она узнает, она будет в бешенстве.

На ней нет доспехов; они ей не нужны, но её вид более воинственный, чем обычно. Она одета в штаны для верховой езды, кожаный жилет, к ремням которого пристегнут кинжал, ставший вчера частью церемонии, и кулон с эгузкилоре поверх одежды.

Ева одета похоже, она садится на лошадь и встает рядом с Одетт.

Было много совещаний, на которых мы пытались определить лучший способ сразиться со Львами. Эгеон причалит к берегу с минуты на минуту, и мы получим его поддержку; легионы, оставшиеся в Сирии, также движутся, чтобы отрезать путь к отступлению, а войска, отправленные из Сулеги в Ликаон, не дадут нас окружить.

Но было много сомнений, что делать с Дочерьми Мари, прибывшими для битвы. В конце концов все они рассредоточились на передовой, готовые защищать нас, если всё пойдет наперекосяк, а Ева отказалась отходить от Одетт. Мне тоже нравится, что они вместе.

Девин подходит к нам, прежде чем занять свою позицию рядом с Арланом. Мало что осталось от Принца Скандала в нем, сидящем верхом, в доспехах и шлеме, с тем мечом, которым он доказал свое умение владеть в Сирии.

— Пусть битва будет славной, а ваши деяния — героическими, — говорит он нам всем. — И пусть она будет последней, черт возьми. Я сыт по горло этой войной.

Нирида слегка улыбается, насколько позволяет ситуация. — Ты можешь подождать в тылу, — предлагает Арлан.

Дерзко, но король не обижается. Не слишком сильно. — Тебе бы этого хотелось, Арлан? Хочешь забрать всю славу перед моей собственной армией?

На этот раз он не возражает. Позволяет Девину пожелать нам удачи, а потом делает это сам. — Увидимся позже, — просто говорит он.

Между ним и Одетт чувствуется напряжение. Я знаю, что они хотят сказать друг другу больше, знаю, что, вероятно, хотят обняться. Но не делают этого. Они тоже не хотят накликать беду.

Так что мы выходим на поле битвы, не зная толком, что там найдем и что сможем сделать, смогут ли Дочери Мари остановить это, и придется ли тогда вмешиваться смертной армии, или к тому времени это уже не будет иметь значения.

И когда мы наконец видим войска Львов и снова звучат боевые рога, ощущение совсем иное, чем то, что я испытывал в любом другом бою. Одного взгляда на Нириду, скачущую рядом со мной, достаточно, чтобы понять: моя подруга думает о том же. На этот раз всё иначе.

Однако есть кое-что, похожее на битву в Сирии. Когда я смотрю на Одетт, ветер снова приносит имя, как в ту ночь. Это шепот звездного света, напев колыбельной.

Арик.

На этот раз я цепляюсь за это имя и не забываю его, как другие. На мгновение я спрашиваю себя, не боги ли это пытаются мне что-то сказать, но воспоминание, хоть и непосредственное, кажется абсолютно далеким, и я начинаю думать, что это просто мой разум играет со мной злую шутку.

Как бы то ни было, сейчас это неважно.

С этого холма взгляд охватывает почти всё войско Львов, которое огромно и могло бы причинить нам большой ущерб, если бы у нас не было ведьм. Поле битвы — не просто поляна. Деревья растут в некоторых местах, которые они могли использовать для ловушек, а справа от нас начинается еловый лес.

Благодаря информации разведчиков мы знали, что битва может состояться здесь, и у нас есть планы на все случаи жизни. Мы готовы к засадам Львов, а также к тому, чтобы устроить свои собственные.

Справа и слева, за лесом и рощами, усеивающими поле, их солдаты растянулись горизонтальной линией, с которой будет трудно сравняться.

Нирида делает знак своему гонцу, и тот, с флагом, несущим изображение волка, выезжает вперед, чтобы просить аудиенции у Аарона. Он там, прямо перед нами, в короне, которая говорит его солдатам, что король с ними, верхом на белом коне, который сегодня, вероятно, в бой не вступит. Рядом с ним, должно быть, Лэнс, наследник, который примет эстафету, когда Аарон умрет.

Всадник проезжает первые метры, преодолевает треть пути, затем достигает центра поля битвы, середины, а они никого не посылают.

Напряжение — натянутая до предела скрипичная струна. Только шум ветра извлекает из неё пронзительные ноты, теряющиеся в тишине.

Аарон делает жест. Лишь поднимает руку, и Лэнс кричит что-то, что заставляет строй Львов разомкнуться. Мы видим это в нескольких точках одновременно. Развертывание таково, что Нирида напрягается в седле, поднимает руку и готовится отдать приказ к атаке. Однако вскоре становится ясно, что это лишь маневр перестроения; странный, так как люди расходятся так далеко, что в промежутках могла бы поместиться еще одна целая рота.

И именно тогда, когда образуются эти странные пустоты, без видимой стратегической причины, несколько фигур выходят вперед, каждая со своей позиции.

— Какого черта?.. — вырывается у Евы.

Первобытный страх, рожденный инстинктом, предупреждает меня, что что-то не так, и всё медленно начинает обретать смысл.

— Ведьмы упоминали, что оружие, использованное Львами в прошлый раз, было физическим? — спрашивает Нирида, уже зная ответ.

— Нет. — Одетт качает головой. — В прошлый раз у них не было ничего подобного, и всё же пустота, ужас, небытие… всё, что они описывали, говоря о том зле, пожирающем жизнь, мы уже испытывали раньше. — Она замолкает на несколько мгновений, возможно, давая нам осознать её слова. — Это сила, которую используют деабру с Проклятой. В Лесу Ярости они использовали их магию.

— А теперь у них есть и они сами, — шепчет Ева. — И зная, какие разрушения они причинили в Бельцибае… — начинает Нирида. — У них также есть их сырая сила, способная уничтожать жизнь, — заканчиваю я.

Деабру идут в строю в человеческом обличье. Как они это сделали на этот раз? Как Аарону удалось заключить договор с существами, не признающими иерархии и чья единственная цель — питаться?

Нирида дает команду, и гонец возвращается галопом. Деабру выходят вперед, а кони Аарона и Лэнса удаляются вглубь строя, вероятно, чтобы следить за битвой из тыла.

Они сделали это, потому что знают: эта война будет для них славной, понимаю я. Она принесет им ужас и несчастье, тысячи и тысячи истерзанных душ, как с одной стороны, так и с другой, и как только они высвободят силу, уничтожающую всё… это будет пир.

— Сколько их? — спрашивает Нирида. — Я насчитала тринадцать, — отвечает Ева, не сводя с них глаз. — Мы справимся. — Этот — наш, — заявляет Одетт, нервно натягивая поводья.

Будет хаос. Если Дочерям Мари придется сражаться с деабру, пока смертная армия бьется, сыплются снаряды и бомбы, а ужас, вызываемый этими тварями, распространяется… это будет кошмар.

Нирида это знает, как и капитаны, начинающие подготовку. Несколько гонцов быстро отправляются в разные стороны.

Нам действительно понадобится человеческая армия. И важно, чтобы Эгеон поторопился.

Трубят новые боевые рога. Офицеры выкрикивают приказы.

Нирида садится на коня и произносит речь: краткую и сжатую. Она напоминает нам, за что мы сражаемся, говорит, как мы сильны. Вся армия готовится, и земля дрожит под мощью ведьм. Наш командор заканчивает, отдает приказ атаковать, и тогда война между Волками и Львами начинается: возможно, в последний раз.

Рев оглушителен. Грохот, какого я никогда раньше не слышал на войне, перекрывает сам шум мира.

Я не упускаю из виду Одетт, и, кажется, она не упускает из виду меня. Это правда, что снаряды не достигают её, но они не достигают и никого из нас. Её магия, которую больше нельзя беречь на потом, защищает нас всех: целую роту солдат, которых нельзя ранить так, как ранили бы при других обстоятельствах.

Ева и она координируют действия, словно их магия едина. Их кони прокладывают путь сквозь хаос битвы, а Нирида и я пытаемся следовать за ними, потому что знаем, куда они направляются.

Деабру сменил курс, потому что хорошо знает расстояние от одной Дочери Мари до другой, и мы должны преследовать его, пока он принимает одну чудовищную форму за другой и упивается страхом, который, должно быть, растет в солдатах с каждой жертвой.

В этой бойне нет ничего от той медленной психологической игры, которой представители его вида пытались мучить нас в другие разы. Он просто прыгает от трупа к трупу, пока Ева первой не достает его атакой, а Одетт не преграждает ему путь.

И наши солдаты, и Львы отступают, как только видят приближение твари, и площадка немного освобождается, когда он поворачивается к ним. Я встаю, чтобы прикрыть им спину, как и Нирида, и солдаты под нашим командованием.

Я едва успеваю улавливать проблески схватки. Я вижу некоторые трансформации, которые на этот раз не придерживаются тонкого и элегантного страха, порожденного разумом, а взывают к ужасам более архаичным и первобытным, демонстрируя формы, вышедшие из кошмаров, пока он не находит ту, что, кажется, утоляет его жажду ужаса:

гребаный дракон.

Он не красив, каким мог бы быть Эренсуге. В нем есть грубость, которую невозможно игнорировать, ведь его движения — это не движения существа, прожившего в этом теле тысячелетия. Хотя он и неуклюж, он смертоносен. По меньшей мере пять метров в высоту и, возможно, более пятнадцати в длину. У него хвост, покрытый шипами, и огромная пасть с зубами, которая открывается так, словно вот-вот вывихнется, всякий раз, когда ему удается приблизиться к солдату.

Нирида сражается с той же группой воинов, что и я, когда дракон разворачивается всем телом, сверкая черной чешуей на солнце, и его хвост настигает Еву, всё еще сидящую в седле, прежде чем она успевает что-либо сделать.

— Ева! — кричит командор, и удар меча едва не попадает ей в грудь, когда она теряет концентрацию.

Я ругаюсь, освобождаюсь от солдата передо мной и перехожу к следующему. Защищаюсь от предательского удара, когда тот атакует ноги моего коня копьем в грязном выпаде, и поднимаю меч, зная, что, возможно, уже слишком поздно, когда группа солдат передо мной внезапно исчезает в красном облаке.

— Дерьмо, Одетт… — бормочу я.

Когда я оборачиваюсь, она уже поглощена очередной атакой на тварь и не видит меня, но ясно, что прямо сейчас она ведет две битвы. И мне это совсем не нравится.

Слышны громы, ужасные ревы, которые, кажется, раскалывают землю надвое. Дочери Мари, как и ведьмы, сражаются изо всех сил. Они швыряют обжигающий свет, раскалывают землю пополам и уничтожают целые роты, пока другие пытаются победить деабру.

Ева призывает бурю, молнию, которая поражает тварь, с которой они сражаются, и та издает жуткий визг, хотя и не умирает. Они не используют всю свою силу, потому что боятся остаться без неё слишком рано.

Поверх взрывов и толчков, поверх криков людей и звона стали раздается нечто, что можно назвать лишь медленной агонией.

Это не тот звук, который я слышал раньше, он не похож ни на плач, ни на крик. Это не рев животного и не брутальный звук ломающейся земли. Это нечто иное, и это плохо.

Слева от нас мы становимся свидетелями необычного и непостижимого зрелища, пока одна из первых елей не исчезает.

Сначала она дрожит, а затем становится пепельно-коричневого цвета, всё более тусклого, пока не становится совсем серой, и она скручивается и трясется, словно само дерево пытается бороться, а затем замирает совершенно неподвижно и осыпается внутрь себя облаком пепла, которое уносит ветер.

Львы перестали сражаться, потому что они тоже видят это впервые; но это длится лишь мгновение. Передышка недолга, и, хотя этот ужасный шум продолжает нас тревожить, они снова идут в атаку, и мы должны защищаться.

Но мы не можем оставить это просто так. Мы не можем позволить этому продвигаться. Это должны быть они, это должны быть Дочери Мари.

— Одетт! — кричу я.

Она поворачивается ко мне с поднятыми руками перед лицом угрозы, и я вижу эту внутреннюю борьбу. Она не хочет выдохнуться, не с деабру, но и оставить его так не может. Я направляю коня туда, и она расчищает мне путь от вражеских солдат.

— Я останусь! — говорю я ей.

Деабру извивается и теперь широко разевает челюсти в видении окровавленных зубов, стремясь потянуть за нить страха, в то время как хвостом атакует Еву, чтобы не дать ей сразиться с ним своей силой.

Одетт колеблется, но я — нет.

Эта тварь не знает, что я не простой воин, и я пользуюсь этим, чтобы проскользнуть между Евой и ним, как стрела, уклоняясь от хвоста и избегая ударов, и, в конце концов, добираюсь до морды твари, сильнее пришпориваю коня и уклоняюсь от зубастой пасти, когда она опускается на меня, поднимаю меч и с криком отрубаю одну из лап.

Тварь шатается, и мне приходится понукать коня двигаться быстрее, чтобы уклониться от удара, когда голова чудовища падает на землю, и пасть захлопывается с щелчком.

Агонизирующего крика нет, но даже на земле зверь смотрит на меня глазами, в которых одни зрачки, и шипит.

— Иди! — слышу я, как Ева говорит Одетт. — Я тоже останусь, чтобы закончить!

Тогда Одетт хватает поводья своего коня, того самого, которого не берут стрелы, и срывается в галоп к лесу.

Глава 47

Одетт

Волки бегут в сторону, противоположную мне, и это безумие. Они поняли, что делает эта разъедающая сила, столь чуждая жизни и самому существованию, и теперь бегут в отступление, но Львы тоже не могут их преследовать. Они уже видели, что происходит, если продвинуться слишком далеко.

Люди превращаются в пепел, и их смерть куда страшнее, чем созерцание уничтожения земли, потому что они осознают происходящее и кричат до последнего вздоха.

Эти голоса, смешанные с той странной и тревожной нитью звука, которую порождает сила деабру, навсегда останутся в моих худших воспоминаниях.

Я пришпориваю коня, и он безропотно движется туда, куда я приказываю. Он не колеблется, не так, как другие животные, даже самые подготовленные, перед лицом хаоса этой битвы. Я веду его к вратам разрушения, и он повинуется, словно ничего не боится. Мне бы тоже хотелось не бояться.

Я останавливаюсь в нескольких метрах от леса, у последнего рубежа, и именно здесь проверяю, способна ли моя магия остановить это. Спешиваюсь, делаю два шага вперед и сосредотачиваюсь на том, чтобы изгнать зло, угрожающее всей Земле Волков.

Я чувствую это в деревьях. Разрушение остановлено, и полусгнившие листья сопротивляются и скручиваются, зависнув между жизнью и смертью.

Я ищу внутри себя, ищу дно той темной силы, что мне даровали, которая тоже есть жизнь и смерть, и яростно выбрасываю её, чтобы остановить всё окончательно.

Моя магия продолжает потоками выливаться из моего тела, истощая его, а разъедающая сила продолжает висеть в воздухе, поглощая всю мою магию, пожирая, в ожидании, когда она закончится и можно будет пойти за добавкой.

— Нет… — срывается у меня. — Нет…

Я не позволю этому так закончиться.

Я кричу. Изо всех сил, всем, что осталось в легких, и испускаю импульс, какой никогда раньше не могла собрать. Земля дрожит у меня под ногами, и я знаю, что все на поле битвы тоже это чувствуют. Это видно. Она возникает как линия золотого света, переплетенного с тьмой ночи, и распространяется от моего тела вперед, раскрываясь, охватывая и забирая.

Я чувствую, как магия покидает мое тело, унося с собой часть меня.

На мгновение весь мир смолкает. Дочери Мари перестают сражаться, солдаты опускают мечи, и тогда моя магия пересекает ту черту, где нам удалось остановить ужасающую силу. За ней Львы, всё еще остававшиеся в тылу, начинают падать. Один за другим я вижу, как они рушатся, так же, как в тот раз, когда моя магия смела десятки мужчин и женщин, чьи лица я не могла различить на расстоянии… но на этот раз всё хуже.

Падает больше. Умирает больше.

Вдали одно из кошмарных созданий, в которое превратился деабру, корчится и тоже падает, и холодок бежит по спине, пока я удерживаю силу.

Были ли поблизости Дочери Мари? Были ли Волки?

Вина вонзает когти в мои внутренности, но я не позволяю ей остановить меня сейчас.

Я удерживаю свою магию там и ищу в зеленой траве, ищу в деревьях и в той невидимой линии, которую прочертила высвобожденная сила… и бледнею. Потому что, стоит мне немного ослабить магию… злая сила всё еще там.

Я остановила её спереди, и она нашла другой путь.

Теперь она бежит в другую сторону, идет назад, к источнику, который её высвободил, и Львы начинают испытывать на себе её последствия.

У меня опускаются руки. Этого недостаточно. Меня недостаточно.

Я сжимаю челюсти и втягиваю часть магии обратно, иначе скоро упаду без сил. Оставляю ровно столько, чтобы сдерживать её, и оглядываюсь.

Волки падают, Львы теперь бегут от собственного оружия. Ведьмы истощают свои силы. Земля умирает.

И имя Леса Ярости эхом отдается в моем сознании; песня, которой я не слышала, но чьи фальшивые ноты донеслись до меня, напеваемые испуганными губами.

На последней линии деревьев, среди теней, мне кажется, я вижу лиса с желтыми глазами, наблюдающего за мной. Азери.

Но вскоре он исчезает, и у меня нет времени думать, почему бог лжи решил навестить нас сегодня; ведь эхо того леса смерти продолжает биться о стены смерти, и тогда я понимаю, что мне придется сделать то же, что сделали мои родители в тот день.

У меня дрожат пальцы.

На этот раз нет видений будущего, которое я потеряю. Эрио здесь нет, чтобы мучить меня. Но сейчас, в это мгновение, я действительно хотела бы увидеть тот домик в лесу, того ребенка в колыбели и то лицо, которое теперь я знаю, принадлежит Кириану. Я хотела бы увидеть нас двоих счастливыми в той жизни, которая где-то нам всё же была дана, потому что знаю: это будет последний раз, когда я нас увижу.

Я закрываю глаза и ненавижу то, что у меня нет времени попрощаться. Ненавижу, что мои последние секунды будут полны ярости, насилия, грубой и обнаженной силы, и обещаю себе, что в конце, в самом конце, оставлю мгновение, чтобы вспомнить и ухватиться за что-то хорошее, что унесу с собой.

Может быть, улыбку Кириана.

Я делаю глубокий вдох, сосредотачиваюсь, и в этот миг прикосновение к моей руке сбивает меня с мысли. Я открываю глаза.

Ева крепко держит меня. — Ева, уходи, — бросаю я, не раздумывая, и понимаю, что она не знает всего, что я видела, что чувствовала, что она не знает, что я собираюсь сделать. — И не мечтай, — возражает она.

— Ева, ты не понимаешь. Ты не знаешь, что…

Ева улыбается, и это меня останавливает. Да. Она знает.

— Ты не можешь, — говорю я с разбитым сердцем. — Ты одна тоже. — Она сжимает мою руку сильнее, и мои пальцы дрожат еще больше.

— Меня уничтожит одна мысль об этом. — Не думай, — парирует она. — У тебя нет выбора.

Она смотрит куда-то поверх моего плеча, и, прежде чем я успеваю осознать, кто-то берет меня за другую руку.

— Нет, — шепчу я.

Кириан ничего не говорит. — Кириан, нет. Я не оставлю тебя. — И я тебя тоже, — резко возражает он. — Я знаю, что ты собираешься сделать, и ты не будешь делать это одна.

За его спиной Нирида только что спешилась.

Я чувствую, как ноги немного подкашиваются. Линия между моей магией и силой, пожирающей жизнь, продолжает колебаться перед нами, как неминуемый приговор, и я так устала…

— Нет времени спорить, — настаиваю я. — Есть время для последнего поцелуя?

Глаза наполняются слезами, и в одно биение сердца я понимаю, что спорить не о чем, что я ничего не могу сделать, чтобы этот мужчина ушел отсюда, чтобы Ева отошла или Нирида спаслась.

Мы попробуем вчетвером. И уйдем вместе.

Я отпускаю его руку, чтобы с силой ухватиться за край его нагрудника, тяну его к себе и целую с благоговением.

Одного поцелуя никогда не будет достаточно, но я пытаюсь отдать ему в нем всё: всё, чем я являюсь, всё, чем мы могли бы стать вместе. Я целую его с нежностью, с болью. Целую с яростью и жаждой, и Кириан отвечает мне тем же. Он обнимает меня за талию, прижимает к себе, и его губы скользят по моим в ласке, которая заменяет собой всё.

Когда я отстраняюсь, слез нет ни в его глазах, ни в моих.

Нирида встала рядом с Евой и смотрит вперед.

— А ну тащи свою задницу обратно в седло, — говорит она ей. — Заткнись, Ева, — возражает та, не глядя на неё. — Нирида, если ты не послушаешься, я…

— Заткнись, — повторяет она с большей яростью, и тогда именно она крадет у неё поцелуй со страстью.

Резкий, непредсказуемый и пылкий, он длится так недолго, что Ева всё еще выглядит удивленной и растаявшей, когда та отстраняется.

У меня горит в груди. Как бы я хотела, чтобы у них было больше времени. Как бы я хотела, чтобы оно было у нас всех.

Но время пришло, это наш путь.

Кириан улыбается мне, и я знаю, что всё хорошо. В моих последних секундах не будет ненависти, не будет гнева. То, что я чувствую, готовя свою силу, меньше всего на это похоже.

Нирида берет за руку Еву, а та берет меня. Я переплетаю пальцы с пальцами Кириана и клянусь себе, что мой последний вздох силы, последний выдох будет направлен на защиту этих двух воинов. Что бы я ни сделала. Чего бы это ни стоило.

Ева мягко сжимает мою руку, и я отвечаю тем же. Пора.

Я смотрю на Кириана, потому что мне не нужно смотреть вперед, чтобы сделать это, и если я смогу уйти с образом его лица перед глазами, я буду счастлива, но другое изображение отвлекает меня.

Это молодой и красивый мужчина с длинными, вьющимися и дикими каштановыми волосами. Он одет как воин и носит эмблему волка, вышитую на груди, но при нем нет оружия.

Женский голос заставляет меня перестать изумленно смотреть на него и резко обернуться в другую сторону: — Прошло много времени.

Это та ведьма, что спасла меня в Сирии, слишком сияющая посреди этой битвы, с той же изящной накидкой на плечах, светлыми волосами, заплетенными с цветами, добрым выражением лица и абсурдно прекрасными чертами.

— А ты всё так же прекрасна, — отвечает ей незнакомец.

Он дарит ей плутовскую улыбку, такую человеческую, и всё же я мгновенно понимаю, что он не может быть человеком. Это вовсе не человеческая улыбка.

Это они. Я знаю это нутром, кровью, бегущей по венам, и своей магией, которая также является их магией.

Мари. Гауэко.

А она сказала мне, что принадлежит всем ковенам. Ох, черт.

Я могла бы упасть прямо сейчас.

Тогда Мари смотрит на меня, а затем переводит взгляд на Еву. — Давайте, что вы собирались делать?

Она берет за руку Нириду, которая в шоке, а Гауэко берет руку Кириана, который стоит неподвижно.

И теперь мы шестеро едины. И мы знаем, что должны делать.

Сила вырывается из меня, сырая и грубая, волна, направленная в конкретную точку, к той черте, что отделяет нас от превращения в страшную сказку. Сила Евы тоже, цвета серебра и самых бурных рек. Она сплетается с моей, золотой и черной, и тогда я чувствую это.

Искру, пришедшую оттуда, где стоит Мари, магию белую, но также первобытную и дикую, напоминающую о разъяренном море, о палящем солнце… и разряд, пришедший от Гауэко: темную магию, элегантную, но жестокую, напоминающую о самых далеких звездах, о шторме посреди моря.

Сила исходит от нас обеих прямо навстречу ненасытной мощи деабру. У меня подкашиваются ноги, и Кириан сжимает мою руку крепче. Он не даст мне упасть. Легкие горят, хотя я не кричу, руки дрожат, хотя я просто держу их за руки… и тут я замечаю. Энергия, которой мы противостоим, колеблется, и я вижу проблеск надежды.

Я бросаю всё в эту щель, Ева тоже, она кричит, пока не срывает голос, и я присоединяюсь к ней в последнем оглушительном крике.

Что-то ломается внутри меня, и я знаю в самой глубине души, что если бы Мари и Гауэко не было рядом с нами, это был бы миг нашей смерти.

Но это не так.

Наша магия ударяет в точку на горизонте, и, как от камня, упавшего в воду, круги расходятся по земле, траве, деревьям и солдатам… И жизнь перестает угасать. Солдаты перестают умирать. Земля обретает свой цвет.

Я не осознаю, как отпускаю Еву, но делаю это, потому что внезапно падаю назад.

Руки Кириана подхватывают меня прежде, чем я упаду, и я цепляюсь за него, убеждаясь, что то, что я вижу, реально. Мой голос звучит тоненькой ниточкой: — У нас получилось?

Нирида поддерживает Еву. Она опустилась на землю рядом с ней, и обе созерцают конец эпохи. Теплые руки Кириана прижимают меня к его телу, и я чувствую, что они — единственное, что удерживает меня в реальности.

Никто не отвечает, потому что никто не в силах, и тогда я ищу их.

Они смотрят друг на друга, и между ними есть что-то сильное и хрупкое. То, как они смотрят, эта тоска, эта боль… пробирают до костей.

— Одетт, — зовет меня Кириан, и когда я снова смотрю туда, они уже исчезли. — Одетт, ты в порядке?

Мои пальцы дрожат, когда я провожу ими по его затылку. Вдруг я смотрю на него, смотрю внимательно. У него кровь на щеке, и что-то темное забрызгало шею. Синие глаза прикованы ко мне, и он жив, как и я.

— Я в порядке.

Я поворачиваюсь назад как могу, всё еще в его объятиях. — Ева?

Ева не отвечает, но поднимает руку с земли, чтобы я её увидела, и Нирида улыбается мне.

Меня разбирает смех. Она жива. Мы все живы.

Потом мне хочется плакать.

Вдали всё еще слышен какой-то взрыв, дрожь той атаки, столь свойственной Камилле, когда она разверзает землю. Мы слышим оружие, шум битвы… но многие уже разбежались.

Львы, которые бежали, продолжают бежать, отступая прямо на наши войска, и страха, который они испытывают, достаточно, чтобы некоторые деабру сменили цель своей охоты.

Всё кончено. Война наконец закончилась. И мы свободны.

Кириан прижимает меня к груди, и я кладу голову в изгиб его шеи. — Я люблю тебя, — шепчу я в его кожу.

И он вторит этим словам, слегка наклоняется, берет меня за подбородок двумя пальцами, чтобы приподнять его, и, сказав, что любит меня, дарит поцелуй, который на этот раз на вкус как обещание большего, гораздо большего.

Глава 48

Кириан

Военное положение длится несколько дней.

Дочери Мари перебили почти всех деабру, но некоторые сбежали в хаосе битвы, и хотя мы охотились на них позже, у нас нет способа узнать, остались ли еще. Пока что больше никаких массовых убийств не было, хотя мы начеку.

Война заканчивается, но битвы продолжаются по всем королевствам. Сулеги не восстает. Юма принимает условия своего поражения, и потребуется время, чтобы Земля Волков забыла её предательство.

Эгеон давит с моря и сдерживает солдат на побережье — как в Ликаоне, так и в Бельцибае. Остальных изгоняют через границу с Лиобе, и вскоре вся Земля Волков снова становится свободной.

Тела Аарона и его наследника не найдены; но оба они возглавляли арьергард, который был сметен силой, ими же высвобожденной, и хотя их ищут какое-то время, их считают погибшими.

Хоть он и сражался в последних битвах, Девин не король-воин, и пока его войска остаются развернутыми, он посещает Эрею, чтобы убедиться, что альянс продолжает работать. Судьба короны Королевства Львов теперь в наших руках, но решение еще не принято. Будет много встреч со всеми монархами Земли Волков, прежде чем мы решим, что делать. На данный момент командование у наших сил. Армии Ареамина, Рунтры и Таны участвовали в последних битвах, и не ожидается, что они смогут скоро собраться вновь, но мы не исключаем контратаки. Поэтому войска остаются наготове по всей территории.

Одетт рассказала нам вскоре после последней битвы, что означала корона, которую дала ей Агата.

Сначала Ева разразилась долгим и пронзительным смехом. Потом несколько дней ругалась каждый раз, когда вспоминала об этом.

Я присутствовал при том моменте, когда Одетт встретилась с Агатой, чтобы вернуть корону. Королева сказала, что понимает, когда Одетт заверила её, что не хочет править и не представляет себя лидером ковена, но корону назад не приняла.

— Теперь, когда всё закончилось, ты вернешься в Илун? Придешь в свой ковен? Одетт взглянула на меня на мгновение.

— Нет. — Она взяла меня за руку. — Но я хотела бы навестить его, поучиться у вас, потренироваться… и чтобы вы рассказали мне о моей семье.

Агата улыбнулась ей и сказала, что двери ковена всегда будут открыты для неё. — Корона остается твоей, как и то, что она означает. Я еще не так стара, и пока я не перестану чувствовать себя способной править, многое может случиться. — Не думаю, что может случиться столько всего, чтобы я захотела возглавить все ковены Илуна.

Агата не стала ей возражать, лишь пожала плечами и попрощалась с нами, когда Дочери Мари из Илуна уезжали.

В те дни мы также попрощались с Камиллой и Ильханом. Теперь, когда Сулеги так нестабильно, они нужны там больше, чем когда-либо. Она поцеловала нас всех в щеку, прежде чем пожелать нам счастья.

Кайя уехала намного раньше в качестве посла между людьми и ведьмами. Думаю, предательство Эльбы давило на неё куда сильнее, чем на кого-либо из нас, и, насколько я знаю, она не отходит от Юмы. Я рад, что девочка-королева не будет расти одна и будет под защитой, пока не станет безопасно объявить о смерти Друзиллы.

Одетт помогала Воронам, которых обманула Моргана, Ева тоже. После того как они свели их с ведьмами ковенов, многие вернулись на свои земли, чтобы задавать вопросы самостоятельно. Другим, как Лоренцо, нужно больше времени.

Для них не всё закончилось. Прежде чем все Дочери Мари из других королев покинули Эрею, Одетт и Ева вернулись на Остров Воронов и распустили то, что осталось от Ордена.

Нам рассказали, что не нашли инструкторов, оставшихся там, когда Моргана перевела старших Дочерей Мари в Сирию. Вороны, некоторые совсем маленькие, были одни. Дети говорят о криках посреди ночи и внезапных исчезновениях. Мы считаем, что они сбежали, но это никогда не будет ясно до конца.

Правду о том, что сделала Моргана и кем она была на самом деле, ведьмы в ковенах всё еще пересказывают со скептицизмом и гневом. Это предательство будет лежать тяжелым грузом на семьях, которые были разрушены в тот день, на протяжении нескольких поколений.

Ингрид не покинула Эрею. Она никогда не произносила вслух для Одетт объяснений, которые та, по её словам, не хотела слышать, касательно её отсутствия, но, думаю, её внучка видит смелость в этой женщине, которая так долго пытается исцелиться и до сих пор не могла сделать этого в одиночку.

Сегодня я видел их вместе в саду. Ингрид объясняла ей что-то, держа ладони вверх, и дрожь в одной из них не мешала ей, а Одетт слушала, прежде чем протянуть руку к одному из розовых кустов и заставить десятки красных цветов распуститься на одном дыхании. Потом они вместе улыбались.

Арлан тоже остался. У него важная роль в восстановлении своего королевства, которое по праву принадлежит ему как единственному наследнику. Но не думаю, что это единственная причина, удерживающая его здесь.

Этой ночью наконец состоится бал. Дворец Эреи открывает двери для народа… во второй раз.

Прошло много времени с тех пор, как пали стены, но эта последняя война ощущалась близкой. Все знают, что стояло на кону и чем пожертвовали некоторые, чтобы сохранить Эрею в безопасности, и сегодня мы празднуем.

У Лиры есть послание для народа. Для солдат других королевств, сражавшихся за неё, для короля Эгеона…

Одетт оделась по случаю. На ней костюм из двух частей: легкая черная юбка, открывающая ноги по бокам при ходьбе, и темный топ без рукавов и бретелек, демонстрирующий оба браслета Гауэко.

Одетт замечает, как я смотрю на неё через зеркало, оборачивается и вызывающе вскидывает подбородок. — Даже не думай, — говорит она, но в её зеленых глазах пляшет искра озорного веселья.

Я прикладываю руку к груди, изображая невинность. Но она знает, что я продолжаю фантазировать о том, как сниму с неё эту одежду, которая так ей идет.

— Позже, — шепчет она, проходя мимо меня, чтобы присоединиться к нашим друзьям, и меня разбирает смех.

Ева надела простое белое платье. Думаю, мы никогда не видели Лиру в таком, и если бы Нирида была менее занята разглядыванием других частей тела Евы, возможно, она бы заметила, что это не лучший наряд для того рода заявлений, которое, как она ожидает, сделает Лира. Командор, напротив, одета элегантно. Униформа и меч придают ей ту строгость, которая будет уместна для того, что вот-вот произойдет.

Клянусь всеми созданиями… она убьет меня, когда узнает, что я уже знал.

Мы собираемся на галерее одного из внутренних дворов, того, что до недавнего времени служил для тренировок ведьм и солдат. По мере того как мы поднимаемся, слышны голоса, смех, звуки ожидания…

На этом балконе, выходящем во двор, повесили шторы. Одетт выглядывает из-за них на мгновение и делает кому-то знак. Тут же несколько голосов призывают к тишине, и все подчиняются, замирая во внимании.

Одетт поворачивается к Арлану и кладет руку ему на плечо. — Ты отлично справишься, — говорит она ему.

Нирида хмурится, потому что не ожидает, что брат Королевы Королей будет сегодня произносить речь. Я откашливаюсь, чтобы дать им понять, что время уходит, прежде чем она свяжет концы с концами.

Так что Одетт кивает, обменивается взглядом с Евой, и та подходит к Нириде, уже начиная превращаться в Лиру. Обвивает руками её шею, и легкий прыжок служит сигналом для командора понять, чего она хочет, и подхватить её на руки.

Она моргает, сбитая с толку.

— Держи меня так, словно мы собираемся изменить ход истории, — говорит ей Ева под маской Лиры. — Что?..

Ева запрокидывает голову и закрывает глаза. Одетт делает жест рукой, и шторы распахиваются, открывая нас ожидающей толпе. Именно она поднимает скорбное лицо и кричит так, чтобы все слышали:

— Королева Королей скончалась сегодня утром!

Ева лежит теперь на руках у Нириды, совершенно мягкая и безжизненная. Темные волосы Лиры, подобные крыльям ворона, качаются вслед за свесившейся головой.

Нирида бормочет ругательство.

Ясно, что она прикончит нас, начиная с Одетт.

— Она была ранена в последней битве, освободившей нас от Львов и их запретной магии! — продолжает она взволнованно. — Она боролась за свою жизнь до сих пор, и её дух ждал этого дня, дня, когда мы празднуем свободу, мир и любовь, что отныне воцарятся в Эрее, чтобы покинуть этот мир и ждать нас в следующем. Покойся с миром, Королева Королей!

Все смотрят на нас. Все глаза устремлены на Одетт и на тело, которое они считают телом Лиры… Даже Эгеон, в одной из нижних лож, откуда открывается прямой вид на это, не упускает ни детали.

Первоначальный шок быстро проходит, сменяясь на лицах тех, кто смотрит на нас, переходом от скорби к гордости, так же как тон Одетт меняется от трагического к торжественному… Они позволяют увлечь себя и внезапно взрываются криками:

— Покойся с миром! — Покойся с миром, Лира! — Пусть Королева Королей хранит нас из обители Мари!

Одетт не позволяет этим крикам прерывать её слишком долго. Она поднимает руки и тут же заставляет голоса умолкнуть.

— Её последнее желание исполнилось: ибо она дожила до этого дня. Почтим её память, отпраздновав рождение новой эры, которая приходит с новым монархом, королем, который помогал повстанцам из тени, который спас Волков от резни еще до того, как пали стены Эреи, который привел нас к победе после и командовал армией в последней битве против Львов.

— Твою мать… — бормочет Нирида и фыркает.

Одетт делает витиеватый жест руками, который ей вовсе не нужен, потому что знает, что это заставит всех разинуть рты, и золотая корона спускается откуда-то сверху, вызывая возгласы, крики, аплодисменты, которые тут же гаснут под тяжестью торжественности момента.

Эгеон делает ей жест, как только их взгляды встречаются, и хлопает в ладоши, не сводя их вместе: безмолвное признание восхищения.

Уверен, Ева ненавидит держать глаза закрытыми.

Одетт берет корону в руки и поворачивается к Арлану. Все молчат, и она наслаждается этим, хотя Арлан… Арлан выглядит перепуганным до смерти.

Одетт подходит, Арлан наклоняется, чтобы помочь ей, и она возлагает корону на его черные волосы, такие же темные, как у его сестры.

— Да здравствует наследник трона Эреи, да здравствует Арлан, Король Королей. Да здравствует!

— Да здравствует! — взрывается толпа внизу. — Да здравствует Король Королей!

Она отступает, указывает на него руками, словно предъявляя миру, и снова просит тишины для него.

Арлан бросает на меня короткий взгляд, потом смотрит на Нириду, словно прося прощения. Он поворачивается к своему народу, и его послание, его первые слова как короля, кратки:

— Давайте сохраним мир, будем сильными, чтобы защитить тех, кто нуждается в нас, и будем расти вместе.

Арлан кладет руки на балюстраду, слегка наклоняется к ним, и это окончательно покоряет их. Они аплодируют, снова приветствуют его криками, и потрясение от смерти королевы быстро рассеивается. Дни будут странными, но они справятся.

Одетт заставляет шторы снова закрыться. Она не хочет, чтобы спектакль длился дольше, чем строго необходимо, и снова оставляет нас одних.

Ева открывает один глаз и смотрит на Нириду снизу вверх, всё еще не двигаясь. — Мне следовало тебя уронить. — Ты должна понять, что… — начинает она, пытаясь выпрямиться. — С балкона, — перебивает она угрюмо. — Из-за шока от смерти Королевы Королей и всё такое, знаешь? Люди бы поняли.

Ева покидает её объятия и возвращает себе свой облик. Чтобы избежать инцидентов, Одетт подходит, берет приготовленный плащ и накидывает ей на плечи, скрывая платье. Ева продолжает сверлить Нириду взглядом. Но та теперь смотрит на меня.

— Ты… — Говори с ними. Меня не впутывай. — Ты мой капитан, — обвиняет она меня. — Я твой командор. — А они меня до чертиков пугают, — отшучиваюсь я. — К тому же, это хороший способ сделать Еву свободной.

Её взгляд немного смягчается.

— Мы знали, что ты скажешь «да» через пару месяцев, — говорит ей Одетт, кладя руку на плечо. — Мы просто немного ускорили процесс. — Насильно. Вы ускорили его насильно, — уточняет она. — А Эгеон? Я видела, как он аплодировал там внизу. Что с ним?

— Мы дали ему кое-что, чего он желает больше короны.

Нирида смотрит на меня.

— Несколько Дочерей Мари, не правящих ни в одном ковене, согласились встретиться с ним, чтобы обсудить пересечение Синей линии штормов, — объясняю я.

Она глубоко вздыхает. — В конце концов, это правда, что власть его не интересует.

Нет. Не интересует, если она не может дать ему того, чего он жаждет по-настоящему: знать, открыть, что находится за известными пределами, найти ту цивилизацию, что практикует звездную магию…

Одетт подходит ко мне. — Думаю, мы втроем спустимся на бал, — замечает она и делает знак Арлану.

Нирида и Ева остаются здесь, глядя друг на друга. Это правда, им есть о чем поговорить. Насколько я знаю, многое осталось невысказанным: отчасти из-за того проклятия, которым была корона, больше не давящая на плечи Лиры. Теперь они свободны.

Не доходя до низа, мы встречаем фигуру, ждущую на лестнице. Стройный силуэт опирается на стену, скрестив одну ногу поверх другой в расслабленной позе.

У короля Нумы золотистые волосы аккуратно зачесаны назад, и он внимательно наблюдает за нами, пока мы спускаемся, особенно за Арланом.

— Девин, — приветствует он его с удивлением. — Я не знал, что ты здесь.

— Да, ну… — Он отстраняется от стены и делает вид, что стряхивает пушинку с рубашки. — Я не предупредил о своем прибытии, потому что не хотел затмить объявление о твоей коронации. Кириан, Одетт, рад видеть вас снова.

Король то появлялся, то исчезал последние месяцы, так что меня не особо удивляет его присутствие. Одетт, судя по её веселому выражению лица, тоже.

— Что ты делаешь в Эрее так скоро? — спрашивает Арлан.

— Выражаю свое почтение новому королю, полагаю. — Он делает слегка театральный поклон, от которого Арлан заливается краской, прежде чем выпрямиться и улыбнуться. — Когда твои подданные закончат с тобой, я хотел бы поговорить наедине.

Что-то плотное висит между ними, что-то торжественное и слишком серьезное, пока Одетт не делает незаметное движение и не толкает Арлана локтем.

— Конечно, — отвечает он.

— Превосходно. Я буду ждать тебя в твоих покоях, — заявляет он с бесстыдством и поворачивается, пока румянец на щеках Арлана достигает невероятного оттенка красного.

Одетт предупреждает меня взглядом, чтобы мне и в голову не пришло ничего сказать. Я молчу. Бедняга и так достаточно унижен, и, похоже, его ждет долгая ночь…

Когда мы спускаемся вниз, новоиспеченного короля тут же требуют к себе, но Эдит начеку и быстро спасает его с понимающей улыбкой. Аврора присоединяется к ним, чтобы поздравить. Надеюсь, её прямолинейность не слишком его напугает. Когда она узнала о плане сегодня утром, то сказала мне, что надеется, что его не попытаются убить слишком скоро.

Арлан знает, какой опасности подвергается теперь как новый король, последний в своем роду, когда мир между королевствами — дело столь хрупкое, а война была так близко; но он готов.

А мы будем здесь, чтобы помочь ему.

Одетт на мгновение переплетает свои пальцы с моими и тянет меня за собой. Мы удаляемся от двора, от бала и шума, который нарастает и снаружи. Мы проходим мимо солдат, оставляющих монеты на камнях, сложенных друг на друга. Некоторые обычаи должны жить, даже если нет бога, который заберет подношение.

Я следую за ней в темноте. А что еще мне остается, если она смотрит на меня этими красивыми глазами? И я останавливаюсь вместе с ней как раз в том зыбком пространстве между миром дворца и лесом, куда не долетают огни праздника.

Она делает первый шаг, когда останавливается, поворачивается и скользит ладонями по моей груди, поднимает их к шее и обвивает ее руками. Я глажу их медленным движением, заставляющим её закрыть глаза и сильнее прижаться ко мне.

Мы стоим так какое-то время, пока я не обнимаю её за талию и не начинаю двигаться, слегка покачиваясь.

Одетт смотрит на меня, и эта улыбка могла бы осветить весь лес. — Мы что, будем танцевать, капитан? — Если ты мне позволишь…

Я нащупываю её запястье, и она переплетает свои пальцы с моими движением твердым и вдумчивым, словно пробуя мягкость и форму каждого пальца.

Она смотрит мне в глаза, но тут же отводит взгляд, насторожившись. Я слежу за направлением её взгляда и замечаю вспышку в лесу, потом другую, и еще…

И мгновение спустя мы окружены гауарги.

Я не перестаю двигаться, продолжаю мягко покачиваться, и она принимает танец, наблюдая за маленькими созданиями, окутывающими нас.

— Ты однажды сказал мне, что они указывают путь домой, верно? — хочет знать она.

Она прекрасна. Клянусь всеми созданиями… Эта женщина абсолютно прекрасна.

— Так и есть. — Я улыбаюсь. — Мы пришли, Одетт.

Я отпускаю её руку, чтобы провести ладонью по её затылку, и она подается навстречу ласке, кладет руку мне на грудь и поднимает лицо, когда я целую её в губы. Я таю от прикосновения её языка, от мягкости её рта, от её дыхания на моей коже.

Мы дома.

Эпилог

ГАУЭКО И МАРИ

Говорят, что самые юные души могут видеть больше. Что они способны видеть то, что старшим уже запрещено.

Мать сидит на лесной поляне в последний час дневного света. Малыш у неё на коленях, он прислонился спиной к ней, откинулся на её грудь и с абсолютным восхищением следит за движениями рук матери, которая показывает ему, как вырастить цветок между пальцами.

Ребенок тянет ручки. Он устал, ему безопасно и удобно там, где он есть, поэтому он не покидает материнскую грудь. Она протягивает ему цветок, он вращает его в пальцах и с поразительной легкостью заставляет вырасти новый стебель, зеленый и крепкий, который тянется вверх, пока не зацветет. Поворачивает голову к матери, та хвалит его, воркует слова ободрения и восхищения и обнимает так крепко, что он роняет цветок.

Арик вырастет очень любимым. И очень могущественным.

Его отец подходит сзади, и его лицо озаряется, когда он видит их. Опускается позади женщины и нежно проводит рукой по её ноге. Он знает, что никогда не сможет перестать касаться её, что никогда не сможет жить без её прикосновений. Шепчет ей на ухо, как она прекрасна.

Вскоре солнце начинает садиться, и им нужно вставать.

Волосы женщины приобретают особый оттенок в этом свете. Воин сказал бы, что они цвета заката.

Одетт зовет дитя, но тот не идет за родителями.

Говорят, что самые юные души могут видеть больше. Может, поэтому малыш сейчас останавливается и поднимает ручку в мою сторону.

Ветер ласкает его темные волосы, как у отца.

Кириан замечает, что он не идет за ними, наклоняется, подхватывает его на руки и подбрасывает в воздух за мгновение до того, как поймать с радостным криком.

Но ребенок снова смотрит в чащу леса и, опять подняв руку, шепчет: — Волчонок.

Кириан и Одетт перестают улыбаться и смотрят на меня… но на этот раз я не позволяю им меня увидеть. Я растворяюсь в тенях прежде, чем они меня найдут, и ребенок удивляется, но ласка отца, убирающего волосы с его лица той самой рукой воина, убивавшего богов, заставляет его тут же забыть обо мне.

И они возвращаются домой.

Одетт же смотрит точно в моем направлении. Невозможно, чтобы она меня видела, и всё же её глаза встречаются с моими, когда она поднимает руку и тоже приветствует меня.

Затем она присоединяется к Кириану, берет его за свободную руку, и они втроем выходят из леса.

Как только я теряю их из виду, я замечаю, что что-то меняется, и тогда чувствую это: удар, заколдованная стрела, прямо в сердце.

Я принимаю человеческий облик и оборачиваюсь, зная, что увижу: золотые волосы, длинные и волнистые, глубокий взгляд, брови чуть темнее волос.

Прошли тысячелетия с тех пор, как я увидел её впервые, а сердце бьется так, словно это было вчера. Я не нашел её после той битвы, и не потому, что не искал.

— У малыша твои глаза, — говорю я ей вместо приветствия. — И твой скверный характер.

Она наблюдала, а я и не заметил. Не могу сдержать улыбку. — Как жестоко, — мурлычу я.

Мари дарит мне почти застенчивую улыбку и шепчет: — И еще у него твоя доброта.

Ласка бриза на моей коже. Я закрываю глаза и склоняюсь перед этим прикосновением, дрожа. Мгновение спустя она исчезает.

Тоска впивается мне в ребра.

Наша история стара; история крови, предательства и любви, за которую я продал бы свое бессмертное существование, история, для которой сейчас нет времени…

Или, может быть, есть? Возможно, вы захотите её услышать:

Вечность заставила некоторых богов потерять рассудок. Не меня, я никогда не поддавался скуке. В жизни слишком много красоты для этого. Однако, до встречи с ней я бы никогда не поверил, что может существовать создание столь прекрасное…