© А.Г. Кучерена, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Когда я беру в руки книгу, я обычно пропускаю предисловие и сразу перехожу к основному тексту. Поэтому постараюсь обойтись без вступительных слов и сразу возьму быка за рога. А «бык» – это успех и пути к нему, которые я намерен очертить на основе своего собственного опыта и опыта других.

Но все же несколько вступительных замечаний мировоззренческого свойства, на мой взгляд, необходимы.

Убежден, что главный итог развития человечества на современном этапе – это крах всех утопий. Во-первых, с треском провалились утопии, связанные с построением идеального общества, будь то сама «Утопия» Томаса Мора, «Город Солнца» Томаззо Кампанеллы, «Мир Полудня» братьев Стругацких или куда более скромный «Конец истории» Френсиса Фукуямы. Иными словами, нам не удалось ни гармонизировать ни окружающий нас мир, ни гуманизировать самого человека, ни даже предложить приемлемую для всех модель общественного устройства. Мир по-прежнему раздирают конфликты и противоречия, и самым действенным инструментом их решения оказывается сила оружия и тайные операции.

С не меньшим треском провалились попытки «вывести» «человека коммунистического будущего» или «сверхчеловека», которому будут чужды эгоизм, жестокость, стремление к доминированию. Великие циники и прожженные авантюристы былых эпох не только вполне органично вписались бы с современную систему общественных отношений, но и были бы в ней исключительно успешны.

Не сбылась величайшая надежда человечества на встречи с внеземными цивилизациями. Хорошо помню, как радовался я в далеком детстве, когда узнал, что американский астронавт высадился на Луне. Хотя и было обидно, что это не советский космонавт. Тогда я подумал, как же мне повезло! Через 50 лет космические экспедиции обязательно отыщут обитаемые миры за пределами нашей Солнечной системы и мы наконец познакомимся с нашими «братьями по разуму», которые, быть может, многому научат нас. Но вот прошло уже более 50 лет и даже новый пилотируемый полет на Луну пока остается делом будущего. А уж планы Илона Маска по колонизации Марса и выращиванию там помидоров и вовсе представляются какой-то хлестаковщиной зарвавшегося «визионера», накурившегося «травки».

Все это наводит на жестокую мысль: те идеалы и принципы, на которых мы воспитывались в позднесоветское время, – а это, кто бы что ни говорил, были принципы гуманизма («человек человеку другу, товарищ и брат»), – не сработали, те утопии, которые нас вдохновляли, не стали реальностью, те модели поведения, на которые мы ориентировались, не доказали свою состоятельность. И это вынуждает нас к тотальной «переоценке ценностей». В том числе и тех ценностей, о которой пойдет речь в настоящей книге.

Сразу же обрадую тех, кто не привык в наш цифровой век долго держать в руках книгу. Следуя примеру Мишеля Монтеня и его «Опытов», я разбил это сочинение на сравнительно короткие главки, каждая из которых представляет собой отдельную историю. Поэтому ее можно читать с любого места, свободно пропуская то, что не вызовет интереса.

А теперь расскажу о себе. О своем пути к успеху – пусть и весьма относительному.

Я родился в СССР – стране, которой не существует уже так давно, что многие молодые люди, не сильно интересующиеся историей, порой и не помнят, что она когда-то вообще была. В то же время граждане моего поколения до сих пор напряженно размышляют о том, чем она была и почему ее не стало. И могла ли она в каком-то виде сохраниться.

На мой взгляд, распространенная ошибка заключается в представлении о том, что СССР был чем-то неизменным, раз и навсегда данным. Между тем СССР в разгар НЭПа – это одно, СССР пика сталинского террора – это совсем другое, СССР блаженных времен «оттепели» – это третье, а СССР периода т. н. застоя и накануне перестройки – это четвертое. При том, что основополагающие «столпы» советского строя – однопартийная система, господство коммунистической идеологии, плановая экономика сохранялись. Однако со временем эти «столпы» существенно видоизменялись.

В позднем (подчеркиваю – позднем!) СССР было немало достоинств и не меньшее число пороков и недостатков, так что любить его или не любить – это дело вкуса, менталитета, личных пристрастий. Но нельзя не признать за ним одну важнейшую черту: в СССР существовали эффективные социальные лифты, позволяющие ребенку из глухого заполярного поселка или горного аула стать академиком, народным артистом, писателем, конструктором, военачальником, да почти кем угодно! Без этого мне вообще бы ничего не светило.

Недавно я перечитал скандальный и невероятного популярный во времена моей юности «антидиссидентский» роман Всеволода Кочетова «Чего же ты хочешь?», парадоксальным образом предсказавший многие процессы идейного перерождения советской творческой элиты времен гласности и перестройки. Этот роман породил к жизни несколько остроумных пародий, вызвал бурное негодование либеральной части интеллигенции и настороженное отношение партийных верхов. Кочетов был убежденным сталинистом, в отличие от большинства своих коллег всерьез верившим в построение коммунизма. Но что такое коммунизм? Большинство из нас в свое время воспринимало этот утопический строй прежде всего через призму изобилия материальных благ: «каждому по потребности». Кочетов смотрел на это несколько шире. «Коммунистическое общество, – писал он, – снимает с человека заботу о куске хлеба, о завтрашнем дне. Но материальное изобилие не самоцель, а лишь путь к тому, чтобы все свободнее и свободнее становилась мысль человека, чтобы развивались его способности, его таланты, чтобы каждый, кто хочет исследовать океанские глубины, получил возможность для этого; чтобы каждый, кто хочет стать селекционером, стал им; чтобы каждый, имеющий склонность к музыке, к живописи, стал музыкантом и художником; чтобы каждый, способный делать это лучше других, мог стать управляющим производством, государственным деятелем, распределителем материальных благ.

Может все это обеспечить каждому человеку в своей стране капитализм? Может он сделать так, чтобы не было ни хозяев, ни работников, может он сделать так, чтобы каждый в стране был хозяином, творцом; может отказаться от главного своего принципа: тысячи работают, а единицы присваивают результаты их труда, оставляя тысячам возможность достигать лишь такого идеала – квартирка, домик, два куста роз, иллюстрированный журнальчик в воскресенье? Если да, если может, то пусть здравствует капитализм.

Если не может, если все-таки одни будут владеть предприятиями и землей, а другие на них работать, то, как бы ни хороши были газоны вокруг чистеньких домиков, придется – хочешь не хочешь – отдать предпочтение другому устройству общества».

К сожалению, по-видимому, данный идеал недостижим ни при каком строе. Быть творцом, созидателем, первооткрывателем – удел немногих. Хотя СССР в какой-то мере подошел к этому идеалу.

Благодаря государственной поддержке в СССР, например, была лучшая в мире шахматная школа и школа переводчиков. И это не удивительно. Каждый ребенок с детства мог совершенно бесплатно осваивать игру в шахматы в каком-нибудь Доме пионеров, а если он показывал выдающиеся результаты, государство давало ему возможность профессионально заниматься шахматами, обеспечивая его некоей «стипендией». Хотя были и те, кто, подобно Михаила Ботвиннику, совмещали шахматную карьеру с успешной научной деятельностью. На Западе было даже невозможно представить, чтобы государство платило кому-то за игру в шахматы. То же относилось, кстати, и ко всем другим видам спорта – так что неудивительно, что советским спортсменам, как правило, не было равных – разве что футболисты нас порой разочаровывали.

На Западе практически нереально прожить за счет переводов художественной литературы. Те, кто читал роман Марио Варгаса Льосы «Приключения дрянной девчонки», возможно помнят, как главный герой – профессиональный переводчик на различных международных форумах, великолепно знающий несколько языков, но при этом едва сводящий концы с концами, получает за свои переводы рассказов Чехова на испанский сумму, достаточную для одного посещения кафе. А в Советском Союзе успешные переводчики были вполне прилично обеспечены. И поскольку знание языков было еще и престижно и открывало пути к заграничным путешествиям, желающих овладеть этой специальностью было немало – вспомним, какими были конкурсы в институты иностранных языков. Кстати, между различными школами перевода шла ожесточенная борьба и процветала полнейшая свобода самой разнузданной критики.

Зарубежным читателям «Мастера и Маргариты» описание «дома Грибоедова» с его изобилием экзотических материальных благ может показаться плодом буйной писательской фантазии – ведь на Западе процветать за счет писательского ремесла могут лишь немногие знаменитости. Однако в СССР те, кому довелось стать членом Союза писателей (а таковых были тысячи!), могли не беспокоиться о хлебе насущном и спокойно заниматься творчеством. И это стимулировало приток талантливых людей в литературу и поэзию.

Кстати, можно смело утверждать, что ни в одной стране мира поэзия не занимала такого места, как в СССР. Евгений Евтушенко отнюдь не преувеличивал, когда писал:

В самом деле, где еще, кроме как в СССР, поэтические вечера собирали полные стадионы, как это было в 60-е годы? И это создавало особую, неповторимую атмосферу, которую и сегодня вспоминают с ностальгией даже те, кто был предельно далек от идеализации советского строя.

Изначально СССР претендовал на то, чтобы указать светлый путь в коммунистическое будущее всему человечеству. Для страны, которая так и не смогла обеспечить своим гражданам ни широкий выбор товаров и услуг, ни свободу перемещения по миру, не говоря уже о политических свободах, эта претензия казалось странной. Тем не менее, как это ни удивительно, по некоторым показателям СССР и в самом деле был «впереди планеты всей». И не только по количеству ядерных боезарядов на стратегических и тактических носителях или по атомным ледоколам. Было еще и кое-что другое, что сегодня представляется весьма удивительным и чему я лично был свидетелем. В СССР времен моей юности не было безработицы. В СССР 60–80-х годов практически не было нищих. Все пожилые люди получали пенсию, и этой пенсии в большинстве случаев хватало на вполне приличную жизнь. Другой момент, что понятие об уровне этой жизни в те времена были иные. Бесплатные пионерские лагеря, санатории, профилактории, путевки на курорты, переселение десятков миллионов людей из бараков и лачуг пусть и в индустриальное, но отдельное, благоустроенное, а главное – тоже бесплатное жилье, огромное количество льгот очень широкому спектру населения, бесплатное образование – все это отнюдь не мифы советской пропаганды.

Конечно, людям хотелось большего – свободы заниматься бизнесом, высказывать любые взгляды, читать любые книги, смотреть любые фильмы, путешествовать по всему миру. Но все это возможно лишь при наличии неких базовых социальных гарантий – «пирамиду Маслоу» никто не отменял.

Когда-то на заре перестройки я буквально «запоем» прочел «Мою жизнь» Льва Троцкого. И сегодня я почему-то больше помню именно его необыкновенно поэтические рассказы о детстве, а не его борения то с меньшевиками, то с большевиками, то с «термидорианцами», ни даже не его весьма пристрастные облачения Сталина и исключительно проницательные прогнозы о возможном «буржуазном перерождении» СССР. С тех пор в чтении различных автобиографий меня особенно увлекает именно детство автора.

Детство мое прошло в небольшом селе Мындра в шестидесяти километрах от Кишинева. В селе жили украинцы, русские, молдаване, но никаких межнациональных конфликтов между ними не было. Между прочим, это тоже было немалым достоинством СССР – мирное сосуществование различных наций. Правда путь к нему был долгим и кровавым – вспомним хотя бы сталинские депортации целых народов.

В детстве я был обычным деревенским парнем – ловил рыбу, гонял соседских кур и гусей, катался на велике, играл с друзьями в футбол и «казаков-разбойников».

Говорят, что характер человека – это комплексы, приобретенные им в детстве. Главным образом в семье. В этом плане мне повезло. Мои родители были, как принято говорить, простые люди. Хотя что такое «простой человек»? Каждый человек по-своему сложен – это целая вселенная. Но вот отношения между ними были действительно простыми – доброжелательными, без ссор и разговоров на повышенных тонах. Разногласия, если они иногда возникали, разрешались с юмором.

В то же время в детстве мне иногда казалось, что в жизни существуют как бы две вселенной. Одна – которую взрослые придумали специально для детей. В которой нужно слушаться папу и маму, делать уроки, где нельзя обманывать и воровать у сестры конфеты, вообще такая вся правильная и… скучная. А есть и другая, которую взрослые тщательно срывают от нас и где они живут своей настоящей жизнью и делают что-то такое, в чем никогда не признаются. Отголоски той, другой, вселенной доходили до нас в каких-то порой непонятных фразах, странных надписях и рисунках на изгородях, в фильмах «детям до 18 вход воспрещен», на которые нам иногда каким-то чудом удавалось пробиться. И мне, и моим сверстникам ужасно хотелось хотя бы чуть-чуть приблизиться к этой «настоящей» вселенной, будь то тайно выкуренная «беломорина», впервые попробованное отвратительное горькое пиво, употребленное к месту или не к месту «запретное» словечко или взорвавшаяся самодельная ракета, сделанная с помощью украденного у деда охотничьего пороха.

Очень часто, к сожалению, взрослые забывают, что сами когда-то были детьми, и полагают, что их дети вполне довольны тем искусственным уютным мирком, который они для них так тщательно создавали, и не мечтают о чем-то совершенно другом. А они мечтают, и в своих мечтах перевоплощаются и в страшных чудовищ, и в жестоких пиратов, и вообще, как правило, в «серых волков», а отнюдь не в «красных шапочек». Ведь порок дьявольски привлекателен – иначе откуда у него столько верных служителей?

Вот почему родители ни в коем случае не должны говорить детям: «Вырастешь – узнаешь». Они должны быть для них умелыми проводниками во взрослую жизнь, открывая для них ее захватывающие стороны, но и не скрывая трудные и негативные. Для разговоров с детьми нет запретных тем – важен лишь ум и такт, с которыми эти разговоры ведутся. А если родители учат одному, а поступают по-другому, ребенок только лишний раз убеждается в «раздвоенности» вселенной и будет стремиться поскорее «перепрыгнуть» в ту, «настоящую» взрослую жизнь.

Впрочем, родители всегда воспитывали меня на личном примере и их слова не расходились с делами. Помню, как мама учила меня и сестру не бахвалиться. И я всегда старался придерживаться этого принципа. Когда меня обзывают в СМИ «звездным адвокатом», ничего, кроме иронической улыбки, у меня это не вызывает. Ну, право, далеко мне до Спасовича, Карабчевского и Плевако. К сожалению, очень часто бывает, что человек, на которого упал какой-то призрачный лучик славы, начинает ощущать себя центром вселенной. Его настроение всецело зависит от «лайков», он делит весь мир на тех, кто бурно восхищается им, и тех, кто делает это, с его точки зрения, недостаточно активно. Даже в плане достижения успеха это очень непродуктивно. Бахвал утрачивает критическое отношение к себе и начинает брать на себя задачи, к решению которых он просто не готов. Есть немало примеров того, как даже известные миллиардеры, заболев «звездной болезнью», брались за новый бизнес, в котором мало что понимали, и губили его. Вспомним хотя бы покупку «Твиттера» Илоном Маском. Кроме того, такие качества, как эгоцентризм и нарциссизм, отталкивают рационально мыслящих окружающих от их носителя. Зато разного рода льстецы и прохиндеи могут ими воспользоваться в своих корыстных целях. Люди, упоенные собой, лишенные самоиронии – прекрасный объект для вербовки иностранными разведками и легкие жертвы различных аферистов. И напротив, трезвое, критическое отношение к себе – залог развития и совершенствования.

Среди моих сверстников были те, кто служил для своих родителей «мальчиками для битья». Теперь я уверен, что эти родители просто вымещали на них какие-то свои «комплексы». И, к сожалению, как мне доводилось замечать, у таких детей весьма нередко также формируются серьезные психологические проблемы. Один мальчик, которого обижали сверстники, говорил: «А у меня брат служит в ВДВ. Вот вернется он и вам покажет». Такое происходит от комплекса неполноценности. Человек чувствуют свою ущербность и незащищенность и пытается компенсировать их за счет каких-то внешних факторов.

В следующие годы мне не раз доводилось слышать подобную фразу, произнесенную в весьма недоброй тональности: «А ты знаешь, у меня есть очень влиятельный покровитель». В подобных случаях мне сразу вспоминаются слова графа Льва Толстого про Леонида Андреева: «Он пугает, а мне не страшно». И вы не бойтесь. Если вы ведете достойную и законопослушную жизнь, у вас всегда есть шанс отстоять свою правоту, какие бы «влиятельные лица» ни играли на противоположной стороне. Весь мой адвокатский опыт это подтверждает.

В школе я любил литература и физику. Однажды даже принял участие в районной Олимпиаде и занял второе место. Любил и химию – но в меньшей степени. О профессии юриста я тогда практически ничего не знал и о подобной перспективе и вовсе не задумывался. Хотя уже тогда у меня было обострено то чувство, которое с детства заложено в каждом из нас, просто у многих оно со временем притупляется – чувство справедливости. Мне нравилось разрешать конфликты среди детей, выступать своего рода «третейским судьей», мирить врагов. Те, у кого это чувство остается на всю жизнь, иногда становятся адвокатами.

Как мне кажется, я впервые столкнулся с несправедливостью очень рано – это было в первом классе начальной школы. Мы проходили букварь. И то ли мне не понравился учитель – такой высокий, худой, помню, как сейчас, его звали Сергей Александрович, то ли я ему, но у нас возник какой-то конфликт. И тогда он вдруг взял букварь и ударил меня им по голове. Букварь развалился. Сказать, что я был потрясен – значит, ничего не сказать. Наверное, правильно замечено в сказке Джеймса Барри «Питер Пэн», что ребенок никогда не может забыть первой в своей жизни несправедливости, совершенной против него. Я с отсутствующим видом досидел урок до конца, а после школы, придя домой, ничего не сказал родителям об этом случае. На следующий день я, как обычно, взял ранец и вышел из дома, но в школу не пошел, а целый день бродил в одиночестве по полям. Вернувшись домой, я опять ничего не сказал родителям. Но, видимо, кто-то видел меня и «настучал» моей маме. Когда я вышел из дома на следующий день, она проследила за мной. И нашла меня посреди кукурузного пуля. Помню, как она бегала за мной с каким-то прутом в руке, пытаясь схватить за ранец. А я изворачивался как мог. Конечно, потом она пошла со мной в школу, поговорила с учителем, и недоразумение было вроде бы улажено. Но в голове у меня после этого случая как-то крепко засело: не все правильно в этом мире, даже те люди, которые, казалось бы, призваны олицетворять доброту и благородство, могут быть грубыми, несправедливыми, жестокими. И с этим пока еще ничего нельзя поделать.

Другой случай несправедливости, правда, лично меня никак не касавшейся, произошел, когда я учился в десятом классе средней школы, и оказал глубокое влияние на всю мою последующую жизнь.

У нас, как и у всех советских школьников, был предмет под названием «История СССР». Особого интереса он у меня не вызывал, поскольку учебник истории, как я теперь понимаю, был написан очень сухо и казенно. Казалось, что история развивалась по какому-то заранее написанному сценарию: в ней не было места поиску, сомнению, колебаниям: «партия Ленина, сила народная, нас от победы к победе ведет». И никуда от этого было не деться. Мне тогда казалось, что наша история какая-то суховатая, а вот французская и английская, напротив, чрезвычайно интересные.

Но тогда, в десятом классе, одно обстоятельство в учебнике советской истории меня как-то «зацепило», поскольку было связано с реальным конфликтом. В учебнике неоднократно упоминались лидеры различных «левых» и «правых» «антиленинских» оппозиций – Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский, Пятаков. Все они, если верить учебнику, начиная еще с дореволюционных лет, постоянно ошибались, заблуждались и как только могли вредили партии и Ленину и при этом не совершали совершенно ничего хорошего.

Здесь было какое-то неразрешимое противоречие: коль скоро эти люди были столь плохи и опасны, почему «гениальный», «прозорливый», «никогда не ошибавшийся» Ленин вообще терпел их, почему он не добился их отставки, исключения из партии или даже чего-то худшего? И вообще, каким образом они проникли в большевистскую партию, что их туда привело? Ведь состояли они в ней еще с дореволюционных лет, когда членство в партии, призывавшей к свержению царского строя, не могла принести никакой выгоды.

В нашей школьной библиотеке были повсюду разбросаны белые брошюрки со статьями Ленина. Одна из них называлась «Письмо к съезду». К моему удивлению, в этом письме я нашел ленинские характеристики упомянутых деятелей. Сказать, что они меня удивили, – ничего не сказать! Оказывается, Троцкий был «самым способным» человеком в ЦК, а Бухарин – не только «крупнейшим и ценнейшим теоретиком партии», но и «любимцем все партии». Тем страннее выглядело примечание в брошюре, где говорилось, что Бухарин был исключен из партии и впоследствии осужден. Неужели Ленин так фатально заблуждался в людях?

В школьной библиотеке был комплект изданной в начале 60-х годов исторической энциклопедии: я поискал фамилии «Троцкий», «Бухарин» и «Зиновьев», но ничего не обнаружил. Это было тем более странно: ведь даже из школьного учебника было понятно, что эти люди занимали в советском государстве очень высокие посты. При этом в той же энциклопедии были упомянуты какие-то совсем уж мелкие партийные деятели, которых не было в учебнике истории.

Но однажды в той же школьной библиотеке я обнаружил старую книгу в твердом, слегка потрепанном переплете. Называлась она «Судебные речи». Это были выступления на судебных процессах прокурора СССР А. Я. Вышинского. Не скажу, что я «проглотил» эту книгу от начала до конца, многое мне было совершенно непонятно, но все же она меня поразила. Из речей грозного прокурора, о котором нам ничего в школе не рассказывали, вырисовывалась кошмарная картина: оказывается, те самые лидеры оппозиций, судьба которых меня заинтересовала, не просто совершали ошибки и тащили партию не туда, они были еще и агентами иностранных разведок, убийцами и террористами: организовывали крушения поездов на железных дорогах, занимались вредительством на предприятиях, провоцировали кулацкие восстания, по их указанию были убиты Куйбышев, Киров, Менжинский, А. М. Горький и его сын Максим Пешков, они готовили покушения на Сталина и Ворошилова и даже в свое время намеревались убить Ленина!

До сих помню почти наизусть заключительную часть одной из этих речей: «Нет слов, чтобы обрисовать чудовищность совершенных подсудимыми преступлений… Весь народ теперь видит, что представляют собой эти чудовища… Вся наша страна, от малого до старого, ждет и требует одного: изменников и шпионов, продававших врагу нашу родину, расстрелять, как поганых псов! Требует наш народ одного: раздавите проклятую гадину!

Я не один! Пусть жертвы погребены, но они стоят здесь рядом со мною, указывая на эту скамью подсудимых, на вас, подсудимые, своими страшными руками, истлевшими в могилах, куда вы их отправили!..

Я обвиняю не один! Я обвиняю вместе со всем нашим народом, обвиняю тягчайших преступников, достойных одной только меры наказания – расстрела, смерти! Взбесившихся собак я требую расстрелять – всех до одного!»

Об этих страшных речах я думал не один вечер, не решаясь ни к кому обратиться за разъяснением. В самом деле, если эти люди совершили такие ужасные преступления и эти преступления были разоблачены, то об этом должно было быть написано во всех учебниках истории, об этом должны были быть сняты художественные фильмы, написаны книги, а те, кто вывел на чистую воду этих ужасных злодеев, должны почитаться всеми как великие герои. Но этого почему-то не было. В библиотеке я еще нашел книгу, изданную в 60-е годы, называлась она, кажется, «Крушение антисоветского подполья в СССР». Там речь шла о «Шахтинском деле», «Промпартии», но о преступлениях бывших партийных вождей ничего не говорилось.

«Тогда что же остается? – думал я. – Только одно: эти люди не были виновны в тех ужасных делах, в которых их обвиняли». Но тогда, получается, что виноваты другие: те, кто расследовал эти мнимые преступления, кто предъявлял им обвинения, те, кто поддерживал эти обвинения в суде, те, кто выносил несправедливые приговоры. И, наконец, те, кто упорно замалчивал и замалчивает все это. Виноваты все. Вся страна, получается.

Но это было еще не все. Коль скоро эти люди были ни в чем не виновны, они должны были заявить об этом на суде – не могли не заявить. Из речей Вышинского, однако, можно было заключить, что все подсудимые признавали свою вину, за исключением разве что каких-то деталей. Это было уже совершенно непостижимо. Кто и что могло заставить их сделать это? Неужели пытки? Но мне было даже страшно представить, что какие-то советские службы могли применять пытки.

После этого я еще раз решил заглянуть в историческую энциклопедию. К моему удивлению, некоторые из подсудимых, о «злодействах» которых говорил Вышинский, в энциклопедии были упомянуты, причем во вполне позитивном смысле. Например, Крестинский. О нем было сказано: «незаконно репрессирован». Значит, все обвинения в его адрес были ложными! Тогда я поискал фамилию «Вышинский». О нем было как-то туманно сказано, что его теоретические труды послужили обоснованием нарушениям социалистической законности.

«Как же так, – думал я, – этот негодяй, как какой-нибудь гестаповец, отправлял на смерть ни в чем не повинных людей, но об этом ничего не сообщают, а пишут о каких-то его теоретических ошибках. Ничего себе „ошибки“»!

Наконец, окончательно запутавшись, я решил обратиться с этими вопросами к нашему учителю истории. Его имени-отчества я почему-то не запомнил. Подловив его где-то в коридоре, я изложил ему свои мучительные сомнения. По мере того как я говорил – несвязно и сбивчиво, – его лицо все более мрачнело.

– И где же ты взял такую книгу? – наконец спросил он.

– У нас в библиотеке на полке лежала.

– И зачем ты ее взял? Разве я или кто-нибудь еще советовал ее прочитать?

– Нет, никто не советовал. Но теперь я прочитал и хочу узнать, что же это было?

– Об этом мы никогда не узнаем, – ответил он, давая понять, что разговор закончен. – И тебе не советую этим интересоваться, если ты не хочешь, чтобы у тебя были в жизни большие неприятности.

На следующий день, придя в библиотеку, я не нашел там книги Вышинского. Вот тогда я, кажется, впервые усомнился в справедливости советского строя.

«Значит, – размышлял я, – в нашей жизни есть что-то такое, о чем говорить нельзя? Но почему? Скрывают только нехорошие дела. А здесь, судя по всему, речь шла о каких-то ужасных преступлениях, о которых нам почему-то не хотели говорить правду».

Мои родители здесь мне помочь не могли. У отца образование составляло всего четыре класса румынской школы, у мамы и того не было. Хотя отец, работавший разнорабочим и в свое время мечтавший стать агрономом, в свободное время любил читать. Но все же вряд ли имело смысл обсуждать с ним эту проблему.

Один из моих приятелей под большим секретом рассказал мне, что он слушает по вечерам зарубежные радиостанции, правда, его интересовали главным образом музыкальные передачи. У нас дома был хороший приемник «Ригонда» с двумя коротковолновыми диапазонами. Иногда, глубоко за полночь, возвращаясь с работы (в десятом классе мне приходилось подрабатывать грузчиком, на хлебозаводе, в магазине), я включал его и слушал Би-би-си, «Немецкую волну», «Голос Америки», иногда даже «Свободу». В советское время эти передачи глушили, но у нас они, как правило, были неплохо слышны. Однажды одна из этих радиостанций в течение нескольких вечеров подряд передавала отрывки из книги одного английского историка, чье имя я в то время не запомнил, которая называлась «Большой террор». Позднее я узнал, что его звали Роберт Конквест. И хотя у меня не было возможности слушать эти передачи каждый вечер, даже того, что я услышал, было достаточно, чтобы заронить во мне еще большие сомнения относительно истории той страны, в которой я жил. Конечно, если бы я не читал речи Вышинского, я мог бы подумать, что все, сказанное в книге «Большой террор», – антисоветская пропаганда. А так все складывалось в некую единую картину. Получалось, что не только «заблудшие» партийные вожди, но и сотни тысяч других, ни в чем не виновных советских людей, были незаконно репрессированы – расстреляны, отправлены в лагеря, сосланы. Нет, конечно, мне доводилось иногда встречать в книгах упоминания о «нарушениях социалистической законности» в 30-е годы, в том же школьном учебнике упоминался XX съезд и постановление «О культе личности и его последствиях», но я и представить не мог, что эти репрессии разворачивались в таких чудовищных масштабах и что они привели едва ли не к тотальному уничтожению ведущих деятелей большевистской партии, сподвижников Ленина.

Уже после знакомства с книгой Конквеста я неожиданно нашел подтверждение тем ужасам, о которых в ней рассказывалось. И не где-нибудь, а в советской философской энциклопедии. В статье «Культ личности» там говорилось: «Старые большевики, особенно те, кто помнил ленинское „Завещание“, понимали ненормальность складывавшейся обстановки. Как выяснилось много лет спустя, в дни XVII съезда ВКП (б) (1934) у некоторых делегатов возникла мысль о смещении Сталина с поста генерального секретаря; при выборах в ЦК некоторые делегаты проголосовали против Сталина. После съезда Сталин принял свои меры, уничтожив больше половины участников XVII съезда: 1108 из 1966 делегатов. Из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде, погублено 98 человек. С каждым годом репрессии усиливались, Сталин все шире и настойчивее действовал через карательные органы, вывел аппарат госбезопасности из-под контроля партии и лично сам, через специально подобранных людей, направлял его деятельность».

В результате мое представление об СССР, как о самой справедливой стране мира, было сильно поколеблено, но было бы преувеличением сказать, что я стал каким-то диссидентом. Я оставался обычным советским молодым человеком. Но какая-то дополнительная «аллергия» на несправедливость у меня возникла.

После школы я бы мог попытаться поступить в институт, где была военная кафедра, чтобы потом либо не служить вообще, либо проходить службу в чине лейтенанта. Но я решил все-таки отслужить в армии рядовым. Тем более к тому времени я еще не определился, кем стать во взрослой жизни. Никто в нашем селе не смотрел на призыв в армию как на трагедию, наоборот, считалось существенным пробелом в биографии, если молодой человек по каким-то причинам не служил в армии. Первоначально меня хотели призвать в погранвойска. Были шумные проводы, как это было заведено в то время. Однако со сборного пункта меня отправили домой – случился перебор. Пришлось ждать еще полгода, после чего меня призвали уже в ракетные войска.

Нас привезли на полигон Капустин Яр, а оттуда отправили в город Аральск, где я и проходил службу. На всю жизнь запомнил, как нас везли на грузовиках, а вдалеке виднелось неласковое Аральское море. Этот пейзаж настолько врезался в мою память, что когда я работал над одним из своих романов, мне пришла в голову идея сделать эту негостеприимную местность ареной одного вымышленного жесточайшего международного конфликта.

Наши казармы находились примерно в километре от моря. В них стояли двухъярусные кровати. Их было очень много. Первая ночь прошла тревожно, я несколько раз просыпался. Во время одного из своих пробуждений, я услышал чей-то шепот: «Вот, привезли молодняк, надо нам завтра с ними познакомиться». Мне показалось, что интонация, с которой эти слова были произнесены, не предвещала нам ничего хорошего.

Но все обошлось. Мои сослуживцы почему-то сразу прониклись ко мне уважением. Не помню, чтобы у нас возникали какие-то конфликты, не говоря уже о драках. Быть может, это было связано с тем, что незадолго до нашего прибытия четверо старослужащих были осуждены за издевательства над молодыми солдатами к различным срокам лишения свободы. Так что вообще-то дедовщина была и тогда, но с ней решительно боролись, никому из офицеров и в голову не приходило покрывать какие-то эксцессы.

Через несколько месяцев службы меня отправили в сержантскую школу на тот же самый полигон Капустин Яр, где я проучился полгода. Откуда я вернулся старшим сержантом, командиром отделения. Впоследствии я даже «дослужился» до звания старшины, и в моем подчинении оказалось 60 человек. У нас были две «команды», и мы соревновались между собой. Наша команда, как правило, занимала первое место по многоборью, чистоте и дисциплине.

Я сам проводил кроссы по пересеченной местности. Мы бежали в сторону Аральского моря. У меня разворачивается перед глазами эта картина, как в документальном кино: бегут 60 человек, и вдруг у одного сапог попадает в ямку – это норка суслика. Солдат падает, на него наталкивается следующий бегущий и тоже падает, за ним следующий и так далее – эффект домино. Потом все поднимаются и бегут дальше. Вместо утреннего душа – купание в Аральском море. Со временем оно уже не казалось мне таким мрачным.

У меня был очень хороший наставник – капитан Алшинбаев. Восточный человек по происхождению и по манерам, очень мягкий, он учил меня, что не надо никогда повышать голос на подчиненных, а тем более угрожать применять силу. Настоящий руководитель – не тот, кто на всех орет, матерится и размахивает кулаками, а тот, кого уважают и к кому прислушиваются – в переносном и даже прямом смысле, если он говорит тихим голосом.

Но все же, честно говоря, иногда приходилось на кого-то прикрикнуть. Каюсь, я и сейчас могу повысить голос, если кто-то меня сильно разозлит. Но никогда никого не унижаю и долго зла не держу, даже если мой собеседник, что называется, «на взводе» и так и нарывается на конфликт.

В моей команде служил солдат по фамилии Коркин. Он был неимоверно худой, хотя кормили нас прекрасно. Наверное, в детстве он сильно недоедал. И вот однажды, после отбоя, я слышу какой-то странный звук: «крум-крум-крум». Пытаюсь понять, откуда он идет, думаю, может, мыши завелись. Потом понял. Пришлось поднять весь личный состав и построить. Спрашиваю строго: «Кто это ест по ночам, что за суслики такие?» Все стоят, головы опустили. И тут выходит Коркин и говорит: «Это я, мне не хватает». Никак я его не наказал, просто пообещал, что повар будет ему две порции давать. И мне показалось, что после этого он стал заметно тщательнее относиться к службе. Кстати, никто из сослуживцев ему этот факт не поставил в упрек, просто посмеялись.

Когда я уходил на дембель, солдаты писали мне пожелания в альбом и называли «Анатолием Григорьевичем», хотя я до сих пор всегда представляюсь как Анатолий, без отчества.

Когда я говорю, что армия мне очень много дала для моей адвокатской практики, многие смотрят на меня с глубоким недоумением. А иные представители «либеральной» среды и вовсе крутят пальцем виска: да что же можно найти в армии хорошего? Это же потерянное время жизни! Поскольку именно такие люди очень любят оглядываться на заграницу, то можно привести пример Израиля. В этой стране обязательную военную службу проходят все, за исключением арабов и ультрарелигиозных ортодоксов – «харедим», которые могут служить или не служить по собственному выбору. Военная служба стала там исключительно престижным делом. И вопрос «в каком полку вы служили?» является далеко не праздным. Отслужившим в элитных подразделениях практически гарантируется успешная карьера в гражданской жизни. Многие израильские премьеры были либо видными военачальниками, либо служили в спецназе Генштаба и тому подобных элитных соединениях, куда отбирают лучших из лучших. И никто из них не жаловался на то, что армейская служба помешала его учебе или каким-то образом воспрепятствовала развитию их природных способностей. Более того: именно Армия обороны Израиля стала тем горнилом, в котором «выплавилась» новая еврейская нация. Ведь до образования государства Израиль далеко не все евреи отдавали должную дань спорту и здоровому образу жизни. А теперь процент таких людей резко возрос. И когда 7 октября 2023 года боевики ХАМАС совершили вторжение в Израиль, не только резервисты, находившиеся в стране, поспешили на призывные пункты, но и евреи, проживавшие за границей, бросили все и немедленно купили билеты на самолет, чтобы встать на защиту своей родины. А ведь еще незадолго до этого израильское общество пребывало в состоянии глубочайшего раскола в связи в проводимой правительством Биньямина Нетаньяху судебной реформой. Такое отношение к собственной армии, безусловно, заслуживает всяческого уважения.

Советская армия, при все своих недостатках, была «плавильным котлом», где перемешивались самые разные национальности, конфессии, мировоззрения и вырабатывался некий приемлемый для всех стандарт поведения. Этот опыт мне впоследствии пригодился. Ко мне как к адвокату приходят люди самой различной культуры, порой совершенно несовместимые по своим взглядам, идеологии, традициям. И мне нередко приходится выступать своего рода посредником, примирять их, делать так, чтобы бывшие враги становились если и не друзьями, то, по крайней мере, партнерами. И всякий раз, когда это удается, я с благодарностью вспоминаю службу в армии. Вообще, успех в работе адвоката во многом основан на искусстве человеческого общения. А лучшую школу такого общения, чем армия, наверное, сложно представить. Хотя, конечно, это очень суровая школа.

Кроме того, служба в ракетных войсках научила меня не бояться неожиданностей и стрессовых ситуаций, которые там, как нетрудно представить, случаются постоянно. Поэтому, когда у меня, к примеру, ночью звонит телефон, и мне сообщают, что случилось нечто непредвиденное, я не впадаю в панику, а действую спокойно и осмысленно.

Армия учит общению с самыми разными человеческими типами. В Москве нередко интеллигентные люди выбирают себе очень узкий круг для общения, исключительно состоящий из таких же, как они сами, людей – мягких, обходительных, образованных, утонченных, приятных во всех отношениях. И когда такой человек попадает в непривычную или, того хуже, враждебную среду, он теряется, не знает, как себя вести, допускает непоправимые ошибки. Мне же, что называется, не привыкать к самым разным людям. И если кто-то, скажем, следователь, прокурор или не в меру ретивый сотрудник ГИБДД, начинает, что называется, «гнать жуть», меня это не пугает, скорее, даже смешит. Ведь уверенный в себе человек не прибегает к угрозам, а те, кто это делает, как правило, сами чего-то бояться.

Кстати, расскажу пару характерных случаев из моей последующей жизни. У меня есть водитель, но нередко я сажусь за руль сам. А поскольку адвокат должен подавать пример законопослушания я, естественно, стараюсь не нарушать правила дорожного движения. Это обстоятельство, однако, не спасло меня от нескольких неприятных встреч. В один из ноябрьских вечеров 1998 года я вышел из своего офиса на Пречистенке, сел за руль автомобиля и направился в сторону дома. Впрочем, слово «вечер» здесь употреблено мной весьма условно – в то время я обычно работал у себя в офисе до глубокой ночи и совсем даже не помышлял о здоровом (или как некоторые говорят – правильном) образе жизни – это пришло много позднее. Недалеко от метро меня остановили.

Бывало, сотрудники ГАИ (так тогда называлось это ведомство) узнавали меня, и сразу же желали счастливого пути, но в этот раз такого не случилось. На мне была куртка и вязаная шапочка – вид не слишком представительный. Я вышел из машины.

– Документы! – рявкнул гаишник.

– Пожалуйста, представьтесь, – попросил я с максимальной вежливостью.

Гаишник не соизволил представиться и, пробормотав что-то невнятное, забрал у меня техпаспорт, водительское удостоверение и направился к патрульной машине.

– Не могли бы вы мне все же объяснить, какое правило дорожного движения я нарушил? – столь же вежливо поинтересовался я.

Конечно, я мог бы, наверное, сразу назвать себя и попрощаться, но здесь у меня взыграло любопытство: а что же будет, если действовать «по правилам?»

– Эй, «подкрути» там ему скорость, – закричал гаишник своему напарнику, стоявшему возле патрульного автомобиля.

– Позвольте, – начал я, направляясь вслед за гаишником к патрульной машине, – я ехал со скоростью 50 километров в час, здесь и разогнаться-то негде…

Но ретивый страж безопасности дорожного движения был уже тут как тут: оттолкнув меня на перила ограждения, он достал рацию и истошно завопил: «Внимание, нападение на сотрудников ГАИ!»

В свою очередь, я извлек из кармана сотовый телефон и быстро набрал номер одного из руководителей московского правительства, с которым у меня уже давно установились дружеские отношения. Гаишник с отборным матом бросился на меня, как разъяренный лев, стараясь вырвать мой телефон. После отчаянной борьбы за право свободной передачи информации мне все же удалось сообщить моему другу, в чем дело и где я нахожусь.

Минут через пятнадцать к месту происшествия подъехали две милицейские машины. Прибывшие стражи порядка, ожидавшие, очевидно, встретить вооруженного до зубов преступника или, по крайней мере, пьяного дебошира, были заметно разочарованы моим смиренным и законопослушным видом.

– Ладно, забираем, – произнес наконец капитан милиции, очевидно, главный из них.

Но в этот момент площадь огласилась воем сирен и осветилась огнями «мигалок»; из подъехавшего автомобиля вышли прокурор одного из округов Москвы и представитель столичного ГУВД…

Надо было видеть лица гаишников. Один из них наконец-то взглянул на мое водительское удостоверение, повертел его в руках и растерянно произнес: «Что же вы не сказали, кто вы такой? А то вот в шапочке – я и не узнал»…

На следующий день мне прислали мои документы вместе с уведомлением об увольнении незадачливых правоохранителей из органов внутренних дел…

Все хорошо, что хорошо кончается. Но если бы на моем месте оказался никому не известный, но столь же законопослушный российский гражданин? Думаю, не миновать бы ему как минимум бессонной ночи, проведенной в отделении милиции, многочасовых допросов, а скорее всего, и побоев «при задержании», крупного штрафа и лишения водительских прав, а то и суда по обвинению в нападении на сотрудников органов внутренних дел. И все лишь потому, что он стремился защитить свои законные права…

С тех пор прошло много лет, и, казалось, поведение сотрудников ГИБДД и обстановка в этом ведомстве в целом изменились к лучшему. Однако где-то в октябре 2011 года со мной произошел аналогичный случай. Дело было в Одинцовском районе Московской области, где сотрудники ГИБДД остановили меня после пересечения железнодорожного переезда и потребовали предъявить документы. Свое обращение ко мне сотрудник ГИБДД начал так: «Уважаемый, приветствую!»

В свою очередь, я попросил их представиться и объяснить, какой пункт Правил дорожного движения я нарушил. Почему-то они этого не сделали и продолжали грубить дальше. Мне не оставалось ничего другого, как позвонить одному из руководителей ГИБДД области и разъяснить ситуацию. Впоследствии этим сотрудникам ГИБДД было объявлено административное взыскание, на чем я, разумеется, никак не настаивал.

Это ничтожное происшествие я бы оставил без внимания, если бы не тот шум, который раздули из него отдельные СМИ. Под пером некоторых журналистов я буквально не узнавал себя. Утверждалось, что я пересек железнодорожный переезд на красный свет под самым носом у шедшего поезда. Ну, прямо как тот водитель из банды «Черная кошка» из фильма «Место встречи изменить нельзя». Кстати, выполнить такой трюк физически нереально, поскольку вместе с красным сигналом светофора перед переездом поднимается специальное заграждение, делающее проезд невозможным. Далее утверждалось, что у меня имеется некий документ, позволяющий нарушать любые правила дорожного движения и запрещающий сотрудникам ГИБДД проверять мой автомобиль. Интересно, в силу каких обстоятельств мне он мог быть выдан? Я же не секретный сотрудник какой-нибудь спецслужбы. И уж совсем нелепо звучали утверждения о том, будто я хамил сотрудникам ГИБДД и оскорблял их. Любой сотрудник правоохранительных органов, который когда-либо общался со мной, подтвердит, что такой стиль общения просто не в моих правилах. Единственное, чего я добивался, чтобы сотрудники ГИБДД действовали в соответствии с законом и своими служебными обязанностями. При этом я далек от того, чтобы по этим двум эпизодам оценивать сотрудников ГИБДД в целом. Их служба, в самом деле, и трудна, и порой опасна.

Никогда не использовал свою известность для получения каких-то особых прав. Но столь же странно было бы терпеть беззаконие.

После службы в армии в моей жизни начался очень сложный период, когда человек оказывается на перепутье и уже порой начинает жалеть, что он вообще появился на свет.

Ну а мне в тот момент помог Николай Добролюбов. Случайно я наткнулся на его предсмертные слова: «Умирать с сознанием, что не успел ничего сделать… ничего!.. Хоть бы еще года два продлилась моя жизнь, я успел бы сделать хоть что-нибудь полезное… теперь ничего, ничего!»

И я заинтересовался: неужели и в самом деле ничего? На самом деле Добролюбов оставил колоссальное наследие – литературное, поэтическое, педагогическое, всего не перечислишь. Он был – редчайшее в то время явление – противником физических наказаний для детей, выступал против скучных и лживых учебников, учил видеть в ребенке не «объекта воспитания», а человеческую личность.

Блистательный литературный критик и человек прогрессивных взглядов, Добролюбов был менее всего похож на нигилиста или революционного фанатика, вроде Базарова или Рахметова. Он обладал тонким чувством юмора, о чем свидетельствуют его литературные маски Конрада Лилиеншвагера, Якова Хама и Аполлона Капелькина.

Вот стихотворение Якова Хама «Неаполю»:

Под «австрийским поэтом» Яковом Хамом немедленно угадывается историк, философ и славянофил Алексей Хомяков, никак не осмеливающийся, говоря словами Козьмы Пруткова, «положить охулку» на красивую чужестранку ввиду ее полного равнодушия к красотам «святой Руси».

Доставалось от него и мелкотравчатым обличителям. Таков еще один вымышленный поэт Конрад Лилиеншвагер, пародирующий «отважного обличителя», генерал-майора Якова Розенгейма, причем пародия начиналась уже с обыгрывания фамилия: «Розенгейм» по-немецки: «роза» плюс «дядя», «Лилиеншвагер» – «лилия» плюс «свекор»:

Просто невероятно жалко, что жизнь такого блистательного и разностороннего человека оборвалась столь рано! И тогда я подумал, что, возможно, еще ничего не кончено, а напротив – все впереди!

Некоторые в подобных ситуациях начинают терзать себя из-за допущенных в прошлом ошибок. Не стоит этого делать. Прав Стив Джобс: «Что проку оглядываться назад и говорить: жаль, что меня тогда уволили, жаль, что меня не было там, сожалеть о том, сожалеть о сем. Поэтому давайте думать о завтрашнем дне, а не сожалеть о том, что произошло вчера».

Вообще же многие люди страдают от самоедства. Человек ложится спать и не может заснуть – перед его мысленным взором бесконечной чередою проходят эпизоды не только прошедшего дня, но и всего его прошлого: «как глупо я себя повел!», «напрасно я это сказал!», «как мог я так обидеть человека!», «а у меня забурчало в животе, и, наверное, все это слышали», «я рассказал анекдот, а никто даже не улыбнулся» и т. д. Эти воспоминания подобны яду, который пропитывает мозг и тело и отравляет всю дальнейшую жизнь. И так несчастный ворочается до полуночи, а когда сон все же сжалится над ним, к нему опять в каком-то фантастическом водовороте возвращаются все те же мысли и эпизоды.

В какой-то момент человек открывает для себя способ их отогнать – и этот способ находится на дне стакана, – но только во время похмелья постыдные мысли возвращаются с новой силой, доводя порой до попыток самоубийства.

Если подобное происходит с вами, задумайтесь всерьез о вашей жизни. Возможно, в ней не хватает какого-то проекта, который вас по-настоящему увлекает и заставляет концентрировать на нем все ваши помыслы, усилия и душевную энергию. А может быть, вам не хватает позитивных эмоций и физической нагрузки, некоего баланса между духовной и физической стороной бытия.

Я вдруг вспомнил о своих детских эпизодах, связанных с «борьбой за справедливость», и задумался о профессии адвоката. И решил совершить в свой жизни крутой поворот.

К этому решению меня подтолкнула одна великая книга – «Мартин Иден». Сказать, что она меня восхитила, – мало, я был потрясен. Оказывается, все возможно! Если у вас появляется высокая цель, это значит, что ваш мозг на подсознательном уровне уже проанализировал ваше «я» и нашел скрытые ресурсы для ее осуществления. И тогда нужно решиться и идти к ней путем упорного труда и самосовершенствования, не обращая внимания на тех «премудрых пескарей», что учат «не высовываться» и «быть как все». Иного пути к подлинному успеху и славе просто нет, все остальное – очковтирательство, имитация, самореклама; попытки «взять напрокат» чужие атрибуты ведут к жизненному краху и распаду личности.

Не скрою, впрочем, что меня до слез огорчил финал этой книги. Но в отличие от иных философов и психоаналитиков, я бы не искал каких-то «экзистенциальных» мотивов для объяснения самоубийства главного героя. За колоссальным перенапряжением нередко следует депрессия и разочарование во всем. А тут еще на беду Мартину попался томик стихов Суинберна с их навязчивой темой смерти. Я и сам впоследствии однажды, прослушав весь вечер песенки Вертинского, вдруг подумал: «А не застрелиться ли?» Благо, не было из чего.

На самом деле искусство и творчество неисчерпаемы, и здесь никогда не может наступить пресыщения. Всегда останутся «вершины, на которых еще не бывал».

Что касается Руфи, то я бы ее так жестоко не упрекал. Это как в случае с Софьей из «Горя от ума». Любая женщина хочет видеть в мужчине надежную опору в создании семьи, в том числе и материальную. Одно дело – косноязычный моряк и разнорабочий, неведомо почему возомнивший себя писателем, и совсем другое – признанная литературная знаменитость. И кто сказал, что Руфь, многое поняв и передумав, не могла признать для себя, что была не права, когда не верила в Мартина? Ведь у нее, в отличие от некоторых наших современниц, отнюдь не было навязчивого желания «выйти замуж за миллионера».

Мне кажется, что каждый человек в юности просто обязан прочесть эту книгу. Тем более она невероятно занимательна. Она вдохновляет на труд и творческие искания больше, чем все «социальные мотиваторы» и «тренеры личностного роста», вместе взятые.

В 1986 году, когда мне было уже 26 лет, я поступил во Всесоюзный юридический заочный институт. Обычно к этому возрасту люди уже успевают не только закончить вуз, но и несколько лет поработать по специальности. Но я не отчаивался: ведь для юриста, в отличие, например, от спортсмена или физика-теоретика, возраст не имеет решающего значения и в то же время большую роль играет жизненный опыт. А таковой у меня как раз уже имелся.

Этот крутой поворот в моей личной судьбе совпал с совершенно эпохальным, непредставимым прежде, поворотом в жизни страны – наступила эпоха гласности и перестройки!

Есть пласт периода «гласности и перестройки», который я и сегодня вспоминаю с ностальгией. Как по мановению волшебного жезла один за другим рушились все былые идеологические «дамбы». Не успел какой-то видный деятель ЦК заявить, что мы никогда не станем печатать Солженицына – и вот уже в «Новом мире» появляются его знаменитый «Архипелаг ГУЛАГ»! Отрывки из него я слушал по «Немецкой волне» еще в юности, а позднее читал его в «самиздате». И, восхищаясь смелостью автора, не мог не отметить для себя, что Солженицын склонен к преувеличениям, к тому, чтобы верить непроверенным слухам, к солидаризации с любыми историческими персонажами, лишь бы они выступали против советской власти. Публикацию этого текста можно было бы только приветствовать, если бы она сопровождалась солидным научным комментарием с приведением подлинных архивных данных, в частности, по числу репрессированных за годы ленинско-сталинского террора. К сожалению, этого сделано не было. И многие до сих пор полагают, что Солженицын был прав во всем.

Как и большинство моих сокурсников, я буквально поглощал прежде запретную литературу и поэзию, перемежая это чтение знакомством с прежде «не рекомендованными» выдающимися мыслителями прошлого и публицистическими статьями «на злобу дня». Не стану скрывать: порой это запойное чтение не позволяло уделять должное внимание самому процессу учебы, так что в моих юридических познаниях образовались существенные пробелы, которые мне пришлось упорным трудом восполнять позднее. Что, впрочем, я делаю до сих пор.

Фантастически сильное впечатление произвело на меня открытое письмо Федора Раскольникова Сталину с его потрясающей по силе концовкой: «Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить. Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов».

Тогда мне даже показалось, что это последний гвоздь в гроб сталинизма, что никакое оправдание сталинских злодеяний после этого станет уже невозможным. Только потом я узнал, что Раскольников – в прошлом сподвижник Троцкого, перешедший на сторону Сталина и служивший ему верой и правдой, отважный воин, способный дипломат и посредственный драматург, был одним из столпов «пролетарской культурной политики», свирепым гонителем Михаила Булгакова и других талантливых писателей. История – это «этюд в багровых тонах», рыцарски честных людей «в белых одеждах» там обретается совсем немного.

Хорошо помню, как ночью на кухне читал пьесу Михаила Шатрова «Дальше… Дальше… Дальше», в которой Ленин, Троцкий, Сталин, Каменев, Зиновьев, Бухарин и другие большевистские лидеры, равно как и их оппоненты вроде Керенского, генералов Корнилова, Маркова, Деникина и Лукомского встречаются на том свете и продолжают там свои борения. Сегодня это может показаться немного странным, но тогда она произвела на меня ошеломляющее воздействие.

Биографии Сталина, Троцкого и Ленина, написанные Дмитрием Волкогоновым, получившим доступ в самые потаенные архивы, открыли для меня совершенно новые страницы истории. Смущала в них разве что излишняя склонность автора к морализаторству и его стремление переносить современные представления и оценки на деятелей былых времен. В этом плане мне показалась более взвешенной биография Бухарина, написанная Стивеном Коэном, за которой – как сейчас помню – я отстоял в очереди в магазине на Зубовской площади чуть ли не полдня. Позднее этот автор стал большим другом новой, демократической России и предостерегал американскую администрацию от излишнего триумфализма и высокомерия.

С огромным увлечением я читал романы Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» и «Тридцать пятый год и другие годы» и только позднее с огорчением узнал, что целые страницы второго из них писатель, скажем так, не вполне корректно позаимствовал из воспоминаний беглого сталинского «суперагента» в Испании Александра Орлова «Тайная история сталинских преступлений».

В то время я смог наконец подробно узнать о судьбе лидеров антисталинских оппозиций, жертв «московских процессов», чья судьба так заинтересовала меня в школе. Однако главный вопрос – каким же именно образом были получены поразившие весь мир фантастические признания обвиняемых так и остался до конца не проясненным. Меня очень увлекла версия, которую изложил в своем рассказе «Букинист» многолетний колымский узник Варлам Шаламов. Там один из бывших следователей говорил: «Самая большая тайна нашего времени – процессы тридцатых годов. Как их готовили. Я ведь был в Ленинграде тогда. У Заковского. Подготовка процессов – это химия, медицина, фармакология. Подавление воли химическими средствами…

Обладать химическими средствами подавления воли и не применять их на следствии, на „внутреннем фронте“ – это уж чересчур человечно. Поверить в сей гуманизм в двадцатом веке невозможно. Здесь, и только здесь тайна процессов тридцатых годов, открытых и иностранным корреспондентам, и любому Фейхтвангеру. На этих процессах не было никаких двойников. Тайна процессов была тайной фармакологии».

Еще до этого я читал печально знаменитую книгу Лиона Фейхтвангера «Москва, 1937». Фейхтвангер присутствовал на процессе т. н. Параллельного антисоветского троцкистского центра, проходившего в Москве 23–30 января 1937 года.

«Людей, – стоящих перед судом, – пишет Фейхтвангер, – никоим образом нельзя было назвать замученными, отчаявшимися существами, представшими перед своим палачом…

Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему именно произошло».

Из этого пассажа можно предположить, что физических пыток к обвиняемым, по-видимому, не применяли. Тут что-то другое. Фантастические «признания» участников этого процесса, вроде тайного полета Пятакова на аэроплане из Берлина в Осло по фиктивному немецкому паспорту на встречу с Троцким, производят впечатление скорее неких галлюцинаторных видений, чем признаний, выбитых кулаками, мешками с песком и резиновыми дубинками. В этих грезах, снах наяву, по очень верному замечанию самого Троцкого, действуют не живые люди, а тени, которые свободно перемещаются во времени и пространстве, не сдерживаемые никакими материальными преградами.

О «снах наяву», по-видимому, вызванных воздействием каких-то фармакологических препаратов, рассказывал и Бухарин в одном из писем Сталину из тюрьмы. «Когда у меня были галлюцинации, – писал он, – я видел несколько раз тебя и один раз Надежду Сергеевну (Аллилуеву – жену Сталина. – А.К.). Она подошла ко мне и говорит: „Что же это такое сделали с Вами, Николай Иванович! Я Иосифу скажу, чтобы он Вас взял на поруки“.

Это было так реально, что я чуть было не вскочил и не стал писать тебе, чтоб… ты взял меня на поруки! Так у меня реальность была перетасована с бредом».

Это письмо, среди прочего, свидетельствует о полной утрате воли к сопротивлению и готовности признать любые обвинения. Каким же образом это было достигнуто, если, по словам Анастаса Микояна, «Бухарина не пытали»? Ему, конечно, виднее…

Жена Бухарина писала: «От депрессии его лечили возбуждающими препаратами и, возможно, подавляющими волю его». Неслучайно, в одном из диалогов Бухарина с Вышинским возникает вопрос о реальности внешнего мира: если все, включая самих подсудимых, считают вменяемые им преступления реальностью, то нет никакой возможности это опровергнуть.

Противники данной версии ссылаются на слова самого Бухарина в его последнем слове: «Часто объясняют раскаяние различными совершенно вздорными вещами вроде тибетских порошков и так далее. Я про себя скажу, что в тюрьме, в которой я просидел около года, я работал, занимался, сохранил голову.

Говорят о гипнозе. Но я на суде, на процессе вел и юридически свою защиту, и ориентировался на месте, полемизировал с государственным обвинителем, и всякий, даже не особенно опытный человек в соответствующих отделах медицины, должен будет признать, что такого гипноза вообще не может быть».

Но здесь возникает несколько вопросов. Откуда Бухарин мог знать, что признания объясняют воздействием гипноза и «тибетских порошков»? В СССР любой, кто отважился бы в то время так их объяснять, неизбежно разделил бы участь подсудимых. Так их объясняли на Западе. Так что же, он, Бухарин, находясь в тюрьме, читал западную прессу? Исключено. Эти слова явно вложены в его уста устроителями кровавого спектакля.

Как правило, лица, подвергающиеся воздействию гипноза и фармакологических средств, подавляющих волю, отнюдь и не догадываются, чем в действительности мотивируется их поведение. Они объясняют его тысячами причин – как это видно из того же письма Бухарина Сталину. Тут и необходимость полностью «разоружиться перед партией», и понимание задач по «борьбе с Троцким» (к которому Бухарин в период своей поездки в Париж в 1936 году не выказывал ни малейшей антипатии), и внезапно проснувшаяся к тирану «умная любовь» (хотя еще в 1936 году он отзывался о Сталине со смесью ненависти и нравственного омерзения), и понимание «смелой политической идеи» гигантской чистки и т. д.

Научными исследованиями доказано, что с помощью гипнотического воздействия в сочетании с использованием определенных фармакологических препаратов человеку на какое-то время можно внушить любой образ, любое представление, в том числе и о собственной виновности в преступлении, которого он не совершал. В принципе для погружения в гипнотический сон и внедрение в сознание желаемых образов не обязательны даже некие долговременные манипуляции, произнесение каких-то слов или воздействие психотропных препаратов. Знаменитый монархист Шульгин, принимавший отречение Николая I, серьезно интересовался таинственными явлениями человеческой психики. По его словам, генерал Гришин-Алмазов держал своих адъютантов в состоянии гипноза, но они этого не чувствовали. Известный гипнотизер Орнальдо (Н. А. Смирнов) в 20-е годы одновременно погружал в гипнотический сон до 50 человек, которые «своими глазами» видели, как на арене цирка люди летали, ходили по воде, их разрывали в клочья львы и т. п., и наверняка с готовностью подтвердили бы эти видения на любом суде.

Александр Орлов в своей книге «Тайная история сталинских преступлений», отмечает, что ему не приходилось слышать об использовании гипноза при подготовке первого «открытого процесса», но при этом замечает, что по крайней мере один из следователей НКВД – Михаил Кедров обладал ярко выраженными гипнотическими способностями.

У устроителей «московских процессов» наверняка возникал вопрос: а что произойдет, если на самом процессе подсудимый все же откажется от своих показаний. Такую попытку, как известно, предпринял подсудимый Крестинский на процессе «правотроцкистского блока». На следующий день следователи исправили «недоработку», и он вернулся к своим признательным показаниям.

Сделать это было опять-таки несложно. Любого человека можно запугать какой-то такой ужасной перспективой, которая для него хуже смерти и перед которой он немеет от ужаса и готов на что угодно, лишь бы избежать ее. О том, как это могло происходить, мы читаем в гениальной антиутопии Дж. Оруэлла «1984», где один из руководителей тайной полиции («Министерства любви») тоталитарного государства «Океания» добивается признаний и «саморазоблачения» от политического диссидента Уинстона Смита.

«Вы однажды спросили, – сказал О’Брайен, – что делают в комнате сто один. Я ответил, что вы сами знаете. Это все знают. В комнате сто один – то, что хуже всего на свете… Для вас хуже всего на свете – крысы».

После «комнаты сто один» можно было получать уже любые признания. Например, те, о которых говорил в своем последнем слове А. И. Рыков: «Я изменил Родине. Эта измена выразилась в сношениях с заклятыми врагами советов, в ставке на поражение. В своей борьбе „правотроцкистский блок“ использовал весь арсенал всех средств борьбы, которые когда-либо применялись заговорщическими организациями… Мы подготовляли государственный переворот, организовывали кулацкие восстания и террористические ячейки, применяли террор как метод борьбы».

И уже никому не приходило в голову задать простые вопросы: «Где результаты деятельности этих террористических ячеек и применения террора как метода борьбы? Как мог Рыков организовывать „кулацкие восстания“, будучи в 1929 году членом Политбюро и главой Советского правительства, а позднее – наркомом связи? Кто они, эти „заклятые враги советов“, и каким образом Рыков мог входить с ними в „сношения“, особенно с учетом того факта, что после разгрома „правых капитулянтов“ Рыков опасался даже общаться со своим другом Бухариным?»

А вот отрывок из последнего слова Х. Г. Раковского: «Я, как каторжник, прикованный к своей галере, прикован к „правотроцкистскому блоку“ тяжелой цепью своих преступлений. Я являюсь участником подпольной контрреволюционной троцкистской организации до последнего времени, до моего ареста. Я являюсь активным участником „правотроцкистского блока“. Я совершил тягчайшие преступления перед государством. Я – двойной шпион. В 1924 году я вступил в преступные связи с „Интеллидженс сервис“, а в 1934 году – в преступные связи с японской разведкой».

Еще менее понятно, зачем понадобилось Раковскому – в 1924 году одному из высших руководителей советского государства, убежденному революционеру, героически боровшемуся за советскую власть, эта самая «Интеллидженс сервис».

Впрочем, на самом деле все это, конечно, понятно. Находясь в тюрьме, Раковский в мае 1941 года заявил: «Я решил изменить свою тактику: до сих пор я просил лишь о помиловании, но не писал о самом деле. Теперь я напишу заявление с требованием о пересмотре моего дела, с описанием всех „тайн мадридского двора“ – советского следствия. Пусть хоть народ, через чьи руки проходят всякие заявления, знает, как у нас „стряпают“ дутые дела и процессы из-за личной политической мести. Пусть я скоро умру, пусть я труп, но помните, когда-нибудь и трупы заговорят».

Отмечу, впрочем, что, например, Эдвард Радзинский объясняет признания Бухарина по-другому. Так что отнюдь не настаиваю на этой «экзотической» версии.

На протяжении нескольких ночей я зачитывался романом Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Но еще большее впечатление произвела на меня его небольшая повесть «Все течет». Один из ее героев – Николай Андреевич как раз размышляет над «московскими процессами». Происходит это в момент, когда государство вскоре после смерти Сталина вдруг признало, что кремлевские «врачи-отравители» были арестованы необоснованно и что их признания получены в результате применения «строжайше запрещенных» методов следствия.

До сих пор почти наизусть помню этот фрагмент: «Вспомнилось ему, что на митинге, созванном в связи с процессами 1937 года, он голосовал за смертную казнь для Рыкова, Бухарина. 17 лет он не вспоминал об этих митингах и вдруг вспомнил о них.

Странным, безумным казалось в то время, что профессор горного института, фамилию которого он забыл, и поэт Пастернак отказались голосовать за смертную казнь Бухарину. Ведь сами злодеи признались на процессе. Ведь их публично допрашивал образованный, университетский человек Андрей Януарьевич Вышинский. Ведь не было сомнения в их вине, ни тени сомнения!

Но вот теперь-то Николай Андреевич вспомнил, что сомнение было. Он лишь делал вид, что не было сомнения. Ведь даже будь он в душе уверен в невиновности Бухарина, он все равно бы голосовал за смертную казнь. Ему было легче не сомневаться и голосовать, вот он и притворился перед самим собой, что не сомневался. А не голосовать он не мог, он ведь верил в великие цели партии Ленина-Сталина.

Он ведь верил, что впервые в истории построено социалистическое общество без частной собственности, что социализму необходима диктатура государства. Усомниться в виновности Бухарина, отказаться голосовать значило усомниться в могучем государстве, в его великих целях.

Но ведь и в этой святой вере, где-то в глубине души, жило сомнение.

Социализм ли это – вот с Колымой, с людоедством во время коллективизации, с гибелью миллионов людей? Ведь бывало, что совсем другое лезло в тайную глубину сознания, – уж очень бесчеловечен был террор, уж очень велики страдания рабочих и крестьян.

Да, да, в преклонении, в великом послушании прошла его жизнь, в страхе перед голодом, пыткой, сибирской каторгой. Но был и особенно подлый страх – вместо зернистой икры получить кетовую…

И вдруг государство дрогнуло, пробормотало, что врачей пытали. А завтра государство признает, что пыткам подвергли Бухарина, Зиновьева, Каменева, Рыкова, Пятакова, что Максима Горького не убили враги народа, А послезавтра государство признает, что миллионы крестьян были зря погублены».

Здесь есть неточность – процесс Бухарина проходил в марте 1938 года. Но в остальном Гроссман оказался пророком – все эти преступления государство действительно признало уже во времена перестройки. Что, впрочем, не изменило у очень многих ни их отношение к Сталину, ни к тем временам, ни к тем процессам – достаточно взглянуть на обилие псевдоисторической макулатуры, создатели которых по-прежнему настаивают на виновности жертв террора.

А вот знаменитый роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго» моих ожиданий не оправдал. Зная о его трагической судьбе, я ожидал увидеть какие-то страшные «разоблачения» советской власти. Но ничего подобного там не было. И вообще, роман мне показался скучным. И было совершенно непонятно: для чего Хрущев и его приспешники и руководство Союза писателей устроили это позорное гонение на его автора. Уверен: если бы тогда, в конце 50-х годов, этот роман напечатали бы в СССР, ничего страшного для советской власти вообще бы ни произошло. Но именно эта идеологическая косность и нетерпимость во многом стали причиной ее краха.

Готовясь к экзаменам на получение звания адвоката, я проводил немало времени в Государственной публичной исторической библиотеке, как правило, оставаясь в читальном зале до самого ее закрытия. Причем читал я не только литературу, необходимую для экзаменов, но и многое другое. Именно здесь я наткнулся на книгу, которая называлась «Дело 1 марта 1881 г. СПб., 1906», представлявшую собой отчет о судебном процессе по делу т. н. народовольцев – террористов, убивших императора Александра II Освободителя 1 марта 1881 года. Это чтение меня настолько захватило, что я на время даже забыл о предстоящих экзаменах.

Взрывы бомб, брошенных Николаем Рысаковым и Игнатием Гриневицким на Екатерининском канале в Санкт-Петербурге, унесли жизни конвойного казака, 14-летнего прохожего, самого террориста Гриневицкого (партийная кличка Котик) и самого императора царя Александра II. Кроме того, было ранено, по различным данным, от 20 до 30 человек. Замечу, что ранение императора от бомбы Гриневицкого не являлось безусловно смертельным. Невольными соучастниками гибели Александра II стали лица, сопровождавшие императора, которые не посмели нарушить волю царя, требовавшего, чтобы его отвезли в Зимний дворец. По дороге он истек кровью, а ведь до Михайловского дворца и Конюшенного госпиталя было не многим более 100 шагов. Не говоря уже о том, что после взрыва первой бомбы императора следовало бы немедленно увезти с места событий. Вообще же, все покушения на Александра II иллюстрируют бесспорный вывод: у императора не было ни мало-мальски квалифицированной службы безопасности, ни эффективной политической полиции.

Уже на второй день после ареста бомбометатель Николай Рысаков стал давать подробные показания. Они позволили жандармам 3 марта арестовать его сообщницу Г. М. Гельфман. Другой соратник Рысакова – Н. А. Саблин, по словам Гельфман, при аресте застрелился, хотя его смерть наступила в результате 3 выстрелов – в рот, в левый глаз и в правый висок. Скорее всего, его ликвидировали товарищи по борьбе, опасаясь разглашения им важной для них информации. 10 марта на Невском проспекте была опознана и задержана С. Л. Перовская, непосредственно руководившая покушением. 17 марта арестовали «главного техника» «Народной воли», ответственного за изготовление смертоносных «метательных снарядов» – Н. И. Кибальчича. Узнав об аресте всех своих товарищей, заявил о своей причастности к этому делу арестованный в конце февраля член Исполкома «Народной воли» А. И. Желябов – главный идеолог цареубийства и организатор ряда покушений на императора. Уже в конце марта состоялся суд Особого присутствия Правительствующего сената, исход которого был предрешен. Убийство главы государства нигде и никогда не вызывало снисхождения у органов правосудия.

Естественно, я начал чтение с речей защитников подсудимых, но они, признаюсь, тогда не произвели на меня особо сильного впечатления. Позднее мне стало ясно, что я в силу молодости просто не сумел оценить по достоинству их аргументации, к которой мы еще вернемся. А вот «блестящая и красивая» (по странному определению одного из подсудимых – Н. И. Кибальчича) речь обвинителя на процессе, молодого и таланливого прокурора Н. В. Муравьева меня, напротив, необычайно захватила, хотя при спокойном юридическом анализе в ней можно найти пассажи, выходящие за пределы обвинительного заключения и излишний пафос.

Концовку этой речи я помню почти наизусть и не могут отказать себе в удовольствии привести ее. «На основании всей совокупности данных судебного следствия, на основании приведенных мною доказательств виновности подсудимых, я имею честь предложить вам произнести о них безусловно обвинительный приговор. Только такой приговор вытекает из представленных вам доказательств, только его карательные последствия соразмерны со злодеянием 1 марта и виною всех шести изобличенных в этом злодеянии подсудимых. Безнадежно суровы и тяжки эти последствия, определяющие ту высшую кару, которая отнимает у преступника самое дорогое из человеческих благ – жизнь. Но она законна, необходима, она должна поразить преступников цареубийства. Она законна, а в неуклонном применении действующих законов, в благоговейном преклонении перед ними, в строжайшем охранении установленного ими правильного гражданского строя – вся наша гражданская сила в настоящее трудное время, все наше спасение. Она необходима потому, что против цареубийц и крамольников нет другого средства государственной самозащиты. Человеческое правосудие в ужасе останавливается перед их преступлениями и с содроганием убеждается, что тем, кого оно заклеймило, не может быть места среди божьего мира. Отрицатели веры, бойцы всемирного разрушения и всеобщего дикого безначалия, противники нравственности, беспощадные развратители молодости, всюду несут они свою страшную проповедь бунта и крови, отмечая убийствами свой отвратительный след. Дальше им идти некуда: 1 марта они переполнили меру злодейств. Да будет же убиение величайшего из монархов последним деянием их земного преступного поприща. Людьми отвергнутые, отечеством проклятые, перед правосудием всевышнего Бога пусть дадут они ответ в своих злодеяниях, и потрясенной России возвратятся ее мир и спокойствие. Россия раздавит крамолу и, смирясь перед волею промысла, пославшего ей тяжкое испытание, в пережитой борьбе почерпнет новые силы, новую горячую веру в светлое будущее. Не того хотели мрачные заговорщики 1 марта. Но все их кровавые замыслы и злодейства разобьются о верную русскую грудь, разлетятся в прах перед ясным разумом, волею и любовью русских людей. Крамола могла тайным ударом пресечь преходящее течение хрупкой человеческой жизни, хотя бы, по Божьей воле, та была жизнь великого государя России, но крамола была и всегда будет бессильна поколебать вековую русскую преданность престолу и существующему государственному порядку. С корнем вырвет народ адские плевелы русской земли и тесно, дружно сомкнувшись несчетными рядами, бодро последует за своею несокрушимой, единой священной надеждой, со своим вступившим на царство августейшим вождем».

Впоследствии я посвятил этой речи большую статью, опубликованную в «Независимой газете» под заголовком «Когда люди плачут – желябовы смеются». Некоторые почтенные доктора исторических наук на страницах серьезных изданий, не ставя под сомнение приведенные в статье факты, упрекали меня в предвзято-негативном отношении к террористам, которые якобы вдохновлялись высокими идеалами и которые автор этих строк якобы сознательно упустил из виду.

В наше время, после всего того, что мы наблюдали на Ближнем Востоке, начиная с 7 октября 2023 года, бесперспективность терроризма становится особенно очевидной – он никогда не ведет к освобождению кого бы то ни было от чего бы то ни было, но всегда порождает многочисленные невинные жертвы.

В 1993 году я успешно сдал все экзамены и приступил к адвокатской практике. Первые дела, в которых я участвовал, в какой-то мере отражали ту криминальную обстановку, которая сложилась в то время в нашей стране и которую я назвал в своей первой книге «балом беззакония».

В те времена вовсю развернулись так называемые «черные риелторы». Они обманывали и даже убивали пожилых людей, с тем чтобы завладеть их жильем и перепродать его. Однажды ко мне обратилась девушка лет девятнадцати по имени Светлана, которую подозревали в причастности к исчезновению пожилого человека. Этот человек исчез во время осуществления очень сложного обмена квартир; там была целая цепочка, состоявшая, кажется, из 12 обменов. На участие в этом запутанном обмене девушку толкнуло то обстоятельство, что у нее умерла мама, и у нее на попечении остались несовершеннолетние брат и сестра, да еще свой собственный годовалый ребенок, а мужа не было. А поскольку у мамы была квартира и у нее была квартира, она хотела обменять эти две квартиры на одну и получить доплату. Сама она, естественно, обменом заниматься не имела ни времени, ни возможности, поэтому передоверила это дело маклерам.

Почему именно Светлану заподозрили в причастности к преступлению, мне было абсолютно неясно. При мне ее вызвали по телефону на допрос в прокуратуру, кажется, это была прокуратура Гагаринского района. Мы отправились к следователю. Как сейчас помню фамилию этого следователя – Озерова. Было два часа дня. Допрос длился шесть часов без перерыва! Светлана все объяснила и, по-моему, было совершенно ясно, что ни малейшего отношения к преступлению она не имеет. Но вдруг, по окончании этого изнурительного допроса, следователь, пообщавшись с кем-то по телефону, принимает решение задержать ее на трое суток в качестве подозреваемой! Светлана вся в слезах, ведь у нее на попечении находилось трое маленьких детей, которых не с кем было оставить. Я попытался объяснить следователю, что никуда от детей она не убежит, что она не какой-то антисоциальный элемент, а вполне законопослушный гражданин и все в том же роде. Но следователь стояла на своем, «как утес», если вспомнить известный эпитет из «Краткого курса истории ВКП (б)» применительно «к славной нашей партии». Что было делать? Я взял ключи от квартиры Светланы, купил продукты, отвез их ее детям, накормил их, а вернувшись домой в 2 часа ночи, отправил по телефону телеграмму в прокуратуру. Уже рано утром я был на приеме у заместителя районного прокурора. Откровенно говоря, я не особенно надеялся на успех, а просто считал, что я должен сделать все возможное, чтобы помочь человеку. Но здесь произошло чудо. Прокурор немедленно вызвал следователя Озерову, а меня попросил подождать в коридоре. Не знаю, о чем они там говорили, но следователь вышла из кабинета вся в пятнах и чуть не плача. В тот же день Светлану освободили из-под стражи.

Мне было важно понять, на чем вообще были основаны подозрения следователя. Оказалось, что у нее был некий свидетель. С этим свидетелем девушке была устроена очная ставка. Кем же он оказался? Участковым милиционером! Никакой серьезной информацией он, естественно, не обладал, и все его подозрения были основаны на том, что где-то кто-то что-то говорил, а он краем уха что-то слышал, а что точно – не помнит.

Можно предположить, что, не вмешайся вовремя адвокат в эту историю, у Светланы добыли бы признание хоть в чем-нибудь, как это любили делать тогда следователи, она оказалась бы в тюрьме, и жизнь ее была бы навсегда сломана.

Из этой истории я сделал вывод: несправедливость не всесильна, ей можно противостоять, с ней можно бороться. И в некоторых случаях ее удается победить.

Следующее дело позволило мне убедиться в правомерности одного из важнейших принципов адвокатской деятельности, усвоенных мною в период учебы – превыше всего ставить интересы именно своего доверителя, а не какие-то иные соображения, будь то ложно понятые «государственные интересы», «необходимость борьбы с преступностью» и т. п.

Люди моего поколения еще помнят банковскую «аферу века», получившую название «чеченские авизо». Дело в том, что Чечня после неудачной попытки введения там военного положения в ноябре 1991 года, стала своего рода «государством в государстве», черной дырой, куда проваливались гигантские денежные средства, превышавшие годовые выплаты учителям, врачам, ученым и работникам культуры. О том, как это происходило, повествует первый советский миллионер Артем Тарасов: «Однажды Дидигов заехал ко мне в гости в Лондон. Он уже купил себе греческий паспорт и путешествовал по миру, „наварив“ очень большой капитал на афере с чеченскими авизо, которые были инструкциями Центробанка на выдачу наличных денег, только поддельными.

Я тогда впервые услышал о чеченских авизо, и Дидигов мне объяснял:

– Артем, это же так просто! Мы пишем бумажку, она идет в банк. Получаем два грузовика наличных и везем их прямо домой, в Грозный».

Вот так: просто и даже банально. А мы-то по наивности думали, что рыночные реформы откроют новые возможности перед честными тружениками, людьми талантливыми и предприимчивыми!

И здесь я хотел бы вернуться в теме соотношения успеха и счастья. Безусловно, с точки зрения этих бессовестных аферистов эта схема была очень успешной. Вот только принесла ли она им счастье?

Кто-нибудь из читателей скажет: «Да ладно! Не судите по себе! Все у этих людей в порядке!» Но в том-то и дело, что не все. Однажды я встретил уже немолодого человека, очень своеобразной внешности и национальности: среди его предков были и армяне, и азербайджанцы, и чеченцы, и горские евреи, и еще какие-то народы. Я не особо обращаю внимание на мужскую внешность, мне, собственно, все равно, но он поразил меня каким-то редким безобразием, чистый Квазимодо: низкого росточка, совершенно лысый, с каким-то сморщенным, словно маринованный гриб, лицом, крючковатым носом и желтыми зубами. Он очень неважно изъяснялся по-русски, но каким-то непостижимым образом писал весьма своеобразные стихи, исполненные глубокого философского смысла, при том что о русской и мировой поэзии имел самое смутное представление. Происходило это обычно таким образом: проезжая вечером по какой-нибудь сельской дороге на своем громадном джипе (люди маленького роста почему-то любят огромные кабриолеты), он вдруг останавливался, выходил из машины, брал ручку и бумагу и при свете фар начинал писать стихи, даже если на улице стоял лютый холод или лил дождь. Почему он не мог этого делать, не выходя из своего джипа – для меня так и осталось загадкой.

Этот странный субъект обратился ко мне со столь же странным вопросом: на что я бы порекомендовал ему пожертвовать его очень немаленькое состояние. Я предложил несколько вариантов и в заключение разговора поинтересовался, с чем связаны его намерения. Мне почему-то показалось, что это человек смертельно болен, и я подумал: а вдруг ему еще можно помочь, тем более в мире медицины у меня уже были кое-какие связи.

Оказалось, что в начале 90-х годов этот человек, работая в правоохранительных органах в одной из бывших союзных республик, был вписан в различные криминальные схемы. По его словам, случалось ему и убивать. Среди прочего он участвовал и в афере с чеченскими авизо. Накупив недвижимости за рубежом для себя и своих детей, как он выражался «от нескольких пометов», он решил «завязать» и податься в сравнительно чистый бизнес. При поддержке некоторых влиятельных чиновников он придумал грандиозную схему сбора денег у населения «на благие цели», обещавшую ему сказочные богатство. Ему даже удалось на этой схеме что-то «наварить», но тут вмешались какие-то враждебные силы, и лавочка закрылась. С тех пор он перепробовал множество различных предприятий, включая организацию лотерей, запуск воздушных шаров и даже какие-то совместные предприятия с арабскими шейхами, но нигде и ничего у него не выходило. И тогда он решил, что судьба мстит ему за его былые прегрешения и решил компенсировать их добрыми делами. Но не успел. Через несколько дней после нашей беседы он прислал мне свое «селфи» на больничной койке. На вопрос, что с ним стряслось, ответ был короткий: «Ковид». Больше он мне не писал и его телефоны не отвечали.

Вернемся к чеченским авизо. В рамках расследования этого запутанного дела было выделено отдельное производство – о хищении ста килограммов золота в виде юбилейных монет. В этом преступлении как раз и обвиняли человека, чью защиту мне предложили взять на себя. К тому моменту он уже больше года просидел в тюрьме под следствием, и у него несколько раз менялись адвокаты, что самом по себе является дурным предзнаменованием.

Признаться, я от такого предложения поначалу немного оробел: опыта защиты в уголовном процессе у меня практически не было, а тут вдруг сразу – дело о хищении в особо крупных размерах! Но все-таки, поразмыслив, я согласился. Вообще, следует иметь в виду, что «не боги горшки обжигают» и не надо бояться браться за сложные дела, даже если вам кажется, что они превосходят ваши возможности. Даже великий Наполеон Бонапарт, отвечая на вопрос, как он планирует сражение, слегка иронично отвечал: «Ну, надо ввязаться в бой – а там уж видно будет». Вот я и ввязался.

Следствие вел Следственный комитет МВД. Я пришел к следователю, представился и заявил, что хочу ознакомиться с материалами дела. Следователь посмотрел на меня с неподдельным сочувствием и сказал, тяжело вздохнув: «Ну, я, конечно, не возражаю, знакомьтесь. Правда, в деле уже 100 томов. Вот только перед тем, как вы начнете с ним знакомиться, я попрошу вас побеседовать с нашим оперуполномоченным, его фамилия Брежнев».

Это предложение меня несколько озадачило. Из Уголовно-процессуального кодекса мне было твердо известно, что в ходе предварительного расследования уголовного дела адвокат общается только со следователем. При чем здесь какой-то оперуполномоченный? В то же время данная просьба как будто не одержала в себе ничего противозаконного, а посему, поразмыслив, я пришел к выводу, что от меня не убудет, а начинать дело с конфликта со следователем было бы глупо. Вообще, как показал мне мой последующий опыт, в общении со следователями адвокату желательно держаться некоей средней линии: не заискивать, но и не лезть на рожон. Правда, у некоторых следователей в кабинете мне приходилось наблюдать плакатики с цитатой из В. И. Ленина: «Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает». И это, разумеется, не способствовало установлению с ними нормальных отношений. Впрочем, иногда оказывалось, что это у них такой юмор.

Раздираемый сомнениями и раздумьями, я вошел в кабинет к оперуполномоченному. Однако первые же его слова рассеяли все сомнения. Пододвинув мне зажигалку и пачку Dunhill (я тогда еще дымил как паровоз), он тут же предложил мне на выбор чай, кофе, колу, минеральную воду и даже, улыбнувшись, огорошил меня словами Воланда: «Какие напитки предпочитаете в это время дня?» И при этом выразительно покосился на внушительный сейф. Наверное, если бы я вдруг попросил коньяка или текилы, они нашлись бы незамедлительно. Но я проявил скромность, ограничившись чаем.

Интеллигентность и доброжелательность всегда подкупают, а когда эти качества проявляет закаленный жизнью боец с преступностью, чья служба, как известно, и опасна, и трудна, это особенно располагает. Оставалось только ждать, когда он, подобно Шерлоку Холмсу, достанет скрипку и исполнит какую-нибудь щемящую мелодию.

Оперуполномоченный Брежнев, как и его знаменитый однофамилец, несмотря на свою сравнительную молодость, был обстоятелен, солиден и нетороплив. Мы не спеша обсудили перемену погоды, недавно разрешившийся столь ужасным образом конфликт Ельцина с Хасбулатовым и дальнейшие политические перспективы. Создавалось впечатление, что Брежнев ловит мои мысли на лету и вполне солидарен с ними. Как после этого было не увериться, что только пристрастные и недалекие журналисты могут рисовать оперуполномоченных, как какую-то разновидность недалеких «лестрейдов» и «грегсонов».

Брежнев между тем осторожно перешел к главному:

– Странно, что я раньше не слышал вашей фамилии. На начинающего адвоката вы никак не похожи, судя по вашим юридическим познаниям.

Признаюсь, мне было приятно это слышать. Недаром же Козьма Прутков говорил, что «поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза». Ну а начинающему адвокату – тем более.

– Вы правы, – ответил я, – кое-какой опыт в юриспруденции у меня, конечно, есть, но вот в адвокатуре я действительно совсем недавно.

– Вот-вот, – оживленно подхватил Брежнев, – я обратил внимание, что у вас удостоверение с сентября этого года (а на дворе стоял октябрь). Стало быть, вы – молодой адвокат, начинающий. И, конечно же, спешите повидаться со своим клиентом.

– Разумеется, – ответил я, – мне необходимо с ним встретиться и подробно побеседовать. Но прежде всего я должен хотя бы в общем плане ознакомиться с материалами дела.

– Да, да, разумеется, – согласился Брежнев и вдруг перешел на совершенно другую тему.

– Я ведь тоже, как и вы, – дитя гласности и перестройки, – неведомо почему он вдруг записал меня в свой круг. – Мы думали, что все эти степы лиходеевы, финдиректоры римские, администраторы варенухи, домуправы никаноры ивановичи, буфетчики соковы и прочие пройдохи скоро исчезнут из нашей жизни, что человечество перейдет в царство общечеловеческих ценностей, добра и справедливости, где никакие оперуполномоченные и вообще будут не нужны.

И не давая мне опомниться, продолжал с горечью:

– А теперь что мы видим? Как при падении Римской империи – одно большое разграбление. Учителя и врачи месяцами зарплаты не получают, а они мешками деньги по поддельным авизо из банков таскают. А тут еще это золото. Я же говорю, куда буфетчику Сокову с его золотыми червонцами до вашего клиента!

Тут я наконец решил слегка прикрыть фонтан его красноречия и осторожно заметил:

– Мне вообще-то не по душе термин «клиент». Знаете, напоминает классическое: «Клиент созрел». Я предпочитаю говорить «доверитель». Потому как нас учили, что подзащитный должен доверять адвокату не меньше, чем священнику или врачу. Но – главное – не мне вам напоминать, наверное, что подозреваемый или обвиняемый считается невиновным вплоть до вступления обвинительного приговора суда в законную силу.

– Да будет вам! – снисходительно улыбнулся Брежнев. – Вы что, в самом деле воображаете, что мы станем держать полгода в тюрьме невиновного человека? Украл он эти золотые монеты, уж поверьте – это мы точно знаем. Имеем, так сказать, для этого необходимые средства. А вот куда он их запрятал – мы пока даже не представляем. А потому у меня к вам, можно сказать, государственное дело. Поговорите с вашим, как там, доверителем. И пусть он вам расскажет, где он зарыл эти монеты. Вы же понимаете, это золото – общенародное достояние. И мы должны сделать все возможное, чтобы его вернуть. Помните: «Граждане, сдавайте валюту!» Тем более ситуация в стране тяжелая, не мне вам объяснять. Он вам поверит. А я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы освободить его из-под стражи до суда. Договорились?

Сказать, что я был возмущен, – это ничего не сказать. Наверное, я или покраснел или побледнел. По-видимому, Брежнев это почувствовал, потому что сразу как-то от меня отпрянул.

– Вы, вероятно, – возмущенно спросил я его, – задумали записать меня в свои помощники? Ну уж извините, я вашу работу за вас делать не намерен.

– Мне кажется, гражданский долг каждого из нас – содействовать раскрытию преступления, – начал было оперуполномоченный, – и в нерешительности остановился, не зная, что сказать дальше.

– Вы, наверное, полагаете, – несколько высокопарно заметил я ему, – что если я закончил институт уже довольно давно, а работаю адвокатом совсем недавно, то уже забыл правила адвокатской этики? Я еще не видел своего доверителя, но твердо знаю, что его жизнь и свобода, его интересы для меня на первом месте. И давить на него я не собираюсь. Какую линию защиты он изберет – той я и буду следовать. Насколько мне известно, он свою вину отрицает. А то, что вы мне предлагаете, называется сделка с совестью.

– Ну, вы не кипятитесь, молодой человек, – начал успокаивать меня Брежнев – вы, наверное, меня не вполне правильно поняли. Я, собственно, это и имел в виду. Конечно, он может продолжать настаивать на своей невиновности. Но в то же время вы, как адвокат, могли бы объяснить ему, что чистосердечное признание и деятельное участие в раскрытии преступления облегчит его незавидную учесть.

– Я полагаю, – возразил я, – что это все вы и без меня ему объяснили. Так что не вижу смысла в продолжении нашего диалога.

С этими словами я встал и вышел, оставив на столе недопитую чашку чая и недоеденную конфету.

Слегка придя в себя, я вновь направился к следователю и в достаточно жесткой форме объяснил ему незаконность и аморальность подобных предложений товарища Брежнева, и даже пообещал, что обязательно буду на него жаловаться. Следователь долго меня убеждал, что ничего плохого они в виду не имели.

– Напрасно, – заметил он, – вы начинаете свой путь в адвокатуре с конфронтации со следствием. Это у вас по молодости. Начитались всяких там речей в защиту Веры Засулич и думаете, что перевернете мир. А вот если бог даст и встретимся лет через пять, вы будете смотреть на это совсем другими глазами. Так что изучайте дело, встречайтесь с вашим доверителем – никто на вас не давит и ни к чему не принуждает.

Меня, откровенно говоря, это только раззадорило. Я ударными темпами, работая днями и ночами, досконально изучил материалы дела. Каких-либо убедительных доказательств вины моего доверителя там я не обнаружил. После этого я несколько раз я обстоятельно беседовал с ним. Он твердо настаивал на своей невиновности и на том, что его просто «подставили».

Мне пришлось дойти до помощника Генерального прокурора. Он отнесся к моим доводам с пониманием и даже посетовал на то, что следствие у нас ведется, подчас, не вполне квалифицированно. Вскоре мне удалось добиться освобождения моего доверителя под залог, а затем дело в его отношении было закрыто, и он был освобожден.

Несмотря на вполне успешно проведенное первое крупное дело, я продолжал прозябать в полной безвестности. Между тем, как заметил мистер Пиквик (в вольном переводе Иринарха Введенского), «слава, какая бы ни была, вообще дорога и приятна для человеческого сердца». Как и любой адвокат, я мечтал о славе. А что тут удивляться? Адвокат, по определению, профессия публичная, в нее идут те, кто обожает общаться с людьми, находиться на виду, ловить восхищенные взоры хорошеньких женщин в зале суда, красоваться перед телекамерами, изображать из себя крупного мыслителя и видного общественного деятеля.

«Мы – стадо, верящее, что дорога, по которой мы идем, должна вести к цели, раз мы видим, что и другие идут той же дорогой», – писал Эрих Фромм. Как я уже отмечал, на протяжении столетий соблюдение определенных – одинаковых для всех – религиозных заповедей и предписаний рассматривалось как путь к Царству Небесному. Попытки идти своим путем здесь, мягко говоря, не приветствовались. Неудивительно, что та же психология распространилась на другие аспекты жизни – практически во всех культурах мы находим рекомендации в духе японской пословицы: «Торчащий гвоздь забивают по шляпку».

Выскажу странную мысль: для того чтобы начать идти своим путем, нужно какое-то время пройти со стадом. Говоря языком фигурного катания, прежде чем претендовать на «произвольную программу», мы должны откатать обязательную. В той же профессии юриста необходимо прежде всего выйти на некий солидный средний уровень: получить хорошее образование, основательно изучить законы, накопить определенный опыт. И лишь потом попытаться поразить публику «лица необщим выраженьем».

К сожалению, бывает, что молодой юрист, не пройдя этот обязательный этап, начинает изображать из себя некую универсальную «звезду», выдавая себя за специалиста в тех областях, где он не имеет ни элементарных знаний, ни реального опыта. На какое-то время это может ввести в заблуждение и даже принести определенную известность и деньги. Однако в долгосрочной перспективе – это путь не только к профессиональному краху, но и к саморазрушению личности.

Так что ничего необычного в том, что я долгое время «шел в стаде» не было. Но тогда мне страстно хотелось большего. Если верить моему обожаемому Джону Гришэму, жизнь ординарного адвоката складывается из двух неравноценных составляющих: повседневная юридическая волокита и напряженное ожидание чуда – некоего из ряда вон выходящего эпизода, который всколыхнет общественность и сделает адвоката знаменитым, а стало быть, богатым и влиятельным. У подавляющего большинства адвокатам жизнь так и проходит в ожидании, что эта слава все-таки постучится в их офис? И она постучалась, придя оттуда, откуда я никак не ожидал. Из большой политики.

Это случилось накануне президентских выборов 1996 года, то есть под занавес первого этапа радикальных реформ. О, как прекрасно они начинались! Президент Ельцин, объявив «войну привилегиям», провозглашал: «Не могу есть осетрину и заедать ее черной икрой, не могу мчать на машине, минуя светофоры и шарахающиеся автомобили, не могу глотать суперлекарства, зная, что у соседки нет аспирина для ребенка. Потому что стыдно».

Все это, правда, сильно смахивало на классическое:

Президент твердо обещал «лечь на рельсы» в случае снижения уровня жизни большинства граждан. А он не просто снизился – он рухнул.

К моменту начала избирательной кампании Борис Николаевич начисто и довольно бездарно «промотал» свой громадный политический капитал. Его рейтинг составлял, согласно различным опросам, 5–7 % и казалось, что его политическая звезда, столь ярко возгоревшаяся в период борьбы с Горбачевым, близка к закату.

С тех пор я много думал, в чем же заключалась его главная ошибка. Конечно, были и объективные обстоятельства. Задача, которая выпала на долю Ельцина и его правительства «молодых реформаторов» – осуществить одновременный переход от командно-административной системы и авторитарной системы к конкурентному рынку и политической демократии, не имела прецедентов в мировой истории, за исключением, пожалуй, Китая. В этих условиях ошибки были совершенно неизбежны. Но ошибки ошибкам рознь. Мне кажется, Ельцин обманул себя сам или – всего вернее – дал себя обмануть, когда решил, что нужно проводить «непопулярные реформы». Впрочем, «непопулярными» они оказались только для «подопытного» народа, большинство же из тех, кто эти реформы проводил, впоследствии благополучно стали миллионерами и миллиардерами, включая ближайшее окружение самого Бориса Николаевича. Чего стоила только «ваучерная приватизация» или пресловутые «залоговые аукционы» и пирамида ГКО!

На самом деле, настоящие успешные реформы всегда должны приводить к улучшению жизни людей, а значит, просто обречены на то, чтобы быть популярными. Таковы реформы Дэн Сяопина в Китае или Ли Куан Ю в Сингапуре. В результате этих реформ их страны стали развитее, богаче, современнее, чище. Непопулярными они оказались только для коррупционеров, которые в Сингапуре отправились в тюрьму, а в Китае – кое-куда похуже. У нас же получилось с точностью до наоборот. От ельцинских реформ россияне не получили главного – они не получили долгожданной справедливости. В результате сами слова «рынок» и «демократия» для многих стали ругательствами и остаются таковыми до сих пор.

Не приходится удивляться, что в тот период, о котором идет речь, многие российские граждане с ностальгией вспоминали советские времена. По данным одного из опросов, проведенных близкими к Кремлю социологами накануне выборов, 30 % россиян были согласны с утверждением, что «при коммунистах было лучше, и я хотел, чтобы все было по-старому», а еще 33 % были частично согласны с этим утверждением.

Но, разумеется, дело было не только в экономических и социальных итогах ельцинских реформ и сравнении с прошлым. Стрельба из танковых орудий по зданию парламента 4 октября 1993 года и проигранная к тому времени война в Чечне также не добавляли популярности первому российскому президенту. Равно как и засилье криминала, нередко в сращении с правоохранительными органами.

Рейтинг основного конкурента Ельцина, председателя ЦК Коммунистической партии Российской Федерации Геннадия Зюганова на момент начала избирательной кампании был достаточно высоким – где-то в районе 33 %. В частных беседах с тогдашними «олигархами» он давал понять, что не собирается их «раскулачивать», что они сохранят свои богатства, став руководителями крупных государственных корпораций, которые будут созданы на основе их финансово-промышленных империй. Однако крупный бизнес решительно делал ставку на Ельцина – от добра добра не ищут. Как, впрочем, и либеральная интеллигенция и «прогрессивные» СМИ, которым за фигурой Зюганова мерещился ГУЛАГ и подвалы Лубянки. Тем более Ельцин, как говорят, уже тогда обещал крупным предпринимателям в обмен на поддержку на выборах проведение пресловутых залоговых аукционов, в ходе которых крупнейшие объекты государственной собственности перетекли в их полное распоряжение. Бессмысленно упрекать в этом этих самых предпринимателей; как говорил гоголевский Городничий, грешно упускать то, что само плывет в руки. Ну вот вам предложат купить крупное предприятие или даже шикарны ресторан за 1000 долларов – неужели откажетесь? Вот и они не отказались.

Помимо Бориса Ельцина и Геннадия Зюганова, были и другие колоритные кандидаты на президентский пост: популярный генерал Александр Лебедь – герой событий августа 1991 года в Москве и последующего военного конфликта в Приднестровье, политик социал-демократического толка Григорий Явлинский, известный своими выступлениями против коррупции, и лидер Либерально-демократической партии Владимир Жириновский, в чьей партии национал-популистского толка было совсем мало либерального и уж точно ничего демократического. Так что по своему составу выборы были в полном смысле конкурентными.

В этих условиях для успеха Бориса Ельцина требовалась какая-то совершенно неординарная, не имеющая себе подобных в истории, избирательная кампания и поистине безграничное финансирование. За последним, впрочем, «не заржавело»: напуганные перспективой «коммунистического реванша» олигархи проявили неслыханную щедрость. Как заметил позднее начальник Службы безопасности президента, генерал Александр Коржаков, на деньги, потраченные на избирательную кампанию Ельцина, можно было избрать нескольких президентов. Но все равно – это надо было еще суметь сделать. Ведь и в России до революции, и на Западе было немало кандидатов на высшие политические посты – обладателей фантастических состояний, – чей поход в политику заканчивался полным крахом.

Надо признать, что предвыборная кампания Ельцина удалась. Были в ней, говоря словами кота Бегемота, «прелесть и размах». В результате рейтинг Ельцина рос, по словам его главного оппонента Геннадия Зюганова, «как бамбук в тропиках». Среди предвыборных мероприятий особое, ни с чем не сравнимое место заняла кампания «Голосуй, или проиграешь». Ее вдохновителем и организатором стал видный деятель российского шоу-бизнеса Сергей Лисовский, с которым я в то время сотрудничал. Надеюсь, он на меня не обидится, если я скажу, что держался он со мной, молодым адвокатом, в то время несколько покровительственно, а порой и просто грубо, примерно как крупный и не слишком воспитанный начальник общается с незначительным подчиненным. Но я все это терпел, почитая за честь работать с таким знаменитым человеком. Когда он особенно «кипятился», мне всегда вспоминалась история, когда Наполеон «разносил» своего министра иностранных дел князя Шарля Мориса де Талейрана. Выходя из кабинета великого императора, Талейран вполголоса произнес: «Как жаль, что такой великий человек так дурно воспитан».

Подобно великому императору, это был человек воистину безграничных интересов и кипучей энергии. Какими рискованными видами спорта он только ни занимался – пилотировал самолеты и дельтапланы, восходил на горные вершины, участвовал в ралли «Дакар», – всего не перечислишь!

С Лисовским меня познакомил мой давний приятель, известный телеведущий Дмитрий Дибров после того, как некоторые средства массовой информации обвинили Лисовского в причастности к убийству звезды российского телевидения Влада Листьева. Эти обвинения не имели никакой фактической основы, кроме каких-то мутных «прослушек» телефонных разговоров, интервью неизвестных лиц, ссылок на авторитетов преступного мира. Но, как говорится, «осадок остался». Другого человека эти инсинуации могли бы надолго выбить из колеи, но у Лисовского были крепкие нервы: со всей своей кипучей энергией и, как бы сказали сейчас, креативностью он, очертя голову, ринулся в избирательную кампанию Бориса Ельцина.

Не надо думать, что звезды российской эстрады принимали участие в предвыборных концертах исключительно из горячей симпатии к личности и политическим взглядам первого российского президента. Как замечает дочь Бориса Ельцина Татьяна Дьяченко, «если тут есть кто-то наивный и считает, что все артисты, музыканты и деятели культуры выступают во время таких мероприятий бесплатно, то желаю вам и дальше находиться в счастливых иллюзиях».

Как бы то ни было, шоу в поддержку Бориса Ельцина с огромным успехом шли по всей стране, в одном из них сам кандидат лихо, хотя и неумело, отплясывал на сцене – и это несмотря на тот факт, что здоровье Бориса Ельцина к тому времени было уже серьезно подорвано – он перенес несколько инфарктов. Оппозиция приписывала резкий и всем очевидный упадок его физической формы традиционному для России «веселию», которое, как известно, заключается в обильном употреблении алкогольных напитков. Впоследствии генерал Коржаков в своей «бессмертной» книге «От рассвета до заката» подтвердил это красочными эпизодами, свидетельствующими о просто фантастической способности первого российского президента к поглощению спиртного. Впрочем, сам Коржаков от него тоже не отставал, но при этом, как ни парадоксально, никогда не пьянел.

Это же подтверждает и бывший Генеральный прокурор Юрий Скуратов: «Предвыборная кампания лета 1996 года досталась Ельцину очень тяжело. Он, уже хворый, с больным сердцем и хриплым дыханием, вынужден был ездить по городам и селам, веселить разных тинейджеров, отплясывать перед ними неуклюже, по-медвежьи. Из последней своей поездки он вернулся едва дыша: сполз с самолетного трапа на землю и объявил членам предвыборного штаба, встречавшего его: „Я сделал все, что мог, теперь дело за вами“.».

Да, власть – это в буквальном смысле наркотик, порой вынуждающий человека губить себя. В этом плане мне всегда вспоминается генерал де Голль, который, проиграв в общем-то ничего особо не значащий референдум, 28 апреля 1969 года опубликовал свое самое короткое коммюнике, которое гласило: «Я прекращаю мои функции президента республики. Это решение входит в силу сегодня в полдень», после чего навсегда покинул Елисейский дворец. Из всех лидеров Франции новейшего времени он, безусловно, был самой крупной личностью и оставил по себе самую добрую память. Но такое дано немногим.

«Губила президента, – продолжает Скуратов, – тяга к спиртному». Он приводит буквально ужасающие примеры буйства Ельцина во хмелю, но я, в уважение к памяти покойного первого президента России, эти разделы цитировать не буду, кому интересно – почитайте сами, книга эта называется «Кремлевские подряды: последнее дело генпрокурора».

Между прочим, это пагубное пристрастие, равно как и грубые развлечения Ельцина вроде сбрасывания по его приказу пресс-секретаря Вячеслава Костикова в студеные енисейские воды, роднит Бориса Николаевича с Петром Великим с его печально знаменитым «Всешутейшим и Всепьянейшим собором». Но Петр даже во хмелю сохранял ясность мысли и не делал ничего такого, что могло бы нанести ущерб интересам государства, так как он их понимал. О Ельцине такого сказать был никак нельзя. Дело дошло до того, что даже ближайшие помощники президента в конце концов решили обратиться к нему с письмом, в котором рекомендовали разнообразить свой досуг и не сводить его только к спорту с последующими застольями.

Первый тур президентских выборов, состоявшийся 16 июня 1996 года, принес удивительные результаты. Рейтинг Ельцина, по сравнению с началом избирательной кампании, вырос как минимум в шесть раз – он получил 35,28 % голосов и занял первое место. На втором месте оказался Геннадий Зюганов, практически сохранивший свой изначальный рейтинг – 32,03 % голосов. Это было, в общем-то, логично, ведь в ходе избирательной кампании он не совершил ровным счетом ничего такого, что могло бы добавить ему новых поклонников. Да, судя по всему, и не собирался. Ибо тот же Коржаков предупредил его: к власти коммунисты могут вернуться только через его труп. А «начальник королевской стражи» слов на ветер не бросал.

Третье место досталось генералу Александру Лебедю – 14,52 % голосов. Четвертое и пятые места заняли Григорий Явлинский и Владимир Жириновский, получившие, соответственно, 7,34 % и 5,7 % голосов, соответственно. Кстати, сегодня уже мало кто помнит, что в этих выборах принимал участие и бывший президент СССР Михаил Горбачев – его результат составил 0,51 % голосов. «Так проходит мирская слава…»

Таким образом, во второй тур вышли Борис Ельцин и Геннадий Зюганов. Для всякого, кто хоть немного разбирался в российской политике, было очевидно, что во втором туре избиратели Жириновского и Явлинского в своем большинстве проголосуют за Ельцина, поскольку электорат этих лидеров не питал никаких симпатий к коммунистам. Таким образом, решающее значение для исхода второго тура приобретала позиция избирателей генерала Лебедя. И здесь Борис Ельцин, с его гениальным политическим чутьем и способностью к самым неожиданным тактическим «рокировочкам» и «загогулинам», сделал «ход конем»: он объявил о назначении Александра Лебедя секретарем Совета безопасности с особыми полномочиями, одновременно в частной беседе намекнув на возможность того, что именно генерал Лебедь станет его преемником на посту президента. Правда, примерно то же в свое время Ельцин обещал и другому генералу – своему «вице» Александру Руцкому. Так что у Лебедя были все основания задуматься. Но он, похоже, не задумывался. Это назначение резко изменило расклад сил в пользу Ельцина, сделав его победу во втором туре практически неизбежной. Но, очевидно, какие-то силы в окружении Ельцина это не устраивало…

Поздним вечером 19 июня я покинул офис адвокатского бюро «Аргумент», который располагался в малоэтажном здании постройки XIX века на улице Пречистенка в центре Москвы, и направился на машине домой. По дороге я всегда слушал радио. Внезапно передача прервалась: передавали срочное сообщение. Взволнованный голос принадлежал известному тогда телеведущему Евгению Киселеву: «Нам только что сообщили высокопоставленные представители предвыборного штаба президента Бориса Ельцина, что сегодня около 18:00 по московскому времени была предпринята акция, которая является первым шагом в осуществлении сценария по отмене второго тура президентских выборов. По распоряжению руководителя ФСБ генерала Михаила Барсукова и руководителя Службы безопасности президента генерала Александра Коржакова были задержаны ключевые фигуры кампании по переизбранию Бориса Ельцина на второй срок – Сергей Лисовский и Аркадий Евстафьев. Сергей Лисовский организовал и возглавил кампанию „Голосуй, или проиграешь“ в поддержку кандидатуры Ельцина, привлек к ней практически всех самых ярких звезд российской эстрады, популярной музыки и тем самым принес в копилку президента миллионы голосов молодых избирателей. Аркадий Евстафьев являлся ближайшим помощником одного из руководителей предвыборной кампании президента Анатолия Чубайса. Только что мне передали, что директор ФСБ генерал Барсуков в телефонном разговоре с одним из руководителей предвыборного штаба Бориса Ельцина подтвердил факт задержания Лисовского и Евстафьева. Совершенно очевидно, что данный шаг носит провокационный характер и логически вытекает из известной позиции руководителей силовых ведомств, выступающих за свертывание демократии и отмену президентских выборов, – позиции, которая была публично сформулирована генералом Коржаковым в его известных интервью, которые получили широчайшую огласку у нас в России и за рубежом в начале мая. Похоже, страна находится на грани политической катастрофы».

В первый момент все это показалось мне каким-то театром абсурда. Уж если руководитель Службы безопасности президента генерал Александр Коржаков и директор ФСБ Михаил Барсуков решили осуществить государственный переворот и фактически сделать Бориса Ельцина марионеточным президентом, сосредоточив реальную власть в своих руках, им следовало бы арестовать ключевые фигуры в окружении Ельцина, способные оказать ему силовую, административную, международную или медийную поддержку, будь то министр внутренних дел, министр обороны, премьер-министр, министр иностранных дел, руководители ведущих телеканалов. Но при чем тут Лисовский и Евстафьев? Эти люди отвечали за кампанию «Голосуй, или проиграешь». Их усилиями эта кампания уже набрала бешеные обороты и вряд ли остановилась бы даже в их отсутствие.

Но долго размышлять было некогда. Я резко развернулся и немедленно направился к зданию ФСБ на Лубянке. Несмотря на ночное время, там уже собралась немалая группа журналистов и телеоператоров. Никто из тех, с кем мне удалось пообщаться, не мог объяснить мне, где именно находится Лисовский. Мою попытку войти в одну из дверей пресек прапорщик, который не давал мне открыть дверь и отчаянно тянул ее на себя. У меня до сих пор перед глазами стоит эта картина: я держу дверь ногой, а за мной – несколько журналистов. Эти кадры потом транслировали по телевидению.

Наконец, один их чинов ФСБ сообщил мне, что с моим доверителем не произошло ничего страшного и вскоре они во всем разберутся. Меня попросили подождать в каком-то холле, где был включен телевизор. Около 4 часов утра по НТВ было передано следующее сообщение: «Секретарь Совета безопасности Александр Лебедь заявил, что Совет безопасности не допустит нарушения Конституции и действующего законодательства РФ и решительно пресечет любые действия руководства силовых ведомств, направленные на дестабилизацию политической ситуации в стране и срыв второго тура президентских выборов. Лебедь заявил, что выводы проводимого им расследования будут немедленно доложены президенту Ельцину с конкретными предложениями о наказании виновных».

Затем на экране появился сам генерал Лебедь, кажется, дело происходило на Старой площади. «Единственное, чего мы за пять лет добились, – заявил генерал, – чтобы эти выборы прошли, и то, видите, второй тур пытаются сорвать. Это мое первое впечатление. В деталях еще разберусь… Не допущу. Любой мятеж будет подавлен, и подавлен предельно жестоко. Тот, кто хочет ввергнуть страну в пучину кровавого хаоса, не заслуживает ни малейшей жалости».

Это заявление не особенно проясняло ситуацию, поскольку, с учетом политической биографии генерала Лебедя, можно было предположить, что его попытки «разобраться» способны обернуться самыми непредсказуемыми последствиями. Но тут свершилось чудо. Неожиданно мне сообщили, что мой доверитель Сергей Лисовский, находившийся все это время в Белом доме, скоро будет освобожден. Я отправился в Белый дом и встретил его там. Выглядел он ужасно. Тем не менее он настоял на том, чтобы отправиться не домой, а в дом приемов «ЛогоВАЗ», принадлежавший Борису Березовскому, где собиралось «либеральное крыло» ельцинского избирательного штаба. Там уже находились, насколько я помню, Борис Березовский, Анатолий Чубайс, Татьяна Дьяченко и еще какие-то лица. Так я впервые оказался в компании людей, реально определявших судьбы страны, людей новых, молодых, подвижных, совершенно не похожих на окаменевших старцев брежневского Политбюро, смотревших на нас с портретов и плакатов в советское время.

Генерал Коржаков в своих многочисленных статьях и мемуарах утверждает, что эти люди находились в тот момент в состоянии паники. Лично я ничего подобного не заметил: они были настроены весьма решительно и готовы идти до конца. И мне казалось, что, помимо личных мотивов, они были искренне убеждены, что спасают страну от нового тоталитаризма в лице, как тогда говорили, «Коржакова, Барсукова и их духовного отца – господина Сосковца». Никакого страха или смущения в присутствии этих людей я не испытал и, может быть, именно это обстоятельство помогло мне позднее свободно общаться с самыми известными и высокопоставленными доверителями.

Сам Сергей Лисовский рассказывал о своих злоключениях так: «Это, безусловно, был стресс. Где-то с час нас с Евстафьевым держали вместе, а потом развели по кабинетам и начали интенсивно допрашивать. Несколько раз выводили из Белого дома, говоря, что везут на Лубянку, снова возвращали и продолжали допрос. Вели себя очень агрессивно. Один мне сказал: „Что ты дергаешься? Вы для нас просто материал“. Исходя из той информации, которой обладал, я взвешивал варианты. Ясно, что задержание не может кончиться ничем. Либо – отставка Коржакова (в это я не верил, так как от очень близкого к Ельцину человека буквально накануне слышал: президент относится к охраннику как к сыну); либо – в лучшем случае! – наша посадка вместе со всем штабом Чубайса; либо – расстрел на месте якобы за попытку вырвать у охраны автомат. Идея Коржакова – напугать Ельцина случившимся, убедить, что после скандала с „черным налом“ честно ему уже не выиграть и неизбежно введение военного положения, – была для меня абсолютно прозрачной. Но исподволь я стал замечать: что-то у них не срабатывает. То в течение пяти часов „сиди“, „не рыпайся“, „не велено пускать в туалет“, а то вдруг предлагают воды, чайку… Во всяком случае, еще один вариант – нас с Евстафьевым просто не найдут, для всех мы исчезнем, будто и не жили, – стал исключен. Ближе к утру мне протянули телефон и велели позвонить на НТВ Киселеву, „чтобы замолчал“. Я понял: информация о нас просочилась. Но я, прежде чем начать звонить Киселеву, попросил позвонить маме. Прошло еще часа три. В коридоре забегали… И меня не огорчил тот факт, что я оказался неважным пророком – Ельцин все-таки прогнал Коржакова».

Так что же произошло на самом дел? Послушаем Татьяну Дьяченко: «Коржаков, по поручению папы, отвечал за контроль над всеми финансами предвыборной кампании. Поэтому он в течение всей предвыборной кампании внимательно наблюдал, как Лисовский, а также многие другие, десятки раз получали деньги – в коробках из-под ксерокса, в коробках из-под писчей бумаги, в других коробках, в кейсах, в том, в чем было удобно деньги донести и заплатить. Ничего другого не произошло и в тот раз. Лисовский получил деньги. В присутствии Евстафьева. Должен был на следующий день заплатить их артистам. Под отчет. А потом сдать этот отчет в штаб. Как было всегда до того. Коржаков дал команду их арестовать. Вся история. Ничем другим, кроме как тупостью, подлостью и предательством это нельзя назвать. Люди работали с ним в одной команде, занимались одним делом – предвыборной кампанией. Тут доверие друг другу – стопроцентное. И когда один из самых доверенных людей в предвыборной кампании арестовывает ни в чем не повинных людей, – как это еще назвать? Зная, что они делают то, что входит в их обязанности, что под присмотром Коржакова делалось не раз и не два до того. Что это было, если не предательство?

Зачем он это сделал? Он считал, что вот этим шумом – честный генерал предотвращает кражу в собственном предвыборном штабе – он сможет, с одной стороны, выслужиться перед папой, доказать ему, что он весь его, стоит на страже интересов президента, а с другой, и это самое главное, устранить усилившихся конкурентов и вернуть назад себе ускользающую власть. Дурачков вокруг не оказалось. В его историю о том, что из штаба пытались что-то украсть, кроме наивной и глубоко далекой от выборов публики, естественно, не поверил никто. Ну а то, что такое предательство не могло для него так просто закончиться, это было очевидно.

На следующий день он был уволен. Кстати, он, уходя, украл все финансовые документы предвыборной кампании, единственный, имеющий доступ ко всем этим документам. Кстати. Маленькое замечание в конце. Уволенный Коржаков пошел на выборы. Стал избираться по одномандатному округу депутатом от Тулы в Государственную думу. Во время предвыборной кампании артисты и пели, и плясали, и танцевали, и в залах, и по радио, и на местном телевидении, везде. Естественно, в поддержку кандидата. Я думаю, жители Тулы до сих пор помнят этот звездный десант. Силовики принесли папе документы, в которых было зафиксировано, кто носит коробки с деньгами для выплаты артистам, кто финансирует его кампанию, какие фирмы, банки, компании. И даже предложили провести спецоперацию. Зеркальную. Чтобы была поимка, выемка, под видеокамеры, с освещением на телеканалах. Ну, и если надо, с дальнейшим снятием Коржакова с выборов. Папа брезгливо вернул эти документы. Сказал, если его люди выберут, значит выберут. Не лезьте. Документы эти где-то лежат. Так и оказались невостребованными».

Сама того не замечая, Татьяна Дьяченко фиксирует важнейшую особенность той эпохи – полное пренебрежение правом. Подумайте: президенту становится известным о том, что, по всей видимости, совершаются крупномасштабные финансовые преступления. Ведь деньги, о которых идет речь, не свалились с неба – их откуда-то «увели». Но вместо того, чтобы дать указание немедленно начать расследование, он «брезгливо» возвращает эти документы. Но такова судьба всех революционных эпох – от лозунгов борьбы с привилегиями, за справедливость и права человека они быстро приходят к «балу беззакония».

Важнейший юридический принцип гласит: «Да будет выслушана и другая сторона». Поэтому предоставим слово самому Коржакову: «Когда мы организовали избирательный штаб, каждый предложил свою схему: я одну, Илюшин другую (он, например, ввел в нее Лисовского и Чубайса). Я настаивал, что контролировать финансовые потоки должна Служба безопасности президента, но Ельцин меня не поддержал – принял план, при которых реальных рычагов мы лишались. Причем на меня самые трудные вопросы повесил, а Службу охраны вообще задвинул, хотя без нее и шагу нельзя было ступить – она сыграла в избирательной эпопее огромную роль.

Деньги в коробке из-под ксерокса, как потом оказалось, были бюджетные, а изымал их из казны первый заместитель министра финансов Герман Кузнецов. Не знаю, откуда он их отрезал, но проворачивал эту операцию, видимо, не один раз. Когда в его сейф залезли, обнаружили там наличными два миллиона долларов и платежки на сотни миллионов в Латвию, на какие-то экзотические острова (изготовление печатной продукции оплачивалось вообще на Багамах). Интересные вещи открылись… Все как есть мы решили оставить в сейфе и поймать хозяин с поличным, когда он станет оттуда что-нибудь доставать, но вот незадача – деньги исчезли бесследно. Несмотря на то что была установлена техника и велось круглосуточное наблюдение, два миллиона буквально испарились – их так и не нашли…

Полмиллиона в коробке из-под ксерокса должен был получить Евстафьев, а он взял с собой (просто так, совершенно без задней мысли) Лисовского: мол, пойдем за компанию. У Евстафьева был пропуск, с которым можно было ходить везде без проверки и проносить все, что хочешь, но мы-то знали, что эти ребятки несут, и я отдал команду их задержать…

Накануне я Ельцину прямо сказал: „Вас постоянно и систематически обворовывают“. Он насупился: „Дайте мне доказательства“. Мы их и предъявили – пожалуйста!»

Даже если принять эту версию, очевидно, что мой доверитель Сергей Лисовский там оказался «за компанию», не имел к «отмыванию» этих денег никакого отношения и, значит, в его действиях не было никакого состава преступления.

3 июля состоялся второй тур президентских выборов. Он принес убедительную победу Борису Ельцину – 53,82 % голосов против 40,31 % у Геннадия Зюганова. Говорят, узнав о результатах выборов, Зюганов произнес историческую фразу: «Слава богу, мы проиграли». Так ли это было, неизвестно, но, во всяком случае, очевидно, что в то время коммунисты отнюдь не горели желанием реально взять на себя бремя управления страной.

Сегодня эти события кажутся каким-то странным сном, происшествием из другой эпохи. Иных уж нет, а те далече. Татьяна Дьяченко удалилась в частную жизнь. Генерал Коржаков побывал депутатом Государственной думы, опубликовал несколько книг своих воспоминаний, где представил Бориса Ельцина в самом мрачном свете и попутно снялся в художественном фильме «Бременские музыканты» в роли начальника королевской охраны.

Сам Ельцин в книге «Президентский марафон» охарактеризовал его так: «За несколько лет перескочив из майоров „девятки“ (службы охраны) в генеральский чин, приобретя несвойственные для этой должности функции, создав мощную силовую структуру, пристроив в ФСБ своего друга Барсукова, который до этого прямого отношения к контрразведчикам не имел, Коржаков решил забрать себе столько власти, сколько переварить уже не мог».

Зловредный Коржаков не остался в долгу: «Никуда я не перескакивал. Полковника мне присваивал не Ельцин, а начальник Главного управления охраны, когда я уже выслужил все сроки. Майора я получил в 1986 году, полковника – в 1992-м.

В 1993 году Ельцин присвоил мне генерала, а между полковником и генералом срок выслуги не установлен».

Анатолий Чубайс поруководил государственной корпорацией «Роснано», прочитал несколько лекций «Как вырастить единорога?», а затем, когда оказалась, что корпорация принесла громадные убытки, уехал куда-то за границу. Об этом деятеле забавно высказался все тот же Александр Коржаков: «Г-н Чубайс раньше руководил выносом коробки из-под бумаги для ксерокса, набитых деньгами, сворованными из избирательного штаба Ельцина, потом „реформировал“ электроэнергетику с закономерным результатом (энергия вздорожала), а теперь командует госкорпорацией „Роснано“ с многомиллиардным бюджетом и многомиллиардными же убытками. Один завод литий-ионных аккумуляторов в Новосибирске чего стоил – в прямом смысле. Вложения составили 15 миллиардов рублей. Итог: в 2016 году чубайсовский чудо-завод был признан банкротом с долгами более 8,5 миллиарда. Кто-то неплохо пополнил свой зарубежный счет, а заплатили за это мы с вами».

Размышляя над судьбами этих ярких, непростых и в какой-то момент очень успешных людей, я всегда вспоминаю слова И. В. Сталина о том, что на крутых поворотах истории даже очень видные деятели, когда-то игравшие позитивную роль, «выпадают из тележки». Я далек от того, чтобы осуждать кого-то из них. Эти люди жили и действовали в совершенно иных исторических обстоятельствах. На них обрушились фантастические соблазны, и перед ними открылись сказочные возможности. И если кто-то полагает, что, оказавшись на их месте, он остался бы «чище снега альпийских вершин», я желаю ему и дальше оставаться в этом приятном заблуждении. Впрочем, может быть, чудо? Но мне таких чудес наблюдать не приходилось.

Иной вопрос: насколько им и в самом деле удалось раскрыть заложенные в них таланты и способности. Ну, предположим, тот же Чубайс и вправду миллиардер. И что с того? Вот скитается он по свету – что ищет он в странах далеких? И точно ли эти миллиарды, если они действительно есть, делают его счастливым? Лично мне даже хотелось бы задать ему лично все эти вопросы. Возможно, у него есть какая-то свой логика, своя правда, мне не до конца понятная.

Что касается моего доверителя Сергея Лисовского, то он впоследствии проявил себя чрезвычайно успешным предпринимателем на ниве развития отечественного птицеводства, затем стал депутатом Государственный думы и членом Совета Федерации, а потом – ректором Государственного университета по землеустройству, а в последнее время неведомо почему попал под западные санкции.

Для меня же это происшествие имело еще и то значение, что после него я впервые начал общаться с представителями СМИ, в том числе и электронных. Первоначально, когда на меня наводили телекамеру, меня охватывал некий мыслительный паралич, и я не мог произнести ничего путного, разве что какие-то банальности. Но, во всяком случае, я оказался в медийном пространстве. Страна узнала, что, оказывается, есть такой адвокат Анатолий Кучерена, который даже не боится перетягивать дверь с прапорщиком ФСБ. И уже буквально на следующий день телефон моего офиса буквально разрывался от звонков. Чудо, о котором мечтает любой адвокат, состоялось.

Адвокат – профессия публичная. И нет ничего удивительного и порочного в том, что он общается с журналистами, выступает в телепрограммах, стремясь привлечь на свою сторону общественное мнение. Однако здесь есть важный момент: адвокат должен делать это в интересах своего доверителя, а не своих собственных. И уж тем более эти выступления не должны превращаться в расхваливание самого себя, в приписывание себе сверхъестественных способностей. Адвокат всегда обязан помнить завет Константина Сергеевича Станиславского: «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». При всей своей спорности, особенно применительно к адвокатскому ремеслу, заслуживает внимание и высказывание Брюса Ли: «Настоящий творец работает не на публику. Он трудится ради удовольствия, игры, привычки к своему занятию. Искусство достигает вершин, когда максимально отделено от самосознания. Человек обретает свободу в момент, когда перестает заботиться о производимом им впечатлении».

Лично мне кажется, что адвокату должна быть присуща сдержанность во всем: в речах, в манере поведения и в тех атрибутах, которыми он себя окружает. По собственному опыту общения с судьями знаю, что это люди спокойные, серьезные и реалистичные, порой даже суховатые, а потому, когда на глазах у них адвокат «распускает хвост» на манер павлина, выставляет на всеобщее обозрение свое богатство, рассказывает о своих связях и возможностях, ничего, кроме раздражения, у них это не вызывает. Адвокат, ведущий себя подобным образом, фактически действует против интересов своего доверителя.

Для меня важно в ходе каждого дела, которое я принимаю на себя, подтверждать свою репутацию, вести его профессионально, с полной отдачей сил. Адвокат для многих людей – эта последняя надежда, последний шанс на спасение. Он смотрит на него как на волшебника. Хотя, конечно, адвокат – не волшебник.

Но в любых обстоятельствах я должен сделать все, чтобы помочь человеку, который обратился ко мне, не оставить его в беде. Для этого иногда приходится работать по 16 часов в сутки.

Злоключения моего доверителя Сергея Лисовского продолжились. Спустя какое-то время налоговая полиция провела против него настоящую военную операцию, с участием людей в масках, вооруженных автоматическим оружием и одетых в бронежилеты – разве что БТР и танков им не хватало! Сам Лисовский говорил об этом так: «Это общая беда нашей страны – позиция силовых министерств. Все генералы, которые сейчас принимают решения, были майорами тогда, когда предпринимательство было самым страшным грехом в этой стране. И это в них засело навсегда. С этим связана половина наших проблем. Мы имеем геноцид предпринимательства со стороны „силовиков“. Я не говорю, что они плохие, а предприниматели хорошие. Все одинаковые люди со своими плюсами и минусами, но просто в стране есть две идеологии: мы говорим о рыночной экономике и при этом считаем предпринимателей чем-то вроде бандитов. У силовых министерств такое примерно мнение.

И то, что случилось, это проблема не Лисовского. Тут надо говорить о социальном расизме в России. Вот все против Макашова настроились за его проповедь расизма против какой-то нации. Но сейчас самый настоящий расизм против предпринимателей. Крупные чиновники считают чуть ли не за честь лишний раз сказать что-то плохое о крупных бизнесменах и о том, что их надо душить и давить.

Налоговые органы не исключение. Когда показывали выступление одного чиновника налоговой полиции, у него это там проскочило. Он, правда, запнулся, понимая, что с экрана говорить такие вещи нельзя. Запнулся на простой фразе. У него спросили, зачем изъяли у Лисовского иконы, деньги. Он сказал: „А как же? Это показывает, что они богатые“. То есть он считает так: если он покажет, что мы богатые, это снимет с него в общественном мнении обвинение в произволе. Значит, в отношении богатых можно творить произвол. И это страшно».

Что же произошло? Сергей Лисовский исправно платил налоги. Когда после перерасчета его подоходного налога соответствующими бухгалтериями выявилась ошибка, он добровольно доплатил свыше 90 тысяч деноминированных рублей. Естественно, что Лисовский платил налоги на основании справок, представленных теми организациями, где он работал. Какие у него были основания не доверять этим справкам? Он же не бухгалтер! Те претензии налоговой полиции, которые он счел необоснованными, он обжаловал в суде. Что же мешало налоговой полиции дождаться решения суда и лишь в случае его невыполнения со стороны Лисовского применить к нему принудительные меры? Невольно приходила в голову мысль: а не была ли в этом случае налоговая полиция использована какими-то другими службами для оказания психологического давления на Лисовского путем его устрашения?

На эту мысль наводил сам характер действий налоговой полиции. Обыск, вопреки требованиям действовавшего тогда Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, проводился без присутствия Сергея Лисовского. Дверь в его офисе была взломана, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. Документы изымались без их описания, просто складывались в коробки и пакеты. Во время обыска на даче Лисовскому был нанесен значительный материальный ущерб, в частности, без всякой необходимости была отключена система отопления, в результате чего полопались трубы. Сергею Лисовскому вообще не объяснили, что именно у него ищут, а ведь он выражал готовность добровольно выдать необходимые следствию документы! Более того, были изъяты предметы, не имевшие никакого отношения к делу: личные фотографии, сабли, ножи, мини-компьютер. Лучше всего, на мой взгляд, на вопрос одного популярного издания: «Кому нужны такие обыски?» ответил композитор Никита Богословский: «Они нужны дуракам, которые хотят выслужиться перед начальством, показав свою расторопность и услужливость».

А потом произошло следующее. Работая 16 декабря 1998 года в своем офисе над жалобой в Генпрокуратуру на действия налоговой полиции, я думал: как же мало изменилось отношение сотрудников наших правоохранительных органов к человеческой личности с тех времен, о которых писал Солженицын: «Есть целая Наука Обыска (и мне удалось прочитать брошюру для студентов-заочников в Алма-Ате). Там очень хвалят тех юристов, которые при обыске не поленились переворошить 2 тонны навоза, 6 кубов дров, 2 воза сена, очистили от снега целый приусадебный участок, вынимали кирпичи из печей, разгребали выгребные ямы, проверяли унитазы, искали в собачьих будках, курятниках, скворечниках, прокалывали матрасы, срывали с тел пластырные наклейки и даже рвали металлические зубы, чтобы найти в них микродокументы…»

Незадолго до этого я получил анонимный телефонный звонок на мобильный телефон. Мне дали понять, что лучше отказаться от дела Лисовского.

Прервав работу над жалобой около полуночи, я вышел в темный двор здания, где расположен мой офис, и направился к автомобилю, чтобы забрать забытые документы. В ту же секунду я ощутил сильный удар по голове и – черная пустота. Очнулся я уже в офисе, в который каким-то непостижимым для меня самого образом я смог подняться – как потом выяснилось, с сильнейшим кровотечением, сотрясением мозга и сломанными ребрами. На двери офиса был кодовый замок. Наверное, выходя, я не захлопнул дверь. О происшедшем дальше мне рассказали уже мои сотрудницы. Я будто бы бегал по офису, кричал, а они пытались остановить кровь, прикладывая к голове холодные полотенца. Приезда врачей я уже не помню. Хорошо еще, что я вышел из офиса один – обычно после работы мы с моими сотрудниками выходили все вместе. Представляю, что могли бы сделать бандиты, если бы на месте происшествия оказался нежелательный свидетель!

К счастью для меня, после пары недель пребывания в больнице я смог снова приступить к работе.

Уже тогда для себя я решил: адвоката, конечно, можно ликвидировать как некую биологическую единицу. Но его невозможно заставить отказаться ни от своих принципов, ни от своих доверителей. Впоследствии мне не раз угрожали. Но эти угрозы никогда не вынуждали меня менять свою позицию.

Могу предположить, что, если бы СССР продолжал существовать и дальше, я бы тоже, наверное, стал адвокатом – ответственным, прилежным и в меру успешным. Но вряд ли мне выпала бы возможность общаться с сильными мира сего – мы жили бы в параллельных мирах. Как писал Александр Галич:

Думаю, впрочем, что знаменитый бард преувеличил: «вожди» жили сравнительно скромно, никаких «лукулловых пиршеств» они себе не позволяли. А вот вожди новой, демократической России особенно не стесняли себя приличиями. Вспоминает Александр Коржаков: «Через два дня после выборов Президента России-1991 Виктор Баранников – тогдашний министр внутренних дел России – устроил великолепный пикник на острове в районе Учинского водохранилища. Замечательная природа, чистейшая вода, и самое главное: в палатках был организован настоящий царский, как у Ивана Васильевича, стол – с осетрами, икрой, не только баклажанной, но и белужьей, с баранами, гусями, овощами, фруктами, каких еще на рынках не было… Напитки – любые! Первый тост – Ельцин: всем спасибо, демократия победила».

Вообще, сцены подобных «лукулловых пиров» с обильным употреблением всевозможных алкогольных напитков (дело происходило в голодающей стране) пронизывают все воспоминания Коржакова, наряду с описанием роскошных квартир, дач, вилл и прочих материальных благ, которые с аппетитом делила между собой новая «элита» демократической России. Если коммунистическая номенклатура стыдливо прятала свои скромные привилегии за высокими заборами Жуковки и Усово, то выпрыгнувшие, как черти из коробочки, нувориши ельцинской поры, «новые русские», как их стали называть, с упоением выставляли свою роскошь напоказ, что никак не могло найти понимания и одобрения у стремительно нищавшей основной массы населения. Нечто подобное, как известно, происходило на излете Французской революции после термидорианского переворота и привело к массовым народным восстаниям, впрочем, жестоко подавленным.

Будучи целиком поглощенным работой, я редко появлялся на политических и бизнес-тусовках. Однако это не помешало мне познакомиться и общаться с настоящими «звездами» той поры. Рассажу о четырех из них – Борисе Березовском, Никите Михалкове, Иосифе Кобзоне и Владимире Жириновском. У каждого из них – своя история успехов, свершений и неудач, на которых можно многому поучиться.

Начну с Березовского. Страшно признаться, но в свое время я представлял интересы человека близкого к Борису Абрамовичу и общался с ним самим. Молодым людям имя Березовского уже мало что скажет, а в середине 90-х годов он «гремело», и как! Недаром один из политологических бестселлеров последнего времени так и назывался «Время Березовского». Кстати, очень рекомендую.

Несмотря на его ярко выраженную национальность, Бориса Абрамовича можно было назвать очень русским человеком, именно в том смысле, о котором говорил Достоевский – «широк русский человек, я бы сузил». Этот человек, как казалось, был живым воплощением успеха. Но вот парадокс: при встрече или в начале телефонного разговора на традиционный вопрос «как дела?» он почти всегда отвечал «хреново» – более точно воспроизвести его манеру речи мне не позволяет Роскомнадзор.

В чем тут дело? Рискну предположить, что где-то в глубине души Борис Абрамович – человек очень талантливый, очень начитанный и очень думающий – осознавал, что его деятельность, как бы это поделикатнее сказать, не приносит особой пользы людям. Смею даже полагать, что этот незаурядный человек жил в разладе со своей совестью, а она у него бесспорно была. И при всем своем внешнем блеске ему так и не удалось в полной мере реализовать себя. А такой человек не может быть до конца счастливым.

Его звезда – в прошлом кабинетного научного работника, не обделенного, впрочем, общественным признанием в советское время, взошла в годы либеральных реформ невероятно стремительно. Какими только эпитетами в зарубежной прессе его тогда не награждали! «Олигарх», «делатель королей», «обладатель состояния в 3 млрд. долларов, финансовый воротила с чрезвычайно ершистой натурой» и т. п.

Чем же можно объяснить этот невероятный успех? Крупный предприниматель Петр Авен рассказывал, как еще в 1988 году Березовский предлагал ему заняться бизнесом, утверждая, что он поставил цель заработать миллиард долларов. В то время это звучало совершенно фантастически, непредставимо. Но в том-то и дело, что он умел устанавливать для себя самые высокие планки. А недаром говорят, что великие цели рождают великую энергию.

И здесь я хотел бы высказать одну мысль, которая многим покажется очень странной. В духе, так сказать, осмеянного Лениным субъективного идеализма. Мир, говоря словами Артура Шопенгауэра, – это наша «воля и представление». Люди, сформировавшие в своей голове «образ будущего», своей железной волей, своей неукротимой энергией «расплавляют» старый мир и формируют новую реальность, которая еще вчера казалась совершенно непредставимой.

Ну, в самом деле, на что мог рассчитывать Ленин, вернувшийся в Россию после Февральской революции? Сторонников у него было – раз-два и обчелся. Александр Керенский, в то время военный министр, неожиданно заявил в кругу членов Временного правительства, что хочет побывать у Ленина, и пояснил в ответ на недоуменные вопросы: «Ведь он живет в совершенно изолированной атмосфере, он ничего не знает, видит все через очки своего фанатизма, около него нет никого, кто бы сколько-нибудь помог ему ориентироваться в том, что происходит». Пожалел, так сказать…

Кто бы мог представить, что через несколько месяцев этот странный невзрачный человечек свергнет Керенского и, встав во главе России, поведет ее в неведомые дали?

А разве не чудо, что Фидель Кастро, приплывший на яхте «Гранма» к берегам Кубы с кучкой повстанцев, которые к тому же тут же подверглись мощнейшей бомбардировке, смог сокрушить мощнейшую армию Фульхенсио Батисты, пользовавшуюся поддержкой США, и повести Кубу по пути к коммунизму? Иной вопрос, куда он ее завел.

И если углубиться в более далекие времена, то можно вспомнить знакомого нам по романам Александра Дюма и Генриха Манна обаятельнейшего короля Генриха Наваррского. Какие шансы имелись у него – у гугенота, едва не погибшего в ходе Варфоломеевской ночи, стать королем Франции при наличии молодого короля Карла Девятого и двух его столь же молодых и здоровых братьев? Для этого требовалось воистину невероятное стечение обстоятельств: чтобы все эти три представителя династии Валуа умерли, не оставив законных наследников, и чтобы народ Франции, на 85 процентов состоявший из католиков, каким-то образом принял короля-гугенота.

Как тут не вспомнить концовку романа «Королева Марго»: «Генрих не мог дольше оставаться, не губя себя. Он вынул из ножен кинжал, отрезал локон ее прекрасных белокурых волос, которые так часто распускал, любуясь их длиной, зарыдал и вышел, сопровождаемый рыданиями других людей, не подозревавших, что они плачут над горькою судьбой столь высокопоставленных особ.

– Друг, любимая – все меня оставляют, – воскликнул убитый горем Генрих, – все изменяют мне, все разом от меня уходит.

– Да, сир, – шепотом сказал какой-то человек, который отделился от толпы любопытных, теснившихся у домика, и пошел вслед за Генрихом, – но в будущем у вас – престол!

– Рене! – воскликнул Генрих.

– Да, сир, Рене, который оберегает вас. Этот мерзавец, умирая, назвал вас. Стало известно, что вы в Париже, вас всюду разыскивают стрелки. Бегите, бегите!

– А ты говоришь, что я буду королем! Это беглец-то?

– Нет, сир, не я, глядите, – ответил флорентиец, указывая на звезду, сверкнувшую в просвете черной тучи. – Это говорит она.

Генрих вздохнул и скрылся в темноте».

И эта звезда в конечном итоге привела его к неслыханному, никем не представимому триумфу. Надо только верить в свою звезду и не считать какие-то цели недостижимыми. Все возможно!

Однако, в отличие от вышеуказанных персонажей, вдохновлявшихся некоей великой идеей (пусть даже ложной), у Березовского такой великой идеи не было. Точнее, была – он сам, центр мироздания.

Еще одно качество Березовского, также абсолютно необходимое для успеха – умение очаровывать самых разных людей. В книге талантливого журналиста, моего друга Евгения Додолева «Березовский, разобранный по буквам», увидевшей свет уже после смерти Бориса Абрамовича, приводятся отзывы о нем самых разных людей. Вот некоторые:

Сергей Доренко: «Не так уж много у меня собеседников, с которыми я мог говорить в полный рост. Лунгин, Сурков, Виногродский, Путин, Березовский…»

Михаил Ямпольский: «Березовский – последняя фигура героического периода. Персонаж bigger than life, короновавший правителей, начинавший войны, стряпавший конституции по своему усмотрению. Человек страстей, игравший по-крупному и часто проигрывавший».

Николай Усков: «Грустно. БАБ – авантюрист и в то же время атомный реактор слова и дела. Масштабный человек, словно из XVIII века. Великий и жалкий».

Алексей Венедиктов: «Он до последнего времени был абсолютно фантастический собеседник, также фантастически ошибался в людях. Его ошибки были всегда ослепительны».

В то же время очень многие Березовского дружно ненавидели, причем не только в нашей стране, но и за ее пределами. Пожалуй, именно он, как никто другой, подходил для создания мифологизированного образа «носителя вселенского зла». Здесь сошлось все: этническое происхождение, демоническая внешность, нервические манеры «профессора Мориарти» и прямо-таки дьявольская «вездесущность» – он, как казалось, занимался сотнями дел одновременно.

К сожалению, Березовский подтвердил истинность того положения, что самым худшим врагом политика может оказаться только он сам. Трудно понять, как, будучи, без сомнения, очень умным и начитанным человеком, Борис Абрамович не сумел осознать, что в начале 2000-х годов наступила совершенно другая эпоха, что прежнего влияния «олигархов» ельцинской поры на принятие важнейших экономических и политических решений уже не будет. Но он не понял этого и вновь ринулся в борьбу. Итог этой борьбы оказался печальным для Березовского, и сам он под конец жизни это осознал, написав незадолго до своей загадочной смерти письмо, в котором признал свои ошибки и попросил прощения.

Этот текст, появившийся в ряде изданий, заслуживает того, чтобы с ним ознакомиться:

«Владимир Владимирович! Господин Президент!

Мы оба с Вами знаем цену слову, цену памяти, особенно если это касается политики.

Я готов открыто признать свои ошибки, более того, я их признаю сейчас, в этом письме. Многое из того, что я делал, говорил, не имеет оправдания и заслуживает сурового порицания.

Но, Владимир Владимирович! Мне уже 68 лет, я старик. 12 лет я провел в изгнании. Неужели, мои седины, моя вынужденная оторванность от Родины не искупили моей вины?

Владимир Владимирович, я скажу Вам честно и прошу Вас поверить мне. Я тосковал по России с первого дня, и с каждым проведенным на чужбине днем моя тоска углублялась. Да, я еврей, но рожденный в России. Я русский, Владимир Владимирович. Я бы и рад был быть другим, – тогда я не испытывал бы этой муки, но я – русский. Оторванность от России убивает меня.

Прошу Вас, Владимир Владимирович, простить мне те проступки и слова, которые я совершил в ослеплении злости. Видит Бог, сегодня я все осознал и никогда – никогда – не поступил бы так.

Мне бы очень хотелось вернуться в Россию, на Родину. Я хочу умереть на своей земле. Это не пустые слова, поверьте, Владимир Владимирович.

Я, как Вечный Жид, устал скитаться по земле.

Разрешите мне вернуться, господин Президент.

Прошу Вас. Умоляю.

С искренним уважением к Вам, Борис Березовский».

Березовского всегда упрекали в том, что его интересовали исключительно деньги – в ущерб окружающим его людям, в ущерб народу, в ущерб интересам страны. Его последнее письмо, по-моему, показывает, что его волновало и нечто большее. А вообще одномерные злодеи существуют только в романах. В плохих романах.

Другим человеком, чьи интересы мне довелось представлять, был великий актер и режиссер Никита Михалков. Это человек фантастического масштаба. Один популярный еженедельник даже провел опрос на тему: «Кто круче Михалков или Пушкин?» Право, не знаю…

Наверное, кто-то назовет Никиту Сергеевича баловнем судьбы. Знаменитые родители, импозантная внешность, ранний и громкий успех в амплуа киноактера и кинорежиссера, обилие всевозможных званий, наград и престижнейших премий, дружба с сильными мира сего – таких «даров небес» хватило бы на несколько десятков очень успешных судеб. Но лично мне не раз доводилось убеждаться, что за этим гигантским успехом стоят не только огромный талант и удача, но и фантастическая работоспособность, целеустремленность и любовь к искусству.

Никите Сергеевичу особо удаются, на мой взгляд, роли блистательных авантюристов вроде Сергея Сергеевича Паратова. И самого Никиту Сергеевича можно назвать авантюристом в том смысле, что для него нет ничего заведомо невозможного, что он готов «лезть на рожон» и преодолевать преграды, перед которым другие останавливаются в нерешительности, что он ни перед кем не пасует и не соблюдает никаких правил лицемерной «политкорректности».

У Никиты Сергеевича есть наследственная черта, которая, надо думать, передалась ему от отца: он невероятно добр, отзывчив и всегда готов прийти на помощь не только друзьям, но порой и малознакомым людям. Лично для меня минуты общения с этим, не побоюсь этого слова, великим человеком – стали настоящим праздником.

На момент нашего знакомства некоторые критики упрекали Никиту Михалкова в «снобизме» и «барстве». Честно говоря, в общении со мной он подобных качеств не проявлял. Впрочем, в одном из интервью он сам рассказал о происхождении таких представлений о нем: «Я не мог понять, за что меня не любят в классе, когда я честно признавался учительнице, что опоздал потому, что Рихтер играл до трех часов ночи и не давал спать. Я не понимал, что в этом особенного. А у нас за столом такие имена витали, что мало не покажется: „Сережа Рахманинов“, „Паша Васильев“. Велемир Хлебников, по рассказам мамы, спал у нас на рояле, а Маяковского бабушка спустила с лестницы, сказав, что отказывает ему в доме. Все это казалось естественным».

Об этом, впрочем, интересно рассказывал Александр Калягин: «Никиту знали в Щукинском училище как сына Михалкова. Красивый мальчик, женат на Насте Вертинской! Настю все любили: небожительница, изощреннейшая девушка, все по ней дохли, тайно и не тайно. Такая пара – Никита Михалков и Настя Вертинская, такое соединение, органика… То, что он талантливый и красивый, все понимали уже тогда. И красивость, и самовлюбленность, может быть, остались и сейчас – но на другом уровне, на уровне мужика. А вот ту пошловатую самовлюбленность и красивость он подавил в себе. Это армия, флот, ВГИК, приятие факта, что его выгнали. Херувимчик стал мужиком».

Люди, хорошо знающие Никиту Сергеевича, работавшие с ним на съемках, говорят, что, если надо для дела, он будет спать по три часа в сутки и жить в бараке. Какое уж тут барство?

На выборах 1996 года Никита Михалков активно поддержал Бориса Ельцина. Об этом, кстати, пишет все тот же Александр Коржаков: «Ко мне приходили знаменитые артисты, отвергнутые штабом. Тане (Татьяне Дьяченко. – А.К.), например, кто-то внушил, что режиссер с мировым именем Никита Михалков слишком алчный и мечтает разбогатеть во время президентской кампании. Поэтому, когда Дьяченко отказалась от предложений Никиты Сергеевича, Михалков изложил мне суть своего творческого проекта, и я помог ему. Это была одна из сильнейших акций в выборной кампании Ельцина».

Однако уже тогда Михалков говорил президенту: «Борис Николаевич, вы собираете вокруг себя людей по принципу: „Ты их не любишь, значит, иди со мной“. Хорошо, вы уничтожите то, что вместе не любите, а что дальше? На нелюбви, на отрицании, на маргинальном отношении к жизни ничего, кроме войны и хаоса, в России добиться нельзя».

Михалкова всегда раздражало, когда оппоненты Ельцина говорили о президенте в оскорбительном и уничижительном тоне, обвиняли в пристрастии к «известному на Руси пороку» и прочих грехах.

«Я доброжелательно отношусь к Геннадию Андреевичу Зюганову, – говорил он. – Но мне кажется, что он совершает большую ошибку. Ошибка заключается в том, каким образом лидер КПРФ пытается бороться с Борисом Ельциным. Не по-русски это – опускаться до разговоров о президенте, как о человеке, ничего не соображающем, лишенном всякого значения. Говорить в таком тоне о лидере, который избран всенародно и законно, – это удар не по нему, а по достоинству народа.

Ельцин взял на себя гигантскую ответственность за реформы. Да, им сделано огромное количество ошибок. Но мы имеем сегодня возможность открыто и без опаски обсуждать эти ошибки, и даже в глаза и за глаза обвинять и оскорблять президента. Одно это говорит о неоценимых переменах в нашем обществе. Не рабская ли это философия – пнуть старого ослабевшего хозяина, зная, что он не ответит? Не потому ли началась травля, что можно не бояться? Кто, хотелось бы мне знать, из сегодняшних хулителей президента осмелился бы лет 15–20 назад хоть сотую долю того сказать про генсека, да что генсека – рядового завотделом ЦК КПСС. А пили они тоже не слабо».

В этом отношении позиция Никиты Михалкова целиком и полностью совпадала с моей собственной. Впоследствии у нас случались и острые дискуссии, но я по-прежнему отношусь к этому человеку с величайшим уважением, и можно сказать, с преклонением. Как художник Михалков гениален. И искусство вечно, при том что политика – временна.

Мой доверитель Иосиф Кобзон также относился к тем, кого называют баловнями судьбы. Талант, слава, коммерческий и политический успех – живое воплощение современной «российской мечты». Иосиф Давыдович никогда не искал в жизни легких путей – это признавали даже его враги. Он родился в 1937 году на Украине в трудовой малообеспеченной семье. Его мать была батрачкой-синеблузницей. В семье было шестеро детей – пятеро сыновей и дочь. В 1941 году отец ушел на фронт, а после войны у него появилась другая семья. Мать поднимала детей одна. В Днепропетровске Кобзон поступил в горный техникум и сразу же по его окончании был призван в ряды Советской армии. Увлечение пением привело его в ансамбль песни и пляски, где он и проходил срочную службу. После демобилизации в 1958 году поступил учиться в ГМПИ им. Гнесиных на вокальный факультет. Жил трудно – в общежитии, подрабатывал на разгрузке вагонов, основной пищей была картошка, которую зарабатывал, когда посылали на уборку урожая. Заканчивая институт, он уже был известным молодым артистом, лауреатом всероссийских и всесоюзных конкурсов. Работал много, успешно. Молодость Кобзона была тесно связана с бурной жизнью его комсомольского поколения: не было ни одного события, ни одной стройки, где бы он ни принимал участия. Ему во всем хотелось быть первым – на закладке Усть-Илимской ГЭС, на пуске Братской, Красноярской, Зейской ГЭС. Первым он прилетел к ребятам на остров Даманский после кровопролитного пограничного конфликта. Он объездил с концертами весь Советский Союз: Чукотка, Шпицберген, Камчатка, Дальний Восток, Заполярье, Командорские острова, Север, все республики СССР. Первым в апреле 1980 года Кобзон начал культурное обслуживание советских войск в Афганистане, девять раз он летал туда, был награжден пятью афганскими орденами и орденом Дружбы народов. Военные называли Кобзона «товарищ маршал». Конечно, это была шутка, но по-другому афганские друзья к нему не обращались. После поездки в Таджикистан коллегия Минобороны приняла решение о представлении Кобзона к званию Герой России. В 1986 году он дал концерт в Чернобыле. В 1987 году Иосиф Кобзон был удостоен звания Народного артиста СССР. В 1989 году он был избран народным депутатом СССР. Успешно развивалась и его предпринимательская деятельность – в середине 90-х годов Иосиф Кобзон вошел в сотню крупнейших бизнесменов России.

Многовато для одного человека? Несправедливо? Рождает зависть, которая подчас всего лишь оборотная сторона извечного чувства справедливости? Наверное. Но, думаю, разумный человек не станет культивировать в себе это чувство, понимая, что речь идет о громадном таланте, помноженном на нечеловеческий труд. Плюс, конечно, огромная удача.

Однажды я мягко заметил моему доверителю, что среди его друзей есть люди с сомнительной репутацией и это, наверное, мешает ему и в бизнесе, и в политической деятельности.

«Мне уже 59 лет, – ответил Кобзон, – в моем возрасте не ищут новых друзей. Видите (он показал на фотографии, висевшие на стене) – вот лица тех, кто мне дорог, но с кем я смогу встретиться разве что на небесах…»

На стене висели фотографии Дина Рида, Леонида Утесова, Юрия Гагарина, Андрея Миронова и Отари Квантришвили.

«На поминках Отари Витальевича Квантришвили, – продолжал Кобзон, – я сказал, что счастлив находиться в ряду людей, неугодных режиму, и, быть может, продолжу этот печальный список. Я ведь „лужковец“ и никогда не скрывал этого. Лужков был единственным человеком, который не отвернулся от меня. К сожалению, он и сам был оклеветан теми же людьми, которые развернули против меня кампанию травли».

Тогда я подумал: наверное, беда Иосифа Давыдовича в том, что он слишком прямолинеен, недипломатичен в своих оценках. И еще в том, что он не отрекается от своих друзей – что бы о них ни говорили…

Некоторые журналисты, такие, например, как Лариса Кислинская, о которой речь пойдет ниже, упрекали Кобзона в «связях с мафией». Последовало несколько изнурительных судебных процессов, в которых я помогал своему доверителю отстоять свою честь и достоинство. В какой-то мере это нам удалось. Сегодня, когда Иосифа Давыдовича уже нет среди нас, подробности этих дел не представляют особого интереса. Они никак не очернили его репутацию.

Недавно я случайно наткнулся на интервью одного зарубежного журналиста, который много лет дружил с Кобзоном, но затем, под влиянием непримиримых политических разногласий, стал его лютым врагом. Но даже он признал, что Иосиф Давыдович был прекрасным, добрым, благородным человеком. Такое признание дорогого стоит.

Владимир Вольфович Жириновский никогда не был моим доверителем, напротив, он однажды выступал моим процессуальным оппонентом. Мне довелось представлять интересы журналистки, которую он оскорбил на глазах множества людей в процессе общения с прессой на выходе из зала заседаний Государственной думы. Журналистка была ко всему прочему беременной, так что сцена получилась совершенно безобразная. При желании вы можете найти эту видеозапись в интернете.

Журналистка обратилась ко мне за юридической помощью, и мы долго обсуждали, что нам делать. С одной стороны, терпеть такое было нельзя. А с другой, Жириновский успешно использовал всякий конфликт для саморекламы и затаптывания в грязь своих оппонентов, так что многие предпочитали с ним не связываться, несмотря на чудовищные обвинения и грязные оскорбления.

В один из дней Жириновский позвонил мне и ледяным тоном пригласил зайти к нему в его приемную в Государственную думу. Я столь же холодно сообщил ему, что если он желает со мной пообщаться, то он может приехать ко мне в офис через пару часов, поскольку в данный момент я смотрю футбол. Никакого футбола я, конечно, не смотрел, но слегка сбить спесь с него не мешало. Ровно через два часа он уже был у меня.

Откровенно говоря, я ожидал увидеть именно того Жириновского, к которому мы все тогда привыкли – громогласного, буйного и непредсказуемого. Поэтому от предложения ему чая-кофе я воздержался, дабы не повторить судьбу одного из его оппонентов, которому Владимир Вольфович плеснул в лицо апельсиновый сок. Однако «великий и ужасный» неожиданно выказал себя милейшим человеком – в его речах не было и тени воинственности. А вообще своим обликом он чем-то напомнил мне старого еврейского портного из популярной песни в исполнении Михаила Шуфутинского:

После непродолжительно разговора «ни о чем» я решил перейти к делу.

– Как же вы можете так поступать? – набросился я на него. – Да еще с беременной женщиной.

– В этом и была моя роковая ошибка, – смиренно признался Владимир Вольфович – я не заметил, что она беременна.

– А если бы и не была, – возмутился я, – значит, женщину оскорблять можно?

Жириновский посмотрел на меня я явным сожалением.

– Ну это же театр. Весь мир – театр и все мы в нем актеры. И у каждого из нас своя роль. У меня, например, роль еnfant terrible российской политики. И я ее в меру своего таланта исполняю. Думаете, мне нравится?

– Полагаю, что очень, – ответил я. – Никто же вас кнутом на эту сцену не гонит.

– Когда как, – горестно усмехнулся Жириновский, очевидно предаваясь каким-то невеселым воспоминаниям. – Однако приходится как зарабатывать на хлеб насущный, тем более что ничего другого на таком же уровне я делать не умею. И вот представьте себе: мальчик из нищей еврейской семьи без особых талантов и без особых перспектив, сам пробивающий себе дорогу. И все же я нашел свое место в жизни.

И он стал перечислять свои звания и награды и, кажется, даже свое движимое и недвижимое имущество.

«Уж лучше бы не нашел», – подумал я про себя.

– Так вот вообразите себе, – продолжал Владимир Вольфович, – что мы с вами играем на сцене в любительском спектакле. Вы – Лаэрт, а я – Гамлет. «И гибну, принц, в чужом краю, клинком отравленным заколот» – c чувством продекламировал он. – А после спектакля мы снимаем грим, переодеваемся и вместе идем распить кувшинчик вина за успех нашего представления. Ну так что же: разве я будут на вас обижаться?

– Разница в том, – возразил я, – что та женщина, которую вы грязно оскорбили, с вами в одном спектакле играть не договаривалась. Это вы со своими однопартийцами и телохранителями играйте – они, наверное, все стерпят. Или с коммунистами, например. Они вам сдачи дать точно не посмеют.

– Мне, право, жаль, – вздохнул Жириновский, – что так получилось. Я готов перед ней извиниться. Может, ей чем-то помочь надо? Квартиру там, или со здоровьем какие проблемы? У нашей партии есть для этого возможности и вообще мы много помогаем людям.

– Мне кажется, – сказал я, – что коль скоро оскорбление было нанесено публично, извиниться вам тоже следует публично. Ваших благодеяний моей доверительнице не нужно. А ваше поведение, надеюсь, рассмотрит депутатская комиссия по этике.

Жириновский ушел. Я долго размышлял о том, в чем заключается секрет его успеха. И не мог понять. На столе у меня лежал сборник статьей Л. Д. Троцкого. Я рассеянно открыл его наугад и прочитал следующие строки: «В любом европейском парламенте вы найдете нескольких депутатов, популярность которых представляется скверной загадкой. Шуты, трусы, болтуны, злые, но даже не забавные, – „состав из канальи, попрошайки и шельмы“, если говорить вместе со стариком Кентом…

Иногда кажется, что просто глупая волна случая подняла ничтожество на высоту. Но приглядитесь внимательно – и станет ясно, что случай был только агентом целесообразности и что именно ничтожность ничтожества была его сильнейшим орудием.

Граф Штернберг избран в австрийский рейхсрат на основе всеобщего избирательного права. Грязный алкоголик, сиятельный Ноздрев, физиономия которого окружена ореолом из плевков и пощечин, Штернберг даже сословным судом чести исключен из числа лиц, с которыми дозволительно драться на дуэли. И однако, после каждой его речи, представляющей грязный поток брани и клеветы, к нему подходят почтенные аграрии и клерикалы и благодарно пожимают руку. Не всякий решится сказать то, что говорит граф Штернберг. Но сказанное им и закрепленное в протоколах уже получает – в силу парламентарного фетишизма – свое самостоятельное бытие и служит свою службу делу порядка и церкви.

Теория естественного отбора учит, что в борьбе побеждает наиболее приспособленный. Это не значит: ни лучший, ни сильнейший, ни совершеннейший, – только приспособленный.

Вот шеренга нищих на церковной паперти. Среди них безрукий слепец, с вывороченными веками, с гноящимися босыми ногами: жалкий, отвратительный остаток человека. Но безучастно проходят купчихи и чиновницы мимо других нищих, а безобразному калеке подают медный пятак. В его калечестве и уродстве – его преимущество. И в той борьбе за существование, какая ведется на церковной паперти, он побеждает оружием своей слабости.

Из двух голодных безработных девушек – при прочих равных условиях – легче и скорее вступит на путь проституции та, у которой слабее развиты чувство личности и сознание человеческого достоинства. А другая, может быть, выпьет карболовой кислоты в конторе для найма прислуги. Выживет более приспособленная. Ее индивидуальная слабость, ее духовная Minder-werthigkeit (неполноценность) превратится для нее в социальное преимущество.

В современном обществе борьба за существование принимает форму конкуренции. Буржуазное гражданское право создает обстановку неограниченной конкуренции в сфере экономической; демократия, – в сфере политической. На семи решетах демократия просеивает и сортирует человеческий материал, чтобы нужные ей элементы поставить затем на надлежащее место. Наивно думать, будто демократия отбирает наиболее „просвещенных“ или наиболее „добродетельных“. Эту работу выполняют экзаменационные комиссии или те высокие жюри, которые занимаются присуждением монтионовских премий. Демократия отбирает нужных ей, тех, что умеют наиболее громко, шумно, выразительно прокричать о ее потребностях.

У каждого человека бывают желания и вожделения, в которых он ни за что не признается вслух. На худой конец – он даст им выражение в форме шутки, остроты, дурачества. В наших обиходных семейных, житейских шутках разряжаются нередко наши подавленные желания, которым культура не дает выхода. Так учит новейшая психологическая школа. Не только у отдельных лиц, но и у групп, клик, классов бывают такие вожделения, которые противоречат общему нравственному сознанию, – и это противоречие тем острее, чем паразитарнее и своекорыстнее характер сословной группы. Человек, отравленный внутренней критикой, стесненный внешней корректностью или отягощенный собственным достоинством, никогда не сможет найти достаточно бесстыдный язык для бесстыдных притязаний своей клики. Тут нужен репрезентативный скоморох.

Дурацкие бубенцы, звонкие и шумные, приковывают к себе внимание, а внимание – уже предпосылка и составная часть успеха. Кто при этих условиях способен надеть на голову колпак, украшенный дурацкими бубенцами, тот становится героем… Против него бессильны гнев и сатира. До поры до времени он выполняет свою миссию. Одно можно сказать с уверенностью: дело, защиту которого история поручает разнузданным скоморохам, проиграно безвозвратно».

Нет, не подумайте – я не провожу никаких параллелей. Случайное совпадение, не более…

Древние говорили: «О мертвых или хорошо или ничего – кроме правды». О том, что правда в рассказах о Жириновском, а что – нет, судить не берусь. Поэтому ограничусь этой небольшой зарисовкой.

Следующим поворотным моментом моей адвокатской биографии стала защита писателя, переводчика и дипломата Платона Обухова, приведшая меня к публичной полемике уже не с прапорщиком, а с высокими чинами ФСБ, что по тем временам было более чем нетривиально. То есть опять ФСБ и опять «высокая политика», да к тому же еще и шпионские страсти, о которых я изначально даже не помышлял.

Однажды на глаза мне попалась книга с не слишком оригинальным названием «Роковая женщина». Автором значился некто Платон Обухов, чье имя мне тогда ничего не говорило. Я открыл ее наугад и сразу наткнулся на такую фразу: «Боевик засунул рюмочку глубоко во влагалище Марины. Ему пришлось преодолеть неприятное ощущение – из влагалища проститутки все время сочились какие-то бело-желтоватые выделения. Они скапливались в ягодичных складках и начинали вонять так, как воняет тухлая рыба». Преодолев некоторое смущение, я решил все-таки читать с начала. И уже не мог остановиться: интрига была ловко закручена, кругозор и познания автора были весьма обширны, а иные криминальные коллизии описаны с известной долей правдоподобия. В тот же день я приобрел в книжном магазине еще один роман Платона Обухова – «Демон секса», где мафиозное действо разворачивалось уже на международном уровне. И его я тоже «проглотил».

Поначалу я подумал, что «Платон Обухов» – это псевдоним какого-то литератора с буйным, хотя подчас и несколько расстроенным воображением. Я поинтересовался у знакомых, кто это такой. До чего же я был удивлен, когда узнал, что Платон Обухов – это не только плодовитый писатель и переводчик, но еще и второй секретарь Департамента Северной Америки российского МИДа. Причем секретарь более чем экстравагантный. Будто бы он крайне экзотически одевается и расхаживает в коридорах МИДа с пропуском, висящем на шее на ярком шнурке и ведет себя в высшей степени вызывающе. Сегодня такой рассказ показался бы совершенно неправдоподобным, но в то время в МИДе, как, впрочем, и в других государственных учреждениях, царили разброд и шатания: престиж дипломатической службы – некогда чрезвычайно модной и высокооплачиваемой – стремительно падал: дипломаты старой школы уходили на пенсию, а талантливая молодежь предпочитала частный бизнес.

Еще большим было мое удивление, когда я узнал о том, что 11 апреля 1996 года Платон Обухов был задержан Следственным управлением ФСБ по подозрению в совершении преступления, предусмотренного действовавшей тогда ст. 64 п. «а» УК РСФСР «Измена Родине в форме шпионажа в пользу иностранного государства».

А дальше опять случайное сопадение: родственники Платона Обухова обратились ко мне с просьбой взять на себя его защиту. Правда, произошло это только через шесть месяцев после его ареста – 16 октября 1996 года. До этого у него был другой адвокат, назначенный следствием. Но, очевидно, они не нашли общего языка. Что, впрочем, немудрено.

В то время в СМИ мелькали сообщения о том, что Платон Обухов полностью признал себя виновным, подробно рассказал о своей шпионской деятельности, написал покаянное письмо на имя тогдашнего директора ФСБ генерала Михаила Барсукова, и все в том же роде. Различные высокопоставленные деятели российских спецслужб утверждали, что Платон Обухов – это второй Пеньковский, что благодаря его разоблачению английская разведка отброшена на 20 лет назад. Все это не предвещало Платону Обухову ничего хорошего: кто же решится оправдать человека, который еще до суда на таком уровне объявлен виновным? Но тогда я был молод, а история с «коробкой из-под ксерокса» убедила меня в том, что «не боги горшки обжигают». И я решил попробовать.

Естественно, перво-наперво я попытался узнать как можно больше о своем будущем доверителе и пообщаться с его родными. Отец Платона – известный российский дипломат Алексей Обухов был одно время заместителем министра иностранных дел СССР, а впоследствии – российским послом в Дании. Это один из культурнейших и образованнейших людей, с которыми мне доводилось встречаться: философ, историк, культуролог. Он был участником сложнейших российско-американских переговоров о сокращении стратегических вооружений и показал себя как переговорщик высочайшего класса. На его репутации не было ни одного пятна.

Неудивительно, что Платон решил пойти по стопам отца и в 1990 году окончил МГИМО с «красным» дипломом. По отзывам сокурсников, несмотря на некоторые «странности», вполне, впрочем, естественные для молодежной среды, Платон удивлял широкой эрудицией, отличным знанием английского, испанского, норвежского и датского языков, истории и литературы. Помимо полутора десятков собственных романов, он опубликовал на русском языке еще более 20 переводов произведений зарубежных авторов. С детства Платон Обухов прекрасно рисовал. Словом, человек он в высшей степени незаурядный.

Отец Платона, очевидно, рассуждал так: пусть никто не думает, что папа проталкивает сыночка на хлебные и уютные местечки за границей. А потому после окончания престижного вуза отличник Платон Обухов оказался на должности, от которой, скорее всего, отказались бы и не столь блестящие студенты – младшего сотрудника Генконсульства на Шпицбергене. Но здесь и начались различные неурядицы. Привыкших к строгой дисциплине дипломатов старой советской школы Платон шокировал своим неопрятным видом – он ходил в грязных джинсах и какой-то самодельной шапочке, систематически надевал разные носки. Придя с морозной улицы в теплое помещение, он снимал ботинки и клал ноги на батарею, заявляя: «Пусть ноги подышат!». На робкие возражения сослуживцев о том, что и им тоже хочется подышать, поскольку от ног и несвежих носков исходит не самый приятный аромат, Платон не реагировал. Чашу терпения российского Генконсула переполнила статья Обухова, опубликованная в перестроечном «Огоньке», в которой он предложил закрыть все российские шахты на Шпицбергене, не будучи, впрочем, специалистом ни в экономике, ни в горном деле. Как ни пытались коллеги-дипломаты добиться от него разъяснений, в чем же смысл этой «новаторской идеи», сделать этого им не удалось. После этого эпизода сколь-нибудь серьезных заданий по работе Обухову не давали, и он, казалось, был тому только рад, всецело посвятив себя спортивной журналистике. Он звонил звездам мирового спорта, представляясь: «Это Платон со Шпицбергена», брал у них интервью, а затем публиковал их в «Советском спорте». В то время Платон написал и свой первый детективный роман «Прыжок Биг-Босса».

В 1991 году руководству Генконсульства удалось наконец избавиться от странноватого сотрудника, и он был направлен стажером в посольство России в Осло. В первый же рабочий день он потребовал немедленно убрать бюст Ленина из вестибюля посольства. На посольское начальство это требование, исходившее от младшего клерка, произвело не самое позитивное впечатление. Ему отказались выделить посольский транспорт, и он ездил на работу на велосипеде. Как и прежде, он ходил в грязных джинсах, замусоленной куртке и шапочке с кисточкой. Дипломатической работой он не интересовался, продолжая усиленно заниматься писательский деятельностью.

В декабре 1993 года Платон был переведен в Департамент Северной Америки российского МИДа. Здесь случился какой-то скандал, по некоторым сведениям, связанный с его литературным творчеством. Будто бы в одном из своих романов он назвал главного мафиози именем известного советского дипломата. Так ли это – мне выяснить до конца не удалось.

Как бы то ни было, результатом стало отстранение Обухова от работы и перевод его на второстепенную должность. И – как гром среди ясного неба – арест 11 апреля 1996 года.

Откровенно говоря, с самого начала вся эта история показалась мне весьма загадочной. Для всякого, кто знаком с деятельностью спецслужб хотя бы по романам Юлиана Семенова, Фредерика Форсайта, Джона Ле Карре, Тома Клэнси или Артуро Переса-Реверте, достаточно ясно, что важнейшим качеством агента разведки является хорошая ориентировка на местности, способность запоминать расположение и многочисленные названия улиц, кафе, ресторанов, кинотеатров, заранее продумывать пути отхода и т. п. Без этого он просто обречен на провал. Обладал ли этими качествами Платон Обухов? Ни в малейшей степени! Платон плохо ориентировался в пространстве, не мог запомнить расположения мест, где бывал раньше. Так, в очередной раз приехав к родителям в Копенгаген, он долго искал их дом, хотя неоднократно бывал там прежде. У себя дома он часто «дрался» с дверями, так как не мог войти в комнаты. Однажды, ударившись головой о дверцу холодильника, он «подрался» с ним, сделав вмятину кулаком на его наружной дверце. Будучи человеком чисто гуманитарного, писательского склада ума, Платон крайне слабо разбирался в технике. Когда я узнал о якобы обнаруженной у него дома сложнейшей шпионской компьютерной аппаратуре, я не мог себе представить, каким образом он ухитрялся пользоваться ей – человек, которому опасались доверить даже простой автомобиль. Но самое главное – какой такой особо секретной информацией мог обладать мелкий мидовский клерк, еще совсем недавно работавший на заштатной должности на Шпицбергене. И кто ему ее мог доверить с учетом особенностей его поведения?

Мои сомнения усилились, когда в интервью бывшего министра иностранных дел России Андрея Козырева я прочитал такие строки: «Не могу представить себе, какие секреты он передавал англичанам. Младший дипломат его уровня знает немногим больше того, что можно почерпнуть из открытой печати». К сожалению, из материалов уголовного дела также невозможно было понять, какие именно сведения передавал Платон английской разведке.

Ключ к разгадке обнаружился, когда я ознакомился с показаниями доктора Александра Гимерверта, который наблюдал Платона Обухова в 1986 году. Еще тогда он пришел к выводу, что Обухов страдает хроническим психическим заболеванием, при котором сравнительно спокойные периоды сменяются периодами обострения. Вот что рассказал доктор Гимерверт: «Ко мне обратился знакомый хирург Владимир Обухов (дядя Платона. – А.К.) с просьбой проконсультировать семью младшего его брата. Дело в том, сказал он, что брат и его жена обеспокоены странностью поведения своего старшего сына Платона. Странность Платона, по мнению родителей, заключалась в его страсти к накопительству. Он очень хотел стать богатым человеком. И Платон приступил к исполнению своего плана. Сын обеспеченных родителей, студент МГИМО, он неожиданно поступает на работу дворником. Заработанные деньги складывает в специальный сундук. Затем находит еще одну работу – на мясокомбинате. Там он умудрился украсть мешок мяса, и был задержан милицией при его продаже. С мясокомбината Платона выгнали – он стал работать на пивоваренном заводе. И здесь крадет несколько ящиков пива и вновь попадается на реализации. Вскоре он взял отцовский диплом кандидата исторических наук и отправился в партком АЗЛК с предложением прочитать цикл лекций по истории КПСС. Его вновь задерживают… Здесь налицо нарушение критичности мышления – есть такой термин в психиатрии. Ну, скажите, разве здравый человек, будучи на его месте, мог совершить подобное? Понятно, что деньги может принести работа, удачная дипломатическая карьера, и для этого были все основания – бесспорные способности Платона, вес отца в МИДе. Здравый человек не мог не осознавать, что и за воровство, и за „курс лекций“ его выкинули бы из института, и тогда прощай все… Он жил в выдуманном мире… В конце концов, я пришел к страшному для Обуховых выводу: Платон серьезно болен, его надо лечить».

Добавлю еще один факт, о котором мне стало тогда известно. Летом 1991 года, работая на Шпицбергене, Платон сделал два бутерброда и, сидя на улице, ел один из них. В этот момент к нему подбежала собака и утащила второй бутерброд. Платон семь часов выслеживал собаку, поймал ее, отрубил ей голову, а затем разрубил на куски. Не нужно быть психиатром, чтобы прийти к выводу: нормальный человек таким образом действовать не мог.

Я немедленно заявил ходатайство о разрешении провести медицинский осмотр Платона Обухова врачом высшей квалификации, кандидатом медицинских наук Владимиром Прокудиным. Ходатайство было оставлено без удовлетворения, что, естественно, наводило на самые безрадостные размышления.

С этими мрачными мыслями я отправился 22 ноября 1996 года в Следственную часть ФСБ, куда моего подзащитного привезли из следственного изолятора «Лефортово». Внешний вид Платона меня поразил. Он показался мне 70-летним стариком. Он был сгорблен, руки дрожали, из левого угла рта текла слюна, на что он, казалось, не обращал ни малейшего внимания. На меня он смотрел совершенно безразличным взглядом. Признаться, я сильно растерялся.

– Меня зовут Анатолий Григорьевич Кучерена, – начал я. – Ваши родственники обратились ко мне с просьбой, чтобы я стал вашим адвокатом.

Наступила долгая пауза. Я решительно не понимал, что мне следует говорить дальше.

– А, так вы адвокат? – с какой-то странной улыбкой, полуоскалившись, произнес наконец Платон. – Каких бомжей вы защищали?

– Бомжей? Почему бомжей? – не понял я…

Уже потом, размышляя над этим странными словами, я вдруг заметил в них горькую иронию. По всей видимости, Платон хотел сказать следующее: в моем деле приговор известен заранее, следствие ведется иезуитскими методами, с обвинительным уклоном, никаких шансов вырваться из этого ада у меня нет, какого же мне еще дадут адвоката, кроме того, что защищает всякий сброд?

А может быть, мне только так показалось…

– Родители передают вам привет, – нерешительно продолжил я…

– Ну что вы говорите, – перебил Платон, – папа умер. А маму скоро убьют. Добрейший Шкарин уже подписал путевой лист…

Виктор Шкарин – следователь Следственного управления ФСБ, который вел «дело Обухова».

Не дожидаясь моей реакции, Обухов начал читать мне стихи, как я понял, собственного сочинения:

Я не нашел ничего лучшего, как попытаться объяснить ему, что недавно в прессе было помещено интервью нового директора ФСБ Николая Ковалева, в котором он назвал его отца «заслуженнейшим человеком, много сделавшим для России», и заметил, что если бы его отец умер, то, вероятно, Ковалев бы сказал: «Он был заслуженнейшим человеком». Эти разъяснения вдруг показались мне в тот момент совершенно ненужными и неуместными.

– Ну, о мертвых или хорошо, или ничего, – все так же безразлично, с печальной улыбкой заметил Обухов.

К тому времени я уже кое-что повидал в своей практике, но здесь мне стало попросту жутко. Я не психиатр, но то состояние, в котором находился Платон Обухов, по-моему, просто невозможно было симулировать. В его словах реальность, логически безупречные построения, тонкая ирония ужасным образом переплетались с каким-то причудливым вымыслом. Я спросил его об условиях содержания в камере.

«В мою камеру, – принялся рассказывать он, – посажен преступник по фамилии Игорь Курский. Игорь – это дьявол. От него пахнет серой, и все время он кусает меня своими зубами и бьет одним или двумя рогами, заставляет стирать его вещи и обучать его английскому языку и помогать ему тренироваться в боксе, когда он сидит в камере. Если я делаю ошибку, он бьет меня жестоко. А когда наступает ночь, он садится мне на спину, и мы летим по ночной Москве. Подлетаем к светофору и видим: красный свет. Останавливаемся, а когда загорается зеленый – летим дальше. Его настоящее имя – Игорь Алексеевич Шевченко, а Курский – его тюремная кличка, поскольку он родом из Курска. Скажите им, чтобы убрали этого дьявола от меня. Я буду сидеть в тюрьме до конца моей жизни, но не могу понять, почему мне не разрешают писать книги. Любой человек, попав в российскую тюрьму, не имеет никаких прав, кроме как подвергаться избиениям и пыткам ни за что…»

Слушая это, я просто похолодел. Я, конечно, читал о средневековых «процессах ведьм», на которых измученные пытками и подверженные галлюцинациям подсудимые рассказывали о своих путешествиях с дьяволом. Впоследствии я подробно изучал знаменитую историю салемских ведьм и даже написал об этом книгу. Но тогда это было за гранью всей привычной мне жизни.

«Вы же знаете, – продолжал Платон, – что основанием для моего ареста явилась литература. Простой факт, что я писатель и написал много детективных романов, весьма популярных в моей стране, и использовал при их написании некоторые темы и ситуации, с которыми я сталкивался сам, работая в российском МИДе, послужили достаточным основанием для моего ареста. В тюрьме я не могу существовать как писатель. После ареста меня привезли на мусорную свалку, заставили там копать мою собственную могилу, а пистолет засунули мне в рот. После этого мне сказали, что, если я не подпишу бумаги, данные мне для подписания, тогда мою мать уничтожат. И я подписал абсолютно все, без исключения. И повторил все, что мне велели, перед видеокамерами…»

В Платоне поражало, прежде всего, полнейшее равнодушие к своей судьбе: считая себя невиновным, он просил следствие и тюремное начальство только об одном – оставить его в покое и дать ему возможность писать свои романы. Он жил как бы в «параллельном мире»: с одной стороны, он понимал, что его сокамерник Игорь Курский – уголовный авторитет, с другой – он представлял его дьяволом.

Незадолго до встречи с Обуховым мне попалась на глаза книга видного польского психиатра и философа Антона Кемпинского «Психология шизофрении». Надо сказать, что адвокату в принципе желательно быть знакомым с такого рода специализированной литературой, поскольку в юридической практике нередки случаи, когда возникает вопрос о вменяемости обвиняемого.

«Два основных симптома шизофрении, – пишет Кемпинский, – аутизм и расщепление сознания… Больной может считать окружающих его людей ангелами либо дьяволами, но одновременно он знает, что это – врачи, медицинские сестры и т. п… Больной как бы одной ногой стоит на почве реальной действительности, а другой – на своей собственной, шизофренической».

В одной из книг я также прочитал поразивший меня эпизод: «Болгарский психиатр Стоян Стоянов в 50-х годах XX века долго наблюдал пациента, который был бы заурядным шизофреником, если бы с ним не случались периодические приступы так называемого грезоподобного онейроида. Приступы происходили примерно раз в два месяца. Сперва больной начинал испытывать беспокойство, потом переставал спать, а спустя три-четыре дня покидал больницу и отправлялся прямиком на Марс. По свидетельству доктора, во время этих галлюцинаций больной решительно менялся: из малообщительного, угрюмого, с примитивной речью и ограниченным воображением он превращался в человека с хорошо поставленной художественной речью. Обычно больной во время приступа медленно топтался по кругу в центре своей палаты. В это время он охотно отвечал на любые вопросы, но был явно неспособен видеть ни собеседника, ни окружающие предметы, поэтому постоянно налетал на них. Он описывал приемы в марсианских дворцах, бои на огромных животных, стаи летящих кожистых птиц на оранжевом горизонте, свои сложные отношения с марсианской аристократией, особенно с одной из принцесс, с которой его, впрочем, связывали вполне платонические чувства. Доктор Стоянов особо указывал на исключительную точность деталировок: все приступы всегда происходили на Марсе, в одной и той же обстановке. За несколько лет, что врач делал записи, больной ни разу не был пойман на противоречии: если уж он говорил, что колонны в боковом зале дворца принцессы сделаны из зеленоватого камня – змеевика, то и через три года, „видя“ эти колонны, он точно повторит ранее сделанное описание».

Получается, что в одном и том же человеке заключено сразу две личности: одна внешняя – тусклая и никому не интересная и другая внутренняя – необычайно яркая, и они живут как бы параллельной жизнью.

Постепенно мне удалось восстановить картину того, как велось следствие. На следующий день после ареста Платона следователь Шкарин заставил его позвонить в Копенгаген родителям. В истерически-агрессивном тоне Платон потребовал прислать ему ванну. Родители были поражены этой просьбой, но предположили, что перегрузки, связанные с написанием двух романов одновременно и заботы по ремонту квартиры окончательно вывели их сына из душевного равновесия. Следующий звонок Платона матери последовал 15 апреля: в разговоре Платон хихикал и просил родителей не приезжать в Москву. Тон, которым говорил Платон, навел его мать на размышления о том, что ее сына похитила какая-то медицинская мафия и заставила его звонить ей под воздействием наркотиков или психотропных препаратов.

18 апреля мать Обухова Ольга Ивановна приехала в Москву. На следующий день в квартире раздался звонок и сразу же – голос телефонистки: «Але-але, Бобруйск, соединяю». Платон говорил монотонным, механическим голосом, и матери показалось, что ее сына уже нет в живых, а ей прокручивают магнитофонную запись. Приехав к мужу 23 апреля, она сказала: «Платона убили». 7 мая Алексея Обухова – посла России в Дании – вызвали в Москву и только тогда объявили, что его сын арестован по обвинению в государственной измене.

26 июня матери Платона удалось встретиться со следователями ФСБ – майором Шкариным и полковником Чередиловым. Они смеялись ей в лицо и задавали бестактные вопросы о сексуальных наклонностях сына. Впоследствии в прессу была «вброшена» версия о том, что Платон – любитель «красивой жизни» – был завербован иностранной разведкой на гомосексуальной почве.

Вот что рассказывала Ольга Ивановна Обухова: «Ответ на вопрос: где находится наш сын и что с ним? – и притом ответ страшный – поступил к нам из другого источника. Нам доставила его милая дама, назвавшаяся супругой сокамерника нашего сына. По словам Платона, сей сокамерник – крупный „авторитет“, который выручил его из беды, оградив от поначалу окружавших его садистов и маньяков, а также от побоев резиновыми дубинками со стороны охраны. Писал наш сын и о том, что жена его тюремного друга бедствует, оставшись одна с детьми. Памятуя о рассказанной нам Платоном угрозе в его адрес от следователя, полковника юстиции А. М. Чередилова: „Вот попадешь в Бутырку, и там тебя отпедерастят“, мы прониклись благодарностью к добровольному защитнику нашего сына, даже оказали посильную материальную поддержку его жене. Бывают, думали мы, и в тюрьме добрые люди.

Вскоре, однако, от нашего сына – через посредство все той же молодой женщины – стали поступать, мягко говоря, странные просьбы. Описывая, какие ужасы ждут его в Сычевке (допросы, сопровождаемые жестокими уколами, инъекции препаратов, доводящих до идиотизма), сын в истерических тонах стал требовать, чтобы мы собрали 50, а еще лучше 100 тысяч долларов, и оплатили взятку администрации и врачам в Сычевке – за него и его друга. Чтобы не угробили их уколами. Деньги на взятку надлежит немедленно вручить жене „друга“. С громким требованием устроить передачу взятки наш сын обратился и к адвокату, недавно посетившему его в Бутырской тюрьме. Необычное поведение для „супершпиона“, не правда ли?

Тюремное окружение подтолкнуло нашего сына к тому, чтобы написать несколько дней назад заявление об отказе от адвоката Кучерены А. Г. – следствие по каким-то соображениям давно добивается отстранения его от дела.

Стала очевидной инсценировка со множеством подставных лиц. Схема незамысловата, но предельно цинична. Сначала – в тесной Бутырской камере – 30 человек на 10 спальных мест – осуществляется силовое воздействие с помощью маньяков, потом появляется „друг“-избавитель, которого все слушаются, затем опять психологическое давление по поводу ужасов Сычевки, и, наконец, иллюзия избавления с помощью усиленно внушаемой идеи о крупной взятке врачам».

Неудивительно, что я заявил отвод следователю Шкарину, мотивируя свою позицию тем, что этот следователь в течение продолжительного времени не принимал никаких мер по оказанию медицинской помощи Обухову, а также проявил явную тенденциозность и предвзятость в ходе следствия. Мое ходатайство было оставлено без удовлетворения.

28–30 июля 1997 года состоялось закрытое заседание Мосгорсуда. Оно произвело на меня крайне тягостное впечатление. Свидетелей не допрашивали, родителям Обухова хамили и прерывали, доктора Гимерверта не выслушали, сославшись на то, что он будто бы… не является психиатром, поскольку в то время работал наркологом. Доктор тщетно пытался разъяснить суду, что он в течение четырех лет являлся заведующим беспокойным отделением Московской областной психиатрической больницы № 13, что он закончил клиническую ординатуру Института психиатрии и что в дипломе об окончании ординатуры его специальность обозначена как «психиатрия». Судья Маркина все время перебивала доктора, оскорбляла его и так и не дала изложить свою позицию до конца. Судью вообще не интересовало, каким было здоровье Обухова до апреля 1996 года, будто жизнь его началась лишь после ареста. Судья трижды отклонила мое ходатайство о проведении повторной судебно-психиатрической экспертизы с участием независимого эксперта. Вот лишь некоторые из ее реплик: «Не читайте нам лекций!», «Кто вам сказал, что шизофрения неизлечима?», «Я хорошо знакома с психиатрией».

29 июля 1997 года я заявил отвод судье Маркиной, который, разумеется, был отклонен. В суд не был вызван ни один свидетель, материалы дела не исследовались, а были лишь оглашены в заключительной части процесса. Таким образом, даже законность проведенных оперативных мероприятий и следственных действий в отношении Обухова не была установлена.

В итоге суд постановил: «Применить в отношении Обухова Платона Алексеевича принудительную меру медицинского характера – принудительное лечение в психиатрический стационар (так в тексте. – А. К.) специализированного типа с интенсивным наблюдением, до выхода его из болезненного (реактивного) состояния».

Комментируя этот приговор, Александр Гимерверт писал: «Исследовав жизнь и болезнь Платона Обухова, я пришел к убеждению, что он заболел психически примерно с 4-х лет. Дальнейшая его жизнь – это проявление одной из форм болезни, которая называется шизофренией… Почему не обратили внимания на этот очевидный факт специалисты института им. В. П. Сербского – я не знаю. Могу только догадываться: Платона Обухова нужно наказать, и для этой цели снова избрана психиатрия…

Я психиатр уже 29 лет – пролечил многие тысячи больных, многие из которых возвратились к созидательной жизни. Платон Обухов не представляет угрозы для людей, его окружающих, он болен и живет в мире своих литературных фантазий. Зачем ему специальный режим? Я против карательного подхода к душевнобольным людям».

Заявление доктора так и осталось гласом вопиющего в пустыне.

Остается вопрос: был ли все-таки Платон Обухов английским агентом, а если был, то с какой целью англичане его завербовали? И чем был обусловлен повышенный интерес тогдашних руководителей ФСБ к этому делу? На эти вопросы мог бы, разумеется, дать ответ беспристрастный и объективный суд, если бы таковой когда-нибудь состоялся. Но поскольку такого суда так и не было, не стану строить догадки. Готов допустить, что Платон Обухов, живший попеременно то в реальной действительности, то в вымышленном мире своих романов, и в самом деле предложил свои услуги английской разведке, которая и отчиталась своему руководству о вербовки «ценного агента». А ФСБ, в свою очередь, отрапортовало о разоблачении «супершпиона». Такого рода «шпионские игры» прекрасно описаны в романе Фредерика Форсайта «Четвертый протокол».

Очень образно описал всю эту историю сам Платон Обухов в одном из своих стихотворений. Не могу удержаться, чтобы не привести из него несколько строчек – уж больно точно отражает оно стремление тогдашних следователей ФСБ раздуть мелкого мидовского клерка, «мышонка» Платона Обухова до «слона» – гиганта шпионажа. С тем, чтобы продемонстрировать руководству страны свою компетентность и полезность.

Дальнейшая судьба Платона Обухова сложилась печально. В 2000 году он приговорен Московским городским судом к 11 годам лишения свободы. В 2001 году приговор был отменен, дело направлено на новое расследование. В дальнейшем его дело многократно пересматривалось – его то направляли на принудительное лечение, то снова осуждали. 5 мая 2011 года Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда наконец отменила принудительные меры медицинского характера, поставив точку в этом загадочном деле, но так ничего и не прояснив.

Как бы то ни было, Платон Обухов потерял 15 лет жизни, проведенных в тюрьмах и психиатрических клиниках. Что, на мой взгляд, совершенно несоизмеримо с его виной, если она вообще была. Наверное, единственным положительным моментом в этой истории было то, что ФСБ тогда, пожалуй, впервые в своей истории, была вынуждена вступить в диалог с обществом и, так или иначе, объяснять свои действия.

И сегодня мне не дает покоя вопрос: мог бы я добиться в этом деле нечто большего? Честно говоря, не знаю. Лично мне не известны случаи, когда обвиняемый в шпионаже в пользу иностранного государства выходил бы из суда полностью оправданным под бурные аплодисменты восторженной публики. Туман секретности, окутывающий подобные дела, невероятно затрудняет работу адвоката. Ведь никто так и не ответил на простейший вопрос: какие именно государственные тайны передал англичанам Платон Обухов? Думаю, мы так никогда этого и не узнаем. Спецслужбы всего мира свято хранят свои тайны.

Недавно ради интереса я набрал в Google словосочетание «Платон Обухов: новости». Ответ был таким: «Не найдено ни одной новости». А ведь не случись этого трагического происшествия, Платон мог бы продолжать радовать нас своими незаурядными романами и блестящими переводами. Впрочем, можно «утешиться» тем странным совпадением, что и другой выдающийся писатель – маркиз де Сад сидел в тюрьме, что и ему грозила смертная казнь за «государственную измену», и что значительную часть своей жизни он провел в психиатрических лечебницах.

Помню в ранней юности, проходя мимо какого-то кинотеатра, я увидел предельно невыразительную рекламу фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Не ожидая ничего особо интересного, я все же купил билет. Сказать, что я был потрясен, – значит передать мои тогдашние чувства очень блекло. Помню мою радость, когда в конце фильма выясняется, что жена Шурика – Зина вовсе его не бросила и не сбежала с режиссером Якиным – все это только сон.

Но жизнь богата на причудливые повороты. В сентябре 1998 года ко мне обратился за юридической помощью народный артист СССР и России Юрий Васильевич Яковлев – исполнитель роли Ивана Васильевича Грозного и Ивана Василевича Бунша. Прогуливаясь как-то утром по московским улицам, он с возмущением обнаружил, что многие из них «украшены» рекламой неизвестной прежде водки «Штерн», выполненной рекламным агентством «Арт-Сити».

«Лепота!» – восклицал «царь Иван Васильевич» на рекламном плакате, очевидно имея в виду ту самую иноземную водку.

Мой доверитель, человек чрезвычайно щепетильный во всем, что касается чести и достоинства, пришел в негодование. Ни во сне, ни наяву он не помышлял о том, чтобы вообще что-либо рекламировать, а уж тем более – водку.

Казалось бы, ситуация проста и очевидна: права народного артиста Юрия Яковлева оказались грубейшим образом нарушенными. Но одно дело – внутреннее ощущение некоей несправедливости и совсем другое – облачить это ощущение в безупречные юридические формулировки. Но в том и состоит задача квалифицированного юриста!

На Западе имел место аналогичный случай. Социал-демократическая партия Германии подала в суд на одну британскую фирму, выпускающую зубную пасту. Фирма в своей рекламе использовала изображение белоснежных зубов лидера СДПГ – будущего (а теперь уже бывшего) канцлера ФРГ Герхарда Шредера. Как правило, законодательство западных стран допускает неавторизированное использование фотографий общественных деятелей в журналистике, но ни в коем случае не в рекламе.

Мы с моим доверителем рассудили, что помещение его фотографии на рекламных щитах в качестве рекламы водки осуществлено, выражаясь юридическим языком, в нарушение его личного неимущественного права на обеспечение личной неприкосновенности. Не стану вдаваться в юридические тонкости – с тех пор законодательство изменилось, и наша аргументация уже не представляет особого интереса. Отмечу лишь, что в своем исковом заявлении мой доверитель указал, что использование его фотографического изображения в коммерческих целях для рекламы водочных изделий принесло ему – лауреату Государственных премий, народному артисту СССР и России, существенный моральный вред, были причинены нравственные страдания. Ведь даже некоторые друзья были потрясены, подумав было, что он и в самом деле занялся рекламой водки.

Юрий Яковлев просил запретить рекламному агентству «Арт-Сити» использовать его фотографию для рекламы водочных изделий и взыскать с означенного агентства компенсацию за моральный ущерб.

Дело слушалось в Тверском межмуниципальном суде, который удовлетворил иск моего доверителя.

Для меня этот процесс имел принципиальное значение. Среди моих друзей и доверителей есть люди, занимающиеся рекламным бизнесом. Естественно, я не против рекламы как таковой, хотя ее качество меня порой удручает. Речь о другом. Будет ли рекламная деятельность осуществляться в рамках закона и на принципах хотя бы элементарной человеческой порядочности? Или и здесь у нас воцарится полный беспредел, когда без зазрения совести будут похищать чужие изображения, тексты, идеи, рекламировать товары и услуги, наносящие прямой вред потребителю, а зачастую просто ставящие под угрозу его жизнь?

Вопрос этот сохраняет свою актуальность по сей день.

Сегодня уже никого не удивляет, что с помощью современных технических средств можно создать видеоролик, на котором тот или иной персонаж будет произносить какие угодно слова и совершать какие угодно действия, при том, что в реальной жизни ничего подобного не происходило. Вообще же, грань между виртуальной и материальной реальностью все более стирается. Сравнительно недавно, например, в интернете набрал рекордное число просмотров ролик, на котором теперь уже бывший главнокомандующий вооруженными силами одного государства (не стану его называть) призывает граждан идти на столицу и свергать своего президента. Внешность, тембр голоса, речевые обороты как будто не позволяют усомниться в том, что все это происходит на самом деле. Одно «но»: когда генералы решают свергнуть руководство страны, они вначале делают это с помощью подчиненных им войск, а уже затем обращаются к нации – вспомните хотя бы генерала Аугусто Пиночета и его коллег по чилийской военной хунте. Разумеется, данный ролик оказался фальшивкой. Причем так и не удалось выяснить, кто ее сфабриковал – какие-то враги данного генерала внутри страны или зарубежные разведки. Но, как говорится, осадок остался. Через какое-то время генерал был отправлен в почетную отставку. Но когда я впервые столкнулся с появлением анонимного компромата, предположительно в виде электронного монтажа, выдаваемого за реальные события, это произвело сильное впечатление. Расскажу, как было дело.

Днем 19 июля 1997 года я, как обычно, просматривал в своем офисе свежие газеты. В наши дни уже немногие представляют себе всю прелесть этого занятия. Поверьте, это неизмеримо приятнее, чем переворачивать страницы на экране компьютера. И если поэт в свое время восклицал: «А все-таки жаль, что в Москве больше нету извозчиков», то мне очень жаль, что этот обычай – поставить чашечку кофе вместе со стопкой пахнущих типографской краской газет – уходит в невозвратимое прошлое.

Внезапно мое внимание привлекла фотография во весь рост министра юстиции Валентина Ковалева на обложке суперпопулярного еженедельника «Совершенно секретно», основанного в свое время писателем Юлианом Семеновым и журналистом Артемом Боровиком. Огромный заголовок гласил: «А министр-то голый». Однако на фотографии министр был почему-то одет, причем даже в парадный мундир государственного советника юстиции. Чуть пониже, шрифтом помельче, шел подзаголовок: «Тайные шалости главы Минюста». Вокруг фотографии Ковалева были вмонтированы тусклые и расплывчатые изображения обнаженных и полуобнаженных людей в весьма фривольной обстановке, судя по всему, какой-то бани или сауны. Надпись в нижнем углу обложки гласила: «Снято скрытой камерой».

В том же номере была помещена статья журналистки Ларисы Кислинской: «А министр-то голый. Как банкир Ангелевич министра приручил». С журналистской Кислинской я уже прежде имел дело, защищая Иосифа Кобзона от ее обвинений в связях с мафией. Тогда Кислинская это дело частично проиграла, но теперь, судя по всему, нашла для себя новую добычу, в которую вцепилась мертвой хваткой и уже не отпускала до самого конца.

«Все эти кадры, – писала Кислинская, – были сняты скрытой камерой. Теневым режиссером и продюсером этой работы „неизвестного мастера“ стала не какая-нибудь зловещая спецслужба, а частное лицо. Видеопленка была извлечена во время обыска на даче из сейфа руководителя „Монтажспецбанка“ Аркадия Ангелевича. Съемки велись в сауне ночного клуба, известного как одно из любимых мест встреч ребят из Солнцева, чей лидер Сергей Михайлов (он же – Михась) томится сейчас в швейцарских „застенках“…

Я могу только догадываться, каким образом видеокассета с таким умопомрачительным компроматом на министра Ковалева оказалась в сейфе банкира Ангелевича. Возможно, это как-то связано с тем, что Аркадий Ангелевич всегда носил при себе официальное удостоверение советника министра юстиции. При этом был ли Ангелевич советником Валентина Ковалева по „банно-прачечным“ вопросам, трудно утверждать. Но зачем он хранил как самую большую ценность в сейфе видеокассету с компроматом – совершенно очевидно. Министр юстиции России Валентин Ковалев – главный куратор судов и прочих серьезных инстанций. По-видимому, предусмотрительный банкир, у которого давно наметились определенные нелады с законом, рассчитывал при случае выгодно обменять компромат на нечто более весомое, чем деньги, – на свободу. Видно было, что к неприятностям человек готовился заранее: съемки произведены в 1995 году. Наверное, приятно ощущать себя хозяином „ручного“ министра».

Сразу стало понятно: такого компромата в нашей политической истории еще не было.

«Все это чрезвычайно любопытно, – размышлял я, – но каким же образом эта „сногсшибательная“ пленка оказалась у журналистки Кислинской?»

Читая статью дальше, я нашел ответ и на этот вопрос.

«Когда один из высокопоставленных работников Министерства внутренних дел на Житной, – продолжала Кислинская, – рассказал мне о существовании этой пленки, я не поверила. По его словам, следственная группа по делу Ангелевича направила „видеокомпромат“ на просмотр министру внутренних дел Анатолию Куликову. Говорят, Куликов посмотрел кассету и без комментариев ее вернул, но информация вместе с пленкой уже вышла из-под контроля и пошла гулять по министерству. Когда после двухнедельных мытарств, интриг и ухищрений нам с помощью еще одного, на этот раз рядового сотрудника МВД, удалось достать оперативную видеопленку – ничего, кроме чувства брезгливости, мы не испытали. А потом в редакции мы долго рассуждали: публиковать или нет скабрезные снимки?»

Не успел я дочитать эти строки, как раздался телефонный звонок: на другом конце провода (тогда еще были проводные телефоны) находился не кто иной, как министр юстиции Валентин Алексеевич Ковалев! Взволнованным голосом Валентин Алексеевич осведомился, когда он мог бы подъехать ко мне в офис, чтобы побеседовать. О предмете беседы я, разумеется, уже догадывался.

Честно говоря, несмотря на то что лично я с министром юстиции знаком не был, его личность вызывала у меня неподдельный интерес и искреннюю симпатию. Незадолго до этого я прочел его книгу «Распятие духа», посвященную той самой теме, которая волновала меня с ранней юности, – политическим процессам 30-х годов. И хотя на некоторые из давно интересовавших меня вопросов убедительных ответов из его книги я не получил, сам факт его интереса к данной теме располагал в его пользу.

На следующий день Валентин Алексеевич уже у меня. Он находился в служебной командировке за границей, но, узнав о появившимся на него компромате, срочно прервал ее и вернулся в Москву. Я ожидал, что к моему офису подъедет кортеж с мигалками, из машин выскочат телохранители и будут сопровождать министра вплоть до моего офиса. Но все произошло как-то очень буднично. Раздался звонок в дверь, и когда я открыл, на пороге стоял сам министр юстиции Валентин Ковалев. На вопрос о том, что он желает – чай, кофе или еще что-нибудь он как-то неопределенно махнул рукой и немедленно перешел к делу.

Наш разговор сразу принял какой-то сюрреалистический характер.

– Вы, конечно, представляете, что со мной случилось, – начал Валентин Алексеевич…

– Вы не поверите, – подхватил я, – но как раз перед вашим звонком я читал в «Совершенно секретно» статью моей доброй знакомой Ларисы Кислинской.

– Именно поэтому я к вам и обратился. Вам удалось отстоять честь и достоинства моего хорошего знакомого Иосифа Кобзона. Надеюсь, вам удастся это сделать и в моем случае.

– Для того чтобы это сделать, – ответил я, – мне необходимо представлять, что же случилось на самом деле. Поэтому, надеюсь, вы простите меня, если я не буду тянуть время. Пленка подлинная?

Мне показалось, что министр как-то поежился. Все-таки таким допросам в своей жизни он точно не подвергался. Но я всегда при встрече с потенциальным доверителем стремлюсь установить «истину по делу», чтобы выбрать оптимальную линию защиты. И если человек начинает вилять и лукавить, я обычно ему отказываю. Впрочем, отказать самому министру юстиции я, разумеется, не мог – слишком уж льстил моему профессиональному самолюбию сам факт его обращения ко мне.

– Это электронный монтаж, – ответил он.

– Но в бане-то вы были или нет? – совсем уж нахально спросил я.

– В баню ходить надо, – философски заметил министр, – несмотря ни на что. Помните, как там у Козьмы Пруткова – вы же его любите, правда (министр, очевидно, навел обо мне основательные справки, когда только успел!):

– Мне вообще кажется, – невозмутимо продолжал министр, – что одна из тяжелейших ошибок Петра Великого состояла в том, что он обложил бани непомерным налогом. Впрочем, богатых и влиятельных людей это не останавливало. Алексашка Меншиков вообще установил рекорд: мылся и парился по два раза в месяц. Нам, конечно, это кажется недостаточным, но не будем забывать, что в Европе в это время люди вообще не мылись. Так что в баню ходить надо, несмотря ни на что. Тот, кто этого не делает, поступает так зря – и с точки зрения гигиены, и с точки зрения здоровья.

Здесь я решил наконец прервать «банные излияния» министра и спросил уже совсем в лоб:

– Скажите, а с девушками в бане или, как там написано, в сауне вы были?

Министр сжал тонкие бледные губы в иронической усмешке и продолжал свою банную лекцию:

– Я бы все-таки отделил проблему бани, как таковой, от проблемы посещения ее с женщинами. Это совершенно другой предмет разговора, в значительной степени связанной со сложившимися стереотипами. В Древней Руси, например, мужчины мыслись в бане вместе с женщинами, но это не означало, что они занимались там каким-то развратом. Что касается должностных лиц, то даже члены советского Политбюро ходили вместе в сауну – помните, как в «Острове Крым» у Василия Аксенова, когда там у одного антисемита в бане встал (…) от вдохновения? Если же вы хотите спросить, веду ли я разгульный образ жизни, то я отвечу однозначно: нет! Я нормальный человек, не страдаю никакими комплексами, и мой образ жизни здоровой, разумный и нравственный.

Поняв, что чего-то большего из министра мне «вытянуть» не удастся, я спросил:

– Таким образом, как я понимаю, вы желаете подать иск в суд о защите чести и достоинства и оспаривать подлинность кадров, опубликованных в «Совершенно секретно»,

– Именно так, – ответил министр.

На том и порешили.

Включив вечером того же дня телевизор, я увидел в программе новостей ОРТ фрагменты той самой пленки. А потом кадры с «банными сценами» пошли «гулять» и по другим каналам и самым разным изданиям.

Поразмыслив, я осознал, в какую ловушку угодил. Очевидно, что общественное мнение будет, мягко говоря, не на стороне министра. И всякий раз, когда будут говорить о нем, – помянут и меня. Хорошо ли это будет? С другой стороны, сколько раз бывало: то, что в глазах общественного мнения первоначально выглядело истинным и бесспорным, впоследствии оказывалось более чем сомнительным!

Ход моих рассуждений был примерно следующим. Валентин Ковалев был министром юстиции, членом Совета безопасности во времена, когда политическая борьба велась не на жизнь, а на смерть, без всяких правил – в этом мне самому довелось убедиться в истории с «коробкой из-под ксерокса». Не приходилось сомневаться, что своими действиями, какими бы они ни были, Валентин Ковалев нажил себе свирепых оппонентов. И уж наверняка в стране существовали люди, которым выгодно было добиться отставки министра юстиции, а заодно – дискредитировать исполнительную власть в России. Почему же нельзя было допустить, что именно эти оппоненты сфабриковали и «вбросили» компромат, причем компромат анонимный? Ведь «автор» этой видеозаписи так и не объявился – ни тогда, ни впоследствии. Речь могла идти о хорошо спланированной акции, в которой журналистку Кислинскую, говоря языком спецслужб, «сыграли втемную»: она и сама, быть может, не подозревала, орудием каких сил выступает. С «технологической» точки зрения операция была сработана достаточно профессионально.

Кому именно и зачем все это могло быть нужно? Кислинская утверждала, что видеокассету с записью «банных шалостей» министра ей передал «рядовой сотрудник» МВД. Понятно, что к рядовому сотруднику такая кассета попасть вряд ли могла, но все же имелись основания полагать, что Кислинская действительно добыла ее в МВД. Зачем же МВД был нужен этот скандал? Возможно, сотрудники министерства стремились таким образом отвлечь внимание от скандалов вокруг тогдашнего министра внутренних дел Анатолия Куликова. Одна из московских газет прозрачно намекала на подготовку генералом Куликовым военного переворота. Газета приводила устрашающие данные: «Численность дивизии Дзержинского увеличена с 6 до 10 тысяч человек, Софринской бригады – с 3 до 6 тысяч человек, оба соединения насыщены тяжелым вооружением. В Москве формируются дополнительные 10 полков внутренних войск. РУОПы Москвы и Московской области вместе с приданными им СОБРами (1800 чел.) выведены из подчинения ГУВД и подчинены лично министру…

Созданы боевые эскадрильи и вертолетные полки, состоящие, в том числе, из вертолетов „МИ-24“ и „МИ-8“ дальнего действия, вооруженных реактивными снарядами, в том числе противотанковыми. Введена минометная артиллерия, имеющая на вооружении 80-мм и 120-мм минометы, созданы минометные дивизионы… Все управления и главные управления внутренних дел регулярно заслушиваются в министерстве на предмет осложнения обстановки с боевыми картами…»

«На сегодняшний день, – делал вывод автор статьи, – внутренние войска вооружены до зубов, подчинены верным сподвижникам министра и готовы воевать с народом по полной программе… Министр Куликов сейчас определенно на коне».

Кроме того, между МВД и Минюстом шел длительный спор о передаче последнему всей системы исполнения наказаний – а это большие интересы и большие деньги. Подписанный Россией Устав Совета Европы гласил, что эта система должна находиться в гражданском подчинении. За это же активно выступал и министр Ковалев. МВД, разумеется, было явно не в восторге.

Не отсюда ли, думал я, очень странные заявления министра внутренних дел генерала Куликова, который в интервью одной из газет поспешил дать разъяснения: «Могу сказать, что пленка, по предварительным данным, – не фальсификация. Я докладывал о ней руководству страны… Кроме этой пленки, до того, как она попала к нам, существовало не менее пяти копий. Одна из них у меня в сейфе. Ее принес военнослужащий, который работал у Ангелевича и был им изгнан…

Кто же передал пленку журналистке? Мы проводим расследование. Не исключено, что такой приказ из тюрьмы мог отдать и сам Ангелевич. Он тоже есть на пленке. Единственный человек, который смотрит в глазок телекамеры. Знал, что снимают.

Зачем он мог дать команду „вбросить“ информацию? Для дискредитации МВД, для взвинчивания людей».

Сам Валентин Ковалев впоследствии писал: «К весне 1997 г. многие вопросы передачи следственных изоляторов, колоний, тюрем из МВД в систему Минюста были согласованы. Но при этом судьба выделенных на развитие ГУИН МВД и бесследно исчезнувших нефтедолларов по-прежнему была в центре внимания. И острота вопроса стремительно возрастала.

Когда в очередной раз возник этот вопрос и речь пошла уже персонально о субъектах ответственности из высшего руководства МВД, Анатолий Сергеевич Куликов вдруг вне всякой связи с темой тихо произнес:

– А знаешь, во время расследования дела банкира Ангелевича нашли кое-какие материалы в отношении тебя… – Анатолий Сергеевич помолчал. Как хороший актер он умел держать паузу, видимо, полагая, что таким путем смысл сказанного должен поразить сильнее. А быть может, просто ожидал моей реакции на сообщение, которое, по его представлениям, не могло оставить меня безучастным. Ведь Ангелевич был моим советником на общественных началах.

– Но ты не расстраивайся, – добавил Куликов, – эти материалы можно и похоронить».

Из слов генерала Куликова следовало, что у него в сейфе хранился не подлинник видеозаписи, а всего лишь одна из копий. Насколько эта копия была идентична той, что раздобыла Кислинская? И каким образом по копии можно судить о подлинности записи? С этими вопросами я обратился к экспертам, передав им в качестве образца для исследования ту копию записи, которую день и ночь крутило телевидение.

Заключение экспертов гласило: «Для того чтобы получить видеоматериал такого же содержания и качества, который был представлен вами, можно… реализовать возможности различных технологий, искусственно создать интересующий нас объект и поместить в любую среду и задать любую динамику».

Естественно, что на тот момент меня очень занимал вопрос: а были ли случаи использования подобных технологий для создания «виртуальной реальности»? Оказалось, были. Незадолго до описываемых событий в Испании появилась видеозапись, демонстрирующая обнаружение на территории СССР в 60-е гг. неопознанного летающего объекта, из которого извлекали труп «гуманоида». Эксперты пришли к выводу: пленка не несет на себе следов монтажа, возраст пленки соответствует предполагаемому времени происходящих событий, на пленке лица людей, похожие на реальные лица реальных людей, предположительно задействованных в этой операции. Более того, обнаружился живой свидетель – бывший сотрудник КГБ СССР, представивший как будто бы подлинные документы, подтверждающие: да, такая операция имела место. Должности, звания, имена ее участников – все выглядело как настоящее. Но даже на основании этих данных вряд ли кто-нибудь рискнул бы категорически утверждать, что события такого рода происходили в действительности.

Таким образом вырисовывалась следующая картина: дать ответ на вопрос о подлинности «банной» видеозаписи в принципе было невозможно до тех пор, пока, по крайней мере, не будет получен ее оригинал.

На второй день после публикации Ларисы Кислинской Валентин Ковалев обратился с просьбой об отставке к президенту Борису Ельцину и премьер-министру Виктору Черномырдину. «В связи с появлением в СМИ не соответствующих действительности и компрометирующих меня материалов, – писал он, – прошу временно, до выяснения всех обстоятельств, освободить меня от обязанностей Министра. Эту просьбу мотивирую отнюдь не признанием обоснованности публикаций, а исключительно соображениями престижа правительства, которые я ставлю несравненно выше всех других вопросов. Я намерен защищать свое доброе имя и репутацию всеми средствами, предусмотренными российским законодательством и международным правом».

Спустя несколько дней Валентин Ковалев обратился с исковым заявлением в Тверской межмуниципальный суд г. Москвы. Текст гласил: «На первой странице газеты „Совершенно секретно“ (№ 6 (97) за 1997 г.) помещена моя подлинная фотография в служебной форме государственного советника юстиции Российской Федерации с вмонтированными в нее фотографиями неизвестных мне обнаженных женщин.

Все это сопровождается надписью „А министр-то голый“ и при этом однозначно утверждается, что приведенные сцены изображают „тайные шалости главы Минюста Ковалева и К“. Я категорически отрицаю идентичность вмонтированных изображений с реальными фактами моей жизни.

Сопровождающий изображения текст воспроизведен с нарушением ст. 49 п. 2 Закона РФ „О средствах массовой информации“, которая обязывает проверить достоверность сообщаемой информации. На момент публикации такая проверка осуществлена не была. Публикацией фотоматериалов с неосновательной привязкой их к моей личности без предусмотренной законом проверки достоверности информации мне причинен крупный моральный вред, опорочены моя честь, достоинство, доброе имя и деловая репутация. В результате помимо существенных физических и исключительных нравственных страданий для меня возникли тяжелые социальные последствия, поскольку отныне фактом дискредитации полностью заблокирована сама возможность не только состоять на государственной службе, но и заниматься любой юридической практикой. Это означает потерю работы, невозможность осуществлять профессиональную деятельность, чему я посвятил всю свою жизнь. Отсюда неизбежно возникает вопрос о судебной защите достоинства личности, которая в соответствии со ст. 21 п. 1 Конституции РФ „охраняется государством“, и возмещении причиненного гражданину морального вреда, что предусмотрено ст. 151 п. 1 ГК РФ и ст. 62 Закона РФ „О средствах массовой информации“.

Прошу:

Обязать редакцию газеты „Совершенно секретно“ по правилам ст. 44 Закона РФ „О средствах массовой информации“ опровергнуть порочащие мою честь, достоинство, доброе имя и деловую репутацию сведения, а именно утверждение о том, что сцены, воспроизведенные на первой странице газеты „Совершенно секретно“ (№ 6 (97) за 1997 г.), изображают „тайные шалости главы Минюста Ковалева и К“. И в связи с этим возместить моральный вред в сумме 5 миллиардов (пять миллиардов) рублей.

В. А. Ковалев».

22 июня 1997 года премьер-министр Виктор Черномырдин заявил: «Мы его временно освободим от должности, но надо разбираться. Ковалев все отрицает, но он юрист, он знает, как защищаться, пусть доказывает, что это не так».

Замечу, что при таком подходе все мы обречены: на каждого можно сфабриковать любой компромат с использованием новейших технологий, и никто из нас не сможет доказать его «неподлинность», разве что какой-нибудь компьютерный гений.

О том, как проходило обсуждение этого вопроса, сам Ковалев рассказывал так: «Председатель правительства Виктор Черномырдин распорядился подготовить проект соответствующего Указа Президента. Проект поступил на визирование к первым вице-премьерам.

И тут взорвался Борис Немцов:

– Если по таким мотивам можно отправить в отставку члена правительства, то кто же в нем останется? Или стране необходимо правительство импотентов? Тогда и мне в нем нечего делать! Могу тут же написать заявление об отставке!»

25 июня 1997 года президент Ельцин подписал указ об отставке Валентина Ковалева. Временной. Оказалось, что уже навсегда. Компромат сработал. Как несколько грубовато заметил мой доверитель, «пули из дерьма оказались эффективнее, чем пули из свинца».

6 февраля 1998 года судья Тверского межмуниципального суда г. Москвы И. Лукьянов рассмотрел иск Валентина Ковалева к редакции газеты «Совершенно секретно».

К судебному заседанию ответчики приготовили сюрприз – им удалось отыскать «свидетеля» описываемых событий – некоего Валерия Калыгина – «завхоза» то ли банка Ангелевича, то ли какого-то ночного клуба.

«События, изображенные на видеопленке, мне знакомы, – заявил он, – поскольку я сам был их участником. Они происходили в бане ночного клуба „Карусель“. В 1995 году по просьбе Ангелевича я встретил двух господ, а именно помощника министра юстиции Максимова и самого министра Ковалева. В мои обязанности входило организовать прием, встретить гостей и провести их в сауну».

Я немедленно заявил ходатайство о вызове в суд бывшего помощника министра юстиции А. Б. Максимова в качестве свидетеля. Однако суд это ходатайство отклонил, не приведя никаких мотивов в обоснование своего решения.

В итоге в иске Валентину Ковалеву было отказано.

В то время я нисколько не сомневался, что неправовое решение суда по «делу Ковалева», построенное на использовании анонимных видеокопий неважного качества и показаний банных завхозов, окрылит фабрикаторов анонимного компромата и вдохновит их на новые «подвиги». Так и случилось. В роли очередной жертвы компромата оказался… сам Генеральный прокурор Российской Федерации Юрий Скуратов! И снова – «пленка неважного качества», на которой в обществе девиц легкого поведения был заснят человек, чья внешность и чей голос до боли напоминали облик Генерального прокурора. Эта пленка была продемонстрирована в ночном эфире одного из центральных телеканалов. Сам Скуратов, не обративший в свое время никакого внимания на «дело Ковалева», пришел в негодование. Но было уже поздно – точно так же как и Ковалев он был отправлен в отставку. Впоследствии он участвовала в качестве кандидата в президентских выборах 2000 года и, получив 0,43 % голосов, занялся частной юридической практикой.

Что же касается самого Валентина Ковалева, то его судьба сложилась несчастливо: впоследствии он был привлечен к уголовной ответственности по обвинению в получении взяток в крупных размерах и был осужден на 9 лет лишения свободы условно с испытательным сроком в пять лет. В этом деле я не участвовал и никак не могу комментировать данный приговор. Лично у меня создалось впечатление, что какие-то силы и дальше продолжали сводить с бывшим министром юстиции личные счеты. Ведь, согласитесь, если бы имелись реальные доказательства того, что министр брал взятки в крупных размерах, условным сроком дело бы явно не ограничилось. К сожалению, бывает, что судья, убедившись в необоснованности обвинения, все же выносит условный приговор, позволяющий следствию и прокуратуре сохранить «честь мундира». Но чтобы 9 лет условно – это как-то совсем уж экзотично.

Я всегда говорил, что боюсь не столько проиграть дело, сколько допустить ошибку. И теперь я нередко задаюсь вопросом: можно ли было в этом деле действовать как-то иначе? Мне кажется, что та общественная атмосфера, которая сложилась вокруг «банного дела», не позволила судье вынести решение в пользу Валентина Ковалева. Технологии изготовления анонимного компромата делали еще только первые шаги и оценить их грядущие перспективы тогда не представлялось возможным.

Сегодня, по прошествии многих лет, мне иногда задают вопрос: «Так был все-таки Ковалев в той сауне или нет?»

Я всегда отвечаю, что мне это неизвестно, и известно быть не может, поскольку передо мной, как адвокатом, в принципе не стояло задачи это выяснять. Я просто шел за моим доверителем «как нитка за иголкой». И не моя вина, наверное, что он каким-то образом нажил себе столь могущественных врагов.

Лариса Кислинская торжествовала. Она заявила, что главную ошибку Ковалев совершил тогда, когда вообще решил судиться. Мне же кажется, что другого пути отстоять свою честь и достоинства, нежели обращение в суд, просто не существует. Не к дуэлям же нам возвращаться? Тем более в России вызывать на дуэли женщин было не принято.

Наряду с оказанием юридических услуг «сильным мира сего», я нередко представлял в судебных процессах и совершенно рядовых людей. Об одном из таких случаев я бы и хотел рассказать.

Перестроечное время низвергло многих героев прошлого и, естественно, нуждалось в новых героях, «прорабах перестройки», как их тогда называли. В конце 80-х гг. одним их таких героем стал воспитатель старшей группы детского дома № 8 города Москвы Дмитрий Николаевич Карпов. Он утверждал, что администрация детского дома без достаточных оснований переводит отдельных детей в специнтернаты для умственно отсталых. Вообще, обстановка в детских домах ему не нравилась, и в этом он, безусловно, был прав. Со временем он проникся убеждением, что именно он, Дмитрий Карпов, способен ее радикально изменить. О «педагоге-новаторе» с восторгом писали многие газеты и журналы, о нем снимались телепрограммы. Все это, естественно, не вызывало ответных восторгов у администрации детского дома, где трудился Карпов, и она решила избавиться от нового «педагогического дарования». Правда, оказалось это делом непростым. Карпов то уходил «по собственному желанию», то – после очередной публикации в прессе – возвращался… по просьбе администрации.

В конце концов, Карпов из детского дома все-таки же ушел. Как будто «по собственному желанию». Случилось это в 1989 году. Но – и здесь начинается настоящая фантасмагория в духе сказки про Крысолова – ушел он не один. Вместе с собой он увел 11 детей. Куда? Зачем? На каком юридическом основании? Этого никто не знал и соответствующих вопросов никто не задавал. Он ушел, и дети пошли за ним.

Троим из этих детей, как выяснилось впоследствии, сказочно повезло: на них было оформлено попечительство. «Педагог-новатор» остался с восемью воспитанниками. Поскитавшись по разным углам, они поселились в санаторно-лесной школе в поселке Томилино Московской области, а затем переехали в гостиницу «Измайлово» города Москвы. Впоследствии с разрешения властей был основан частный детский дом «Альфа», директором которого стал Дмитрий Карпов. В 1993 году этому детскому дому было предоставлено пустующее здание бывшего детского сада по адресу ул. Большая Черкизовская, 28.

В «первый в России независимый детский дом», как его называли, зачастили бизнесмены, политики, многочисленные спонсоры, российские и даже зарубежные. И к каждому из них Карпов находил свой особый подход, каждого смог расположить к себе, убедить, очаровать. «Педагог-новатор» оказался еще и мастером человеческого общения. В результате, в средствах у Карпова недостатка не наблюдалось – на полученные от спонсоров деньги он приобрел не только несколько иномарок, но и, как впоследствии выяснилось, значительное количество оружия – револьверы зарубежного производства, обрез, изготовленный из винтовки системы Мосина, и различные боеприпасы. Почему этим не заинтересовались правоохранительные органы – не совсем понятно. Впрочем, при тогдашнем разгуле преступности этому удивляться особо не приходиться.

Дом на Большой Черкизовской неоднократно посещали различные делегации и журналисты. Внешне там все было благопристойно. Дети ни на что не жаловались. Если же кто и обращал внимание на синяки и шишки, следовало стандартное объяснение типа: «Упал с лестницы». И ни у кого не возникало элементарных вопросов. Почему, например, в детском доме отсутствует врач и какой-либо обслуживающий персонал? К кому, собственно, должны обращаться девочки-подростки со своими, скажем так, физиологическими проблемами периода полового созревания? К доброму «дяде Диме»?

Впоследствии выяснилось, что бывшие воспитанники «Альфы» остались без среднего образования, а значит, путь в высшие учебные заведения для них был закрыт. Но главное оставался без ответа вопрос: на каком юридическом основании дети были переданы, наподобие крепостных, в полное распоряжение частному лицу, не занимавшему на тот момент никакой официальной должности?

Давно известно, что абсолютная власть развращает абсолютно. Будучи для своих воспитанников царем, богом и воинским начальником в одном лице, Карпов вскоре почувствовал себя не «тварью дрожащей», но выдающейся личностью, которая «право имеет». Обстановка в детдоме со временем стала напоминать то ли тоталитарную секту, то ли тюремную камеру, то ли концентрационный лагерь. За малейшее неповиновение «Диме» (так называли Карпова его воспитанники) следовали избиения ремнем, металлической пряжкой от ремня, обломками бильярдного кия, эбонитовыми и металлическими палками и даже имитация расстрела из боевого оружия. Впоследствии к этому присоединилось сексуальное насилие.

Сухие строки уголовного дела как нельзя более полно передают атмосферу, царившую в заведении «педагога-новатора»: «20 сентября 1994 года Карпов Д. Н., находясь в указанном детском доме, позвал в свою комнату воспитанницу Ю.С. 1980 г. р., где сказал ей, что хочет сделать ей подарок на день рождения. После чего, заведомо зная о ее несовершеннолетнем возрасте и имея намерение совершить со своей воспитанницей половой акт, закрыл дверь комнаты на ключ, привязал руки Ю.С. к кровати, заклеил ей рот лейкопластырем и совершил насильственный половой акт. После этого Карпов неоднократно совершал с Ю.С. насильственные половые акты, в том числе в извращенной форме…

Имея пневматическое ружье, Карпов Д. Н. несколько раз стрелял из него в воспитанницу Н.Ч., в результате чего причинил последней множественные рубцы округлой и овальной формы диаметром около 0,5 см, общим количеством тридцать (выделено мной. – А.К.) в области передней и задней поверхности туловища, верхних и нижних конечностей… Карпов Д. Н. отвел воспитанницу Н.Ч. в подвальное помещение детского дома, где, заставив ее полностью раздеться, привязал руки к трубе, после чего заставил всех воспитанниц избивать потерпевшую. Затем Карпов прижег живот Н.Ч. сигаретой, а также поджигал волосы в интимном месте. После чего Карпов отвел Н.Ч. в гостиную комнату, где посадил ее в ящик комода, продержав ее там несколько часов. После этого, вытащив воспитанницу из ящика, заставил ее в присутствии остальных брать в рот половые органы воспитанников, а затем лизать ягодицы у всех воспитанниц. После этого Н.Ч. считалась „опущенной“ и жила отдельно от других воспитанников…»

Контингент детского дома делился на три группы – изгоев – «опущенных», тех, кто мирился с насилием и принимал навязанные правила игры и, наконец, «особо приближенных» к авторитету. Из таких «особо приближенных» Карпов создал свою сатанинскую секту – «Триада». Ее участники принесли своему хозяину клятву верности на крови и поклялись отомстить за него в том случае, если с ним что-нибудь произойдет. Случай не замедлил представиться. 15 марта 1995 года Карпов вместе с одним из своих воспитанников и двумя сотрудниками автобазы отправился осмотреть земельный участок в деревне Хмелево Владимирской области под дачный домик. После совместной пьянки между ними завязалась драка, верх в которой одержали Карпов и его воспитанник, благо в детском доме «боевой подготовке» уделялось особое внимание. Сотрудники автобазы были насильственно доставлены в здание детского дома и брошены в оборудованную там «камеру пыток». Воспитанники подвергли их изощренным издевательствам, угрожая убийством из обреза, зверски избивая, в том числе металлическими палками. В результате обоим были нанесены многочисленные телесные повреждения. Все это записывалось Карповым на видеопленку. Самое удивительное в этой истории состоит в том, что ни один из потерпевших не обратился с заявлением в милицию! Более того, никто из них так и не явился на суд в качестве свидетеля! Страх перед «всемогущим» Карповым, к тому времени уже арестованным, оказался у них сильнее, чем опасение быть привлеченными к уголовной ответственности за отказ от дачи свидетельских показаний! По их словам, они опасались не только за себя, но и за свои семьи. Но то – здоровенные мужики! Представьте теперь, в каком состоянии находились несовершеннолетние девочки – воспитанницы Карпова!

Следующей «боевой операцией» сатанинской секты должно было стать похищение и убийство сына одного из зарубежных спонсоров детского дома. Заподозрив, что Карпов расходует получаемые средства отнюдь не на нужды детей, этот спонсор вознамерился прекратить пожертвования. Предполагалось похитить и убить ребенка, а затем имитировать его активный розыск, результатом которого должен был быть выход на след будто бы похитившей мальчика с целью получения выкупа преступной группировки. Этот выкуп в конечном итоге должен был оказаться в руках Карпова. Данный план не осуществился лишь вследствие бегства одного из воспитанников.

В архиве Карпова обнаружены записанные им видеосюжеты, напоминающие самые мрачные экранизации романов маркиза де Сада. В чердачном помещении на веревках висят подвешенные куклы с оторванными конечностями, испачканными красной краской. На полу комнаты – воспитанники, имитирующие трупы. На них – следы крови и насильственной смерти. На чердаке «оживает» подвешенный «вампир», которого изображает один из воспитанников. На столе лежит «труп», накрытый белой простыней со следами зубов «вампира» на теле. В изголовье «трупа» – мясо, зелень, фрукты, столовый прибор. Голос Карпова за кадром: «Кушать подано, господа!». Два воспитанника, переодетые в женские платья, изображают кукол…

Возникает вопрос: почему же никто из воспитанников «Альфы», несмотря на систематические истязания, не обратился в милицию? Причина, увы, банальна: «педагогу-новатору» удалось до такой степени затерроризировать детдомовцев, что расплата за «предательство» казалась им неизбежной. Карпов заявлял, что он «достанет их из-под земли» и что даже если он будет посажен в тюрьму, он расправится с отступниками, когда выйдет на свободу. Причем в этом случае легкой смерти он им не обещал. «Если я умру или буду убит, – говорил он, – считайте, что вы выиграли. Но если я останусь жив – вы проиграли».

У воспитанников сформировался образ Карпова как человека с неограниченными возможностями и властью. Ситуация, в которой они оказались, представлялась им безысходной.

И все же карьере садиста наступил конец. В октябре 1996 года одна из его воспитанниц бежала из детского дома и обратилась к известной тележурналистке, которая записала ее рассказ на видеопленку. После этого садист-насильник, несмотря на оказанное им ожесточенное сопротивление, был задержан московским РУОПом.

Но на этом фантасмагория не закончилась. Проведенная в институте им. В. П. Сербского экспертиза пришла к заключению, что «с 1988 года у Карпова развилось временное болезненное расстройство психической деятельности в форме декомпенсации психопатии». В результате, «Карпов Д.Н. не может осознавать фактический характер своих действий и руководить ими и нуждается в принудительном лечении в психиатрическом стационаре общего типа».

Иными словами, в заключение экспертов утверждалось, что Карпов был невменяем, отчета в своих действиях не отдавал, а потому привлеченным к уголовной ответственности быть не может. Помещение же Карпова в больницу общего типа фактически означало для него освобождение.

Конечно, мне как неспециалисту трудно было в полной мере оценить доказательное значение такого, допустим, фрагмента из заключения экспертов: «Дисгармоничность личностного развития с диффузностью в настоящем возрасте полоролевой идентификации, а также такие его личностные особенности, как неустойчивость поведения, эмоциональная неустойчивость, раздражительность, склонность к самовзвинчиванию в сочетании с аффективной ригидностью; тенденция к фиксации на фрустрирующих обстоятельствах; выраженные особенности сферы влечений, которые в сочетании с эгоцентризмом, преобладанием ориентации на собственные внутренние критерии и побуждения, затруднение установления зрелых равноценных взаимоотношений с вынужденным компенсаторным поиском особой подростковой микросреды, проявление игровых компонентов в поведении при занятии лидирующей и отчасти подавляющей позиции по отношению к окружающим, могли найти отражение в инкриминируемых Карпову Д. Н. действиях».

На мой взгляд, все эти качества, равно как и отмеченные экспертами «обидчивость, упрямство, протест, бравада, эпатаж, нерешительность, неуверенность в себе, ранимость, сенситивность, склонность к фантазированию», присущи значительному числу людей, которых мы считаем вполне вменяемыми. А уж такие «перлы» из экспертного заключения, как «интеллект в пределах полученного образования» заставляли усомниться не только в научной компетентности, но и в элементарной образованности тогдашних ученых мужей из института им. В. П. Сербского. Не странно ли полагать, что интеллект определяется полученным образованием?

Мне как адвокату, взявшему на себя защиту интересов детей, было важно понять другое. Действительно ли Карпов Д. Н. в период совершения своих действий был невменяем и не осознавал их общественную опасность? Чтобы ответить на этот основной, подчеркиваю основной вопрос, совсем не обязательно быть психиатром. Достаточно владеть элементарной логикой.

Дело в том, что в 1988 году, уже работая педагогом, Карпов проходил медицинское обследование. Диагноз гласил: «Астено-невротический синдром. Сердечно-сосудистая дистония». Вот он – настоящий диагноз 1988 года! Поставлен он специалистом, который в это время наблюдал Карпова. Ни о какой психопатии, характеризуемой, как «стойкая (выделено мною. – А.К.) аномалия личности», нет и речи. Почему же через десять лет задним числом ставится другой диагноз? Если бы Карпов в 1988 году был психопатом, да еще в состоянии декомпенсации, неужели бы специалист этого не заметил? И каким же образом администрация детского дома могла так долго держать такого «психопата» на работе с детьми? Да и уволен он был по причине, ничего общего не имеющей с «психическими расстройствами»! Дурдом получается какой-то, а не детдом!

Кроме того, специалисты в области психиатрии утверждают: «Психопаты при совершении уголовно наказуемых деяний, как правило, признаются вменяемыми (выделено мной. – А.К.), за исключением случаев глубокой декомпенсации, которая может быть приравнена к психотическому состоянию у лиц с паранойяльной психопатией». Но подобного диагноза, позволяющего говорить о невменяемости Карпова, в акте экспертизы не было!

Способность Карпова налаживать контакты с «трудными» детьми, проявившаяся в период работы его в детском доме № 8, никак не вяжется с качествами, которые, по мнению экспертов, «сформировались в нем с детства» – пассивность, малообщительность, неуверенность в себе. Карпов не боялся идти на конфликты с руководством – не противоречит ли это заключению экспертов о «пассивности», «неуверенности в себе»?

Далее, – размышлял я, – каким образом, находясь в состоянии глубочайшей психологической декомпенсации с аффективными проявлениями, Карпов ухитрялся общаться – и необычайно успешно! – с тележурналистами, бизнесменами, госчиновниками высокого ранга? Каким образом все эти люди не заметили, что имеют дело с невменяемым? Если Карпов не отдавал отчета в своих действиях и их социальной опасности, то почему же он эти действия тщательно скрывал, неделями репетируя со своими воспитанниками «показательные выступления» перед прибытием очередной комиссии? Не представляется ли более правдоподобной следующая версия: «педагог» был вменяем, просто он умело обвел всех вокруг пальца и сделал это из страха разоблачения именно потому, что прекрасно осознавал последствия и исключительную опасность своих действий? Эта версия нашла подтверждение и в заключении Независимой психиатрической ассоциации России, в котором было сказано, что в случае Карпова можно говорить «об аморальном социальном явлении, а не о психической патологии».

Но тогда возникает вопрос: зачем он все это делал? Да затем же, зачем уголовные «авторитеты» создают вокруг себя «специфическую микросреду», действуя совершенно аналогичными методами. Для самоутверждения, для реализации «инстинкта власти», одного из самых сильных в человеческой натуре. В полной мере реализовать этот инстинкт можно лишь в условиях полной безнаказанности. И такие условия Карпову были созданы!

Все эти соображения и заставили меня, как представителя интересов потерпевших, настоять на проведении повторной экспертизы. Увы, ее заключение оказалось точной калькой с предыдущей. Правда, на этот раз ученые мужи рекомендовали направить Карпова в психиатрический стационар специализированного типа с интенсивным наблюдением.

Журналистка Лариса Алимамедова по этому поводу писала: «Если верить судебно-медицинской экспертизе, проведенной в институте имени Сербского, уже тогда, когда он слыл новоявленным Макаренко, а именно – с 1988 года, Карпов, оказывается, был… „невменяемым“. То есть, когда этот волк увел с собой беззащитных ягнят, у него якобы уже имели место „стойкая аномалия личности“, „дисгармоничность“ и „психопатия“. Но, как известно, именно тогда ему открывали „зеленую улицу“ не только ротозеи из органов опеки и растроганные меценаты, но и высокие должностные лица – чиновники из правительства Москвы, чьим распоряжением был легализован частный детский дом „Альфа“ и выделено помещение бывшего детсада, где Карпов с той поры не только „работал“, но и жил.

Благоволил к педагогу даже кто-то из администрации президента: подарил „Альфе“ новенький автобус. Вот ведь загадка: „психопатическая, социально не адаптированная“ личность, обладающая, по заключению экспертов института им. Сербского, такими качествами, как „неуверенность в себе“, „нерешительность“, „пассивность“, „малообщительность“ и пр., запросто очаровывала и вовлекала в союзники отнюдь не легковерных юнцов и заставляла щедро раскошеливаться обычно прижимистых толстосумов-спонсоров.

Все эти парадоксы профессионально выявил на суде адвокат Анатолий Григорьевич Кучерена. И на этой фигуре я должна остановиться. Мы все, думаю, немного виноваты перед гильдией людей этой профессии, считая, что „этим защитничкам“ лишь бы денег побольше платили – какого угодно злодея и убийцу готовы выгородить, любого волка в овечью шкуру обрядят. Это не так, разумеется. Есть адвокаты, верные давней русской традиции – защищать обиженных, добиваться справедливого суда. Таков, считаю, Анатолий Кучерена. Он без приглашения и безо всякого вознаграждения взялся защитить сирот, и делает это профессионально и в высшей степени человечно. По его настоянию были затребованы результаты медицинского обследования Карпова, проведенного в том самом 1988 году, когда тот якобы уже был психически болен, и выяснилось, что ни о какой „психопатии“ и „стойкой аномалии личности“ не было и речи. Единственное, что выявило у Карпова тогдашнее исследование, – это „астено-невротический синдром“ и „сердечно-сосудистая дистония“.

И никогда – ни раньше, ни позже – вплоть до самого ареста Дмитрий Карпов на учете у психиатров не состоял, и ни один свидетель, вызванный в суд, не замечал у него ровным счетом никаких отклонений в психике. Исходя из этого, адвокат Кучерена в своем кассационном ходатайстве настаивает на повторной проверке с участием независимых экспертов, которые, кстати сказать, ознакомившись с документами, склонны считать, что в случае с Карповым, скорее, можно говорить об аморально-социальном явлении, нежели о психической патологии.

Но дело не только в профессионализме адвоката Анатолия Кучерены. Приняв близко к сердцу трагедию своих юных клиентов и понимая их полную беззащитность, он по-отцовски опекает их – кормит в столовой, помогает материально, успокаивает, хлопочет за них у столичных властей. Найдя понимание у префекта Центрального округа столицы Александра Музыкантского, откликнувшегося оперативно и сердечно, он добился, чтобы бездомных сирот обеспечили жильем, и теперь хлопочет, чтобы им, пока они как-то определятся в жизни, выплачивали пособие, на которое они смогли бы прожить.

Но больше всего его беспокоит моральное состояние подзащитных, и для этого есть все основания. Решение суда повергло „воспитанников“ Карпова прямо-таки в панический ужас – с криком и со слезами выбежали они из зала. Им есть чего бояться: бывший хозяин прямо предупредил: „Если я умру, считайте, что вы выиграли. Но если останусь жив, вы проиграли и жестоко поплатитесь“.

Где гарантия, что, „подлечившись“ в психиатрическом стационаре и выйдя на волю, изувер и впрямь не попытается выполнить обещанное?

Точка в этом уникальном деле еще не поставлена: по кассационной жалобе адвоката оно должно быть пересмотрено в Верховном суде. А семеро ягнят со страхом ждут возвращения волка».

К счастью, волк не вернулся. В 2009 году Карпов был выписан из психиатрического стационара. Но на этом его злоключения не закончились. Вечером 5 июля 2012 года, управляя автомашиной «Мицубиси Паджеро» в состоянии алкогольного опьянения, Карпов выехал на полосу встречного движения и опрокинулся в кювет. Двое пассажиров получили телесные повреждения. Осташковским городским судом Карпову было назначено наказание в виде трех лет лишения свободы с отбыванием в исправительной колонии общего режима. Кроме того, он был лишен права управления транспортным средством сроком на три года. Карпов пытался обжаловать решение суда, но приговор остался без изменений.

В какой-то мере это дело стало зеркальным отражением дела Платона Обухова. В одном случае эксперты признали невменяемого человека вменяемым, а в другом – вменяемого – невменяемым. В обоих случаях это повлекло за собой, на мой взгляд, неправосудные приговоры. Адвокату в подобных случаях следует настаивать на проведении независимой экспертизы, что я и делал. Но если суд отказывает ему в этом – его возможности оказываются исчерпанными.

Читателю, возможно, будет интересно, а как относятся к подобным садистам за рубежом. Как сообщил недавно ряд западных СМИ, две женщины-коуча, которые вели суперпопулярный канал по воспитанию детей, Руби Франки (Ruby Frankie) и Джоди Хильдебрандт. (Jodi Hildebrandt) были осуждены на длительные сроки тюремного заключения за издевательства над детьми, которые прокурор Эрик Кларк сравнил с пытками в нацистском концлагере.

«Детей регулярно лишали еды, воды, возможности спать на кровати и любых развлечений», – сказал г-н Кларк.

В суде Руби Франки, которую газета «Израиль сегодня» называют «гуру родительства», в слезах признала свою вину. «Я была настолько дезориентирована, – сказала она, – что я верила, что тьма – это свет, а правда – это ложь. Меня вынудили поверить, что мир – это вместилище зла, наполненный полицаями, которые все контролируют, больницами, где людям причиняют вред, правительственными агентствами, которые занимаются промывкой мозгов, церковными лидерами, которые лгут и развратничают, мужьями, которые отказываются защищать своих жен и детьми, над которыми нужно измываться».

Две женщины-коуча были арестованы в августе 2023 года, после того как 12-летней сын Руби Франки, которого она морила голодом, вылез из окна и прибежал в соседний дом, прося еды и воды. На нем были следы от веревок, которыми мать привязывала его.

Арест Руби Франки положил конец ее долгой и противоречивой карьере коуча – ведущей You Tube, где ее канал «8 Passengers», запущенный в 2015 году, собрал более 2 млн. подписчиков.

На этом канале она демонстрировала свою типично большую мормонскую семью, где ее дети готовили, разговаривали и проводили время вместе. А заодно – давала «мудрые» советы на предмет того, как создать идеальную «погоду в доме».

Подписчики канала, однако, заподозрили неладное, когда один из сыновей Руби рассказал, что его заставляли спать на мешке с бобами в течение 7 месяцев.

Тогда пользователи просмотрели и другие ролики Руби Франки и обнаружили там такие «методы воспитания» как лишение пищи, угроза отрубить голову плюшевому животному и «отмену» Рождества в качестве наказания.

В результате была составлена петиция, собравшая несколько тысяч подписей, которая была отправлена в агентство по защите детей штата Юта. Руби Франки и ее муж, с которым она на тот момент еще не развелась, отвергли критику и заявили, что эти кадры были вырваны из контекста. Правоохранительные органы так и не «пробудились» к какому-либо действию, однако канал начал терять популярность, и Руби Франки развелась с мужем.

С того момента Руби начала появляться в качестве «коуча жизни» на канале своей подруги Джоди Хильдебрандт. Между тем дети Руби подвергались все большим издевательствам, которые включали связывание, избиения, лишение пищи, принуждение к тяжелой работе на улице летом без защиты от солнца, что привело к серьезным солнечным ожогам. Руби Франки говорила своим детям, что они одержимы дьяволом и должны раскаяться.

В своем собственном покаянном выступлении на суде Джоди Хильдебрандт признала, что она участвовала в пытках детей и знала об издевательствах над ними и что она сама заставила одну из дочерей Руби Франки несколько раз прыгнуть на кактус.

Бывший муж Руби – Кевин Франки заявил через своего адвоката, что он требует для бывшей жены максимального наказания за те ужасные страдания, которым она подвергла их детей. Как будто он об этом ничего не знал.

Окончательный срок тюремного заключения для обеих коучей определит специальная комиссия по помилованию путем частичного суммирования четырех наказаний по различным эпизодам, за каждый из которых осужденные получили сроки от 1,5 до 15 лет. При этом, как отмечает издание «Израиль сегодня», общий срок их тюремного заключения, согласно законам штата Юта, не может превысить 30 лет.

Характерно, что обе женщины-коуча решили не разыгрывать сумасшествие, а покаяться и пойти на «сделку с правосудием». Правда, судя по всему, им это не особенно помогло.

Профессор музыки Виктор Лебедев стал моим доверителем не сразу после ареста, первоначально у него был другой адвокат, однако впоследствии его родственники обратились ко мне. На меня они произвели прекрасное впечатление, и их рассказ показался мне убедительным. Когда я впервые посетил Лебедева в тюрьме, даже меня, уже привычного ко многому, поразило, насколько чужд он был всем своим существом обстановке общей камеры следственного изолятора. Казалось, даже находясь в этих жутких условиях, этот романтически настроенный, несколько сентиментальный человек жил в каком-то другом мире – мире музыки. Выглядел он запредельно изможденным, в то время он весил всего 48 кг. Дальнейшее пребывание Лебедева в местах лишения свободы угрожало уже самой его жизни. Но это почему-то никого не волновало – ни следователей, ни судей, ни тюремное начальство. Это опять же удивительно: среди моих студентов – будущих юристов – мне практически не приходилось встречать эмоционально бесчувственных, жестоких людей. Откуда же берутся эти жестокость и равнодушие после того, как эти люди становятся следователями, прокурорами, судьями?

Что же привело профессора Лебедева в места лишения свободы? Приведу заключительную часть приговора, вынесенного Чертановским федеральным районным судом от 14.12. 1999 г.: «При назначении наказания подсудимому Лебедеву В. А. суд учитывает характер и степень общественной опасности совершенного им преступления, все обстоятельства дела и личность подсудимого. Ранее Лебедев В. А. к уголовной ответственности не привлекался, на иждивении имеет двоих несовершеннолетних детей, как сотрудник кафедры духовых инструментов характеризуется с положительной стороны…

Лебедева Виктора Афанасьевича признать виновным и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на четыре года с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима».

Читатель может подумать, что, несмотря на невинную внешность и одухотворенные манеры, речь шла о какой-то «реинкарнации» профессора Мориарти, который путем хитроумных операций «увел» миллиарды рублей бюджетных или корпоративных денег на кодированный счет в банке на Каймановых островах. А что еще мог совершить профессор Российской академии музыки им. Гнесиных, отец двоих несовершеннолетних детей, тяжело больной человек, чтобы возникла необходимость изолировать его от общества? А заодно – навсегда лишить возможности заниматься любимым делом, потому как после 4 лет лагерей к преподаванию музыки, кажется, еще никто не возвращался.

На самом деле вся вина профессора состояла в том, что он (в это трудно поверить!) занимался организацией частного извоза. По просьбе группы водителей он стал главой кооператива под странным названием «Доброта-2», по версии следствия не имея на то надлежащим образом оформленной лицензии. Точнее, лицензия у него была, но реальное число водителей, работавших в водительском кооперативе, было, по мнению следствия, больше, чем указано в лицензии.

Знакомясь с материалами этого уголовного дела, которое на взгляд всякого здравомыслящего человека не стоило выеденного яйца, я был поражен невероятным размахом следствия по нему. В порыве «административного восторга» следователями были допрошены десятки свидетелей, досконально изучены тысячи документов, проведен анализ соответствия действий кооператива таксистов десяткам должностных инструкций Российской Федерации.

Сам приговор по делу Лебедева не выдерживал никакой юридической критики. В комментариях к ст. 171 УК РФ (незаконное предпринимательство), по которой был осужден Лебедев, указывалось, что цель этой статьи – «предупреждение фактического перехода предпринимательской деятельности в сферу незаконной, или „теневой“ экономики, а соответственно, ее выхода из сферы контроля государства, что, как правило, влечет невыполнение законных обязанностей предпринимателем перед государством и гражданами». Причем, как было указано в комментариях к УК РФ, «данная статья направлена против такого незаконного предпринимательства, которое, по меньшей мере, причинило крупный ущерб либо сопряжено с извлечением дохода в крупном размере».

Здесь возникало несколько элементарных вопросов. Какие обязательства перед государством и гражданами не выполнил Лебедев? Он, будучи преподавателем Российской академии музыки им. Гнесиных, их честно выполнял. Это государство нарушило свое первейшее обязательства – достойно платить за достойный труд, вынуждая талантливого и заслуженного музыканта податься в таксисты. Но и здесь он честно выполнял свои обязательства: граждане на работу таксистов не жаловались, а в самом кооперативе действовала система взаимопомощи. Кому нанесли ущерб Лебедев и его «извозчики» своими действиями? Таковых в природе обнаружено так и не было. Никто из свидетелей, выступавших на суде, не подтвердил, что он в той или иной форме пострадал от действий Лебедева. Более того, многие свидетели утверждали, что в ходе предварительного следствия на них оказывалось грубое давление и от своих показаний, данных на предварительном следствии, на суде они отказались. Гражданин, написавший донос с требованием привлечь Лебедева к уголовной ответственности, в суд не явился, и о мотивах своего поступка ничего не сообщил. Логично было предположить, что сочинил он свое творение не добровольно. Как выяснилось, деятельность кооператива Лебедева очень раздражала бандитов, «крышевавших» один из вокзалов, куда заезжали его таксисты. А Лебедев, стремясь сделать работу своего кооператива полностью легальной и прозрачной, заключил договор с местным ОВД. И это, судя по всему, стало его роковой ошибкой. В то время к нашей действительности была весьма применима «мудрость», сформулированная в романе «Крестный отец»: «Никогда не обращайтесь в полицию».

Вопреки требованиям Уголовно-процессуального кодекса, суд счел возможным опираться на показания свидетелей, данные в ходе предварительного следствия, но не подтвержденные в ходе судебного заседания. Но, может быть, этих свидетелей невозможно было вызвать в суд? Нет, такая возможность была. К сожалению, суд пошел по странному пути: данные, будто бы указывающие на вину Лебедева, безоговорочно были признаны достоверными, а все, что доказывало его невиновность, было судом отвергнуто.

На частном извозе в нашей стране еще никто не обогатился. Ни тогда, ни позднее. Профессор Лебедев не стал исключением. Деньги, которые получали его водители и которые были представлены следствием как «особо крупные доходы» Лебедева, шли на ремонт машин, на помощь семьям пострадавших водителей и другие нужды. Собственно, доходы самого Лебедева были ни то что не «особо крупными», а просто ничтожными. Как утверждало само следствие, прибыль, полученная кооперативом «Доброта-2» за семь месяцев работы, составляла 5492 рубля, то есть по тогдашнему курсу около 900 долларов. Это на всех водителей.

Так в чем же состояла общественная опасность действий Лебедева? Иными словами, в чем была необходимость изолировать его от общества на 4 года?

Похоже, судья никогда не читала указание Пленума Верховного суда РФ «О судебном приговоре», где прямо указано: «Суды не должны допускать фактов назначения виновным наказания, которое по своему размеру является явно несправедливым вследствие суровости».

Но есть и еще одно обстоятельство, возможно самое важное, которое было проигнорировано судом. Федор Плевако говорил: «Нравственным уликам нужно давать предпочтение перед вещественными. Нравственная улика при изучении характера человека ближе разрешает вопрос… Внутренний мир человека – это такой же факт, как и внешние деяния. 20–30 лет честной, безукоризненной жизни человека должны заставить задуматься, быть осторожнее к показаниям против обвиняемого».

Жаль только, что эти слова ничего не сказали судье, вынесшей свой жестокий приговор по этому нелепому делу. Да, вероятно, она с ними и не знакома. А если бы даже и ознакомилась, скорее всего, просто пренебрежительно пожала бы плечами. Порой, глядя на судей, выносящих неправосудные и жестокие приговоры, кажется, что это не люди, а какие-то автоматы, которым все человеческое по определению чуждо. Трудно даже представить, что когда-то, в какой-то далекой юности, эти люди кого-то любили, чем-то восхищались, о чем-то мечтали, возмущались творящейся вокруг них несправедливостью. Все это в них давно умерло, если даже когда-то и было. Не берусь сказать почему.

Трудно также понять, чем руководствовалась Судебная коллегия по уголовным делам Московского городского суда, которая 21 марта 2000 года оставила приговор по делу профессора Лебедева без изменений. Это тоже, к сожалению, печальная традиция, когда вышестоящий суд просто «проштамповывает» решения нижестоящего, не особенно вникая в суть дела.

В связи с этим я подал жалобу в порядке надзора председателю Московского городского суда. В ней я суммировал свои аргументы в защиту Лебедева. Приведу отрывки из этой жалобы: «Лебедев В.А. виновным себя не признал и пояснил в судебном заседании, что ООО „Доброта-2“, директором которой он являлся, было создано с целью защиты водителей от бандитов. Директором его избрали на общем собрании водителей. Зарплату Лебедев не получал, поскольку сам работал как водитель. ООО „Доброта-2“ занималась организацией перевозок пассажиров, обеспечивало водителям право бесплатного прохода на вокзал, право пользования услугами вокзала. Также был заключен договор с милицией, с тем чтобы избежать нападок со стороны бандитов… Никаких корыстных целей при создании ООО „Доброта-2“ Лебедев не преследовал.

Вышеизложенные показания Лебедева В. А. ничем не опровергнуты. Более того, они подтверждены другими объективными доказательствами…

На взгляд защиты, настоящее уголовное дело рассмотрено судом необъективно, на низком профессиональном уровне, с грубейшими нарушениями принципов отправления правосудия, с явно выраженным обвинительным уклоном».

Это заявление также не возымело эффекта. Пришлось обратиться с заявлением о принесении протеста к председателю Верховного суда РФ. Не буду описывать дальнейшие усилия, которые я предпринял для восстановления справедливости, поскольку в них не было ничего экстраординарного, того, что выходило бы за пределы обычного добросовестного исполнения адвокатом своих обязанностей.

История эта закончилась сравнительно благополучно. Виктор Лебедев был амнистирован, вышел на свободу и успешно продолжал свою преподавательскую работу. К сожалению, амнистия в юридическом смысле не означает полной реабилитации, которую он заслуживал. Не говоря о том, что никто не компенсировал ему тюремных страданий и потери здоровья.

С тех пор прошло много лет. Однако и сегодня приходится констатировать, что десятилетия претворения в жизнь «вечно живого» и «единственно верного» марксистско-ленинского учения не могли пройти бесследно. В российском обществе сохраняются присущие этой идеологии представления о том, что частная собственность является злом, позволяющим «капиталистам» эксплуатировать и угнетать «трудящихся», что предприниматели и наемные работники – это непримиримые классовые враги и что «огосударствление» экономики – это непременное благо. Подобные представления присущи в том числе и некоторым сотрудникам контролирующих и правоохранительных органов. Порой правоохранители берут на себе совершенно не свойственные им функции по оценке коммерческих сделок. Предпринимателю могут поставить в вину тот факт, что он, например, продал свои акции по «заниженной» или напротив, «завышенной» цене. То есть правоохранители полагают, что они лучше самих предпринимателей знают, как им следует вести бизнес, какие сделки являются «правильными», а какие – «подозрительными». Отчего в таком случае они сами не стали бизнесменами? Такой подход является совершенно неправомерным и незаконным и к тому же чрезвычайно вредным для экономики.

Зачастую споры хозяйствующих субъектов, которые в принципе подлежат разрешению в арбитражных судах, становятся поводом к возбуждению уголовных дел. «Больным» вопросом остается и помещение предпринимателей, обвиняемых в преступлениях экономического характера, под стражу до суда. О недопустимости заключения предпринимателей под стражу до суда уже неоднократно говорилось с самых высоких трибун. Однако судьи продолжают выносить постановления о заключении под стражу, не имея при этом никаких объективных данных, позволяющих полагать, что обвиняемый может скрыться за границу или каким-то образом помешать ведению следствия.

Нередко случается, что обвинения, выдвинутые против предпринимателя, ничем не подтверждаются, и дело тихо разваливается, так и не дойдя до суда. Однако сам факт помещения предпринимателя в следственный изолятор, как правило, означает крах его бизнеса, который затем уже невозможно восстановить. По всей видимости, нам предстоит пройти еще долгий путь, прежде чем наши правоохранители перестанут видеть в бизнесменах потенциальных преступников и держать их «в сильном подозрении», если воспользоваться курьезным термином из времен, предшествовавших судебной реформе 1864 года.

Поскольку профессор Лебедев был арестован по доносу, хотел бы сказать несколько слов об этом явлении. Тем более и сегодня эта проблема остается более чем актуальной.

Русская душа во всем мире издавна и справедливо считается загадочной. И одна из главных ее загадок, на мой взгляд, заключается в презрительно-брезгливом отношении к доносам. Вопрос этот не так прост, как может показаться. Сомнения начинаются уже с самой дефиниции. Владимир Иванович Даль характеризует донос как «объявление о каких-либо незаконных поступках другого». Как будто вполне безобидно. Но чем же тогда объяснить, что в русском языке трудно найти более оскорбительные прозвища, чем «доносчик» и родственные ему «ябеда», «фискал», «стукач», «сексот» и т. д.

В самом деле, что предосудительного может быть в том, чтобы, говоря словами Александра Галича, «известить, кому оложено» в том случае, если нам вдруг стало известно о совершенном или замышляемом кем-то противоправном или безнравственном деянии. Но многие ли из нас реально сделают это? Не уверен.

В юности меня мучил вопрос: почему лицейский товарищ Александра Пушкина Константин Данзас, получив от поэта предложение стать секундантом на его дуэли с Дантесом, не известил об этом начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа? Неужели ради спасения жизни великого поэта нельзя было пренебречь каким-то сословным предрассудком, согласно которому, доносить недопустимо? Но подобная мысль человеку чести даже не могла прийти в голову. При том что согласно закону, за недонесение о готовящейся дуэли, а тем более – за участие в ней грозило строжайшее наказание вплоть до смертной казни.

Можно вспомнить также разговор Федора Достоевского с издателем Алексеем Сувориным. Дело происходило вскоре после устроенного террористом Степаном Халтуриным ужасного взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, унесшего множество жизней, и неудачного покушения Ипполита Млодецкого на графа Михаила Лорис-Меликова. Достоевский говорил своему собеседнику: «Представьте себе, вы или я, мы стоим у магазина Дациаро и слышим, что нигилист говорит другому, что через десять минут Зимний дворец будет взорван. Пошли бы их предупредить? Я сомневаюсь. А уж схватить этих нигилистов или указать на них полиции, да это и в голову не пришло бы».

И это произносит не какой-то революционный демократ или даже либерал, сочувствующий движению народовольцев, а выстрадавший свои консервативные убеждения «охранитель», вхожий к тому же в царское семейство.

Рискну предположить, что если бы люди того времени не стеснялись «сигнализировать» полиции о подозрительных приготовлениях, император Александр Второй, возможно, избежал бы трагической гибели в результате покушения. И история нашей страны была бы совсем другой.

Упомянутый выше одаренный беллетрист и при этом человек сомнительной нравственности Фаддей Булгарин, которого Пушкин заклеймил как «доносчика и предателя», писал: «Важнейшей защитою злоупотреблений было и есть распространение злоупотреблениями мнения, что доносить бесчестно! А разве присяга не обязывает нас к этому? Если не бесчестно поймать ночного вора и разбойника, то мне кажется, что даже почетно указать явно и громко на взяточника, похитителя казны или пройдоху, извлекающего свои выгоды из дел общественных».

Здесь, впрочем, есть важнейшее отличие: речь идет о гласном изобличении реальных, а не вымышленных злоупотреблений во имя всеобщей пользы, а не о тайном доносе ради личной выгоды или сведения счетов. А это далеко не одно и то же. Так почему же мы презираем доносчиков?

Иные полагают, что сама история Россия стала своеобразной «прививкой» от доносительства – слишком уж много судеб погубила эта практика! Начиная с Соборного уложения 1649 года, российских подданных обязывают доносить об известных им государственных преступлениях или их подготовке, произнося печально знаменитые слова: «Слово и дело». Недонесение каралась смертной казнью, но и донос не спасал от пытки, а иногда и эшафота, в том случае, если он не подтверждался. Недаром же родилась поговорка: «Доносчику – первый кнут». Так продолжалось вплоть до упразднения Петром III зловещей Тайной канцелярии. В Манифесте императора от 16 февраля 1762 года говорилось: «Ненавистное выражение, а именно „слово и дело“, не долженствует отныне значить ничего». Тех же, кто его произнесет, повелевалось задерживать как «бесчинников», то есть мелких хулиганов.

Это, конечно же, не привело к тому, что доносы тотчас же исчезли из российской жизни «по щучьему велению – монаршему хотению». Знаменитый «историограф» Николай Карамзин едва не погубил не менее знаменитого реформатора Михаила Сперанского, представив императору Александру Первому «Записку о древней и новой России», которую можно рассматривать как своеобразный донос на Сперанского. Благо еще, что будущий граф Империи отделался ссылкой: мог бы и в крепость угодить.

Движение декабристов вызвало к жизни лавину доносов. Автор одного из них – офицер Иван Шервуд получил от императора Николая Первого почетную приставку в своей фамилии «Шервуд-Верный». Правда, сослуживцы почему-то именовали его «Шервуд-Скверный», а сам он, в конце концов, угодил в крепость, причем по иронии судьбы именно за ложный донос.

Важнейшей причиной неприятия доносительства в России являлось широко укоренившееся в обществе недоверие к властям как к таковым и к правоохранительным органам и вытекающим отсюда сочувствием к любым бунтарям против «системы». Чем еще можно объяснить прославление в искусстве и народном фольклоре предводителей «бессмысленных и беспощадных» народных бунтов – Степана Разина и Емельяна Пугачева? Даже Лжедмитрий Первый, ввергший, быть может, помимо своей воли, страну в чудовищную смуту нашел своих восторженных почитателей, включая великую Марину Цветаеву («Кабы нас с тобой, да судьба свела…»)

Октябрьская революция «сломала хребет» Российскому государству и принесла с собой чудовищную новую этику: отныне нравственным считалось все, что, по мнению большевистских вождей, служило победе над «классовым врагом» и торжеству коммунизма. В 20–30-е годы XX века в партийных кругах официально было объявлено, что каждый большевик обязан быть чекистом и неустанно доносить. За этим последовала настоящая эпидемия доносительства, достигшая своего пика в эпоху «большого террора» 1937–1938 гг. и вновь распространившаяся после войны по случаю борьбы с «безродными космополитами», «антипатриотическими критиками», «вейсманистами-морганистами» и т. д. Со смертью Сталина эта эпидемия резко пошла на спад. Неслучайно, наверное, в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита» наиболее омерзительные персонажи – это именно доносчики: «грязный предатель» (по словам Понтия Пилата) Иуда и «бесы» помельче – барон Майгель и Алозий Могарыч.

Но разве Запад в свое время не получил аналогичной «прививки» от доносительства? Еще какую!

Вот один из наиболее известных примеров. 17 февраля 1600 года на Площади цветов в Риме был сожжен Джордано Бруно. Его преследования стали результатом доноса некого Джованни Мочениго, который писал венецианского инквизитору: «Я, Джованни Мочениго, доношу по долгу совести и по приказанию духовника, что много раз слышал от Джордано Бруно, когда беседовал с ним в своем доме, что мир вечен и существуют бесконечные миры… что Христос совершал мнимые чудеса и был магом, что Христос умирал не по доброй воле и, насколько мог, старался избежать смерти; что возмездия за грехи не существует; что души, сотворенные природой, переходят из одного живого существа в другое. Он рассказывал о своем намерении стать основателем новой секты под названием „новая философия“. Он говорил, что Дева Мария не могла родить; монахи позорят мир; что все они – ослы; что у нас нет доказательств, имеет ли наша вера заслуги перед Богом».

Судя по всему, часть этих сведений грязный доносчик сочинил, но какая-то часть соответствовала действительности. Джордано Бруно действительно считал, что существуют бесконечные миры, что звезды – это солнца, вокруг которых вращаются планеты, часть которых населена разумными существами. Иные его воззрения на столетия опередили свое время, другие носят мистический характер и в принципе не поддаются экспериментальной проверке.

Джордано Бруно встретил смертный приговор с исключительным мужеством, бросив в лицо судьям: «Вероятно, вы с большим страхом выносите мне приговор, чем я его выслушиваю».

Кстати, а кто эти судьи? Сегодня их имена знают разве что узкие специалисты. А Джордано Бруно установлен памятник на той самой Площади цветов, где сейчас находится рынок.

Наверное, Джордано Бруно мог сбежать куда-нибудь в Голландию, где процветало свободомыслие и где ему ничего не грозило. Возможно, так ему и следовало поступить, и тогда он смог бы удивить человечество еще многими гениальными идеями. Но он предпочел мученическую смерть. Быть может, он просто недооценил грозившей ему опасности. Возможно, он и правда верил, что, как он сказал в последнюю минуту, его душа вознесется в рай. А может быть, надеялся, что его пример сделает оставшихся людей хотя бы чуть-чуть лучше. Толпе, собравшейся на Площади цветов, собственно, было все равно. Как и во все времена, она жаждала только хлеба и зрелищ.

В период «охоты на ведьм» в Западной Европе, перекинувшейся впоследствии на американский континент, доносительство получило широчайшее распространение; благо доносчику, изобличившему ведьму или колдуна, в некоторых случаях полагалась часть имущества казненного.

Подавляющее большинство из 300 тысяч «подозрительных», арестованных во Франции в годы якобинского террора 1793–1794 гг., стали жертвами анонимных доносов. Эпоха маккартизма в США вдохновила великое множество «доброхотов», желавших внести свой вклад в борьбе с коммунистической угрозой, впрочем, вполне реальной. Эти события ни у кого на современном Западе не вызывают восхищения: они однозначно осуждаются. Что не помешало наушничеству получить сегодня широчайшее распространено в странах «свободного мира».

В 2002 году по версии журнала «Тайм» людьми года в США стали три женщины (сотрудница ФБР Колин Роули, бывший вице-президент корпорации «Энрон» Шеррон Уоткинс и бухгалтер компании «Уорлдком» Синтия Купер), отличившиеся тем, что «настучали» властям на своих коллег. В статье «Тайм» без тени иронии говорилось следующее: «Они сильно рисковали, рассказав о том, что происходит с „Уорлдкомом“, „Энрон“ и ФБР, и это в очередной раз напомнило нам об американской храбрости и американских ценностях».

Пожалуй, наиболее разительное отличие в российском и западном менталитете по части доносительства демонстрирует поведение граждан на проезжей части. В России водители, двигающиеся по встречной полосе, обязательно предупредят вас световым сигналом о приближении «засады» ГИБДД. В Европе, напротив, водители немедленно проинформируют дорожную полицию, если им покажется, что вы совершили какое-то иное нарушение или ведете машину слишком рискованно.

Можно привести и более неоднозначный пример. У многих из нас наверняка были знакомые, о которых нам было точно известно, что они злоупотребляют алкоголем и нередко садятся за руль в нетрезвом виде. И никому из нас не пришло в голову сообщить об этом в «компетентные инстанции». Что, как мы имели возможность убедиться на примере одного очень «громкого» дела, способно обернуться очень большой бедой. Для западного человека такое поведение просто непредставимо.

Но если бы речь шла только о водителях! В США были случаи разоблачения агентов иностранных разведок благодаря доносам обывателей, которые «сигнализировали» правоохранителям относительно странностей поведения своих соседей, главном образом явно не соответствующего доходам образа жизни. Все это рассматривается как проявление гражданственности и патриотизма. А, скажем, в позднем СССР никто не «настучал» на изменника родина Олега Пеньковского, а уж тот и деньгами сорил, и по ресторанам кутил, и из туфли какой-то дамы шампанское пил, и всякие иные непотребства вытворял. Точно так же никому из нас не придет «стучать» на соседа, даже если мы абсолютно уверены, что он живет явно не по средствам.

Сравнительно недавно на Западе получил распространение своеобразный вид публичного коллективного доносительства. В значительной степени он обусловлен стремительным распространением социальных сетей и созданием новой медийной среды, где отменяется всякая элитарность и иерархия: «прав» тот, кто имеет больше подписчиков или набрал больше «лайков». И если человек не может прославиться собственными достижениями, у него появляется искушение сделать это, «разоблачая» тех, кто достиг успеха в жизни. Дилемма: «Шариков – профессор Преображенский» воспроизводиться в новых формах.

Возникла так называемая «культура отмены», когда на основании какого-то эпизода в жизни знаменитого человека, будто бы свидетельствующего о его нетолерантном отношении к тем или иным расовым и сексуальных меньшинствам, запускается механизм истерической коллективной травли. Люди, ставшие жертвой этих «недель ненависти», становятся «нелицами», если использовать терминологию Дж. Оруэлла; они не только лишаются всяких жизненных перспектив, но и их прошлые заслуги как бы отменяются. При этом нарушаются все основополагающие юридические принципы: презумпция невиновности, необходимость доказывания, а также положение, согласно которому ни один человек не может быть осужден за деяние, которое не считалось преступлением на момент его совершения. Скажем, в 60-е годы то поведение, которое сегодня подпадает под определение «сексуальные домогательства», считалось не просто нормой, а даже доблестью. И если бы, например, президент США Джон Кеннеди дожил до наших дней, он мог бы легко стать жертвой соответствующих обвинений. Да разве он один?

Характерно, что «вдохновителями и организаторами» расправы за инакомыслие и «инакодействие» становятся сегодня не власти и их спецслужбы, как при тоталитарных режимах, а сами структуры гражданского общества, которые и вершат суд, решая, кого следует «отменить» навсегда, а кого можно на первый раз просто принудить к слезному покаянию. Этот суд, на манер военно-полевых трибуналов, скор и беспощаден.

Характерна в этом плане печальная судьба, постигшая Андрея Илларионова. Некоторое время он служил советником Президента РФ по экономике. Разойдясь во взглядах с правительством по экономическим вопросам, он оставил свой пост и стал предельно резко критиковать политику президента. Никто в России его за это не преследовал, напротив, его мнение охотно транслировали ведущие печатные СМИ и популярные радиостанции. Затем он переехал в Вашингтон и стал научным сотрудником в Институте Катона, считающимся оплотом либертарианства. Вероятно, бывший советник полагал, что в «самой великой демократии в мире» ему будет позволено говорить и писать все что вздумается. И в один отнюдь не прекрасный момент он написал, что так называемый штурм Капитолия был провокацией, организованной противниками Трампа. Один из коллег Илларионова немедленно «настучал» на него, и он был тут же уволен.

Организаторы новых «ведовских процессов» не брезгуют ни провокациями, ни откровенной фальсификацией. Так, 15-летняя американка Мими Гроувс на какой-то дружеской вечеринке в шутку произнесла запретное слово, означающее темнокожего, после чего разослала ролик своим друзьям. Один из них, некий Джимми Галлиган, выжидал 4 года и, после того как девушка поступила в Университет Теннеси, накатал на нее донос. Девушку отчислили. Ведущая американская газета The New York Times, считающаяся либеральной, писала об этом подлом поступке с горячим одобрением, называя случившееся с девушкой «расплатой». Сам доносчик тоже гордится собой.

Поражает несоразмерность «преступления» и наказания. На одной чаще весов – неосторожно произнесенное слово. На другой – сломанная жизнь. Все это чем-то напоминает тоталитарные порядки в первых английских колониях на Американском континенте с их удручающим однообразием в образе жизни, свирепой нетерпимостью к инакомыслию и процветанием доносительства.

Впрочем, доносы властям в США тоже никто не отменял. После событий 6 января 2021 года в социальных сетях развернулась настоящая «охота на ведьм»: пользователи идентифицировали участников «штурма Капитолия» и «стучали» на них. Иные доходили до того, что делали доносы на собственных родственников. Так, 18-летняяя Хелена Дьюк «заложила» свою собственную мать, тетю и дядю.

«Дураки обожают собираться в стаю», – пел Булат Окуджава задолго до появления социальных сетей. Немалое количество не очень умных, начисто лишенных чувства юмора и обиженных жизнь людей с неистовством голодных шакалов рыскают по соцсетям в поисках очередной жертвы. Все это приводит к невероятному обеднению культуры, «вымыванию» всего оригинального, нестандартного, дерзкого, того, что всегда отличало творческий процесс. Представьте, например, что Джек Лондон, Марк Твен, Эрнст Хемингуэй, Айн Рэнд, Джером Сэлинджер жили бы в наши дни. Да они не смогли бы напечатать ни одного своего произведения! А если бы вдруг кому-то из них это все же удалось, этот автор был бы немедленно «отменен» и затравлен!

Доносить – постыдно: эту аксиому мы усвоили с детства. Но все же… Трудно даже представить, сколько преступлений можно было бы предотвратить, если бы граждане, которым стало известно об их приготовлении, сообщали об этом в правоохранительные органы. Взять даже такую «модную» сейчас тему, как бытовое насилие. Ведь вершится оно зачастую не за семью засовами, а буквально на глазах у соседей. Которые все видят. И молчат.

Мне кажется, дилемма «доносить – не доносить» не имеет однозначного разрешения. Каждый случай уникален и неповторим. Единственное, что здесь можно посоветовать, – прислушиваться к голосу собственной совести.

В ночь на 3 июля 1998 года произошло событие, с которым связан один из наиболее драматичных эпизодов моей адвокатской карьеры. В эту ночь на своей даче был убит депутат Государственной думы, популярнейший в военных кругах генерал-лейтенант Лев Рохлин. На следующее утро, едва прибыв на место происшествия, высокопоставленные чины МВД, ФСБ и Генеральной прокуратуры поспешили заявить, что совершено «бытовое» преступление и что преступник уже изобличен. Им была объявлена супруга убитого – Тамара Павловна Рохлина. Это обстоятельство как-то сразу меня настораживало, хотя в том момент я даже не предполагал, что стану адвокатом Тамары Павловны. Дело в том, что такого рода заявления противоречат не только профессиональной этике, но и элементарным требованиям закона. «Каким образом, – размышлял я, – еще не приступив к расследованию уголовного дела, не проведя никаких следственных действий, не получив результаты экспертиз и не допросив свидетелей, можно называть имя „преступника“»?

Незадолго до своей гибели, отвечая на вопрос корреспондента по поводу известной реплики президента Бориса Ельцина «Рохлиных мы сметем» генерал Рохлин заявил: «Если я буду убит, то косвенно буду обязан Ельцину». Демонстрируя в редакции одного популярного еженедельника папку с документами о предполагаемом хищении одним крупным военачальником десятков миллионов долларов, генерал Рохлин говорил: «Меня планируют убрать. Убийство хотят представить чисто бытовым: погиб, мол, в пьяной драке или автокатастрофе».

Неудивительно, что в СМИ немедленно появились различные конспирологические версии. Главная из них заключалась в том, что генерал Рохлин планировал совершить военный переворот и свергнуть президента Ельцина, а потому некие силы, в таком развитии событий не заинтересованные, устранили его. Причем это могли быть не только отечественные, но и западные спецслужбы, равно как и какие-то олигархические или криминальные структуры.

Спустя какое-то время после гибели генерала родственники Тамары Павловны совершенно неожиданно попросили меня взять на себя ее защиту. До этого у нее были другие адвокаты, но, судя по всему, отношения с ними у нее как-то не сложились. И здесь хочу дать совет всем, кому, не дай бог, придется побывать в статусе подозреваемого или обвиняемого: если вы не находите общего языка со своим адвокатом – немедленно меняйте его.

Практически все друзья и знакомые отговаривали меня от этого дела. «Ну неужели ты не понимаешь, – говорили мне они, – что это дело безнадежное: никто не позволит тебе его выиграть, поскольку здесь на кону стоит честь Генеральной прокуратуры. К тому же это дело политическое. Не дай бог обнаружится нечто такое, что бросает тень подозрения на самого Ельцина? И что тогда?»

Из общения с людьми из близкого окружения Ельцина я приблизительно представлял себе характер президента. Знал я и о его непростых отношениях с алкоголем, и о бессердечном отношении к некоторым людям из своего окружения, и о прогрессирующих царских замашках. И все же лично мне было трудно допустить мысль о том, что президент мог отдать приказ спецслужбам физически устранить генерала Рохлина. Да и стали бы они такой приказ выполнять – вот в чем вопрос. Достаточно вспомнить, сколь нерешительно вели себя силовые структуры в ходе событий 3–4 октября 1993 года.

Говоря о том, что «Рохлиных мы сметем», Ельцин, наверное, имел в виду открытую политическую борьбу, а не тайные операции «рыцарей плаща и кинжала». В то же время слова президента могли быть восприняты коррупционерами и авантюристами всех мастей, которых генерал Рохлин разоблачал в своих выступлениях, как своего рода «карт-бланш», как гарантия безнаказанности. Но все это были гадания на кофейной гуще. А гадание, как говорил Шерлок Холмс, – очень дурная привычка, действующая гибельно на способность логически мыслить.

При встрече с Тамарой Павловной я, прежде всего, объяснил, что возможны две линии защиты. Если она не признает свою вину, я буду всеми законными средствами отстаивать ее невиновность. Если признает – моя задача будет заключаться в том, чтобы отыскать смягчающие ее вину обстоятельства. Тамара Павловна очень эмоционально настаивала на своей полной невиновности. Она уверяла меня, что любила Льва Яковлевича с юности, что именно на нем держалась вся их семья, что именно он делал все, чтобы поставить на ноги их тяжело больного сына Игоря.

– Но что же все-таки произошло той ночью? – наконец перешел я к главному.

Тамара Павловна рассказала примерно следующее. 2 июля 1998 года они всей семьей праздновали на даче день рождения сына. Помимо самого Льва Яковлевича и Тамары Павловны, их сына Игоря там присутствовали дочь Рохлиных Елена, зять Сергей Абакумов, охранник Рохлина Александр Плескачев, водитель Рохлина Юрий Крысанов, водитель Абакумова Михаил и солдат Роман. Поскольку Лев Яковлевич, дочь и зять приехали только в 11-м часу, то застолье было непродолжительным и закончилось в первом часу ночи 3 июля. После чего дочь с зятем уехали с водителем Михаилом в Москву, а Рохлин, проводив их, направился отдыхать в спальню на втором этаже дома. Ушли спать и остальные участники торжества, кроме охранника Плескачева и самой Рохлиной. Крысанов лег на втором этаже в комнате напротив спальни Льва Яковлевича Рохлина, Игорь и солдат Роман – на веранде. Охранник Плескачев спустился в подвал, а сама Тамара Павловна Рохлина, сделав несколько звонков по телефону, стала читать книгу Альфреда Розенберга «Миф XX века». Эта книга нацистского идеолога расового превосходства показалась ей очень скучной и малопонятной. Часа в два ночи она вышла на кухню, взяла пепельницу и чайник. Когда она проходила мимо каминной комнаты, перед ней вдруг появился человек в маске. От неожиданности она уронила пепельницу и чайник на пол. Человек в маске спросил, где находится пистолет. Она показала, и когда подала его, раздался выстрел. После чего они вернулись на кухню, где в проеме двери Рохлина увидела второго человека в маске, сказавшего: «Спят». На столе на кухне уже стояла початая бутылка водки. По приказу людей в масках Тамара Павловна выпила 2 или 3 рюмки водки, запила «Фантой», после чего они направились на 2-й этаж. Посреди лестницы Рохлина увидела третьего человека в маске, который также сказал: «Спят». Они зашли в спальню, где спал Лев Яковлевич, и человек с пистолетом выстрелил ему в голову, после чего ее вытолкали из комнаты и приказали спускаться вниз. Один человек шел впереди нее, двое других за ней. Позади идущий человек толкнул ее коленом, в результате чего она упала с лестницы. Люди в масках пинками заставили ее подняться и привели в каминную комнату, приказав сидеть час-полтора, после чего позвать охрану, позвонить детям и сообщить, что это именно она убила мужа. Пригрозив при этом в случае ее отказа расправой над членами семьи и предупредив, что они где-то рядом. Ей также запомнилась фраза, сказанная одним из этих людей, что зимой Льва Яковлевича через нее предупреждали… Что было дальше Тамара Павловна на помнила. Кажется, она звонила доктору Шпрехеру, просила позаботиться об Игоре и звонила детям. Потом она была задержана, и ее увезли.

Этот рассказ произвел на меня зловещее впечатление. С одной стороны, в нем немало странных деталей. Почему, например, в момент, когда Тамара Павловна подавала пистолет человеку в маске, раздался выстрел? Неужели генерал Рохлин хранил оружие так небрежно? Почему бутылка водки, стоящая на столе, была уже частично опорожнена? Вряд ли профессиональные убийцы пьют водку, простите за цинизм, прямо на рабочем месте. С другой стороны, жизнь, в отличие от детективных романов, подчас вопиюще нелогична – все бывает. И все же рассказ Тамары Павловны напоминал какой-то гипнотический сон, галлюцинаторное видение и оживлял в памяти показания подсудимых на «московских процессах» вроде полета Пятакова в Осло, о котором мы уже говорили. Но я не стал вступать в дальнейшие дискуссии: коль скоро позиция моего доверителя такова – ее и надо отстаивать.

Под конец нашей встречи Тамара Павловна рассказала о своей жизни в тюрьме: «Я воевала не только за себя, но и за девчат, что со мной в одной камере сидели. Поначалу чуть до драки не дошло. Я за цыганку заступилась, которую соседки бить собрались. Девка она хоть и противная, но ведь тоже человек. Заслонила собой. Крикнула: „Стоять!“ Кто ее тронет, всю жизнь на косметолога работать будет!» Подействовало. Уже потом мне объяснили, что по тюремным понятиям заступаться нельзя. А я свое гну: «По-людски надо, а вы развели тут неуставные отношения!» Они меня поняли. Потом пайки мне раздавать поручили: «Тамара Павловна, у вас все по справедливости!»

Этот рассказ представлял Тамару Павловну как человека прямого и резкого, не способного на какое-то изощренное коварство. Таким образом, линия защиты определилась. После этого я, естественно, приступил к знакомству с материалами дела.

Прежде всего, я обратил внимание на то, что в этих материалах имелись фактические данные, свидетельствующие о том, что жизнь генерала Льва Рохлина подвергалась смертельной опасности. Его охранник Максим Шульдешов на одном из допросов показал: «Мне Рохлин сам говорил, что ему угрожают убийством. Он говорил, что у него много врагов. Фактически всегда у нас была повышенная боеготовность. Хотя мы прекрасно понимали, что уберечь его от профессиональных убийц мы вряд ли сможем».

«Странное, однако, заявление, – подумал я тогда. – Разве не задача охранника уберечь охраняемое лицо от потенциальных убийц? Или же г-н Шульдешов играл в окружении генерал Рохлина какую-то иную роль?»

В протоколе допроса зятя Рохлина Сергея Абакумова года я прочел: «Рохлин Лев Яковлевич пригласил своих знакомых из Волгограда, кого именно, не знаю. Они привезли какую-то аппаратуру для выявления прослушивающих устройств. В результате были найдены такие устройства, которые были уничтожены».

Опять же, это вызывало вопросы. Если такие устройства были найдены, их следовало бы передать в правоохранительные органы для того, чтобы установить их происхождение. Из того, что этого сделано не было, можно было сделать вывод, что генерал Рохлин правоохранительным органом не доверял. Этот вывод вполне гармонировал с утверждениями о подготовке генералом государственного переворота, в пользу чего имелись многочисленные свидетельства. Впоследствии, кстати, это подтвердил в неофициальной беседе с моим знакомым журналистом бывший генеральный прокурор Юрий Скуратов – запись этого интервью у меня имеется.

Охранник Льва Рохлина Александр Плескачев показал: «За домом в последнее время в открытую наблюдали. Дня за 2–3 до этого никого не было. Удивительно просто, что никого нет, этой машины, к ней привыкли, как к своей».

Меня, разумеется, прежде всего интересовал вопрос: какой же мотив преступления отыскало следствие в действиях Тамары Рохлиной? Ведь даже недоброй памяти А. Я. Вышинский признавал, что «безмотивных преступлений не бывает», если только человек не сошел с ума.

В обвинительном заключении по делу Рохлиной я прочел следующее: «В активной общественно-политической деятельности мужа Рохлина усматривала возможную угрозу безопасности семьи». Воистину этот пассаж достоин пера Кафки или Набокова! Семья после гибели Льва Яковлевича потерпела полный крах: сама Тамара Рохлина оказалась в тюрьме, больной сын Игорь – на казенном попечении, причем его состояние резко ухудшилось, дочь Елена была вынуждена заниматься передачами в тюрьму, хлопотами, связанными с расследованием уголовного дела и т. д.

Альберт Лиханов – руководитель Детского фонда на допросе заявил: «Ни я, ни мои сотрудники не верим в то, что такой человек, как Рохлина Тамара Павловна, могла совершить преступление – убить своего мужа… Ни для кого не секрет, что источником доходов в семье был Лев Яковлевич. Она понимала, что не кто иной, как ее муж, не может оказать помощь сыну, за судьбу которого сильно переживала».

Разумеется, Тамара Павловна, будучи умным и достаточно разносторонним по своим интересам человеком, отлично понимала, что активная общественно-политическая деятельность мужа создает ему множество врагов и подвергает его жизнь опасности. Но каким, спрашивается, образом осознание этого очевидного факта могло привести к убийству мужа? Ведь важно не то, что Тамара Павловна осознавала данную опасность, а то, как она относилась к общественно-политической деятельности мужа. Одобряла она ее или нет? Участвовала в ней или нет? Или, может быть, умоляла мужа уйти из политики?

Свидетель по делу – член исполкома движения «В поддержку армии» Александр Морозов показал следующее: «Тамара Павловна сразу поразила меня своим стремлением участвовать и поддерживать супруга в его работе. Это создавало очень большую моральную поддержку». Об этом же единодушно говорили и другие свидетели. Получается, что общественно-политическая деятельность объединяла, а вовсе не разъединяла Льва Яковлевича и Тамару Павловну! Из того, что Льву Рохлину угрожала некая опасность, отнюдь не следует, что для Тамары Павловны лучшим способом устранить эту опасность было убить мужа, чьи политические взгляды она полностью разделяла.

Следствие утверждало, что между Львом Яковлевичем и Тамарой Павловной якобы сложились неприязненные отношения. Это утверждение также было совершенно голословным. В показаниях десятков свидетелей неизменно подчеркивалось, что Тамара Павловна любила своего мужа. Своим близким друзьям она дарила фотографии Льва Яковлевича, могла часами говорить о нем. Кроме того, она понимала, что ее положение жены видного политического деятеля обеспечивало ей высокий социальный статус, благодаря которому она имела возможность полноценно лечить сына, заниматься благотворительной деятельностью, реализовывать свои общественные проекты, входя в закрытые для простых смертных кабинеты.

Вот что сообщила, например, свидетель Эльвира Ионкина, хорошо знавшая семью Рохлиных: «Лев Яковлевич Рохлин очень любил свою семью. Очень переживал о состоянии здоровья сына. Я не знаю случаев, когда бы у них происходили ссоры. Она очень любила своего мужа и уважала его. Мне она не говорила о том, что ругались. Я даже не могу допустить, что это могло произойти». А вот что говорила свидетель Надежда Нургалиева: «Мы друг друга знаем очень давно – 29 лет. Тамара – моя лейтенантская подруга. С первых дней службы она стремилась, чтобы у Льва Яковлевича на службе все было хорошо. Он старался быть лидером, и она ему помогала. Тогда еще пошутили, когда были лейтенантами, она говорит: „Я буду женой генерала“. Мы тогда посмеялись. Прослужив четыре года, Рохлин поступает в Академию. Мы были рады за эту семью. Нашей радости не было предела. Тамара Павловна ему во всем помогала. Он всегда ходил наглаженный, как новый, всегда на нем все было безукоризненно. Она очень вкусно готовила, очень гостеприимная семья. У них всегда в доме были люди. После Германии мы разъехались, потом мы переписывались, потом снова служили вместе. В доме всегда было много людей. Тамара Павловна изо всех сила старалась, несмотря на то что, конечно, Игоречек больной был. Она старалась, чтобы Лев Яковлевич всегда был доволен. Игоречек очень любил папу. Отношения в семье очень хорошие и дружелюбные, уважительные всегда были. Если у Льва Яковлевича было время, он ложился с Игорем и читал ему, а Игорь пересказывал… Тамара Павловна убийства совершить не могла. Лев Яковлевич был ее кормильцем».

Таким образом, для того чтобы подтвердить выводы следствия о глубокой неприязни Тамары Павловны к мужу, оставалось два совершенно умозрительных предположения. Первое – все свидетели тайно сговорились и утверждали заведомую неправду. В это, согласитесь, поверить трудно. Свидетели – люди с разным уровнем образования, жизненного опыта и правосознания. Они были предупреждены об ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Не все они знакомы между собой. Так что версию о массовом сговоре можно было смело исключать.

Второе – Тамара Павловна обладала неким изощренным коварством: всем говорила об уважении к мужу, любви к нему, дарила его фотографии, инсценировала сцены счастливой семейной жизни, а сама в это время вынашивала план убийства и последовательно и настойчиво готовилась к его реализации. Но и это предположение отпадало. Свидетели характеризовали Тамару Павловну как человека прямого, подчас, быть может, даже излишне, но уж никак не склонного к лицемерию и изощренным интригам.

Но, может быть, свидетели видели лишь парадную сторону жизни семьи Рохлиных, а оставшись наедине, супруги вели себя совершенно по-другому? Однако и это предположение не выдерживало критики. Вот что говорил, например, водитель Рохлина Юрий Крысанов, постоянно бывавший, как нетрудно догадаться, в доме Рохлиных: «При мне никаких конфликтов между ними не происходило. Тамара Павловна в моем присутствии вела себя спокойно и нормально. Рохлин Лев Яковлевич относился к жене также нормально, никаких трений между ними я не замечал».

Стремясь хоть как-то обосновать свой тезис о неприязненных отношениях в семье Рохлиных, следователь Индюков написал: «Негативную реакцию у нее (Рохлиной Т. П.) вызвало то, что Рохлин Л. Я. в свое время не принял необходимых мер к лечению Игоря». Даже предположение такого рода вызывало у свидетеля Надежды Нургалиевой, знавшей Тамару Павловну в течение 29 лет, самое живое и искреннее возмущение: «Ну что вы! Если бы не Лев Яковлевич… Даже по тем временам, ко всем врачам, к каким только можно, к профессорам, где только можно, и здесь, и за границей Лев Яковлевич Игорюшу показать, старался, все, что в его силах». Свидетель Ионкина показала: «Она (Рохлина Тамара Павловна) говорила, что без Льва Яковлевича она ничто, так как она считала, что без него они с сыном пропадут».

Итак, что же получалось? Отношения в семье Рохлиных были нормальные. Это была дружная семья единомышленников, сплоченная к тому же общим делом и совместной заботой о больном сыне. Никаких причин для долговременной неприязни между супругами не было. В этой части утверждения, содержащиеся в обвинительном заключении, опровергались, как нетрудно убедиться, безо всякого труда.

Но может быть, Тамара Павловна убила Льва Яковлевича не с холодным расчетом, а в минуту ссоры, в состоянии аффекта? И это предположение ничем не подтверждалось.

Охранник Рохлина Александр Плескачев так описывал тот роковой вечер: «Поднимаясь наверх, Лев Яковлевич спросил: „Томочка, ты идешь спать?“ – „Да, я сейчас“. И поднялся. Так они и расстались».

Водитель Юрий Крысанов также заявил: «Обстановка за столом была нормальной, дружелюбной. Все поздравляли Игоря, говорили пожелания, Тамара Павловна также была веселой, в прекрасном расположении духа».

Свидетель Роман Маликов также показал на суде: «Отношения в тот вечер были нормальные».

Елена Рохлина так говорила об этом вечере: «Это был бы один из самых приятных вечеров моей жизни, если бы он не закончился столь трагично».

«Что же получается, – размышлял я. – Для того чтобы всю жизнь разыгрывать любовь и преданность, а накануне убийства весь вечер смеяться, шутить, пребывать в прекрасном расположении духа, а потом взять пистолет и хладнокровно, с первого выстрела застрелить мужа, надо быть даже не Джеймсом Бондом, а каким-то роботом, бесчувственным автоматом, гением зла». Между тем, как мне стало очевидно, Тамара Павловна – человек открытый, искренний, живой, импульсивный: образ мрачного и расчетливого убийцы, рисуемый следствием, ей явно не подходит.

Итак, я перебрал все возможные мотивы, которые могли бы подтолкнуть Тамару Павловну к убийству мужа, и ни один из них не выглядел сколь-нибудь правдоподобным. Естественно, возникал вопрос: на основании каких данных следствие пришло к выводу о виновности Тамары Павловны?

Инициатива поставить телегу впереди лошади, или, проще говоря, озвучить «окончательную» версию событий еще до начала следственных действий, принадлежала помощнику Генерального прокурора РФ, старшему следователю по особо важным делам Генеральной прокуратуры РФ Николаю Емельянову. Прибыв на место происшествия 3 июля 1998 года, он поспешил заявить перед телекамерой, что ему известно, кто совершил это преступление – Тамара Павловна Рохлина. Думается, прав был тогдашний генеральный прокурор Юрий Ильич Скуратов, который много позже в одном из интервью назвал это заявление «просто глупым».

Эстафету подхватил другой старший прокурор-криминалист Генпрокуратуры Владимир Соловьев. Вслед за своим непосредственным начальником Емельяновым, он в первый же день уверился, что преступление совершила именно Тамара Павловна.

Неудивительно, что «бытовая версия» преступления немедленно перекочевала на страницы центральных СМИ. Вот как прокомментировал гибель Льва Рохлина один из телеканалов: «Рохлин совсем не вписывался в негласные правила этикета политической тусовки. Он равно неудобен и для своих, и для чужих, – слишком прямолинейный, слишком буквально понимающий и действующий, Рохлин действительно рисковал как минимум показаться смешным в своем недалеком политическом усердии и именно из-за этого полускандального образа так органично и прошла единственная версия его смерти – бытовая. Журналисты могли не трудиться в поиске интересных деталей убийства; по мнению следствия, все развивалось в классическом варианте бытовухи, – застолье, пьяные ссоры, смерть Рохлина и признание жены. Тем более что отпечатки пальцев Тамары Павловны Рохлиной на пистолете, из которого стреляли, продемонстрированные уже в вечерних новостях, говорили сами за себя. В пятницу и депутаты Думы, и журналисты быстро успокоились, – сенсации политического убийства не получилось. Не могли успокоиться только те, кто работал с Рохлиным и знал, чем занимался генерал в последнее время, кто знал о том, что ему угрожали».

Весь этот текст представлял собой вранье от начала до конца. Никаких отпечатков пальцев Тамары Павловны на пистолете, из которого, предположительно, был убит Лев Рохлин, найдено не было. А откуда взялась информация о «пьяных ссорах» в тот момент, когда еще не был допрошен ни один свидетель? Возникает вопрос: как и с какой целью эти заведомо недостоверные сведения «просочились» в СМИ? Уж не для того ли все это «вбрасывалось», чтобы таким образом оказать давление на общественное мнение и склонить его к уже озвученной следователем Емельяновым и его коллегами «бытовой версии»?

Что же должно было сделать следствие и чего оно не сделало? Первое, что следовало установить, это возможность или невозможность посещения дачи Рохлиных в ночь со 2 на 3 июля некими посторонними людьми. Если бы выяснилось, что никто из посторонних в ту ночь на дачу не приходил, круг подозреваемых неизбежно сузился бы до лиц, находившихся в доме, и создалась бы классическая ситуация, сотни раз описанная в детективах, – убийцу следовало бы искать исключительно из их числа, и в отношении каждого было бы необходимо провести соответствующие следственные действия.

Как же проводился осмотр места происшествия? Вот что рассказала дочь Льва Яковлевича – Елена: «Понаехало несметное количество людей – как в штатском, так и в форме. Суета невообразимая. Какая там собака или отпечатки пальцев, если телевизионщики прибыли раньше следственной бригады? В этом столпотворении охранник говорит: „Вон, на полу стреляная гильза валяется, вы бы хоть ее подняли, а то топчут все“».

Аналогичным образом проводился и осмотр помещений внутри дома. На вопрос о том, осматривал ли он кухню, следователь Соловьев заявил: «Кухню в тот момент я не осматривал. Я осматривал не весь дом, потому могу отвечать только за тот участок, который я осматривал». Однако на этом основании он почему-то сделал вывод, что в комнату, где находилось тело Льва Рохлина, никто из посторонних не проникал.

Еще более странное впечатление произвел в этом отношении и рассказ следователя Пивень: «Протокол осмотра места происшествия писал Смирный. Я могу сказать, что Смирный (Вячеслав Смирный – старший следователь Наро-Фоминской городской прокуратуры. – А.К.) осматривал территорию у дачи, кто внутри осматривал – я не знаю. Сама в осмотре я не участвовала. Для участия в освидетельствовании было приглашено двое понятых. Это были соседи – мужчина и женщина. Учитывая, что один из понятых – мужчина, мы, естественно, не могли осматривать ее в его присутствии полностью раздетой. Она только в нашем присутствии приподняла халат на уровне бедер, поскольку халат был достаточно открытым, хорошо были видны руки, шея, верхняя часть груди. Мы провели внешний наружный осмотр».

На вопрос о причине столь странных действий следователь Пивень заявила буквально следующее: «Это было первый раз, когда я работала в составе серьезной группы, когда присутствовали работники Генеральной прокуратуры и областной прокуратуры. Нам сразу же дали понять, чтобы мы не проявляли самостоятельности и инициативы, и вся наша работа была определена их указаниями. Хотелось, конечно, сделать свою работу качественно и в соответствии с УПК».

Поистине у семи нянек дитя без глазу! Из множества лиц, прибывших в то утро в дом Рохлиных, одни усердно затаптывали следы вокруг дачи, другие искали в бумагах Рохлина «доказательства» его антиконституционной деятельности, третьи осматривали одну часть дома, четвертые – другую.

Таким образом, следствие не установило даже возможность проникновения на дачу посторонних людей в ночь со 2 на 3 июля 1998 года, когда был убит Лев Рохлин. А коль скоро не установлено, могли или нет проникнуть на дачу посторонние люди, круг подозреваемых расширяется до бесконечности, и искать их было – все равно что ветра в поле.

Но даже в отношении лиц, находившихся в доме, надлежащие следственные действия были проведены крайне поверхностно или не проведены вовсе: не были сняты отпечатки пальцев, не проведено исследование на наличие у них на одежде следов пороха и т. д.

Не произведя должным образом осмотра местности, прилегающей к даче, равно как и самой дачи, следователи впоследствии решили ограничиться остроумным, но, как оказалось, глубоко ошибочным соображением. Оно заключалось в наличии в ту ночь на участке собаки породы сенбернар по кличке Рокки, которая, по версии следствия, отличалась исключительно «злобным» характером. В обвинительном заключении на сей счет говорилось: «На даче содержалась собака, которая, как правило, лает на незнакомых людей. Однако она (Рохлина) не помнит, чтобы собака перед появлением в доме убийц лаяла».

Впоследствии на суде был показан записанный на видеопленку следственный эксперимент, увидев который, присутствующие в зале буквально покатились от хохота. Следователь Соловьев, женщина-кинолог и понятые отчаянно дразнят собаку, а она на них – ноль внимания! Наконец следователь Соловьев с угрожающим видом стал надвигаться на собаку, размахивая дубиной. Та отошла чуть в сторону, потянулась, а потом повернулась и пошла прочь, так, вероятно, и не поняв, чего эти странные люди от нее добиваются. После чего в протоколе появилась запись: «Собака заняла агрессивно-оборонительную позицию».

О том, насколько глубокое и неизгладимое впечатление этот эпизод произвел на следователя Соловьева, свидетельствуют его исполненные глубокой мудрости слова: «Нормальная собака физически, такая сильная, хорошая, и ночью, конечно, она, наверное, не допустила бы входа». Предварительно, правда, заявив, что он «не специалист по собаководству».

Так «конечно» не допустила бы или «наверное» не допустила бы? Или все-таки, в конце концов, допустила, отреагировав на людей в масках столь же безучастно, как реагировала на следователя Соловьева и других участников следственного эксперимента?

О характере этой собаки хорошо сказала свидетель Эльвира Ионкина – соседка Рохлиной по даче, которая, надо полагать, имела об этом предмете несколько большую информацию, чем следователь Соловьев. Вот ее рассказ: «Собака Рохлиных была пустая совершенно. Когда я с младшим внуком пришла к Рохлиным, я увидела эту собаку – огромный такой пес. А собак я, надо сказать, ужасно боюсь, и я вся съежилась. Но Лев Яковлевич говорит: „Это наш пес Рокки. Не бойтесь, он совершенно безопасен“. И мой ребенок его погладил. Мы никогда не слышали его лай. У нас самих среднеазиатская овчарка, и если кто-то подходит к дому, она сразу лает на всю деревню. А у Рохлиных была пустая собака, она не охранница никакая. А кинолог хотел, чтобы она залаяла, прыгал перед ней, наверное, полчаса и палкой ее бил, и что только не делал. Она не реагировала совершенно».

В качестве «доказательства» вины Тамары Павловны следствием была представлена аудиозапись, сделанная тайно судмедэкспертом Иваном Новиковым. Можно ли представить себе судмедэксперта, который, отправляясь на место происшествия для осмотра трупа, берет с собой диктофон и начинает добиваться от потерпевшей признания в совершении преступления, скрытно записывая то, что говорится? Вообще-то, трудно.

Но что же содержится в этой записи? Среди набора бессвязных фраз, которые вполне объяснимы в устах человека, на глазах которого только что убили мужа, к тому же избитого и запуганного людьми в масках, есть и такие: «Не трогайте меня, я хочу, чтобы жили остальные», «Будут жить мои дети», «Остальное останется для истории» и т. д.

И это «доказательство»? Воистину, какие методы следствия, такие и результаты!

Апофеозом беззакония стал допрос Тамары Павловны 4 июля 1998 года, который проводили все те же следователи Николай Емельянов и Владимир Соловьев. Вот что рассказала об этом Тамара Павловна: «Самый ужасный допрос был проведен 4 июля 1998 г. – на следующий день после того, как был убит мой муж. Допрос вели помощник Генерального прокурора РФ Емельянов и его подручный Соловьев. Я была в ужасном состоянии. (На стенах в кабинете увидела плакаты: „Сделал дело – вымой тело“, „Ловись, девка большая, ловись, девка маленькая“, „Счастливые трусов не надевают“, „Под лежачий камень мы всегда успеем“.) Мне много раз предлагали вести допрос без адвоката. Емельянов и Соловьев кричали на меня, заявляли, что они посадят и мою дочь, и моего зятя. В протокол допроса записывались слова, которые я не говорила. Спорить со следователями уже не было сил. После я рассказала следователям о том, как неизвестные убили моего Льва, то это у них вызвало раздражение. Они меня неоднократно допрашивали без адвокатов и убеждали оговорить себя. Следователь Костин предлагал: „Скажите, что вы приняли неизвестную таблетку и ничего не помните. Тогда скорее окажетесь дома“. Пусть в суде разберутся с моим делом. Адвокаты, знающие все тонкости юриспруденции, советуют пока воздержаться от комментариев по делу».

Допрос Тамары Павловны в качестве подозреваемой от 4 июля 1998 г. фактически делится на две части – «неофициальную» и «официальную». Подобная практика встречается в делах 1930–1950-х годов, когда следователи вначале «уговаривали» подозреваемого отказаться от адвоката и взять вину на себя, а уже потом, «уговорив», приступали к составлению протокола допроса в качестве подозреваемого.

Возникает вопрос: а что, собственно, мешало следователям записать на видеокассету «неофициальную» часть допроса, где они якобы разъяснили Тамаре Павловне ее права и обязанности и где она якобы дала согласие на допрос без участия адвоката? А мешало им то, что следователи сразу избрали тактику давления на Тамару Павловну, навязывая ей собственную интерпретацию событий. По окончании этого действа в течение полутора часов они, по словам следователя Соловьева, уговаривали Тамару Павловну подписать протокол допроса, взывая, как выразился следователь, «к ее добрым чувствам». При этом он признал, что Тамара Павловна сказала, что не будет подписывать протокол допроса, но потом все же подписала.

«Мы ее не пытали», – утверждал следователь Соловьев. Что ж, как говорится, и на том спасибо. Правда, пытки бывают двоякого рода – физические и моральные. Что сказать о методике следователя Емельянова, который не останавливался перед изложением совершенно неподобающих измышлений в адрес покойного Льва Яковлевича типа того, что будто бы в тот вечер Рохлин был пьян, что у него в крови будет найдено значительное содержание алкоголя, хотя экспертиза этого впоследствии не подтвердила: и сам Рохлин, и его жена пили очень мало, и тот вечер не был исключением. Об этом же говорил и свидетель Крысанов: «На дне рождения Тамара Павловна выпила сухое вино, которое купили по дороге у какого-то ресторана. И в этот раз при мне она выпила впервые. Пьяной она не была».

В каком же состоянии находилась во время первого допроса Тамара Павловна? Могла ли она адекватно осмыслить то, что с ней происходило, и должным образом реализовать свое право на защиту? Следователь Соловьев уверял, что в тот день Тамара Павловна себя нормально чувствовала и находилась в адекватном состоянии. Иначе, как цинизмом в особо тяжелой форме, эти слова я назвать не могу. На самом деле Тамара Павловна была избита, на ее теле было 29 синяков – и этот факт на суде следователь Соловьев признал. «На ней, – говорит он, – живого места не было, синяки сплошные». Вот в каком состоянии следователи допрашивали подозреваемую!

В ночь накануне гибели Рохлина Тамара Павловна, как показывают все свидетели, чувствовала себя совершенно нормально. А на допрос ее привезли уже избитую. Неужели и этот факт никак не заинтересовал следователей, и они не задали на этот счет ни одного вопроса? Нет, не задали.

Находясь в состоянии тяжелейшего психологического шока, Тамара Павловна, казалось, не понимала, кто эти люди – Соловьев и Емельянов – и чего они от нее добиваются. Какие основания были у нее надеяться на объективность следователей, если с первых же слов они, по существу, требовали от нее подтвердить свою вину, то есть то же самое, что и люди в масках, убившие Льва Рохлина? Могла ли Тамара Павловна полагать, что на стенах в кабинете высших представителей российской юстиции и в самом деле могут висеть скабрезные плакаты типа: «Кончил дело – слезай с тела», «Счастливые трусов не надевают», и все в том же духе?

В свете этих твердо установленных фактов уже кажется наивным вопрос: а почему Тамара Павловна сразу же, уже 4 июля, не заявила со всей решительностью о своей невиновности? Из юридической практики известно, что когда следователь уже на первом допросе агрессивно навязывает подозреваемому свою версию, тот нередко под давлением, да еще будучи потрясенный случившимся, не находит в себе сил ее убедительно опровергнуть, поскольку в его сознании следователь выглядит не как представитель юстиции, а как некая заинтересованная сторона, добивающаяся признательных показаний.

Как же объясняли описанное выше состояние подозреваемой допрашивавшие ее следователи? «Каждый убийца, – заявил следователь Соловьев, – испытывает жуткий стресс». То есть «убийцей» он считал Тамару Павловну, еще фактически не приступив к следственным действиям, и обращался с ней соответственно. Других источников стресса, по его мнению, нет и быть не может. «Она была избита, – уточнял Соловьев, – но была избита не настолько, что не могла передвигаться, не могла адекватно воспринимать окружающее».

А вот фактический пример «адекватного» состояния Тамары Павловны. Приведу фрагмент протокола просмотра видеокассеты, где запечатлен этот допрос.

Следователь Емельянов: «Я просто хочу узнать, раз уж это случилось, ведь вывести женщину, – я тоже женат, я прекрасно понимаю, – чтобы довести до этого женщину на дне рождения сына, тут надо… У меня вопрос: он уже пришел пьяным?»

Ответ Рохлиной: «Мой муж должен войти в историю такой, какой он есть. Он крепок».

Задумайтесь, уважаемые читатели, такой ответ на такой вопрос можно считать адекватным? И если бы следователи обладали хоть толикой гуманности, разве не обязаны они были этот допрос прекратить?

А как расценивать рассуждения следователей о сроках, которые может получить Тамара Павловна? Назывались такие цифры, как 20–25 лет. Для чего? Для того чтобы, как рассказал на суде следователь Соловьев, «ободрить» ее и внушить ей мысль о необходимости жить дальше? Признание «добывалось» любой ценой!

Следователи Соловьев и Емельянов «тонко» намекали Тамаре Рохлиной, что в случае согласия на допрос без участия адвоката ей в качестве меры пресечения может не быть избрано содержание под стражей, предлагая ей, таким образом, вступить в своего рода торг и играя на ее единственном стремлении – как можно скорее увидеть больного сына, чем только усугубляли ее тяжелое состояние.

Следователь Емельянов на допросе задал Тамаре Павловне вопрос: «Значит, вы сейчас будете давать показания с адвокатом или без, потому что мы все равно показания покажем адвокату и копию ему дадим, и видеозапись».

Ответ Рохлиной: «Ничего говорить не буду».

В протоколе допроса Тамары Рохлиной в качестве подозреваемой эта фраза вовсе не фиксируется, и допрос продолжается.

Характерно, что как только в деле появился адвокат, поведение следователей разительно изменилось. Теперь, как видно из протокола допроса 11 июля 1998 года, они стали ласковы и предупредительны, подолгу разъясняли Тамаре Павловне ее права и обязанности. И как только Тамара Павловна вышла из состояния психологического шока и поняла, что на допросе присутствует человек, не заинтересованный в превратном толковании событий, она изложила все обстоятельства дела, рассказав о том, как ее муж был убит на самом деле, а именно тремя киллерами в масках, проникшими ночью на дачу.

Что же делает в этой ситуации следователь Соловьев? Он измышляет совершенно неправдоподобный и крайне циничный эпизод о том, что якобы дочь Рохлиной Елена, чуть ли не подкупив охрану, проникла в кабинет следователя, где находилась Тамара Павловна, и заставила мать путем угроз и оскорблений изменить свои показания. Этот чудовищный плод измышлений Соловьева следователь Индюков не постеснялся вписать в обвинительное заключение, где было сказано буквально следующее: «Старший прокурор-криминалист управления криминалистического обеспечения Генеральной прокуратуры РФ Соловьев В. Н. пояснил, что 4 июля 1998 г. после окончания допроса Рохлиной Т. П. он вышел в соседний кабинет, чтобы распечатать протокол. Возвратившись, застал в кабинете Елену Рохлину, которая, обращаясь к матери, сказала: „Если ты, старая шлюха, скажешь, что убила папу, я никогда не приеду к тебе и ни одной передачи ты не получишь. Когда ты сдохнешь, мы с мужем будем… на твою могилу. Что будет с твоим сыном, ты узнаешь еще при твоей жизни“».

Все члены семьи Рохлиных рисуются следствием в качестве каких-то гангстеров из второсортных боевиков: они якобы беспробудно пьют, бьют друг друга, матерятся и т. д. О чем это говорит? Исключительно о профессиональном и нравственном уровне самих следователей.

Ни один из охранников, находившихся в кабинете следователя и рядом с ним, этого эпизода, измысленного Соловьевым, не подтвердил! В самом деле, уж слишком он откровенно абсурден.

Многим, наверное, приходилось читать «откровения» лиц, профессионально приводивших в исполнение смертные приговоры. Все они в один голос рассказывают, что первый раз им, специально подготовленным для этого людям, от волнения, как правило, не удавалось убить приговоренного с одного выстрела. Здесь же выстрел был произведен в так называемую точку киллера, куда стреляют профессиональные убийцы и опытные палачи. Как рассказал корреспонденту журнала «Профиль» сотрудник оперативно-следственной бригады, пожелавший остаться неизвестным: «Выстрел был профессиональным. Стреляли с одного метра. Так мог поступить только очень хладнокровный человек».

В свете этого следствие было вынуждено приписало Тамаре Павловне исключительное хладнокровие и суперпрофессиональное владение оружием. Так ли это? В интервью «Экспресс-газете», опубликованном 1 июля 1997 года, генерал Рохлин говорил: «Жена ненавидит оружие. Можно сказать, что она просто антивоенная активистка (смеется). Тамару пыль с пистолета стереть не заставить, не говоря уже о том, чтобы в руки взять, Я смеялся: „Да ты, говорю, даже не знаешь, с какого конца из него стрелять“. А она мне: „Терпеть не могу эти штуки, из них людей убивают“».

Исключительно важное показание, не правда ли? Однако никто из следователей не обратил на него ни малейшего внимания.

Дочь Рохлиной – Елена показала на суде: «Моя мать – типичная женщина, которая не умеет пользоваться оружием. Я не видела ее за разборкой оружия, не слышала, чтобы она об этом говорила. Каждая из нас хоть раз стреляла при обучении в школе, каждый второй стрелял в тире, каждый третий мог стрелять на полигоне, но это не значит, что человек владеет оружием».

Правильно! Еще Александр Сергеевич Пушкин в повести «Выстрел» отмечал, что «пистолет требует ежедневного упражнения». Никто не свидетельствовал о том, что Тамара Павловна вообще умела стрелять, а тем более – постоянно упражнялась в стрельбе. Да и где и когда она могла это делать? С учетом этого обстоятельства представляется совершенно невероятным, чтобы она могла убить мужа с одного выстрела, притом из пистолета, из которого она никогда прежде не стреляла и которым вовсе не умела пользоваться.

Таким образом, все доказательства «вины» Тамары Павловны были сведены к ее якобы сделанному личному признанию. Посмотрим, кому и в чем она признавалась. Свидетель Крысанов на допросе заявил: «До появления милиции Абакумов и Саша были на улице. Тамара Павловна стала обращаться ко мне со следующим: „Юра, ты многого не знаешь, если бы я не сделала этого, они убили бы всех. Пострадали бы Леночка, Игорь, все“. При этом бормотании она постоянно повторяла, что если бы она не сделала этого, всем было бы плохо – Леночке, Игорю и всем остальным».

А вот протокол допроса Елены Рохлиной: «Потом позвонила мать и сообщила, что отец убит. Со слов мужа, мать сказала, что убит отец, она беспокоится за нашу жизнь и берет все на себя».

В протоколе допроса свидетеля Абакумова говорится: «Я сел к Тамаре Павловне и спросил, что произошло? Ее первые слова: „Зря вы мне не поверили зимой, я предупреждала, что так может произойти“. Далее она стала неоднократно выкрикивать: „Я это сделала!“ Было такое ощущение, что она говорит эти слова не для меня, а для тех, кто прослушивает дом. Из сумбурного рассказа Тамары Павловны следовало следующее: было трое мужчин в масках, это были не те, что похищали ее зимой. Она зашла на кухню, увидела одного из них. Подошел второй. Они заставили ее выпить водку. Спросили о месте нахождения пистолетов. Предупредили, что в случае противодействия расправятся с Игорем. Она достала на первом этаже из шкафа пистолет или просто показала его местонахождение. Те двое повели ее в коридор, где стоял третий, который был одет в джинсы и клетчатую рубашку. Третий сказал, что все тихо. Двое заставили ее подняться на второй этаж, зашли в спальню. Заставили ее включить телевизор. Шли за ее спиной и подвели ее к кровати. Хотела крикнуть: „Левушка“, но ей зажали рот. Сзади стоял мужчина в джинсах и клетчатой рубашке. В какой-то момент произошел выстрел, кто стрелял, она не говорила. Тамара Павловна сознательно не акцентировала внимание на этом моменте, но подразумевала, что стреляла не она…

Далее неизвестные пинками заставили ее спуститься с лестницы, ударили несколько раз…

Скатилась с лестницы. Заставили ее помыть пистолет, затем выйти на улицу, перелезть через забор и выкинуть пистолет. Как была открыта железная дверь, Тамара Павловна не говорила. Тамара Павловна проговорила, что (они сказали): его уже не вернуть, но если хочешь, чтобы были живы Игорь, Лена, Лиза, все возьмешь на себя. А мы будем наблюдать за домом».

Такие вот признания…

В итоге следствие так и не получило ни одного убедительного доказательства виновности Тамары Павловны. На что же ушло полтора года следствия? Если дело казалось следователям столь простым и выводы из него очевидными, почему его не передали в суд значительно раньше? Зачем было полтора года держать Тамару Павловну, тяжелобольного человека, в следственном изоляторе? Разве она могла оказать давление на следствие? Или, может быть, она собиралась покинуть страну и таким образом скрыться от следствия? Разумеется, нет. На что же рассчитывало следствие? На то, что Тамара Павловна не вынесет тяжелейших условий содержания в СИЗО и оговорит сама себя? Как видим, она этого не сделала.

Убежден, если бы дело Тамары Павловны рассматривал суд присяжных, он вынес бы ей оправдательный приговор. Однако в последний момент, накануне передачи дела в суд, оно было переквалифицировано с п. «в» ч.2, ст. 105 УК РФ на ч. 1, ст. 105 УК РФ, а эта часть 105-й статьи не предусматривала рассмотрения дела с участием присяжных.

На процессе по делу Тамары Павловны Рохлиной, проходившем в Наро-Фоминском районном суде в конце 2000 года, государственный обвинитель г-н Грибинюченко избрал весьма своеобразную тактику. Вместо того чтобы привести и подтвердить доказательства вины Тамары Павловны, он взялся разбивать то, что назвал «версией Тамары Рохлиной», пытаясь доказать, что в ее показаниях на следствии и на суде имеются пробелы и несостыковки. Но даже если бы такие пробелы действительно были, это никак не является свидетельством ее вины. Если, к примеру, мы возьмем двух абсолютно добросовестных свидетелей событий, происходивших полтора года назад, их рассказы будет разниться: один что-то забыл, другой на что-то не обратил внимания и т. д. Тем более что Тамара Павловна, на глазах которой убили мужа, находилась в состоянии сильнейшего стресса.

В противовес показаниям Тамары Павловны государственный обвинитель выставил показания одного-единственного свидетеля – охранника Александра Плескачева. Он заявил: «Я хочу сразу сказать, уважаемый суд, что при изложении событий мною за основу приняты показания свидетеля Плескачева, поскольку они последовательны на протяжении всего предварительного следствия, согласуются с другими доказательствами, собранными по делу, и подтверждаются ими. Кроме того, они полностью подтверждены самим Плескачевым в суде. Я считаю, что у нас нет оснований не доверять им».

Таким образом, в качестве единственного «столпа» обвинения оставался свидетель Плескачев. Но насколько можно было доверять его показаниям?

Сразу после гибели Рохлина в интервью на канале ТВ-6 Плескачев заявил, что в бытовую версию не верит. Вот фрагмент из телепрограммы.

«А. Плескачев: Вчера прошла информация, что у Рохлина было три каких-то пистолета, еще какой-то всплыл, помимо двух наградных, которых нет нигде, не в следствии, нигде нет. Оказалось вчера, что Тамара Павловна всю жизнь коммерцией занималась. Вы представляете себе человека с больным ребенком, занимающимся коммерцией, которого нельзя бросить? Переворачивают все, как хотят и кому это на руку непонятно. В бытовое убийство верится с трудом (выделено мною. – А.К.). Я почти не спал, я отключался пару раз на минут 15 за эту ночь, при всем при этом мне даже не верят на следствии, что я не слышал выстрела, ни одного, ни второго. Единственное, я уходил вниз в гараж, я мог не слышать первого выстрела, это предположительно, и не мог слышать второго выстрела из-за пролетающих низко самолетов, там Внуково, все взлеты через нас. Два таких совпадения, все равно какой-то выстрел я должен был услышать. И открытая дверь… Дверь была такая, что некоторые из мужчин не могут открыть ее, к ней нужно долго приловчиться, я не говорю уже о женщинах. А дверь была открыта.

Журналист: Ты сам, когда выходил в гараж, не открывал сам дверь?

А. Плескачев: Дело в том, что в гараж можно войти внутри дома, не открывая наружную дверь, а я говорю об открытой наружной двери.

Журналист: Наружную дверь проверял?

А. Плескачев: Обязательно. Это обычная процедура, после захода последнего человека в дом, закрываются все двери.

Журналист: Когда тебя разбудила жена Рохлина?

А. Плескачев: Я не спал до трех часов, ориентировочно, смотрел фильм и потом ушел вниз курить.

Журналист: Ты сам все увидел или она тебя позвала?

А. Плескачев: Она сказала мне еще в четыре часа об этом, но я просто в это не верил, я думал, что это блажь, я зашел туда в шестом часу.

Журналист: Что ты увидел?

А. Плескачев: Тело человека.

Журналист: Ты сразу понял, что Рохлин мертв?

А. Плескачев: Естественно, подтек кровяной на височной части, чуть ближе к уху.

Журналист: Почему было два выстрела?

А. Плескачев: Понятия не имею. Один выстрел был на первом этаже в комнате, в которой никого не было».

Вот это и есть подлинные показания охранника Льва Рохлина – Александра Плескачева, данные совершенно свободно, без какого-либо давления. В дальнейшем, однако, он все более проникался «бытовой версией», доходя до совершенно абсурдных заявлений. Среди них, например, утверждение о том, что Тамара Павловна неприязненно относилась к мужу, потому, что он… еврей. На суде Плескачев утверждал, будто бы Тамара Павловна заявляла ему: «„Сволочи, еврея тут охраняете, его отравлю и вас вместе с ним“. Это она высказывала с декабря 1997 года примерно раз в неделю. С чем это связано, я не знаю».

Все, что говорил Плескачев на суде, свидетельствовало о его глубокой неприязни ко Льву Яковлевичу и Тамаре Павловне, неприязни, которую он даже не пытался скрыть. Причем очевидно, что эта неприязнь возникла или была кем-то внушена ему уже после убийства Льва Яковлевича – ведь в первые дни после трагедии он говорил совершенно иное.

Вот на суде ему задают вопрос, заботилась ли Тамара Павловна о муже? Ответ Плескачева: «Ну, если охрана была мальчиками на побегушках, заботилась Тамара Павловна?» А вот что говорил он о сыне Рохлиных Игоре: «Было время, когда неделями с Игорем сидел я. То образование, которое у него есть, – приходили репетиторы. Мальчик приходил, мучаясь, издавал аккорды ребенку на гитаре. Женщина приходила, психолог, пытаясь научить ребенка рисовать. Я два месяца убил на то, чтобы научить ребенка хотя бы пропускать старших вперед в магазин. Скажите! А ребенку больше 10 лет».

Возникал законный вопрос: где все-таки предел цинизма этого человека? Разве он не знал о болезни Игоря? Конечно же знал. Но, оказывается, и на этот счет у него имелось свое мнение. «Ребенок, – говорил он, – конечно, не из легких, но на тот период был недостаточно запущен, и если бы в период созревания его не уронили, если бы занялись ребенком, он был бы полноценным членом общества».

Даже на суде этот человек не мог удержаться от глумления. У меня сложилось впечатление, что Плескачев был уверен в некоем высоком покровительстве и абсолютной неуязвимости, что и позволяло ему цинично пренебрегать самыми элементарными нормами морали.

На суде Плескачев хвастливо говорил о себе: «Вот такой плохой охранник, представляете. Вот поэтому до сих пор работы не нашел. И потом на персональной машине сюда приехал».

А вот что показал на суде свидетель Андрей Пензин: «Плескачев тоже не верил (в бытовую версию). Я его спрашивал: „Саша, скажи, а где ты был? Ты же охранник, это твоя должность, ты должен охранять“. Один раз он сказал, что был на веранде, потом он сказал, что был в бане, не помню где».

Это обстоятельство, по словам Пензина, возможно, имеет следующее объяснение. Плескачев говорил ему, что (цитирую) «когда по его расчетам Лев Яковлевич засыпал, в доме все стихало, он потихоньку уезжал на машине со двора, а перед тем, как Лев Яковлевич проснется, приезжал».

И далее свидетель Пензин уточняет: «Он (Плескачев) был в растерянности, он не знал, что говорить, то есть говорить то, что было на самом деле, или что-то другое».

Свидетель Пензин пояснил, что эти колебания Плескачева были мотивированы тем, что Плескачев опасался привлечения к уголовной ответственности по факту незаконного хранения и ношения оружия.

«У Льва Яковлевича, – говорил он, – было два наградных пистолета, и эти пистолеты, естественно, носили охранники, не имея на то официального разрешения».

Конечно, к показаниям Пензина, равно как и любого другого свидетеля, следует относиться критически. Но, с другой стороны, зададим вопрос: имел ли он какую-либо заинтересованность в том, чтобы опорочить Плескачева? Лично мне представляется, что такой заинтересованности у него не было. Нигде не установлено, чтобы он находился с Плескачевым в неприязненных отношениях. От Тамары Павловны Рохлиной, Елены Рохлиной, Сергея Абакумова или каких-то иных членов семьи Рохлина Пензин никак не зависел. Об уголовной ответственности за дачу ложных показаний он был предупрежден. Каких-либо сомнительных эпизодов в его биографии не выявлено. Трудно, а точнее невозможно, установить мотивы, которые могли бы подвигнуть его на лжесвидетельствование.

Из показаний Плескачева можно сделать два вывода, оба для него неутешительные. Первый – в ту ночь его вообще не было дома, он уезжал к очередной подруге. Второй – дома он был, но его роль в описываемых событиях совсем другая, очень отличная от роли охранника.

Плескачев не отрицал, что представители следствия обещали помочь ему решить вопрос с жильем. Это еще одна услуга, следствия Плескачеву, помимо отказа в возбуждении уголовного дела по факту хранения и ношения оружия. Согласитесь, далеко не каждого свидетеля следствие окружает такой нежной заботой!

Все эти и многие другие доводы я изложил в своей защитительной речи на суде. Однако они не возымели никакого действия. 16 ноября 2000 года суд признал Тамару Павловну виновной в убийстве своего мужа – генерала Льва Рохлина и приговорил ее к восьми годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима. Защита обжаловала этот неправосудный приговор. Московский областной суд снизил срок наказания Тамаре Павловне до четырех лет лишения свободы. Расчет суда, вероятно, строился на том, что к тому времени, когда был вынесен этот приговор, Тамара Павловна уже отбыла в заключении полтора года. Судьи, надо думать, предполагали, что она будет освобождена по УДО после отбытия половины оставшегося срока или по амнистии. И все будут довольны: следствие закончено, забудьте! И волки сыты, и овцы целы…

Мы обратились в президиум Московского областного суда. Как сейчас вижу перед собой эту картину. Огромный зал, торжественно восседают судьи, все в мантиях. Я встал и произнес примерно такую речь: «Давайте отвлечемся от нюансов этого дела и посмотрим, что мы имеем по сути. На одной чаше весов следующие твердо установленные факты. Почти 30 лет Лев Яковлевич и Тамара Павловна прожили вместе, они жили одними интересами, одними проблемами, одной бедой. Вы знаете, что у них тяжелобольной сын, лечение которого для Тамары Павловны – смысл ее жизни. Неужели непонятно, что без помощи мужа она его не поднимет? Все свидетели говорят, что отношения в семье были добрыми, уважительными. В тот вечер накануне гибели Льва Яковлевича никаких конфликтов между супругами не было.

А на другой чаше весов – произвольные умозаключения следователя, не опирающиеся на доказательства. Нет мотива преступления, нет ни одного свидетеля, который бы видел, как было совершено это преступление, нет отпечатков пальцев Тамары Павловны на пистолете, нет следов пороха на ее одежде, словом, ничего нет. Кроме того, генерал Рохлин неоднократно говорил, что у него жена – просто какая-то пацифистка, оружие терпеть не может и в руки его не берет».

Произношу эти слова, а председатель Московского областного суда г-жа Марасанова смотрит на меня с такой издевательской усмешкой, как будто хочет сказать: «Да будет вам нам тут байки-то рассказывать!» Трудно представить, какое омерзительное чувство у меня тогда было! Глядя на эту помпезность, на эти мантии, я поначалу думал: вот он – Храм правосудия, где нас рассудят по справедливости. А оказалось – все здесь гнилое. Дом на песке.

Тамаре Павловне в те дни усиленно намекали на возможность обратиться к Президенту РФ с просьбой о помиловании. Не сомневаюсь, что президент пошел бы навстречу такой просьбе. Но помилование может просить тот, кто чувствует себя в чем-то виноватым. А Тамара Павловна настаивала на своей полной невиновности.

Защите не оставалось ничего иного, как обратиться в Верховный суд. 7 июня 2001 года судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РФ рассмотрела протест (в порядке надзора) заместителя Председателя Верховного суда РФ Р. М. Смакова на приговор Наро-Фоминского городского суда Московской области. Судебная коллегия определила: «Приговор Наро-Фоминского городского суда Московской области от 16 ноября 2000 года, определение судебной коллегии по уголовным делам Московского областного суда от 21 декабря 2000 года и постановление президиума Московского областного суда от 21 марта 2000 года в отношении Тамары Павловны Рохлиной отменить, дело направить на новое рассмотрение в Наро-Фоминский городской суд со стадии судебного разбирательства».

Это решение стало свидетельством не только высокого профессионализма председательствующего в судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда В. В. Кочина и судей Е. П. Кудрявцевой и В. В. Микрюкова, но и их подлинного гражданского мужества. Об этом надо прямо сказать, с учетом того давления, которое оказывалось на общественное мнение по этому делу. Ведь речь шла ни больше ни меньше, как о престиже Генеральной прокуратуры РФ, поскольку именно представители этого ведомства – следователи по особо важным делам Емельянов, Соловьев и Индюков руководили следственными действиями по делу Рохлиной. В свою очередь, Европейский суд по правам человека, в который мы обратились, отметив грубое нарушение прав Тамары Рохлиной в ходе следствия, обязал российские власти выплатить ей денежную компенсацию размером в восемь тысяч евро.

Однако чуда не произошло. В ходе нового рассмотрения дела в суде первой инстанции Тамара Павловна вновь была признана виновной и осуждена на 4 года лишения свободы условно. «Честь мундира» Генеральной прокуратуры была сохранена, а Тамара Павловна осталась на свободе. Продолжать борьбу у нее уже не было ни здоровья, ни сил.

Впоследствии, в одной из своих книг генерал Коржаков, рассказывая о подготовке генералом Рохлиным государственного переворота, станет как-то на редкость фальшиво и навязчиво уверять читателя, что убийство совершила именно Тамара Павловна. Для чего ему это понадобилось? Быть может, ему что-то известно о подлинных организаторах этого страшного преступления и он стремится заранее отвести от них подозрение? Но это, разумеется, не более чем мое оценочное предположение. Одновременно в различных «желтых» изданиях публиковались «интервью» подруг Тамары Павловны, которым она якобы признавалась в совершении убийства. Все это напоминало организованную PR-кампанию. К сожалению, у меня не было возможности установить ее заказчиков. Апофеозом ее стали утверждения о том, что мне каким-то образом удалось надавить на Верховный суд и подчинить его своей воле. Ну, разве что, с помощью гипноза на расстоянии. Хотел бы я и в самом деле обладать такими возможностями.

Недавно я натолкнулся на историю, которая меня глубоко взволновала и чем-то напомнила злоключения Тамары Павловны. Апелляционный суд в Риме отменил приговор итальянскому пастуху Беньямино Зункедду, который был осужден по обвинению в тройном убийстве к пожизненному заключению. В тюрьме он просидел почти 33 года. В деле был один-единственный свидетель, серьезно раненый во время этого происшествия. Вначале он заявил, что не может опознать нападавшего, но потом под давлением полиции обвинил именно Зункедду. Позднее он от своих показаний отказался, но было уже поздно. Все это время Зункедду пытался отстоять свою невиновность, при том что денег на дорогих адвокатов у него, естественно, не было. И вот наконец скрипучая машина правосудия дала обратный ход. СМИ называют это происшествие самой страшной судебной ошибкой в новейшей истории Италии.

По этому поводу министр юстиции Италии Карло Нордио в одном из интервью меланхолически замечает: «Юридические ошибки, к сожалению, неизбежны. Единственное средство заключается в мудрости судьи и в следовании принципу, что сомнение ведет к оправданию. Лучше виновный на свободе, чем невиновный в тюрьме».

В связи с этим хотел бы предложить следующее. Современные технические средства, включая полиграфы и искусственный интеллект, в громадном большинстве случаев способны распознать, говорит человек правду или лжет. Конечно, они пока еще не могут подменить собой судью. Но если эти средства показывают, что обвиняемый или уже осужденный, отрицающий свою вину, говорит правду, есть все основания еще раз тщательнейшим образом расследовать его дело. Ведь даже если несчастному пастуху выплатят компенсацию по 1000 евро за каждый день, проведенный в тюрьме, загубленную жизнь уже не вернешь.

Точно так же никто и ничто не компенсирует Тамаре Павловне и времени, проведенного в заключении, и страдания ее сына и всей семьи, и пятно на репутации.

Так писал Иван Андреевич Крылов, прозрачно намекая на неудачные действия адмирала Чичагова, по вине которого Наполеону якобы удалось переправиться через Березину и уйти от преследования русской армии. Правда, язвительный посланник Сардинского королевства в Петербурге, граф Жозеф де Местр проницательно заметил, что в неудаче под Березиной более всех виноват сам Кутузов и что если бы на месте Кутузова был Наполеон, он обязательно взял бы в плен самого себя. Современные историки подтверждают правоту графа-иллюмината.

Но это не отменяет того неоспоримого положения, что браться не за свое дело человеку все-таки не стоит. Именно такие мысли возникли у меня, когда мне вдруг ни с того ни с сего предложили переквалифицироваться – нет, не в управдомы, а в… спортивные адвокаты.

А дело было так. В феврале 2002 года состоялась зимняя Олимпиада в Солт-Лейк-Сити. Любителям спорта она запомнилась не только спортивными достижениями, но и громкими скандалами. Среди них наиболее сильное впечатление произвело отстранение нашей великой лыжницы Ларисы Лазутиной от старта в лыжной эстафете 4х5 километров (что привело к отказу от участия в эстафете всей нашей команды) и последующее аннулирование результатов выступлений Ларисы Лазутиной и Ольги Даниловой в лыжной гонке на 30 километров классическим стилем. Официальная причина – применение допинга под названием «дарбепоэтин».

Решением Исполкома Международного Олимпийского комитета (МОК) Лариса была лишена золотой медали, а у Ольги, которая в этой гонке заняла восьмое место, отобрали диплом. 7 мая того же года Международная федерация лыжного спорта (FIS) заявила: положительными оказались и допинг-пробы Лазутиной, взятые 9 и 22 декабря 2001 года после этапов Кубка мира в Коне и Рамзау. Странно только, почему в таком случае ее вообще допустили до Олимпиады.

В один из вечеров мне позвонил тогдашний президент Олимпийского комитета России Леонид Васильевич Тягачев. Без долгих вступлений, как человек, который всячески стремится подчеркнуть, что не привык попусту терять время, он предложил мне взять на себя защиту Ларисы Лазутиной и Ольги Даниловой в Спортивном арбитражном суде в Лозанне.

– Ну почему вы обращаетесь именно ко мне? – удивился я.

– Видите ли, – сказал Тягачев, – наши знаменитые спортсменки сами выразили пожелание, чтобы их интересы в международных арбитражных инстанциях представлял именно адвокат Кучерена. И я вполне к этому пожеланию присоединяюсь.

– Дело в том, – возразил я, – что в моей юридической практике не было ни одного дела, так или иначе связанного со спортивной проблематикой. А на Западе, насколько мне известно, в юридических учебных заведениях изучают спортивное право. Наверное, адвокаты в этой области существуют и в России. Не лучше ли вам обратиться к одному из них?

– К сожалению, – ответил Тягачев, – в нашей стране их пока нет. Так что подумайте. Но времени у нас мало. Срок подачи апелляции ограничен. Если решитесь, позвоните мне немедленно.

На этом наш разговор и закончился. После мучительных раздумий я все же ответил согласием. Коль скоро спортивных адвокатов в нашей стране все равно нет, надо же кому-то начинать. Во всяком случае, я намеревался сделать все, что в моих силах.

Леонид Тягачев заверил меня, что Олимпийский комитет России окажет мне максимальную поддержку. Ведь совершенно естественно, что в одиночку защищать интересы наших лыжниц я не мог. Для того чтобы достойно выглядеть в Спортивном арбитражном суде в Лозанне, требовались зарубежные адвокаты, детально знающие все процессуальные тонкости швейцарского права. В принципе спор о допинге и правомерности тех или иных методик его обнаружения – это, прежде всего, дискуссия между учеными. К ним-то я и обратился в первую очередь. Руководитель Антидопинговой инспекции Олимпийского комитета России профессор Николай Дурманов – один из наиболее авторитетных в мире специалистов в данной области, лично присутствовавший на Олимпиаде, клятвенно заверил меня, что никакого допинга Лариса Лазутина и Ольга Данилова не употребляли, иначе бы ему об этом стало известно. Ко всему прочему, методика, с помощью которой этот допинг был якобы обнаружен, по его словам, являлась неутвержденной, экспериментальной и не выдерживала никакой научной критики.

Но, прежде чем приступить к изучению сути дела, я решил подробно побеседовать с Ларисой и Ольгой: ведь с юридической точки зрения именно они в качестве частных лиц, а не Олимпийский комитет России, собирались обжаловать решение Исполкома МОК в Спортивном арбитражном суде. Не берусь воспроизвести наши разговоры во всех подробностях, но говорили они мне примерно следующее: «Мы честно боролись за награды на Олимпиаде и завоевали их по праву. Решение о нашей дисквалификации – это какое-то недоразумение, возможно трагическое. Мы готовы отстаивать нашу честь в каких угодно судебных инстанциях. Олимпийский комитет России и его президент Леонид Васильевич Тягачев обещали нам свою поддержку. Так и должно быть: ведь мы сражались за честь России. Мы очень надеемся, что теперь, когда мы оказались в таком тяжелом положении, нас не оставят в беде».

В результате мы приняли твердое решение обжаловать дисквалификацию Ларисы Лазутиной и Ольги Даниловой в Спортивном арбитражном суде (САС) в Лозанне.

Потребовалось значительная оперативность и немало энергии, чтобы сформировать нашу команду, куда, помимо меня, вошли юристы, биохимики, переводчики и известные зарубежные адвокаты. Но здесь присутствовало еще одно важное обстоятельство. Адвокатское бюро «Аргумент», которым я тогда руководил, находилось в Москве на Пречистенке. Спортивный арбитражный суд находится в Лозанне. Человек, который утверждал, что он усовершенствовал и с успехом использовал метод выявления дарбепоэтина на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити – профессор Дон Катлин, проживал в США. Вся документация поступала к нам на английском языке. Причем зачастую несвоевременно. А ведь ее еще необходимо было перевести, проанализировать. Спортивный арбитражный суд ни разу не предоставил нам достаточного времени для ознакомления с материалами, но зато наши оппоненты всегда могли получить у него отсрочку для предоставления тех или иных правовых документов, в частности – ответов на наши апелляции.

Вскоре после начала работы до меня со всех сторон стали доходить весьма «авторитетные» суждения о том, что обращаться в швейцарский суд нам не следует. И не только до меня. Такие же обращения со стороны западных «партнеров» поступали, судя по всему, и в Олимпийский комитет России. В связи с этим Николай Дурманов в начале марта 2002 года официально заявил: «На нас давят со всех сторон, чтобы мы не подавали иск в Спортивный арбитражный суд в Лозанне. Дают таким образом понять, что не следует доводить вопрос до рассмотрения в суде, предлагают некий торг. Но отказываться от своего принципиального решения мы не намерены и будем отстаивать честь нашей лыжницы Ларисы Лазутиной».

Словом, делалось все возможное и невозможное, чтобы наша апелляция не была подана. Несмотря на все усилия, мы некоторое время даже не могли получить телефон канцелярии Спортивного арбитражного суда в Лозанне. Но, как говорил Козьма Прутков, усердие все превозмогает. Апелляции были поданы в установленный срок.

Обычно Спортивный арбитражный суд рассматривает дела в своей штаб-квартире по адресу Елисейская авеню, 28. Однако на этот раз процесс проходил в одном из фешенебельных отелей Лозанны. Однажды, остановившись у входа в этот отель, я увидел, как к нему подкатил шикарный автомобиль. Из него стремительно выскочил президент МОК Жак Рогге, открыл заднюю дверь и галантно подал руку сопровождавшей его даме. У него был вид триумфатора – лицо излучало сияние, не менее яркое, чем блеск его автомобиля. Такое же выражение лица было и у его спутницы. Этот человек как бы являл собой живое воплощение известной присказки: «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным».

4 ноября 2002 года, 9:00 по местному времени процесс начался. Председательствующим был Питер Ливер – барристер из Лондона. Ему помогали два арбитра – госпожа Барбара Шикофф, адвокат из Вашингтона и господин Дирк-Рейнер Мартенс, адвокат из Мюнхена. Интересы российских лыжниц, помимо автора этих строк, представляли Дэвид Риваш – адвокат из Нью-Йорка и Реми Вилар – адвокат из Лозанны. С российской стороны на процессе также присутствовали начальник правового управления Олимпийского комитета России Александра Бриллиантова и сотрудник этой службы Дина Назаргалина. Откровенно говоря, я очень надеялся на их помощь и поддержку. Еще до начала процесса я говорил с г-жей Бриллиантовой и просил ее немедленно черкнуть мне записку, если ей покажется, что наша сторона допустила ту или иную неточность. К сожалению, г-жа Бриллиантова взяла на себя странную роль стороннего наблюдателя, совершенно равнодушного к исходу процесса. О подобной позиции И. В. Сталин в свое время писал Л. З. Мехлису, что она «очень удобная, но насквозь гнилая».

18 ноября «Новая газета» писала: «Весь вышеупомянутый процесс проходит без непосредственного участия Олимпийского комитета России, президент которого Леонид Тягачев неоднократно заявлял, что к случившемуся ОКР никакого отношения не имеет: мол, это личное дело Лазутиной и Даниловой. По словам Кучерены, ОКР лишь оплатил почтовые пошлины в размере 1000 франков за отправку двух апелляций. Все остальные расходы адвокат взял на себя. Случай, наверное, беспрецедентный…

После возвращения из Солт-Лейк-Сити Лазутина и Данилова в многочисленных интервью говорили о том, что в Америке они сражались за честь России и, следовательно, надеются, что спортивные руководители будут бороться за их честь. Но чиновники этого делать не собираются. Хотя президент Федерации лыжных гонок Анатолий Акентьев является первым вице-президентом FIS и уж точно мог бы со своей стороны поспособствовать, по крайней мере, честному и непредвзятому проведению суда. Но… Он даже не знаком со своим тезкой – адвокатом Кучереной…»

В первый день слушаний мы заявили ходатайство об отводе всех арбитров. И вот почему. Как выяснилось накануне процесса, адвокат МОК Ян Паульссон, председательствующий Питер Ливер и арбитры Барбара Шикофф и Дирк-Рейнер Мартенс – это, по сути дела, одна «большая дружная семья». Изучение списков арбитров свидетельствует о том, что Ян Паульссон был членом той же специальной палаты САС, что и судья Дирк-Рейнер Мартенс во время проведения Олимпийских игр в Сиднее в 2000 году. Кроме того, Паульссон был членом той же специальной палаты, что и Барбара Шикофф в период проведения Олимпийских игр в Атланте в 1996 году. Таким образом, каждый из судей САС принимал участие вместе с адвокатом МОК в работе специальной палаты, совместно работал на всем протяжении Олимпийских игр, что создало основу для столь тесных личных и профессиональных отношений, что невозможно гарантировать независимость судей по отношению к адвокату МОК. То же самое относилось и к адвокату Международной федерации лыжного спорта (FIS) на процессе Гансу-Каспару Штиффлеру.

Наше ходатайство было отклонено. Председательствующий Питер Ливер заявил, что оно было заявлено слишком поздно. Тогда я поинтересовался: «Г-н Ливер, а почему вы сами не взяли самоотвод, когда узнали, что адвокатом МОК будет Ян Паульссон, с которым Вы совместно заседали в специальных платах САС?» Ответа на этот вопрос я так и не получил.

Профессор Николай Дурманов представил высокому суду заявление, в котором подробно излагалась наша позиция. Затем наша сторона предложила заслушать в качестве свидетеля профессора Лорана Ривье, который подготовил подробное научное заключение, где говорилось, что «практика применения нового теста ЭПО, распространенного на дарбепоэтин, является недостаточной с точки зрения преобладающих стандартов научной практики и, следовательно, является неприемлемой на момент объявления положительных результатов». Наше ходатайство об участии в процессе в качестве свидетеля профессор Ривье было отклонено.

Суд заслушал заявление директора компании IDTM Стаффана Сальстрема, которая была ответственна за осуществление допинг-контроля на Олимпиаде. Как выяснилось, речь шла о частной фирме, которая выступала в качестве подрядчика и субподрядчика различных международных спортивных организаций. Говорить в таком случае о ее независимости достаточно сложно. Очевидно, что если бы в случае Лазутиной и Даниловой выводы этой организации разошлись с пожеланиями МОК и FIS, вряд ли она могла бы рассчитывать на получение новых подрядов. Но это, разумеется, соображения общего порядка. Для нас значительно интереснее было проследить, каким образом компания IDTM исполняла свои непосредственные обязанности – осуществляла процедуры допинг-контроля на Кубке мира FIS по лыжным гонкам, в ходе которых у Лазутиной и были взяты пробы, о результатах которых почему-то стало официально известно только в июне 2002 года, когда состоялось решение Совета FIS.

В рекламных публикациях компании IDTM говорится: «IDTM гарантирует доставку взятых проб в течение 24 часов, в исключительных случаях – в течение 48 часов». А вот как обстояло дело в действительности. Об этом нам поведал сам г-н Сальстрем: «Проба у Лазутиной № 249414 была взята в субботу, 22 декабря 2001 года и была немедленно передана в ведение г-жи Катарины Медведски, оперативного менеджера компании IDTM. С этого момента и до отправки пробы в лабораторию в Лозанне 2 января 2002 года, проба находилась в безопасных условиях под постоянным наблюдением г-жи Катарины Медведски. 22 декабря 2001 года – это канун Рождества и Нового года и в связи с праздниками не представилось возможности отправить пробу раньше 2 января 2002 года. В период между 22 декабря и 3 января лаборатория в Лозанне была закрыта. После получения проб г-жа Медведски положила их в сумку, которую она все время носила с собой. 23 декабря, в 06:10 утра, г-жа Медведски выехала из Зальцбурга в Гетеборг, Швеция, где пробы были помещены в холодильник в доме ее родителей. 28 декабря пробы были ею помещены в транспортировочную сумку с коробками, наполненными сухим льдом, и отправлены в Стокгольм, где она поместила их в свой домашний холодильник. 2 января 2002 года г-жа Медведски поместила пробы в пенопластовую коробку, наполненную сухим льдом, в соответствии с требованиями DHL по отправке грузов с сухим льдом. DHL рекомендует, чтобы замороженные отправления были упакованы в пенопласт, чтобы DHL могла бы положить дополнительный сухой лед, если потребуется на случай длительных задержек рейса и т. п. Более того, сухой лед поглощает кислород и поэтому упаковка должна проветриваться. Пробы была принята DHL в офисе компании IDTM в тот же день. Вместе с пробой была передана лабораторная копия формы допинг-контроля, а также Отчет о взятии пробы с описанием деталей того, сколько проб было отправлено, где были взяты пробы, кому должны быть отправлены результаты. 4 января 2002 года проба была доставлена в лабораторию в Лозанне.

В свете описанной выше процедуры, включая отчеты курьерской компании лаборатории, на мой взгляд, взятие проб было проведено правильно и не было возможности воздействовать на пробы с момента их взятия и до момента их получения лабораторией в Лозанне».

Профессор Николай Дурманов заявил, что одной десятой части этих нарушений было бы достаточно, чтобы признать результаты экспертизы недействительными. Правила хранения и транспортировки проб детально регламентированы. Пробы должны перевозиться при минусовой температуре в специальном холодильнике, разумеется, не домашнем. В уж ношение проб мочи в дамской сумочке – это и вовсе выходит за пределы всякого нормального разумения. Однако председательствующий на суде Питер Ливер без тени смущения пояснил нам, что это было Рождество и Новый год, и мы не имеем права отказывать г-же Медведски в законном праве посетить папу и маму.

Наступил кульминационный момент судебного заседания. Наша сторона представила не известный широкой публике документ, который, на мой взгляд, мог бы стать настоящей сенсацией. Речь шла о протоколе секретного совещания по вопросам обнаружения эритропоэтина (ЭПО), состоявшегося в Олимпийском музее в Лозанне 7 ноября 2001 года. Открывая совещание, медицинский директор МОК д-р Шамаш заявил: «Спортсмены и международные федерации очень надеются на окончательное решение проблемы ЭПО». Уже из этих слов можно заключить, что проблема выявления искусственного эритропоэтина, а тем более дарбепоэтина, не являлась на тот момент окончательно решенной. В итоге совещания его участники сошлись во мнении, что предлагаемый для выявления эритропоэтина анализ мочи не валидирован. Однако Медицинский директор МОК призвал довольствоваться тем, что есть, а в публичных выступлениях избегать самих терминов «валидирован» или «невалидирован».

Но более всего впечатляет выступление на совещании профессора Дона Катлина. Того самого Дона Катлина, чьи заключения легли в основу решения о дисквалификации российских лыжниц. Цитирую его слова по отчету: «Профессор Катлин отметил, что в самом тестировании мочи заключено множество сложных вопросов, которые должны быть решены, прежде чем такое тестирование сможет само по себе считаться юридически оправданным. Вопрос о получении псевдоположительных результатов является очень серьезным».

При этом Дон Катлин заявил, что «его лаборатория может оказаться первой лабораторией, которая зарегистрирует какие-либо положительные результаты тестов, что, скорее всего, повлечет за собой крупные юридические разбирательства».

Здесь невольно вспоминается пословица: «Знает кошка, чье мясо съела!». Если воспитанный на законопослушном Западе гражданин заранее заявляет, что его деятельность, скорее всего, в ближайшем будущем станет объектом судебных разбирательств, это, скорее всего, означает, что либо он уже нарушил закон, либо твердо намеревается сделать это. Иными словами, «главный обвинитель» российских лыжниц сам признал, что используемый метод не является юридически оправданным. Но это он признал неофициально, в кругу своих коллег – ученых. В официальном отчете, представленном им 17 октября 2002 года, его позиция меняется на прямо противоположную. Без тени сомнения он заявил: «Мы не испытываем никаких трудностей в определении дарбепоэтина, используя существующий тест для выявления рекомбинантного эритропоэтина». Так что же произошло в его сознании за три месяца – с ноября 2001 года, когда он выражал обоснованные сомнения в правомерности метода выявления ЭПО, до февраля 2002 года, когда он с помощью этого самого метода «отловил» на Олимпиаде российских лыжниц?

Когда мы стали цитировать на процессе Дона Катлина его же собственные слова, Питер Ливер буквально вышел из себя.

– О чем вы говорите?! – закричал он. – Этого документа нет в деле!!!

На этот «крик души» я заметил, что перед Доном Катлином выступал наш эксперт – профессор Николай Дурманов. И, задавая ему вопросы, адвокат МОК Ян Паульссон цитировал его интервью, которых тоже не было в деле. Поэтому мы все-таки настояли на приобщении к делу этого документа.

Когда мы приводили наши аргументы в неофициальных беседах с нашими оппонентами, то нам говорили: «Да, конечно, вы правы. И метод не валидирован, и правила транспортировки проб нарушены. Но если мы будем выполнять все правила, мы никогда не поймаем тех, кто использует допинг. А потом, вы же не доказали, что дарбепоэтин в пробы кто-то добавил умышленно».

Но разве это входило в наши обязанности? Мы доказали, что выводы, сделанные экспертами МОК о применении допинга Лазутиной и Даниловой, противоречат научным данным и сделаны в обход действующих процедур. Для объективного суда этого должно быть достаточно. К сожалению, для САС этого оказалось недостаточным. По всем искам Лариса Лазутина и Ольга Данилова получили отказ.

Находясь под сильным впечатлением от всей этой вакханалии беззакония и произвола, я решился на отчаянный шаг и написал открытое письмо президенту МОКа Жаку Рогге. Вот некоторые фрагменты из него: «Недаром говорят, что „дьявол сидит в деталях“. Очень важно, на мой взгляд, чтобы борьба с применением допинга велась корректно, исходя из таких основополагающих юридических принципов, как презумпции невиновности и толкование всех сомнений и неясностей в пользу подозреваемого…

С глубоким прискорбием вынужден констатировать, что чиновники из подведомственного Вам Международного олимпийского комитета в борьбе с допингом, судя по всему, решили руководствоваться принципом: путь лучше пострадают десять невиновных, но уж зато один виновный точно не уйдет от наказания. К чему приводят подобные подходы мы, россияне, слишком хорошо знаем из собственной истории.

Именно такой подход и был продемонстрирован в деле Ларисы Лазутиной и Ольги Даниловой. Методика, использованная на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити для выявления дарбепоэтина, в употреблении которого обвиняют Ларису Лазутину и Ольгу Данилову, не прошла ни одного из этапов официального утверждения. На данный момент она является неофициальной и экспериментальной. До объявления 24 февраля 2002 года результатов тестирования в отношении Ларисы Лазутиной и Ольги Даниловой, о ней вообще не было никаких упоминаний в научной печати.

Позволю задать Вам вопрос: как же можно на официальных соревнованиях, от результатов которых зависит репутация мировых звезд и тех стран, которые они представляют, применять экспериментальные методики, где достоверность результатов не гарантирована и где положительный результат может быть обусловлен десятками других причин, помимо употребления допинга?

Г-н Рогге! В русском языке есть такая труднопереводимая на другие языки присказка: „Докажи, что ты не верблюд“. Не кажется ли Вам, что чиновники МОК требуют у Лазутиной совершить нечто подобное?

Неужели Вы не видите, г-н Рогге, какая чудовищная, сюрреалистическая атмосфера складывается в Международном олимпийском движении. Вместо силы права раз за разом торжествует право силы, наглости и беспринципности. Одних спортсменов, как, например, канадских фигуристов Жами Сале и Давида Пеллетье, которым вручили второе олимпийское „золото“, вытягивают на олимпийский пьедестал любой ценой, не считаясь с тем, сколь смешно и абсурдно выглядят такие действия. Других – и, прежде всего, российских спортсменов, напротив „задвигают“, попирая при этом все нормы права, морали и здравого смысла.

Возможно, кому-то из чиновников МОК кажется, что в деле Лазутиной и Даниловой они одержали победу. Еще бы: одним росчерком пера перечеркнута репутация прославленных спортсменок, ставших легендой российского и мирового лыжного спорта…

Хотел бы напомнить этим людям, находящимся в Вашем подчинении, что не они представляют собой гордость мирового спорта и не их трудами развивается международное олимпийское движение. Они – те чиновники, которых налогоплательщики стран, входящих в МОК, наняли на работу для того, чтобы они четко следили за исполнением существующих правил и процедур на основе действующего спортивного законодательства…

Спортивный арбитражный суд в Лозанне провозглашает своим девизом слова: „Право – есть искусство добра и справедливости“. С сожалением вынужден признать, что в действиях чиновников МОК начисто отсутствует представление о праве, а их действия в данном деле ничего общего с идеалами добра и справедливости не имеют. Возникает вопрос: каким целям служит организация под названием Международный олимпийский комитет? И может ли такая организация пользоваться авторитетом у спортсменов? Способна ли она решить те задачи, о которых Вы неоднократно говорили – очистить спорт от конъюнктурных элементов и политиканства, ничего общего не имеющих с благородными целями Международного олимпийского движения?

В заключение хотел бы еще раз напомнить, что в борьбе с применением допинга в спорте менее всего уместны приемы, за которые ратуют иные известные Вам борцы с международным терроризмом, объявляющие целые страны „осями зла“. Нет ни малейших оснований зачислять в подобную „ось“ Россию – страну, которая на протяжении последних десятилетий внесла огромный вклад в развитие современного Международного олимпийского движения на основе тех принципов, которые были провозглашены его основателем – Пьером де Кубертеном. Именно ему принадлежат слова, которые, как мне кажется, должны служить (но почему-то не служат) девизом деятельности МОК: „Наш современный мир и спорт как его важная составляющая нуждаются в духовности, нуждаются в оптимистических идеях, направленных против угрозы насилия и обмана, против чрезмерного материализма, вульгарности и меркантилизма“. Глубоко верю, что именно эти принципы в конечном итоге и восторжествует, независимо от всех усилий исказить и „похоронить“ их со стороны тех чиновников МОК, которые „состряпали“ и продолжают „стряпать“ дутое „дело“ Лазутиной и Даниловой.

О таких людях, как эти чиновники, Пьер де Кубертен говорил, что если кто-нибудь и достигнет цели с помощью бесчестных закулисных приемов, тот лишь заслужит позорные эпитеты, которые будут неразлучны с его именем в глазах потомков. Надеюсь, это не та „слава“, которую Вы стремитесь заслужить».

Газета «Московский комсомолец» снабдила это письмо таким комментарием: «Четче, пожалуй, не скажешь. Хотя если оценить ситуацию с холодной головой – это всего лишь эмоциональное сотрясание воздуха. К тому же Жак Рогге во время своего недолгого еще, но весьма скандального правления МОКом, наверное, сумел нарастить такую толстую кожу, что открытые письма для него не удар и даже не щипок. А облагороженные переводом приведенные фразы могут звучать и вовсе невинно».

25 декабря 2002 года г-н Тягачев заявил, что Олимпийский комитет России решил отказаться от дальнейшего участия в деле Лазутиной и Даниловой. Свою позицию он мотивировал следующим образом: «Дело тут вовсе не в финансах. ОКР функционирует в соответствии с целым рядом постановлений и указов Международного олимпийского комитета, который когда-то и учредил Арбитражный спортивный суд. Мы уже и так приложили достаточно усилий, чтобы отстоять спортсменок. Но участие ОКР в дальнейшей тяжбе, которая грозит продлиться до бесконечности, может в конце концов нанести урон нашим отношениям с международными спортивными организациями и в целом – авторитету российского спорта. Конечно, мы продолжаем весьма активно противодействовать проникновению запрещенных препаратов в спорт. И по-прежнему будем отстаивать интересы наших спортсменов – но только в тех случаях, если мы будем иметь убедительные аргументы их чистоты и невиновности. Ну а если кто-то из спортсменов или юристов, как Лариса Лазутина и Анатолий Кучерена, решил продолжать борьбу в других судебных инстанциях… Что ж, Олимпийский комитет России и я лично можем только пожелать им успеха».

Трудно было понять лишь одно: где они, эти «немалые усилия», которые якобы приложили г-н Тягачев и иже с ним, чтобы, как он выражается, отстоять спортсменок?

Заплатили судебные пошлины в размере 4000 швейцарских франков за подачу апелляций? Действительно, заплатили. Но ведь г-н Тягачев обещал профинансировать все расходы полностью. А они были примерно в 20 раз больше этой суммы.

Направили наблюдателей на суд в Лозанну? Действительно, направили. Вот только эти наблюдатели так наблюдателями и оставались: ни малейшей помощи нашей стороне они не оказали, несмотря на наши неоднократные просьбы.

Выступали с многочисленными заявлениями? Действительно, выступали. Только вот конечным итогом этих заявлений стала безоговорочная капитуляция и отказ ОКР от поддержки российских лыжниц. Лучше бы уж не выступали…

А как надо было понимать слова г-на Тягачева о том, что участие в дальнейших судебных разбирательствах может нанести ущерб авторитету российского спорта? Разве неправовые решения Исполкома МОК, Совета FIS и Спортивного арбитражного суда уже не нанесли этому авторитету непоправимый ущерб? Неужели неясно, что единственный путь восстановить этот авторитет – это бороться до конца?

К сожалению, я и предположить не мог, что МОК и подведомственные ему структуры – организации настолько тоталитарные, что невольно оживляют образы великого романа Дж. Оруэлла «1984». Как будто незримый Большой брат следит за функционерами МОК, владельцами и руководителями допинг-лабораторий, арбитрами Спортивного арбитражного суда, направляя их действия к единому результату, который зачастую представляет собой типичный продукт «двоемыслия», но его тем не менее невозможно оспорить.

И сегодня я задумываюсь: можно ли было в том деле достичь иного результата? Не исключаю, что возможно. Но для этого требовались не только мои усилия и работа Николая Дурманова, но и скоординированная деятельность всех служб и структур, заинтересованных в отстаивании честного имени наших великих спортсменок. К великому сожалению, этого не произошло.

Всем памятно классическое «О, спорт, ты – мир» Пьера де Кубертена. Однако нелишне помнить, что знаменитый барон, возродивший древние Олимпиады, имел в виду любительский спорт. Сегодняшний профессиональный спорт – это соревнование колоссальных амбиций и честолюбий, гигантских организационных, фармакологических, разведывательных и иных государственных и корпоративных возможностей. В него вкладываются колоссальные деньги, приносящие фантастические прибыли. Можно ли ожидать в этой сфере деятельности бескорыстия, братской любви, единения и взаимопомощи? Вопрос, по-моему, риторический. Несмотря на все заверения о том, что «спорт вне политики», спорт в последние годы предельно политизировался. В результате спортсмены, не замеченные ни в каких нечистоплотных деяниях и не имеющие отношения ни к каким государственным решениям, отстраняются от соревнований по принципу «коллективной ответственности». Приходится признать: международный спорт сегодня переживает тяжелейший кризис, выход из которого возможен лишь в рамках какой-то принципиально новой системы международных отношений.

В заключение о том, как пишется история. Газета «Новые известия» в номере от 30 января 2023 года сообщает: «2002 год. Ольга Данилова и Лариса Лазутина (лыжи). Попались на Олимпиаде в Солт-Лейк-Сити на применении вещества дарбепоэтин. Женская сборная России по лыжным гонкам в те годы считалась безоговорочным фаворитом в эстафете, но команда даже не смогла выйти на старт. Виной стал повышенный гемоглобин в пробе нашей главной звезды Ларисы Лазутиной. Тщательные допинговые проверки выявили у нее, а заодно и Ольги Даниловой препарат дарбепоэтин. В результате Лазутина лишилась золота в лыжном марафоне, а также двух серебряных наград. Данилова вынуждена была вернуть золото и серебро. Допинговые скандалы не повлияли на репутацию лыжниц. Лазутина стала депутатом Мосгордумы, а Данилова работала в спортивной школе, названной ее именем».

Иными словами, автор просто воспроизводит версию тогдашних «борцов с допингом», не предпринимая даже минимальной попытки разобраться в том, как же проходили эти тщательные допинговые проверки. Возникает вопрос: а кто, собственно, может поручиться, что и другие исторические события не освещаются столь же «объективно»?

Историк А. М. Песков очень точно, на мой взгляд, замечает: «История – это свойство нашей психики, функция мышления, игра ума: это коллективная память, высказанная анекдотами очевидцев и мифами поколений. События жизни растворяются бесследно в той минуте, когда они случились. Но если о ничтожнейшем из них очевидец оповестит других, другие расскажут третьим, третьи – четвертым и т. д. – словом, если анекдот сохранится не в частной, а в общей памяти, он станет фактом истории, чтобы, соединившись с другими анекдотами о других событиях, образовать миф о своей эпохе. Чем больше анекдотов – тем больше версий происшедшего. Каждый очевидец говорит про свое. Не все рассказчики правдивы: иные лгут для собственного удовольствия, тщеславия или оправдания, другим померещилось, третьим – пригрезилось, четвертые передают пятым то, о чем лгут первые, что померещилось вторым и пригрезилось третьим. Но даже если кто-то добросовестно хочет поведать всю правду-истину, он все равно не сможет рассказать, как оно было на самом деле, ибо всякая правда и любая истина относительны условий их наблюдения и кругозора наблюдателя».

В этом несложно убедиться всякому, кто пожелает, например, узнать «всю правду» о недавних трагических событиях в истории нашей страны – августа 1991 г. и октября 1993 г. По большинству поворотных пунктов этих зловещих «мистерий», сопровождавшихся необъяснимыми самоубийствами их «антигероев», загадочными убийствами и гибелью мирных граждан, нет ясности до сих пор. И это – при наличии огромного числа документов, видеоматериалов и свидетельств их участников, в том числе и ныне живущих. Что уж говорить о том, что происходило 200–300 и более лет назад! Вот почему всякий, кто утверждает, что он знает точно, как оно было, вольно или невольно лукавит.

И еще один сюжет «на заданную тему». Недавно офис прокурора Южного округа Нью-Йорка сообщил на своем сайте: «Дамиан Уильямс, прокурор США по Южному округу Нью-Йорка, объявил сегодня, что Эрик Лира был приговорен к трем месяцам тюремного заключения окружным судьей США Лорной Г. Шофилд…

Лира стал первым обвиняемым, которому было предъявлено обвинение и вынесен обвинительный приговор после признания вины в мае 2023 года в соответствии с антидопинговым „законом Родченкова“… Обвинения по этому делу связаны с расследованием схемы по предоставлению олимпийским спортсменам допинговых препаратов, включая препараты, запрещенные во всех соревновательных видах спорта, такие как гормон роста человека и „кроветворящий“ препарат эритропоэтин, с целью фальсификации результатов Олимпийских игр 2020 года, которые состоялись в Токио летом 2021 года. Лира, который утверждает, что является „кинезиологом и врачом-натуропатом“, получал неодобренные версии этих и других рецептурных препаратов из источников в Центральной и Южной Америке, прежде чем ввезти эти препараты в США и распространить их, среди прочих, двум спортсменам, упомянутым в обвинительном заключении. На протяжении реализации всей схемы Лира и спортсмен, выступающий за Нигерию, общались по зашифрованным электронным коммуникациям относительно продажи, транспортировки и использования запрещенных препаратов и, в частности, обсуждали „проверяемость“ этих препаратов антидопинговыми органами. Лира отдельно связался со спортсменом, выступающим за Швейцарию, по зашифрованным электронным коммуникациям об использовании гормона роста человека и эритропоэтина. Оба спортсмена показали положительный результат на запрещенные вещества, и в обоих случаях Лира прямо или косвенно рекомендовал спортсменам винить в положительном тесте на допинг зараженное мясо, прекрасно зная, что допинг-тесты точно определили наличие запрещенных допинговых препаратов. В дополнение к тюремному заключению 44-летний Лира из Эль-Пасо, штат Техас, был приговорен к одному году условного заключения под наблюдением и штрафу в размере 16 410 долларов».

Газета «Израиль сегодня» приводит цитату из письма одного из спортсменов Эрику Лири, который благодарит его и заявляет: «Эрик, мое тело чувствует себя прекрасно. Я очень рад, все, что ты делаешь, работает замечательно».

Странно, что спортсмены вообще ведут подобную переписку, зная о возможностях американского АНБ просматривать все и вся, как это явствует из разоблачений Эдварда Сноудена, о которых речь впереди.

Лично мне вся эта история не внушает доверия с учетом моего личного опыта общения с «борцами с допингом». Но даже если все это правда, похоже, что несчастный «натуропат» был избран просто на роль «козла отпущения», с тем чтобы замаскировать грандиозную мафиозную систему в большом спорте, которая успешно выгораживает своих и наказывает чужих, даже если доказательства против них явно сфальсифицированы, как это было в деле Лазутиной и Даниловой.

30 июля 2005 года совершенно неожиданно для себя я получил официальное приглашение от Президента РФ стать членом создававшейся тогда Общественной палаты. Как ее только тогда ни называли: «палатой № 6», «пятым колесом в телеге российской власти», «имитацией гражданского общества», «манекеном». И даже «резиновой куклой», которую, надо полагать, власть намеревалась использовать для удовлетворения каких-то своих особо извращенных похотей.

Честно говоря, эти критики напоминали мне людей, которые утверждают, что еще не родившийся ребенок не просто будет плохим человеком, а что он в принципе не имеет права на существование. Откуда им могло быть известно, что Общественная палата станет неэффективной и даже вредной, если на тот момент ее еще не было? И вообще, кому дано знать, во что способно развиться то или иное начинание? «Очевидно, – рассуждал я, – фактический вес и работоспособность Общественной палаты будут зависеть, прежде всего, от людей, которые войдут в этот орган».

На момент формирования Общественной палаты, то есть спустя 15 лет после провозглашения суверенитета России, стало понятным, что само по себе гражданское общество не сможет «встать на ноги» в конкуренции с государственными и корпоративно-клановыми структурами. Все более явственно обозначалась необходимость стимулировать его рост и оберегать. И в этом плане создаваемую Общественную палату можно было рассматривать как своего рода «инкубатор» гражданского общества. И сегодня я полагаю, что этот институт сыграл свою полезную роль.

В то время я опасался, что работа в Общественной палате, если к ней отнестись серьезно, отвлечет меня от собственно адвокатской деятельности, а значит, не только снизит мое материальное благосостояние, что в то время было для меня не столь уж важно, но и лишит меня того удовольствия, которое доставляет мне моя работа. Но я все же решил попробовать. В результате мне доверили возглавлять комиссию по контролю за деятельностью правоохранительных органов.

В заседаниях нашей комиссии участвовали люди самых разных социальных слоев, профессий, политических взглядов. Процветала полнейшая свобода слова: никто никому не затыкал рот, никто из участников дискуссий не поливал своих оппонентов апельсиновым соком. Объединяло участников этих дискуссий одно – они были людьми успешными, всякий на свой лад. Но вот на что я еще тогда обратил внимание: успешные люди – отнюдь не обязательно «белые и пушистые». Они бывают очень резкими, конфликтными, гневливыми, порой очень увлекающимися и пристрастными. «Рыцари без страха и упрека» – это, скорее, исключение. Об одном, точнее одной из них, я хотел бы сказать особо.

Честно говоря, я не помню точно, когда я впервые узнал о Людмиле Михайловне Алексеевой. Кажется, это было где-то в конце 70-х годов, когда я слушал «Голос Америки», его тогда меньше глушили, чем другие западные «голоса». Тогда я узнал, что в СССР существует Хельсинская группа, которая поставила себе задачу следить за соблюдением прав человека, и что одним из ее учредителей является Людмила Алексеева.

Не буду скрывать: в то время мне все это показалось каким-то безнадежным романтизмом. И, конечно, если бы мне кто-нибудь сообщил тогда, что я не только познакомлюсь с Людмилой Михайловной, но и буду сотрудничать с ней в Общественной палате и в Общественном совете при МВД, я бы посчитал это какой-то странной шуткой.

Давайте задумаемся, что именно означает слово «правозащитник»? Это не профессия и не должность, хотя есть и те, кто стремятся сделать из правозащитной деятельности лестницу для карьерного продвижения и самопиара. Людмиле Михайловне все это было совершено чуждо. Для нее правозащита была состоянием души.

Есть люди, которым от рождения присуще чувство справедливости. Это редкий дар, ибо мир полон самой вопиющей несправедливости, которую большинство из нас воспринимает как нечто естественное. Людмила Михайловна чрезвычайно остро реагировала на любую несправедливость, от кого бы она ни исходила. Она действительно любила людей – со всеми их особенностями, недостатками и пороками, и всегда была готова прийти на помощь тем, кто в ней нуждался. Она – обладательница множества различных премий и наград – была совершенно равнодушна к этим знакам общественного признания, равно как и к материальным благам вообще.

Когда-то Александр Солженицын – фигура в высшей степени спорная и противоречивая – выступил с замечательным призывом: «Жить не по лжи!». Мне кажется, вся жизнь Людмилы Михайловны стала воплощением этих замечательных слов. И я уверен, что лучший способ почтить память о ней – это не учреждение каких-то премий в ее честь, не сооружение каких-то памятников и установка мемориальных досок, не какие-то переименования. Этот способ – продолжение той традиции бескорыстного служения людям, которой Людмила Михайловна неукоснительно следовала.

Общественная палата должна была приступить к работе 1 января 2006 года. И по какому-то зловещему совпадению, именно в ночь на 1 января 2006 года произошла одна из самых страшных историй, из тех, с которыми мне доводилось сталкиваться в моей практике адвоката и общественного деятеля. Это чудовищная трагедия рядового российской армии Андрея Сычева.

Насколько я помню, об Андрее Сычеве я узнал 13 января 2006 года. Вечером в машине я, по обыкновению, слушал радио. И вдруг услышал такое: «Военная прокуратура возбудила уголовное дело в Челябинске по делу избиения военнослужащего Андрея Сычева. Честно говоря, это совершенно жуткая история. Сычев находится в Челябинской больнице „Скорой помощи“, ему ампутировали ногу. Мать пострадавшего, Галина Сычева, пытается найти виновников трагедии. Сотрудники челябинского отделения Комитета солдатских матерей считают, что военные намеренно мешают следствию и скрывают причины трагедии».

25 января 2006 года Генеральная прокуратура разместила на своем сайте официальное сообщение о расследовании дела о неуставных отношениях в Челябинском танковом училище. В сообщении было указано, что дело взято на контроль главным военным прокурором Александром Савенковым. Мы обсудили ситуацию с историком и журналистом Николаем Сванидзе и членом нашей комиссии Александром Афоничевым. У каждого из нас возникла одна и та же мысль – отправиться в Челябинск и разобраться в ситуации на месте. 30 января мы вылетели туда. В аэропорту нас встречало сразу несколько генералов, в глазах, как говорится, рябило от больших звезд, так что в иной обстановке мне – старшине запаса Советской армии – это, наверное, в какой-то мере бы польстило. Каждый мальчишка, наверное, мечтал в детстве стать генералом, да вот не всем довелось. Но ситуация была такова, что нам было не до упоения собственной значимостью.

В первый день нашей командировки мы пообщались с офицерами Челябинского танкового училища и его руководством. Командир роты батальона технического обеспечения, в которой Андрей Сычев проходил службу (на момент трагического происшествия этот командир находился в отпуске), поведал нам примерно следующее: «Вы разве не знаете, какой у нас контингент сейчас служит? Люди с тремя классами образования. Ну, более сильный учил более слабого, самоутверждался таким образом. Но это нормально».

В то же время по словам других старших офицеров училища, никакой «дедовщины» там никогда не было и в помине. Никто Сычева, – говорили они, – в новогоднюю ночь не бил. Солдаты мирно пили лимонад, ели печенье, смотрели телевизор, а потом пошли спать. Проверявшие их старшие офицеры не заметили никаких нарушений дисциплины. Идиллия, да и только! Разговор явно не складывался. Мне казалось, что офицеры чего-то боятся, возможно, они знали о том, что ситуация в части неблагополучна, но не сделали всего, от них зависящее, чтобы предотвратить трагедию. У моего коллеги Александра Афоничева сложилось мнение, что у личного состава, у командования не возникло чувства раскаяния, ответственности, наоборот – они стремились скрыть, сгладить ситуацию.

Начальник училища генерал-майор Виктор Сидоров позже изложил следующую версию: «4 января рядовой Сычев обратился к начальнику медслужбы училища Максимову с жалобой на боль в ноге. Максимов осмотрел его. Первоначальный диагноз – „рожистое воспаление левой голени“. На следующий день улучшения не наступило, и его отвезли в гарнизонный военный госпиталь. Ни на что, кроме ноги, он не жаловался. 6 января его перевезли в 3-ю клиническую больницу Челябинска. Там ему сразу же предложили сделать операцию (ампутацию ноги. – А.К.), но он отказался. 7 января операцию все-таки сделали».

Получалось, что военные медики не смогли сразу поставить правильный диагноз, оказать эффективную помощь, в результате чего время было безнадежно упущено. Однако у нас возникли серьезные сомнения относительно того, насколько эта версия соответствует действительности.

Врачи больницы «Скорой помощи» города Челябинска, куда был доставлен рядовой Сычев, рассказали, что левая нога Андрея находилась в состоянии отека, была синюшного цвета. Пульс на левой стопе отсутствовал. В таком состоянии было невозможно определить, явились ли травмы результатом насилия или были вызваны какой-то иной причиной. На правой ноге врачи обнаружили кровоподтек на задней половине бедра. Один из хирургов вспомнил, что на вопрос, откуда синяки, Сычев не ответил. Лишь перед ампутацией – 7 января – Андрей рассказал, что его долго били по лодыжке, голени и бедру, заставляли неподвижно сидеть на корточках. Однако никого из своих мучителей он не назвал.

Разговоры с солдатами и сержантами батальона технического обеспечения в Бишкиле, где служил Андрей, также не принесли особых результатов. У меня создалось впечатление, что с ними уже основательно «поработали» их «отцы-командиры». Некоторые сослуживцы Сычева «прозрачно намекали», что, возможно, Андрей сам нанес себе какие-то увечья, чтобы «откосить» от армии. Один из прапорщиков училища даже заявил буквально следующее: «Солдат решил: отслужил чуть-чуть – надо отдохнуть… переборщил… перевязал себе веревками, нитками ногу… создался тромб. Он думал: нога опухла, пойдет в санчасть, ему дадут освобождение». Мы общались с разными врачами, которые лечили Андрея Сычева, спрашивали, возможно ли, что он каким-то образом сам расстроил свое здоровье. Но все они говорили о том, что причиной трагедии стало внешнее воздействие.

Мне удалось поговорить с человеком, подозреваемым в издевательствах над Сычевым – сержантом Александром Сивяковым; когда мы приехали в училище, он был уже арестован. Сивяков отрицал факт издевательств над Сычевым, но признал, что однажды ударил его ногой за то, что тот неправильно заправил кровать. Все время разговора я не мог отделаться от ощущения, что Сивяков говорит неправду.

В местной военной прокуратуре нас заверили, что будет сделано все возможное для всестороннего расследования этого дела. Впоследствии на страницах некоторых СМИ появилось дикое утверждение о том, будто «адвокат Кучерена настойчиво склонял сержанта Сивякова дать признательные показания». Такое предположение могло родиться только в очень воспаленном воображении. Мне не доводилось работать следователем, так что у меня просто нет соответствующих навыков.

В челябинской клинической больнице «Скорой помощи» мы долго не решались войти в палату, где лежал Сычев. В конце концов решили, что зайду я один. То, что я увидел, до сих пор стоит перед глазами. Красивый двадцатилетний парень лежит без движения после ампутации ног… На правой руке врачам так и не удалось спасти два пальца… Он не может говорить, но слышит и на мои вопросы отвечает кивком или отрицанием. Хотелось найти какие-то слова сочувствия, утешения, но, честно говоря, я их не нашел. Помню только, что в тот момент мелькнула мысль: вот она – настоящая человеческая трагедия, что значат перед ней разного рода мелкие ссоры, скандалы, конфликты, любовные «треугольники» и «войны компроматов» – все то, чему мы порой придаем столь неоправданно большое значение. И эта трагедия – не следствие природной катастрофы, неизлечимой болезни или каких-то непреодолимых обстоятельств. Она – рукотворная.

В конце концов дело дошло до суда. Как следовало из обвинительного заключения, в новогоднюю ночь Сивяков со словами: «Ты, тихий и медленный», – поднял рядового Сычева с постели, отвел его в дальний угол казармы и заставил сесть в глубокий присед с упором на пальцы ног. После чего сам Сивяков расположился рядом на табуретке и стал угрожать и издеваться над Сычевым, несмотря на все его мольбы. Свидетели подтвердили, что в новогоднюю ночь Сивяков «наказывал» Сычева за нерасторопность. Один из них рассказал, что в новогоднюю ночь он был дневальным внутреннего наряда и лег спать около 3:30 1 января, примерно в тот момент, когда, по материалам дела, Сивяков поднял с постели Андрея Сычева. Проснулся этот свидетель около 5 утра и увидел Сивякова вместе с Сычевым: сержант сидел на табуретке, а рядом с ним на корточках сидел рядовой Сычев. Около 5:30 свидетель услышал крик Андрея о том, что не может больше сидеть, что ему больно, и ответ Сивякова: «Сиди!» – сопровождавшейся нецензурной бранью. Сержант, по словам очевидцев, сказал рядовому, что «если информация не доходит через голову, она дойдет через руки и ноги» и «когда человеку сидеть неудобно, он начинает быстрее думать».

В обвинительном заключении было сказано, что «продолжительное нахождение в таком состоянии не могло пройти бесследно», а эффект усилило психоэмоциональное состояние Сычева и сильнейший стресс. После продолжительного сидения на корточках в организме рядового начался стремительный процесс, в результате которого уже к 3 января у него развился тромбоз, и началась гангрена.

Сержант Александр Сивяков был осужден к лишению свободы на четыре года. Сослуживцы Сивякова Геннадий Билимович и Павел Кузьменко получили полтора года условно: они обвинялись в том, что заставляли солдат сидеть на корточках с вытянутыми руками, на которые ставили валенки. Как только валенок падал – солдат били. Не меньшей популярностью пользовалась поза «думающего солдата» – лежачее положение с упором на локти и прижатыми к ушам руками.

Как адвокат, я не имею морального права комментировать процесс, в котором не принимал участия. Но как у гражданина этот приговор по-прежнему вызывает у меня вопросы. Если доказано, что именно издевательства со стороны сержанта Сивякова нанесли столь тяжкий вред здоровью Сычева, то приговор выглядит достаточно мягким. Четыре года колонии с правом на условно-досрочное освобождение за сломанную жизнь?

К сожалению, все попытки Андрея Сычева вернуться к активной жизни не принесли результатов, хотя мы помогали ему в получении квартиры и решении некоторых бытовых вопросов. Его здоровье продолжало ухудшаться, в 2006 году ему удалили почку. Тем не менее он освоил профессию видеомонтажера и некоторое время работал на удаленном доступе в одном из информационных агентств, однако вскоре был уволен. Отдельные активисты пытались вовлечь его в политические игры, однако это не удалось. Со временем он все более терял интерес к окружающему.

Можно, конечно, утешить себя тем, что вслед за этим случаем государство и гражданское общество обратили наконец внимание на проблему дедовщины и предприняли серьезные шаги по ее искоренению. Вот только Андрею Сычеву от этого уже не легче.

Это трагическое происшествие случилось еще до начала работы Общественной палаты, и так же, как и дело Андрея Сычева, заставило говорить о себе всю страну. Естественно, что как только Общественная палата приступила к работе, оно сразу же попало в поле нашего внимания. А произошло следующее. Утром 7 августа 2005 года «Мерседес-500», в котором находились губернатор Алтайского края, в прошлом – популярный артист Михаил Евдокимов (чья избирательная кампания проходила под девизом «Шутки в сторону»), его жена и охранник двигался по трассе Барнаул – Бийск со скоростью около 200 километров в час. Сторонний наблюдатель мог бы предположить, что губернатор куда-то очень спешил по служебным делам. Но нет: никаких чрезвычайных происшествий в то утро в крае не было зафиксировано. Глава Алтайского края направлялся в село Полковниково Косихинского района, где проходили мероприятия по случаю 70-летия со дня рождения космонавта Германа Титова. А скорость в 200 километров в час, по словам свидетелей, была обычной для губернаторского автомобиля.

У поворота к селу Плешково, к моменту приближения губернаторского «Мерседеса», находился праворульный автомобиль «Тойота Марино», за рулем которого сидел Олег Щербинский – работник Бийской дистанции пути Алтайского отделения Западно-Сибирской железной дороги. Вместе с женой, дочерью, соседкой и ее сыном они направлялись на пикник. В момент внезапного появления рассекающего воздух «Мерседеса» Щербинский собирался начать поворот налево, подав соответствующий сигнал.

Что должен был сделать водитель «Мерседеса»? В пункте 11.2. Правил дорожного движения говорится: «Обгонять безрельсовое транспортное средство разрешается только с левой стороны. Однако обгон транспортного средства, водитель которого подал сигнал поворота налево и приступил к выполнению маневра, производится с правой стороны».

Водитель Евдокимова Иван Зуев, увидев «Тойоту» Щербинского, почему-то решил, вопреки правилам дорожного движения, обогнать ее не справа, что было бы логично, а слева, выехав при этом на встречную полосу движения. Трудно сейчас сказать, что заставило его предпринять столь рискованный маневр. Некоторые авторы, анализировавшие эту историю, отмечали следующий факт: незадолго до рокового дня местные органы внутренних дел отобрали у губернатора машины сопровождения ГИБДД. По некоторым сведениям, Евдокимов нервничал по этому поводу. Как рассказывают люди из его окружения, последние две недели он жил в напряжении и постоянно требовал от краевого УВД вернуть ему машины сопровождения. Председатель комитета Совета федерации по делам СНГ, в прошлом губернатор Ленинградской области, Вадим Густов назвал этот факт странным. «Машину губернатора… должна сопровождать машина ГАИ. Губернатор – государственный человек, и потеря таких людей дорого стоит государству», – заявил он.

Заодно губернатора почему-то лишили и личной охраны. Во время «Шукшинских чтений» некий подвыпивший гражданин пробился сквозь толпу к Евдокимову и ухватил его за руку. Он хотел обменяться с губернатором рукопожатиями. Этот эпизод также неприятно взволновал губернатора: возможно, у него сложилось впечатление, что с ним что-то должно произойти. Сам Евдокимов будто бы говорил одному из своих друзей: «Меня убьют, батя». Трудно сказать почему, но нередко такие предчувствия сбываются. Поэтому специалисты по «парапсихологии» советуют не проецировать на себя различные трагические ситуации; мысль, полагают они, может материализоваться. Коллега Евдокимова по «юмористическому цеху» Евгений Петросян так прокомментировал случившееся: «Не знаю, что это – судьба или преднамеренные обстоятельства. По крайней мере, у всех, с кем я успел переговорить, случившееся не вяжется с закономерным ходом событий».

Возможно, водитель Иван Зуев, привыкший ездить с машинами сопровождения, «расчищающими» путь губернаторскому автомобилю, просто не сумел принять верное решение. Мое мнение таково: двигаясь со скоростью в 200 километров в час по сложной дороге, где подъемы перемежались со спусками, ему было трудно мгновенно среагировать на непредвиденное препятствие. Как бы то ни было, случилось непоправимое. «Мерседес» задел «Тойоту» по касательной, изменил направление, вылетел в кювет, пролетел несколько метров в воздухе и на огромной скорости врезался в придорожное дерево. Водитель Иван Зуев, охранник губернатора Александр Устинов и сам губернатор Михаил Евдокимов погибли мгновенно. Супруга губернатора Галина Евдокимова получила тяжелые травмы. Щербинский и те, кто находились в его автомобиле, не пострадали.

Мне приходилось много раз анализировать эту ситуацию, знакомиться с показаниями свидетелей, различными экспертными оценками и заключениями. Об Иване Зуеве друзья и коллеги говорили только хорошее: он был легкий в общении человек, отзывчивый, интеллигентный, профессионал с многолетним стажем. И все же, на мой взгляд, главной причиной этой трагедии стала немыслимая скорость, с которой двигался «Мерседес» Евдокимова. Будь на месте Щербинского хоть сам Шумахер – он ничего не успел бы сделать.

На первых порах в краевом ГИБДД заявили, что водитель губернатора грубо нарушил правила дорожного движения: несмотря на сплошную разделительную полосу, он пошел на обгон. Но прошло несколько недель, и «виновник» нашелся: Олегу Щербинскому было предъявлено обвинение по части 3 статьи 264 Уголовного кодекса РФ – «нарушение правил дорожного движения, повлекшее гибель двух или более лиц».

В защиту Щербинского выступила супруга погибшего губернатора Галина Евдокимова, которая, как утверждали, писала: «Трагедия одной семьи не должна становиться причиной трагедии другого человека. Многие пытаются сейчас выставить крайним человека, который оказался участником произошедшего по роковой случайности. Наверное, подобные настойчивые указания на виновника ДТП – лишь повод скрыть истинные причины трагедии. Правоохранительные органы вынесут свой вердикт. Для меня ясно одно – Михаилу Сергеевичу была положена машина сопровождения – ее не было. Поэтому справедливее судить чиновников, решения которых косвенно или явно стали причиной случившегося. Осудить простого человека – это просто похоже на попытку уйти от ответственности тем, кто заинтересован в том, чтобы правда никогда не была обнародована. Хочется наконец получить ясные ответы на вопросы, которые возникают не только у меня. Почему не обнародованы результаты служебного расследования, которые намеревались провести в отношении руководства УВД?.. Бывшее руководство сегодня отстранено мягким уводом на пенсию, при этом полный объем наказания за всех виновников трагедии сегодня явно пытаются возложить на одного человека. Простого человека, который не имеет громких чинов и связей».

Правда, потом в прессе появились опровержения: мол, Галина Евдокимова такого письма не писала. Не берусь судить, как было на самом деле.

Следствие длилось полгода. Но вот что удивительно: проведенные технические экспертизы так и не позволили точно ответить на важнейшие для установления истины вопросы, в том числе о скорости автомобиля и о том, были ли включены на «Мерседесе» проблесковый маячок и звуковые сигналы, а если были, мог ли их увидеть и услышать Щербинский. А все сомнения, как известно, должны трактоваться судом в пользу обвиняемого. Тем не менее в феврале 2006 года судья Зонального районного суда Алтайского края Галина Щегловская признала Олега Щербинского виновным в данном ДТП и приговорила его к 4 годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении.

Словом, дело получило весьма тривиальный и старый как мир поворот, описанный еще в басне И. А. Крылова «Волк и ягненок»: «У сильного всегда бессильный виноват».

Любой человек, наверное, задавал себе вопрос: в чем был смысл лишать свободы Олега Щербинского? Разве он злостный преступник, замысливший и осуществивший опасное для общества деяние? Нет, он ехал со своими близкими и знакомыми на отдых и даже не помышлял, что окажется на пути несущегося с немыслимой скоростью начальственного «Мерседеса». Или он проявил преступную халатность, повлекшую за собой человеческие жертвы? Нет. В сложившейся ситуации он объективно ничего не мог сделать, чтобы предотвратить трагедию.

Мне довелось участвовать в качестве адвоката в рассмотрении кассационной жалобы адвокатов Щербинского, которое проходило в судебной коллегии Алтайского краевого суда. Об этом меня просили мои коллеги по Общественной палате, которые близко к сердцу восприняли эту трагедию, а также представители партии «Единая Россия», организовавшей ряд массовых акций в защиту Щербинского. В Общественную палату только на мое имя пришло более 500 писем в защиту Щербинского. К этому времени его адвокаты уже проделали очень серьезную работу с тем, чтобы доказать невиновность своего подзащитного. По всей России прошла акция автомобилистам «Нет мигалкам!» в защиту Олега Щербинского.

Небольшое помещение Алтайского краевого суда было заполнено до отказа: там были и местные, и московские журналисты, и представители общественных организаций, и родственники Олега Щербинского. Самого Щербинского в зале не было: он подал ходатайство о рассмотрении дела в его отсутствие и ждал решения суда в барнаульском СИЗО № 1. Насколько я знаю, он не очень верил, что пересмотр дела как-то облегчит его участь.

Начались прения сторон. Адвокат Щербинского из Барнаула Сергей Шмаков убедительно доказал необходимость отмены приговора, основанного «на недопустимых доказательствах», в том числе на составленных с процессуальными нарушениями протоколах экспертизы места аварии, осмотра автомобиля и других документах. Адвокат Щербинского из Москвы Андрей Карпов на примере конкретных фактов обосновал вывод о том, что ДТП произошло по вине водителя Евдокимова. По словам адвоката, «следствие было проведено на низком уровне»: в том числе, не было установлено, имел ли Щербинский возможность видеть проблесковый маячок «Мерседеса» и был ли этот маячок вообще включен.

В своем выступлении я подчеркнул, что скорость «Мерседеса» не была установлена точно. Непонятно, почему районный суд решил, что она составляла 149 километров в час, в то время как многие свидетели показывали, что обычно Евдокимов перемещался со скоростью около 200 километров в час. В своем выступлении я подробно остановился на анализе действий самого Щербинского.

«Щербинский должен был передвигаться на истребителе пятого поколения, чтобы успеть уклониться, когда он заметил „Мерседес“. К сожалению, такой истребитель в России еще не создан, – заметил я. – Но, главное, вообще непонятно, какие именно правила дорожного движения Щербинский нарушил».

Далее я отметил тот факт, что следствие работало исключительно в одном направлении – во что бы то ни стало доказать вину Щербинского. «Неужели у представителей следствия не было элементарной человеческой совести?» – задал я вопрос, обращаясь к суду.

В заключение я сказал: «Нет доказательств, которые могли бы меня, профессионального юриста, убедить в виновности Олега Щербинского. Накануне этого заседания я долго размышлял: неужели лицемерие и на этот раз победит? Я обращаюсь к суду с просьбой признать очевидные ошибки предыдущего суда и тем самым вернуть доверие граждан к нашей правовой системе».

Противоположная сторона продолжала упорствовать в попытках доказать виновность Щербинского. Представитель интересов семьи Евдокимовых Александр Марченко утверждал, что приговор Щербинскому следует оставить в силе. По его словам, Щербинский нарушил правила дорожного движения, в чем можно убедиться, изучив схемы происшествия. «Следственный эксперимент подтвердил, что Щербинский имел возможность видеть проблесковый маячок и приближающийся „Мерседес“ и предпринять какие-то действия», – заявил адвокат Марченко. Какие именно, он не уточнил.

В том же духе выступил и прокурор Алтайского края Александр Кочергин, поддерживавший обвинение. Свое выступление он начал со слов: «Я не буду здесь оперировать такими категориями, как совесть». По его мнению, Щербинский совершал опасный маневр и для предотвращения столкновения «ему было не обязательно пересаживаться за штурвал истребителя». В чем суть «опасности» поворота налево в разрешенном месте на пустой трассе прокурор не пояснил. Скорее, речь шла о пресловутом стремлении отстоять «честь мундира», исходя из «классического» представления о том, что «органы не ошибаются». После этого суд удалился на часовой перерыв.

Каково же было мое удивление и, можно сказать, восторг, когда председатель краевого суда Виктор Пашков зачитал решение: «Щербинский принял все меры для безопасного поворота… Коллегия постановляет приговор отменить, уголовное дело прекратить за отсутствием состава преступления в его деяниях».

Родственники Щербинского заплакали…

«Когда я вошла в зал суда, у меня появилось внутреннее чувство, что здесь должно произойти правосудие. В невиновность Олега верили все, и это удалось доказать», – сказала потом жена Олега Щербинского.

Да, это был тот, быть может, еще не очень частый в нашей судебной практике случай, когда допущенная судом первой инстанции несправедливость была исправлена и законность восторжествовала в полном объеме, причем произошло это по российским меркам в сравнительно короткие сроки. «Суд скорый, правый и милостивый» – о нем мечтали вдохновитель великой судебной реформы Александр II и те замечательные русские юристы и администраторы, которые эту реформу проводили.

В тот же день Щербинский вышел на свободу. Не могу передать те чувства, которые я испытал, когда слышал его слова благодарности. Наверное, ради таких моментов живет и работает каждый адвокат.

Вскоре после этого Квалификационная коллегия судей Алтайского края рассмотрела представление председателя краевого суда Виктора Пашкова о привлечении к дисциплинарной ответственности судьи Зонального районного суда Галины Щегловской и приняла решение прекратить ее полномочия досрочно. Как пояснил Виктор Пашков, это решение не было связано с делом Щербинского; судья Щегловская допускала различные процессуальные нарушения, и на нее поступало много жалоб. Такое вот совпадение.

Меня иногда называют «привластным», «околовластным» или еще каким-то страшно близким к властным структурам адвокатом. В связи с этим рассажу историю о том, как один из далеко не последних представителей этой самой власти хотел посадить меня в тюрьму.

Весной 2006 года столичные власти решили снести жилые домики на земельных участках, находившиеся в бессрочном пользовании или частной собственности граждан в районе Южное Бутово, расположенном за пределами МКАДа. Рыночная цена земельных и недвижимых владений наиболее известной участницы «бутовского противостояния» Юлии Прокофьевой, владелицы дома по адресу ул. Богучарская, 19, где она проживала вместе с взрослым сыном Михаилом, была определена в 988 991 рубль. Изумительная точность! Взамен семье была предложена однокомнатная квартира по адресу: улица Кадырова, дом 8, площадью 37,4 м² и стоимостью 1 866 627 рублей.

На первый взгляд щедрость московских властей не имела границ. Но, как говорил в свое время по аналогичному поводу В. И. Ленин, «формально все правильно, а по существу – издевательство». Аналогичные предложения, «от которых невозможно отказаться», были сделаны и другим жителям поселка.

Свою задачу мы видели в том, чтобы эта ситуация разрешилась, и люди смогли убедиться, что их защищает закон. Такая же задача должна была, по идее, стоять и перед руководством города Москвы – защитить москвичей. В тот момент мне казалось, что подчиненные ввели в заблуждение Юрия Михайловича Лужкова, сказав ему, что несознательные жители требуют слишком большую компенсацию и выдвигают заведомо неприемлемые условия. Что бы то ни было, но дубинки ОМОНа – не аргумент.

На следующий день правительство Москвы выступило с заявлением, которое гласило: «Переселение жителей из ветхих деревянных домов поселка Бутово в городские квартиры происходит в полном соответствии с процессуально-правовыми нормами. Правительство Москвы принимает к сведению деятельность отдельных членов Общественной палаты РФ и позицию, которую они занимают в данном конфликте интересов, и выражает надежду, что Общественная палата разберется в сути конфликта, изучит историю вопроса и сделает квалифицированные, а не эмоциональные выводы на основе всех имеющихся материалов и законов Российской Федерации…

Правительство Москвы официально заявляет, что никаких силовых действий против людей не ведет, правительство Москвы всегда отстаивало интересы всех жителей Москвы…

Правительство Москвы сделает все возможное для улучшения жилищных условий очередников, в том числе и жителей поселка Бутово».

В то же время первый заместитель министра внутренних дел Михаил Суходольский выступил с заявлением, в котором говорилось: «МВД России не видит нарушения закона в действиях бойцов ОМОН ГУВД Москвы во время событий, произошедших в поселке Южное Бутово на юго-западе столицы».

«ГУВД Москвы, – утверждал он, – располагало информацией о возможности совершения противоправных действий в отношении должностных лиц, в том числе насильственного характера, при выполнении ими своих служебных обязанностей. В милицию поступили оперативные данные о возможном участии в несанкционированном массовом мероприятии членов радикально настроенных движений – РНЕ и АКМ».

Кроме того, по словам первого замминистра, была информация о том, что, возможно, будут попытки перекрыть движение по Ленинскому проспекту, Варшавскому шоссе и МКАД.

«Информация частично подтвердилась. Результатом ее своевременной реализации стало задержание трех человек, которые были привлечены к административной ответственности. Работа ОМОН позволила предотвратить возможные провокации и не допустить разрастания конфликта», – сказал Суходольский.

В развитие этой идеи, вероятно, следовало бы добавить, что МВД предотвратило в Южном Бутове государственный переворот, планировавшийся силами семьи Прокофьевых и других жителей деревянных домиков при поддержке некоторых членов Общественной палаты.

Таким образом, я и мои коллеги оказались в ситуации острого конфликта одновременно и с префектурой Юго-Западного округа, и с московскими властями, и с ГУВД города Москвы. Некоторые, правда, утверждали, что в конфликте с московскими властями нам помогал Кремль. Ну, разве что морально. На одном из мероприятий с участием президента я было попытался представиться. На что президент Путин заметил мне: «Ну, после событий в Бутове вас вся страна знает».

Со своей стороны, инициативная группа жителей Южного Бутова обратилась с письмом к президенту России и в Европейский суд по правам человека с просьбой защитить их от произвола.

Поскольку столичные власти так и не смогли мирным путем разрешить затянувшийся конфликт, члены Общественной палаты решили взять на себя инициативу и попытаться найти компромисс между городской администрацией и недовольными жителями Бутова. 23 июня наша комиссия провела специальное заседание, посвященное сложившейся ситуации. Накануне официальное приглашение было направлено мэру Москвы Юрию Лужкову. Лужков находился в командировке, и мы надеялись, что за столом переговоров городскую власть будет представлять либо исполняющий обязанности мэра, глава столичного строительного комплекса Владимир Ресин, либо кто-то из заместителей столичного градоначальника. К сожалению, вместо первых лиц московскую власть на заседании вызвались представлять префект Юго-Западного административного округа Алексей Челышев, который за время конфликта не смог найти время, чтобы приехать в поселок Южное Бутово и попытаться вступить в диалог с выселяемыми жителями, а также председатель Мосгордумы Владимир Платонов. Для участия в переговорах были приглашены и представители инициативной группы выселяемых жильцов.

«Кто отдавал приказ о привлечении ОМОНа и о штурме дома Прокофьевых?» – спросил я префекта Челышева перед началом заседания. Вместо внятного ответа чиновник попытался переложить всю ответственность на руководство ГУВД. Кроме того, префект так и не смог объяснить, почему он за время конфликта ни разу не удосужился приехать в поселок. Стало очевидным, что продолжать дальнейший разговор с Челышевым дело бесперспективное. Такие вопросы мог решать только мэр Москвы либо его первый заместитель. Заседание, так и не начавшись, было завершено, однако мы не теряли надежды, что Юрий Лужков найдет время и сядет за стол переговоров. Члены комиссии решили пригласить мэра столицы на заседание 28 июня. Также было направлено официальное приглашение начальнику ГУВД г. Москвы Владимиру Пронину и Главному судебному приставу по г. Москве Александру Комарову.

28 июня на заседание комиссии прибыл Владимир Ресин. Начальник ГУВД Владимир Пронин заседание проигнорировал, заявив, что не считает нужным участвовать в нем. По его словам, «в соответствии с федеральным законом РФ об Общественной палате, ни господин Кучерена, ни Комиссия не имеют прав и полномочий приглашать должностных лиц для заслушивания и дачи объяснений. Что касается оценки действий ОМОНа, то оценка им дана органами прокуратуры».

Владимир Иосифович Ресин заверил нас, что «власти Москвы готовы идти на диалог с каждой семьей поселка Бутово». Он пообещал, что для того, чтобы было достаточно времени для переговоров с каждой выселяемой семьей, префект ЮЗАО направил в Зюзинский суд письмо с просьбой приостановить судебные разбирательства в отношении этих людей.

«Наша главная задача на сегодняшний день – найти общий язык с жителями поселка», – добавил руководитель строительного комплекса. По его словам, те меры, которые предпринимаются, смогут разрешить конфликтную ситуацию. Владимир Иосифович пообещал, что в ближайшие четыре дня префект ЮЗАО встретится со всеми выселяемыми людьми поселка Южное Бутово, постарается понять суть их претензий, с тем чтобы предложить возможные варианты решения проблемы.

Вообще на меня Владимир Иосифович произвел приятное впечатление. Он не только великолепный знаток Москвы и блестящий руководитель ее строительного комплекса, но и человек, по-настоящему неравнодушный к нуждам москвичей, жесткий и требовательный по отношению к своим подчиненным. Со своей стороны, я посоветовал Ресину в дальнейшем решать подобные ситуации исключительно путем переговоров. Участвовавший в заседании Генри Резник сказал, что удовлетворен позицией городских властей, и надеется, что диалог между властью и людьми получится конструктивным. Ресин согласился 3 июля совместно со мной встретиться с жителями поселка Южное Бутово, дабы снять напряжение и показать, что власти готовы к прямому диалогу.

Подводя итоги заседания, я сказал: «Самое главное, что теперь конфликт будет решаться путем переговоров. Комиссия будет следить за развитием событий, и если вновь будут нарушаться права человека, то реакция членов Общественной палаты не заставит себя долго ждать». Вечером того же дня я приехал к жителям Южного Бутова, чтобы проинформировать их о результатах заседания комиссии. Побывал в поселке и Владимир Иосифович. Казалось, что напряженность несколько спала.

Между тем мэр Москвы Юрий Михайлович Лужков, говоря о ситуации в Южном Бутове, произнес загадочную фразу: «Жлобства мы не допустим». А заодно посоветовал защитникам бутовцев не вмешиваться в конфликт. В мой адрес он заявил следующее: «Действия такого человека, как юрист Кучерена, должны быть связаны с судебными процессами, а не с воздействием на общественность, генерированием общественных протестов». Эти слова меня слегка озадачили. Для чего же тогда нужно работать в Общественной палате, если не воздействовать на общественность? Что касается общественных протестов, то их «генерировали» как раз действия московских властей и правоохранительных органов. Дело дошло до анонимных угроз мне и моим коллегам. Мой мобильный телефон звонил по нескольку раз в час, а когда я включал соединение, воцарялась гробовое молчание, либо следовали зловещие угрозы и намеки.

«От кого они могли исходить? – размышлял я. – От терзаемых ОМОНом и судебными приставами за „жлобство“ бутовцев – вряд ли, ибо не логично. От особо рьяных чиновников или предприимчивых застройщиков – не известно, ибо не доказуемо». Вот почему на состоявшейся в «Интерфаксе» пресс-конференции я обратился в общей форме с призывом к конфликтующим сторонам – не нагнетать напряженность и не прибегать к угрозам и запугиваниям. Реакция столичных властей оказалась своеобразной. Мэр Москвы написал заявление в прокуратуру с требованием возбудить против меня уголовное дело за клевету. Так передо мной отчетливо замаячила перспектива познакомиться с местами лишения свободы уже не в качестве адвоката и председателя комиссии Общественной палаты. Кажется, Махатма Ганди сказал, что тот не политик, кто не посидел несколько лет в отечественной тюрьме. Честно говоря, я надеялся как-нибудь обойтись без этого. Но, видимо, Юрий Михайлович был иного мнения.

В рамках расследования по этому заявлению была проведена экспертиза, и в декабре 2006 года прокуратурой было вынесено постановление об отказе в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием признаков состава преступления. Призрак переполненной и зловонной тюремной камеры, терзавший меня все это время, несколько отодвинулся от моего мысленного взора.

Параллельно с этим заявлением, Юрий Михайлович Лужков подал исковое заявление в Хамовнический суд города Москвы о защите чести и достоинства. Претензии ко мне были изложены в форме цитат из различных выступлений и интервью. Причем все эти высказывания были вырваны из контекста и представлены в таком виде, что мои действия по урегулированию противостояния жителей с московскими властями выглядели так, будто бы я приехал в Южное Бутово для того, чтобы скомпрометировать, обидеть и оклеветать руководство Москвы в лице ее градоначальника.

Хамовнический суд столицы частично удовлетворил требования истцов. Одновременно столичный суд – Тверской – отказал в удовлетворении искового заявления Юлии Прокофьевой и других бутовцев к Юрию Лужкову, сославшись на то, что термин «жлобство» оскорбительным не является. Видимо, в некоторых московских судах пользуются какими-то иными толковыми словарями русского языка, нежели весь остальной просвещенный мир. А может быть, на фоне повсеместно употребления высокими начальниками матерной лексики, это слово и впрямь уже кажется мягким, почти нежным.

Тогда я несколько утешил себя мыслью, что в Москве к тому времени еще никому не удавалось выиграть судебный процесс против Юрия Михайловича Лужкова, а некоторые, как известный писатель и неудавшийся политик Эдуард Лимонов, и вовсе оказались банкротами во исполнение соответствующих судебных решений. Эти люди имели дерзость утверждать, что суды Москвы, как бы это помягче сказать, были не вполне независимы от московского начальства. Отсюда можно было сделать только один вывод: Лужков всегда прав. Во всяком случае, пока он исполняет обязанность мэра Москвы. Этот тезис я сформулировал по аналогии с догматом о непогрешимости папы римского, когда он говорит «с кафедры».

Вероятно, именно об этом свидетельствовало и второе решение Зюзинского суда, который 23 марта 2007 года признал выселение семьи Прокофевых законным и назначил ей за дом 1544 тыс. руб. компенсации без предоставления какого-либо иного жилья. По сравнению со временами «культа личности», когда за попытку протеста семью Прокофьевых переселили бы в лучшем случае в барак на Колыму, это, разумеется, был огромный прогресс.

И все же протесты жителей Южного Бутова, поддержанные Общественной палатой, принесли свой результат. Равно как и проявившаяся наконец добрая воля со стороны московских властей. В мае 2007 года все тот же Зюзинский суд утвердил мировое соглашение между семьей Прокофьевых и префектурой ЮЗАО Москвы. Семья получила две однокомнатные квартиры и компенсацию за садово-огородные насаждения в размере 1,2 млн. рублей.

На заседании нашей комиссии я сказал, что соглашение представляется мне приемлемым. В ответ присутствовавшая на заседании Юлия Прокофьева заявила, что «если бы не участие Общественной палаты, ничего бы этого не было». Она горячо благодарила членов комиссии за поддержку и оказанную помощь. Со своей стороны, мэр Москвы Юрий Лужков заверил общественность, что, если бутовцы столкнуться с любыми препятствиями со стороны местных органов власти, он будет разбираться в ситуации самостоятельно. В дальнейшем совместными усилиями московских властей и общественности ситуация в Южном Бутове разрешилась, однако, как и в любом конфликте, недовольные все же остались. Во всяком случае, мы сделали все, что могли.

Похожая история произошла в январе 2010 года, когда московские власти в лютый мороз приступили к сносу домов расположенного в пределах города поселка «Речник», выбрасывая при этом проживавших там ветеранов на улицу вместе с их имуществом и домашними животными. С огромным трудом нам удалось приостановить снос строения в поселке и насильственное выселение людей. Я регулярно проводил в поселке юридические консультации, разъяснял людям их законные права. Однако все попытки жителей «Речника» добиться от властей компенсации ущерба за незаконно снесенные строения к успеху не привели.

Впрочем, дело «Речника» оказалось последним эпизодом в войне тогдашнего всесильного градоначальника Москвы с собственными «подданными». Ничто не вечно под луной. Кончилась и эпоха правления московского мэра. 28 сентября 2010 года тогдашний президент Д. А. Медведев освободил его от занимаемой должности с крайне обидной формулировкой «в связи с утратой доверия». Не хочу показаться злорадным, но все же была в этом решении какая-то высшая справедливость. Как пел в свое время Александр Градский, «ничто на земле не проходит бесследно». Каким-то непостижимым образом рейтинг Лужкова, «паривший» все время его правления у заоблачных высот, стремительно рухнул.

Среди острых конфликтов, на которые стремилась оперативно реагировать наша комиссия Общественной палаты, мне особенно запомнился следующий случай. Предприниматель Гегам Саркисян проживал в собственном доме в городе Богородицке Тульской области. Бизнес у него был скромный: он держал магазин и занимался сельским хозяйством. Вместе с ним жила большая семья – его жена, дочь, сноха и четверо маленьких внуков. Вечером 7 апреля 2012 года в дом ворвались вооруженные преступники. Они принялись избивать женщин и детей, требуя деньги и драгоценности. Глава семьи отдал налетчикам все деньги, которые у него были – 400 тысяч рублей, женщины сняли с себя имевшиеся у них драгоценности. Но бандиты требовали большего и продолжали избиения. Дочь Саркисяна – Марина каким-то образом сумела выбраться из дома через маленькую форточку и побежала к соседям. Те немедленно вызвали полицию. В это время Гегам уже лежал на полу с многочисленными травмами. Из соседней комнаты он услышал голос одного из грабителей: «Пора кончать женщин». Гегам выскочил на кухню, схватил нож и начал наносить удары нападавшим. Это может показаться невероятным, но так бывает: находясь перед лицом смертельной опасности, человек мобилизует какие-то скрытые резервы своего организма и способен на такие подвиги, какие он никогда бы не совершил в обычном состоянии. Сам он так рассказывал об этом, уже находясь в больнице: «Я понял, что, кроме меня, мою семью никто не сможет спасти. В мгновение ока я оказался на кухне, схватил нож и начал наносить непрошеным гостям удары. Сам не знаю, откуда появились силы. Преступники были и крупнее меня, и сильнее. Никакой специальной подготовки владения оружием у меня нет». В результате трое бандитов были убиты, а один получил многочисленные ранения.

Руководитель следственных органов попросил журналистов не спешить с выводами: предстояло выяснить, действовал ли Саркисян в пределах необходимой самообороны. Узнав об этом, я решил в качестве члена Общественной палаты выехать на место происшествия с тем, чтобы составить собственное мнение об этой ситуации. Конечно, я не собирался подменять собой следствие или как-то давить на него, но у меня имелись опасения, что Саркисяна могут все-таки «сделать» виновным: как-никак три трупа. Да и, судя по заявлениям следственных работников, можно было сделать вывод, что они намеревались привлечь Саркисяна к уголовной ответственности. Поэтому, отвечая на вопросы журналистов, я сказал, что в ситуации надо разобраться, провести необходимые экспертизы, но при этом лично я убежден, что Саркисян действовал в пределах необходимой самообороны.

Это впечатление сложилось у меня после беседы с членами семьи Саркисяна, его родителями и им самим. Надо сказать, что соседи отзывались о Саркисяне исключительно положительно: «Всегда был отзывчив, всегда добрый. Он 20 лет живет здесь… сам все делает, сам убирает, сам косит траву, сам кормит животных».

Еще более определенно высказался губернатор Тульской области Владимир Груздев: «Вопрос очень простой. Если бы на мою семью, не дай бог, совершалось подобное разбойное нападение, я поступил бы, наверное, так же. Когда пытают, издеваются над твоими малолетними детьми, издеваются над твоей женой, на это все смотреть, наблюдать со стороны, мне кажется, это невозможно. Просто после этого ты не будешь себя чувствовать не то что мужчиной, просто человеком. Человек после этого заканчивается. Назначение мужчины в том, что он обязан не только накормить и обогреть свою семью, но он еще обязан ее защитить. Если по той или иной причине государство не смогло обеспечить гарантии безопасности человека в его родном доме, то, безусловно, он должен был поступить только так. А как иначе, когда издеваются, избивают твоих близких? Я хочу сказать, что во многих случаях подобные разбойные нападения заканчиваются очень плачевно в отношении тех людей, в отношении которых совершаются эти разбойные нападения. А здесь как раз тот случай… Я думаю, что большинство людей меня поддержат. Там многие события уже известны. Это молодые люди из Московской области, Люберецкого района, шли по наводке…

От того, как будет рассмотрено это дело, зависят судьбы очень многих людей, которые могут оказаться в подобной ситуации… Я надеюсь, что это дело разрешится в пользу семьи этого гражданина».

Так оно и случилось. Следствием достаточно оперативно был установлен организатор преступления – находившийся в то время в колонии уголовный авторитет Янок Череповский. Каким-то образом ему удавалось оттуда руководить действиями преступников, находившихся на свободе. Суд приговорил его к 9 годам колонии особого режима, а с учетом еще не отбытого срока ему предстояло провести в местах лишения свободы 24 года. Наводчик бандитов Роман Козлов получил 8 лет строгого режима, а уцелевший налетчик Ираклий Абуладзе – 11 лет.

Но, и это главное, Гегам Саркисян не был привлечен к уголовной ответственности: следствие пришло к выводу, что он действовал в пределах необходимой самообороны. Конечно же, справедливость по этому делу восторжествовала именно в результате качественной работы следствия. Но и общественный контроль, как мне кажется, в данном случае оказался не лишним.

Мои друзья любят меня разыгрывать. Хотя меня, наверное, трудно отнести к доверчивым людям. Но иногда «попадаюсь». Вот почему, когда 11 июля 2013 года мне позвонила моя помощница Валентина и сообщила, что Эдвард Сноуден, чье имя уже гремело во всех СМИ, желает встретиться со мной 12 июля 2013 года в 17 часов в транзитной зоне аэропорта Шереметьево, я не поверил. В тот момент я находился за границей. «Послушай, – сказал я, – не может быть. Наверное, снова розыгрыш какой-то. Надо это перепроверить».

Перепроверили. Оказалось, правда. Действительно, Сноуден направил приглашение мне и еще ряду правозащитников и общественных деятелей. Трудно в это поверить, но эту идею ему подсказал кто-то из сотрудников аэропорта Шереметьево. Я срочно вылетел в Москву и в назначенное время был в аэропорту Шереметьево. Когда я увидел Сноудена, он удивил меня своим юным, я бы даже сказал мальчишеским обликом. Было как-то даже трудно представить, что именно этот человек является носителем самых охраняемых секретов американских спецслужб. Встреча началась с заявления Сноудена: «Уважаемые дамы и господа, перед вами человек, который совсем недавно слушал ваши телефонные разговоры и читал вашу переписку».

Честно говоря, это заявление меня несколько озадачило. Конечно, в различных шпионских повествованиях, вроде романа Фредерика Форсайта «Афганец», описано, как АНБ и британская Служба правительственных коммуникаций прослушивают разговоры жителей всего мира на всех языках и отбирают нужную для себя информацию, но все-таки мне это казалось художественным преувеличением. И вот появляется человек, который утверждает, что все так оно и есть.

Позднее выяснилось, что обнародованные Сноуденом документы свидетельствовали о том, что американское Агентство национальной безопасности (АНБ) прослушивало, среди прочих, телефоны канцлера Германии Ангелы Меркель и президента Бразилии Дилмы Русеф, а также осуществляло промышленный и финансовый шпионаж за странами – союзниками США.

Но вернемся к встрече. Сноуден сообщил нам, что он уже подал заявления о предоставлении ему политического убежища в 21 страну, но пока не получил ответа. Этот момент меня, как юриста, заинтересовал. Я заметил ему, что это абсолютно неправильный путь и что прошение нужно подавать в стране пребывания. Спустя два дня Сноуден, который, очевидно, запомнил мое замечание и как-то выделил меня в связи с ними из числа прочих присутствующих, сам позвонил мне и попросил о личной встрече. Речь, естественно, должна была пойти о тонкостях российского законодательства. Его интересовал порядок предоставления политического убежища. Разумеется, у меня даже не возникло мысли ему отказать, прежде всего потому, что дело это обещало быть исключительно интересным. «Общение с таким человеком, – думал я, – без сомнения, поможет понять скрытые механизмы американской внешней политики, которая уже давно меня интересовала».

Держался Сноуден при первой встрече очень холодно и напряженно. Предвидя это, я решил как-то сразу разрядить обстановку, с тем чтобы установить с ним более доверительные отношения. С этой целью, перед тем как отправиться в аэропорт Шереметьево, я зашел в книжный магазин и купил ему русский букварь, а также изданные на английском языке рассказы А. П. Чехова, «Преступление и наказание» Ф. М. Достоевского и отрывки из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Я предполагал, и как оказалось справедливо, что вряд ли Сноуден имеет сколько-нибудь подробные представления о российской истории.

В ходе нашей беседы выяснилось следующее. Эдвард Сноуден направлялся транзитным рейсом из Гонконга через Москву в одну из латиноамериканских стран, если не ошибаюсь, на Кубу. Однако на момент прилета Сноудена 23 июня в аэропорт Шереметьево оказалось, что американские власти заблокировали его паспорт и развернули на него настоящую «охоту», сделав, таким образом, дальнейшие перемещения по миру для него невозможными. Находясь в транзитной зоне аэропорта Шереметьево, Сноуден действительно писал и направлял руководству различных стран обращения о предоставлении ему политического убежища. При этом некоторые страны Латинской Америки, в частности Венесуэла, Боливия и Никарагуа, выразили готовность ему такое убежище предоставить. Однако, как уже отмечалось, у Сноудена не было действительного паспорта или какого-либо иного документа, позволяющего ему вылететь за пределы России. Кроме того, между Москвой и столицами Венесуэлы, Боливии и Никарагуа нет прямых коммерческих рейсов. Следующие туда самолеты совершают посадку в аэропортах европейских стран. С учетом того беспрецедентного давления, которое развернули США на своих европейских союзников (чего стоила только история с вынужденной посадкой в Австрии самолета президента Боливии Ево Моралеса!), логично было предположить, что как только Сноуден оказался бы в одном из европейских аэропортов, он был бы немедленно арестован и отправлен в США. В результате Эдварду Сноудену не оставалось ничего иного, кроме как обратиться к российским властям с заявлением о предоставлении ему политического убежища в России. Я разъяснил ему, что если он подаст соответствующее прошение, результата придется ждать не менее полгода. Если же он попросит временное убежище, вопрос может быть решен намного раньше. На этом варианте мы и остановились.

Американские власти, в том числе официальные представители Государственного департамента США, всячески настаивали на том, что Россия должна каким-то образом переправить г-на Сноудена в США. Более того, сенатор Линдси Грэм потребовал от Госдепа США ввести санкции в отношении тех стран, которые помогут Сноудену избежать экстрадиции в США. При этом он завил: «Я не знаю, получил ли он новые рубашки. Я не знаю, собирается ли он остаться в России навсегда. Но я знаю, что было бы правильным отправить его домой (в США), чтобы ему могли предъявить обвинения в преступлениях, которые он предположительно совершил».

Замечу, что новые рубашки принес Сноудену автор этих строк. Впоследствии мне пришлось взять на себя заботы по обустройству быта Эдварда в нашей стране, никто другой не хотел этим заниматься. Со временем ему удалось найти работу, к нему приезжал его отец, который, к слову сказать, произвел на меня очень приятное впечатление. Кстати, отец Эдварда Лон Сноуден посоветовал своему сыну остаться в России. «Я смог бы здесь в России комфортно прожить всю жизнь, и я уверен, что Эдвард тоже», – заявил он журналистам. При этом Лон Сноуден, что называется, стопроцентный американец, горячий патриот своей родины и, как мне показалось, консерватор по своим взглядам.

Я был глубоко убежден, что для принудительной отправки Эдварда Сноудена в США у российской стороны не было не только желания, но и каких-либо правовых оснований. Такая акция была бы не чем иным, как вопиющим нарушением прав человека. Эдвард Сноуден не совершал никаких преступлений на территории Российской Федерации. Между США и Россией не существует договора об экстрадиции. Более того, у российской стороны не было оснований считать, что Сноуден совершил какие-либо преступления, где бы то ни было. Кроме того, никакого официального запроса с американской стороны о выдаче Сноудена, в котором содержались бы законные юридические основания для такой акции, так и не было направлено. Что же в таком случае нам оставалось делать?

Хотел бы особо подчеркнуть, что г-н Сноуден никоим образом не может считаться «шпионом» или «перебежчиком» в классическом понимании этого слова. Он не был завербован российскими спецслужбами. В противном случае, надо думать, по прибытии в Россию он был бы навсегда избавлен от всяких материальных забот.

В разговорах со мной Эдвард очень живо рассказывал мне о своей работе в разведке. О своих навыках, приобретенных в спецслужбах, о том, как он проходил все посты с кубиком Рубика в руках. Он рассказывал, как перед отлетом в Москву он был вынужден прятаться в трущобах Гонконга не потому, что боялся, что американские спецслужбы узнают о том, где он находится, а потому, что опасался китайских спецслужб. Вообще, Эдвард – большой поклонник восточной культуры, он изучил японский язык, может наизусть цитировать труды китайских мыслителей. Когда я слушал рассказы Сноудена, мне порой казалось, что все это происходит не на самом деле, что я просто играю роль в каком-то триллере.

В дальнейшем личность Сноудена продолжала беспокоить руководителей американского разведывательного сообщества, как действующих, так и отставных. В октябре 2013 года, узнав о том, что Сноудена собираются внести в список кандидатов на получение европейской премии в области прав человека, бывший директор ЦРУ и АНБ Майкл Хайден заявил следующее: «Я должен признать, что во время моих наиболее мрачных размышлений за последние несколько месяцев, я также думал о внесении г-на Сноудена в некий список, но я имел в виду другой список». На вопрос о том, что именно он имел в виду, Хайден отвечать отказался. С учетом того, что на Западе широко известен один из последних романов Фредерика Форсайта «The Kill List», нетрудно предположить, на какой список намекал Майкл Хайден. Конечно, я не могу углубляться в эту тему, но, насколько мне известно, в отдельные моменты жизни Эдварда Сноудена в России угрожала реальная опасность. Любопытно, что американские дипломаты весьма настойчиво добивались встречи со Сноуденом, и с этой целью обращались ко мне. Однако Эдвард с ними встречаться не захотел.

В октябре 2013 года Сноуден был удостоен премии «За честность и чистоту в разведке». По итогам 2013 года Эдвард Сноуден возглавил список глобальных мыслителей по версии журнала Foreign Policy.

В одном из интервью на телеканале RT мне задали вопрос: «Как события, связанные с Эдвардом Сноуденом, будут восприниматься спустя 20 лет?»

На этот вопрос можно ответить словами поэта Федора Тютчева:

История показывает, что люди все же склонны ценить бескорыстные поступки, направленные на достижение общественного блага. Думаю, через 20 лет люди будут отзываться о поступке Сноудена с уважением. В наше время люди очень «одномерны», их действия легко предсказуемы, и мотивируются, как правило, некоей материальной выгодой. Сноуден же совершил свой поступок, исходя, как мне кажется, из неких идеалистических убеждений, своей гражданской позиции. И это не пройдет бесследно.

В какой-то момент у меня возникла мысль, что эпопея Эдварда Сноудена должна получить какое-то письменное отражение. Но какое? И тогда вдруг перед моим мысленным взором возник, можно сказать готовенький, литературный герой – Джошуа Колд. И название романа – «Время спрута». Нет, это не Эдвард Сноуден и даже не его литературное отражение. Неслучайно, роман «Время спрута» и последующие романы, посвященные необычайным приключениям Джошуа Колда, предваряются фразой: «Сюжет и главные герои данного повествования являются плодом воображения автора, что делает случайным всякое совпадение с реально существующими людьми и реально происходившими событиями».

Мне не раз задавали вопрос, насколько Джошуа Колд похож на Эдварда Сноудена. У этого вопроса нет однозначного ответа. Конечно, Колд многое «заимствовал» у своего реального прототипа – внешность, эпизоды биографии, особенности характера и профессиональные навыки. В то же время Колд вполне себе самостоятельная фигура. Можно сказать, что действие романа «Время спрута» (и его продолжений) разворачивается в некоей «параллельной реальности», не тождественной никаким реальным странам и событиям. В то же время он насыщен достоверными деталями, связанными, например, с молодежной культурой США, подготовкой морских пехотинцев, реалиями жизни различных стран. Во всяком случае, я, вместе с моими помощниками, «перерыл» массу документальной и художественной литературы, беседовал с людьми, которые реально учились в американских университетах, служили в морской пехоте, работали в тех или иных правительственных агентствах. Но и, разумеется, в какой-то мере я использовал информацию, почерпнутую из моих бесед с Эдвардом Сноуденом.

Спрут в моем романе – это прямой потомок Большого брата Оруэлла. Это не только система тотальной слежки и контроля за всем человечеством, но и механизм продуцирования перманентных кризисов и гражданских войн в различных регионах мира. Он обеспечивает заказами военно-промышленный комплекс США.

Роман «Время спрута» осознанно дистанцирован от реальности еще и потому, чтобы не превратиться в книгу-однодневку. Вольтер в свое время писал: «Книги на злобу дня умирают вместе со злободневностью». Поднятые в романе проблемы являются общими для всей мировой истории. Подобно библейскому Давиду, бросившему вызов силачу Голиафу, Джошуа Колд бросает вызов самой могущественной спецслужбе мира.

Роман «Время спрута» был написан очень быстро – примерно за три месяца, и закончен где-то осенью 2013 года. А в начале 2014 года я узнал, что прославленный кинорежиссер Оливер Стоун как будто бы собирается ставить фильм об Эдварде Сноудене и с этой целью встречается с журналистами и другими людьми, которые работали с Эдвардом.

После художественных и документальных фильмов, многие из которых я считаю одними из лучших в истории мирового кинематографа, после провозглашенной Стоуном гражданской позиции, наконец, после того, как Оливер несколько раз высказался на тему Эдварда Сноудена, поддержав его, мне пришло в голову, что никто другой не снимет фильм по моему роману «Время спрута» лучше и правдивее, чем Оливер Стоун. Конечно, для начинающего романиста эта мысль была чрезвычайно самонадеянной. Но, как сказано в одном учебнике по бизнесу, нужно стремиться не просто к хорошему, а к великому. И я решил последовать этому совету.

И вот я начал искать возможность вступить в контакт с Оливером Стоуном, начать переговоры. Я искал его, а он, как потом выяснилось, искал меня – он хотел пообщаться со мной, как с адвокатом Эдварда Сноудена. Искал потому, что решил снимать кино про Сноудена сразу же, как только узнал о его поступке. И ему, естественно, были нужды люди, способные предоставить правдивую информацию о герое его будущего фильма. Вот так все и сложилось, одно к одному, как говорится. Ну а дальше началось кино наяву – иначе назвать историю нашего знакомства со Стоуном я назвать не могу.

Вначале мы долго с ним нащупывали контакты, искали возможность встретиться, и в итоге мой сын Александр отправился в Гонконг, где в тот момент находился Оливер. Саша повез ему рукопись моего романа, уже переведенную к тому моменту на английский язык. Конечно, я очень волновался: а вдруг Стоун сразу же выбросит мой роман в корзину? Однако Саша сообщил мне, что моя рукопись Стоуна как будто бы даже заинтересовала. Трудно, конечно, было в это поверить, и я подумал, что речь идет просто о соблюдении некоего этикета. Была достигнута договоренность, что Стоун прилетит в Россию. Я помог ему получить визу, снял номер в гостинице «Ритц» и принялся ждать. Спустя сутки они прилетели. Саша рассказывал, что все это время Оливер внимательно читал книгу, постоянно делая на полях пометки карандашом. Он буквально всю рукопись покрыл своими ремарками, видимо, сразу отмечая, как и что будет выглядеть в фильме.

Впоследствии в СМИ появились отзывы Оливера Стоуна о моем романе. «Анатолий, – сказал он, – написал абсолютно русский роман и вложил душу в вымышленного персонажа – информатора Джошуа Колда, тот, что противостоит тирании „1984“, достигшей глобальных масштабов».

Вместе с Оливером и Сашей в Москву прилетел и продюсер Стоуна Мориц Борман. Фамилия знаковая, хотя внешне он больше похож на молодого Леонида Броневого, нежели на реального Мартина Бормана.

И вот мы все встречаемся в холле отеля «Ритц», и начинается кино – то ли комедия, то ли фарс. Дело в том, что Оливер, несмотря на весьма уже солидный возраст, по темпераменту фактически мальчишка, взрывной, увлекающийся, по-хорошему упертый и полностью погруженный в свой мир. Он почему-то решил, что вот он прочел книгу, а по приезде сразу встретится с ее героем, с Эдвардом Сноуденом. Стоун и Борман подошли, мы обменялись приветствиями, и тут Оливер очень эмоционально спрашивает: «Где он?!» Я пытаюсь объяснить, что «он» не здесь, и быть здесь никак не может, что мы вначале должны обсудить книгу и…

Надо было видеть, как изменился в лице Стоун! Он мне в этот момент напомнил Сергея Есенина таким, каким его описал Валентин Катаев в книге воспоминаний «Алмазный мой венец»: «Лицо Королевича помрачнело. Ждать? Это было не в его правилах. Все для него должно было совершаться немедленно – по щучьему веленью, по его хотенью. Полет его поэтической фантазии не терпел преград. Вынь да положь!»

Оставив сумку, из которой выпала моя рукопись, Оливер повернулся и умчался в свой номер. Возникла пауза. Я, если честно, расстроился – такой человек, великий режиссер, и вдруг из-за эмоций все может рухнуть. В этот момент мне показалось, что мой роман не принесет мне успеха и не найдет своего читателя. Точнее, его единственным читателем так и останется Оливер Стоун. У меня даже мелькнула мысль в качестве прощального жеста оставить ему рукопись в качестве сувенира. В конце концов, быть может, когда-нибудь он к этой идее вернется – чего не случается.

На всякий случай я переложил рукопись в свой «дипломат», чтобы затем торжественно извлечь ее и вручить Оливеру.

Но Мориц Борман, к слову, очень известный и талантливый продюсер, работавший со всем цветом Голливуда, дал мне понять, что не стоит реагировать на поступок Стоуна симметрично – мол, все в порядке, все образуется. И действительно, пять минут спустя – словно это и вправду была сцена из кино – Оливер вернулся и поинтересовался как ни в чем не бывало: «Где моя книга, которую я читал в самолете?» На это я ответил: «Там, где вы ее ищете, ее уже нет». Оливер пробормотал что-то вроде: «Ох уж эти чертовы русские».

Если кто-нибудь из вас когда-нибудь был на соревнованиях по армреслингу, то вам, пожалуй, нетрудно будет представить, как проходила наша беседа. Пристально глядя в глаза друг другу, каждый из нас пытался изложить именно то, что представлялось ему важным в тот конкретный момент. Несколько раз Оливер вскакивал, резко срывался и снова куда-то убегал, наверное, подышать свежим воздухом. Борман, всякий раз тактично улыбаясь, убегал вслед за ним, вероятно, чтобы попытаться объяснить ему какие-то спорные моменты. Я оставался на месте, мысленно удивляясь импульсивности Оливера.

Всем своим видом, жестами, словами Оливер раз за разом давал понять, что он все-таки с нетерпением ждет продолжения моего романа, так сказать, в реальной жизни. И здесь было только одно продолжение: я должен был взмахнуть волшебной палочкой, и из воздуха должен был «соткаться» наш герой – Эдвард Сноуден. Но я и в страшном сне представить не мог, каким образом я способен преодолеть кордон безопасности вокруг Сноудена и незамедлительно представить его взору великого режиссера. Когда я объяснил ему это прямо, Оливер снова встал и отправился на свою очередную прогулку по отелю. Но затем он снова вернулся, и наш разговор продолжался.

После этого мы встречались еще несколько раз, в моем офисе и у меня на даче. Оливер – очень интересующийся и живой человек. Ему нужно все увидеть самому, все потрогать, попробовать, пощупать. Наверное, именно поэтому он и стал великим режиссером. Дача ему понравилась. Он сразу облюбовал стеклянную беседку, которая спроектирована так, что сидящему в ней виден участок, сосновый лес и озеро. Периодически он выходил подышать свежим воздухом или позвать кого-то сменить посуду. Было забавно наблюдать, как Оливер капризничал и жаловался на то, что приготовленное мясо слишком жестко и застревает в зубах. При этом он делал такие гримасы, что я просто физически ощущал чувство дискомфорта, испытываемое несчастным Оливером. Он категорически не желал понять, что такое чурчхелла и как это может быть вкусным. Узнав, что там есть орехи, он брезгливо поморщился и сказал, что не желает ломать себе зубы, и ему бы лучше какое-нибудь пирожное. Он досадовал, что грузинская кухня слишком тяжела для его желудка, и вообще, ланч у них, в Америке, это бутерброды и кола, а не то, что ему тут принесли.

Зная, что Оливер испытывает пиетет к культуре Азии, я решил организовать ему посещение тематической выставки в музее имени Пушкина. В холле музея к нам подошла женщина – сотрудница музея, очень живая и общительная. Она сразу узнала Стоуна и всячески старалась заинтересовать его экспонатами выставки, но иногда это стремление, возможно невольно, отдавало каким-то кокетством и желанием угодить. Мне показалось, что Оливеру, человеку, избалованному славой и вниманием окружающих, это не вполне понравилось. Я набрался смелости и, когда мы остались одни, спросил его об этом. На это он ответил в том духе, что будь она раза так в два помоложе, это, пожалуй, могло бы быть даже интересно.

Следующий визит Оливера в Москву был намечен на начало мая. Оливер приехал не один. Его сопровождал молодой сценарист, который удостоился самой лестной рекомендации Стоуна. Кирен Фицджеральд уже успел завоевать репутацию креативного и перспективного сценариста. Очень быстро стало понятно, что Оливер совершенно прав в своей высокой оценке этого симпатичного и хорошо воспитанного молодого человека. Я уже вошел в роль гостеприимного хозяина: приглашал гостей на дачу, готовил шашлык и уделял им максимальное внимание, даже несмотря на адскую боль в спине. Это у меня случается, еще со времен службы в армии я страдаю болями в спине, а иногда ее так схватывает, что хоть кричи. В то время спина буквально не давала мне покоя и очень омрачала мой настрой. Не помогали ни уколы, ни массаж, ни растирания. Боль была кошмарная. А тут еще вечно чем-то недовольный Оливер!

Как говорится, у кого чего болит, тот о том и говорит. Скажу и я. Каждый, кто хоть раз почувствовал на себе приступ острого радикулита, имеют психологический барьер перед данным видом боли. Такой человек не решается ни сесть, ни лечь, так как опасается, что встать он не уже не сможет. Но и стоять ему тоже невозможно, поскольку боль простреливает всю спину и отдает в ноги. Человек буквально не находит себе места, он не знает, как ему удобнее расположить свое тело, боль просто сводит с ума. Это пребывание Оливера в Москве так и прошло у меня под знаком непрерывной боли в спине.

Однажды утром Оливер и Кирен приехали ко мне в офис, чтобы продолжить работу. Как я уже отмечал, я уезжаю с работы чрезвычайно поздно, а потому не слишком расположен к ранним встречам. «Early to bed and early to rise makes a man healthy, wealthy and wise» – эта дурацкая поговорка, которую школьники учат в начальных классах на уроках английского, явно не про меня. Вскоре я вынужден был прервать встречу и отправиться в соседний кабинет. Врачи говорят, что боль терпеть не нужно, но я все же предпочитаю терпеть до того момента, когда мне становится уже совершенно невмоготу, и я понимаю, что без помощи врачей не обойтись. Когда это стало мне понятно и на этот раз, я попросил помощницу все же вызвать «Скорую помощь».

Оливер почувствовал неладное. Он подошел к кабинету и постучал в дверь. Надо было видеть его глаза, его растерянность и даже испуг, когда он увидел врачей в белых халатах, санитаров в синих комбинезонах с носилками в руках. Он очень переживал, все интересовался, как мое здоровье, сочувствовал. Это были человеческие, искренние эмоции, такое невозможно сыграть. Ему просто физически плохо, когда где-то происходит несправедливость, и он старается эту несправедливость исправить.

Потом, когда Оливер улетел в США, он написал мне очень трогательное письмо, где рассказал, что сам много лет страдает от болей в спине и досадовал на то, что это обязывает его ежедневно выполнять скучные, но, увы, такие необходимые упражнения.

Тем не менее время в Москве было проведено плодотворно, и 7 мая, в день генеральной репетиции парада Победы американцы должны были улететь домой. День этот оказался, прямо скажем, не самым оптимальным для отъезда, если принять во внимание тот факт, что гостиница, где остановился Стоун, расположена таким образом, что «из окна площадь Красная видна». Генеральная репетиция – значит, все улицы перекрыты, по центру Москвы просто не проехать, а на радиальных линиях пробки. Оливеру объяснили, что он должен быть готов к отъезду уже с самого утра. Надо отдать ему должное: несмотря на мои опасения, он оказался пунктуальным. А вот мой водитель Слава опоздал на десять минут, что Оливер не преминул тут же отметить. Но это было только начало. Даже побывавший уже во всех возможных дорожных передрягах Слава, наверное, запомнит этот день на всю оставшуюся жизнь. Москва подтвердила свою репутацию автомобильной столицы мира – стояло все. Слава, разрабатывая в уме многоходовые комбинации, как объехать одни пробки и не попасть в другие, каждые пять минут докладывал мне «боевую обстановку», параллельно с этим выслушивая причитания Оливера и Кирена.

В какой-то момент у него зазвонил мобильный телефон, и он спокойно начал разговор, продолжая при этом ловко маневрировать в автомобильном потоке. Оливер изменился в лице. Наверное, в Америке такое бывает только в фильмах про организованную преступность. Наконец его терпение истощилось, и он, попросив Славу прервать разговор, прочитал ему лекцию в духе того, что ему еще никогда в жизни не приходилось видеть, чтобы водитель за рулем автомобиля, да еще в такой сложной дорожной обстановке, да еще с пассажирами, да еще с такими, вместо того, чтобы управлять машиной обеими руками, в одной руке держит мобильный телефон. Слава выслушал все это с олимпийским спокойствием.

Погода тоже добавляла красок: то светило яркое весеннее солнце, то вдруг налетали тучи, и начинался дождь, да еще, кажется, с градом и чуть ли не со снегом. В конце концов Оливер попросил связаться с агентством авиабилетов и перебронировать билеты на то же время на следующий день. Но тут, по какому-то чудесному совпадению, дорожная пробка мгновенно рассосалась и через несколько минут машина буквально влетела на стоянку аэропорта. В итоге прибыли как англичане: ровно в положенное время, ни минутой раньше, ни минутой позже. Прощаясь, строгий Оливер сменил гнев на милость и изрек фразу, которую при желании можно было счесть за комплимент. Он пожал руку Славе и сказал: «Спасибо, что довез меня живым».

Но жизнь богата на сюрпризы. Как только мы переступили порог аэропорта, зарегистрировались и сдали багаж, из громкоговорителей донеслось: «Рейс Москва – Лос-Анджелес задерживается на четыре часа». Но это уже не могло испортить общего благодушного настроения.

Наконец подготовительный процесс был завершен, и в конце октября Оливер снова прибыл в Москву, чтобы утвердить сценарий своего будущего фильма. Стоун представил актера, который должен играть роль Эдварда. Это Джозеф Гордон Левитт, настоящая мега-звезда, снявшийся в ряде блокбастеров. При этом он оказался очень скромным, обаятельным человеком. Он вначале сказал: «Я не говорю по-русски», а впоследствии выяснилось, что у него предки из России, переехали в США в 1925 году.

Кульминацией всех событий стал день 4 ноября. Помимо основной работы над сценарием, у Стоуна было запланировано несколько интервью. Съемочные группы табунами ходили по моему офису, размахивали штативами и громко разговаривали. В одной комнате продолжали работать Кирен с Джозефом, в то время как другую комнату готовили под съемки. Оливер умудрялся стремительно опустошать бутылки с минеральной водой, и, не обращая внимания на окружающих его журналистов, громко требовать еще воды. Он постоянно всех торопил и говорил, что просто не может поверить, что все происходит так медленно.

На вечер был запланирован культпоход в Театр наций, давали спектакль по рассказам Василия Шукшина. Наверное, не самая легкая постановка для восприятия иностранцем. Но ведь Оливер так хотел познать загадочную русскую душу! Для него были созданы максимально комфортные условия: ему были выданы маленькие наушники, а в ложе позади Стоуна было специально предусмотрено место для синхронного театрального переводчика. Перед началом спектакля Оливеру показали, как включать и выключать наушники и предложили попробовать сделать это. Все было нормально.

Спектакль начался. Но я никак не мог вникнуть в происходящее на сцене. Поминутно я возвращался к одной и той же мысли: а как на все это может смотреть иностранный глаз, не покажется ли ему все это предельно чуждым, непонятным и невероятно скучным? Однако мне не пришлось долго углубляться в такого рода размышления, поскольку Оливер слегка толкнул меня под локоть и сказал, что у него не работают наушники. Переводчица-синхронистка засуетилась, и ни слова не сказав, выбежала из ложи. Оставалось надеяться, что на поиски новых наушников. Пауза показалась мне вечностью. Больше всего я опасался, что, ничего не понимая в происходящем на сцене, Оливер в своей привычной манере начнет громко возмущаться. Но Оливер продолжал спокойно и внимательно смотреть на сцену. Казалось, ему нравилось происходящее там. Наконец переводчица вернулась с новым наушниками. Оливер вежливо поблагодарил ее, и на его лице не отразилось никакого недовольства. Все-таки он умеет владеть собой.

В тот же вечер произошло уже совсем удивительное событие: состоялась наша встреча с президентом России Владимиром Путиным. Оказалось, что он с большим интересом следит за творчеством Стоуна и хорошо знает его. Был весьма продолжительный, интересный разговор. В какой-то момент Путин спросил у Оливера: «Вы достаточно часто и весьма жестко критикуете США. Значит, вы любите вашу страну?»

«Да, – ответил Стоун, – я люблю свою страну».

И, естественно, он старается, чтобы его критика меняла Америку к лучшему.

На следующий день мы провожали Джозефа. Заключительный ужин проходил в ресторане с многообещающим названием «Поехали!» Я рассказал гостям историю этого популярного лозунга, про Юрия Гагарина, словом, объяснил, почему для русского уха это звучит столь позитивно и многообещающе. Оливер выглядел усталым, буквально вымотанным за все эти насыщенные событиями и работой дни, проведенные в Москве. Но он был доволен.

Предвижу, что читатель так и остался в недоумении относительно того, удалось ли Оливеру все-таки встретиться с героем его будущего фильма. Теперь уже нет смысла это скрывать: встреча была, и не одна. Откровенно говоря, перед первой из них я очень волновался. Как нетрудно догадаться, сошлись полные противоположности – Оливер, чья жизнь до предела насыщена событиями, человек предельно открытый для людей и окружающего его мира, и Эдвард, проводящий большую часть времени в виртуальном мире IT-технологий, который всего комфортнее чувствует себя перед монитором компьютера. Здесь, конечно, все зависело именно от Оливера, как человека старшего по возрасту и, безусловно, жизненному опыту. И он проявил себя с самой положительной стороны. Он не только буквально с первых слов сумел установить с Эдвардом доверительные отношения, но и порой проявлял о нем просто отеческую заботу, вплоть до рекомендаций, что именно ему следует съесть и когда. Иногда их беседы продолжались по нескольку часов подряд. Потом Оливер все же вставал с места и, разводя руками, говорил, что Эд уже очень утомился, и ему было бы неплохо отдохнуть и немного прийти в себя, дипломатично умалчивая о том, что и ему самому не мешает подкрепиться и немного разогнать кровь.

Процесс общения Оливера и Эдварда, двух американцев, оказавших сильнейшее влияние на сознание людей не только в США, но и во всем мире, был гармонично дополнен участием Кирена, а позднее и Джозефа. Последний, кстати, оказался прямым «попаданием» в образ Стоуна. Тот же типаж, рост и телосложение. Наверное, в кино нечасто встречаются ситуации, когда актер имеет возможность пообщаться с героем, роль которого он собирается исполнить.

Напоследок отметил бы еще одно важное качество Оливера – он чрезвычайно непритязательный в плане комфорта и житейских благ. Была ситуация – мы встретились в аэропорту, и я предложил отправиться в VIP-зону и там позавтракать. Оливер усмехнулся, взял моего сына Сашу под руку и сказал, прямо по Джеку Лондону: «Время не ждет. Пойдем, Алекс, съедим по гамбургеру, у нас много дел». И действительно, мы пошли, купили какого-то китайского фастфуда типа нашей шаурмы, перекусили и поехали работать.

При этом Стоун, безусловно, стопроцентный американец, плоть от плоти американской системы ценностей. Оливер – эксцентричен, оппозиционен и в то же время весьма консервативен в каких-то проявлениях своей личности. Приведу забавный пример: Стоун прилетел в Москву в красном шарфе – видимо, с его точки зрения, это было очень «по-русски». Я не стал разубеждать Оливера и даже подарил ему еще один красный шарф. Он повязал его, походил какое-то время, сфотографировался на фоне Спасской башни – видимо, из вежливости, а потом снял, не удержавшись от язвительного комментария: «Это бабушкин шарф». Я подумал в этот момент, что вряд ли на свете найдется хоть кто-то, кто смог бы навязать Оливеру свой вкус, будь это даже самый модный кутюрье или дизайнер.

А еще он все время улыбается. Это очень важно при общении, это заряжает энергией собеседников, дает хороший, позитивный, как сейчас говорят, настрой.

Во время одной из наших встреч я спросил у Оливера: «А есть что-то, что тебе в России не понравилось?» Он задумался и ответил: «Да. Мне не нравится, что здесь люди на улицах мало улыбаются».

Фильм Оливера Стоуна «Сноуден» вышел на экраны. Каждый из вас может посмотреть его и взглянуть на отзывы на «Кинопоиске». Приведу один из них: «Оливер Стоун всегда имел имидж бунтаря против системы, практически с самого начала своей режиссерской карьеры. Его фильмы становились рупорами или агитками, настраивая общественность против чего-либо несправедливого, а то и вовсе незаконного. Не будем касаться его больной темы – вьетнамской войны, тем более что не он один снимал антивоенные фильмы. В разное время он поднимал самые разные, но так или иначе „неудобные“ для его страны вопросы. Его же творчество, по сути олицетворяет нашу поговорку – „кино в России – больше, чем кино“, хотя он и режиссер чисто американский…

Отрадно то, что режиссер не стал надолго уходить в мир мейнстримного, чисто развлекательного кино. Вновь взявшись за скандальную историю, которая толком не успела остыть – Стоун как бы гарантировал тем самым живой интерес к своему новому проекту. Им стала реальная история молодого американца Эдварда Джозефа Сноудена, который был сотрудником ЦРУ и АНБ, занимаясь компьютерной безопасностью страны. Однако, узнав, какими средствами военная разведка добывает свою информацию, как именно ею вербуются люди за рубежом, а самое главное – поняв, что приоритетом для этих могущественных контор уже давно является вовсе не иллюзорная борьба с терроризмом – а тотальный контроль США над экономическим развитием всего остального мира, – парень покинул свою службу. Решив обнародовать известные ему махинации властей, главная из которых – что за всеми нами наблюдают, круглосуточно отслеживая наши звонки, читая электронную почту и телефонные смс-сообщения! Пару лет назад эта новость стала сенсацией № 1 во всех мировых СМИ, а Эдвард Сноуден залег на дно, пустившись в бега от родной разведки. Его мытарства привели его сначала в Японию, а потом и в Россию, в Москву – где опальный компьютерный гений нашел пристанище и защиту на государственном уровне. Интересы молодого человека без гражданства (поскольку паспорт героя власти США тут же аннулировали), взялся защищать адвокат мирового уровня – Анатолий Кучерена. Который впоследствии, с разрешения своего подзащитного напишет о нем книгу – „Время Спрута“. Положенную затем Оливером Стоуном вместе с биографическим произведением Люка Хардинга – „Файлы Сноудена: История Самого Разыскиваемого Человека в Мире“ в основу сценария своей картины. Кстати, сам господин Кучерена – появится в картине Стоуна в эпизодическом образе некоего влиятельного русского бизнесмена, на одном из светских раутов, где агенты ЦРУ обычно подыскивают себе информаторов.

Сценарий фильма был написан на основе названных книг самим Оливером Стоуном при участии Кирана Фицджеральда. И я не согласен с мнением тех критиков, которые считают фильм Стоуна – скучным, главного героя – апатичным, а сюжет – лишенным динамики. Ибо я, так уж вышло, – пришел на утренний сеанс после практически бессонной ночи. Учитывая тот факт, что подобное случалось со мной довольно часто, в виду моего определенного образа жизни, могу заверить, что во время просмотра картины я не уснул! Более того – в сон меня во время таких вот утренних сеансов частенько клонило, когда я смотрел боевики или ужасы. Но настоящее кино – всегда способно увлечь настолько, что на время забываешь о личных проблемах и неудобствах. Поэтому все два часа, что длится „Сноуден“ – я провел очень увлекательно, наблюдая за развитием событий, интересным сюжетом и игрой прекрасных исполнителей».

С тех пор я написал несколько романов. Однако повторить тот, первый успех мне пока не удалось. Между тем у всякого человека, не чуждого литературным трудам, теплится надежда, что его сочинения не умрут вместе с ним и будут востребованы грядущими поколениями.

У меня громадная коллекция старых литературных журналов. И иногда я перелистываю их. Там опубликовано гигантское количество прозы и стихов – в высшей степени добротных и профессиональных. Порой начинаешь читать с любого места – и захватывает. Но смотришь на фамилию автора, и она ничего тебе не говорит – давно канула в Лету.

А есть произведения слабые в литературном плане, примитивные, написанные чудовищным языком, откровенно скучные – вроде «Путешествия из Петербурга в Москву» Александра Радищева или «Что делать?» Николая Чернышевского – но они уже вписаны в скрижали истории мировой литературы и никаким отбойным молотком их не сотрешь. Или, к примеру, романы Йена Флеминга о Джеймсе Бонде. Ну это же просто образец того, как не надо писать, самопародия – а какая всемирная, неслыханная слава!

Какая-то лотерея! Но, может быть, в этом и прелесть? Не это ли обстоятельство влечет к писательскому труду толпы дилетантов, желающих въехать на этой лошадке в Пантеон Бессмертных.

В заключение расскажу о деле, где мне пришлось защищать «политического диссидента». Правда, как выяснилось, таковым он вовсе не являлся, а был назначен на эту роль следствием и судом.

3 августа 2019 года актер театра и кино Павел Устинов договорился со своим другом о встрече у станции метро «Пушкинская». Примерно в 16:30 Павел пришел на встречу. Как раз в это время неподалеку проходила несогласованная акция протеста на Пушкинской площади. Павел стоял у выхода к станции метро и смотрел в телефон. Неожиданно к нему подбежали 4 сотрудника ОМОНа и стали избивать дубинками. Однако к уголовной ответственности были привлечены не они, а сам Павел Устинов.

Официальное обвинение звучало следующим образом: «…Устинов П. Г. совершил применение насилия, опасного для здоровья, в отношении представителя власти в связи с исполнением им своих должностных обязанностей».

16 сентября 2019 года Тверской районный суд города Москвы, в составе судьи Алексея Криворучко, без изучения видеозаписей происшествия приговорил Павла Устинова к тем с половиной годам лишения свободы с отбыванием наказания в колонии общего режима.

На следующий день, после оглашения приговора ряд известных людей вступились и запустили флэшмоб «Я/Мы Павел Устинов».

В поддержку Павла Устинова начали выступать театры. После спектаклей актеры в знак солидарности к коллеге по профессии, выходили на сцену и рассказывали о произошедшем. Также к акции в поддержку Павла присоединились педагоги, врачи, священники. Поэтому, когда меня попросили представлять интересы Павла Устинова в ходе рассмотрения его апелляции в Московском городском суде, я без колебаний согласился.

Приведу здесь текст своей речи в суде, как она у меня сохранилась. «Сегодня мы рассматриваем дело Павла Устинова. Меня не оставляет мысль, что этого заседания можно было бы избежать, если бы правоохранительные органы в ходе проведения следствия и суд первой инстанции обратили внимание на те фактические обстоятельства, в которых не по своей воле оказался Павел Устинов.

Все юристы, в том числе и присутствующие в этом зале, прекрасно знают, насколько сложно реконструировать во всех подробностях картину совершенного преступления, даже при наличии многочисленных свидетелей, которые подтверждают, что преступление действительно имело место. Человеческое восприятие и память избирательны: одним бросаются в глаза и надолго запоминаются одни детали, другим – совершенно иные. Но в данном случае мы имеем дело с ситуацией, когда само событие преступления просто отсутствует. В деле вообще нет никаких доказательств виновности Павла Устинова, кроме показаний сотрудников Росгвардии.

Прежде всего, из материалов дела совершенно неясно, что вообще послужило основанием для задержания Павла Устинова. Видеозаписи этого задержания с разных ракурсов имеются в открытом доступе в сети Интернет. Из них неопровержимо следует, что перед задержанием Павел вел себя совершенно мирно и спокойно: никаких лозунгов он не выкрикивал, находился обособленно от других граждан и смотрел в свой айфон. Современная видео-звукозаписывающая аппаратура отчетливо фиксирует все звуки и шумы, так что здесь никаких сомнений быть не может.

И вот на совершенно мирного и спокойно стоящего гражданина без всяких видимых причин вдруг налетают сотрудники Росгвардии, валят его на землю и начинают избивать. Эти действия находятся в вопиющем противоречии с Федеральным законом „О войсках национальной гвардии Российской Федерации“, согласно статье десятой которого в каждом случае задержания сотрудник войск Российской гвардии обязан разъяснить задержанному лицу основания задержания. Этого сделано не было.

Предположим даже, что у сотрудников Росгвардии имелись какие-то подозрения в адрес Павла Устинова. Быть может, они перепутали его с каким-то другим человеком, который в прошлом, на их взгляд, совершал какие-то противоправные действия. Но я совершенно уверен, что если бы они подошли к Павлу, представились, объяснили, в чем они его подозревают, и предложили бы пройти с ними, он, как законопослушный гражданин, выполнил бы все их законные требования. И после того, как выяснилось бы, что Павел ни в чем не виновен, ему должны были принести извинения за необоснованное задержание. Именно так и должны были бы обстоять дела в демократическом, правовом государстве.

Пусть простят мне такое сравнение, но действия сотрудников Росгвардии напоминают мне поведение древних японских самураев, которые могли напасть на случайного прохожего, просто для того, чтобы потренироваться на нем в применении оружия и боевых приемов. Или опричников времен Ивана Грозного, которые врывались во дворы горожан, крушили все на своем пути и избивали всех без разбора. Лично я полагал, что эти времена давно прошли и нечто подобное совершенно невозможно в такой культурной столице, какой является Москва.

Что конкретно мы видим на этих видеозаписях? Когда к Павлу Устинову подбегает первый сотрудник Росгвардии и обхватывает его обеими руками, на кадрах видеозаписи видно, что Устинов и полицейский расположены лицом друг к другу. При этом правая рука Устинова находится над левой рукой сотрудника Росгвардии, в этой же (правой) руке Устинов держит телефон. Левой рукой росгвардеец удерживает руку Устинова. Далее росгвардеец падает, за ним падает Устинов, сотрудник поднимается, а в отношении Устинова уже несколько сотрудников применяют спецсредства – дубинки и уводят задержанного. Никто из сотрудников Росгвардии не держится за якобы раненую руку. Все задержание, согласно видео, занимает не свыше двадцати-тридцати секунд. И из записи четко видно, что Устинов в таком положении (правая рука с телефоном поверх руки росгвардейца) не причинил и не мог причинить никакого физического вреда росгвардейцу, не говоря уже о вывихе плечевого сустава левой руки. При этом на видео можно усмотреть, что рука росгвардейца защищена специальными средствами защиты.

Перейдем теперь к показаниям свидетелей.

Свидетель Полонский В. А. показал, что он видел подсудимого и его задержание, поскольку шел за группой сотрудников Росгвардии. По его словам, Павел Устинов ничего не выкрикивал и не скандировал. Он просто стоял около метро и смотрел в айфон. Павел Устинов до последнего момента не видел приближающихся к нему сотрудников Росгвардии, поскольку все его внимание было сосредоточено на айфоне. Они свалились на него буквально как снег на голову. Во время задержания Павел начал терять равновесие, и сотрудник Росгвардии, первый подошедший к Устинову, также потерял равновесие и упал, в то время как Устинов смог устоять на ногах. После этого подбежали другие сотрудники Росгвардии, повалили его и начали избивать дубинками. Упавший сотрудник встал и поднял Устинова обеими руками. Свидетель не видел, чтобы Устинов вырывался.

Свидетель Козловский О. Ю. показал, что примерно в 15 часов 50 минут сотрудники Росгвардии бросились к Устинову, который прохаживался с телефоном в руках и не видел подбежавшего к нему сотрудника. Когда сотрудники подбежали к Устинову, он от неожиданности поднял руки перед собой и сделал шаги в сторону. Первый подбежавший сотрудник потерял равновесие, второй сотрудник споткнулся об него. Далее Павлу Устинову начали наносить удары дубинками, повалили его, затем подняли, потом подбежали еще сотрудники. Свидетель не видел, чтобы Павел при задержании вырывался.

Полагаю, что суд первой инстанции необоснованно критически отнесся к показаниям свидетелей Полонского и Козловского, поскольку они последовательны и непротиворечивы, подтверждаются показаниями других свидетелей и видеозаписями, которые в своей совокупности соотносятся друг с другом и опровергают обвинение. То обстоятельство, что один из свидетелей говорит, что Устинов стоял возле входа в метро, а другой – что прохаживался, может лишь свидетельствовать о том, что свидетели могли обратить внимание на Устинова в разные промежутки времени. Однако факт задержания оба свидетеля описывают одинаково.

Свидетель Устинова Ю. Г., сестра Павла Устинова, показала, что ей известно, что в этот день ее брат был у девушки на работе в кофейне, потом Павел должен был встретиться с другом, но встреча не состоялась по причине его задержания. Намерений об участии в митингах Устинов никогда не выказывал и в подобных мероприятиях никогда не участвовал.

Свидетель Балуева Е. А. показала, что 3 августа 2019 года Павел посещал ее по месту ее работы в кафе, в котором в 15 часов 20 минут оплатил счет за кофе и поехал на встречу с другом на улицу Тверская по поводу работы. Про митинг Павел ничего не говорил и не знал о митинге. По ее словам, он никогда не поднимал тему политики.

Свидетель Устинова Т. П., мать Павла Устинова, дала показания, о том, что ее сын, Устинов, политикой никогда не интересовался, в публичных массовых мероприятиях участия никогда не принимал.

Эти показания, на мой взгляд, полностью заслуживают доверия, поскольку они соотносятся друг с другом и не опровергаются никакими другими свидетельствами либо документами. Для меня совершенно невероятно, чтобы эти люди вдруг стали давать ложные показания.

Указанные показания свидетелей, а также видеозаписи происшедшего неопровержимо свидетельствуют, что Павел прибыл на Пушкинскую площадь для встречи с другом, что о митинге он не знал, лозунгов не выкрикивал, что полностью исключает законность его задержания. С учетом обстоятельств задержания и характера действий Павла он просто не мог причинить никакого вреда сотрудникам Росгвардии. Более того, из видеозаписей и показания свидетелей Козловского и Полонского явствует, что Павел был совершенно безосновательно избит сотрудниками Росгвардии.

Что касается унижения чести и достоинства сотрудника Росгвардии Лягина, на что указано в приговоре суда первой инстанции, то каких-либо доказательств этому в деле вообще не имеется. Устинов не вступал в диалог с сотрудниками полиции и не совершал в отношении них каких-либо незаконных действий. Если можно так выразиться, инициатива их злополучной встречи принадлежит исключительно сотрудникам Росгвардии.

Заключение экспертизы не подтверждает предъявленного Устинову обвинения. Сотрудник Росгвардии Лягин участвовал 3 августа 2019 года во многих задержаниях и, безусловно, мог где-то получить травму. Однако в материалах дела нет никаких доказательств того, что именно Павел Устинов причинил вред его здоровью…

Вы, наверное, знаете, что в народном фольклоре уже появились злые частушки, высмеивающие невероятную нежность и чувствительность росгвардейцев, которые якобы страдают от самого малейшего прикосновения к ним. Здесь, думаю, не место их цитировать. На самом деле, эти люди проходят сложную подготовку, они защищены специальным оборудованием. Каждый из них по своей „боевой мощи“ может быть приравнен к десятку обычных людей. А здесь вдруг четыре росгвардейца нападают на безоружного человека, и именно один из них оказывается пострадавшим. Хочется спросить: что же станется с ними в случае столкновения с настоящими бандитами или террористами? Страшно даже представить судьбу этих нежных созданий.

Я хотел бы также обратить внимание на одно чрезвычайно важное обстоятельство. Невозможно в одно мгновение превратиться из человека, совершенно равнодушного к политике, в фанатичного оппозиционного активиста, готового в одиночку с голыми руками бросаться на четырех закованных в доспехи сотрудников Росгвардии. Этому должен предшествовать некий процесс, который всегда оставляет вещественные следы в виде каких-то высказываний, записях в социальных сетях, участии в каких-то митингах и манифестациях. Между тем ничего подобного в материалах, принадлежащих Павлу Устинову, обнаружено не было. Его жизненные интересы находились в основном в области искусства.

И здесь бы я просил уважаемый суд обратить внимание на личность Павла Устинова. В жизни очень редко бывает, чтобы человек с безупречной биографией, не будучи в состоянии аффекта или алкогольного или наркотического опьянения, вдруг бы взял да и совершил преступление. Поэтому я вынужден хотя бы в нескольких словах остановиться на биографии Павла. Сам он человек очень скромный и не склонен подробно рассказывать о себе, но тем не менее в сети Интернет можно довольно подробно ознакомиться с его биографией.

Он родился 26 декабря 1995 года в трудовой многодетной семье. По словам друзей и близких, он с самого раннего детства мечтал о сцене – посещал все премьеры и буквально не вылезал из театров.

С незапамятных времен повелось так, что молодые люди, грезящие сценической славой, устремлялись либо в Москву, либо в Петербург, и Павел не стал исключением. В 2013 году ему улыбнулась редкая удача – он был принят в Высшую школу сценических искусств Константина Райкина. После ее окончания перед ним открывались широкие перспективы, но тут он был призван на военную службу, причем, вот каприз судьбы! – в ту самую Росгвардию. Ему нравилась служба, он добросовестно выполнял свои обязанности, и он даже подумывал остаться в Росгвардии, но тяга к искусству возобладала.

Можно ли себе представить, чтобы человек, сам прошедший службу в Росгвардии, вдруг стал бы без всяких видимых причин нападать на сотрудников этого ведомства? Лично мне допустить подобное крайне трудно. У людей, прошедших службу в таких спецподразделениях, как Росгвардия, существует, если можно так выразиться, корпоративная солидарность.

Вернувшись со службы, Павел снимался в кино, пытался заниматься бизнесом и устроить свою личную жизнь. Все это прервалось в тот роковой день 3 августа, когда на него напали сотрудник Росгвардии.

Считаю, что выводы суда первой инстанции не соответствуют фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции, что в силу статьи 389.16 УПК РФ является основанием к отмене приговора.

Выводы суда не подтверждаются доказательствами, рассмотренными в судебном заседании. Суд не учел обстоятельств, которые могли существенно повлиять на выводы суда. Обвинительный приговор не может быть основан на предположениях, он постановляется лишь при условии, что в ходе судебного разбирательства виновность подсудимого в совершении преступления подтверждена совокупностью исследованных судом доказательств.

Особо хотел бы отметить, что суд обязан рассмотреть все доказательства, представленные сторонами, а не только те, которые по каким-то обстоятельствам нравятся судье. К сожалению, в суде первой инстанции этого сделано не было.

В связи с тем, что в материалах дела отсутствуют прямые и неоспоримые доказательства вины Устинова в инкриминируемом деянии, а напротив – имеются доказательства его невиновности, прошу суд об отмене обвинительного приговора, постановленного Тверским районным судом города Москвы от 16 сентября 2019 года, и о вынесении в отношении Устинова Павла Геннадьевича оправдательного приговора.

В заключение я хотел бы сказать следующее. Недавно мы стали свидетелями того, как люди самых разных профессий и самых разных политических убеждений встали на защиту Павла Устинова, поскольку в его отношении была допущена вопиющая несправедливость. Павел очень благодарен этим людям, но лично я все же не сторонник того, чтобы судьба подсудимого определялись общественным мнением. Государство только тогда можно считать по-настоящему демократическим, когда в нем существует справедливый суд. И не случайно именно великая судебная реформа, осуществленная в России императором Александром Вторым, органически повлекла за собой все другие демократические преобразования. Император был убежден, что в судах должны царствовать правда и милосердие. К сожалению, в приговоре, вынесенном Павлу Устинову судом первой инстанции, нет ни того ни другого.

Когда-то массовые нарушения законности пытались оправдать великими целями: мол, лес рубят – щепки летят. Но какими великими целями можно оправдать сломанную судьбу молодого человека, начинающего актера, перед которым как в кошмарном сне вдруг захлопнулась дверь тюремной камеры? Меня вообще удивляет, с какой легкостью наши суды применяют такую меру наказания, как лишение свободы. Разве не ясно, что тюрьма никого не исправляет, она лишь причиняет человеку страдания и закрывает перед ним дальнейшие перспективы. Но здесь речь не идет о том, чтобы заменить Павлу Устинову тюремное заключение каким-то более мягким наказанием. Он не просто ни в чем не виновен, в данном инциденте он является пострадавшим.

В последнее время мы видим, насколько чувствительно наше гражданское общество воспринимает те или иные судебные решения. И это закономерно. Без доверия граждан к судебной системе, к правоохранительным органам, невозможен никакой общественный прогресс, никакие плодотворные реформы. И в этом плане сегодняшний процесс является переломным. От решения этого суда во многом зависит, по какому пути пойдет наше общество дальше – по пути законности или по пути торжества грубой силы. И потому многие, очень многие люди с тревогой и надеждой следят за тем, что происходит в этом зале. И всей душой надеются на торжество справедливости. Хочется верить, что их ожидания оправдаются.

Я надеюсь, что суд вынесет не только оправдательный приговор Павлу Устинову, но и частное определение в отношении некачественно проведенного и предельно традиционного следствия, результатом которого стало привлечение к уголовной ответственности и осуждение невиновного человека».

К сожалению, суд, как это нередко бывает в случае привлечения к уголовной ответственности невиновного человека, принял соломоново решение: 1 год лишения свободы условно. Этот приговор в какой-то мере ложится в русло приговоров по делу Валентина Ковалева – 9 лет условно и последнего приговора по делу Тамары Рохлиной – четыре года условно.

В одном из итальянских фильмов про мафию один из персонажей говорит: «Я слышал, что в аду существует особый круг для неправедных судей». Мне кажется, некоторые судьи заранее заготавливают себе оправдание для страшного суда: «Ну я же не отправил человека в тюрьму – чего вы от меня хотите? Оправдать? Да что вы! У нас же не времена Плевако!»

Правда, я почему-то уверен, что эта аргументация им там не поможет.

Еще Константин Петрович Победоносцев, при всей приписываемой ему «реакционности», справедливо отмечал, что никакое административное устройство суда не сделает его справедливым, если судьи не будут воплощать в себе лучшие человеческие качества – образованность, широчайшую культуру, независимость в суждениях, готовность отстаивать собственную точку зрения и с уважением относиться к чужой.

«Только посредством суда, – писал он, – законная правда осуществляется, переходит в действие. Нет правого суда, нет и правды общественной. Сколько бы раз и где бы ни уклонялись от закона действия отдельных лиц, нарушитель закона должен знать твердо, обиженный должен твердо надеяться, что перед лицом суда всякое уклонение обнаружится: зло будет объявлено злом и правда – правдою».

Мне кажется, эти слова должны быть девизом всякого настоящего судьи.

Подобно тому, как излишними мне кажутся длинные вступления, неуместны и обширные эпилоги. Поэтому, опять же, буду краток и дам один простой, но очень дельный совет.

В последнее время мне нередко вспоминаются знаменитые слова доктора Федора Гааза: «Спешите делать добро». Этот девиз был хорошо известен людям моего поколения еще и по названию популярной пьесы известного драматурга Михаила Рощина, поставленной в театре «Современник».

Мне кажется, сегодня этот призыв, как никогда, актуален. В нашей жизни накопилось много всякой мерзости и свинства. И на этом фоне любой добрый поступок не просто приносит пользу конкретным людям, но и возрождает веру в человека, в его доброе начало и высокое признание. Кроме того, я заметил: когда я делаю что-то полезное для друзей, знакомых или даже незнакомых мне людей, как правило, вскоре после этого мне «прилетает» какой-нибудь нежданный подарок судьбы. Так что даже с чисто прагматической точки зрения стоит попробовать.

Кучерена А.Г. во время прохождения военной службы по призыву, Астраханская область, Капустин Яр, 1980 г.

С Никитой Михалковым в октябре 1995 г.

Слева направо: Анатолий Кучерена с сыном Александром и актером Юрием Яковлевым.

С Генри Марковичем Резником 11.05.2020 г. Мой наставник.

С Григорием Лепсом в свободные минуты от творчества певца, 2013 г.

В гостях у Анатолия Кучерены Хрюшка и Степашка. Пришли на консультацию, тоже нуждаются в защите, 2016 г.

Заседание Общественного совета при МВД России под председательством Анатолия Кучерены в Министерстве внутренних дел РФ, 24.09.2016 г.

С правозащитницей Л.М. Алексеевой на заседании Общественного совета при МВД России в Министерстве внутренних дел РФ, 24.09.2016 г.

На премьере фильма «Сноуден» с пресс-секретарем президента РФ Дмитрием Песковым и министром культуры Владимиром Мединским, 2016 г.

Кучерена А.Г. и счастливый Эдвард Сноуден, который получил вид на жительство в России, 22.10.2020 г.

Благодарственное фото от Эдварда Сноудена, снятое в 2013 году.

Подпись на обороте: «Моему другу Анатолию по случаю его 60-летия. Спасибо за все эти годы. Пусть их будет еще больше!», 2020 г.

Оливер Стоун и Кучерена А.Г. за обсуждением исторических вопросов, 2020 г.

Кучерена А.Г. в г. Москве 2023 г. Фотограф Каминская А.С.

Кучерена А.Г. во время раздумий о написании очередной книги, 2023 г.

Кучерена А.Г. с сыном Александром и его семьей, дочкой Анастасией и сыновьями Мишей и Гришей 22.12.2024 г. на международном конкурсе среди пар Pro-Am Moscow Ball 2024, Конгресс-центр ЦМТ.

Кучерена А.Г. в г. Москве 2024 г. Фотограф Каминская А.С.

Кучерена А.Г. в технопарке «Наукоград» МФЮА и МАСИ, 2024 г.

Слева направо: Кучерена А.Г. с сыновьями Александром, Никитой, Гришей и Мишей.

С Мариной Каташинской, трехкратной чемпионкой мира, восьмикратной чемпионкой России по спортивным бальным танцам. Дебютное выступление на конкурсе «Winter Ball 2024», Лотте Отель Москва, 17.02.2024.

Марина Каташинская, трехкратная чемпионка мира, восьмикратная чемпионка России по спортивным бальным танцам, и Кучерена А.Г. с сыновьями Гришей и Мишей, Москва, 12.04.2025 г.

Марина Каташинская и Кучерена А.Г. после выступления на танцевальном турнире Pro Am – Champions’ Ball 2025, Центр международной торговли, Москва, 12.04.2025 г. Фотограф Каминская А.С.

Кучерена А.Г. на танцевальном турнире Pro Am – Champions’ Ball 2025, Центр международной торговли, Москва, 12.04.2025 г. Фотограф Каминская А.С.