Рождение детей в крестьянской семье было желанным. Об этом свидетельствуют некоторые обряды, проводимые еще во время свадьбы будущих родителей. Например, молодых усаживали на медвежью шкуру или вывернутый наизнанку тулуп – дабы они наполнились детородной силой. Также жених и невеста во время свадебного пира не употребляли спиртных напитков, ведь впереди брачная ночь и возможное зачатие ребенка.

В народе считали, что «дети составляют благосостояние Божие, они опора и счастье семьи». Не случайно была сложена пословица: «У кого детей много, тот не забыт от Бога».

«Как бы тяжело ни жилось, сколько бы в семье детей не было, а матушка-брюхатушка к своему еще не родившемуся дитю относится с любовью, лелейностью, ждет его богоговейно» – вспоминала крестьянка Мария Козырева из деревни Кеба Архангельской области.

«Наиболее желанным был первый ребятенок. Ждут сокровиночку, не дождутся. Ему род-племя продолжать, своих батюшку и матушку утешать. У всякого первыш родится: во лбу светлый месяц, за ушами ясны звезды», – Зинаида Зеленина из деревни Бряково Ярославской области.

Ребеночек появился на свет, новая жизнь началась! Первые дни его пребывания на белом свете были насыщены важным и очень интересным ритуалам. Сперва повитуха перерезала пуповину. При этом, если родился мальчик, то перерезали ее на топорище или стреле, чтобы рос охотником и мастеровым. Если родилась девочка – на веретене, чтобы росла рукодельницей. Затем пуповину перевязывали ниткой или прядями льна, свитыми вместе с волосами матери – для того, чтобы ребенок всю жизнь был к ней привязан.

Особое значение придавали первому крику малыша. Люди верили, что в нем заключена магическая связь с будущим, он предопределяет продолжительность жизни и некоторые черты характера: низкий голос – хозяином будет, визгливый – будет вздорным и т. д.

Детское место (послед, плацента) тщательно обмывали водой, заворачивали в тряпочку и зарывали в землю, чаще всего под полом избы около печки, или в переднем углу с приговорами «Месту гнить, а ребенку жить, да Бога любить, отца мать почитать и бабку не забывать»; или «На хлеб, на соль, на доброе здоровье».

Иногда, прежде чем зарыть послед, отрезали от него небольшой кусочек. От того, куда мать отнесет и бросит этот кусок, будет зависть судьба новорожденного и развитие его будущих качеств. Если положит на соху – будет хорошим пахарем, если около лавки – будет торговцем и т. д.

«После благополучного окончания родов повивальная бабка закапывает детское место в каком-нибудь углу избы; затем обмывает новорожденного, обрезает и завязывает у него пуповину и, если ей покажется нужным, исправляет его голову. Полагают, что так как голова у ребенка первое время бывает мягка, как воск, то вполне зависит от повитухи, сделать ли его круглоликим или длиннолицым. Моют младенца, из боязни обжечь его, едва нагретою водой и в нее, когда новорожденного обмывают в первый раз, обыкновенно кладут серебряные деньги, выражая тем пожелание ему в будущем богатства», – такие сведения были собраны известным этнографом Д. И. Успенским в Тульской губернии в конце XIX века.

К послеродовому обмыванию младенца водой в прежние времена относились очень ответственно, это была особая очистительная процедура, символическое отделение ребенка от «иного мира», откуда он явился. В Ветлужском уезде Костромской губернии, например, омовение происходило таким образом: «в правую руку брали ковш или чашку с теплой водой, а левой подхватывали младенца под грудку и лили воду ему на голову и на спину; затем, не обсушив, запеленывали и клали на печь…»

Обряд первого обмывания ребенка был записан этнографом Ф. Д. Нефедовым во время его этнографических наблюдений в Макарьевском, Кологривском, Варнавинском уездах Костромской губернии в 1870‑х годах. Здесь он проходил так:

«Едва новый человек узрит свет Божий, повитуха кладет его в корыто и начинает мыть, затем немедленно принимается новорожденного парить, приговаривая: «Паритца, гладитца (имя). Не хватайся за веник, хватайся за Божью милость. Вырастешь большой, будешь бабушек да мамушек дарить». По окончании этой операции повитуха пеленала ребенка и снова причитала: «Озепишшо, уроцишше, поди от раба…». Слова эти произносятся с той целью, чтобы никто не сглазил новорожденного».

Вот так проходил этот обряд в начале XX века в деревнях и селах Архангельской области:

«Управившись с родами, бабка несла новорожденного в баню. В воду, в которой она собиралась его обмывать, бросала три уголька. Один уголек – из избы, другой – с кострища, третий – из бани. Над водой она наговаривала:

Потом бабка эту воду плескала на каменку и три раза повторяла:

После этих слов бабка начинала ребенка обмывать».

Архангельская область, село Черевково, Лидия Гневышева.

«Родится – и сразу приготавливают баню. Ребеночка моет повитушка-бабушка, а не мать; кто принимает роды, тот и моет, для спокою. Да и если рожоха здоровая, что ей будет, ее бабушка не моет А вот ребеночка моет. Моет и наговоры наговаривает: «Будь, дитятко, счастливое, будь и таланливое! Добры мысли в разумок!»

Архангельская область, село Череново, крестьянка Марфа Осипова.

«Бабка новорожденного в бане ложила в пеленке на шесток и обмывала с мылом, а ежели его не имелось, то щелоком, и слегка парила березовым веничком. Потом водила ножом по воде кресты, нашептывала со словами:

И этой водой обмывала его».

Архангельская область, село Лешуконское, Тамара Малышева.

Когда первый раз обмывают новорожденного, считают:

«Только тот ребенок будет жить счастливо и богато, которого покупают в корыте, наполненном пробежной (проточной) водой. И в этой воде должны плавать зерна ржи, овса или гречи. На дно корыта кладут несколько серебряных монеток.»

Смоленская область, деревня Селуяново, Ирина Якушева.

«Первый раз, обмывая новорожденного, мальчику клали в воду яйцо, а девочке – пуговицу. Обмывала бабка первый раз только с локтя и говорила:

Волгоградская область, село Лешуконское, Екатерина Окарина.

После купания ребенка пеленали. Как правило, первой пеленкой служила старая рубаха отца. Это не просто символизировало связь между ними, но и означало принятие отцом ребенка. Малыш становился «его частью», продолжением рода, «наделялся долей».

Считалось, что старые вещи осуществляют передачу благ и ценностей от одного поколения другому. Поэтому детские пеленки и рубашки делали из старых вещей родителей, которые должны были придать сил младенцу, защитить его от сглаза.

Крестьянка Тамбовской губернии с ребенком

Из воспоминаний Августы Цаплиной, крестьянки из деревни Арефьино Архангельской области:

«Родится, и тут же ребенка специально заворачивали в мужскую рубаху, которая уже поношенная, чтоб отец лучше любил, маленького боготворил. Еще клали его в угол, под веник, и говорили:

Все для здоровья ребенка делали, все для его спокою».

«Родится ребенок, так нарядют его в мужскую рубаху и под лавку. Сунут под лавку на секунду какую-то, чтобы отец его любил и жалел, и чтобы малешенький-груднешенький спокойный в люльке лежал, по ночам крепко спал. А чтобы у матери второй ребенок народился, так говорили, что надо сорвать листочки с березового веничка, которым, обмывая, похлыстывали этого ребенка, и эти листочки матери за пазуху накласть…» – вспоминала русская крестьянка Наталья Попова из села Долгощелье Архангельской области.

Обязательным послеродовым действом был обряд под названием «размывание рук». Он не имел твердо установленных сроков, совершался в день родов, на 3‑й, 9‑й, 12‑й день, и т. д. и завершал пребывание повитухи в доме молодой матери. Повивальная бабка мыла в бане ребенка и роженицу, растирала ей живот маслом, мылась сама, только потом осуществляли «размывание».

Один из вариантов обряда происходил следующим образом: женщины садились на лавку лицом друг к другу, протянув ноги, родильница брала непочатый кусок мыла и клала его между ногами, повитуха поднимала мыло и намыливала кисти рук у родильницы (или же руки по локоть), иногда при этом произносила специальные наговоры. Потом молодая мать намыливала руки повитухе и все это повторялось до трех раз. Далее они поливали друг другу руки по три раза, и этим обрядовое действо завершалось. Мыло поступало в пользу бабки. Она не уходила к другой родильнице, пока не «размывалась» с первой. Обряд выполнялся с той целью, чтобы кто-либо не сделал зла женщинам, а если это и происходило, то при «размывании» все зло смывалось.

Как писали очевидцы, «обряд сей считается столь священным между поселянками, что и по прочтении очистительной молитвы священником ни та ни другая не берутся за свечи, за иконы, доколе не совершалось сего обряда».

У данного действа было много локальных вариантов. В Тульской губернии в конце XIX века он проходил следующим образом:

«Когда родильница достаточно оправится, и когда бабка сочтет возможным уходить, происходит очищение всех присутствовавших и принимавших какое-нибудь участие при родах. Зажигают пред иконами свечу, молятся и потом водою, в которую кладут хмель, яйцо и овес, умываются сами и моют младенца. Во время умыванья родильницы, бабка говорит ей: «Как хмель легок да крепок, так и ты будь такая же; как яичко полное, так и ты полней; как овес бел, так и ты будь бела»» (из материалов Д. И. Успенского, собранных в Тульской губернии).

«Повивальная бабка наливала в какую-либо посуду воду, при этом что-то нашептывала, в нее добавлялись три горячих уголька, святую воду и какие-то зерна; затем повитуха и роженица становились на топор и веник или на топор и свечку. Затем бабка лила роженице на руки воду так, чтобы вода текла до локтей; роженица подхватывала воду с правого локтя левою рукой и пила ее, а затем лила воду на руки бабке, та делала то же самое».

«Бабка сама приносила воду, выливала в чистый горшок и грела ее в печи. Потом подогретую воду сливала в купальное корыто и бросала туды горсть овса. Кум и кума бросали в воду серебряные деньги. Бабка опускала в купальное корыто ребенка и с молитвами омывала его. Омытого отдавала на руки матери. А воду сливала обратно в горшок и этой же водой омывала руки всем в доме. После этого бабка выливала эту воду в ручей или реку».

Архангельская область, Мария Добрынина.

В завершение обряда «размывание рук» роженица непременно просила прощение у повитухи «за то, что причинила хлопоты родами» и благодарила за оказанную помощь.

Крестьянка с младенцем. Вятская губерния.

Фото С. Лобовикова

«Был обычай «размывать руки» – это значит кончить дело. Бабка вытягивала из нового веника три прутка и ложила их крестом на пол. На эти прутки становилась родильница. Бабка брала ковш с родниковой водой и сыпала туда овес. Еще одним прутком мешала овес с водой и миром. И начинала мыть родильнице руки. А та ей: «Прости меня грешную!» А бабка в ответ: «Бог простит!» И так до трех раз. После этого бабка брала с пола прутки и кропила этой водой новорожденного, отца и его родню. Потом мыла и свои руки, утирала их фартуком. И все».

Смоленская область, село Селечки, Пелагея Королева.

Самым важным и главным событием в жизни ребенка являлось крещение. С точки зрения православной веры, крещение – это рождение человека «по образу и подобию Божию».

Время таинства зависело от местных традиций и различных обстоятельств. Например, если ребенок рождался слабым и болезненным, его крестили сразу же в день рождения, при этом часто обряд совершала повивальная бабка. По выздоровлению младенца священник дополнял обряд чтением молитв, положенных по полному чинопоследованию таинства.

При условии, что ребеночек был здоров, его крестили в храме, с соблюдением всех православных традиций, как правило в ближайшие после рождения дни. Важным моментом здесь был выбор крестных родителей – (восприемников, кумовьев) их подбирали очень тщательно, так как они становились духовными родителями ребенка. Чаще всего это были родственники или хорошие знакомые семьи.

Из воспоминаний крестьянина Сергея Мурина, жителя деревни Семенково Малое Ярославской губернии (из сборника Г. М. Науменко «Этнография детства. Русская семья»):

«Принимать дитя от купели мы ближайших родственников приглашали. Выбирали человека с легкой рукой. А то есть же и люди с тяжелой рукой. У первого-то, что ни сделает, все ладно получается, а у другого – за что ни возьмется, за что ни примется, все плохо, все нехорошо выходит. У нас считается, что дитя, принятый из купели человеком с легкой руки, долго живет, с тяжелой – умирает. Потому и подбирали в кумовья не всякого, а подходящего человека: легкого, неглазливого, доброго».

А вот какие сведения на этот счет приводит этнограф Д. И. Успенский в своих материалах, собранных в Тульской губернии в конце XIX века:

«В кумовья приглашают кого-нибудь из близких родных или хороших знакомых. А когда прежде родившиеся дети умирали, и когда желают, чтобы новорожденный был жив, то приглашаются первые встречные: «Пойди, введи младенца в православную веру», – обыкновенно с такими словами обращается отец ребенка к мужчине или женщине, которых он желает пригласить к себе кумом или кумой. И приглашаемые отказываются редко. Кум покупает для младенца крестик, приносит на крестины свой хлеб и иногда сам расплачивается с духовенством, кума же со своей стороны обязана предоставить аршина три-четыре ситцу, рубашку для ребенка и платок или полотенце священнику утереть руки после погружения младенца в воду».

Из записей корреспондента этнографического бюро Решеткина Владимира Валентиновича об обряде крещения в деревне Льгово Галичского уезда Костромской губернии:

«… На второй день рождения младенца, а, если он родился слаб, то и в тот же, родители «приводят его в крещеную веру». Крещение совершается у бедных – в храме, а у достаточных – на дому, у таких бывают на крестинах и гости, причем, ближние родные и восприемники. Восприемников (крестных родителей) у новорожденного бывает и двое, и один. К девочке ставится восприемница, а к мальчику – восприемник. (Крестники своих восприемников здесь зовут «кока» – кока-мама и кока-тятя). Большею частью восприемниками бывают свои родственники или же кто-либо из богачей, например, подрядчики, кабатчики, торговцы».

При крещении по церковным канонам священник надевал на ребенка крестик и рубашку. До обряда младенец не имел никакой одежды, кроме пеленок.

«Крестильную рубашечку сошьют у нас беленькую, с крестиками на ней. Горловинка у рубашечки просто собиралась на ниточку, на ниточку реденько, чтобы не съезжала с плеч. Бочка только сошьют на живую нитку, тогда он в ней крепко спать будет. До крестин рубашку не одевают», – из воспоминаний Серухиной Марины, деревня Уна, Архангельская область.

«На крестины все должно быть новенькое. Крестинную рубашку сами шили. Рубашечка длинная, с воротком, и кто вяжет, тот вышьет этот вороток. Я этот вороточек увязала розовыми ниточками, руками обвязала покрасивше. В этой же рубашечке и других своих детей крестила…»

Сазонова Галина, деревня Бараново, Тверская область.

«В день крещения, собираясь в церковь, бабка выносила младенца, передавала его куму и говорила: «Бери некрещеного, привези посвященного!» Потом она брала три ломтя посоленного хлеба и подносила их ко рту ребенка, матери и отца.

После крещения два ломтя оставляли у священника в церкви, а третий привозили домой и прятали за икону.»

Корин Михаил, деревня Сергино, Нижегородская область.

«Крестить принято так: посреди церкви ставят купелище, туда воду наливают, крест серебряный опускают. Батюшка читает молитвы.

Держит ребенка кума обязательно на левой руке, чтоб правой креститься. Сколько-то кума подержит, тогда и кум подержит. Батюшка берет ребенка и окунает его в купелище три раза. Потом отдает куму на руку, а кум уже куме. Кума дает батюшке новое, чистое полотенце руки вытирать, и оно уже остается в церкви. Дальше батюшка молитвы читает, кругом купелища всех водит и мажет ребеночка миром – такие вот крестики ставит; и на лысинке волосики выстригает. Эти волосики он закатывает, скручивает с воском и бросает в купелище. Потом батюшка опять читает молитву и миром мажет тут вот пяточки, ручки, головку, на грудях. И ребеночка убирают во все чистое, свежее чтоб было (в грязное и поношенное нельзя). Кума надевает рубашку, а кум вешает прямо на вороток крестик. И крестины все.»

Морозова Надежда, Смоленская область.

Существовал ряд народных поверий и примет, к которым русские крестьяне прислушивались. Например, во время крещения младенца родственники обращали внимание на звучность его голоса (как и при рождении). Громкий крик – верный признак долголетия.

Практически повсеместно были распространены следующие приметы: «если волосы ребенка, остриженные священником, закатанные в воск и брошенные в купель, поплывут, то ребенок будет жить; если при миропомазании священник помазывал сначала левую руку, то младенец будет левша».

При крещении ребенку давали имя, оно выбиралось священником по святцам или давалось по желанию родителей.

«За нашу бытность батюшка в день крещения давал дитенку имя. Было так: имя святого или ангела записано в святцах, на каждый день три имени там написано в книге. Ну и выбираешь из трех имен, кого хошь, какое тебе имя понравится, боле подходящее будет», – вспоминала крестьянка Морозова Надежда из деревни Селуяново Смоленской области.

«Давали имя на крестины. Брали имя того святого, в какой день ребенок родился или поблизости к этому дню. Родился в Егорьев день – значит, Егор, а в Петров день – Петр. А часто было и так, что своему ребенку давали имя любимого или особенно счастливого родственника, чтобы их дитя таким же богатым и счастливым был. Давали имя и в память деда или бабки, называлось это: «по обычаю имя давать».

Пырина Пелагея, село Пчелиновка, Воронежская область.

«Вот у нас в семье Купрюшка был, и Гаврил был, и Микит был, и разные-разные имена были. Имена давали по праздникам. Вот ожидался праздник. Когда крестят, у кого дети рожденные к празднику, обязательно открывают церковную книжку, где все праздники, и смотрят, какого числа их ребенок родился. Бывает в этот день праздник, а бывает в эту неделю или чуть раньше, в течение недели. Смотрят по числам вперед или назад и какие там встречаются имена. И выбирают имя святого, записанное в книжке, какое попадет. Вот у меня старший брат, он рожден тринадцатого июня, это как раз к Иванову дню, Иваном его и прозвали…»

Вера Москальцова, станица Белореченская, Краснодарский край.

Из воспоминаний крестьянина Алексея Вялкова из деревни Нименьга Архангельской области: «Летом, в первое воскресенье, кумовья везли ребеночка в церковь крестить, а зимой – так уж дома крестили. Я сейчас как вижу: моя мать купель тащит. Купель притащила, священника привела. А мы на печке сидели, караулили, как крестил батюшка-то, выглядали. Крестная матушка обязательно должна присутствовать, а крестный не обязательно. Крестная должна знать молитву «Верую» и прочитать ее. В купель воду подавала моя мать священнику, а моя бабушка держала ребенка на руках. Священник потрогал воду – нормально – и ребенка с молитвой окунул в купель три раза, и передал его крестной, потому что крестна – вторая мать. Она ходит вокруг купели, полотенце на руках вот так вот развернуто, на нем ребеночек лежит. И ходят все вокруг купели, а батюшка поет молитву хорошо: «Господи, благослови…», и с кадилом он. После они желали крещеному что-то: «Расти, ребеночек, большой, без хворобы, без ущербу, здоровый расти, счастливый».

Потом за стол садились. Это уж самый большой праздник был. Помню, как крестили-то…»

Вслед за крещением устраивали праздничный обед-крестины. Традиции этого праздничного обеда в различных уездах и губерниях имели свои местные варианты. Но везде в этот день собирались, чтобы пожелать новорожденному долгой счастливой жизни и поздравить родителей, обязательно проводили обряд под названием «Бабья каша» с одариванием повитухи и младенца.

Обычно на стол подавались яичница, холодец, блины, пироги, водка. Главное же угощение – это «бабина» каша, которая подавалась в конце обеда в большом горшке, покрытом полотенцем. Это блюдо считалось ритуальным, и выбрано оно неспроста. Способность каши при варке увеличиваться в объеме народ связывал с благополучием, здоровьем и быстрым ростом младенца.

В Новгородской губернии на обед после крестин приглашались все дети деревни от 6 до 8 лет. Их рассаживали за стол и угощали кашей и пирогом, при этом просили детей, чтобы они не обижали своего будущего товарища.

В Нерехтском уезде Костромской губернии родственники и знакомые семьи после кушанья ритуальной каши клали деньги в то же блюдо на имя новорожденного и повитухи.

В Юрьевецком уезде Костромской губернии всех присутствующих угощали кашей, наверху которой лежал пирог.

«Кум и кума делили этот пирог пополам, и кому больше достанется, тот, значит, больше потрудится в научении крестника добру. Когда всю кашу съедали, то на дно блюда, в котором она была, крестные отец и мать в виде пожелания своему крестнику богатеть и душевно и вещественно клали деньги по своему усердию и состоянию. С этой же целью тотчас после крещения бабка-повитуха клала младенца на тулуп, шерстью к телу младенца. В начале крестильного обеда кума и другие женщины отсылали вон отца новорожденного, сами брали ложку каши, клали туда горчицу, перец, соль, хрен, уксус, обсыпали все это толченым сахаром. Затем призывали хозяина и давали ему все это съесть в ознаменование того, чтобы и он претерпевал на родинах нечто болезненное, а не одна родильница страдала. Родные, а также знакомые, особенно подруги, идя на крестины, «на пирушку», родильнице приносили по кружке разваренной сухой малины, подслащенной сахаром или медом…» – из этнологического очерка И. Иванова – священника села Георгиевское Юрьевецкого уезда Костромской губернии».

Надо сказать, угощение отца новорожденного пересоленной и переперченной кашей, осуществлялось практически повсеместно. Делалось это с той целью, чтобы «знал, как солоно рожать деток».

Из материалов этнографа Д. И. Успенского, собранных в Тульской губернии в конце XIX века:

«После крестин начинаются поздравления отца и матери с сынком или дочкою, кумовьев – с крестником или крестницей, бабки-повитухи – с новым внуком или внучкой и т. д. Кума с кумой сажают за стол и угощают приготовленной для них закуской и чаем, а самого виновника происходящего торжества свивают и кладут к родильнице на расстеленную шерстью вверх шубу, чем выражается ему пожелание богатства.

Между тем хозяин дома идет приглашать, кого сочтет нужным из своих родных и знакомых «к младенцу на хлеб, на соль, кашу есть». Когда приглашенные соберутся, устраивается крестильный обед. Кушанья отличаются сравнительным изобилием и разнообразием, как бывает только по самым большим праздникам. Так, сначала подается холодное: в постный день – обыкновенно сельди и квас с кислой капустой, а в скоромный – студень и квас с яйцами и мясом, затем следуют блюда: в постный день – приправленные конопляным маслом щи, картофельный суп с грибами и лапша, в скоромный же – щи с каким-нибудь мясом, ушник, т. е. суп из потрохов, лапша с курятиной или свининой, лапша молочная, и, наконец, на крестильном обеде необходимою считается гречневая каша, пред которою в большинстве случаев подается каша пшенная. В заключение обеда, когда поедят последнее блюдо, баба (повитуха) кладет на стол пирог, ставит горшок с кашей и сосуд с водкой. При этом она говорит:

Бабка начинает угощать присутствующих, но те, по обычаю, первую рюмку предлагают ей:

– Попробуй-ка сама, бабушка! – шутят в ответ на ее угощение хозяин с гостями. – Кто знает, какую ты водку-то нам подаешь: может она наговорная!

Первым после бабки пьет отец новорожденного. Для закуски ему она подает в ложке пересоленую кашу, при этом говорит:

– Ешь отец-родитель, ешь, да будь пожеланней к своему сынку (иди к своей дочке)! Как тебе солоно, так и жене твоей было солоно рожать.

На эти слова угощаемый родитель иногда отвечает:

– Солона кашка, и солоно было жене родить, а еще солоней отцу с матерью достанутся детки после…

Затем, бросая кверху оставшуюся в ложке кашу, произносит:

– Дай только Бог, чтобы деткам нашим весело жилось, и они так же прыгали бы…

За отцом младенца угощаются кумовья:

– Выкушайте, куманьки дорогие! – говорит им бабка. – С крестницей (или с крестником) вас! Как вы видели ее (или его) под крестом, так бы видеть вам ее (или его) и под венцом!

После кумовья пьют подносимую водку и остальные, сидящие за столом. При этом каждый, не исключая и самого родителя, кладет сколько-нибудь денег на тарелку— в пользу бабки, и на пирог – в пользу родильницы.

Наконец, гости благодарят хозяев и, пожелав им всего хорошего, а новорожденному доброго здоровья и многих лет, прощаются. Остаются только кум с кумой, им вечером того же дня или утром следующего, чтобы «опохмелиться после обеда», предлагается закуска. За этой закуской кум получает от кумы «на память» платок, за что он, целует куму и одаривает ее деньгами от 10 до 15 копеек. При прощании кумовья от родильницы получают по пирогу, за который в свою очередь дают ей копеек по 15–20 или на такую же сумму каких-нибудь вещей, например: платок, чай, сахар, мыло и т. п.

Так заканчивается празднование по поводу рождения и крещения младенца».

Некоторые особенности данного обряда можно подчерпнуть из воспоминаний исследователя крестьянской жизни и этнографа А. Н. Трунова. Вот такие сведения он оставил об обряде «Бабья каша», проводимом в деревнях Орловской губернии в конце XIX века.

«Пришедши от крещения, бабка поздравляет родителей: «Поздравляю вас с младенцем!» После крестин бывает обед в доме родителей младенца. При конце обеденного стола повивальная бабка ставит горшок каши и две порожние (пустые) тарелки, накрытые свернутыми полотенцами.

Священник, совершавший крещение, берет младенца в руки и, обернувшись к иконам, поет с причтом песнь Симеону Богоприимцу; потом передает его бабке, которая несколько раз поднимает его и опускает над столом с различными рифмованными приговорками. В тоже время, тоже самое делает крестный отец с горшком каши. Этот последний обряд имеет следующее видоизменение: в то время, когда подают кашу, младенца подают куме, сидящей выше всех присутствующих, а бабка берет со стола кашу и, приподнимая горшок, говорит: «Сколько на небе звезд, столько ему счастья, сколько в море песку, столько ему богатства; чтоб добрые люди его хвалили, в кабачек его водили, зеленым вином поили, красные девушки любили».

Во время этих слов, кума подымает вверх младенца. По отнесении младенца к матери, кум накладывает себе каши и потом передает горшочек куме; та делает тоже; затем бабка обносит кашу всем гостям, и все берут ее, кладя на тарелку деньги, которые назначаются для младенца. Потом бабка подносит вино; каждый гость, принимая рюмку, также кладет на тарелку деньги, которые назначаются бабке (повитухе).

Отец новорожденного не присутствует за столом; он только хлопочет об угощении. Совершая обряд с кашей, берут некоторую часть ее, смешивают с солью, перцем, хреном, горчицею и всем прочим, что есть на столе, зачерпывают этой смеси небольшую ложку и подают хозяину, который должен съесть все поданное, чтобы потрудиться, как трудилась в родах его жена. Эту смесь приготовляет кум; перед кашей и после нее отцу дают по стакану вина, причем второй стакан он должен закусить той же смесью.

Через сорок дней после крещения родильница навещает куму, а последняя, со своей стороны, два или три раза навещает родильницу и приносит ей гостинцы. Равно и все посещающие родильницу приносят с собою «блинцы» или «оладья», плоды и вино, а также, вскоре после крестин посылают родильнице пироги».

«Без колыбели не вырастишь детей», – говорили в народе. И действительно, этот предмет народного быта сопровождал ребенка от рождения до достижения одного года. Видов колыбелей было несколько: одни имели форму прямоугольной деревянной рамы, обтянутой холстом; другие более походили на деревянный ящик; третьи представляли собой короб овальной формы, дно которого было сплетено из пеньковой веревки или лыка; иные колыбели были полностью сплетены из веток деревьев и выглядели, как большие корзины. При этом все они имели общую черту – их подвешивали к потолку. И ведь это неспроста!

Дело в том, что раньше существовало поверье, согласно которому, пространственная оторванность новорожденного от земли, от «низа», обеспечивала ему сохранение жизненной силы. Крестьяне стремились «отгородить» ребенка от «нижнего» мира, что отразилось в обычае класть под колыбель нож, ножницы, веник и другие предметы, служившие оберегами.

Детская колыбель очень символична: это своего рода конец пути, по которому младенец пришел из «иного мира» в мир живых. С другой стороны, с колыбели начинается жизненный путь ребенка.

Данные поверья предопределили множество предписаний и запретов. Так, новорожденного в зыбку укладывали не сразу: несколько дней он лежал в лукошке на печи. Когда его укладывали в колыбель первый раз, соблюдали определенные ритуальные действия: окуривали ее ладаном, вешали над ней тряпочки и колокольчики, прикрепляли иконку.

В качестве подстилки на дно клали сено, солому или тряпки. Для защиты от мух, комаров и света на колыбель вешали полог. Его, как правило, делали из материнской юбки или сарафана, которые она носила во время беременности.

Существовал запрет оставлять пустую зыбку открытой – без полога. Считалось, что так в нее может проникнуть всякая нечисть и навредить ребенку. Было даже название этого духа – «Зыбочник». Качать пустую колыбель также было нельзя – ребенок может лишиться сна.

Из этнографических материалов XIX века, которые сделаны корреспондентом Решеткиным Владимиром Валентиновичем (Костромская губерния, Галичский уезд, село Мостище, деревня Льгово):

«С появлением на свет ребенка в избе появляется новая мебель – это колыбель, или люлька, или же зыбка. Устройство ее таково. Представьте себе деревянный четырехугольный ящик, не прямой, т. е. не с вертикальными стенками, а с наклонными, так что верх ящика шире низа. Вместо ящика употребляется иногда дранчатая корзина, длиной приблизительно в аршин. Ящик и корзина имеют по три или четыре веревки, которые через полтора-два аршина своей длины скручиваются в один общий конец. Для того, чтобы ящик (или корзина) мог качаться, устраивается еще некое приспособление между потолком и «матицей» (матица – бревно, идущее от печки в противоположную стену поперек избы. На матицу кладутся доски, которые называются «подати») укрепляется в вертикальном положении доска с продолбленной дырой. В эту дыру просовывается березовый шест, длиной аршин в 5–6, этот шест называется «зыбельня» или «очеп». К тонкому концу «очепа» и привязывается ящик или корзина. Зыбка вешается близ постели матери, постель же большею частью устраивается под полатями и чтоб ее не было видно, она завешивается пологом.

Крестьянка возле колыбели. Фото С. Лобовикова.

Вятский художественный музей им. В.М. и А.М. Васнецовых

Для защиты ребенка от света, мух и «сглаза» люльки закрываются особым пологом, приспособленным из старой материнской юбки. Под голову ребенку дается подушечка, набитая соломой, реже – оленьей или овечьей шерстью.

К очепу привязывается веревка, довольно длинная; дергая за веревку, можно привести люльку в движение. Качать такою веревкой можно и руками, и ногами, для последних на конце веревки или, как ее чаще называют, лямки, имеется петля, в которую может свободно пройти босая нога взрослого человека.

В няни ребенку отряжается, большею частью, бабушка, если такая есть, или же девочка или мальчик, лет 6–7. К обязанностям бабушки относятся: пеленание ребенка, содержание его в опрятности и питание. Девочка или мальчик обязаны укачивать ребенка и тешить его, заниматься с ним. Относительно нянек предпочтение отдается девочкам…»

Когда ребенку исполнялся один годик, его нарядно одевали и носили в церковь на службу, а после просили благословение у священника. В этот день в доме родителей именинника собирались все родственники, крестные родители и повитуха. Центром обеда была именинная каша.

Обряд с именинной кашей зафиксирован этнографами во многих губерниях Российской Империи. Он сохранялся вплоть до начала XX века. Фольклорист и этнограф Николай Федорович Сумцов указывал на древнее языческое происхождение обряда, когда каша являлась благодарственным приношением покровителям брака и деторождения. Первоначальный смысл обряда стерся из народной памяти, однако кашу продолжали по традиции варить, как пожелание благополучия, достатка и здоровья.

Во многих русских деревнях было принято угощать гостей не только обрядовой кашей, но и пирогом, за что те одаривали именинника деньгами, вещами и другими подарками.

«Мама, когда ребенку именинный годок исполнялся, пекла пирог. Сначала ставила этот пирожок над головкой ребеночка на ребро и приговаривала: «Вот расти такой высоты!» Потом поворачивала его, наоборот, становила плашмя говорила: «И вот такой ширины!» А бабушка повторяла:

«Годок младенцу или больше исполняется, непекут ему пирожок с «заспиной». Его из ячменной крупы пекут. Вот на простокваше забьют его, ночь он взбухнет, а утром возьмут сочень из другой, ржаной, муки, и вот его нальют и испекут. Пирожок на именины подают. Так, по старинке, на годок – из «заспины» пирожок. Этот пирожок концом имениннику легко колотят в головку и говорят:

«На именины именинника усаживали за стол. И начинали именинничать. А говорят-то за столом: «Без пирога именинника под стол сажают! Где пирог-то?» Вот хозяйка именинный пирог тащит: «Кто именинник – тому и пирог!» И запоем:

Споем, сыграем. И разламывали потом этот пирог с кашей над его головкой. Чем на него больше сыпалось каши, тем считалось, жизнь его счастливее и здоровше будет.

Корягина Татьяна Петровна, село Белица. Курская область

У наших предков существовала интересная традиция, которая во многих семьях соблюдается и сегодня. Когда ребенку исполнялся один год, его родители и близкие родственники проводили обряд первой стрижки волос малыша. Назывался обряд «постриги», «застриги», «пострижчины», «обстрижчини».

Остригать волосы, пока ребенку не исполнится год, не полагалось. Этот запрет был широко распространен почти на всей территории нашей страны. Здесь следует упомянуть, что к волосам наши предки относились особо. Люди верили в жизненную силу, которая в них заключена. По этой же причине девицы и женщины носили длинные косы, а мужчины бороды.

В зависимости от региона детали обряда и связанные с ним поверья несколько разнились. Например, в Тульской губернии полагали, что, если подстричь ребенку волосы до года, можно «замедлить его рост и укоротить срок жизни». В Вятской губернии считали, что таким образом «ума у него меньше будет». Во Владимирской губернии верили, что ранний постриг повлияет на речь малыша, он будет плохо разговаривать, и стригли лишь тогда, когда ребенок умел произносить хотя бы несколько слов. В некоторых районах Витебской губернии ребенка стригли не раньше «детского хода», то есть, когда он делал первые самостоятельные шаги.

У русских Олонецкой губернии было принято совершать застриги после того, как малыш впервые засмеялся. На этот счет сохранились сведения, собранные в конце XIX века учительницей Воздвиженской школы Бежецкого уезда Тверской губернии Михайловской Марией Васильевной:

«Когда мальчик в первый раз засмеется, так нужно его на топорище поставить, чтобы было старанье плотничать. Когда девочка в первый раз засмеется, так нужно ее за прялку посадить, чтобы было старанье прясть».

«Поставить на топорище» и «посадить за прялку» здесь означает, что в обряде первой стрижки использовали ритуальные предметы: прялку и топор. Они символизировали мужскую и женскую сферы жизнедеятельности. Помимо топора при стрижке мальчиков еще использовали: борона, саблю, различные «мужские» инструменты, при стрижке девочек: веретено, чесальный гребень, пряжу и др. Также применяли дежу (емкость для замешивания теста) или хлебницу. Считалось, что они наделят здоровьем и силой плодородия. Ритуальные предметы могли просто лежать возле ребенка или же на них сажали (ставили) малыша.

В ряде местностей обстригали волосы только мальчикам, а девочек не стригли вовсе. По достижении определенного возраста им заплетали первую косу и переодевали в женскую одежду – юбку, а иногда покрывали голову платком. Мальчики после первой стрижки впервые надевал штаны или шапку.

«Обыкновенно девочки вовсе не стригутся, а у мальчиков волосы «подсикаютца» только, но не раньше «детского ходу», причем мальчик ставится на дежку-хлебницу, а отрезанные волоса тщательно собираются, сберегаются до новой «подсечки» и потом бросаются в чистую проточную воду», – такие сведения оставил этнограф Никифоровский Н.Я. о проведении обряда в Витебской губернии в конце XIX века.

Как уже выше упоминалось, местных традиций у данного обряда было много. Так, в Воронежской и некоторых других губерниях было положено приглашать крестных родителей. Ребенка сажали на вывернутый тулуп, что символизировало здоровье и защиту от нечистой силы, и стригли волосы. В Пензенской губернии отрезанные пряди закапывали в навоз. Считалось, что так у ребенка будут густые и сильные волосы.

В Орловской губернии обряд совершался следующим образом:

«Через год по рождении младенца над ним совершают «застрижки»: при собрании родных и близких младенца сажают на стол на подушку, а по правую сторону его кладут на тарелке ножницы; потом крестные отец и мать выстригают у младенца крестообразно волосы, а на тарелку ему кладут деньги. Это называется «осеребряют» его; тоже делают и все присутствующие. К этому времени крестная мать должна приготовить младенцу мужского пола рубашку, женского – платьице».

У донских казаков был интересный обычай. Годовалого мальчонку отец сажал на коня, затем крестный подстригал своему крестнику волосы и после возвращал матери. Считалось, что с этого момента в семье появился новый казак. Вот какое описание данному обряду дал русский этнограф-фольклорист, археолог и палеограф Иван Петрович Сахаров:

«Для сего созывают родных, приглашают кума с кумой. После молитвы отец подает куму ножницы, и кум выстригает у крестника гуменцо. Выстреженные волосы кума передает матери. Волосы зашивают в ладонку. Кум и кума выводят своего крестника на двор, где отец ожидает их с конем, а мать расстилала для них ковер. Здесь кум, на ковре, передавал своего крестника отцу с ласковым словом, а отец принимал своего сына с поклонами, сажал на коня. После сего кум водил коня по двору за узду, а отец придерживал сына. У крыльца отец снимал сына с коня и передавал его куму; кум отдавал его своей куме с поклонами; кума с ласковым словом вручала его матери. Наконец отец с матерью одаривали кума с кумой, а они крестника. Подарки кума почти всегда состояли из коня, а кума дарила подпоясью (подпоясывала малыша поясом – примечание автора).

За обедом, на голове крестника разламывали именинный пирог, с пожеланиями всякого богатства и счастья. Первенца постригают кум с кумой, а всех других сыновей отец с матерью. Выстреженное гуменцо сохраняют до самой смерти…»

В период от полутора до двух лет происходило отлучение ребенка от материнской груди – это был один из самых важных возрастных переходов маленького человека, обычно он совпадал с началом разговорной речи.

Часто это время приходилось, что называется «на ягоды», т. е. на летние месяцы, когда созревали ягоды и фрукты. Их обычно и давали детям в утешение.

В намеченный день мать с ребенком шла в церковь, стояла обедню, причащалась. С этого момента малыша старались отлучить от груди и полностью перевести на взрослую пищу. Повсеместно распространен был следующий обычай: на стол клали хлеб и соль, за стол сажали ребенка, мать кланялась три раза и приговаривала: «Дай Бог, от груди отстать, да к хлебушку пристать».

Иногда в этот день гадали о будущем малыша. Перед ним раскладывали разные предметы-символы и смотрели, что он выберет: деньги – будет торговцем, книгу – будет иметь тягу к знаниям, нож – будет ремесленником, веретено будет девочка рукодельницей.

Отнятие от груди и расставание с колыбелью ознаменовало следующий этап жизни ребенка. Теперь он сидел за общим столом, ел взрослую пищу и ложился спать вместе со старшими детьми на полатях.

Из статьи публициста Аркадия Аполлоновича Чарушина «Уход и воспитание детей у народа. Первое детство», опубликованной в журнале «Известия Архангельского общества изучения Русского Севера» за 1914 год (выпуск 18):

«Время отнятия от груди приходится большею частью «на ягоды», т. е. когда созревают ягоды, фрукты, овощи, которых «для угомону» и дают малым детям без ограничения. С целью отсадить ребенка от грудей, мать намазывает сосок своей груди солью, перцем или горчицей и дает ребенку; если это не действует, то мажет сосок сажей, причет за пазуху щетку или кусок меха и, показывая ребенку, говорит: «Титю у мамы бука съела, вот какая страшная стала! Смотри, не тронь, а то и тебя съест».

Местами, как в Орловской губернии, существует целый «обряд отсаживания». Ребенка садят за стол, кладут около него краюху хлеба, посыпанного солью, ставят кружку воды и потом зажигают перед образом свечку и молятся Богу. Помолившись, мать берет ребенка на руки, целует его, передает кому-либо из семейных и дает ребенку хлеб и воду со словами: «Дай тебе Бог час от груди отстать и к хлебушку пристать. Пошли тебе Бог семеро ног» и потом она уходит дня на три куда-либо к соседям, пока ребенок не перестанет «тосковать».

В кругу семьи отмечали и первое появление у ребенка зубов. В честь данного события малышу дарили подарок, а также тому ребенку, кто первый заметил у него прорезавшийся зуб. «На зубок» дарили деньги, пироги, кусок ткани – мальчику на рубашку, а девочке на сарафан.

«На первый зубок пекут пирог. Он так и называется «зубок».

Что позволяет, из того и пекут. Этот пирог кушает вся семья.

А кто первый увидел зубок, тот покупает материал беленький, любой – на рубашечку. Тогда и рубашечку сошьют», – вспоминала крестьянка села Весь Владимирской области Мария Плаксина.

«Кто ощупал у ребеночка первый зубик, чаще это свекровь, тот дарит поясок для рубахи. А уж гости на «первый зубик» приносят пряники, калачи, пироги, кто что состряпает».

Серухина Марина Федоровна, Архангельская область, деревня Уна

«Как выйдет первый зубок, на память ребятенку крестная мать покупает серебряную ложечку. Говорят, что у ребят с шести месяцев первые появляются. А у моего малого с трех месяцев зубки появились.

А последний внук аж с зубами родился – два зубика у него»

Злобина Вера Ивановна, Вологодская область, Великий Устюг

«Подарок несет любой, кто первый заглянет в роток и заметит зубок. Если это девочка, то ей на платье отрез принесут. А если мальчик, то деньгами бросят, чтоб богатый был, на богатство»

Рыкова Елена Куприяновна, Краснодарский край, станица Белореченская

«Небогатые люди были, а дарили целковик, в общем – рубль серебряный. Дарили материю, чтобы хранилась для ребенка. Дарили большинство бабушки. Придут: «Это Ванечке на зубок!» Поскольку рубль принесут, так ясно, их чаем попоят, скажут: «В гости бабушка пришла, рубль принесла, надо же напоить чайком, угостить крендельком»

Ларионова Клавдия Николаевна, Архангельская область, деревня Уйна

«Перепекание ребенка» – древний обряд. К нему прибегали в случае рождения недоношенного, хилого младенца, при наличии рахита («собачьей старости»), атрофии и прочих недугов. Обряд этот был известен в центральных губерниях, в Поволжье, на Севере, в некоторых районах Сибири. Совершался он следующим образом: утром, когда затапливали печь, призывали бабку. Она брала младенца, клала его на хлебную лопату и до трех раз подносила лопату к устью печи.

Крестьянские дети. Вятская губерния. Фото С. Лобовикова

Ниже приведу выдержку из журнала «Этнографическое обозрение» за 1895 год. О том, как проводили данный обряд в конце XIX века в Самарском уезде Симбирской губернии.

«Если у новорожденного ребенка делается худосочие, так называемая собачья старость, то его «перепекают в печи». Ребенка сажают на хлебную лопату и суют в печь, как только из нее вынут хлеб. Одна женщина с улицы спрашивает в окно, ту которая держит лопату: «Что перепекаешь?» – «Собачью старость». – Перепекай лучше, чтобы ее не было!» Разговор повторяется три раза, и три раза сажают ребенка в печь.

Другой способ лечения собачьей старости состоит в том, что в теплую печь влезает бабушка, кладет себе на колени ребенка и кутенка (щенка) и начинает их попеременно парить веником – чтобы болезнь перешла на животное».

Данный обряд очень символичен. Происходит отождествление хлеба, выпекаемого в печи, и недоношенного, больного ребенка. Младенца как бы возвращают в материнское чрево (в печь) чтобы он «родился» заново. Одновременно с этим могли сжигать одежду малыша, что означало «сжигание» его болезни.

Интересные особенности обряда «Перепекание ребенка» в селе Беловолжское и в городе Чебоксары Казанской губернии приводит этнограф Василий Константинович Магницкий:

«Положив ребенка на разсученный слой теста, разостланный на хлебной лопате, накрывают его сверху другим таким же слоем и, защипав края в виде пирога, с отверстием для рта, до 3 раз просовывают младенца в печь, поверх горящих углей, причем бабка приговаривает: «Излечиваю ребенка от худосочия. Выходи худосочие». Затем, призвав собаку, сбрасывают ребенка с лопаты сквозь хомут к порогу, где собака съедает покрывавшее ребенка тесто. Таким же способом хилых детей лечат русские в Беловолжском приходе и даже в городе Чебоксарах.

В Чебоксарах, как мне передавал содержатель одной квартиры, – отставной солдат села Косякова, Свияжского уезда, по поводу хилости своего перворожденного ребенка – для совершения описанного обряда приглашаются две женщины, которые при запекании произносят такие слова, как при окуривании коров.

В Беловолжском приходе, кроме того, детей, одержимых собачьей старостью, просовывают сквозь расщепленный с помощью клина дубовый рычаг и притом так, чтобы рубашка с ребенка сорвалась и осталась в расщелине. Если не ошибаюсь, рубашка впоследствии забивается осиновым колом в передний угол избы…»

Ритуальное формирование ребенка завершалось обрядом «Развязывание ума», который проводили в возрасте 5–7 лет. Согласно народным поверьям именно в этом возрасте раскрываются все внутренние качества ребенка и, прежде всего, его ум. Обряд был распространен практически повсеместно среди русских, украинцев и белорусов, однако имел много региональных отличий.

Из записей П. Г. Богатырева, этнографа, фольклориста и литературоведа об обряде «Развязывание ума» в Закарпатье:

«Когда ребенок рождается, у него отрезают часть пуповины, а часть оставляют. Затем пуповина отпадает, мать зашивает ее в мешочек и вешает ребенку на шею. Когда ему исполнится три года и он сможет купаться в реке, он развяжет мешочек, и тогда ему будет удаваться любая работа: он будет уметь работать, ковать, читать, будет знать все ремесла. А если не завязать и потом не развязать этот мешочек, то ребенок будет глупым, как скотина».

В соседней деревне мне сказали, что ребенок должен развязать не мешочек, а саму пуповину: «Предусмотрительная мать завязывает пуповину, отрезанную у ребенка, и куда-нибудь ее прячет; когда ребенок станет разумным, в пять-шесть лет, он должен ее развязать; иногда он может это сделать в три года. Если он сумеет развязать пуповину, он сможет делать любую работу».

Еще в одной деревне я записал следующий рассказ: «Пуповину прячут где-нибудь во дворе. В три года мать дает ее ребенку, который должен ее развязать». Сестра девушки, сообщившей мне об этом обряде, сумела развязать ее сама и с того времени научилась самостоятельно читать и писать. Она никогда не была в школе. Стоит ей посмотреть, как делают другие, и она тотчас может повторить то же самое».

Вера в магическую силу обряда основана, в частности, на буквальном понимании метафоры – развязать пуповину или мешочек, в котором она лежит – значит «развязать» работу, то есть справиться с ней».

Широкое распространение получил еще один обряд, предназначенный «развязать ум». Это обряд посвящения девочки в пряхи. Суть его такова: первая нить, которую спряла юная пряха, торжественно сжигалась, а пепел она проглатывала, выпивала с водой.

Вот как описал данное действо в Смоленской губернии русский этнограф, краевед, фольклорист и исследователь крестьянских обычаев В. Н. Добровольский:

«Девочка лет 5–6 особенным обрядом посвящается, так сказать, в работницы. Когда девочка спрядет первую нитку и смотает ее в клубочек, берут у нее пряжу и сжигают, оставшуюся золицу новопоставленная прядильщица должна выпить и закусить хлебцем.

– Будишь хорошая пряха!»

Она жмется, не хочется ей есть. Притянула баба нитку, намотала, сожгла.

– Ешь!

– Горька, горька, бабица!

– Заешь, а то прясть не будишь уметь.

Съела. Была большая охота у девочки прясть. Украдет бывало то у сестры мычку (пучок льна для прядения), то у бабы и прядет молчком…»

Характер вышеописанных обрядов существенно отличается от всех предыдущих, от тех, которые проводили с младенцами и несмышлеными детьми, неспособными на самостоятельные действия. Здесь же ребенок становится полноценным действующим лицом.

Обряды «развязывания ума» завершали первый период жизни человека, который длился до 6–7 лет. В этом возрасте ребенок уже был подготовлен к осознанной жизни: к восприятию нравственных понятий и ценностей, основанных на православной вере и народных традициях, к обучению трудовым навыкам – т. е. ко всему тому, что необходимо было каждому крестьянину в его повседневной и трудовой жизни.

Дети подрастали, становились добрыми молодцами и красными девицами. Наступал самый веселый и беззаботный период их жизни, когда в свободное от работ время они посещали молодежные гуляния и деревенские посиделки, где пели песни, водили хороводы и играли в разные игры. Все это устраивалось не только ради веселья, но и с определенной целью – ребята и девушки присматривали себе пару для будущей семейной жизни.

Участие в молодежных сборищах считалось обязательным, отказ вызывал удивление и порицание в деревенском обществе. Исключение составляли лишь больные, калеки и давшие обет безбрачия.

Молодежные уличные гулянья начинались весной, с Пасхальной недели, продолжались до Петрова дня (29 июня / 12 июля) с перерывом на Петровский пост. Петров день в некоторых северных деревнях называли даже «гулящев день», то есть день, когда последний раз можно от души повеселиться. После молодежные гулянья проходили все реже и реже, так как было много работы в поле, а к Успению (28 августа) вообще прекращались.

Гулянья крестьянской молодежи – целый ритуал, который регламентировался определенными правилами. Начинались они всегда с того, что девушки и парни прохаживались большими группами по главной деревенской улице. Девушки, взявшись за руки, становились в ряд по пять-шесть человек, насколько позволяла ширина улицы, и неторопливо двигались вперед. В первых рядах шли совсем молодые девушки, только что принятые в молодежную группу, затем девицы постарше и нарядно одетые парни. И всю эту процессию возглавлял гармонист.

Вот как вспоминает дочь богатого помещика XIX века о молодежных гуляньях:

«В детстве мы очень любили крестьянские праздники, их яркость, шум, движение, шмыготню и крики ребят, пестрых девиц, прогуливавшихся из конца в конец широкой улицы. Хождение по улице начиналось сразу после обеда и кончалось поздно ночью… Часами гуляли они взад и вперед по длинной улице, девушки взявшись за руки, парни врассыпную. Ходили и ходили, перебрасываясь шутками, пока не задребезжит гармоника…»

Гулянье в праздничный день. Русский Север. Фото начала XX века

В последний день гуляний парни и девушки кланялись друг другу и прощались до осени, до осенних посиделок. Последние еще назывались вечерками, посидками, беседами, вечеринами. Посиделки устраивали в каждой деревне, и начинались они после уборки урожая. В одних областях – со дня Иоанна Богослова (26 сентября/9 октября), в других – с Покрова дня (1/14 октября) или с Козьмы и Демьяна (1/14 ноября). Заканчивались посиделки обычно к Рождеству.

Хозяйками таких молодежных сборищ были девушки. Они по очереди приглашали гостей к себе домой или же снимали избу у одинокой женщины за определенную плату. Второй вариант был хоть и предпочтительным, но накладным. Так, в одном селе Костромской губернии в 1897 году девушки обязались выплатить: «по уговору с каждой девки… по 5 копеек деньгами, по возу дров, по десятку льну, кроме того, девки должны отоплять и освещать избу по очереди во все время беседок, а также мыть пол и носить воду».

Посиделки проводили в праздничные и в будние дни. На будничных сборах девушки были заняты работой: пряли, шили, вязали, стараясь до прихода парней выполнить задания матерей. Во время работы они делились новостями, шутили, рассказывали друг другу разные истории, обсуждали ребят. Закончив рукоделие, девицы затягивали песни, причем пели громко – так, чтобы было слышно на улице. Молодые парни понимали: посиделка собралась!

Ниже я привожу описание такого сборища в конце XIX века в селе Глебовское, Буйского уезда, Костромской губернии. Запись сделала корреспондент этнографического бюро князя Тенишева, учительница начального училища – Травина Александра Петровна.

«Барышни», натертые стеарином, нарумяненные, разодетые, сидят и поют песни, входят молодцы. Которому-нибудь из них поют песню, называя его в песне по имени и отчеству, он выходит на середину и перед какой-нибудь махнет носовым платком, девица встает и ходит за парнем, потом он повернет ее за талию, покружит и этим дело кончается, это называется «гулять вдоль полу»… Потом танцуется «Чижик». Это смесь кадрили, лансье и еще чего-то. Поется песня, или вернее несколько песен довольно быстрого темпа. Начинается так:

Парень подходит и кланяется, затем начинают танцевать. Танцуют это четыре – восемь пар. Оканчивается беседа иногда в 5, в 6 часов утра. Так «гуляют» здесь во все праздники, т. е, в святки, Новый год, в Смоленскую 28 июля, и Кузьминки; в последнем случае беседы называются «ссыпшенки», потому что все девицы делают складчину – «ссыпаются», т. е. приносят солод, муку, хмель, за неимением этого – деньги; варят пиво, которым угощают молодцев. Молодцы приходят не только из своей деревни, но и из других; продолжаются ссыпшенки от 1 ноября по 8 ноября; в это время и в святки женихи главным образом присматривают невест.

Существуют еще другие беседы; они устраиваются великим постом: девицы сходятся в один дом прясть, потихоньку разговаривают, к ним приходят молодцы, шутят, посмеиваются над пряхами; последние через некоторое время переглядываются и убегают из избы «на волю»; их места занимают молодцы, прядут, путают лен, рвут волокно; девицы, наконец приходят опять, надо прялки выкупать, каждая выкупает свою поцелуем парня в губы. Обычай целоваться с парнями мало-помалу начинает исчезать: года два тому назад целовались во всех беседах и в каждом «гулянье»; теперь это выводится благодаря тому, что некоторые из парней живали в Питере или в Москве, они внесли иное, более утонченное отношение с девицами.

Бесед в деревне три: одна в «краю» (название улицы), другая в «Курмыше» (тоже улица) и третья детская, где гуляют девочки от 10–15 лет с мальчишками таких же лет».

«Hа праздник Рождества был обычай свозить взрослых девиц в с. Угодич гостить из разных селений; конечно, каждая привозилась к своим родным или знакомым. В Рождество и во второй день хоровод, или круг девиц, собирался весьма велик. Тогда не стеснялись, что не у всех были особенно нарядные костюмы: у кого какой был, в том и шла гулять девица. Богатые и бедные гуляли вместе без зависти и были вполне довольны каждая своим нарядом.

В обыкновенные зимние праздничные дни молодые люди и девицы гуляли по улицам, ходя попарно: одна пара за другой; каждая пара имела за собой саночки, с которыми обыкновенно ездят с бельем на озеро; молодцы в это время ходили группой подле этой длинной «гусеницы» девиц и их санок, высматривая невест, пели песни; дети в это время играли в «лопак», который устраивался на гладком льду или катались на горах».

Из воспоминаний крестьянина Александра Артынрва, село Угодич Ярославской губернии, конец XIX в.

О том, как проходила молодежная посиделка в конце XIX века в деревнях Вологодской губернии описал русский этнограф Владимир Александров. Ниже привожу собранные им этнографические материалы:

«Зимой, незадолго до заговенья перед Филиповками, когда в деревнях кончается куделица, т. е. то время, когда, бабы, девушки, девочки и даже некоторые мальчики готовят лен для пряжи: мнут, треплют и чешут его, – молодой деревенский народ ждет с нетерпением другого времени, ждет, когда начнут в деревнях прясть. Всю осень молодцы и девушки ждут этого веселого времени, только и речи, что про заговенье.

Но вот подходит желанное время. Девушки, особенно богатых родителей, спешат дошивать наряды, чтобы показаться в них на первых посиделках. Почти во всех избах происходит мытье полов, лавок: во время куделицы порядочно насело везде пыли и сору и волокон льна. За неделю до заговенья матери девушек-невест собирают подружек. Каждая мать старается звать таких девушек, которые или хороши лицом, или богаты, т. е. имеют хорошую скруту для того, чтобы показаться молодцам-женихам, что с ее дочкой знаются красивые и богатые подружки. Поэтому они часто отправляются верст за 30 и более к своим родственникам или знакомым, зовут или чаще увозят подружек с собой. У богатого мужика живут три-четыре гостьи-девушки; и гостят они по недели и по две, пока не кончатся в деревне посиделки, каждая из девушек привозит с собой сундук с нарядами, с куделей, с прялкой, с веретенами, и почти каждая не забывает захватить белила или настоящих румян.

Вот начались и посиделки. Выбирают в деревне избу, которая была бы больше других, и просят хозяев ее позволить в ней гулять; только что станет смеркаться, девушки начинают собираться. Помолившись Богу и поздоровавшись, садятся они с прялками на лавки и готовятся прясть. За девушками и старый и малый, все спешат в избу, и наконец на лавке, на полатях и на печке везде народ. Ребятишки, забравшись на полати и облокотившись на воронец, глядят, как собирается веселье. На печке две-три старухи, перешептываясь, также поглядывают на молодежь. В заднем углу и под полатями дремлют старухи за прялками.

Девушки в лучших шерстяных и ситцевых платьях и две в шелковых, с атласными на головах повязками и цветами занимают места на передней лавке. Девушки, одетые хуже других, садятся вместе и подальше от хорошо одетых. Весело и торопливо прядут девушки, умильно поглядывая друг на дружку и ласково перешептываясь. У одних разговоры про наряды, у других про молодцев: придет ли тот? придет ли этот? Третьи поют довольно громко какую-нибудь песню, которая дает знать, где собирается посиделка. В избе пока горит лучина; у светца сидит старуха и поправляет ее. Все ждут молодцев.

Наконец стали собираться жданные молодцы. Одни из них бывают даже в сюртуках, в жилетах, с часами; другие в суконных сибирках; иные в полушубках. Помолившись Богу, кланяются они одним поклоном всем в избе и говорят: «Ночевали здорово?» Свои молодцы, т. е. из одной деревни с девушками обходятся с ними на «ты»; а чужие, т. е. из другой деревни и незнакомые, больше говорят «вы» и величают по отечеству.

Девушки стараются дать место молодцам около себя, особенно тем, которые нравятся им или более бойким или богатым. Красивый молодец, или одетый в сюртук всегда находит себе место около красивых или нарядных девушек. Молодец, неравнодушный к девушке, старается сесть около нее, и они начинают перешептываться. Хозяева избы уже запаслись несколькими фунтами свечей, и молодцы покупают у них по свечке, зажигают и ставят их в подсвечники или бутылки. Свечей до десяти горит в избе. В других местах на посиделках хозяева избы зажигают свои свечи, а на полавочник ставят деревянную чашку, в которую молодцы кладут за свет деньги.

Почти в каждом приходе есть свой обычай насчет посиделок, например: под Кубенским чужие молодцы не покупают вовсе свечей, а гуляют со свечами молодцов той деревни, где веселье. И последние редко или мало гуляют на своих посиделках: дают возможность больше гулять пришедшим молодцам. Они за то отгуливают или гостят у чужих, когда у тех бывает свое веселье. Но есть такие ревнивые молодцы, что не пускают чужих гулять с их девушками, боясь, чтобы последние не отбили у них их девушек. Из-за этого бывают часто даже драки, если чужие молодцы пришли гурьбой и силой хотят гулять на их посиделках.

Почти каждая посиделка начинается игрой: парочками, или ходить парочками, или же в парочки; и в продолжение вечера она несколько раз повторяемся. Выбирает молодец девушку, берет за руку и ведет ее на середину избы, где они становятся друг против друга и держатся за руки. Затем составляются еще две-три пары и больше, когда много гостей, и становятся в ряд с первой парой. Пары эти ходят взад и вперед поперек избы, распевал песни.

Молодец-плясун редко пройдет, не приплясывая и не выкидывая колена, особенно когда песня веселая. Когда песня пропета, молодцы снимают шапки и целуют девушек. Пары расходятся, молодцы идут на места, а девушки выбирают себе новых молодцов, еще не игравших, ведут на середину избы и с ними продолжают игру. Кончив песню, целуются опять, и новые молодцы выбирают себе новых девушек; и так далее до тех пор, пока игра не надоест».

Вольная добрачная жизнь, развлечения, гулянья и посиделки – все эти молодежные радости должны были вовремя закончиться. Наступал момент, когда парни и девушки обзаводились семьями. Средний возраст вступления в брак в конце XIX века для девицы составлял 16 лет, для парня 18.

Несмотря на то, что создание семьи всегда считалось делом добровольным, молодых людей часто женили против их желания. Родители руководствовались своими интересами и полагали, что такой брак станет удачным для их сына или дочери. Впрочем, так было не всегда и во многих случаях родители все же стремились учесть пожелания детей и засылали сватов к уже примеченным девушкам.

В деревнях и селах существовала традиция так называемых смотров невест, когда потенциальные женихи и их родители «присматривались» к девушкам брачного возраста. Обычно такой смотр устраивали на какой-либо праздник, когда вся деревня выходила на гулянье, а молодые девицы надевали свои лучшие наряды.

Деревенская молодежь на гулянье. Центральная Россия

О том, как происходил выбор (смотр) невест в Новгородской губернии в конце XIX века подробно рассказывается в журнале «Живая старина» за 1896 год. Эти данные собрал и записал студент Санкт-Петербургского Университета М. Синозерский. Ниже я привожу эти записи.

«Выбор невест около города Новгорода бывает четыре раза в год: два зимою и два летом. 11 января ежегодно в Клопском монастыре, отстоящем от Новгорода на расстоянии 22 верст, празднуется «Прихоженье». (Такое название праздник этот получил, вероятно потому, что в этот день, по преданию, на то место, где основан и стоит теперь Клопский монастырь, пришел преподобный Михаил Клопский, основатель монастыря.)

Сюда на праздник собираются богомольцы, преимущественно молодежь. Парни и девицы являются на праздник в самой лучшей одежде: парни в чуйках, а девицы в жемчужных косынках, ценность которых нередко достигает 150 рублей; в серьгах, имеющих вид бантов или бабочек, и в атласных без талии шубах.

По окончании службы молодежь гуляет в лежащей близ монастыря деревне Хотяже, и в тоже время высматривает друг друга и знакомится; после чего парни катают девиц по деревне на лошадях и поят чаем. В результате к концу дня многие парочки, выразив расположение друг к другу, сговариваются и назначают время для сватовства. Кроме того, сюда же на праздник, как бы под покров Св. Михаила Клопского, считают своею непременною обязанностью явиться и помолиться Богу уже сосватанные.

Другой выбор невест бывает в Новгороде на Масленице при думских торговых рядах. К этим рядам в последний день Масленицы съезжается разряженная молодежь из окрестных деревень. Девицы становятся около стен и колонн навеса, а парни прогуливаются в проходе между ними и осматривают девиц в продолжении 2–3 часов. В последнее время обычай этот стал выводиться, потому что полиция неоднократно выгоняла собравшуюся молодежь из рядов.

Летом выбор невест бывает в день Варлаамия Хутынскаго, в первую пятницу Петрова поста, и в день Антония Римлянина, в 1‑ю пятницу после Петрова дня. В эти дни молодежь, одетая по-праздничному, гуляет по рощам монастырским и высматривает друг друга.

В Новгородском уезде близ деревни Веретья, Любанской волости, в Духов День собирается молодежь из четырех деревень в сосновом бору. Здесь разводится несколько костров. Молодежь пляшете около них и устраивает игры.

В Крестецком уезде выбор невест производится перед святками, на святках и после святок, в мясоеде – на беседах. Происходит это таким образом. Чужаки, т. е. чужие парни, приезжают по вечерам в какую-либо деревню. Придя на беседу и взяв из рук местного парня пук зажженной лучины, они ходят с нею от девушки к девушке, осматривая каждую с головы до ног. После осмотра парни присаживаются к тем девушкам, которые им понравились и вместе с местною молодежью проводят вечер. Замечательно, что местные парни относятся к осмотру девиц их деревни не только не ревниво, но, напротив, сочувственно, как бы считая за честь, что даже из чужих деревень приезжают к ним выбирать девушек.

В Боровичском и Тихвинском уездах выбор невест производился и производится в праздник Крещения Господня. На древнейшее существование этого обычая указывают местные выражения: «сегодня (в Крещенье) выбор невест»; «пойдемте смотреть невест» и т. п. В этот день собирается на иордань все наличное количество невест того или иного прихода. Девицы во время водосвятного молебна стоят на горе или на возвышенном берегу реки или озера, а парни под горою, откуда и высматривают девиц. Парни одеты в нагольные или крытые сукном полушубки, а девицы в ситцевые теплые поддевки, надетые поверх разноцветных шелковых и шерстяных сарафанов.

В заключении, мы должны сказать, что эти обычаи понемногу начинают выводиться, часто в следствие упадка простоты нравов, часто в следствие сознания крестьянами того, что от жены требуется не один только внешний вид, красота и здоровье, но и другие качества, более существенные. Более близкое знакомство между молодежью нынче происходит на деревенских праздниках, которые зачастую и завершаются свадьбой».

Русская свадьба – яркое и красочное событие не только в жизни отдельных семей, но и всей деревни. Справляли свадьбы, как правило, зимой – с Крещения Господня до мясопутной субботы перед Масленицей. Этот период еще назывался зимним мясоедом – любимое время для торжеств. Впрочем, справляли свадьбы и осенью (до Покровского и Филиппова постов), а иногда и летом, перед Троицей. В остальное время их проведение исключалась, так как на него приходились четыре многодневных поста: Великий, Петровский, Успенский и Рождественский, а также Святки, Масленичная и Пасхальная недели, когда венчания не проводились. Помимо этого, с марта по сентябрь крестьяне были заняты сельскохозяйственными работами в поле, не оставлявших времени на веселье.

Свадьба русского народа была удивительно красивым и музыкальным зрелищем. Она включала в себя целый комплекс обрядов со множеством символических, магических и обережных элементов. Здесь стоит отметить, что существовало много местных обычаев, характерных для тех или иных губерний, волостей, уездов, деревень.

Свадьбу не просто справляли, ее играли, эпизод за эпизодом. К составляющим свадебного процесса можно отнести: сватовство, смотрины, рукобитие, девичник, венчание, свадебный пир и др.

Сватовство предназначалось для переговоров двух семей о возможном заключении брака между молодыми людьми; обряды «расплетание косы» и «прощание невесты с девичеством» были необходимым этапом перехода девушки в социально-возрастную группу замужних женщин; венчание являлось религиозным и юридическим оформлением брака; свадебный пир означал одобрение союза молодых людей всем деревенским сообществом.

Во время свадебных обрядов жених и невеста прощались со своими ровесниками, с молодежными гуляньями и посиделками, на которые они когда-то ходили, с вольной холостой жизнью. Девушка прощалась с отчим домом, с подругами, она переходила из семьи отца в семью мужа, где ей предстояло стать «своей».

По поверьям русского народа, происходила как бы символическая «смерть» парня и девушки, а затем их «рождение» в новом статусе. Этот переход из одного состояния в другое таил немало опасностей. Поэтому задача свадебного ритуала заключалась в том, чтобы оградить всех участников торжества от дурных воздействий, сглаза, порчи, а молодоженов наделить здоровьем, богатством, плодовитостью.

Свадьбе предшествовал длительный и сложный процесс. В доме жениха собирался семейный совет, где окончательное решение принимал отец. Затем в дом невесты засылали сватов. Именно сватовство было самым распространённым способом заключения договоренности между семьями о браке.

В толковом словаре Даля сказано: «Сватовство, сватанье – предложенье девице, а более родителям ее, отдать ее замуж за такого-то».

Сватать невесту могли как родственники жениха, так и приглашенные со стороны лица, которым родители доверяли эту роль. Из родственников чаще выступал отец жениха, дядя и крестный, реже – мать и крестная. При выборе свата особое значение придавали таким качествам, как красноречие, знание традиций, остроумие, а также солидность и авторитет среди односельчан.

Cваты старались прийти в дом невесты незаметно для соседей, иногда в сумерках, чтобы избежать насмешек в случае отказа. По этой причине время выезда и направление пути сохранялось в тайне. Выезжали через задние ворота, ехали окружными путями, заезжали к знакомым, чтобы никто не догадался о цели приезда, в пути старались ни с кем не разговаривать, ведь любая встреча считалась плохой приметой, особенно боялись повстречать старую деву.

Ниже я приведу несколько воспоминаний жителей русских деревень и сел о том, как происходило сватовство в их местности. Все эти заметки очень интересны и увлекательны.

«Свадьбы играли зимой, на Михайлов день, на Миколу зимнего, на Ивана Крестителя, весь мясоед до Маслены, а летом редко и только на Троицу. Веселье было большое, мы ребятишками бегали смотреть. А многое и не видали, слыхать только слыхали о том, что и как происходило.

Начиналось все со сватовства. Еще невеста вот такая маленькая и жених тоже, им еще друг друга не знать годов пять, а были посватаны уж. Старым понравится своих детей засватать, вот они и пили, и гуляли. У одного малого спросили:

«Максим, когда ж у тебя свадьба?» А он: «Не на ту зиму и не на ту… на пятую!» Вот какие были женихи. Мальцы и знать не знали, а их посватали. Раз родители договорились, значит, закон, никаких разговоров больше не может быть. Вот так-то было!

Сватать скромно ходили, по шесть-восемь человек, чтоб люди не в убытке были. Все чинно, не помешают друг другу и скорее с делом справятся. Приходил жених с матерью, с отцом, приносили хлеба, водки, сала кусок: «Здравствуйте!» И начинали шутить. «Милые гости, что вы пришли?» – «Ищем телушку, нет ли у вас продажной?» – «Есть телка у нас продажная. А какая вам ко двору?»

Ну посватали дочь, договорились без нее, конечно. Ее прочь отсылали с подругой. Вот уже сваты садятся за столы, и тут, бывало, вперед подруга входит в хату: «Здравствуйте», – «Здравствуй», – «Ваша ай нет?» Сваты должны ответить: «Нет, это не наша. Хороший товар, но не наш». А невеста не идет, вперед себя вторую подругу посылает. Сваты опять угадывают. Глядь, только теперь сама невеста входила. Здоровалась: «А я ваша?» «Вот эта наша», – так проходило сватовство в начале XX века в селе Марица Курской области

Следующее воспоминание записано корреспондентом этнографического бюро князя Тенишева, сельским учителем Ветюговым Михаилом Семеновичем в конце XIX века. О том, как проходило сватовство в селе Медведиха Варнавинского уезда Костромской губернии, ему рассказывали местные жители:

«Сватовство происходит следующим образом. Если невеста охотно соглашается идти за парня, особенно это бывает, когда сватает игральщик (имеется в виду парень, который ухаживал за девушкой на посиделках), то обыкновенно дает парню в задаток что-нибудь из своих вещей, например, сарафан, платок и т. п. Жених же в большинстве случаев ничего не дает, или же дает сколько-нибудь деньгами. Делается это с тою целью, чтобы девица не изменила своему слову и в случае чего, если выйдет за другого, то задаток остается в пользу сватавшего ее парня.

Крестьянская девушка. Фото В. Каррика

Заручившись задатком и согласием девицы, парень смело посылает сватов. Бывает и так, что парень, и не спрашивая раньше согласия невесты, посылает сватать ее. Нужно кстати заметить, что сватовство происходит большею частью ночью. Жених со сватами, в числе которых находятся родители его и еще кто-нибудь из родных, приезжают в село. Сам он отправляется в беседу и здесь, усевшись рядом с тою девицею, которую намерен сватать, начинает уговаривать ее, чтобы она не отказывала выйти за него замуж. Сваты же в это время идут в дом девицы и начинают переговоры: «Что поделываете? У вас, сказывают, девица есть! Где она? Пора ее и замуж отдавать. У нас есть жених, Отдавайте-ка дочку за него замуж». Родители невесты обыкновенно сначала отговаривают, что и молода она, что и работать дома некому, и «одежи» у нее мало и т. п. Но во всяком случае посылают за девицею в беседу. Вместе с нею приходит и жених.

Родители невесты с нею выходят в другую избу или в сени для совещания и спрашивают, согласна ли дочка идти за этого жениха. Если жених не нравится ни невесте, ни родителям, то прямо отказываю, говоря, что не пойдет; А могли и не спрашивать девицу вовсе …

Следующий эпизод старинного свадебного обряда записан со слов Таисии Ивановны Махилевой. Так проходило сватовство в селе Сумский Посад Беломорского района Карелии (Архангельская губерния) в начале XX века:

«Приходили y нас сваты сватать. Если жених надеется, что девушка за него пойдет, то берет крестного своего, какого-нибудь близкого пожилого человека и идет сватать. Если не надеется, что девушка пойдет за него (когда гулял, дак он уже примыслит ведь), то он посылает сватовей отдельно, без себя.

Но все равно все сватовья, хоть с женихом, хоть без жениха, когда заходили в избу, молились Богу. Были образа, горела лампадка в доме.

Еще у нас по традиции был в каждом доме воронец с медной посудой, и когда сваты приходили, то до воронца они немного не доходили и объясняли: «У вас есть девица, а y нас есть жених» … Даже когда они знакомы, то жених, если он здесь, стоит и ничего не говорит, а говорит только крестный. Сваты стоят, сесть права не имеют, пока их не пригласят. Продолжают: «Они, кажется, и любят друг друга, и девушка нам нравится. Дак вот, что вы, родители, скажете?»

A они имеют право, эти родители, сказать: «Не пойдешь! Девушка у нас молода, она еще не успела глаз открыть, дак куда, мол, в чужие люди?… Да свекрова y вас сварлива, да свекор y вас нехороший». Говорили прямо, что им не нравится в жизни жениховой семьи: там вот «свекор ленивый, да свекрова за ягодами не ходит да, одним словом, свекрова ничего не делает, да ребятишек полно, да y вас семья больша… Да куда, она у нас молоденька, да вы там ее живьем заедите!»

Ну, бывает, что тогда невеста говорит: «Мама, уж я пойду». Хоть мать и поскрыщивается (поморщится) и потом дочерь будет ругать, но гостей уже проводят в переднюю горницу: «Проходите! Тут, значит, вино, тут и чай… Чай уж y нас – обязательно, самовар y нас, в Поморье – в первую очередь выставляется. Может быть, как только пришли сваты, дак уж какая сестра вскочила или там кто-нибудь, уже самовар наставлен. Это y нас такая традиция, которую мы уж никогда не переходим…

Ну, жених матери в ноги поклонится, попросит благословения. А потом чайку попьют ну и чарочку каждому поднесут. Вот, отец садится, мать садится, и обсуждают: раз свадьба, то на какое время? Обычно родители невесты стараются отложить свадьбу подальше (к Пасхе, например). Тогда крестный жениха (для того пожилой и берется, крестный его) настаивает на том, чтобы «на свадебнину» (до Масленицы) назначали свадьбу. Сватовство занимало час-два, иногда и три, уж сколько мужики пропьют вина, но это уже ихнее дело…»

В этнографическом журнале «Записки Северо-Двинского Общества. Изучение местного края» за 1928 год дано описание дореволюционной крестьянской свадьбы около города Сольвычегодска Архангельской губернии.

Ниже я привожу цитату о том, как проходило сватовство в этой местности.

«До революции деревенские свадьбы около города Сольвычегодска проходили следующим порядком. Начиная с рождественской недели, жених с ближайшими родственниками (мать, тетка и т. д.) начинал «ездить сватом» по деревням в дома, где есть невесты. Поездки, обыкновенно, происходили вечером, или даже ночью и делались скрытно (тайно), в тех целях, что если жениху откажут где-либо от выдачи за него невесты, или, если наоборот к какой-либо невесте приедет сватать жених бедный, или замухрышка, то чтобы об этом никто из соседей не знал и не осмеял ни жениха, ни невесты.

Жених и бывшие с ним свахи, войдя в избу родителей невесты, не раздеваясь, чинно рассаживалась на лавку и одна из свах начинала вступительную речь: «Наслышались мы, что у вас есть товар, а у нас есть купец, так вот и решили заехать к вам», а затем уже начиналось обычное сватовство. Сватовство заключалось в том, что сваха должна была доказать родителям невесты, что жених человек хороший, трезвый, работящий и неглупый, что хозяйство у него хорошее, или что есть все условия улучшить это хозяйство; наконец, что вся деревня, откуда жених, очень хорошая в отношении землевладения (пашня, сенокос, выгон), расположения и проч.

Там, где похвастать хозяйством жениха было нельзя, дело доходило до курьезов. Так одна сваха хвастала, что у жениха в доме столько-то дверей. Выслушав эту хвастовню о женихе, его хозяйстве и о деревне, откуда он родом, родители невесты опрашивали сваху и жениха о их запросе приданого с невестой деньгами и прочим. Этот вопрос являлся самым главным и животрепещущим, и с обоих сторон вызывал массу дипломатических подходов и приемов. Здесь происходили настоящие торги. С жениховой стороны сбавляли с первоначально сделанного запроса, а с невестиной прибавляли постепенно к той сумме приданого, которую родители согласилась дать в первом слове.

Опять начинались доказываться достоинства жениха, его хозяйства, деревни и проч., а родители невесты выставляли в противовес достоинства их дочери – невесты. Если к соглашению не приходили, или отец невесты категорически заявлял, что он такого-то приданого деньгами, запрашиваемого женихом, дать не может, то на этом сватовство и кончалось, и жених со своими свахами ехал в другую деревню, к другой невесте.

Нередко неудачливый жених, или неудачливые свахи, объезжали в один вечер безрезультатно двух – трех невест. Но если, наконец, в приданом деньгами стороны договаривались, то после этого сваха с матерью невесты начинали другую ряду о приданом натурой и о дарах родне жениха. Здесь начинался не менее ожесточенный торг. И часто неподатливость родителей невесты, или большой запрос со стороны жениха, делали срыв предыдущей работы и сватовство кончалось ничем…»

Следующие воспоминания относятся ко второй половине XIX века. Они составлены по записям известного этнографа Владимира Александровича Александрова, который в 1861 году лично присутствовал на сватовстве в деревне Чемоданове, что в 15 верстах от города Вологды. Он познакомился с молодой девицей Аннушкой и ее семьей. Не хотела Аннушка замуж, сопротивлялась, просила не отдавать ее из отчего дома на чужую сторонушку…

Вот как Александров описал данное мероприятие:

«Сватовство. Вошел в избу сват, лет под 40, с рыжей бородой, в дубленке, снял он шапку, помолился образам, отвесил всем, кто был в избе, по поклону и сказал:

– Ночевали здорово?

– Спасибо, Кузьма Авдеич, слава Богу! – ответила хозяйка, старушка, которая стояла у печки и обряжалась.

– Здравствуй, Михайловна! – сказал сват, обращаясь к ней; ты все еще обряжаешься; поди, час одиннадцатый есть, коли не больше.

– А что поделаешь, праздник, с гостями-то и проспали маленько, – говорила хозяйка.

– У меня есть дело до тебя, Михайловна, да вижу не вовремя пришел, – сказал сват, а сам взглянул на гостей.

Невеста, дочь хозяйки, бойкая, хорошенькая девушка, вдруг переменилась в лице. Она поняла в чем дело, злобно улыбнулась, перемигнулась с подружками и вышла с ними из избы, погрозив кулаком свату и промолвив подружкам:

– Если бы да власть моя, я-б турнула его, не посмел бы в другой раз и в избу войти. Я-бы его…

В избе никого не осталось кроме хозяйки и свата, который очень рад был, что их оставили одних, и потому тотчас приступил к делу.

– А что, Михайловна, пока молодо, потуда и дорого, у тебя есть телочка продажная, а у меня есть купец на нее. Товар хорош – и купец молодец. Пора бы, Михайловна, товар-то и с рук сбывать, а то не равно залежится.

– Небось, – ответила хозяйка, – она у меня еще молода: всего-то 17‑й годок пошел.

– Э, Михайловна, а тебе и говорю, что молодо, то и дорого. А купец – славный, жених хоть куда, одинокий: в солдаты не забирают. Отец – старик богатый: деньги имеет. Земли у них много, скота также. И он парень молодой, умный парень, на работу горазд. И лицом не худ, девке понравится; разве только что смирен больно, да ростом не велик, да это не беда. А тебе что ее держать-то у себя, даром-то кормить? невеста-то у тебя работящая. Вспоила, вскормила, да в хорошее местечко с рук и сбыла; пристроила, да и любуйся на ея житье. И бегать-то недалеко, тут рядком и есть: версты три каких, и тех нет. Соскучилась и побежала, посидела маленько, поговорила, да и домой. Другой-то, не равно, Бог знает куда увезет. В год раз только удастся свидеться-то. Да ты, может, знаешь Алексея Федорова?

– С Редькина, что ли?

– Да.

– Маленько знаю, да он, ведь, господский.

– У, Михайловна, кто конь господский, все вольные, матушка.

– Все-ж еще не устроен.

– Да что ему устраиваться-то! Ведь, он не дворовый, а землю-то у них не отымут. Еще хотят прикупить. Вошла бы ты к ним в избу, поглядела бы, каково они живут, сердце не нарадовалось бы, – славно живут. Дочка-то твоя была бы полной хозяйкой: никого бы не звала окромя мужа, да старика. А старик-то ему ныне и сюртук новый сделал и сибирку суконную и полушубок новый. Что и говорить, один сын, баско ходит. Так что ж, Михайловна, по рукам, что ли?

– Не знаю, не знаю, Авдеич, я неволить ее не буду, пусть посмотрит, сладится, так и с Богом. На меня и то старшие-то две плачутся, что насильно замуж отдала.

– Пусть посмотрит. А я тебе верно говорю, что лучше жениха не найти, вот тебе Никола (крестится), не найти. Я его хорошо знаю, и отца знаю.

Сват долго еще говорил с хозяйкой; он уверял, доказывал ей, что лучше жениха и быть не может, и что веселым бы пирком, да за свадебку. Старуха спокойно его слушала, она знала, что ея дочку не так-то скоро уговоришь, если жених не придет ей по мысли, да и принуждать не хотела. А этого сват и боялся, зная, что Аннушка – девушка хорошенькая, славнухой (девушка, которая славилась красотой и богатой скрутой (приданым)) считается, бойкая девушка, и не таким женихам, как его, отказывала. И тут пути не будет, если мать не приневолит. И потому он старался, как можно более склонить старуху на свою сторону; лучше сказать, до смотрин заинтересовать ее женихом. Он часто повторял ей:

– Ты, матушка Михайловна, немножко и приневоль дочку-то, знаешь, поуговори ее маленько. Что на все глядеть-то, разумок-то у ней еще глупый, теперь не люб, так после слюбится. Вспомни, и тебя силой выдали, да жила же с Тихоном, да как еще жила-то; другой и по любви не скоро так удастся прожить. Что и говорить, девке не любо покинуть подружек, да беседы веселые, да с ними не век же ей жить. Подумай, сама, Михайловна.

– Не знаю, не знаю, Авдеич, – повторяла старуха. И хорош жених, да что с ней поделаешь? Приходите сегодня нас поглядеть, да себя показать. Пусть и старшия-то посмотрят, поговорят, – и она поглядит. А я бы, Авдеюшка, не прочь отдать за хорошего человека. Я знаю Алексея, он парень не худой. Приходите хоть ужо вечерком, может, и уладимся. А ты его, знаешь, приумой, приодень побогаче, да скажи ему, чтоб посмелее был. Может, и приглянется.

– Ладно, ладно, Михайловна, спасибо.

Тут сват ушел, и потому ушел, что в избу вошли Аннушка и две подружки ея.

Сват, уходя, поклонился Аннушке и хотел было поговорить с ней, но она отвернулась в сторону и заговорила с подругой. Сват улыбнулся и вышел из избы; за ним и хозяйка. Через несколько минут я тихо заговорил с Аннушкой:

– За что ты, Аннушка, сердита на Авдеича? Ведь, он тебе, кажется, ничего не сделал.

– Чтоб ему на дороге споткнуться, да нос расквасить.

– Ты, видно, плакала, Аннушка? – спросил я ее снова, глядя на ея заплаканные глаза.

– По неволе заплачешь, сказала она и обратилась к подружкам: давайте-ка песни петь, чем так-то сидеть. Мне этот праздник лучше б его не бывало.

По всему было заметно, что Аннушка не только не хотела говорить, но даже и думать о свадьбе. Она желала скрыть свою тоску, но не могла.

– Полно, Аннушка, сказал я, что горевать, ведь тебя насильно не хотят выдать. Я слышал весь разговор Авдеича и твоей матери. Она не хочет принуждать тебя.

– Знаю я, отвечала Аннушка, да Авдеич-то уговорит матушку. Того и гляди, что опять придет.

– Да, Аннушка, ты угадала, он придет, да и не один, а с женихом, тебя сегодня будут смотреть.

– Сегодня, сегодня, перебила меня Аннушка.

– Да, Аннушка, сегодня, чего же ты так испугалась? Придут, посмотрят, да с тем и уйдут, если тебе жених не понравится. Ведь, ты не знаешь, кто сватается, так чего же пугаться. Может, и хороший человек.

– Никого мне не надо.

– Эдак нельзя говорить, Аннушка, может быть, Алексей с Редькина и вправду понравится, так и будет твой суженый.

– Ха, ха, ха! – довольно громко захохотала Аннушка, – рябой-то (несколько рябинок на лице), пентюх-то (простой, молчаливый парень)! Этот, пестун-то (по росту годится в няньки, в пестуны), чушка-то (тот, кто насупившись и молча сидит), нахмурка-то (кто нахмурившись сидит)! И мне за него идти, чтобы подружки просмеяли! Не бывать этому! Слышишь, Надежа, ведь, это пентюх редькинский ко мне сватается!

– Так что ж, Аннушка, он жених не худой, – сказала Надежа.

– И ты за него! Ладно, пусть я одна, заплакала Аннушка. Она как не была бойка, а чувствовала, что ей не устоять против воли матери.

– Ну, Аннушка, как ты еще глупа, я не считал тебя такой. Ни коня, ни воза, а ты уж и в слезы.

Тут вошла ея мать, и я замолчал, Аннушка отвернулась и вытерла платком слезы.

– Чего я взаправду плачу, – сказала тихо Аннушка. – Пусть, что хотят, то и делают со мной, не пойду! Куда бы мне ужо спрятаться, али уйти куда? Пусть ищут.

– Погляди, Аннушка, наши молодцы на улице, побежим, что горевать-то? – сказала Надежа.

Аннушка и подружки ея ушли. Аннушка правду сказала, что сват опять придет. Не прошло и 2‑х часов, как он, раза два взглянув в окно, вошел в избу. В этот раз он застал двух старших сестер и брата Аннушки, которые воротились из гостей. Сват тоже самое говорил, что и прежде, и на том же порешили, что надо посмотреть жениха. Сват нарочно приходил в другой раз для того, чтобы поговорить с сестрами невесты.

Старшие сестры ея были силой выданы и жили замужем не очень хорошо, несмотря на то что мужья были богаты. Они часто говорили, что по любви выйдешь, так хоть годок, да поживешь весело и приятно. Одна из них, бывши в девушках, когда сваха пришла ее сватать, спряталась под стол, и так как уже были сумерки, а огня не подавали, то целый час, пока сваха была в избе, просидела под столом. Поискали, поискали, да и бросили, а сваха рассердилась и ушла…

Незадолго до прихода жениха, Аннушка каталась то на печи, то на полатях и заливалась слезами, наконец ушла на сенник и там зарылась в сено. Я и старшая сестра ея на силу могли найти ее и уговорить одеться. Она умылась и пуще прежнего принялась плакать.

Тут мать заметила ей:

– Ладно, Питерянка, больно разборчива стала, тебе бы барина, он бы присватался, так ты, поди, не прочь бы. По барину говядина, по Сеньке и шапка.

А одна из сестер сказала:

– Полно манить-то (плакать), жених не жених, а добрый человек. К нам, бывало, из отрепнаго прихода сватались (бедняки), и то мы так не ревели. А я еще, бывало, нарочно оболокусь (наряжусь) в хорошее платье, да двух, трех женихов в вечер и перегляжу. Да от всякого, по-твоему, и плакать?

Одевшись, невеста села на переднюю лавку под божницей. Жених, его отец, дядя, сестра и сват, войдя в избу и перекрестившись, поклонились Аннушке, которая чуть заметно, шевельнула головой на их приветствие. Жених сел около невесты на стороннюю лавку, не много наискось от нея, а его родня напротив их, по средине избы, на скамейку.

Немного погодя, начались с невестиной стороны расспросы.

– Земли-то у вас сколько? – спрашивала невестина сестра жениха за отца.

– Пока еще душевой надел, а там прикупить надо будет. Я землю-то больше кортомлю. Ноне у меня было 200 груд овса, 140 суелков ржи, 40 груд ячменю и 60 груд пшеницы.

– Ладно, а скотинки-то сколько? – спросила мать.

– И скотинка есть, две коровки, телушка, две овцы, да лошадка.

– Что на счет крестьянского заведения, то у него всего вдоволь, небось, не побежит хозяйка в чужую избу просить, все под руками: и посуды, и одежи много, – сказала сестра жениха.

– И сани хорошие, и сбруя, и дуга золоченая, есть на чем на маслине (на Масленице) прокатиться, – сказал дядя.

– Вот, все, что на нем, все – ихнее, не чужое, – сказал сват, указывая на жениха.

– Чужова мы не оденем, – заметил отец.

– Сюртук-то на нем с иголочки, новый. Вишь, как сидит! И жилеточка славная, и манишечка, и галстук (платок цветной шелковый), рубаха кумачная, питерская, брюки новые, тонкого сукна, а сапоги – вытяжные. Сюртук-то стоил 15 целковых. А посмотрели бы, дома-то сколько у него добра! – говорил сват.

– Парень тихий, смирный: собаки не обидит, перебила его сестра жениха, не пьяница: капли в рот не берет.

– А чтобы нам поладить с вами – сказал отец жениха, вставая и подходя к хозяйке, – так и быть для сына все сделаю: полюбилась ему ваша дочка, просит меня сосватать.

Хлопнув по руке хозяйки: вот вам 100 рублей, подвозу, шуба суконная, повязка, янтари на шею, и столы на свой счет подниму и невесту наряжу, как надо.

Я взглянул на Аннушку, которая все время сидела, потупив глаза, а тут, как отец жениха встал, подошел к матери и ударил по ея руке, она подумала, что уже все решено, вздрогнула и побледнела.

Последние слова женихова отца, несколько подействовали и на прочих. И жених стал смелее глядеть за Аннушку, а до этого времени только искоса и изредка поглядывал на нее. А хозяйка улыбнулась и весело сказала:

– Рада, рада, да как Аннушка?

Одна из сестер, взглянув на нее, заметила:

– Да, надо спросить Аннушку: люб ли ей жених?

Аннушка молчала.

– А что, ведь, место-то не худо посмотреть, – сказала другая сестра Аннушки.

– Да, да, проговорила первая.

– Так что ж, сказал женихов отец, милости просим, хоть завтра приходите.

– Вот и ладно, – сказала старшая сестра, вставая. А мы тут подумаем, да и сестру-то спросим: согласна ли она?

– Все в избе встали, жених и его родня, помолясь Богу, крестились.

– Ну, вот, дура, и смотрины тебе, чего плакала? – сказала Аннушке старшая сестра, подойдя к ней. Стреляй ворону, стреляй сороку, доберешься и до ясного сокола: один жених прочь, другой вскоч. А и этот жених не худ, сказала она матери.

– Да, жених не худ, и на лицо ничего, – повторяли все.

– Ты заметила, Надежа, я-то не высока, а он еще ниже меня, – шепнула Аннушка подруге. Ну, что, я разве не правду вам сказала, обратилась Аннушка ко мне, что он в пестуны мне годится. Небось, сами видели, как он насупился, да нахмурился и хоть бы слово сказал, молчал: словно, языка нет, боялся говорить, неравно, народ насмешит.

– Молчи, Питерянка, я знаю, по-твоему, глуп парень, если он на одной ноге не вертится, – перебила ее мать, услыхав ея слова. Чем этот жених худ, чем?

– Вестимо, городовой жених лучше, заступилась старшая сестра, – шутить пойдет, так любо слушать. Умный парень: красно говорит, баско ходит.

– С вами пива не сваришь! То худо говорит, то ростом мал, то не баско одевается, – проговорила мать.

– А что ж за худова-то выходить, он ведь рябой, и дураком прозвали, лучше в девках просидеть, заметила одна из подружек.

– Знаю, знаю, вам хоть хлеба ни куска, да, знай, детинка без уска, молод бы только, да хорош бы был! – сказала хозяйка.

Во все время, пока жених сидел в избе, на улице, у окон происходили шум, хохот и даже драка. Молодцы этой деревни и бабы, толкая друг друга, лезли в окно поглядеть жениха, их в избу не пускали…»

На второй или третий день после сватовства, устраивали «смотрины» или «погляды», «сугляды», «местоглядение», «смотрение двора». Родственники невесты отправлялась в дом жениха. Они пристально осматривали жильё, которым располагал будущий супруг. Их интересовало убранство, хозяйство, наличие скотины в хлеву и т. д. Родители девушки расспрашивали жениха на предмет доходов и умений. Они задавали вопросы, которые помогали отметить его ум и смекалку, теща всматривалась в повадки парня, пытаясь понять, склонен ли он к пьянству, будет ли бить, станет ли смотреть на сторону. Качества добытчика и умение вести хозяйство оценивал тесть.

«На другой день мать, две сестры и брат Аннушки отправились к жениху место смотреть. Жених и отец его ласково приняли их, напоили чаем и показали все, что имели. Водили их в горницу, и в чулан, и наконец спустились в хлев. Тут брат невесты вышел на улицу и, растворив ворота, сказал:

– Скотинка хороша, да своя ли? Позволь узнать: своя, так не выйдет, а чужая не останется.

Минут с пять простояли ворота настежь, скот стоял на месте.

– Своя, сказал брат, запирая ворота. А было раз, я эдак же, только что растворил ворота, скотинка-то и ну выходит со двора на улицу, да и пошла к той избе, откуда взята была на это время.

Осмотрев скотину, одежу жениха, сбрую и самую избу, не забыв даже и глиняной и деревянной посуды, как-то: горшков, крынок, плошек, деревянных чашек, кадушек и проч., невестина родня возвратилась домой, и принялась уговаривать Аннушку. Но как не билась она, а никак не могла уговорить ее.

– Не люб, да и кончено.

– Ну коли не люб, так что и говорить. Ты еще молода, успеешь найти жениха и по мысли, – сказала старшая сестра.

– Эй, смотрите, не больно разбирайте женихов-то! Полюбится, так покажется и ястреб вместо ясного сокола, али черт яблочком. Не равно, нарвется на строгого мужа, а сами, небось, знаете, жена у строгого мужа: ходи по одной половичке, на другую не ступай, будь тиха, смирна, а пуще не шали. А такова-ли она? То-то – заметила мать.

Тем и кончились сватовство и погляды в Чемоданове…»

Интересный момент описал Александров в своей работе – брат невесты усомнился в том, что скотина в хлеву принадлежит семье жениха. А ведь не редкими были случаи, когда жених и его родня, желая произвести лучшее впечатление, пригоняли во двор чужой скот, занимали у соседей телеги, сани, и даже засыпали в амбары чужое зерно, взятое на время.

Вот и корреспондент этнографического бюро описывал такие случаи обмана в Костромской губернии.

«Нередко случается, а особенно, если жених малоизвестен невестиной родне, – доброжелательные соседи наводят и скотины во двор жениха, и хлеба наносят».

В русских деревнях смотрины устраивали и в доме невесты. Часто они проходили только после того, как родственники девушки соберут сведения о женихе и посмотрят, как он живет. Если увиденное устраивало родителей, то они приглашали к себе посватавшегося парня и его родственников.

После традиционных приветствий «женихова родня» проходила в передний угол и становилась за столом: в середине жених, справа от него отец и другие мужчины, слева – мать, сваха и другие женщины. В некоторых селах приехавшие на смотрины не стояли, а рассаживались за столом. Затем сваха обращалась к родителям невесты: «Сватушко, сваханька! Нашего ясного сокола посмотрите, Вашу лебедушку покажите!»

После сказанного к ним выходила невеста. Нарядно одетая, она становилась на середину избы и три раза низко кланялась всем собравшимся: «Здравствуйте, матушка и батюшка и вся честная беседушка!» Парень подходил к ней и спрашивал: «Как вас зовут?» Во многих губерниях это была обязательная часть обряда, даже если молодые люди были давно знакомы. Девица называла свое имя и отчество, парень также представлялся и «знакомство» считалось состоявшимся.

Существовало множество местных традиции. Так, в Елабужском уезде Вятской губернии невеста, трижды поклонившись, целовалась с каждым из приехавших. В селах Свияжского уезда Казанской губернии невесту на смотрины выводила какая-нибудь некрасивая старушка, «чтобы контрастом увеличить красоту невесты».

В деревнях и селах Царевококшайского уезда Казанской губернии существовал специальный свадебный чин со стороны невесты – «вывожатая». То была близкая замужняя родственница невесты, которая выводила девушку к гостям, вместе с ней молилась и кланялась жениху и его родственникам.

В некоторых деревнях и селах смотрины напоминали испытание – родители жениха просили невесту показать, как она искусна в рукоделии: «Ну-ка, умеешь ли прясть?» Тогда девушка брала прялку и демонстрировала, как она ловко управляется с веретеном и куделью.

В селе Константиновка Казанского уезда на смотринах невеста ходила по избе, демонстрируя свою походку, выполняла просьбы гостей (подавала им пить, подносила угощения). Иногда сваха как бы нечаянно роняла на пол иголку, булавку или какой-либо другой небольшой предмет и просила невесту найти и поднять его. В селе Столбищи Казанского уезда она демонстрировала свое умение ставить самовар.

Все эти просьбы диктовались особенностями быта русских крестьян. Трудолюбие и хозяйственные навыки девушки высоко ценились и считались основой благополучия. Также обязательным элементом обряда был смотр приданого, когда на середину избы выносили сундуки, набитые добром, и мать жениха все пристально рассматривала и оценивала.

Вот так проходили смотрины невест в дореволюционное время около города Сольвычегодска, в Архангельской губернии (из Записок северо-Двинского общества):

«Часто было так, что жених видел невесту до сватовства всего раз или два, а невеста и совсем не видала и не знала жениха. Поэтому за чаепитием происходил смотр невесты и ее достоинств. Но, по обычаю, невеста не должна была вступать в разговоры ни с женихом, ни с его родней, а должна была ограничиваться лаконическими тихими ответами на их вопросы: «да» или «нет» или разрешалось и совсем не отвечать, и в этом случае за нее отвечали родители. С невестиной стороны это выставлялось как достоинство, что невеста стыдлива и скромна. Жених же и его родня старались во время этого чаепития – смотров вызнать и убедиться: не глуха ли невеста, не близорука ли, не косноязычна ли, не глупа ли и вообще нет ли других физических недостатков на лице, на руках и прочее. И нужно заметить, что если у невесты и действительно были какие-либо недостатки, то при таких «смотрах» подметить их было очень трудно, т. к. невеста и ее родители принимали все меры скрыть и замаскировать имеющиеся у невесты недостатки и изъяны и обмануть и провести жениха и его свах, помня пословицу, что «сживутся – слюбятся» и что «с лица не воду пить».

За чаем жениха и его свах приглашали закусить, для этого подавался пирог из трески, заранее приготовленный в ожидании приезда какого-либо свата. Если была водка, то она всегда являлась спутницей чая и пирога. Пирог в рождественское промежговенье, на случай приезда сватов, стряпался почти у каждой невесты и хранился для случая. Поэтому, если к какой-либо невесте в течение промежговенья совсем не приезжали сваты, то соседки высмеивали невесту, говоря, что у нее заплесневел пирог.

Из предыдущего уже видно, что обычно при сватовстве невеста не играла никакой роли и она отсутствовала до тех пор, пока родители ее «не сладятся» с женихом и его свахами в приданом. Согласия ее на выход за жениха, который сватает, как правило, не спрашивали, или если и спрашивали, то не серьезно, а просто для приличия. Если невеста при этом заявляла протест, то про этот протест знали только одни родители и улаживали его после отъезда жениха…»

Ниже я приведу описание смотрин невесты, которое было записано уже знакомым вам этнографом В. А. Александровым. В далеком 1861 году он наблюдал, как проходил свадебный обряд в одном селе Вологодской губернии. К невесте Елизавете посватался жених Василий.

Деревня на Русском Севере

«На другой день около сумерек сват, жених, его отец и божатка (крестная мать жениха) приехали в село, к невесте. Послали сказать: чтобы она одевалась, что жених приехал ее смотреть. Лизу нарядили в шерстяное платье, надели на голову атласную повязку и посадили за стол под божницу на переднюю лавку. Известно, без слез это не могло обойтись. Она два раза падала на грудь матери и рыдая говорила:

– Видно я тебе, матушка, и тебе, батюшка, видно я, бедная, много вам надосадила, много напрокучила. Видно я, горькая, дочка не слухмяная, неразумная, не работница, что сбываете вы меня, бедную, на чужую сторону, в чужие люди. Каково-то мне будет жить у них, каково-то привыкать на чужой стороне? (Записано со слов.)

Пока невеста одевалась, в избе собрался народ: молодцы, девушки, старухи и бабы этого села.

Жених и его родня вошли в избу, Лиза встала, а они, помолившись Богу, поклонились ей, старикам, братьям, сестре ея и всем, кто был в избе. Лиза ответила им низким поклоном.

– Милости просим, садитесь, – сказали старики, отодвинули стол и пропустили жениха на его место. (Жених всегда садится на смотринах за стол, наискось от невесты, на лавку под божницей.) Женихова родня села по лавкам, сват около Тихона, женихова отца, я изредка говорил ему про невесту:

– Невеста смирная, славная невеста, не баловница, посмотри-ка, какая, словно, мякиш, что тебе подушка! Едреная, и старики простые.

– Девушки, сядьте за стол, да позабавьте жениха-то: поиграйте с ним в карты, – сказала сестра невесты.

Подружек пять село за стол. Сестра невесты, Катя, стасовав карты, раздала их. Началась игра в дурачки, девушки старались оставить жениха дураком. Невеста также играла. Когда кончилась игра, девушки сказали, сколько раз невеста оставила жениха в дураках. Во время игры девушки забавлялись друг над дружкой, также и над женихом: смеялись, крали карты, неверно ходили, жених замечал и улыбаясь говорил:

– Постойте, девушки, вы не так ко мне сходили: семерка, осмерка, да девятка.

Девушки хохотали. Если же жених не замечал их плутовства, то они пересмеивались между собой. Когда жених и невеста играли в карты, женихова родня поглядывала на невесту, а невестина – на жениха. Кончив игру в карты, девушки вышли из-за стола, а сват подошел и сказал:

– Ну-ка, жених да невеста, встаньте-ко, да выйдите-ко на середку, да пройдитесь, не хромой ли кто из вас?

Жених и невеста, вышли из-за стола и встали поодаль друг против дружки. Невеста первая подошла к жениху и возвратилась на свое место, где стояла, потом подошел к ней жених и отошел также на свое место. В это время они не могли поднять глаз друг на друга. После этой прогулки они опять сели на свои места. А Тихон, крестная мать жениха с отцом и матерью Лизы пошли в чулан, смотреть ея наряды – приданое. В чулане, прежде всего мать невесты стала показывать теплую одежду:

– Вот салоп беличий (салоп – широкое пальто – примечание автора) только сделали, 20‑ть целковых стоил; вот шубка на заячьем меху; бархатная шубка (шубка на вате, покрытая бархатом малинового цвета и опушенная беличьим мехом); сатиновое пальто и терновое; шинелька на вате (пальто с талией – примечание автора); теплушка ситцевая – за просто носить. Вот платья: шелковое, два шерстяных, три ситцевых, два сарафана; фартучки. Вот тут 30 рубашек (30 рубашек – богатая невеста); наспичники с узорами, с кружевами (наспичник – красивое полотенце – примечание автора); Лиза сама вязала, сама и узоры выкладывала; вот простыни, брачная простыня (Довольно тонкая простыня, нарочно для свадьбы ткется; с лентой из атласной розовой материи в четверть ширины и на пол-аршина с узорами и кружевами); скатерти, брачная скатерть. А вот тут платки: шали, подшальники, фаты, молчановские платки; повязки: бархатная и атласная; цветы, ленты, кушаки; ленты атласные, шелковые, за место кушаков одевает; воротнички, ленточки на шею. А вот коробка с бусами, с браслетами, с бархатцами (бархатные браслеты), с сережками, с кольцами. Вот и все, что имеет моя Лиза, – сказала старуха.

– И того довольно, заметил Тихон.

Вошли в избу, где жених и невеста с девушками опять играли в карты. Тихон сел около свата, который потихоньку заговорил с ним:

– Ну, что? Каков наряд, какова скрута?

– Ничего, скрута богатая, всего довольно.

– А невеста по нраву?

– Хороша и невеста.

– Так что же, выйдем за дверь, потолкуем, да спросим Василия: люба-ли ему? Да и по рукам.

Жених, Тихон, сват и божатка вышли из избы.

– Ну, что, Василий, люба ли невеста?

– Люба.

– А тебе люба? опять обратился сват к Тихону.

– Я уж тебе сказал, что люба.

– Так позовем его родню, что она скажет.

Сват вошел в избу и обратился к невестиной родне.

– Пожалуйте на минуточку.

Старики, братья и сестра Лизы вышли на двор.

Тихон и жених поклонились.

– Люб-ли вам жених? – сказал его отец.

– Люб, ответила родня невесты.

– А коли люб, так и по рукам!»

После смотрин происходил сговор (в зависимости от региона его называли запой, рукобитие), во время которого родители жениха и невесты решали вопросы о дне проведения свадьбы, о размерах приданого, о количестве гостей, о выкупе за невесту. Договорившись, отцы «били по рукам» (отсюда и название «рукобитие»), с этого момента невеста считалась просватанной, начинался период подготовки к свадьбе. Нарушить сговор было практически невозможно, это считалось бесчестием.

Вот так начинался сговор в начале XX века в селе Бутчине Калужской области:

«Вечером y невесты собираются родичи, она зовет подруг своих. Приходило много и неприглашенных женщин. Они стояли, песни пели вместе с подругами. А подруги и родные садятся за стол, невеста – в святой угол, под иконы, накрыта кисеею.

Вот, жениха еще нету, до того, как он появится, песен десять-пятнадцать споют, и невеста над каждой песней плачет. Особенно та невеста, которой жених не по душе, не по нраву. А ведь такого не было у нас, что, кого я люблю за того и пойду. И она, бедная, убивалась. Просила:

Первая песня на сговорах очень жалобная. Невеста плачет, руками об стол ударяется, а подневестница ее унимает. Смотрит народ, плакали все…»

Внимательный читатель обратит внимание на трагические детали обряда. Еще не раз мы их встретим в воспоминаниях очевидцев о традиционной свадьбе. В начале главы я уже говорила, что согласно старинным поверьям, свадьба – это символическая «смерть» парня и девушки, а затем их «рождение» в новом статусе.

Во время свадебных обрядов жених и невеста прощались со своими ровесниками, с вольной жизнью. Девушка прощалась с отцом и матерью, ей предстоял не просто переезд в новый дом, а переход в род мужа, где новая семья должна была принять ее.

Согласно многовековой традиции невесте полагалось причитать и горько плакать, даже если жених был ей мил. Ну а если суженый был не по сердцу, тут и стараться не приходилось, слезы сами текли из глаз.

Добавлю, что печаль и скорбь в свадебных обрядах более всего были присущи Русскому Северу. В центральной России и южных губерниях свадьбы проходили веселее (хотя определенные элементы трагизма там тоже обязательно присутствовали).

«На сговорах проводили переговоры относительно условия брака. За венчание и другие расходы по свадьбе платит жених; кроме этого, он должен отдать «на стол» – это выкуп за невесту родителям. Эти «столовые деньги» составляют предмет первых переговоров. Если «одежи» у невесты много и она сама – девица хорошая и из зажиточного дома, то на стол берут больше. Цифра суммы этих денег колеблется между тремя и пятнадцатью рублями. В это же время показывают и одежду невесты…

Михаил Шибанов. Празднество свадебного сговора. 1777.

Государственная Третьяковская галерея.

Потом продолжаются уговоры: в какой день венчаться, сколько человек будет в гостях с той и с другой стороны, с обедом у невесты перед венчанием или без него. Когда покончат со всеми пунктами условия, то зажигают перед иконами свечку, отверстие в печи перегородят ухватом, все руками дотронутся до стола и начинают молиться. Все это делается для того, чтобы был путь, т. е. чтобы благополучно исполнить задуманное. После молитвы подают все друг другу руку и говорят: «Дай Бог, святой час! Что задумали, то бы и сделать». При этом если девку выдают неволей, против ее желания, то она плачет, просит не отдавать, не зажигать свечки и даже случалось и случается, что побежит загасить ее; но раз дело порешили, то свечку опять зажгут, a девку как-нибудь уговорят. Потом жених после «рукобития» покупает вина от четверти до пяти четверти ведра и кренделей (баранок) до десяти фунтов и более, смотря по числу присутствующих родственников.

После этого невеста, или как у нас говорят «сговоренка» повязывает платок «на краек» и притом так низко, что не видать и глаз; сидит в это время она за перегородкой и плачет, жених сидит рядом с нею. Как только девицу «пропьют», поют свадебные и другие песни:

В резвы ноженьки поклониться…» Данные наблюдения записаны корреспондентом этнографического бюро князя Тенишева Ветюговым Михаилом Семеновичем. Записи сделаны в конце XIX века со слов жителей села Медведиха, Варнавинского уезда Костромской губернии.

«Запой (сговор, рукобитие) был первым событием, у всех на глазах закрепляли договоренность о свадьбе. После запоя отказ от свадьбы полагался недопустимым, а девушка считалась просватанной невестой…

Вечером собирались бабы молодые невесту дразнить, чтобы она поплакала…Невеста садится к окну и причитает. Девушки заходили в дом, унимали, успокаивали: «Не плачь, не в чужую улицу, не за курицу, а за хорошего доброго молодца».

Воспоминания о свадебном сговоре в начале XX века, в селе Николаевка Касимовского района Рязанской области

Сватовство, смотрины и сговор-рукобитие – без них не обходилась ни одна старинная русская свадьба. Ниже я приведу запись свадебного обряда, которая сделана неизвестным крестьянином из деревни Глебово Кадниковского уезда Вологодской губернии.

Рукопись озаглавлена: «Свадьба 1897 года Вологодской губернии, Кадниковского уезда, Двиницкой волости, деревни Глебово». Сегодня она хранится в Государственном архиве Вологодской области и является уникальным источником знаний о традиционной свадьбе и народной культуре XIX века.

«Жил крестьянин Иван Прохоров. Семейство у него было пятеро: две дочери, один сын. А сына звали Павел, а Павлу было девятнадцать лет. Вздумал Иван сына поженить. Иван и говорит своей жене: «Марья, давай сына женим». А жена Марья была мужу непротиворечившая никогда, потому что была жена умная. И говорит мужу своему: «Давай начнем в доброй час засылать свата», – «А куда?» – «А не знаю куда. Давай подумаем».

Дума отца и матери сыну об невестах.

«Давай-ко к етой посватаемся», – «Какой?» – «На Кобылкино, к Василью Матфееву Грибу». Говорит Иван своей жене: «Нет, тут гостьба худа будет: отца нет у нее, брат как почестит, так и ладно». – «Да, конечно, это правда, это не невеста нашему жениху. Нашему жениху дадут и лучше». – «Так куда же будем свататься теперечи?» Говорит Марья своему мужу: «Давай-ко у себя в деревне посватаемся». Говорит муж ее: «К кому?» – «А к Митьке. Девка-то работящая». А Иван, муж ее: «Нет, не надо». – «Что?» – «Потому что мала больно. Надо нам девку не маленькую, потому что у нас парень рослый». Марья говорит: «Ну, как хочешь, я-то думала, гостьба будет хорошая, и гостить будет близко, это и пешком бы можно сходить». Говорит муж ее: «Нет, не надо – мала. Я не люблю маленьких. И вот ты мала, так худо». Ответ Марьи: «Да ведь прожил век-то!»” (Ивану – 50, Марье – 48). – «Так и худо: маленькая».

Отец сына спрашивает: «Ну что, Павел, сказывай правду, какая по мысле девка тебе?» Ответ сына отцу и матери: «Хорошо бы я выбрал, да как вам поглянется, отец и мать». – «Говори». – «А вот где девка-то славная». – «Где?» – говорят родители. – «В деревне Котлакса у Федора Иванова Кокорня Машка – славная девка. Вот вам по мысле или нет? А мне так по мысле». Отец и мать на друг дружку сглянулись, просмеялись и говорят сыну: «Тебе по мысле, так и нам по мысле». Говорит сын: «Так посылайте свата в добрый час». Отец говорит: «Кого станем посылать сватом?» – «Вот кого, Александра Зайцева». – «Да и правда, человек подходит». Говорит отец дочери, большой Анне: «Сходи за Александром». Дочь Анна оболоклась (оделась). Пришла, села на лавку и говорит: «Александро, иди-ко к нам». А он говорит: «Начто?» – «Надо, тятьке начто-то». – «Сейчас иду». Зайцев оболокся, идет.

Пришел, помолился богу. Говорит: «Ночевали здорово?» Отвечают: «Поди-ко, здорово». – «Начто звали меня?» – «Надо, садись на лавку, так и скажем». Сел на лавку, ему стали говорить Иван Прохоров и жена его Марья: «Постарайся ты для нас, сходи сватом». – «Куда?» – «На Котлаксу». – «К кому?» – «К Федору Кокорню». – «Давай я схожу для вас. А все ли согласны?» – «Все согласны. Поди с богом в добрый час. А ты теперь только спроси, станут ли отдавать, и предложи жениха и объясни про нас». – «Ну ладно». Встал и пошел домой. Нарядился и отправился по сказанному ему пути. Идет наш посланник и попадает ему навстречу собака. А наш посланник сам себе и думает: стой, будет дело – встреча хорошая.

Пришел наш посланник в избу к Кокорню, богу помолился и сказал: «Ночевали здорово?» Ему отвечают: «Поди-ко, здорово. Садись-ко на лавку да хвастай». Наш посланник сел на лавку вдоль пола половиц и посеживает. Хозяина нет дома, а Кокорня хозяйка дома и наша невестка дома. У Федора Иванова Кокорня хозяйку звали Катериной. Стала Катерина спрашивать: «Куда, Александро, катаесся и далеко ли ходишь?» Он отвечает: «Да вот и будет покудова. А где у тебя хозяин Федор Иванов?» Говорит Катерина: «Уехал на мельницу. А он придет скоро».

Вот Кокорень приехал, лошадь выпряг, приходит в избу, здоровается с Александром, называет, величает и спрашивает: «Далеко ли ходишь?» – «А вот и будет». Так и говорит Александр Зайцев: «Я к вам пришел». – «А за каким случаем?» – «За надобным». – «Сказывай, не стыдись, некого стыдиться». – «Я пришел к вам от жениха. Станете или нет отдавать вы Марью?» Кокорень говорит: «Я не знаю – как у меня старуха». А старуха отвечает: «С богом, как жених хороший». Говорит Зайцев: «Жених приглянется». – «Какой, сказывай». Ответ Зайцева: «От нас из деревни, Ивана Прохорова – Павел Иванов, жених славный». Кокорень и Катерина говорят: «Мы этого жениха довольно знаем». Говорит Зайцев: «Думайте да говорите что-нибудь».

Дума Кокорня и Катерины об отдаче дочери.

Катерина говорит, что «Федор, это место славное. Хотя и шестая в семью, так живут хорошо: три коровы, пара коней, хорошие земли у них. Широко: хлеба на год хватает, семена всякие свои, живут прожитошно. Парень хороший, не пьяница, работать задорный». – «Ну, так я согласен отдать за этого жениха». Говорят Кокорень и Катерина Александру Зайцеву: «Поди с богом домой да объясняй Ивану Прохорову: согласны отдать за вашего жениха».

Ну ладно. Пирогом попотчевали. Александр Зайцев простился, и отправился домой наш Александр Зайцев. Приходит прямо к Ивану Прохорову и говорит: «Охотно приняли мои разговоры и согласны отдать дочь за нашего жениха». Говорит Иван: «Так надо ведь идти запросто девку смотреть. Так вот, завтра идите: Марья, сестра твоя Галина».

Ночевали, оболоклись жена Ивана Марья и сестра Галина и отправились на Котлаксу к Федору Кокорню запросто девку смотреть.

Пришли к невесте в избу, а невеста на печи лежит ненарядная. Мать девке шепнула: «Оболокись, девка». Марья слезла, сходила в сенник и оболоклась. Пришла в избы, поздоровалась, села за работу, а наши свахоньки глядят на девку, какова есть. А хозяйка Катерина взяла ведра и пошла по воду на реку да стала самовар согревать. Самовар согрела, на стол поставила, сватьюшек за стол посадила, чайком угостила и водочки рюмочке по две подала. Говорит Галина девке: «Марья Федоровна, сядь-ко за стол да поразливай нам чайку – умеешь ли разливать чай-то?» Марья встала из-за работы и села за стол и стала разливать чай. Говорят и смеются: «Умеешь разливать!» – «А ноне кто-то не умеет разливать чай?» Да чайку покушали, вылезли из-за стола, поблагодарили за угощение. Катерина стала звать у дочери скруты смотреть (наряды, приданое – примечание автора): «Идите посмотрите, голубушки, у моей невесты иминья».

Наши сватьюшки пошли смотреть в горницу иминья невесты. И посмотрели все. Всего было довольно, и поглянулось. И пришли в избу и стали звать к себе места у жениха смотреть. Федор, Катерина говорят: «Когда нам приехать к вам место смотреть – завтра или сегодня?» Говорят наши Галина и Марья: «Едьте за нами или вечером сегодня, потому что нечего долить (тянуть, ждать – примечание автора). Едьте вечером, а мы пойдем дома поизладим кое-чего». – «Ну ладно. Так дожидайтесь нас сегодня вечером, приедем к вам место смотреть».

Наши сватьюшки Галина и Марья простились с Федором и Катериной и невесткой Марьей и пошли домой в Глебово. И пришли домой, и говорят: «В избе пообиходьте, и в амбар сходите, и на дворе поправьте все. Сегодня приедут вечером в 10 часов место смотреть». Ну ладно. Что сказано, то и сделано. В избе, в амбаре и на дворе поправили все.

Дожидаются место смотреть. Время стало девятый час. Федор, Катерина стали сряжаться. Федор брата своего позвал Николая и жену его Марфу и стали сряжаться. И срядились. Сели на коней и поехали в Глебово место смотреть. Приехали под окно к Ивану Прохорову. В избе стали самовар согревать. А Иван пошел гостей встречать. Вышел на улицу, говорит: «Добро пожаловать. Милости просим, Федор Иванов и Николай Иванович. Здравствуйте и вы, голубушки». – «Здравствуй, Иван Прохоров». – «Давайте заезжайте на сарай». Федор и Николай заехали на сарай, коней к сену поставили. Сами в избу пошли.

Пришли в избу, богу помолились: «Ночевали здорово?» – «Подите-ко, здорово. И добро пожаловать. Садитесь-ко на лавку». Приезжие сели на лавку и посматривают везде. А Иван Прохоров засветил свечку и поставил ее в фонарь. Стал говорить: «Пойдемте, братья, и вы, сношельницы». Встали и пошли места смотреть.

Сперва пошли в гуменник, просмотрели все. И поглянулось. Хорошо. Потом пошли в амбар, поглядели хлеба всякого. А было вдоволь всякого хлеба у Ивана Прохорова. Поглянулось Ивановым в амбаре. Потом пошли в дом смотреть. Пришли во двор, поглядели во дворе. – «Еще посмотрите в стае». Пошли и посмотрели. А скота было всякого довольно, коров и коней. Поглянулось братьям, Федору и Николаю, и Катерине, и Марфе. Ну, еще пошли мелкого скота смотреть: овец и телят. Посмотрели, и поглянулось. Потом пошли имения смотреть. И смотрят: шубы и полутулуп, пальто и пинжак, рубашки и подштанники. А всего было вдоволь имения всякого на сына, и на дочерей, и на самих стариков Ивана и Марью. Вышли из горниц и остановились на сарае. И говорят: «Всего много и заведенье все хорошее. И парень умный и работящий. А старики смиренные. Это место по нам очень хорошо. Жить здесь можно хорошо».

Смотрители места пришли в избу, сели на лавку. Самовар вскипел, на стол поставили, гостей за стол посадили, чайком и водочкой угостили. Остались угощением довольны братаны Ивановы. Вылезли из-за стола, поблагодарили за угощение Ивану Прохорову, и жене его, и сыну, и дочерям. Стали звать за собой невесты смотреть. Иван Прохоров, и жена Марья, и сын его посулились.

Простились с ними, поблагодарили за угощение и отправились домой на Котлаксу. Приехали домой, исправили дома все, что надо им, и дожидают девки смотреть. Вот наши Иван Прохоров, и жена его, и сын его стали сбираться и породу некоторую стали звать с собою. Собрались и оболоклись, коней запрягли, сели и поехали: отец и мать, жених, Александр Зайцев, его жена, Галина, сестра Марьи. Всего поехало 6 человек смотреть.

Приехали в деревню Котлаксу не к Федору, а к брату его Николаю. Коней на сарай, а сами в избы пошли к Николаю. Пришли в избы, богу помолились, сказали: «Ночевали здорово?» – «Добро пожаловать, добро пожаловать, Иван Прохоров, и всем вообще. Садитесь на лавку». Наши сели на лавки, а Николай пошел к брату, чтобы наряжали девку. Приходит к брату Федору и говорит: «Давайте наряжайте Марью». – «Да ее и дома-то нету, на вечерине». – «Так сходите скорее за ней». Сходили и привели Марью.

А народ весь узнал, что ее приехали смотреть, девки все пришли в избу к ней, стали ее наряжать в скруту шелковую, на ноги надели полусапожки с калошами – и нарядили Марью. И говорят Николаю: «Поди зови Ивана, жениха Павла и всех приезжих». Николай пошел за гостями домой.

Пришел и говорит: «Ну, готова и наряжена наша девица. Можете идти благословлять». Наши молодчики встали и пошли к Федору Иванову. И говорит мать сыну: «Ну, голубчик, смотри про себя, поглянется или нет». Говорит сын: «Хорошо, мать. Да и вы смотрите, мне стыдно будет глядеть-то на нее». Пришли. Ее выводят и становят против его. Постановили, поклонились друг дружке оба, и потом посмотрели недолго, и потом взяли свечи в руки бабы с невестину сторону, и подошли к жениху, посмотрели одежу на нем, потом с женихову сторону мать и сестра тоже посмотрели одежу на невесте и говорят ей: «Пройди-ко, не хромая ли?» Она прошла, поклонилась им. Потом жениха заставили также: «Не хромой ли, пройди-ко». Он тоже прошел и поклонился ей. И потом постановили их рядом, померили. Со сторон люди говорят: «Славны молодые. Немного помене (поменьше) она его». Потом говорят: «Насмотрелись в этой скруте, в другой покажите».

Потом ее повели в кут разболокать (раздевать). Потом в другую скруту одели (кашемировой и на голове полушальчик), вывели. И опять поставили перед ним, и поклонилась она. И он то же самое поклонился. Посмотрели ее и говорят: «Благодарим, что показали нам девушку». И потом говорит Катерина, невесты мать, и Федор: «Пойдемте в горницу одежи смотреть». Он и говорит: «Пойдем». Да и пошли в горницу.

Пришли в горницу и стали смотреть. В первом сундуке, значит, пестрядные исподки (исподки – мягкие варежки, пестрядь – льняная ткань из цветных ниток, обычно домотканая, примечание автора). И сосчитали их 25 штук, и 3 конца пестряди. Во втором сундуке шерстяные сарафаны, их было 7. В третьем сундуке платки и полушалки. Фаток и полушалок было 17 штук. В четвертом сундуке оболочки, казачки, теплушки и кофты. Потом в пятом – платья и пары разные. Пар 13 было. Ну, посмотрели все, всего много, поглянулось. И потом стали о приданом хлопотать. Иван, значит, запрашал 39 рублей приданого. Федор им посулил 20 рублей, да еще корову и овцу. Они торговались и хлопотались на 25 рублей. Потом руки дали, обернули полотенцем (ниже невестина отца рука, отцы руки дают). И потом Катерина и Марья обнесли хлебом кругом рук по три раз, за стол посадили женихову породу, водочкой угостили, стаканчика по два. Невеста в это время сидит в кути с девицами-подружками (кут – угол, здесь, видимо имеется ввиду «бабий кут» – угол за печью, – примечание автора). Да и потом подали третий стакан Павлу, жениху. Он попотчевал Федора и Катерину, потом говорит: «Марья Федоровна, иди-ко, выкушай стаканчик от меня». Она молчит, ответу не дает. Потом Павел во второй раз подзывает, то же самое – нет ответу. Потом в третий раз подзывает, и говорит она: «Не пойду, не хочу». Потом Федор пошел по нее, взял ее за руку и повел. И привел ко столу и за стол посадил по левую сторону жениха. Потом голову у их соединили и наклонили, платком накинули и взяли икону, свечку к ней прилепили. Стал обносить иконой Иван три раза (все из-за стола вылезли, а молодые на ногах), три раза обнес, свечку отлепил, перекрестился и поцеловал икону. Потом платок сняли, и Павел, перекрестившись, поцеловал, и Марья тоже. Опять платок накинули, стал Федор обносить образом три раза. Так же потом Марья, женихова мать, и потом Катерина. За стол залезли женихова порода, и молодые сели.

И потом стал Федор честить водкой, начиная потчевать с жениха. Дошла очередь до Галины. Она попила немножечко и отстала пить. И говорит: «Молодые, горько, посластите!» Они встали, взяли друг дружка за ушки и поцеловались трижды. Потом обратились и поклонились Галине – кушай за их здоровье, теперь сладко. Она взяла весь и выпила. Потом очередь далее пошла, и стали угощаться и подзывать Катерину, Федора и Николая. И сватью стали подзывать: «Сватьюшко, выпей». – «Сватьюшки, я не хочу, кушайте сами». Так вот очередь шла далее и потом молодых заставляли сластить – кто вздумает, тот и заставляет. Ну, потом поугощались, молодая Марья вышла из-за стола и пошла к девицам в куть. Ну, и посидели немножечко за столом после ее и потом вылезли. Павел пошел к ней в куть, и сел рядом к ней и говорит: «Ты не плачь, я гостинца тебе пошлю и обижать тебя не стану никогда». Посидел, поговорил кое-чего, простился, и поцеловал, и пошел из кути. Она встала, проводила немножечко до среди избы и говорит: «Иди с богом и приходи по мне в другой раз поскорее, не забывай». Он сказал: «Ну ладно». Отец и мать его оболоклись, и вся порода, поблагодарили за угощенье и домой стали сряжаться. И сели на коней и поехали. Их Федор и Николай провожали недалеко. Невеста немного поплачет и ладно.

Приехал жених домой и говорит: «Ну, слава богу, сосватался». И говорит матери: «Ну, теперь надо думать про свадьбу, кода свадьбу уложить и к попам сходить». Это сказала и стала спать ложиться. Ночевали, поутру встали, стали обиходить кое-чего, к свадьбе приготовляться. И потом Павел встал, умылся, богу помолился, позавтракал, сходил погулял. Сосватан – работать не станет. Невеста тоже не работает, но из дому выходит мало, потому что «запоручена». Косить станет ходить, так люди будут смеяться…

Ночевали и пожили день-другой. Да и приходит Павел на Котлаксу, да и подает Марье гостинчика в полушалочке. Она взяла, поблагодарила его за гостинцы и говорит: «Больно добр купил полушальчик!» Она подает ему кисет под табак из шелковой материи. Чаем его угостили, и он спрашивает: «Когда, батюшко, станем свадьбу уложивать?» А он говорит: «Через неделю, в понедельник»

Девичник

После сговора по народной традиции устраивали девичник. Обычно его проводили за несколько дней или накануне свадьбы. Девичник представлял собой ряд обрядовых действ, во время которых невеста прощалась со своей вольной жизнью, с отчим домом, с любимыми подружками.

Корреспондент этнографического бюро Макаров А.Н. оставил вот такие сведения о девичниках, проводимых в конце XIX века в Галическом уезде Костромской губернии:

«Подъезжает на девичник жених с кем-нибудь из своих родных помоложе. Девушки-подруги собираются к невесте в дом, где их угощают чаем, закусками и разными сластями: семечками, орешками и конфетками. В карты не играют и песен в это время не поют, тем более что девичники большею частью бывают в субботу, т. к. венчание назначают почти всегда в воскресенье. Это самый удобный день: под среду и под пятницу венчать нельзя, а среда и пятница – дни постные, что неудобно для «красного стола».

Вообще девичник обозначает прощание невесты со своими подругами».

«Настроение первой половины девишника создавали свадебный напев и причитания невесты. На девишнике, чтобы невеста плакала, пели прям в избе:

Девки вокруг садятся, невесту в угол посадят «на шубу». Девушки пели песни, невеста начинала причитать, сидя в красном углу избы, покрытая платком. Ее унимали: «Хватит, хватит. Ладно уж плакать-то».

Кроме причитаний под песню принято было обращаться с причитаниями к кому-либо из замужних женщин. На девишнике есть женщины-то молодые, невестины подружки или родственницы, которые раньше замуж вышли. Они приходят девишник смотреть. Невеста выходит из-за стола, вешается ей на плечо и плачет:

Стоит, плачет на подружке, на шее у нее повиснет и плачет. Некоторые хорошо замужем живут, а некоторые плохо-то, тогда они в ответ заплачут:

Вторая половина девишника открывалась приходом жениха и сватов – его крестных. Они приходили угадывать невесту.

Половину девишника поют девки. Потом приходят свахи и начинают:

«Невесту покажи!» – несколько девушек накрывались шалями – большими красивыми платками – и садились вместе с невестой. Невесту нарочно пересаживали со своего места. Говорили: «Не угадаешь невесту, значит ты ее не получишь… Угадаешь – твоя невеста, не угадаешь – не твоя». Сваты (или сам жених) должны были указать палочкой, какая из закрывшихся платками была невестой. Указанная сватами девушка раскрывалась сама и только невесту раскрывала «тайная подружка».

Девичник в деревне Отаевская, Томская губерния

Жених целовал невесту, и они садились рядом за стол. Потом сваты подносили девушкам курник – свадебный пирог с запеченными кусками мяса и целыми яйцами. Этот пирог девки весь выщипывали: «Ой! Какой вы принесли – весь худой, куры у вас там знать клевали. Дорогой вы ехали, у вас, наверное, пирог вороны, галки расклевали. Заплатите теперь все дырки, заплатите».

Сваты раскошеливались, закладывали дыры в пироге деньгами. «Да у нас невеста-то, посмотрите, какая хорошая, вы чего ложите черненькими медными деньгами!? Наша невеста беленькая, вот чтобы беленькими рублями заложили все дырки», – так проходил девичник в селе Николаевка Касимовского района Рязанской области в первой трети XX века.

Одним из символов девичества, который непременно присутствовал на девичнике, была так называемая «девичья красота» («девья красота»). Под этими словами подразумевали не только внешний облик невесты, но и какой-либо предмет, ее личную вещь, олицетворявшую жизнь до замужества: под опекой родителей, в кругу любимых подруг. Такими предметами-символами были: головной убор, алая лента или украшение, но чаще всего использовали небольшое деревце, предварительно срубленное и украшенное лентами.

Вот и в материалах «Этнографического бюро князя B. H. Тенишева», собранных в Ярославской губернии, говорятся об этом символе девичества:

«На девичнике кроме жениха, невесты и родственников участвуют непременно все подруги невесты. Последние по распространенному почти повсеместно обычаю приносят с собой небольшое деревце, украшенное лентами, лоскутками и бумажками, и ставят его на стол перед «сговоренкой», т. е. невестой. Деревце это известно повсеместно под названием «девьей красоты». В некоторых местах, где старинный свадебный ритуал сохранился более, «сговоренка» сидит на девичнике в одной рубахе, поверх которой накинут (но не надет) сарафан или просто плат. Жених, здороваясь со «сговоренкой» и подавая ей руку, старается наступить свею ногою на ногу невесты. Когда «девья красота» будет поставлена на стол, невеста начинает причитать:

Во все время девичника «сговоренка» не принимает участия в песнях и плясках молодежи. По существующему этикету она должна по-настоящему плакать при всех «жалобных» песнях, рисующих расставание невесты с отцом и матерью, отъезд ее на чужую сторону и прочее и прочее.

Под конец девичника девушки-подруги сговоренки начинают выхваливать (припевать) в песнях всех присутствующих гостей. Припевки эти приблизительно одинакового характера, так например:

Когда все гости будут припеты таким образом, сваха или мать невесты от имени последней дарит поезжан подарками, чаще всего платками, за что те благодарят, выкладывая по одной или нескольку монет на тарелку, на которой подносятся подарки. Деньги составляют собственность невесты…»

На девичнике проводили обряд под названием «Прощание с девичьей красотой» или «Сдача девьей красоты подругам невесты». Вот как проходил данный обряд в селе Ильинское Галического уезда Костромской губернии:

«Скоро, очень скоро невеста из девушки сделается молодухой, а потому теперь как раз настало время сдать подругам свою девичью красоту…

Невестины подружки заблаговременно, еще с самого утра, приготовили «девичью красоту» или, вернее сказать, ее олицетворение. Они взяли хорошенькую кужлявенькую вершинку с маленькой елочки – всего четверти три вышиной, заострили, воткнули в бутылку, нарядили и украсили елочку шелковыми ленточками, бантиками, цветными бумажками и бусами; на вершину и по веточкам налепили маленьких восковых свечей, зажгли их и вот – девья красота готова. Остается только для устойчивости поставить бутылку в какой-нибудь изящный горшок, замаскировать ее и вынести торжественно из-за переборки (перегородки) в избу, когда жених с невестой и все гости усядутся за стол закусывать.

Девушки сребролюбивы: при всех свадебных обрядах они стараются своими песенками заработать от гостей как можно больше денег. Чтоб сватья и свахи не скупились, во всех застольных песнях поют им самые недвусмысленные намеки на подарки за те похвалы и величания, которые воспеваются каждому в песне.

Сдача девьей красоты – тоже прекрасный случай что-нибудь выудить из карманов поезжан (так называли гостей, приглашенных на сговор, девичник и затем на свадьбу).

Соответствующий момент наступил. Дверь из-за переборки отворилась и «девья красота» с зажженными свечами торжественно начинает подвигаться вперед: от печки к столам.

Не торопясь, шаг за шагом, с продолжительными остановками подвигается девица, несущая в руках красоту, и произносит в это время свои наговоры:

Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

Первую свечку, самую верхнюю, гасит невеста и кладет девушкам на тарелку деньги; за ней подходит жених, а за ним остальные гости, каждый гасит свечку и кладет на тарелку деньги. Таким образом, смотря по числу гостей, девушки получают рубля два и больше; их делят поровну, а той девице, которая выносила елку, дают особую «свершенку» (излишек) за особое ее искусство наговаривать.

На следующий день, уже перед девишником, девушки возили постель (приданое) в дом женихи. Елку везли вместе с постелью. Вперед с елкой едет какой-нибудь парень. Потом подружки идут, у каждой по одеялу, или узлы с занавесками, простынями, наволочками. И после всего – сундук с приданым.

Подойдя к дому жениха, девушки требовали выкуп, а так не отдавали приданое: «Положи на все четыре уголышка, пятое донышко!» Жених должен был положить монеты на четыре угла сундука и в середину.

Елку девушки заносили в дом. Ее в передний угол ставили, а когда из-за стола вылазили, елку не дают, там оставляют. Потом обломают и выбросят, на свадьбе уже ее нет».

Обряд с девичьей красотой в зависимости от местности имел региональные отличия. Так в газете «Ярославские губернские ведомости» за 1852 год была опубликована любопытная статья священника из села Поречье Ростовского уезда Ярославской губернии. В ней он подробно описал обряд и сообщил, что после окончания действа деревце (здесь использовали березку) не выбрасывали, а хранили, чтобы затем передать следующей невесте. Ниже я приведу фрагмент из указанной статьи:

«В эту минуту подруги невесты вносят в комнату, в которой сидит она, девичью красу. Это символ целомудрия, – кудрявая и округленная березка, убранная разноцветными длинными лентами. Вместо березки, в иных селениях употребляют, в настоящем значении, и елку. То или другое дерево не в минуту потребности срубают с корня, напротив оно уже старое, сухое и с незапамятных времен хранится у молодых девушек, которые, выходя поочередно замуж, преемственно передают его младшим подругам; совершаемый теперь обряд девичьей красы повторяется над одним и тем же деревцом всякий раз, при выходе каждой девицы селения в замужество…

Внеся девичью красу в комнату, девушки ставят ее среди стола, и тотчас после того невеста обращает к ней и к подругам свои причеты; причем в поэтической речи девичья краса высказывается уже под именем девичьего венка:

В след за тем подруги берут оплаканную невестою красу или венок и обходят с ним вокруг селения, потом ставят его перед домом сосватанной подруги, поют перед ним несколько песен и затем вносят его в так называемую горницу. Поставив здесь венок на заветном месте, девицы прощаются с невестой и расходятся по домам».

Любопытные факты о девичнике в селе Корбанка Кадниковского уезда Вологодской губернии приводятся в журнале «Живая старина» за 1894 год. Там невесту сажали на деревянную ступу и оставляли одну на целый час…

«Нам сообщили недавно несколько данных касательно свадебных обычаев в с. Корбанке» – сообщает корреспондент в данной статье. «Так как некоторые из этих обычаев довольно интересны, то мы и считаем не лишним поделиться ими с читателями.

Я пришел на девичник, сообщает нам очевидец, довольно поздно и многого видеть не мог. Когда я вошел в избу, в переднем красном углу сидела «сговоренка». Последняя одета была в грубую холщевую рубаху и сарафан, сарафан держался только на одной верхней пуговице и проймах, пояса не было; а на ногах «сговоренки» были надеты лапти на босу ногу, а на голове кокошник, прикрытый сверху платком, в косе завита была алая лента. Рядом с невестой сидит «плакуша». Плакуша начинает распев слова причета, невеста подхватывает и низко всем кланяется. В избе была толпа парней и девушек. Привожу здесь буквально слова причета:

Когда причет окончился, началось «красованье». Невесту посадили на нарочно принесенную для этой цели ступу, покрыли одеялом, а сверху салфеткой и оставили в избе одну. В избе никого с невестой не было. Так сидела невеста около часу, после чего подруги невесты ворвались в избу и стали петь. Пропев песню, девушки повели невесту по общепринятому обычаю в баню…»

Накануне свадьбы в русских деревнях и селах проводили еще один обряд, связанный с приготовлением девицы к браку. Обряд назывался «Баня невесты».

Рано утром баню топили молодые девушки – подруги невесты.

При этом дрова брали со двора жениха, воду приносили из трех колодцев, мыло и веник дарил жених. После того, как все подготовлено, а баня полна пару и хорошо вытоплена, девушки отправлялись за невестой. Та, в свою очередь, ожидала подруг, сидя в переднем углу избы, под образами.

Девушки накидывали на молодую платок, который полностью закрывал ее лицо, и под руки выводили из дома. Шествие в баню возглавлял дружка, он размахивал кнутом и читал заклинания – для отпугивания нечистой силы, проводил разные ритуальные действа, например обсыпал невесту зерном – для плодовитости в браке.

В бане девушки парили молодую березовым веником, в котором были добавлены веточки плодовых деревьев, мыли ее мылом душистым – то были подарки жениха.

Девушки пели обрядовые песни, в которых прощались с родимой подругой, ведь скоро она станет замужней женщиной, и будет ей не до веселья и гуляний.

Иногда в бане девицы гадали: брали специальными клещами горячий камень с печи и окунали его в холодную воду. Если вода с громким звуком закипит, то жених будет сердитый, если тихо зашипит – добрый.

Банный обряд завершался угощением: девушки ели пироги, курник, пили пиво. Невеста благодарила своих подруг «за баньку, да за парушку» и отправлялась домой.

Предсвадебный обряд «Баня невесты» большинством этнографов рассматривается, как очистительный обряд, в основе которого лежат древние представления о необходимости водных омовений при переходе человека из одного состояния в другое. А как мы уже знаем, невеста как раз и совершает такой переход – она покидает отчий дом, приходит в новую семью, прощается с девичеством, становится не девицей, а бабой…

«Кто-то сказал: «Баня готова!» Послышались за занавеской сдержанные рыдания невесты. Девушки встали и, подперев кулаком левой руки щеку, запели каким-то замогильным тихим голосом, с бесконечными переливами:

Лишь затянули девушки песню, отец и мать встали по-средине избы с скрещенными руками. Тихо и неровными шагами подходит к отцу невеста и бросается в ноги, обливая их слезами. Отец поднимает свою дочь, благословляет рукой крестообразно, берет ее в объятия и целует, проливая слезы. После этого дочь подходит под благословение и к матери. Стоны и вопли со стороны матери и дочери усиливаются, и постороннему зрителю нужно иметь крепкие нервы, чтобы удержаться.

По окончании песни невеста с подругами входит в баню, садится на стул при пении песни:

Затем сестра и подруги подходят к невесте, расплетают немного косу и получают из рук невесты ленту при песне:

Иногда девушек наберется в баню много, а, невеста не имеет в своем распоряжении достаточного количества лент, тогда дарит она лоскутки ткани. Все подаренные невестой ленты девушки должны обязательно вплести в свои косы в предстоящий вечер того же дня.

Когда невеста выходит из бани, бросает веник на крышу бани и говорит: «Оставайся, тоска-кручинушка!»

Так проходил обряд «Баня невесты» в среде русских крестьян на юго-востоке Вятской губернии. Данные воспоминания были записаны корреспондентом Василием Кошурниковым и опубликованы в памятной книге «Календарь Вятской губернии» за 1881 год.

Как и другие предсвадебные обряды, «Баня невесты» имеет свои локальные, местные особенности. Например, в Вологодской губернии, в деревнях, расположенных близ реки Кокшеньга, в баню невесты ходили со специальной знахаркой, которая помогала совершать обряды. Ниже приведу их описание:

«В бане, после того как невеста вымоется и хорошенько пропарится, знахарка собирает невестин пот, выжимая мокрый платок в стеклянный пузырек. Собранный пот этот вольют в пиво жениху, чтобы связать таким образом молодых нерасторжимой связью».

«В бане пот на носовик насбирают, навыжимают для жониха, когда придет по невесту, там ему в пиво и подсахаривают».

– вспоминали крестьяне из села Лохта Вологодской губернии.

«В баню только с бабкой и идет. Как в бане невеста вымоется, пот сымают, и в бутылочку, и этот пот жониху и дадут, штоб любили друг друга. Говорят: «Как етот поток сохнет, так бы раб божий (имя) сох по ней. Были бы мои слова крепки, лепки, памятны, во имя Отца и Сына и Святого духа, во веки веков. Аминь». После бани невеста надевает новый сарафан».

– деревня Алферовская, Вологодская губерния.

«Еще невеста надевала в бане с той же целью – «штоб любви было больше» – на потное тело рубаху и штаны, приготовленные ею в подарок будущему мужу. Рубаху эту затем выкатывали (выглаживали) и завязывали в дары, а жених надевал ее на следующий день после свадебной ночи».

«Принято обыкновенно, чтобы мыла невесту замужняя женщина. Когда невеста вымоется, девушки входят в баню и моют свои лица той водой, которой только-что мылась невеста. С последним обычаем связано суеверное мнение, что девица, умывшаяся той водой, будет пользоваться большим «почетом», «славой». И вот, чтобы «наложить честь на себя» – как выражаются в простонародье, девицы и умываются водой невесты…»

Во многих районах нашей необъятной страны важным элементом традиционной свадьбы было приданое невесты. Его крестьянская девочка начинала готовить с самых ранних лет. И вся ее многочисленная родня принимала участие в таком важном деле. Эта традиция носила название «нагнетать сундуки», то есть утяжелять их, пополнять богатствами, которые впоследствии девушка принесет в новую семью.

В сундуках было все: перины, посуда, одежда, белье, разная кухонная утварь, полотенца, одеяла, деньги, украшения, собственноручно сшитые вещи и другие предметы домашнего обихода. Одних только рушников (нарядных полотенец) требовалось около 40, соткать и вышить их должна была сама невеста. Вышитыми рушниками она одаривала всю многочисленную родню жениха.

В очерке «Крестьянская свадьба в Ярославской губернии»‚ опубликованном в 1891 году, можно прочесть такие строки:

«Материальные соображения при заключении браков особенно важную роль играют в среде населения, где развиты отхожие промыслы и фабричная промышленность… Приданое за невестой является здесь необходимым условием, и чем богаче жених, тем выше предъявляемые им имущественные требования».

Однако, в конце XIX века так было не везде. В том же очерке читаем: «Среди же земледельческого населения гораздо большее значение придаётся личной способности человека к труду и хозяйственной деловитости; за невестой часто не только не требуется богатого приданого, a даже дают «выкуп» – вывод отцу и матери невесты, как справедливое вознаграждение за потерю рабочей силы».

В тех местах, где приданое было обязательным и составляло важную экономическую основу для молодой семьи, к его сбору подходили очень ответственно: «Денежное приданое было от 25 до 100 и более рублей. Приданое натурой: священнику за венчание 20 аршин тонкого полотна и одно шитое или выкладное полотенце, псаломщику полотенце или платок; сукна на визитку и брюки жениху, по рубашке жениху и свекру, ситцу или ткани на сарафан свекрови, шаль ей же, шитые или выкладные полотенца золовкам, теткам и тысяцкому (всего от 5 до 15 штук) и платки разных размеров прочим гостям. Общая стоимость натурой достигала до 40 рублей.

Теперь не трудно вывести заключение, насколько была разорительна для крестьянина выдача в замужество дочери и особенно в тех случаях, когда у крестьянина была не одна, а две – три дочери. Он продавал скот, сдавал в аренду сенокосный надел, пашню и часто после выдачи в замужество одной – двух дочерей становился пролетарием на несколько лет…» из записок северо-Двинского общества, описание крестьянской свадьбы в дореволюционное время около города Сольвычегодска Архангельской губернии.

Следующая запись, касательно девичьего приданого, была сделаны корреспондентом этнографического бюро Ветюговым Михаилом Семеновичем в конце XIX века со слов жителей села Медведиха Варнавинского уезда Костромской губернии:

«Хорошая невеста должна иметь: три зимних полушубка – праздничный, крытый покупным хорошим сукном; овчинный, красного дубу и похуже – дубленый носильный; кафтанов летних два – хорошего сукна и домашнего; курточку теплую; сарафанов – от шести до десяти; рубашек до тридцати; по крайней мере одну теплую шаль, полушалков до пяти, платков несколько холста, войлок, постель.»

Накануне свадьбы приданое невесты перевозили в дом родителей жениха. Одновременно с ним привозили и постельные принадлежности для брачного ложа молодых. О том как это происходило в Галическом уезде Костромской губернии оставлена запись корреспондентом этнографического бюро Макаровым А.Н.:

«Или в день девичника, или накануне его девушки-подруги отвозят невестину перину к жениху в дом. Там они стелют невесте постель, а поверх одеяла обыкновенно кладут чепчик и белую ночную кофточку – неизбежные атрибуты брачного ложа.

Иногда с девушками ездят и женщины, но это бывает редко. В кучера же берут какого-нибудь молодого парня из родных невесты. Жених угощает девушек за хлопоты, поит их чаем, а иногда дарит полтинник денег.

Вместе с периной привозят и все приданое невесты: сундук с платьями и бельем, а у богатых невест бывают даже и самовары, и мебель – комод, стулья и стол, но это редко.

В деревнях стараются из тщеславия брать побольше лошадей для перевозки перины и прочего, чтобы казалось для людей побольше приданого. «Вот, – говорят, – у такой-то повезли перину на пяти лошадях, а у такой-то – на двух».

Бывают очень бедные невесты, у которых нет и перины, нет и порядочного полотенца, чтобы подарить жениху за красным столом. Тогда прибегают к хитрости: выпрашивают перину у соседей и везут под видом своей. Несколько времени спустя после свадьбы, перина идет потихоньку обратно, а молодой муж заводит уже перину от себя. Такой случай был недавно у нас в Ильинском (село Ильинское в Костромской губернии).

Такие же проделки устраиваются иногда с другим добром, но от этого случаются и неприятности: родители жениха не хотят потом отдавать назад, что к ним попало в руки – «не обманывайте, дескать, – мы брали это за невестой и знать не хотим, что это – чужое». Дело доходит до волостного суда. Повторяю – случаи эти нечасты, но бывают…»

В 1888 году член Сольвычегодского краеведческого кружка Н. Аруев присутствовал на свадьбе в Великом-Устюге и наблюдал как перевозят приданое невесты. Он оставил вот такую запись:

«Нам лично в 1888 году пришлось быть, в качестве гостя, участником свадьбы в городе В.-Устюге. Накануне венца, от невесты увозилось к жениху приданое невесты, вместе с постелью. Когда пробило 9 часов вечера, т. е. в нечетный час, мы на семи подводах, т. е. опять-таки на нечетном числе подвод, повезли приданое невесты. Везшие приданое люди назывались «подкунные». Название это сохранилось и в деревнях уезда, но значение его жителям неизвестно, смысл этого слова для населения утерян. На наш вопрос – что значит это слово – никто и ничего не мог сказать. На деревенских свадьбах, в прежние времена, также до венца, отвозилось к жениху приданое невесты в коробьях и отвозившие назывались то «коробейщиками», то «подкунными».

До отправления к жениху, мы предварительно были у невесты с час времени. Собравшаяся сюда масса родных и знакомых невесты, особенно из женского пола, осматривала и укладывала в сундуки невестино приданое. Само собой понятно, что не обошлось дело без пересудов. Присутствовал при этом и местный священник, который, перед укладом, покропил сундуки и приданое. К жениху поехали с приданым одни мужчины – ближайшая к невесте родня и самые близкие знакомые. У жениха была в сборе его родня. Постель и сундуки торжественно внесены были в помещение жениха, затем последовало короткое угощение. Когда стали отправляться от жениха, то каждому из нас подкунных – налит был «посошок», т. е. каждому налили по рюмке водки. Невестина родня, обращаясь к жениху и его родне, сказала: «Ну так прощайте, а за остаточками уже завтра сами пожалуйте». Мы привезли жениху приданое, а «остаточки» – это сама невеста, приехать за которой и приглашался жених с его родней…»

Когда все приготовления к свадьбе были завершены, наступал самый волнительный момент для жениха и невесты – венчание в храме и свадебные гуляния. По сложившейся многовековой традиции торжество длилось несколько дней и сопровождалось многочисленными обрядовыми действиями.

Утро начиналось со сборов: невесту наряжали в красивую праздничную одежду, а жених присылал ей небольшой подарок, означающий верность его намерений: шкатулку с гребнем, лентами и сладостями. Затем со своими друзьями и родственниками он снаряжал свадебный поезд (так называли вереницу из телег или саней, украшенных лентами, цветами, колокольчиками, на которой ехали молодые, их близкие и приглашенные на свадьбу гости). Когда все было готово, свадебная процессия отправлялась за молодой невестой в дом ее родителей. Здесь жениха встречали, выводили к нему его суженую, при этом все мероприятия сопровождались обрядами, печальными песнями и традиционными причитаниями невесты. Далее молодых благословляли и отправляли в церковь, где и происходило таинство венчания. Из храма новобрачные отправлялись в дом родителей жениха, на свадебный пир.

Замечу, что в разных регионах нашей страны свадебные действа и последовательность их проведения, несколько разнились.

О том, как проходили сборы невесты к венцу в селе Николаевка Касимовского района Рязанской области в начале ХХ века рассказывали местные жительницы Е. А. Кузнецова и М. Ф. Ерофеева:

«Утром невеста поднималась раньше всех и будила подруг:

Девушки вставали и начинались сборы к венцу. Невесте помогали одеваться, затем сажали на табуретку посередине избы или в чулане (отгороженная часть избы около печки). Невеста сидела на табуретке, ей косу расплетали, вокруг нее ходили. (Расплетание косы невесты перед венчанием – один из обрядов, символизирующий ее прощание с вольной девичьей жизнью. После венчания волосы молодой жены заплетали в две косы, которые укладывали вокруг головы и покрывали платком, повойником или другим бабьим головным убором. С этих пор на людях она не могла показываться «простоволосая», с непокрытой головой. – примечание автора).

Косу расплетала «тайная» подружка, и невеста причитала:

Когда косу расплели, то подходил коленник – брат невесты – ей ногу забувать: надевал на правую ноту ботинок, иногда монету туда клал.

Подвенечный наряд невесты состоял из сарафана, кофты или рубахи. Голову покрывали платком. Поневу, которая здесь считалась женской одеждой, молодая надевала уже после свадьбы. (Понева – поясная одежда, напоминающая юбку, которая одевалась поверх холщевой рубахи – примечание автора).

Собрали невесту, расплели косу, забули ногу, потом благословляли. Отец и мать брали икону, хлеб-соль. Невеста становилась на вывернутую шубу, кланялась в ноги, причитала родителям:

Отец и мать перекрестят ее иконой (обычно это один из образов Богородицы) и отдают икону невестиной крестной. Когда приезжал жених, то уже его крестная забирала эту икону с собой. После благословения невесту заводили за стол. Это делала крестная и она садилась рядом с невестой. Невеста причитала:

Следующие воспоминания датированы концом XIX века и записаны этнологом и этнографом Ольгой Христофоровной Агреневой-Славянской со слов известной народной сказительницы и исполнительницы народных песен Ирины Андреевны Федосовой. Упомянув о Федосовой, не могу не сказать о ее великом таланте. Она владела интересной и самобытной женской профессией, которая сегодня полностью забыта, а в XIX веке еще имела широкое распространение, эта профессия – вопленица (или плачея, плакальщица). Представительницы данного ремесла получали вознаграждение за то, что долго и пронзительно плакали, причитали на похоронах и свадьбах.

Ирина Федосова – простая крестьянка из Олонецкой губернии, но обладала она огромными способностями. Ее плачи были трогательными и поэтичными, она прекрасно владела фольклором: «Я грамотой неграмотна, зато памятью я памятна; где што слышала, пришла домой, все рассказала, быдто в книге затвердила» – рассказывала она про себя.

В 1865 году Федосова познакомилась с преподавателем духовной семинарии Елпидифором Барсовым, интересовавшимся фольклором. С ее слов он записал 30 тысяч стихотворных строк: похоронные причитания, рекрутские и свадебные. На основе этого материала Барсов составил трехтомник «Причитанья Северного края», ставший настоящим достоянием народной культуры.

В 1894 году в деревеньку, где жила самобытная исполнительница приехал преподаватель петрозаводской женской гимназии Павел Виноградов. Он пригласил Федосову выступить в гимназии, а потом повез ее по России: Петербург, Москва, Казань, Нижний Новгород. Вот тогда Ирина Федосова и стала по-настоящему известной, ее выступления слушали: Николай Римский-Корсаков, Максим Горький, Федор Шаляпин и другие достойные мужи современности. Говорят, что Горький так впечатлился вопленицей, что взял ее образ в свой роман «Жизнь Клима Самгина», а Николай Некрасов поместил один из ее причетов в поэме «Кому на Руси жить хорошо».

Ирина Федосова (1827–1899 гг.)

Несколько лет Ирина Федосова ездила по стране, была удостоена двумя серебряными медалями за обогащение русской народной поэзии.

Вопленица была знакома и с уже упомянутой Ольгой Агреневой-Славянской, которая записала с ее слов описание традиционной русской северной свадьбы с песнями и причетами. Ее книга под названием «Описание празднования русской крестьянской свадьбы. С текстом и песнями: обрядовыми, голосильными, причитальными и завывальными…» была издана в 1896 году и несколько отрывков из нее я привожу ниже.

«В самый день свадьбы с раннего утра начинаются в доме приготовления к приему дружек, затем жениха и поезжан. Сходятся и съезжаются родственницы невесты, кумушки, сватьюшки и т. д. и все принимаются за дело: кто за уборку горницы, кто за стряпню, кто за что другое. Редко, однако, дело обходится без наемной стряпухи. Кроме того, является в избу вопленица (причитальщица или, как еще ее иначе зовут, «подголосница», которая, впрочем, иногда живет при невесте с самого дня просватания. Невеста еще спит, когда подходят к ней мать и, укрывая ее, ласково говорит: «О спи сладко, моя лапушка, на последях в родительском доме, отдыхай лебедушка!». Дочь, просыпаясь, принимается плакать, а вопленица вопить:

Приходят подруги невесты и идут к ней в избу поднимать ее с постели. Невеста же, сидя на постели, подперши руками голову, жалуется на судьбу и громко голосит:

Подружки поднимают ee под руки с постели и принимаются одевать. Белье на невесту надевают все новое и чистое, a сарафан пока старый. Ее под руки ведут подружки с вопленицей прочь из избы или из клети, где она спала, в горницу умываться.

Там в это время идет горячая стряпня. Вопленица ни на миг не отходит от невесты, а девушки, переводя невесту из клети в горницу поют песни.

Когда невеста входит в горницу, стряпушки, оставляя на минуту свою стряпню, здороваются с нею, уговаривая не крушиниться. Невеста кланяется стряпушкам и благодарит их за подмогу, за утеху…

В промежутке между пением, пока девушки по приказанию невесты, ходят за священою водою, невеста плачет, а по окончании вопля, она умывает заплаканные глаза, затем молится на образа и всем кланяется.

В это время является мать ея и приносит гребешок. Девушки усаживают невесту на лавку; мать первая проводит гребнем по волосам дочери, затем подруги принимаются расчесывать ей волосы, в последний раз заплетая их в девичью косу. (В этой местности подруги расплетали девичью косу невесты и заплетали их в одну косу. После венчания заплетали уже две косы – примечание автора).

Во время чесания вопленица вопит:

Когда волосы расчесывала сестра, пели:

Когда окончат расчесывать невесту, заплетут ей девичью косу и украсят ее бантами.

Тут невесту берут вопленица и девушки под руки, и все вместе отправляются гулять на улицу, где мало по малу собирается толпа народа, так как в Олонецкой и отчасти в Вологодской губерниях, где свадьба совершается еще так торжественно, где не допускается почти свадьба без вопленицы, любопытные приходят за 20 верст послушать свадьбу.

Видя массу народа, вопленица подает невесте поднос с двумя рюмками, и последняя идет на улицу собирать себе к свадьбе девок и молодцев на подмогу. Если где хорошая свадьба и хорошая вопленица, то любопытных на улице бывает так много, что невеста по грошам собирает до 10–12 рублей. Делается этот сбор подмоги (т. е. помощи деньгами к свадьбе) с мира таким образом: невеста наливает полные рюмки и, прохаживаясь в толпе, кланяется направо и налево; кто пьет, тот что-нибудь на поднос кладет. Вопленица-же все это время голосит. Невесту ведут под руки: с правой стороны родная ея замужняя сестра (или тетка, или другая родственница, но обязательно женщина), a с левой стороны – ея крестная. Платок полузакрывает лицо невесты.

Угостивши народ и собравши с него подмогу, невеста с вопленицей, которая ведет ее под руку, направляется в дом. Тут ее встречает прежде всех приехавшая ея крестная мать, берет невесту под другую руку и помогает ей донести подмогу с улицы в дом. Крестная привозит невесте гостинчик, ласкает ее и уговаривает не тосковать: «видно такова твоя участь, твой удел!». Невеста плачет и причитает…»

В селе Марица Льговского Района Курской области в начале XX века утро свадебного дня в доме невесты проходило следующим образом:

«Мать ночи не спит, буровится. Матери забота больше всех. А с утра игриц (подруг невесты) начинают собирать на свадьбу. Вот приходит ранняя сваха и идет она по дворам, песни поет, подруг скликает. Заходит в хату, скачет-танцует. Это значит, что за игрицей пришла. Та собирается и присоединяется к старшей игрице. Вместе идут за третьей, четвертой, так собирались все.

Соберет всех игриц и приводит их каравай делать. Тесто разделят и раскатают две лепешки. Одну положат на стол, другую лепешку жгутиком сворачивают, ножичком зубчики на жгуте нарежут и кругом той лепешки обведут. А потом всякие фигурочки делают из теста на эту лепешку, чтобы каравай красивый был. Всякие корзинки, и как бы винограда веточки, бобочки из теста катают, каждая как виноградина.

Мать сажает каравай в печь на капустном листе, испечет. Теперь игрицы для каравая елочку наряжают. Пучочки калины разложат по испеченному караваю, повтыкают между калинами палочек пять чистых и ленточки навешают на эти палочки. Навертят на каждую полочку ленточек и бумажек красненьких, зелененьких, и получается «елочка».

Постановили каравай, его как бы сторожила светелка – младшая сестра или другая девочка из невестиной родни. Игрицы рассаживались кругом девочки-светелки.

Устраивался стол: игрицам наливали борщ, да потом еще ставили кашу пшенную, помаслят для них. Тогда ни самогону, ни мяса игрицам не полагалось. Кричали песни, как говорится, насухо, ни стопочки никто не подносил им.

А ранняя сваха невесте косу расплетала, чтобы молодая была на свадьбе без косы. Примерно, когда у церкви уж заканчивается обедня, тогда невеста со всеми прощается, благословляют отец-мать ее, да платком большим, белым закрывают с головой, жениха поджидать».

«Да платком большим, белым» закрывали лицо невесты. Давайте с вами разберемся, зачем это делали?

Мы помним, что согласно старинным поверьям, свадьба – это не только важное событие в жизни двух людей. Свадьба – это символическая «смерть» молодой девицы в своем роду, окончательный разрыв с отчим домом. Она как бы «умирала» в роду отца и заново «рождалась» в роду мужа, но уже в новом статусе. В ее жизни менялось все: семья, дом, прическа, одежда. Кульминацией такого «перехода» был обряд под названием «Покрывание невесты», когда лицо молодой девицы закрывали плотным платком.

Есть несколько мнений у этнографов на этот счет. Крестьяне полагали, что в эти мгновения, в этот период инициации, девушка «существует в ином мире». Смотреть в глаза таким созданиям опасно, поэтому лицо невесты закрывали.

По другой схожей версии, сама девушка очень уязвима в это время, чтобы уберечь ее от сглаза и нечистой силы, и прибегали к данному действу.

В течение свадьбы платок укрывал невесту в самые ответственные переходные моменты. Покрывали ее перед венчанием, затем платок снимали и снова накидывали после обряда окручивания (надевания женского головного убора), который происходил в церкви или в доме жениха. Совсем «раскрывали» молодую уже за свадебным столом в присутствии всех родственников. Это был очень важный момент свадьбы – «рождение» человека в новом статусе, принятие нового члена семьи всеми родственниками.

Снимал платок с невесты кто-нибудь со стороны жениха – дружка, свекровь, свекор или сам жених. Обряд происходил в красном углу, перед святыми образами. При этом снимали платок не рукой, а с помощью различных предметов: кнута, ухвата, сковородника (использовали предметы, которые помимо своего прямого назначения еще имели обережное значение). Причем, дружка это делал непременно кнутом, а свекровь или свекор использовали домашнюю утварь.

Сняв платок, его три раза обносили вокруг голов жениха и невесты, а потом клали в шапку жениха и ставили в красный угол, под иконы. Этот обряд назывался «Снять покров».

В некоторых областях покрывали не только невесту, но и жениха, а также всех, кто ехал в свадебном поезде. В Донской губернии, например, плечи жениха покрывали одним большими платком, его родственников и товарищей также обвязывали платками. В Витебской губернии жених и его друзья укрывали свои плечи красными косынками, завязанными на груди. В данном действе платок служил покровом, который объединял и оберегал их.

«В тоже самое утро, в доме жениха, точно, как и в доме невесты, происходят приготовления к свадьбе: уборка избы и горницы и стряпня, с тою только разницею, что всякое действие не сопровождается пением.

Жених в это утро, напившись чаю, отправляется «по соседям» – просить их к себе на свадебный пир после венца. Сродники-же все (дружки, сваты, братки и все поезжане – мужская родня; сестренки – женская родня), словом, вся родня со стороны отца и матери съедется и сойдется в доме жениховых родителей.

По возвращении жениха поставят на стол самовар, водку, закуску и кушанья и все сядут за стол, посадивши жениха в передний угол под образа. По правую его руку сядет родитель-батюшка, a около него родитель-матушка; по левую – больший сват; вокруг – остальные. Посреди стола стоит круглый хлеб-соль, которым будут жениха благословлять родители, а на стене в углу, над головой жениха, висит образ «благословильный», на нем полотенце, перед образом теплится лампада, около хлеба-соли на столе стоит поднос, покрытый платком.

Поевши, хозяева начинают угощать поезжан вином и каждый, выпивши и поклонившись, считает долгом положить в платок сколько-нибудь денег.

Поезжане в богатой семье надарят иногда жениху до 15 рублей и больше даже. Потом дружки и сваты встанут из-за стола и уедут вперед всех к невесте в дом. Едут они очень шибко. Остальная родня пойдет хлопотать около лошадей для поезда женихова; останутся в избе кроме жениха только отец и мать его, крестный отец и крестная мать.

Родители возьмут со стола хлеб-соль, снимут со стены благословильный образ, поставят его на хлеб-соль, а впереди образа – поднос с деньгами, собранными с поезжан. Крестная мать положит на пол, около лавки ковер, на который спиной к образам встанут родители и возьмут за обе стороны хлеб-соль. Крестный отец и крестная мать возьмут жениха под руку (он – под правую, она – под левую) и поставят его на ковер перед отцом и матерью. Жених сначала трижды поклонится в землю иконе (благословильная икона, всегда почти Божья Матерь, иногда Спаситель), затем в ноги отцу и матери, а крестные каждый раз поднимают его с полу.

«Благословите, родители желанные, благословите на счастливую жизнь!» – говорит жених.

«Бог тебя благословит, дорогое дитятко желанное, – отвечают родители». «Надели тебя Господь талантом, участью великою, своей Господней Божьей милостью! (Они крестят его иконой). Благословляем тебя, сынок, и подмогой поезжан» – добавляют они, передавая ему платок с собранными деньгами» – из воспоминаний Ирины Федосовой.

Родительскому благословлению на брак детей раньше придавали огромное значение. Это был важнейший элемент свадебного ритуала. По старинным поверьям, молодые люди, тайно венчавшиеся в храме, без родительского благословения, не могли быть счастливы в браке.

Первый раз свое благословение родители давали во время сговора, в тот момент, когда они окончательно договорились о свадьбе своих детей. Жених и невеста вставали перед ними на колени и произносили: «Благословите батюшка и матушка». Те в свою очередь осеняли молодых крестным знамением, отвечая: «Бог благословит».

Как видно из опубликованных здесь воспоминаний, свое благословение родители давали и в день венчания, дважды – до таинства в храме и уже после, в доме жениха.

Если молодые были сиротами, их благословляли крестные родители, опекуны или близкие родственники. Как правило новобрачные становились перед родителями на колени на медвежью или овечью шкуру (или вывернутый тулуп), которые в русской деревне считались символом богатства, счастья и плодовитости.

«Начинается обряд благословения невесты, который очень походит на благословение жениха: постилают ковричек (ковришко – как они говорят) снимают со стены образ благословильный, покрытый вышитым полотенцем и берут со стола хлеб-соль. Родители садятся на подушки на лавку, около которой ковер разослан и берут в руки образ и хлеб-соль.

Крестная мать с правой стороны, а вопленица с левой берут под руки невесту, которая делает вид, будто не может ступить сама ни шагу и слезно голосит:

Невеста кланяется трижды образу, творя полушепотом молитву. Родители осеняют ее трижды после этого иконой; она кланяется им в ноги со словами:

Крестная и вопленица всякий раз поднимают ее с полу. Родители отвечают слезным голосом:

Невеста опять падает в ноги родителям; тогда подходят братья, рыдающую, поднимают ее с полу и сажают на лавку между отцом и матерью; родители обнимают, целуют дочь, а иногда и обливают непритворными горючими слезами ея голову, особенно если она у них единственное дитя…» – так благословляли невесту родители в Олонецкой губернии. Воспоминания записаны со слов И. Федосовой.

«…Тем временем в доме жениха все готово к отъезду.

Впереди всех едут крестный отец и крестная мать, за ними жених с родным братом, если же брата у жениха нет, то с самою близкою родней.

В поезде жениха бывает до 30 лошадей. В дом невесты отправляется вся почти мужская родня; девушки-же молодые и сестренки в дом невесты и в церковь не ездят; едут только пожилые. Мать тоже остается дома и приготовляет с помощью родни все к послесвадебному пиру. Отец же жениха едет после всех один или с родней: он везет в невестин дом угощение: водку, пироги, пряженцы, рыбны, ватруги и т. п. – угощать невестину породу. В церковь отец жениха не ездит.

Поезд жениха едет тихо…»

При въезде в деревню невесты односельчане перегораживали свадебному поезду дорогу и требовали выкуп. Как правило, расплачивался дружка.

Случалось и так, что улицу перегораживали бревном, уложенным на специальные козлы. Рядом стояла «богатырская застава»: младший брат невесты со своими друзьями и родственниками. Они не пропускали свадебный поезд, пока жених с дружкой не покажут свою молодецкую удаль – например, требовали перепилить это бревно пополам. С шутками и хохотом народ сыпал разного рода колкости в адрес жениха и его приятелей. Когда же дорога была расчищена, поезд мчался дальше к дому невесты.

В. Маковский. Застава на пути свадебного поезда. 1888 год

А там его ждало новое препятствие – ворота были закрыты и парням долго приходилось дожидаться их открытия.

«Ворота заперты, послов не впускают. Дружко стучит в запертые ворота и говорит:

Из-за ворот брат со стороны невесты отвечает на речь поезжан вопросом:

– Зачем вы приехали? – спрашивает брат невесты. Ему отвечают:

– Ну, сват, – говорит невестин брат, – пустить-то я пустил бы, да выросла у меня посреди двора береза, – ни пешему не пройти, ни конному не проехать.

Дружно жениха отвечает:

– Просим милости, – приглашает наконец брат невесты и отпирает ворота. Этот словесный турнир обыкновенно происходит при большом стечении публики и иногда затягивается очень надолго. Брат невесты, находясь в условиях более выгодных, чем дружко жениха, придумывает различные отговорки, чтобы поставить в затруднение своего противника, который изо всех сил старается, чтобы не ударить лицом в грязь. Но иногда дружко жениха, не выдержав с честью этот словесный бой и истощив все свое остроумее, при хохоте толпы, смиренно лезет в подворотню и сам отпирает двери.» так проходила встреча жениха в конце XIX века в Старицком уезде Тверской губернии.

Когда жених со своими приятелями оказывались во дворе, там было полно ребятни, и всем им надо было дать выкуп – сладости.

Затем на пути вставал старший брат невесты или кто-нибудь из родственников. Он задавал жениху и дружке остроумные загадки, и как только парни их отгадывали, они поднимались на крыльцо и входили в дом. Теперь требовалось вручить гостинцы всем подружкам невесты. Когда и это было сделано, жених должен был еще немного постараться и отыскать свою суженую. Ему выводили молодых девиц, лица которых были покрыты большими платками, а которая из них его, парень и должен был отгадать. Бывали курьезные случаи, когда он поднимал платок, думая, что под ним невеста, а там оказывалось старушка.

«Когда за невестой приходит свадьба – жених с друзьями-товарищами невесту забирают. Стоят в воротах мужчины, человек двадцать. Не пускают. Ворота закроют…

Потом дружко приходит, достает четверть и разносит этим, кто на воротах.

А подружки с невестой сидят пируют за столом и поют:

Дружко входил. Перед тем, как направиться к девушкам, к столу, он, помахивая своим кнутом, немного прохаживался возле печи и в нее заглядывал. Девушки дразнили:

На столе стоит каравай, украшенный калиною, его требовалось выкупить. Тут эти игрицы: «Какая вам невеста! Клади вот, договаривайся, сколько-то денег. Десять? – Не-е, не пойдет! Добавь!»

Тут шуму бывало сколько! И за невесту торгуются, и за этот каравай с елочкой, и за цветики (затыкают, было, калиновые цветики). «И что стоят эти цветики? И что стоят на невесте цветики?» – дружко специально торгуется. И спор у них, и ругань. Дружко и подружье деньгами выкупают.

Положат, тогда вино всем игрицам начнут подносить, это закон. Тогда игрицы вылазят, а эти садятся, какие приехали за невестой. Невеста оставалась, жених возле нее садился.

Старшая сваха проходила к невесте, заплетала волосы в две косы, складывала косы и надевала кичку на голову. Была невестой – теперь сделалась молодая. Это называлось, сваха увивала молодую. (Невесте заплетали волосы в две косы, покрывали голову платком или головным убором замужней женщины. Это делали или перед поездкой в храм, или уже после венчания – примечание автора).

Теперь начинали обед им собирать, свадебным людям. Поезжан покормят. Они нагуляются, наугощаются (а молодые не едят ничего, им не положено), весь народ из избы выйдет. Молодых дружко становит против родителей невесты на шубу. У родителей икона, хлеб-соль в руках, они дают свое благословение. Невеста кланяется отцу с матерью, целует хлеб, икону и голосит:

– Так встречали жениха и провожали невесту в селе Марица Льговского района Курской области в начале XX века.

Похожий свадебный обряд проводили в селе Николаевка Касимовского района Рязанской области, также начало XX века:

«Несколько девушек и женщин песней встречали сватов-поезжан в воротах у невестиного дома. Сватов пропускали в дом, а жених оставался ждать. B доме пели: «Голубь над водой увивается, Иван у ворот дожидается».

В избе сначала сваха выкупает место – девки место не дают. Бьются по часу: «Положи на четыре уголушка, пятое донышко!». Она кладет пятачки. «Да вы что! Наша невеста не рыжая, а белая, хорошая! Ложите нам рублями, а не рыжими деньгами!»

A вот когда жениха заведут за стол к невесте, невестину крестную высаживают, садятся жениховы крестная с крестным. Сядут уже – все захватили место. Тут бабы соберутся, девки, начинают их корить, денег набирают. (Под словом «корить» подразумевали пение величальных песен приехавшим за невестой сватам).

Сначала величали молодых, далее пели крестному, свахе и всем остальным сидящим за столом сватам. Сваты угощались за столом. Жених и невеста перед венчанием ничего не ели, им клали ложки, повернутые ручкой от них.

Угостившись, сваха или крестная накрывали последнее блюдо – кашу – караваем, привезенным жениховой стороной. Это означало, что пора собираться к венчанию».

Ниже я публикую запись о том, как проходил свадебный обряд в селе Бутчино Куйбышевского района Калужской области в начале XX века.

«Первыми входят дружок с подженишником. У подженишника всю свадьбу был всегда подвязан бант, а y дружка – рушник через плечо. Дружок – это пожилой мужчина, он будет командовать на свадьбе. Женихов крестный у нас бывал и сватом, и дружком. На нем рубаха, вышита по плечам и подолу, жилетка безрукавная, в руке обычно кнут прошивной, ременный. Он чувствует себя как купец какой.

Они невестину косу выкупают. Сперва девкам мелочи немного бросают. А девки кричат: «Мало, давай еще!» Подженишник торгуется с девками, дает им конфет и денег, а они смеются: «Что ж ты, на двух колесах ехал или на четырех? Мы, смотри, какую тебе косу вырастили, какую красивую да хорошую…» Подженишник еще подарки раздаривает, а потом скажет: «Так вы отдаете за золотце или за молодца?» И девушки торговаться перестанут. Жених тогда заходит за стол. Дружок протягивает невесте узелок с конфетами и семечками, она этот платок развязывает и, сколько ни есть людей там, всем раздает сперва семя: «На тебе, на тебе…». A тогда по конфетке все раздаст. Поют песни…

И начинались дары сватам, кто с женихом приехал, каждого подзовут к невесте: она свекру рубашку дарит, свекрови полотенца, холсты. Их припасалось очень много, о свадьбе думали заранее, и чуть ли не с самого детства готовили свое приданое.

Там и деверю подарят, и для золовки платочек, и всем-всем. Когда невеста дарила дары, пелась эта песня:

Когда сватов одарили, тогда саму невесту подсаживают к жениху, наверное, вроде подарка…»

Далее я приведу воспоминания крестьянки и народной поэтессы Ирины Федосовой. О том, как встречали жениха и провожали молодых в церковь в конце XIX века в Олонецкой губернии. Обряды этих мест носят более сдержанный характер, чем в центральных губерниях страны.

«Жених с дружкой и поезжанами прибывает к дому невесты. С жениха снимают шубу, и он остается в одной сибирке. Отец и мать невесты посадят всю женихову породу в избе пить чай; a невесту вопленица с девушками под руки уведут одевать в особый покой или тут же в задний угол избы.

Тут же девушка-подруженька принесет в чашечке немножко водицы только «слезы смахнуть» невесте; косы не переплетают, остается до возвращения из церкви девичья; только вынут цветные ленточки и оставят одну или две для косоплетки; пригладят невесте волосы и наденут штофник, т. е. новый штофный сарафан. Девушки подают невесте зеркальце, a сами принимаются «крутить» невесту, т. е. надевать на нее все «покруты», как-то: серьги, бусы, поднизь и т. п. При надевании каждой вещи невеста крестится и творит молитву, a подружки просят ее охорашиваться и говорят: «Ладно-ли покруты-то надеты, посмотри, лобедушка!» Окрутить невесту могут только девушки. Когда все будет окончено, меньший братишко придет обувать невесту и, надевая башмаки, положить в них по серебряной монете и скажет: «Будь счастлива и богата, сестрица!» Невеста поцелует его и заплачет.

Дружки несколько раз приходят торопить подружек поскорее окрутить невесту, говоря: «Поскорее, время не держите, как-бы без венца не остаться!»

Жених в это время уже сидит за столом в горнице в переднем углу под образами, а угощает всю породу невесты отец жениха, приехавший уже за приданым невесты и навезший с собою водки, пирогов, пряженцев и других закусок.

Теперь в свою очередь вошедшие в горницу родители невесты принимаются угощать родню жениха. В тоже самое время невесту, оправивши ее несколько и успокоивши, вопленица и крестная ведут самым медленным шагом под руки из избы в горницу; подружки, перецеловавшись по очереди с невестой, заплачут и, провожая ее в горницу, запоют песню…

Когда невесту поведут из избы в горницу, в сенях столпится народ с улицы посмотреть на нее. У нее на голове накинут платок, закрывающий почти все лицо. Мальчишки карабкаются на стены, чтобы разглядеть получше невесту. Вопленица просит: «Позвольте, господа честные, дайте место пройти невесте. Княгиню молодую, видите сами ведь, к столу ведут! Расступитесь, расступитесь, люди добрые!»

Пожилые крестьяне из толпы тоже станут раздвигать народ со словами: «Расступитесь, расступитесь-же, ребята! Видите, княгиня идет молодая!» Толпа расступается, девушки-подруженьки поют, продолжая следовать за невестой.

Между тем старший брат подходит с бутылкой водки в руках к невесте и подает ей поднос с двумя рюмками. Они вдвоем обходят всех поезжан и угощают их, собирая подмогу. Невеста кланяется и говорит: «пожалуйте, дядюшка родный» (или сватушка желанный и т. д., называя всякого к кому подходит, a брат ея наливает вино). Все поезжане и сродники, выпивши рюмку вина, желают «молодой княгини счастья, таланту – участи» и кладут на поднос подмогу, кто что или сколько может.

Дают деньги, дают и вещи: ситцы, платки; последние кладут нa руки вопленице которая поспевает всегда вовремя. Она тщательно следит за тем, сколько кто дает на подмогу, так как, соображаясь с этим, раздают и невеста с родителями свои дары: кто дал большую подмогу, тот получит лучший подарок. Вопленица приветствует особенно тех, кто ей нравится, a также и тех, кто много положит, прежде всего, конечно, почетных лиц на свадьбе…

Того поезжанина, который много кладет, вопленица угощает особенно старательно и говорит ему:

Того-же, кто мало положит, вопленица покорит следующими словами:

Жених дарит в это время невесту ситцем нa сарафан, мылом вытегорским, платками левантинскими и т. д. Вообще жених много дарит невесту: обязательно зеркальце, потом шкатулочку какую-нибудь резную, башмаки даже, чулки и т. д. Вопленица принимает все эти дары, невеста кланяется, a жених возьмет ее за руку, обоймет и поцелует.

После этого все отойдут от стола. Вопленица с сестрой невесты или другой ближайшей ея родственницей пойдут разбирать женские дары, чтобы видеть, кого чем отдаривать.

Вставши из-за стола, отец жениха скажет: «Ну и мне пора домой, a где же невестино приданое? Чай нe голышом ко мне в дом отдаете?»

Между тем родственницы невесты, вставши из-за стола, уже успели приняться за приготовление к отправлению всех вещей невесты: «Готово, готово, сватьюшка, все готово и уложено! Небось – лицом в грязь не ударим!»

Отец жениха берет сундук и все вещи невесты и уезжает домой, так как в церковь он не ездит. Он увозит все приданое, кроме коровы, которая почти всегда в этих местах дается невесте в приданое. Hо ее уводят уже молодые, приехавши повидаться с родными через неделю после свадьбы.

Когда разберут дары и вынесут поднос с подарками для всей родни жениха, невеста, видя, что судьба ея уже дело решенное, обращается к родителям с укором:

Начинают раздавать дары. Первому подадут свату, затем дарят дружек. Теща станет дарить жениха рубашкой и полотенцем, он обнимется с ней и поцелуется, и отдарит ее ситцем на сарафан, а вопленица примется причитать. – Этим временем теща обнимается со всей родней зятя и всех дарит. Сродницы невесты все дарят жениху по рубашке, так что у него наберется их более дюжины. Подаривши, каждая обнимается с ним.

Невеста отходит этим временем в задний угол избы, плачет и голосит прощальный с домом родительским вопль:

Обнявшись и поцеловавшись с родным братом, невеста по очереди обнимается и целуется со всеми своими родными и, переходя от одного к другому, причиняет каждому из них что-нибудь, припоминая свое совместное с ними жительство или прогулки и забавы девичьи, которым замужество так неумолимо кладет сразу конец.

Попрощавшись со всеми своими родными, невеста обнимается и с жениховой родней: близкими и дальними родственницами и др. и причитает…

Тут невесту окружает вся женская родня ея и женихова: одни поддерживают ее, чтобы она не упала, a другие надевают нa нее шубу и платочек, а летом штофный шугай и платочек шелковый.

Жених подходит к невесте и берет ее за правую руку, a с левой стороны ее ведет под руку вопленица. Дружки открывают шествие: они выходят и садятся первые на лошадей.

Когда жених с невестой сходят с крыльца, девушки поют. За дружками едет крестный отец жениха, потом жених с братьями, а за ними уже невеста со своей крестной матерью и сестрой. Ее усаживает родной брат. Зимой едут в санях, а летом все верхом, не исключая и невесты. За невестой едет остальная родня: все женатые в замужние; холостые редко ездят в церковь на свадьбу, a посторонние вовсе почти не допускаются.

Отец и мать невесты в церковь тоже не ездят, a, убравшись после отправки свадебного поезда, едут прямо в женихов дом на вечерний послесвадебный пир».

В селе Марица Льговского района Курской области «молодых сажали «в сани на ковры».

«…Невеста сидела с иконой в руках, с ними ехали дружко и подружье. И кучер впереди. На других санях – свахи, они держали каравай и бутылку с красным рассолом. Сзади гармонист и бабы, которые хорошо подпевали. Остальные садились кто где. Хмелем обсыпали молодых, и сколько ни есть подвод, будь их хоть двенадцать. Дружко прохаживался по двору, кнутом бил туда-сюда, а сваха с блюдечком чайным черпала сушеного хмелю и швыряла его по поезду. На лошадь бубены вешали, лошадь идет, трусится – звенят. И на дугах колокола были. Полотенцами красными, зелеными, всякими обвязывали дуги. На сани куль соломы ржаной клали, сверху солому коврами застилали. Наряжали лошадей, бантики делали с ленточек, с бумажек. У лошадей гриву выряжали красиво. Поезд едет – это, о! Звенит усе на свете!

Усе люди выбирались из своих домов смотреть. Поезд кругом объезжает все село раза два, чтобы люди поглядели: свадьба!»

Действо, при котором дружко «прохаживался по двору» и бил кнутом о землю, было распространено практически повсеместно. Считалось, что так он отпугивает нечистую силу от молодых и поезжан. Обряд осыпания зерном невесты, жениха, а иногда и всех собравшихся, символизировал счастье, богатство и плодовитость в браке.

Подобных ритуалов, проводимых перед отъездом молодых к венцу, было много, и в зависимости от местности они имели свои черты. Так, в Старицком районе Тверской губернии обряд выглядел следующим образом:

«Дружко берет жита и хмелины и бежит кругом поезда, осыпая всех житом и хмелиной, а поддружье подгоняет его кнутом. Затем поезд выезжает со двора.

Заблаговременно перед отъездом из дома свахи заботятся, чтобы предохранить невесту от «порчи», вера в которую, еще и теперь сильна. С этою целью втыкают невесте в шубу иголки ушами вниз и запирают пояс невесты замком. В сапоги сыплют ей льняное семя, чтобы богато жилось. Кладут невесте за пазуху пряник к голому телу, чтобы разделить его после венца между молодыми: лучше друг друга любить будут. С такими предосторожностями невеста отправляется в церковь, где назначено венчание».

О том, как жених, невеста и их гости ехали к венцу в село Ильинское Галического уезда Костромской губернии сообщал корреспондент этнографического бюро Макаров А.Н. Эти воспоминания я привожу ниже.

«Было принято, чтобы невеста голосила в то время, когда едет под венец, на этот случай существовало такое жалобное причитание:

В Каликинской волости Чухломского уезда, невесты воют все время, пока едут в церковь к венцу и обратно. Ко ржаным полям у них есть свое причитание, к яровым – свое, и почти ко всему, что попадается на пути.

При переходе через пороги, когда отправляются в церковь, как жених, так и невеста непременно крестятся, точно так же и проезжая ворота. Это старинное суеверие и старинная примета. Обязанность дружки и свахи – преподать в этом отношении жениху и невесте нужные указания. При входе в храм существует примета, довольно, впрочем, распространенная, что, кто первый вступит на подножье, тот будет главенствовать в доме».

В православной традиции венчание считается таинством, во время которого происходит соединение мужчины и женщины в нерасторжимый божественный союз. Русские крестьяне в венчании видели ответственность перед Богом и людьми.

Обряд состоял из обручения, во время которого жених и невеста должны были дать согласие на брак и обменяться кольцами, и собственно венчания, то есть возложения на головы жениха и невесты брачных венцов, что осмыслялось как наложение Славы Божьей. Священник читал молитвы, отдельные места из Евангелия и Апостола, давал наставления. В завершение обряда молодые пили вино из одной чаши и троекратно обходили аналой. После этого священник снимал с них венцы и каждому говорил напутственное слово.

Обряд сопровождался и различными ритуаль-но-магическими действиями, которые, согласно древним народным поверьям, защитят от злых сил и обеспечат счастливый брак, здоровое потомство и благополучие. Так, невеста и жених, должны были одновременно встать на подножник, расстеленный около аналоя, одновременно креститься, одновременно задувать венчальные свечи – тогда жизнь пройдет в любви и согласии.

По поверьям, запрещалось кому-либо стоять или проходить между женихом и невестой. Верили, что соблюдение данного правила, предохранит молодых от измен.

«Во время венчания жених и невеста стараются держать свою свечу один другого выше, потому что кто из них выше держит свечу, тот и будет головой в семье. Когда на молодых надевают венцы, – они должны взглянуть друг на друга, чтобы согласнее жить. Когда священник жениха и невесту обводить вокруг аналоя, – они должны приговаривать: «Хвори, боли не привенчайтесь, а доброе здоровье привенчайтесь». Полагали, что это обеспечит здоровье молодым. Еще раньше верили, что предметы, находившиеся у жениха и невесты во время венчания, обладают большой магической силой. Так, воск венчальных свечей, вода, слитая с благословенной иконы, использовались для лечения младенцев. Венчальная рубаха якобы снимала боль и помогала женщине при родах. В некоторых деревнях хозяин дома надевал на себя венчальную рубаху в первый день сева, чтобы осенью собрать хороший урожай.» Такие свадебные поверья были в конце XIX века в Старицком уезде Тверской губернии.

Ниже я приведу воспоминания Таисии Ивановны Махилевой – уроженки села Сумской Посад (Беломорский район Карелии, ранее Архангельская губерния). С ее слов был записан старинный свадебный обряд, датированный концом XIX века. Так проходило венчание в этих краях:

«Невесту ведет крестна под венец. Ее ведут закрыту большим платком, шалью. По праву жених со своим крестным должен прийти первым, чтобы на круг стать. В Церкви были обрисованы специальные круги, где мимо уже не встанешь. На круг становится жених, стоит крестный с ним, и хоть полчаса, хоть два часа невеста не приди, он все равно должен подождать. Обычно не очень долго, а все-таки на полчасика невеста задерживалась.

Когда народ-публика собирались (шатающих-то людей ведь хватает, им посмотреть-то надо на что-нибудь), приводили невесту. В церкви был такой пристрой, комнатка, в ней крестная невесту раздевала, а шалью опять закрывала. Хоть невеста под этим платком что видит ли, не видит, но ее приведет крестная, все-таки она становится бок о бок жениха. Жених ее не открывает, а уж потом ее открывает крестная, когда видит, что уже и поп наготове, и хор. Поп подходит к нему и к ней, спрашивает: «По доброй ли воле идешь?» Тут крестная невесте открыла лицо – жених с невестой переулыбнутся. Но скромность, этикет, красоту и величие должен человек сохранить при этом времени: во‑первых, много божества, во‑вторых, полная церковь народу.

А еще раньше говорили, что, если девушка хороша – «настоящая девушка», то будет сидеть ангел на плече у этой девушки, и если жених никакую женщину никогда «не видал», то у него тоже сидит ангел на плече. Ну, а если уж не такие, «не настоящие», дак ангела не будет, вот так. Нас воспитывали, чтобы мы к венцу пришли по-настоящему. Это своего рода было воспитание. Дожидались: как будет ангел сидеть на плече? И я, конечно, в детстве ходила смотреть эти венцы и все ждала, что будет ангел сидеть, но никогда ни одного ангела не видела. Не знаю, потому ли, что это не положено мне видеть? Но когда вот «не таких» приведут к венцу, то старухи говорили: «Дак ладно, ангел сидеть-то на плече не будет у этих молодых». Значит, понятно: эти молоды не стоят венца.

Потом меняются кольцами, поп надевает ему и ей. «Желаете ли вы жениться?» – похоже, как сейчас, вопрос, такой же. И записывают в специальную церковную книгу: кто крестна, кто крестный, какого числа свадьба, сколько ему лет, сколько ей. «Не кума ли, не кум ли?» – «Нет». «Не в родни ли?» – «Нет». Все эти законы спросят.

Поп дает жениху и невесте конец своего одеяния и ведет их кругом аналоя. И поют. Величественно поют, красиво, там уж специальный хор. Когда обведет три раза кругом аналоя, тогда люди к молодым подходят и поздравляют их. Он первый поздравляет, поп. Потом одеваются в церкви и идут к жениху. Невеста опять закрыта платком.

Идет первым из церкви дружка, с огнем – с фонарем – ведет молодых. А сзади них идут уж все гости. Когда идут по посаду, то хоть знакомы какие (ну ведь односельчане, так все знакомые) зажигают в окнах свечки. Сколько на передней улице окон, все должны были заполнены светом быть, что они (односельчане) уважают. Пусть даже они на свадьбе не участвуют, но они уважают молодых и уважения ради горит этот огонь в окнах. Во всем посаде!

А если у кою свечи не горели (будто бы хозяйки «дома не было», а видно, просто чего-то злится), так об этом после переговариваются и сердятся, родители молодых особенно. И люди есть, которые следят, у кого были окна без света. Матери уж потом доложат…»

«После венчания молодые не сразу уезжаю, а остаются некоторое время на паперти, где свахи, как со стороны жениха, так и со стороны невесты заплетают молодой косы, одна заплетает правую, а другая левую, при этом каждая из них спешит окончить работу прежде другой. Это делается в том расчете, что за тем из молодых останется большина (главенство в семье), чья сваха скорее управится с делом. Когда молодой заплетут косы, она или на той же паперти, или же в сторожке, угощает мужа теплым пирожком. Пирожок этот обыкновенно приготовляется специально для жениха. Затем молодые усаживаются в повозку вместе, а не порознь. Возвращаются от венца обыкновенно другою дорогой.

По приезде молодых в дом жениха, у входа в избу их встречают родители жениха с хлебом-солью и иконой, невеста при этом одаривает свою свекровь платком. Когда молодые войдут в избу, то сначала кланяются своим родителям, а те поздравляют их с законным браком. Затем отец благословляет молодых иконой, с пожеланием счастливой жизни. Само пожелание местами высказывается также в обычной традиционной форме: «Любезные дети! Наделяю вас Божией милостью; таланом-участью: жить счастливо и долговечно, на полное подоконье ребят, а на подполье – телят!»

После этого молодые прикладываются к иконе. Затем мать обносит их хлебом-солью и обсыпает овсом и прочим житом для богатой жизни. Жених принимает от отца икону, а невеста хлеб-соль и оба вступают в избу. Местами ведется еще следующий суеверный обычай: когда невеста переступает порог избы, на несколько секунд она останавливается и мысленно проговаривает следующую фразу: «Будьте все вы овечки, а я вам – волчек!» Делается это для того, чтобы взять большину (главенство) над мужем.

Когда молодые вместе с поезжанами усядутся за стол, начинается угощение. Пиво и водку подносит отец жениха и потчует гостей, а молодые всякий раз встают с места и низко кланяются, величая того, кому предлагается угощение по имени и отчеству.

Пока идет пирование, девицы поют песни, за что их и угощают вином. Вот некоторые из застольных послебрачных песен:

При этом молодые целуются, кроме того, молодые целуются всякий раз, когда кто-нибудь из поезжан, отведавши вино, найдет, что оно горько.

Молодые за столом едят из одного, отдельного блюда, по очереди и одной ложкой: пьют также из одного стакана или рюмки и при том, стакан или рюмку берут известным образом: тремя пальцами, так, чтобы ладонью руки прикрыть рюмку, прежде чем отведать из рюмки кладут крест (крестят) на жидкости, все это делается с целью обезопасить себя от порчи», – так проходил свадебный день в Кадниковском уезде Вологодской губернии в конце XIX века.

Из воспоминаний знаменитой русской вопленицы и сказительницы Ирины Федосовой о традиционной свадьбе в конце XIX века в Олонецкой губернии:

«От венца входит в мужнин дом молодая еще с распущенной косой, перевязанной по девичьи лентой. Женихова мать тут-же посадит ее посреди горницы, разоймет волоса на две стороны и приставит к ней кручельницу (какую-нибудь замужнюю родственницу с мужниной стороны), чтобы заплести молодой две косы. Кручельница заплетет волосы, закрутит их на голове молодой, положит на лоб поднись, a на волосы косынку или повойник, наконец, сверху покрывало (фату) и принесет зеркальце, чтобы молодая посмотрела, пристал ли ей к лицу убор бабий.

После одобрительных слов со стороны всех присутствующих, зовут жениха и спрашивают его: «Хорошо ли сокручено?» Жених одобрит, но из гостей кто-нибудь нарочно скажет: «Криво! Не ладно сокручено!»

Тогда жениха с невестой заставят целоваться. Потом невесте закроют лицо фатою и поведут молодых ко столу, где посадят их в передний угол. Вокруг разместятся родственники и гости в строгом порядке местничества и начнется угощение.

Вопленица садится поближе к невесте и сама угощается, а ужо не поет более, потому что: «руки отвела», как сама она говорит. За столом сначала пьют чай, потом обедают. Кушанья приносят одно за другим; все едят кроме жениха и невесты; последняя сидит, опустивши голову и с закрытым фатою лицом.

Девушки подружки за столы не садятся; их угостят обыкновенно до приезда жениха и невесты из церкви, а во время свадебного пира они все время играют песни и во избежание тесноты в горнице поют в сенях, куда двери из горницы бывают отворены. Поется много всяких песен, приведем здесь только самые главные, без которых свадебный пир не обходится. Только что молодых усадят в передний угол девушки запоют:

Между тем принесут дары и поставят поднос с ними на скамью. Выберут какого-нибудь безъуказного старосту – чужого соседа, мужика. Дружка передаст ему мотуху кренделей со словами: «Вот тебе, безъуказный староста, от князя молодого. Староста безъуказный разломит крендели и раздаст всем по кусочку.

«Мне-ко, мне-ко» – кричат ребята со всех сторон: с палатей, из-за печки, протягивая к старосте руки. В это время приносят и ставят на стол горшок с кашей, а рядом с ним ставят пустой новый горшок. Встанет опять дружка женихов и скажет, влезая на скамью, чтобы все его видели и слышали:

Встанут свекор и свекровь, дружка обращается к ним:

Родители с поклоном ответят: «Бог благословит!»

Дружка продолжает: «Есть-ли, есть-ли в сем доме княженецком господин безъуказный староста?»

Тот подходит. Дружка продолжает:

– Было тебе от князя молодого почтение?

– Нет, не было!

Тогда встает князь молодой и наливает старосте вина. Дружка продолжает говорит старосте:

– Извольте-же коли нашу княгиню молодую похвалить, горшок извольте за печь кинуть!

Староста влезает на лавку, берет со стола новый пустой горшок и со всего размаху бросает его за печку. Поезжане же принимаются во все горло кричать: «Хороша, хороша ваша княгиня молодая, хороша! На что лучше! Писаная!

Так раскричатся все, что и унять час целый неможно. Невеста же встанет и во все это время кланяется на все стороны поезжанам. После этого примутся есть кашу, а, когда съедят и уберут все со стола, примутся раздавать дары.

Раздает дары безъуказный староста от имени невесты. Первому подает он дары свекру (несколько рубашек и на каждой по полотенцу) и говорит:

Молодые кланяются свекру. Затем староста подает дары свекрови (до двенадцати рубашек, или шесть рубашек и ситцу на сарафан, и на каждой рубашке по полотенцу) и говорит:

Молодые кланяются свекрови. В это-же время ставят на стол вино, наливки и разные кушанья; подают поднос с рюмками молодой княгине, а молодой князь разливает и оба вместе потчуют родителей. Потом таким же порядком, передарят сначала всю родню молодого, а затем уже свекор и свекровь одаривают мать, отца и всех родных молодой. Кто принял подарок, того молодые угощают водкой или наливкой, а им кладут на блюдо или на поднос деньги и, поздравляя с законным браком, желают счастья.

Иной поднимет рюмку, поморщится и скажет: «Ой, горько, подсластить-бы не мешало!» Тогда молодая ставит поднос на стол, берет молодого за уши и целует его.

Одаривши молодую, все пойдут прочь от стола. Со стола все соберут: подарки свяжут в плат и положат на поднос, а с подноса деньги возьмут свекор и свекровь и благословят ими молодых. Делается это так: молодые пойдут к родителям, наклонят головы, а старики скажут: «Бог да благослови вас, рожены детушки, талантом – участью, своей Господней Божьей милостью… а мы наделяем вас златом и серебром!»

Потом молодой возьмет молодую за руку и поведет в отдельный покой, где их покормят, так как весь день они не едят вовсе. Сестра женихова примется стлать постель. Хозяева угощают гостей и родных водкой и вином, гости начинают расходиться, а за ними и родные по очереди. После всех остаются крестные отцы и матери молодых. Этим кончается свадебный день».

С особым колоритом и задором проходил свадебный пир в селе Ильинское Галического уезда Костромской губернии. Ниже я приведу записи, сделанные корреспондентом этнографического бюро князя Тенишева Макаровым А.Н. в конце XIX века. Записаны они со слов местных крестьян и передают уникальную атмосферу русской традиционной свадьбы.

«От венца у нас приезжают в дом жениха, где родители, которые сами, по обыкновению, в церкви не бывают, подготовляют все нужное для красных столов.

По возвращении из церкви молодые и поезжане пьют чай и закусывают, а в это время идут приготовления к красным столам, за которые являются не только поезжане, но уже и все приглашенные, не бывшие в церкви.

Красные столы устанавливаются вдоль лавок глаголем, так что угол приходится как раз под образами. На почетных местах, в углу, усаживаются батюшка с матушкой, если они получили приглашение на свадьбу, а рядом с ними по другой стороне – новобрачные; направо и налево от этого центра рассаживаются около стен женщины в строгой постепенности родства, напротив них – мужчины.

Как только все усядутся, начинается поднесение невестиных даров, кому и сколько выговорено было родителями жениха. Священника и попадью его тоже дарят. Так, недавно на богатой свадьбе у нас в Ильинском ему было поднесено полотно на рубашку, а матушке – ситец на платье.

Когда нарежут пироги, читают «Отче наш», священник благословляет трапезу и начинаются столы; подают кулебяки, студени телячьи, свиные и говяжьи – числом до 12, суп, жареные – телятину, говядину, поросят и птицу, каравайцы с сахаром и разного рода пирожные. Водкой, а женщин – подслащенной наливкой обносят перед каждым блюдом. Где победней, – стол бывает попроще. Новобрачные за столом не едят, они только присутствуют и целуются при словах «горько».

Девушки в это время не зевают: они успели уже составить хор и, спросив позволения у священника, затянут свою первую песенку-величание жениху и невесте:

Затем по чину вторая песенка полагается батюшке с матушкой. Вот она:

Если за столом сидит псаломщик, то у девушек имеется особая песенка и для него:

Затем снова следует уже ранее известная песня жениху и невесте «Розан мой алый, виноград зеленый».

Когда жених подарит девушек за песню, они споют ему:

Чем дальше идут столы, тем шумнее становится в избе. После третьей и четвертой рюмочки языки развязываются, а лица сватьев, в особенности же молоденьких свах, начинают заметно краснеть. После жарких напитков у мужиков является уж потребность выйти в сени – на мост и погорланить там песенок: иногда затянут «Дубинушку» с такими вариантами, что выскочившие послушать свахи опрометью бросаются назад в избу. Но и там бедняжкам трудно угомониться, трудно унять расходившуюся кровь: где-нибудь в укромном уголке они отхватят такую плясовую с поддержкою и участием молодых парней, что небу станет жарко!

После этих увеселительных антрактов гости снова садятся за столы и «смешение языков» усиливается еще более от дальнейших возлияний. На свадьбах водки не жалеют: выпивают ведра по два и более, если считать предстоящую опохмелку.

Но вот уже сделалось и поздно, многие поутомились, в особенности хозяева и новобрачные, которым с утра пришлось испытать много хлопот, забот и всяких передряг. Многие и охмелели, так что придется их в три руки одевать и усаживать в санки для обратного путешествия. Дальним гостями и своим близким родным похмелье – не помеха: они останутся ночевать, где кому пришлось. Пришло время и невестиному отцу ехать домой восвояси. Девушки не отпустят его без того, чтобы не спеть особую для этого случая положенную песенку, которая поется на самом отходе красных столов:

Похожие свадебные обряды после приезда молодых из храма проходили и в селе Марица Льговского района Курской области в начале XX века. Ниже я привожу записи, сделанные корреспондентами со слов местных жителей.

«Молодые покатались, и вот, когда привезут невесту ко двору жениха, запевают:

Выходят жениховы мать с иконой и отец с хлебом, встречают молодых прямо в воротах: «Милости просим!». Эти поцелуют, хлебушка откусят (молодая первая, за ней и жених). И ведут их в хату. Посеред двора люди запаливали огонь, соломы немножко запалят. Когда ворота откроют, лошадь и не загонишь! Пропустят их через огонь, проводят:

А тогда уже сажали за стол. Сажали их на шубу, на овчину. Свахи на столе каравай становили, опять калину втыкают. Молодую закрытую привозили, с закрытым лицом. За стол посадят, а тут: «Открыть надо, может слепая, может, косая?» Жених поднимает платок и целует ее. Вся родня смотрит: привезли хорошую или дурную? Подзывают к столу родителей, тетку, мужа, его родителей, бабку. Наливают, невеста подносит. И каждого называет «папаша», «сестричка», «братец».

Уже тут обед создали сватам. А молодым… Их за полог сажают на обед и там кормят их. Отдельно, не со сватами. Для молодой спевали:

А за столы сажали «старых» со стороны невесты. По стопке-другой выпивали и песню начинали. И невестины, и жениховы кричали:

Старшая сваха скакала с «елочкой», когда пришла пора молодых провожать в чуланчик спать.

Русские крестьяне. Молодожены

Отыграли ночь. Ну гости и поразошлись…»

После шумного застолья молодые уединялись… Наступало время первой брачной ночи. Это был еще один важный этап русской свадьбы, наполненный традициями и древними поверьями.

«Но вот родители невесты и все, кому следует, разъехались по домам. Пора и молодым ложиться спать.

Для них уже приготовлена постель в сенях на холоднике (так называется холодный чулан с маленьким окошечком). Помещение для новобрачных всегда (несмотря на январь или февраль месяц) отводится холодное в расчете на их собственный горячий темперамент.

Спать уводит дружка. В его присутствии молодая «княгиня» снимает своему «князю» сапоги, выказывая этим актом покорность своему мужу и господину. Как бы в награду за это, она высыпает из сапог несколько серебряных монет, заблаговременно и предусмотрительно для нее приготовленных.» – из записей корреспондента этнографического бюро Макарова А.Н. о свадебном обряде в селе Ильинское Галического уезда Костромской губернии.

Из данного описания мы узнаем, что брачную ночь молодые проводили не у теплой печи, а в «холоднике». И действительно, традиционно брачное ложе устраивали в сенях, чулане, бане, амбаре или летней постройке. Такой выбор места не случаен: с одной стороны, жених и невеста были вдалеке от гостей, с другой – место для первой совместной ночи имело «пограничное» расположение – еще не изба, но уже и не улица. Такое же положение было и у молодых – венчание состоялось, официально они муж и жена, но брачная ночь еще впереди…

Постель молодоженам обычно стелили свекровь, подруги или сваха невесты. Под перину укладывали разные растения, символизирующие плодородие – колосья ржи, овса, пшеницы.

В Архангельской губернии туда помещали ухват и кочергу, в Новгородской губернии – кнут. Считалось, что эти предметы уберегут от сглаза и нечистой силы.

Во время свадебного торжества женщины семьи, сваха и дружка выводили молодых из-за стола и провожали их до брачного ложа. На Русском Севере при этом перед новобрачными разметали веником дорогу, в Новгородской губернии дружка ударял плетью по дверям и постели.

В Вологодской, Новгородской губерниях, а также на юге страны был такой обряд: до прихода жениха и невесты на брачное ложе ложился кто-то из членов семьи (золовка, брат невесты или жениха) или счастливая семейная пара. У них нужно было выкупить постель, одарив каким-либо подарком.

В некоторых деревнях Архангельской губернии между супругами укладывали деревянное полено, завернутое в пеленки, и произносили: «Первая ночь – сына да дочь».

Свадебный пир – еще не конец праздника. Традиционно свадьбу справляли несколько дней. На утро после брачной ночи молодых будили, причем в некоторых районах это проходило очень шумно и задорно. Затем парня и девушку вели в баню, а все последующее время было посвящено ряжению и веселью. Также второй день был насыщен всевозможными обрядами.

Широкое распространение получила традиция «поиски ярочки». «Ярочкой» называли молодую женщину, невесту. Она должна была спрятаться, а ее молодые родственники, переодевшись в разные образы, искали новобрачную. Рядились в вывернутые мехом наружу шубы, в пастухов с кнутами, стариков и старух в тряпье, в военных, в цыган. Ряженые заявляли: «У нас пропала ярочка, мы пришли ее искать». Поиски происходили шумно, весело, с песнями и частушками. Найдя новобрачную, ряженые внимательно осматривали ее и «удивлялись» произошедшим переменам. «Теперь она не наша!» – говорили все.

Среди этнографов и фольклористов есть мнение, что ряжение и прочие ритуалы проводились для того, чтобы «оградить» участников свадьбы от опасностей и тревог, сопровождавших их последние дни. Трагическое прощание невесты с отчим домом и родителями, ее бесконечные плачи и причитания, следовавшая за торжествами брачная ночь – все это очень волнительные моменты для жениха и невесты. Теперь же все эти тревоги были позади, их следовало высмеять, «вывернуть наружу», чтобы они остались в прошлом и не проникли в молодую семью.

После окончания пародийных обрядов начиналось застолье, на котором присутствовали родственники невесты и жениха. В отличие от первого дня свадьбы, молодые были активны, показывали себя хлебосольными хозяевами, лично встречали гостей. Они называли друг друга по имени – все для того, чтобы чувствовать себя родными. Им постоянно кричали: «Горько!»

Из воспоминаний крестьянок села Марица Курской области (начало XX века):

«На следующее утро приходила будить молодых свекровь и голосила:

А тут ряженые свадебные придут шум подымать. «Честность» невесты проверяли по белью. Ее-то рубахой трепали, вот бесстыжие были!»

Под «честностью» невесты подразумевается ее девственность, к которой в прежние времена относились очень серьезно. Невесту, которая сохранила целомудрие до брака так и называли: «хорошая», «честная», «невинная», «безвинная».

Существовали специальные обряды, во время которых оповещали о случившемся родственников и жителей деревни. И наиболее распространенным способом проверки девственности невесты была демонстрация ее брачной рубахи или простыни. Чтобы предотвратить подлог, свахи провожали молодых со свадебного пира до самой брачной постели, а в некоторых традициях перед тем, как оставить их наедине, переодевали невесту в чистую рубашку.

В Черниговской губернии в XIX в. даже снимали с невесты серьги и украшения – следили, чтобы не осталось никаких острых предметов, которыми она могла бы намеренно поранить себя.

Интересно, что венчальная рубаха невесты в Архангельской губернии называлась «исцельницей», а в некоторых местах она называлась «целошной». В южно-русских губерниях нашей страны символом невинности невесты были ягоды калины, благодаря своему красному цвету. Брачная рубашка здесь так и называлась «калина».

Рубаха и простыня с пятнами крови служили доказательством целомудрия девушки. Их выставляли напоказ не только родственникам, но и всем односельчанам. И в некоторых местностях, например в Оренбуржье, этот обычай существовал вплоть до начала прошлого века. Правда, стоит добавить, что местные традиции на территории нашей огромной страны несколько разнились и оповещали о целомудрии таким интимным образом не везде. Например, в Брянской губернии, когда девственность молодой подтверждалась, делали следующее: к длинной палке прикрепляли красный флаг или ленту и ходили так по деревне. В Поволжье к длинному шесту прикрепляли не красную ленту, а горлышко от глиняного горшка или бутылки. Во Владимирской губернии сваха и женщины, участвовавшие в свадьбе, пришивали к одежде красные ленты. В таком виде они ходили по деревенским улицам.

Если красные ленты были символом чести, то белый и черный цвета считались символами «бесчестья». Так, на некоторых территориях современной Украины и Белоруси было принято вывешивать на дом «нечестной невесты» белый или черный флаг, вымазанную сажей брачную рубаху. Повсеместно был распространен обычай мазать дегтем ворота или окна дома.

Молодая крестьянская чета.

Почтовая открытка. Издательство «Шерер, Набгольц и Ко.», 1902

Еще одним символом целомудрия был целый глиняный горшок или кринка, которые разбивали на утро после брачной ночи. Это делал сам жених во время утреннего стола. Если молодая была невинна, он со всей силы бросал горшок в матицу (потолочную балку) или об стену, в противном случае разбивал его об пол или не бил вовсе. Битье горшков – своего рода констатация факта. Причем, целый горшок использовали в том случае, если невеста была девственницей, а вот битый горшок или просто черепки – если девица утратила целомудрие до брака.

Страна наша очень большая и в каждой местности традиции несколько разнились. Вот так и с девственностью: где-то рубахи выносили и горшки били, а где-то дело обстояло иначе. Например, в некоторых деревнях Костромской губернии расправ над «нечестными» женщинами не устраивали, на севере страны «позорящих обрядов» как правило не проводили вовсе, хотя и здесь девственность очень высоко ценилась.

Вот и корреспондент этнографического бюро свидетельствует о такой традиции в конце XIX века в селе Ильинское Галического уезда Костромской губернии:

«На другой день утром дружка будит молодых, а если они проснутся раньше, то обходятся и без его услуг. Свахи у нас в это дело не вмешиваются и никаких доказательств девственности невесты никому не предъявляется. Все эти дела составляют тайну между новобрачными и, если молодой супруг не найдет в своей супруге того, что соответствовало его ожиданиям, то самое большее, – что на первое время он будет ее тузить, а со временем дело обойдется. Выставлять напоказ нецеломудренность невесты было бы невыгодно для молодого: его же и подняли бы на смех.

Напившись чаю и закусив поутру вместе с оставшимися гостями, молодые, чтобы провести время до завтрака и дать возможность стряпухам устряпаться, едут с кем-нибудь на нескольких подводах кататься в соседние деревни. К возвращению их ожидает обильный завтрак с выпивкой, в котором принимают участие все гости, да многие из вчерашних гостей заходят, пользуясь случаем опохмелиться.

Обычай сорить избу тоже не упускается.

– Boт, Бог дал теленочка, – кричит дружка, втаскивая в избу огромную охапку соломы, в середине которой вместо теленка положено полено.

Гости нашвыряют в солому разных монет, а молодуха, как бы приучаясь домовничать, должна денежки подобрать, а солому убрать. Она уберет, а ей раскидают опять и делают это до тех пор, пока, наконец, она не обнесет всех гостей водкой и закуской. После этого – и убирай солому».

Интересный обычай описывает корреспондент. В русских деревнях и селах он был распространен практически повсеместно и имел название «пол пахать». Все члены семьи со стороны мужа бросали на пол деньги вместе с соломой, золой, углем и разным мусором. И невеста все это без посторонней помощи должна была подобрать и по разным ведрам разложить. Все деньги при этом она оставляла себе.

Молодую подвергали и разным другим «испытаниям». Делалось это не столько ради забавы, сколько с целью узнать ее настоящий характер. Ведь девушка входила в новую семью, и ей следовало проявить такие черты, как покорность, ловкость, находчивость.

«На следующее утро, когда новобрачные еще спали, приходили их будить – колоть горшки. Горшки кололи как можно мельче, на черепки. Невеста вставала, брала веник – мести пол, убирать все. Если вперед нее веник ухватит золовка, женихова сестра, невеста должна бросить ей платок на веник. Тогда золовка отдавала невесте веник и тут начинали мелочь кидать на пол, по всем углам накидают денег, невеста мела пол и собирала их. А все знали, кто сколько денег бросил. Собрала она денежки – считали, подсчитывали: «Глазастая!» Мусор молодая сметала в угол, и его не убирали до конца свадьбы» – свадебный обряд в селе Николаевка Касимовского района Рязанской области, начало XX века.

Были и другие испытания. Например, гости и молодые выходили на улицу и шли к колодцу. Там невеста наполняла ведра водой и носила их на коромысле к дому, гости же трижды выливали из них воду – смотрели, умеет ли молодая воду носить и какого она характера: скверного или покорного. Муж при этом старался помочь жене – оберегал наполненные ведра.

Ниже я приведу описание данного обряда в селе Марица Курской области, начало XX века.

«Утром молодых посылали на колодезь. Ведра им давали, коромысло обвязывали полотенцем и ведра тоже. Только дошли до колодезя, а посторонние люди возьмут, да и колодезь закроют. И ведь знают, уже заранее на колодезь выйдут с одеялом, накроют и веревкой перевяжут: «Все, нет вам воды». Ну что? Туда, на колодезь, выпивку людям выносят и закуску. И давай всех угощать, чтобы для молодых колодезь открыли.

Черпают. Только достанет невеста, а тут подкрадутся бояре (друзья жениха) да и выльют всю воду. Опять черпай! Да опять подкрадутся. Надо тогда эти ведра взять и вместе с женихом домой принесть, чтобы они не отняли. Оба обороняются! А бояре таскают да обливают, пока молодые не сумеют унести эти ведра.

После колодезя к обеду на молодую надевали поневу. Понева черная, у большую клетку, клетки тканы белым и красным. И в рубаху вышитую одевалась невеста. Начнется обед и вот дарят свекра, свекрову, деверя, невестку, теток, всю родню. Они подходили, молодая подавала рубахи, рушники, платочки, кальсоны, называет каждого: «папаша», «мамаша», «братец», «сестричка» или «няня».

Потом каравай разрежут на этом столе. Поедят, а немножко оставят и повезут теще с тестем. Собиралась молодая к своей матери, поедут молодые и свадебные к теще на второй обед».

Вечером второго дня молодожены с родителями и родственниками парня приезжали к родителям девушки. Эта традиция существовала повсеместно, являлась заключительным этапом традиционной свадьбы и носила названия «хлебины», «отозвины», «перегостки».

На отозвины собирались вместе две породнившиеся семьи. Гости со стороны мужа приезжали торжественно. Впереди ехали новобрачные, за ними свекор со свекровью, а затем вся остальная родня. Родители девушки встречали гостей хлебом-солью, а в северных и центральных губерниях – еще и пивом. Напиток сначала подавали молодому, он, отпив глоток, передавал своей молодой супруге, она – родителям мужа и далее всей честной компании.

В некоторых регионах молодых при встрече обсыпали зерном – символом плодородия, – желали здоровых и крепких ребятишек. Молодая привозила с собой пироги и пряники, которыми угощала всех присутствующих. Затем приступали к застолью. В красном углу накрывали скатертями стол, заставляли его разными кушаньями. Гости много ели и пили, веселились, плясали, пели песни, заставляли целоваться молодоженов, которые веселились вместе со всеми.

Обычно на отозвины приходило много крестьян: женщины, мужчины, дети. Их еще называли глядельщиками – за стол они не садились, а были лишь зрителями.

Обязательными блюдами на столе были блины и яичница. Эти блюда теща подносила сначала зятю. В отдельных районах (например, в некоторых деревнях и селах Вологодской губернии) был такой обычай: зять брал блин и начинал есть его или с края, или с середины. Откусывая блин с края, он с благодарностью сообщал теще о том, что его невеста сохранила девственность.

Застолье и веселье могло продолжались чуть ли не до утра. В избу приходили соседи, знакомые, все поздравляли молодых, желали им добра и счастья. Молодая принимала также своих бывших подруг, с которыми когда-то ходила на посиделки и гулянья.

Отозвины были последним свадебным обрядом, когда все участники торжества могли выразить благодарность и уважение друг другу. После того как гости разъезжались, молодые могли остаться еще на несколько дней.

Из воспоминаний крестьян села Ильинское Костромской губернии (конец XIX века):

«Все отправляются на подводах в невестину деревню на «отозвины». К наехавшим гостям там присоединяются все родные и званые гости с невестиной стороны. Пиршество идет совершенно наподобие красного стола, только всегда без участия священника: те же кушанья, та же водка и те же застольные песни, но все это поскромней – не так торжественно и не так обильно.

Сребролюбивые девушки опять зарабатывают себе денежки, а молодуху корят за то, что она променяла свою девью красоту на бабью красоту, которая, с их точки зрения, никуда не годится. Судите сами:

(Отопки – это стоптанные негодные лапти)

По понятию девушек, когда девица не вышла еще замуж, ею все интересуются: про девичью красоту женихи разговаривают и за 15 верст и издалека ее видать, чтоб высмотреть себе невесту; когда же девушка выйдет замуж, красота ее никому не нужна, а мужа, конечно, в расчет не принимают.

На отозвинах новобрачные дарят всех гостей с невестиной стороны пряниками и булками. Гости отплачивают за это деньгами и вещами: кто даст рубль, кто – полтинник, а кто и гривенник. Некоторые дарят платок, а другие, пощедрее, – и на платье. Это называется «платить невесте оброк».

После отозвин молодые остаются погостить в невестином доме иногда денька два или три; после этого весьма часто родители новобрачного устаивают в своем доме маленькую пирушку, приглашая на нее преимущественно тех невестиных родных, которые не пировали за красным столом. Это называется почестный пир.

Чтобы молодая не скучала по дому, ее часто отвозит муж погостить к родителям – иногда на неделю и более, а сам в это время навещает ее.»

В некоторых местах, например в Олонецкой губернии молодые после свадьбы посещали не только родителей невесты, но и всю ее родню. Из воспоминаний народной сказительницы и вопленицы Ирины Федосовой:

«Когда оканчивается пир в доме молодых, они отправляются из дому вдвоем и целую неделю, а иногда и более, ездят по гостям, иногда даже на ночь не возвращаясь домой, а ночуя у родных невесты.

Делается это таким образом: молодая кланяется в ноги свекру и свекрови и говорит: «Богоданные батюшка да матушка, спустите нас в гости к батюшке и матушке (или к сестрице, или к матушке крестной и т. д.)».

«С Богом, с Богом, поезжайте детушки, поезжайте, да нас не забывайте!» – отвечают родители.

Первые, которых молодые посещают, это, конечно, родители молодой новобрачной, у которых они гостят до трех дней, а при далеком расстоянии даже до двух недель. Уезжая из дома родительского, невеста собирает свои последние пожитки, а родители при этом говорят: «Берите, детушки роженые, и коровушку-то с собой, ваша ведь!»

Вообще молодым первое время после свадьбы предоставляется много свободы: «их берегут» родители, и они позволяют себе даже покупать обновки и гостинцы, на деньги, собранные от поезжан.

Когда же молодые объедут и перегостят у всех родных, которые при этом случае тоже нередко дарят молодых, и побывают у всех знакомых, бывших на свадьбе, то свекор и свекровь, поручивши молодухе известное дело, начинают строго относиться к исполнению ею этого дела и требуют безусловного повиновения их родительской воли.

Впрочем, продолжительность свободного времени для молодых в полной зависимости от поры: если время глухое, то и гуляют они дольше, а в рабочую пору, да еще при небольших достатках семьи, срок гулянья значительно сокращается, даже до двух – трех дней.

По окончании пиров и при вступлении в будничную колею домашней жизни, нередко начинаются для молодой женщины тяжелые испытания, среди которых она ежедневно, ежечасно вспоминает о родительском крове и проливает горючие слезы. Она вспоминает о прошлом, о своей беззаботной девичьей жизни, так как девушка в доме родительском все-таки пользуется некоторой свободой, а о женщине, живущей при стариках-свекровьях, да еще иногда при нескольких золовках и невестках в доме, – этого далеко нельзя сказать…»

Опубликованные ниже воспоминания составлены по записям уже знакомого вам этнографа Владимира Александровича Александрова, который в 1861 году лично присутствовал на деревенской свадьбе в Вологодской деревне.

«Княжий стол.

За столом сидело 50 человек. Было три стола, рядом поставленные и покрытые одной бранной скатертью. На двух стенах избы висело 18 красивых полотенец и кроме того, почти каждым трем из гостей дано было по простому рукотернику, вместо салфеток, утирать руки и губы.

Прежде всего поданы были кулебяки. Молодые встали и, кланяясь на все стороны, просили кушать; а дружка и хозяин с графинами в руках и довольно большими стаканами начали потчевать водкой гостей и не отходили до тех пор, пока каждый не выпивал своего стакана; женщин не обносили.

Каждый гость вставал и говорил: «Много лет здравствовать, да богатеть!»

И между прочим, попробовав водки прибавлял:

– Ну, князь молодой и княгиня молодая, пить не можно, больно горько, – нельзя ли подсластить?

Молодые целовались.

– Ну, вот теперь и слаще, и пить-то гораздо приятнее!

Допивал до половины стакана, останавливался и глядел в него.

– Что за притча? До сих пор (показывая пальцем,) пить было сладко, а тут, словно горечь, в рот не можно взять. Стакан-то велик, а ваш-то поцелуй, видно, был плох: не все вино подсластилось.

Молодые снова целовались и, кланяясь, говорили:

– Кушайте на здоровье!

А другой, сунув в стакан ложку, вставал и говорил

– Молодые! пить не можно: напорошилось, нельзя-ли вынуть порошок?

Молодые целовались и кланялись ему.

– Вот спасибо! А позволь спросить, князь молодой, кого ты целовал?

– Лизавету Николаевну, улыбаясь, отвечал молодой.

– А ты, княгиня молодая, кого целовала?

– Василия Тихоныча, отвечала она, покраснев.

– Ладно! сказал тот, который спрашивал, и выпив водку, опрокидывал стакан:

– За ваше здоровье, князь молодой и княгиня молодая, весь до капли осушил.

Другие гости, заставляя молодых целоваться, спрашивали их, что они делали:

– А что, княгиня молодая, что сейчас изволила ты делать?

– Целовала, отвечала молодая.

– А кого ты целовала?

– Василия Тихоныча.

– Ладно, а я и не видел, как ты его целовала, – говорил тот, кто спрашивал; целовнись-ка с ним еще разок.

Молодые крепко целовались.

– Теперь вижу, что сладко целовала.

После кулебяк подали студени и груды хлеба, потом щи с говядиной, затем жаркое: середку баранины, начиненную овсяной крупой и плечо также баранины, начиненное яйцами (середка и плечо были превосходно приготовлены); после жарких были пироги, чудный каравай с курицей и говядиной, большой круглый пирог с пшеном, любимый крестьянами, такой же с яйцами, с черницей, обмазанный сверху медом, с малиной, с изюмом и последний с ягодами.

За каждой переменой молодые вставали и, кланяясь, просили всех кушать; а хозяин и дружка ни на шаг не отходили от стола и не переставали до самого конца обеда поить гостей; только стаканы по просьбе гостей были заменены рюмками. Кроме того, две ендовы беспрестанно опрастывались и снова наполнялись пивом.

Когда вино стало брать верх над поезжанами, то они, сделавшись гораздо веселее, стали чаще один за одним и часто по два вдруг заставлять молодых целоваться. Бедные молодые не успевали садиться, то и дело, что вставали и целовались. Сотни раз пришлось им подслащать вино и вынимать порошки.

Под конец стола гости стали целоваться и со своими женами по просьбе других. И другой старик от Христова до Христова дня не поцелуется со своей старухой, а тут десяток раз пришлось потешать гостей. Молодой народ не мог не хохотать, видя, как старик целует старуху. Звонкий смех подгулявших гостей раздавался по избе, когда девушка, краснея, тянулась через или женатого, или старика с седой бородой.

Когда девушка или молодая баба не ела, потому что была сыта, то другие замечали вслух:

– Эк, как губников-то (поцелуев) нахватала, и пирог в горло не идет: а целоваться-то, поди, не прочь; видно, губники-то слаще пирогов.

Не миновала этих губников и сама хозяйка, которая в кути обмазывала медом пироги и подавала их на стол. И ее не раз требовали к столу, и хозяйка, вытирая о фартук руки, подходила к мужу и целовала его.

– Врешь, врешь, худо! еще раз!

– И у меня горько.

– А у меня порошок, – кричали гости.

И хозяйка, раз десяток поцеловав мужа, убегала в куть.

– Стряпуху, стряпуху сюда! зачем пироги пекла хорошо! – снова кричали гости.

И хозяйка снова являлась. И почти каждый из гостей лез целовать ее.

Благодаря старанию хозяина, дружки и хозяйки, гости досыта наелись и допьяна напились; вначале подавали по три пирога на стол и почти съедали их, а в конце и сладкие да по одному, и то оставались куски и объедки, которые большими чашками уносили в куть.

Наконец стол кончился; он продолжался с 11 часов вечера и до половины пятого утра, т. е. 5 часов с половиною. Я забыл сказать, что в начале стола девушки и бабы этого села пели молодым песню.

Когда вышли гости из-за стола, то, казалось, что поклонам и поцелуям гостей и хозяев не будет конца. Поп и дьякон, выйдя из-за стола, простились и уехали.

Хозяин принес молодым, которые оставались за столом, два больших графина сладкой водки, маленькую рюмку на подносе и тарелку и поставил на стол. Молодой, налив рюмку вина, кланяясь вместе с молодой, просил ее родню, а потом свою, подходить к столу, выкушать у молодых рюмку вина и проститься с ними. Каждый из гостей подходил, желал: кто – ноченьки спокойной; кто – приятно спать, да весело встать; выпивал вино и клал на тарелку деньги.

Когда все простились с молодыми, дружка и сваха (божатка невесты), повели их из избы в холодный чулан, где была приготовлена для них постель и где так было холодно, что невозможно было пробыть несколько минут в сюртуке. Дружка начал раздевать молодого, а сваха молодую. Он не снял с молодого только сапоги, которые должна была снять молодая.

– Позвольте разуть – сказала она, кланяясь и краснея.

– Разувайте – отвечал молодой, сидя на кровати и протянув ноги.

Молодая нагнулась, сняла с правой ноги сапог и выронила из него серебро, которое молодой, собираясь к венцу, положил для того, чтобы жить богато. Сняв другой сапог и подобрав деньги, молодая отдала их свахе.

Молодой в это время лег и закрылся одеялом.

– Просись, сказала сваха молодой, кланяйся, да пониже.

Молодая подошла ближе к кровати, низко поклонилась и сказала:

– Василий Тихоныч, примите в товарищи.

Он молчал.

– Василий Тихоныч! опять начала молодая просить.

Он все-таки молчал.

– Проси хорошенько – сказала сваха.

– Василий Тихоныч! а Василий Тихоныч!.. чуть не до земли кланяясь, просила молодая.

Но Василий Тихоныч упрямился.

Молодая дрожала от холода.

– Подойди поближе, – сказала сваха.

Молодая подошла ближе. И, открыв несколько одеяло, снова сказала:

– Василий Тихоныч, будьте так добры, примите в товарищи.

Он улыбнулся, посмотрел на молодую и сказал:

– Милости просим, рад товарищу!..

Сваха закрыла одеялом, а дружка принес небольшую пуховую постель и накрыл ею молодых.

– Спите с Богом, – сказали сваха и дружка, и прибавили такие слова, которые нельзя напечатать, и ушли из чулана…

Мы вошли в избу, где одни гости, не раздевшись, расположились спать по лавкам и по полу; другие забрались на печку, на полати; но третья партия гостей вовсе не думала о сне, несмотря на то что уже рассветало она распевала песни и забавлялась игрой на гармони. Наконец и она уснула там, где сидела. Бабы и девушки спали на полу в кути. После всех легли хозяин и хозяйка.

Не долго спали гости, особенно хозяева. Прежде всех встала хозяйка и затопила печку. В 9‑ть часов все уже были на ногах, кроме молодых. Умывшись и помолившись Богу, гости сели завтракать; хозяйка подала щей, студень и остатки пирогов. Тотчас после завтрака мать, сестра и братья молодой уехали домой: им нужно было приготовить почти такой же обед, какой был у молодых; дружка же и сваха пошли будить молодых. Дружка подошел к кровати и громко сказал:

– Эй, молодые, вставать пора!

Они проснулись.

– С приятной ноченькой, князь молодой и княгиня молодая! – сказал дружка, кланяясь и улыбаясь.

– Спасибо, дружка! – поблагодарил молодой, вставая с постели.

Дружка стал одевать его, а сваха – молодую. Дружка, одевая молодого, спрашивал его на ухо; тот отвечал ему чуть слышно. Почти тоже спрашивала и сваха молодую, как после я узнал… Дружка и сваха ввели молодых в избу, где гости, успевшие уже опохмелиться, громким ура! встретили молодых и поздравляли: кто с приятной, а кто со счастливой ноченькой.

Молодые, войдя в избу, поздоровались с отцом, с матерью и со всеми родными и сели на лавку. Немного погодя, сваха подала дружке веник с дарами: бумажным платком. Дружка подошел к молодым и сказал: «Пожалуйте в баню»; и первый пошел из избы с веником под мышкой; за ним рука за руку молодые; а сваха, держа в руках чистую рубашку и платье, заключала шествие.

Баню, по просьбе хозяев, топили два молодца этого села. Когда молодые были в бане, в избе гости, девушки и молодые бабы белились и румянились, лучше сказать, мазались перед зеркалом: налепляли на свои лица целые слои мелу и раствора красного сандала. Молодцы шутили, заигрывали с ними и отнимали белила и мазила, чтобы также выпачкаться.

В другом, более дальнем приходе, случается, что в это время выбегает холостой брат молодого с помелом в руках и, бегая по деревне, кликает: «белиться, мазаться! белиться, мазаться!» Кто выглянет в окно или выскочит из избы, того без всякой церемонии белит и мажет помелом, выпачканным сажей.

Молодые недолго мылись; оделись с помощью дружка и свахи и пошли в избу. Отец и мать благословили их и поцеловались с ними. Сваха (божатка молодой) стояла возле молодых и держала дары. Молодая взяла у ней две рубашки и два платья, подала их свекру, свекрови, деверю и золовке и сказала, кланяясь:

– Батюшка и матушка, и ты, милый братец и сестрица, примите от меня подарка.

– Спасибо, дочка любезная! – указали старики.

Молодая упала в ноги им и сказала:

– Благословите, батюшка да матушка, за работу приниматься.

– Бог благословит! принимайся в добрый час, да во святой! – сказали старики, подымая ее.

Дружка в это время принес большую круглую корзину и сказал, улыбаясь.

– Молодая, напеки целый пестерь блинов, тогда узнаем, что ты за работница!

Все в избе рассмеялись.

– Хорошо! – ответила молодая, также улыбнувшись. Она знала, что делать. Пошла к печи, где уже готовы были сковорода, масло и опара и начала печь. Испекла одну сковороду блинов (эти блины вроде оладий; их также называют крестьяне олашками; маленьких сковородок у них нет, и потому они пекут их на большой сковороде), опрокинула пестерь, положила на каждый угол по блину и на средину пятый и сказала:

– Вот тебе, дружка, и пестерь блинов.

– Догадлива, – сказал дружка и незаметно украл у молодой подмаз (в Петербурге называют мазилкой); а тысяцкий, заметив это, – сковородник. Молодая, видя, что нет ни подмаза, ни сковородника, спросила: «Кто взял?» Дружка, улыбаясь, отвечал:

– Новый давай, молодая!

– Выкупай, – прибавил тысяцкий.

Молодая несколько покраснела и, улыбаясь, выкупила подмаз и сковородник, т. е. поцеловала дружку и тысяцкого. Случается, что другая молодая, не зная, как целый огромный пестерь напечь блинов, задумается и, боясь на первых порах ослушаться дружки, начнет печь блины и класть в пестерь. Она печет, а дружка и все в избе закатываются со смеху. Молодая краснеет и продолжает печь блины, поглядывая на страшный пестерь. Наконец, дружка сжалится над ней, остановит ее и разъяснит, в чем дело.

Подобные задачи довольно редки; их придумывает более проворный и находчивый дружка.

Молодая наша, выкупив подмаз и сковородник, отошла от печки, а свекровь стала продолжать печь блины и подавать их на стол, где молодые угощали ими всех гостей. Каждый подходил к столу, съедал два-три блина, клал на тарелку деньги и хвалил молодую за них. За блины кладет больше серебром; если медью, то никак не меньше пятачка.

После блинов согрели самовар, и молодые и все гости напились чаю, закусили и стали собираться к тестю и теще на отгостки (отгащивать). Прежде всех уехали оставшиеся родные молодой; а около сумерек отправились и молодые и вся родня молодого.

Когда приехали молодые, то обед у тестя и тещи был уже готов. Часа два прошло в разговорах за чаем; потом уже стали подавать кулебяки, студени и т. д.; такие же кушанья и такие же пироги, какие были за княжим столом; только каждого кушанья было приготовлено гораздо менее. За столом сидело 30 человек; молодые и почти одна родня молодого. Кроме известных вам блюд, подали овсяный кисель с молоком. На него соседка моя заставила меня обратить особенное внимание. Она шепнула мне:

– Глядите, как молодой почнет кисель.

Только что кисель был подан на стол ближе к молодому, гости, улыбаясь, устремили свои глаза на него. Молодой осторожно поднял ложкой с краю пенку с киселя, попробовал его и снова закрыл пенкой. Этим он показал, что молодая была чиста, непорочна до замужества. Если бы он оставил кисель открытым, то этим дал бы знать, что она потеряла раньше свадьбы смою невинность. Молодая в это время, потупив глаза, краснела.

На отгостках кутили почти до свету, также как и у молодых за княжьим столом: то же было веселье, та же была, на наш взгляд, простота и также много целовались молодые и все гости, т. е. подслащали вино и вынимали порошки.

Так как на отгостки собралось много девушек и молодцев из ближайших соседних деревень и сел, то они, собравшись в одну избу, завели посиделку и гуляли в ней до тех пор, пока молодые и родня их не кончили обеда; в два часа ночи посиделка перешла в избу к молодым, чтобы потешать, позабавить их. Некоторых молодцев и девушек, от имени молодого и тайком от других, угостили водкой; и веселье стало в полном смысле этого слова: смех, хохот, пляски, голосовые и плясовые песни, игры на гармонии и дудке, в одно время раздавались в избе; так сказать, все это слилось вместе. Посиделка была для молодых, которые также пели песни, плясали, ходили парочками, вместе и порознь с другими. На другой день свадьбы, т. е. на отгостках, молодым еще позволяется гулять на посиделке, а после уже, говорят, не хорошо, не пристойно: останавливают и осуждают.

На другой день после отгостков молодые ходили к барыне молодого на поклон; она приняла их ласково, подарила молодой ситцу на платье и сказала, что не будет забывать ее.

Через неделю молодые и родня молодого опять приехали к тестю и теще на перегостки (перегащивать), и также долго кутили за столом. На перегостках церемонии было гораздо меньше, и кушанья были проще. Замечательно только то, что на перегостках подали на стол почти целого жареного барана, который обыкновенно подается для одних молодых. Но они, как не просили, не кланялись, а тесть и теща не могли исполнить их просьбы. Редки нынче такие богатыри, которые съедали бы вдвоем целого барана, хотя крестьяне и называют себя «большими брюшинами». При мне был только один пример, что молодые на голодный желудок съели небольшого барашка.

Итак, свадьба сыграна. Если бы она, каким грехом, не состоялась, и это зависело бы от жениха или его родни, то им пришлось бы заплатить за бесчестье 15–20 и более рублей, смотря потому, богатый или бедный жених сватался. Если же на смотринах невеста не понравится жениху или его родне, то отец скромно объявляет: что она ему всем люба, да только хорошей скруты у ней мало, а за сына его и с деньгами любую отдадут. Невестиной родне также легко отказать, у них одна отговорка, что им некуда спешить: невеста еще молода».

Данная статья была опубликована в газете «Вятские губернские ведомости в 1861 году. Автор статьи – этнограф, исследователь истории российской провинции Василий Филиппович Кудрявцев.

«Пришедши в избу будущей невесты, сваха становится сначала у порога и кланяясь, и приговаривая – «здорово живете-можете» садится на лавку напротив матицы, а если матицы нет, к столу. Родители невесты, разумея уже, что за птица сидит под матицей (под потолочной балкой), молча здороваются со свахой и садятся рядом с ней на лавку.

– У нас купец, у вас товар: давайте родниться, свататься – говорит сваха, подпершись рукою в подбородок и глядя на матицу.

– Благодарим, свахонька, на добром словечке, – с поклоном отвечают ей отец и мать. – Нет, уж как ни дорогонек твой жених, а мы ишо немножко подумаем; вдруг нам несподручно.

– Эка напасть какая! долго ли мне уж ходить-то ко вам? Я и без того уж пороги все обила, ходила, да ходила.

– Пу, свахонька, что делать-то: походи маленько; за то ведь ты получишь новые коты (вид обуви), а не то и ситцу на рукава.

Наконец, когда уж отец и мать обдумают и взвесят во своем уме все выгоды отдачи своей дочери за какого-нибудь «Микишку Байгулова,» они тотчас же призывают к себе сваху и начинают расспрашивать ее о будущем женихе и его состоянии: кто он такой, много ли у его отца душ, много ли коровушек, овечушек, лошадок, и каков дом, да еще пригож ли сам жених? Сваха, конечно, не ударит в грязь лицом: расхваливает жениха на чем свет стоит (на то она и сваха, чтобы всех обманывать), вычисляет по пальцам все бывалые и небывалые его добродетели, одним словом, она так красноречиво рисует родителям невесты жениха, что они сами и их дочь, нисколько не сомневаясь в справедливости похвал жениху, сказав свахе «дак что ли, и ладно,» как бы невольно изъявляют согласие на ее предложение.

Иногда, впрочем, видя, что сваха чего-то уж больно завралась в расхваливании достоинств жениха, родители сомневаются в ее словах; но сваха и тут умеет найтись: она с азартом скажет им, что ей «поди-ко нужно, коли не верят, что она слава Тебе Господи, живет шестой десяток на белом свете и вот просватала уже восемь невест, да еще никого не обманывала, никто охулки на ее голову не положит, у нее, пожалуй, есть на примете еще невест до десятка, и они не вашей чета, a она вам не поклонится…» По неволе согласишься при подобном краснобайстве свахи. Отказы бывают только в том случае, когда мало с какой-нибудь стороны предлагается приданого, преимущественное же внимание обращается на то, хорошо ли умеет работать невеста, ленива ли она в работе и прочее. Если все эти качества у невесты есть, свадьба непременно состоится.

Невеста со времени своего просватанья становится в доме своем совершенною гостьей, ничего неделающей, обязанной казаться грустной и шить только для своего милого полотенца с красными каймами. Во все это время жених ходит к ней с толпою молодежи с гостинцами.

Вскоре после третьего прихода жениха с гостинцами бывают смотры, или сговор. На него собирается вся родня жениха и невесты и все званые и незваные гости. Девушки собираются первыми, наряжают невесту в подвенечный сарафан, который ей шьют по два: один до смотров, а другой после, и садят ее в чулан, где, как водится, заводится официальное вытье.

Этому вытью девки учатся еще с детства и весьма плохой и беспутной невестой считается та девка, которая, выходя замуж, не умеет выть на разные лады.

По понятиям баб и девок, та и дельна, и хороша невеста, которая при изучении искусства вытья отличается бойкостью, со всеми старается быть запанибрата и, в случае какой-нибудь ссоры с подружками или с кем бы то ни было, умеет всячески разругать своего противника; такая «девка-молодец» носит диплом умной и дельной. Отличающиеся же скромностью и степенностью характера девки, напротив, слывут «беспутными невестами» негодными ни для какой работы, хотя бы они в действительности и совсем не заслуживали такой репутации.

Родственники жениха и невесты идут к невесте на смотры в следующем, по старшинству родства порядке: наперед всех сваха, за нею следом тысяцкий (крестный отец жениха) с женихом, потом дружка, полудружье, большой и малой боярин, кумовья и кумушки и наконец, шествие это заключает шумная толпа мальчишек.

Подходя к дверям тьсяцкий крестясь, трижды и вслух произносит молитву: «Господи Иисусе Христе Боже помилуй нас!» За дверьми сват отвечает: «Аминь», и тотчас же отворяет дверь, встречая пришедших с ведром вина. Вино ставят под стол, а жених и прочие поезжане становятся вокруг стола, не садясь до самого появления невесты.

– Нуко, сватушка, свахонька, пожалуйста не томите-ко нас долго-то; наше глядите, а свое-то покажите, – говорит сват отцу и матери

Невесты. Невесту выводит сваха под руки, становит ее посредине избы и приказывает ей наперед отмерять «всей честной компании» по три поясных поклона, а потом поцеловаться трижды со сватом и женихом.

После чего невеста опять уходила в чулан к девицам, а отец невесты подходит к свату и дает ему свою руку, завернув ее тот и другой в полы своих азямов (азям – русская старинная верхняя одежда), означая этим, что у будущей молодой четы также будет в руках всякого богатства, как велики и толсты полы азямов их отцов.

B это время тысяцкий, до сих пор сидевший в молчании, громко возглашает всей честной компании:

– Нуте-ка, сватушка, свахонька не пора ли нам приниматься благословясь, за пированье, да веселье? И тотчас же, посадив своих гостей «ряд подряд», берет из переднего угла большую каменную миску, и начинает наливать в нее ковшом водку, ежеминутно дополняя ее новой.

Первый стакан вина подносится отцу невесты. При этом сидящие в чулане девки воют:

Тотчас же по окончании песни, мать невесты подходит к ней и начинает утешать ее и уговаривать, чтобы она не выла, а лучше бы «приголубила ясного сокола залетного». На эти утешения матери невеста ничего не отвечает и снова обнявшись с четырьмя своими подружками, начинает выть:

Невеста в это время как бы в последний раз еще пытается освободиться от своего горя – замужества; для этого она становится по середине избы против матери и начинает ее умолять вместе с подружками следующей песней:

После смотров, до свадьбы, время обыкновенно проводится в шитье невесте подвенечного сарафана и в приготовлении даров поезжанам. Свадьба же откладывается, смотря по обстоятельствам родителей жениха, до более удобного времени. Времени от смотров до свадьбы иногда проходит более месяца, и во все это время жених с невестой не должны между собою видеться, за исключением, конечно, нечаянной встречи в церкви.

Невеста, как водится от самых смотров и до свадьбы кажется печальною, давая тем знать, что ее выдают за немилого и что ей теперь не место веселиться, когда родители решают ее судьбу. Родители жениха и невесты проводят это время большей частью в пированье, рассказывая всем и каждому, что вот-де и мы сына женим или дочь выдаем.

Не мешает здесь, между прочим, заметить, что если после смотров в дом жениха или невесты, кто-нибудь умрет или просто случится какое-нибудь несчастье, то свахи обыкновенно толкуют, что молодые будут жить несчастливо, потому что по их понятиям, «это безприменно что-нибудь да недаром».

В день, назначенный для свадьбы девки раным-рано собираются еще в последний раз к невесте, и до самого прихода жениха все кажутся печальными, натирая иногда, за отсутствием действительных слез, глаза луком, в ознаменовании их глубокой дружбы и жалости к невесте.

При входе жениха в избу, девки начинают выть:

– Ну, уж, девушки-голубушки, проститесь-ка со своей-то подруженькой: пора уж ехать в Божью церковь к венцу, – говорит обыкновенно мать невесты воющим девкам.

Услышав эти слова, девки начинают голосить еще пуще прежнего, давая тем знать, что вот как дорога им старая подруженька.

Между тем жених с невестой, отец жениха, да и дружка садятся за стол, на который тотчас же кладут разгонный пирог с воткнутыми в его верхнюю корку елочками и разными фигурками; этот пирог должен весь съесть дружка, после чего молодые должны непременно отправляться к венцу. На пороге у дверей отец и мать невесты благословляют их, первый – иконой, а мать караваем хлеба и закрывают невесту красной шелковой фатой, под которой она должна ехать до самой церкви, наклонив голову вперед. Все поезжане и едут на пир, с колокольчиками, и непременно, свесив с экипажа одну ногу. Дружка на всякий случай берет с собой косушку вина, затыкая ее в голенище своего сапога и в случае, когда говорят дружке, «если на дороге попадется недобрый человек» – он ему тотчас отдаст эту косушку.

Тотчас после венчания свахи уводят молодую в церковную сторожку и там заплетают ей две косы, которые она должна носить до самой смерти.

От церкви поезд едет к жениху, где молодая, приходя в избу, должна положить по поклону отцу и матери мужа, в знак ее покорности «воле родительской». Отец благословляет молодых иконою, а мать, взявши большой белый хлеб, сначала надламывает его над головой сына, а потом уже и вовсе переламывает над головой невесты и разделяет эти половинки им обоим, а они должны свято хранить их до смерти. Девушки на послесвадебном пиру уже не бывают, пируют здесь бабы, мужики и молодежь. До приезда отца,

матери, братьев, сестер и других родственников невесты, молодая чета должна сидеть в особом чулане, куда приглашаются

к ним священник и только самые важные лица села или деревни. Здесь молодая сидит в безмолвии, а жених и дружка готовят ужин, за которым, впрочем, молодые есть не должны. Для родни со стороны молодой накрывается стол в избе и до самого их приезда ни игр, ни песней не бывает. За ними посылают обыкновенно раза два и три. По приезде их жених и невеста встречают с вином еще во дворе.

Потчевание невестиных родственников во дворе означает то, что они как будто приехали с намерением отнять у молодого его жену: потому-то молодой и обязан в предупреждение отбоя жены задобрить их вином. Родня молодой примиряется, уступает жену молодому и, хлопнувши ему по рукам, входит в избу. В это время обыкновенно сват должен дарить всех родственников и некоторых из поезжан и потому, когда все присутствующие разместятся по своим местам, дружка, желая, как бы намекнуть на это свату, говорит шутя:

– Аяй, сватушко, надо бы полотеньишко: не чем утереться.

Сват на шутку дружке обыкновенно отвечает:

– А вон на крюке еще два висит.

– Да на крюке-то черно; а мне бы надо беленько.

Перекрестившись трижды и ничего не говоря, сват (отец молодого) вынимает из лубяной коробки дары: сапоги, коты, десятикопеечные платки и полотенца, кладет их на поднос, на котором еще стоят стакан пива и рюмка водки, и все это подносит сначала священнику, а потом и прочим поезжанам. В это время бабы поют священнику величание…

Этот свадебный пир, как водится, продолжается до самого утра.

Жених, по обыкновению, во все продолжение пира ничего не говорит и ограничивается одними только целованиями с невестой, поощряемыми криками поезжан: «Горько! горько!»

Какой-нибудь сидящий на полатях мальчишка, грызя орехи, тоже кричит: горько! Жених каждого крикуна непременно должен удовлетворять, а то бы сейчас отнесли это неудовлетворение не в любви его к своей суженой. Вино в это время и покупается ведрами, или полуведрами, особенно если родня молодой люди богатые. Иногда дело доходит и до того, что сватовья, в случае недостатка в деньгах, закладывают свои азямы или что-нибудь из домашних вещей, уверяя всех и каждого.

Когда пьяные гости уже захрапят и сидящие впереди жених с невестой начнут также дремать, дружка и сваха выводят их из-за стола до подклета, кладя им под кровать, неизвестно для какой цели, хомут и вожжи, и советуя им «спать крепко». Пред отправлением на ложе, жених и невеста должны сами потчевать провожавших их – священника, дружку и сваху рюмкой водки, причем последние должны пожелать им «всякого счастья и всех земных благ».

На другой день, раным-рано сваха и дружка топят баню, в которую прямо с постели отправляют молодых при громе разных побрякушек. В их отсутствие пирующие поезжане считают своей обязанностью перебить всю домашнюю посуду и переложить с полатей все корчаги, если только хозяева не позаботились заранее кое-что поценнее припрятать. В этот же день, вечером молодые ездят в гости ко всем родственникам, где их потчуют чаем, пивом, блинами и рыбным пирогом…»

В этой главе я помещаю воспоминания мещанина Николая Николаевича Шипова, сына зажиточного крепостного крестьянина из Выездной слободы Нижегородской губернии.

В конце 1863 года Шипов представил рукопись своей автобиографии под названием «История моей жизни и моих странствий» в Императорское русское Географическое общество, которое присудило за нее автору серебряную медаль. В декабре 1877 года он отнес рукопись в редакцию журнала «Русская старина», где она и была напечатана в 1881 году.

События своей жизни автор изложил в хронологическом порядке. Я приведу лишь отрывок из напечатанной рукописи, в которой Николай Шипов рассказывает о своей свадьбе. В возрасте 18 лет по велению отца он женился на дочери крестьянина Ланина. Свадьба проходила по народному обычаю и датирована первой третью XIX века.

«Когда мне минуло 18 лет, отец задумал меня женить. Из арзамасских купцов каждый охотно отдал бы за меня свою дочь с большим приданым и деньгами; но помещик позволил нам жениться только на крепостных. У нас в слободе было три невесты, дочери зажиточных крестьян. По заведенному обычаю отец мой созвал на семейный совет близких родственников; призвали меня и спросили: «Которую невесту сватать?» Отвечал, что как ни одной из них не знаю, то и сказать ничего не могу. Решили сватать дочь довольно богатого крестьянина Ланина, 2 ноября, поутру, дядя мой, купец Феоктистов, отправлен был в дом Ланина для переговоров. Выслушав предложение Феоктистова, Ланин сказал, что он теперь не может дать никакого положительного ответа, потому что предварительно должен сходить в церковь и отслужить молебен, – потом созвать всех родственников на совет, и просил Феоктистова пожаловать через день, вечером. Дядя передал это нашему собранию; решили ждать.

На совете у Ланина, как мне потом рассказали, происходило следующее: некоторые из родственников были против того, чтобы выдать за меня дочь Ланина; порочили мое поведение и указывали на то, что у меня молодая мачеха, с которою жене моей худо будет жить. Большая же часть Ланиной родни была того мнения, что дочь Ланина выдать за меня следует, потому что дом наш богатый, один из первых в слободе. 4 ноября родственники наши снова собрались у нас в доме и того же дядю Феоктистова вновь послали к Ланину. Здесь приняли дядю с уважением и посадили на почетное место.

Священник прочитал молитву. Потом, как бы в виде задатка, вынесли дяде 5 платков и полотенце с богатым кружевом, да, кроме того, дали хороший платок для самого дяди, и начали угощать его как почетного гостя. Мой же отец и родственники ожидали его возвращения. Дядя пришел с платками и навеселе. Призвали меня, начали поздравлять и показывать платки, в числе которых был один и для меня, т. е. я должен был носить его в своей шляпе; потом приказали мне поклониться отцу и дяде в ноги; я это исполнил. Затем началось веселье и продолжалось до глубокой ночи.

На другой день, 5 ноября, мы ожидали к себе рубашечницу, т. е. женщину из дома отца невесты за моей рубашкой, по образцу которой у невесты должны были нашиваться для меня рубашки. Этою женщиною бывала обыкновенно одна из близких родственниц невесты; она почиталась гостьею почетною; ее должны встретить ближайшие родные жениха и угостить как можно лучше. В 3 часа пополудни приехала рубашечница, которая оказалась женой брата моего будущего тестя, т. е. тетка невесты. Тотчас мои родные вышли к ней навстречу, привели в горницу и начали усердно угощать. Она пробыла у нас до 6 часов вечера. Условились, когда должно быть смотренью, запою, девичнику и свадьбе. Положили смотренью быть сегодня. После того эта новая сваха взяла мою рубашку и поехала в дом Ланина. Дорогою она непременно должна петь песни. Невеста встречает ее на дворе и приглашает войти в комнату.

По отъезде рубашечницы мы собрались к невесте на смотренье. Со мной поехали дядя Феоктистов, называющийся с этого времени дружкой, и его жена. Мы взяли с собой фунтов 20 гостинцев, каждый фунт в особом свертке; кроме того, отец дал мне два полуимпериала, завернутые в бумажку (полуимпериал – русская золотая монета достоинством в пять рублей серебром), 5 рублей серебром в свертке и 5 рублей по одному рублю – в бумажках. Эти деньги предназначались для того, что когда невеста станет меня дарить, то я должен полагать их на поднос и целовать невесту три раза.

Приехали мы во двор к Ланину. Навстречу к нам вышли: нареченный мой тесть, его жена, сын и близкие родственники. Сначала они целовались с моим дядею и теткою, а потом со мной. Поцеловавшись, все вошли в горницу, где уже находился священник. Меня посадили за стол, впереди; рядом со мною, по правую руку, сел священник и дядя, а по левую – тетка; далее поместились за столом родственники Ланина. На столе поставлен был сладкий пирог с разными украшениями. Несколько минут посидели молча; потом тетка моя начала: «Время нам посмотреть и пирожницу, которая для стола пирог готовила», т. е. невесту. При этих словах я будто оробел.

Тотчас же родственница Ланина вывела из другой комнаты нареченную мою невесту. Она была в шелковом, вышитом золотом сарафане и в белой, как снег, рубашке; на шее было ниток 40 разной величины жемчуга, в ушах жемчужные серьги, на голове жемчужная повязка и в косе целый пучок алых лент. При входе женщины с невестой все встали. Они помолились Богу, приняли благословение от священника и поцеловались с моим дядею и теткой. После сего невеста взяла поднос, на котором лежал для меня подарок – жилет, подошла ко мне и в полпояса поклонилась. Я принял подарок, положил взамен его на поднос два полуимпериала и также поклонился в полпояса; затем три раза поцеловались и вновь поклонились друг другу.

Тогда священник спросил меня и невесту: «Желаете ли сочетаться браком?» Мы отвечали, что желаем с охотою. Священник благословил нас и прочитал молитву. После этого меня посадили с невестою рядом и началось угощение всех гостей, кроме нас; мы только сидели. Чай же подавали и нам. В особой комнате девушки – подружки невесты пели свадебные песни и с разными веселыми прибаутками выговаривали дружке, что он скуп для них на гостинцы. После чаю невеста начала дарить меня платками, а я дарил ей деньги, – и при этом каждый раз мы троекратно целовались. Так продолжалось несколько часов.

Уже за полночь подали ужин, после которого гости поразъехались, а я остался с невестою и девушками; занимались разными играми, пели веселые песни. Я просидел до света.

7 ноября положено быть запою. К этому дню отец мой пригласил к себе близких сродников, несколько почетных гостей и священника с супругой. Всех съехалось человек 15. Напитки и закуски должны быть привезены от жениха. Отец на это не поскупился, дал мне 10 рублей, завернув каждый в бумажку, и один полуимпериал. Поехали мы вечером на семи санях, из коих одни были с разной провизией. У будущего тестя моего, Ланина, кроме родственников, знакомых и девушек, собралось множество народа из любопытства. Приехавши во двор, все вышли из саней. Впереди шел священник, за ним – отец мой с мачехой и я, потом родственники и почетные гости. Нас встретил тоже священник, за ним невестин отец с матерью и т. д. Все мы приехавшие целовались с хозяевами и их гостями; после сего нас пригласили в горницу и сажали за стол по известному порядку.

Стол был накрыт человек на 40. На столе стояли четыре окорока и белый большой круглый сладкий пирог с разными украшениями и фигурами. В комнате стало тихо; за столом сидели безмолвно минут 5. После этого моя мачеха, обращаясь к Ланину и его жене, сказала: «А что, сватушка и свашенька, где у вас пирожница, которая готовила такой прекрасный пирог?» Ланин отвечал, что если угодно, то можно позвать ее сюда. В это время вышла из другой комнаты моя невеста, разряженная и богато украшенная; ее сопровождала ее родная тетка-прежняя рубашечница.

Помолились они Богу, всем низко поклонились, подошли под благословение к священникам и начали целоваться, сперва с моим отцом, мачехой и далее, по порядку. Когда целованье кончилось, невесте дали в руки поднос, на котором лежал красивый шейный платок; она подошла ко мне и поклонилась в пояс. Я взял платок с таким же ей поклоном, положил на поднос полуимпериал и, поддерживая одной рукой подбородок невесты, поцеловал ее 3 раза из стороны в сторону, после чего опять поклонились друг другу. Потом невеста начала дарить всех моих сродников разными подарками, а ей отвечали в благодарность деньгами.

После этого невесту посадили со мной рядом. Пришло время угощенья. По первой рюмке всем гостям поднес отец невесты, а затем угощением распоряжались уже наши сродники. В это время мы с невестой очень часто целовались по требованию гостей: один говорил: «Не видал, как наши молодые целуются»; другой: «Вино очень горько, надо подсластить», третий еще что-нибудь придумывал. Так прошло не менее часа. Затем начали подавать чай; девушки запели песни, и – пошел пир горой. Около полуночи начался ужин и продолжался часа четыре. В половине ужина меня с невестой вывели из-за стола к девушкам поиграть, попеть и повеселиться. В 6 часов утра веселье кончилось; гости разъехались по домам. С рассветом и я пошел домой; невеста и девушки провожали меня за ворота с песнями.

Начали приготовляться к свадьбе, которая должна была совершиться 10 ноября. За день до этого от невесты пришли к нам вечером девушки с брагой, которую станут поддавать в бане на каменку, когда они последний раз будут парить невесту с прощальными песнями. Потом приехали к нам из дома невесты коробейники и постельницы – четыре мужчины и две женщины с родственником моего будущего тестя. На трех парах лошадей они привезли имение и постель невесты. Сундуки поставили в особо приготовленную в сенях палатку, а постель внесли в спальную, где постельницы и принялись убирать ее. Этих лиц мы хорошо угостили. В этот же день отец мой разослал гонцов к своим родственникам, друзьям и приятелям с приглашением их пожаловать к свадебному столу, который приготовлялся на 80 человек.

Отец мой почитался настоящим русским хлебосолом, а потому распорядился, чтобы всего было в изобилии. Накануне свадьбы около полуночи поехал я на кладбище проститься с усопшими сродниками и испросить у покойной родительницы благословения. Это я исполнил с пролитием слез на могиле. 10 числа, к вечеру, собрались к нам все наши родственники и знакомые; священник с диаконом и дьячками тоже пришел. В это время, по обычаю, двое наших холостых сродников посланы были к невесте с башмаками, чулками, мылом, духами, гребешком и проч. Посланных у невесты приняли, одарили платками и угостили.

Между тем отец начал меня обувать и в правый сапог положил 3 рубля, для того, что когда моя молодая жена станет разувать меня, то возьмет эти деньги себе. Когда я был одет, отец взял образ Божией Матери, в серебряном окладе, благословил меня им и залился слезами; я тоже прослезился: недаром старики говорили, что свадьба есть последнее счастье человека. Потом благословили меня своими иконами отец крестный, мать крестная и посадили меня в переднем углу, к образам. Все, начиная с отца, со мною прощались, после чего, помолившись Богу, священник повел меня в церковь; за нами следовало несколько человек, называющиеся провожатыми. В церкви народу было множество.

Между тем сваха и дружка с хлебом-солью поехали за невестой. Здесь на столе находился также хлеб и соль. Сваха взяла эту соль и высыпала себе, а свою отдала; хлебами же поменялись. Потом невесту, покрытую платком, посадили за стол. После благословения невесты от родителей иконами все с невестою прощались и дарили ее по возможности деньгами. Затем священник вывел невесту из комнаты и поехали в церковь с свахой, дружкою и светчим, который нес образа невестины и восковые свечи. За ними ехали на нескольких повозках мужчины и женщины, называющиеся поезжанами.

По окончании таинства брака мы, новобрачные, по обычаю несли образ Божией Матери из церкви в дом моего отца. На улице было совершенно темно; шел большой снег. Народ прорекал, что новобрачные будут счастливы. (Увы! пророчество это не вполне исполнилось.)

В доме встретил нас отец с иконою и хлебом-солью; мы приложились к образу и поцеловались с отцом. После этого начался Божией Матери молебен. По окончании молебна сваха нас, молодых, привела в спальню, посадила рядом и дала нам просфору. Так как в настоящий день я и новобрачная постились, то после чаю нам дали немного закусить. Потом сваха убрала голову молодой так, как это бывает у замужних. После этого мы вышли к гостям, и вскоре начался стол или брачный пир.

Кушаньев было перемен десять; все в чисто русском вкусе, без всяких супов и соусов. К концу стола подали сладкий пирог, который должны были подносить гостям мы, молодые. Перед этим надели на мою молодую жемчужный кокошник, и я с нею и свахою разносили пирог, а каждый из гостей поздравлял нас с законным браком. Стол окончился далеко за полночь.

После того сваха с дружкою увели нас в спальню, убрали постель и заставили мою молодую жену меня разувать; уложили в постель и, пожелав нам доброй ночи, удалились.

На другой день встал я рано; дверь оказалась запертою снаружи. Делать нечего, приходилось ждать. Наконец сваха отперла спальню и вместе с дружкою повели нас в баню; дверь за собою опять заперли. Из бани привела нас сваха в спальню, где уже приготовлен был стол. Чрез несколько времени пришла к нам от моего тестя женщина, называемая блинницею, принесла горячие блины и разное пирожное. Мы покушали.

После блинницы явилась к нам родственница моей жены с подарками, которыми моя жена должна была дарить моего отца и мачеху. Отец и мачеха, получив эти подарки, отблагодарили ее деньгами. В этот день отец мой пригласил родных и знакомых к себе на вечер; а я с молодою, свахой и дружкою отправился в гости к тестю. Потом попеременно бывали то Ланины у нас, то мы у них. И тем вся церемония нашей свадьбы кончилась.»

Как вы уже поняли из предыдущих глав, достаточно часто судьбу молодых людей решали их родители. Именно за отцом и матерью было последнее слово за кого отдавать сына или дочь. Но бунтари у нас были всегда! И порой случалось так, что влюбленные решались на отчаянный шаг и венчались тайно. Данный способ заключения брака назывался «самокрутка», «самоходка», «свадьба молча», «свадьба уходом». Такие свадьбы проводились без согласия родителей и без традиционного обряда.

Жених, заручившись согласием девушки, увозил ее в церковь, где их уже ожидал священник. После венчания молодые отправлялись к родителям мужа, сообщали о своем поступке, просили прощения.

Как правило, семья парня давала свое благословение на брак и принимала невестку в дом. Девушке же получить одобрение у своих родителей было намного сложнее. Порой молодые на протяжении нескольких дней приходили к дому родителей невесты и просили благословение.

Но случалось и так, что девушка не получала прощения. Более того, родители могли навсегда отказаться от нее. «Не дочь ты нам больше» и все тут. Так родители наказывали детей за то, что посмели ослушаться, за непочтительное отношение к ним. А для детей, надо сказать, это было одним из самых тяжелых наказаний. Ведь, согласно поверьям, без родительского благословения семейная жизнь будет полна горя.

Стоит отметить, что среди крестьян, свадеб-самокруток, то есть вступлений в брак без согласия родителей было довольно мало. Далеко не каждые парень и девушка были готовы пренебречь мнением родителей и столкнуться с порицанием деревенского общества.

Все несколько поменялось в первой трети XX века с приходом Советской власти, когда многовековые традиции стали уходить из деревенской жизни. Многие родители, не имея финансовой возможности для проведения достойной свадьбы, были не против, чтобы их дочь увезли в церковь подобным образом. В таком случае события обычно проходили по одной схеме. Поздно вечером или ночью девица покидала отчий дом, стараясь быть незамеченной. В условленном месте ее уже поджидал жених с друзьями, затем все ехали в церковь.

После венчания новобрачные приезжали в дом жениха, весть о тайной свадьбе быстро распространялась по всей деревне и возле дома собирался народ. Молодые падали в ноги родителям, просили прощения, те в свою очередь прощали их. После молодая супруга зажигала свечку перед иконой и все собравшиеся молились. И все же, значительная часть деревенского населения порицала происходящее, относилась с пренебрежением. А про невесту говорили: «Ушла несватанная – позор!»

Ниже я приведу воспоминания русского писателя – мемуариста, бытоописателя народной жизни конца XIX века, Ивана Яковлевича Столярова. Будучи выходцем из простой крестьянской семьи, он хорошо помнил старинные традиции, обычаи и обряды, которые еще проводились во времена его детства. В свое время его мать ослушалась родителя и вышла замуж тайно, «самоходом». Вот как описывает данные обстоятельства Иван Столяров в своих мемуарах:

«Мать родилась в зажиточной семье, которая состояла из отца, двоих сыновей и дяди. Мой дед походил характером на «бобыля». Так называют крестьяне бессемейного, безземельного человека, который от нищеты или из-за отсутствия воли не отвечает понятию «крестьянин». Он был беззаботен, не интересовался полевыми работами, к тому же, время от времени, он любил и выпить. Брат же его был противоположностью ему, это был настоящий хозяин, все домашние его слушались. Мой дед относился к этому безразлично, но боялся, что его брат в один прекрасный день потребует раздела всего имущества. Поэтому-то с ним, и с его женой и детьми обращались в семье плохо, с презрением. Их рассматривали как бесплатных работников. Однако один раз моя бабушка взбунтовалась и ушла из дома. Она пошла в услужение к священнику соседнего села. Позже это событие сыграло большую роль в жизни моей матери.

Крестьянская семья на фоне деревенского дома. 1897–1899 гг.

Фотограф А.В. Живаго. ГМИИ им. Пушкина

Мать моя познакомилась со своим будущим мужем (моим отцом), отправившись на приходской праздник к одной из своих родственниц. Они полюбили друг друга и решили пожениться. Но через некоторое время моя мать узнала, что ее родной отец просватал ее другому парню за стакан водки. Однажды, когда мой дедушка был в кабаке, и ему нечем было заплатить за водку, один молодой парень, Евлашка, одолжил ему деньги при условии, что он выдаст за него свою дочь Татьяну. Сделка состоялась.

Рассказывая мне эту историю, моя мать говорила: «Я сильно горевала и не знала, как избежать этого несчастья. Я не могу сказать, что Евлашка был плохой парень, но твой отец нравился мне больше, и я его сильно полюбила. Когда я отказалась выйти замуж за суженого, предназначенного мне отцом, он сказал, что проклянет меня, если я выйду замуж против его воли. Какое несчастье! Нельзя выходить замуж без родительского благословения! Дочь, проклятая своим отцом, не может быть счастливой! Сколько слез тогда я пролила! Тщетно я искала выхода и решилась пойти попросить совета у батюшки, у которого в то время жила моя мать в прислугах. Вся в слезах рассказала я ему про свое положение и попросила у него совета. Батюшка выслушал меня внимательно, успокоил меня, потом пошел за какой-то книгой; я думаю, что это было Евангелие, прочитал мне место, где было сказано, что родительское проклятие, несправедливо произнесенное, не может быть действительным и падает, как падает с дерева сухой лист осенью. Такое проклятие не может быть угодным Богу. Эти ободряющие слова батюшки были большим утешением для меня, и я решила выйти замуж без родительского согласия.

Дедушка же твой испробовал все, чтобы помешать свадьбе. Наступил день свадьбы. Когда убирали к венцу и ждали жениха со свадебным поездом, чтобы везти меня в церковь, мой отец бушевал, кричал, что он искалечит лошадей жениха и не пустит их въехать во двор. Все боялись худшего.

Поставили стражу, чтобы охранять свадебный поезд. Когда поезд приехал, мой отец исчез. Искали его повсюду, чтобы он благословил меня, но он спрятался, и благословил меня мой крестный отец».

Нужно перенестись в эпоху семидесятых годов девятнадцатого века, чтобы измерить мужество моей матери, оценить ее находчивость обратиться за советом к священнику, силу воли, чтобы противостоять воле своего отца.

В те времена русская деревня была проникнута вековыми традициями. Отношения между родителями и детьми были те, что описаны в Домострое (в XVI-ом веке). Родительская власть отца была безгранична, его благословение считалось необходимым для того, чтобы обеспечить счастливую жизнь супругов, а родительское проклятие обрекало на несчастье не только в земной жизни, но и на вечные мучения в загробной жизни. Удивительно, что она решилась порвать с вековыми традициями…»

Рождение, крещение, взросление, свадьба, рождение детей в молодой семье, смерть и похороны – все это естественные этапы человеческой жизни. В данной книге я уже затронула большинство из этих тем, не рассказала лишь о похоронах и поверьях, связанных с ними.

Поминально-похоронные обряды включали в себя целый комплекс ритуально-магических действий, которые совершали родственники покойного в течение трех дней с момента его смерти. Все обряды проводили согласно определенным правилам. При этом верили, что их нарушение может навлечь несчастье на семью.

Первым ритуальным действом было обмывание покойного. Проводили его люди, считающиеся чистыми в нравственном отношении, – старики и старухи, не состоявшие с покойным в родстве, вдовы, бобыли и вековухи. Воду после обмывания выливали в том месте, где никто не ходил, чтобы не навлечь несчастья на семью. Как правило, все предметы, которыми пользовались во время действа, уничтожали, иногда оставляли лишь мыло. Ему приписывали лечебные свойства и впоследствии прикладывали к больным местам, считая, что «как у мертвого ничего не болит, так и у живого боль утихнет».

После обмывания покойного обряжали в погребальную одежду. Делали это молча, без суеты. Затем укладывали в гроб, крышку от которого ставили снаружи избы, в углу. Там же вешали полотенце, означавшее, что в семье кто-то умер, оно висело до сорокового дня. Пока усопший находился в доме, к нему приходила прощаться вся деревня или село. Ночью возле него «сидели» старые люди и читали молитвы. Молодежь и дети в это время из дома уходили. Считалось, что им находиться здесь опасно.

Утром третьего дня мужчины, не состоявшие с покойным в родстве, рыли могилу на кладбище. Усопшего выносили из избы «ногами вперед», считалось, что так он «не сможет вернуться назад, чтобы увлечь за собой кого-нибудь из родственников». Во дворе женщины начинали причитать и плакать, гроб ставили на телегу или сани, и процессия из родственников и односельчан, двигалась в направлении кладбища. Впереди траурной процессии шли женщины и разбрасывали зерно, несли икону и святое распятие, за ними шли близкие родственники, после соседи и односельчане, в самом конце женщины, которые разбрасывали еловые ветки, «заметая» тем самым обратную дорогу.

Несколько женщин оставались мыль пол в избе. Они переворачивались все скамейки, вверх ногами, чтобы покойник не мог вернуться. Односельчане провожали усопшего до первого перекрестка дороги, близкие знакомые и родственники шли до кладбища. Перед опусканием гроба в могилу с покойником прощались, на крышку гроба бросали горсти земли. После могилу засыпали, и родственники возвращались домой. Шли молча и не оборачивались…

О смерти, душе и похоронах в народе существовало огромное количество поверий и суеверий. Вот какие мысли на это счет были у крестьян Рязанского, Раненбургского н Данковского уездов Рязанской губернии (данные материалы были собраны этнографом Ольгой Петровной Семеновой и опубликованы в журнале «Живая старина» в 1898 году):

Предвещание смерти

1. Младенец не переживет детских годов, если во время крещения волосики его, закатанные в воск и брошенные в купель крестным отцом, пойдут ко дну.

2. Ребенок, который очень тяжел в том возрасте, когда еще не ходит, не жилец на этом свете: земля его к себе тянет, оттого он и тяжелый.

(Данковский уезд, записано со слов крестьянки деревни Кораваевки Марьи Титовой).

3. Ребенок слишком кроткий и не по летам «разумный» тоже не жилец на белом свете. Бог любит таких детей и поскорее призывает их к себе. (Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьино, Мавры Романовой).

4. Ребенок, играющий в похороны, непременно «пророчит» себе или кому-нибудь в семье смерть. (С ее же слов).

5. Под Новый год можно узнать, кто умрет в приходе в течение года. Для этого надо около полуночи сесть одному на церковную паперть. В самую полночь, пока сторож ударяет в колокол, пойдут друг за дружкою в церковь люди. Надо постараться их узнать и слушать, что запоют каждому из них, когда он входит в церковь: кому запоют свадебный стих – тот женится или выйдет замуж в течение года, а кому «со святыми упокой», – тот непременно умрет. Себя тоже можно видеть идущим в церковь. (С ее-же слов).

6. Если человек найдет расцветшую в неурочное время (осенью) ветку яблони, особенно, если он сорвет такую ветку, то вскоре умрет.

(Данковский уезд, со слов крестьянки деревни Гремячки, Марьи Маркиной).

7. Смотреться на ночь в зеркало – накликать на себя смерть. (Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьина, Мавры Романовой).

8. Оставлять долго свою постель не прикрытой одеялом – значит пускать в нее смерть или болезнь. (С ее-же слов).

9. Видеть во сне, что причащаешься – предвещает очень скорую смерть, часто на следующей же после этого сновидения день. (С ее же слов).

10. Если человека где-нибудь в поле или в лесу окликнет по имени непонятный голос, то не надо на него откликаться. Если же, невзначай, ответить на такой голос, то вскоре умрешь, потому что это «смерть завет к себе». (Данковский уезд, повсеместно).

11. Видеть призрак живого какого-нибудь человека – знак того, что душа этого человека хочет расстаться с его телом. (С ее-же слов).

12. Собирать во сне белые цветы – к покойнику.

(Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьина Мавры Романовой).

13. Если птичка влетит в окно избы и сейчас же снова выпорхнет, – это знак, что скоро умрет кто-нибудь в доме. (Данковский уезд, повсеместно).

14. Сова, кричащая на крыше избы или дома – предвещает в этом доме покойника. (С ее же слов).

15. Собака, воющая под окошком, понуря голову, или роющая у порога избы яму, – предвещает тоже смерть. (С ее же слов).

16. Когда курица закричит петухом, то это предвещает большое несчастье: чаще всего смерть хозяина дома. (С ее же слов).

17. Крысы и мыши тоже часто предвещать смерть.

Если они съедят у кого-нибудь одежду иди обувь, то такому человеку это предвещает смерть.

Мещанка Пелагея Аксенова рассказывала, что во время ее девичества крыса повадилась спать у нее за пазухой. Иногда, просыпаясь ночью, она к своему ужасу ощущала ее на груди, тотчас же вскакивала и прогоняла ее, но на следующую ночь крыса к ней возвращалась. Вскоре умер отец Пелагеи и с этого самого дня крыса пропала.

(Данковский уезд, со слов Данковской мещанки Пелагеи Аксеновой).

18. Мышиный свист и появление белой мыши, – тоже часто предвещает покойника в доме. (Данковский уезд, повсеместно).

19. Пропажа домашней кошки иди кота означает смерть хозяина или хозяйки дома. (Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьина, Мавры Романовой).

20. Когда у человека начинают быстро расти ногти и волосы – то это о скорой смерти. (Данковский уезд, повсеместно).

21. Если у покойника не закрыт один глаз, значит, он им высматривает второго покойника в доме. (Данковский уезд, повсеместно).

22. Если гроб для покойника вышел велик, более его роста, – надо вскоре ожидать второго покойника в доме. (С ее же слов).

23. Человек, споткнувшийся при проводах покойника или упавший в его могилу, вскоре умрет. (С ее же слов).

Люди, которые, умирая, тянут за собой второго и третьего члена семьи:

1. Бывают «двужильные» люди. Живут они очень долго, а по смерти своей забирают за собою еще двух человек из семьи. (С ее же слов).

2. Мать по смерти своей часто отзывает любимого своего ребенка за собой. (Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьина, Мавры Романовой).

Смерть

1. Когда человек долго и трудно отходит – часто это признак того, что он большой грешник. (Данковский уезд, повсеместно).

2. Нехорошо умереть в пятницу, трудно будет на том свете умершему в этот день.

3. Самое лучшее умереть в воскресенье, во время обедни, когда за нас в жертву приносятся тело и кровь Христовы. Такой смерти удостаиваются только праведные люди, которые уже, наверное, попадут в рай.

4. Хорошо быть «убитому громом». Сам Господь таким образом убивает человека, а потому и все грехи его ему прощает.

5. Хорошо женщинам, умирающим родами: они непременно попадают в рай.

6. Чем худее и истощеннее умерший, «чем меньше тела он с собою унес», тем легче ему на том свете.

Как обращаться с покойником

1. С покойника нельзя снимать рубашку через голову: надо ее разорвать сверху до низу. (Данковский уезд, повсеместно).

2. Гребень, которым был причесан покойник и мыло, которым его обмывали, должны быть скорее брошены в речку, – чтобы с ними «поскорее уплыла смерть».

3. Подушка под головой покойника в гробу должна быть набита стружками от гроба.

4. Надо выносить покойника из дверей ногами вперед, иначе он вернется в избу.

5. В осиновом гробу нельзя хоронить покойника. На осине повесился Иуда, а потому покойника будет жечь осиновый гроб.

6. По той же причине нельзя ставить на могиле осинового креста.

Душа после смерти

Души умерших взрослых людей пребывают в темном пустом месте до страшного Христова судилища, праведники и грешники все вместе. В то время, когда за них вынимают просфору, глаза их видят свет.

Лучше всего служить по покойникам панихиду и поминать их в субботу, или в какой-нибудь праздник, тогда они видят свет вплоть до того времени, когда священник окончит воскресную службу. А если поминать их в воскресенье, то свет перед их глазами лишь на то время, пока длится служба. Мы не знаем ничего, где какая душа будет после Христова судилища, в раю ли, в аду ли. Но сама душа, в то время, когда мы ее поминаем видит уготовленное ей место. Если человеку умершему приготовлено место в аду, то родные и близкие его на земле могут спасти его своими молитвами, могут «умолить за него Господа». Особенно легко может мать умолить за своих детей, молитва матери всегда доходит до Бога. Также и жена за мужа. А муж за жену умолить не может: таков уж закон.

Если в субботу отслужить заупокойную обедню по покойнику, то душа его освобождается из темного места, где она заключена, – на целые сутки, вплоть до окончания воскресной службы. Душа в это время, свободно «гуляет по белому свету».

Если она праведная, то невидимо пребывает с нами в это время, остерегая нас от греха, если-же она грешная, то летает по тем местам, где грешила, мучится, глядя на совершенные ею грехи «терпит казнь» и этим постепенно искупает свои прегрешения.

Сами за себя души умерших не могут молиться, – они молятся только за нас, в то время, когда мы поминаем их за обедней, и по их молитве прощаются нам многие наши грехи. «Мы за них молимся, а они за нас, – ни им без нас, ни нам без них нельзя быть».

(Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьино, Мавры Романовой).

«Бывало, у нас в Кобельше, в старые времена, как только посылал Господь засуху за грехи наши, – старушки шли в церковь служить по своим сродникам обедни и облегчал Господь нас грешных по молитвам покойничков: посылал дождичку…»

(Данковский уезд, со слов крестьянки деревни Савинки, Муравенской волости Татьяны Ворониной).

Младенцы не подлежать суду Христову потому, что сам Христос допустил их прямо входить в Царствие Божие. Души младенцев идут прямо в рай. Если младенец и согрешил чем на земле, за грех его отвечает его мать. Зато у престола Всевышнего никто не замолит грехов младенца лучше его матери. Мать не должна плакать по своему умершему младенцу: ему светло и хорошо в раю, ее же слезы капают в него и жгут его.

(Рязанский уезд, со слов крестьянки села Марьино, Мавры Романовой).

Жил раз богатый человек. Он очень любил роскошную жизнь и часто грешил, – зато любил и давать Христа ради. Каждый день по утру выходил он с мешком денег на крыльцо и обеими руками оделял нищих, убогих и старичков. В том же городе жили две сестры; у них была келейка, где они молились Богу. Питались они милостыней. Девицы эти часто приходили к богатому человеку за «копеечкой». Младшая из сестер заметила, что богач правой своей рукою захватывает больше денег, чем левой. И вот она стала всегда становиться по правую руку богача, чтобы из нее получить милостыню.

Когда богатый человек умер, – душа его постучалась в райские ворота. Апостол Петр не пустил ее, указав ей десятину мелкой, жесткой, как иголки, колкой травы. «Когда ты по одной травке выполешь всю эту десятину, – то иди в рай». Ангел хранитель богачевой души и говорит: «надо спасти эту душу, не мало добра она сделала». И полетел на землю. Прилетает к двум сестрам в их келейку, вынул из младшей сестры душу и «представил» ее к вратам рая. «Ты брала милостыню из правой богачевой руки, так теперь выполи своими руками эту десятину, вместо богача». А богач в это время вошел в рай…

(Данковский уезд, со слов крестьянки деревни Савинки, Муравенской волости Татьяны Ворониной).

Родных необходимо поминать четыре раза в год.

1) В «мясоедные родители» (суббота пред Масленицей),

2) В «Новской вторник» (на Фоминой неделе),

3) В субботу под Троицу,

4) В «Дмитровские родители».

В «Невской вторник» нельзя работать. Кто это делает, у того на руках вырастает шишка: «Невская кость». В день поминовения на могилу приносятся блины, драчена, зашееина баранины, вареные куры. На могилы умерших сыплют пшено и пшеницу. Если к следующему утру, птицы поклюют зерна, то это знак, что поминовение действует на душу покойника. Если же зерно остается нетронутым, то это знак, что покойник великий грешник: «даже птицы небесные от него отказываются». (Раненбургский уезд, село Кобельша, со слов вдовы причетника Анны Павловой)…»

(Материалы из «Смоленского сборника» В. Н. Добровольского)

«…Когда работают гробовщики, то проходящие говорят им: «Аминь вашей работе!» К могильщикам, занятым своим делом, обращаются с такими же словами, а они отвечают:

– Благодарим, чтоб ни умирали больше!

Возвратясь домой после похорон покойника, говорят:

– Пускай клопы, тараканы мрут, а нам доброе здравие!

Хозяин палит свечку пред иконой и молится Богу. Работникам отводится почетное место за столом, к ним подсаживаются родственники умершего и соседи, приглашенные хозяином.

Поставят на стол пироги, кутью, зачерпнут ложку, сами откушают и прольют «маленько» на стол для «родителей».

Как кто сел, так и сиди: «ни придвигайся один к другому», и «ни садитесь тесно», чтобы не вытеснить родителей, невидимо участвующих в беседе и помещающихся на лавках в незанятых промежутках, закусывающих вместе с присутствующими.

Зачерпнул ложку, сейчас оберни ее, если ложка лежит неперевороченная, к ней может прикоснуться лукавый. За столом подаются обыкновенно щи, пироги, картофель, разрезанный на скрылечки и обжаренный. Каши не едят, дожидаясь, какой «ответ» даст хозяин: либо водочку будет подносить, либо же скажет: «Братцы миряне, ни прогневайтесь на водочку, а уже гневайтесь на меня, уж родитель этот любил водочку попить и пущай уж родитель ни прогневается, что моя нужда крайняя!»

Гости уж начинают кашу есть: от хозяина «ответ получили». Вылазят с застолья, Богу молятся. «Да и сколько будет народу, пищу всем чтобы подавали: хоть по ложке, хоть по две – и тут уже не различают: «откуда бы ни зашел кто, приглашают помянуть умершего».

Потом, как выйдет три дня после смерти покойника, пекут блины, накадят ладаном и подмаслят медком.

На девятый день хозяин того дома, где покойник, снова приглашает работников и гостей, пошлет мальчика звать на обед:

«Просим на обед к нам!»

С иного семейства соберутся двое или трое, сколько вздумают, и приходят они с отрезанными ломтями своего хлеба; придя, кладут хлеб на стол. Хозяин спрашивает у мальчика:

– А ты всех зазвал?

Ну, все подошли. Давай Богу молиться. Запалили свечку, стали Богу молиться. На столе стоит кутья, разлитая по чашкам. К чашкам прилепят свечки, зажгут их. Поставят под каждого гостя по рюмке вина, положат на стол лепешки, помолятся Богу. Вдруг возьмут черепок с ладаном и покадят.

Тогда «сродство из женского пола» начинает «гукац родителев» (оплакивать родителей).

Жена говорит: «Пойду-ка пагукаю своего голубочка! Какую же ты мне думушку теперь загадал? Да как же мне эту думушку разгадать?!»…

Мало по малу гукание (оплакивание) овдовевшей супруги разрастается все больше и больше; оно не вкладывается в сочиненную народом эпическую форму и дышит лирическими чувствами, подсказанными потерею супруга, безотрадным положением вдовства: обиды и унижения ждут сироток, не будет она, как прежде, пользоваться уважением односельчан и соседей. Фантазия ее мало по малу разрастается больше и больше, создавая ряд довольно мрачных картин с реальным изображением будущей участи ее и сироток.

– Да как же мне детушек этих растить? Прилети ты сюда к нам птушечкой или кукушечкой! Верно, далеко ты, мой госпадарек, да не слышишь, голубчик, да моего горького горюшка, да большой моей кручины! Ну, да к какому бережку мне головушку свою приложить? Ну, какую ты думушку мне загадал, да сколько времечка ты мне отписал?! Госпадаречик, ты мой голубочек, прилети же ты за детками, да за малыми несмышлеными: а их же теперь, мой госпадаречик, натюкаются, и собаки накусаются, по миру ходя, примут же они холоду, да и голоду, да и голы будут и голодненьки…»

Иная баба гудит, а слезы не льются у нее, а иная тоскует, и так тяжело у нее на сердце, что она и умом разорится.

Соседка приходит к ней, навестить ее:

– Куманька, ты, моя голубонька, полно тебе, полно! Да, ну! Ни выплакивай свои слезы, ведь и нам они нужны будут!

Взяла соседка плачущую и повела ее к себе. «Воют и гудут» обыкновенно выйдя за ворота; между тем закуска идет, и хозяин угощает гостей:

– Кушайте, братцы, кушайте, поминайте нашего госпадаречка,

да не нашу хлеб-соль, но да отцовскую!» Гости дообедывают, вылезают с застолья и говорят:

– Благодарим тебя, хозяин, и вам, хозяюшка, доброго здравия, а умершему Царства небесного!»