© Шушканов П. А., 2025

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2025

В ночь на шестое мая из окна своего номера в отеле с высоты восьмого этажа обрушился на мощеную мостовую мой друг Марсель Моно. Полиция решила, что это непременно было убийство. Лично я так не считал. Не появился еще в нашем городе и даже провинции субъект, способный убить самого Моно, да еще и в его собственном жилище. Впрочем, повода шагнуть из окна для него я тоже представить не мог.

Но как бы там ни было, мой друг лежал на мокром асфальте, и холодный дождь хлестал по его голым пяткам. Шелковый халат раскинулся в луже пестрыми крыльями и никак не хотел впитывать мутную жижу. А еще в воде отражался красный неоновый иероглиф с названием отеля. Приглядевшись, в отражении можно было заметить даже раскрытые створки окна и зазубрины разбитых стекол.

Я посмотрел вверх. Крупные капли дождя падали со свинцового неба, продираясь сквозь утренний смог. По стенам скользили синие и красные блики полицейских мигалок.

– Привет, упаковщик! – Крупная ладонь хлопнула меня по плечу. – Для восьмого этажа твой приятель выглядит просто красавчиком, как я вижу. Что значит везучий гад. На фотографии получится как живой. Посмотри-ка, даже лужу не загадил. – Городовой нагнулся, дернул за край халата, потом, чертыхаясь, принялся стаскивать его с трупа. Марсель равнодушно покачивал голой ногой. Городовой обернулся, скользнул по мне взглядом. На его небритой щеке отражались все те же синие и красные блики. – Чего напрягся? Перевернуть мне его надо, понял? За халат не переживай – верну почти целым. Успеешь постирать и заштопать.

Урод. Такой же, как знатная часть наших городовых. Еще двое стояли у входа и, усмехаясь, показывали на меня пальцами. Я накинул капюшон и торопливо прошел в фойе.

– Господин полицейский! – Администратор – девушка в красном жакете и с заспанными в тон глазами – выросла передо мной и остановила коротким поклоном. В пальцах она мяла визитку инспектора и отрывала от нее мелкие кусочки, которые рассеянно прятала в карман.

– Я упаковщик.

– Простите. – Она снова поклонилась. Я заметил, что одна стрелка на ее глазу была смазана или не докрашена. Вторая отсутствовала вовсе. – От меня потребуется помощь?

Я смотрел сквозь девушку на пустующую стойку, за которой на голубом шелковом фоне бродили журавли. За декоративным бамбуком журчал такой же ненастоящий фонтанчик, подсвеченный мягким светом потолочных ламп. Столбик розовых иероглифов сообщал, что это лучшая гостиница в Сиболии[1]. Впрочем, по-другому и быть не могло. Марсель Моно никогда не остановился бы в этом отеле, будь это не так. Несмотря на всю эту фальшивость: подделку под бихуа[2], пластмассовый бамбук и попытку хозяйки казаться одновременно моложе и глупее, чем на самом деле.

– Вы можете оставить плащ здесь, – сказала она. – Я могу дать вам чистые теплые вещи. И номер, если вы решите задержаться. Посмотрите, вы совсем промокли! Вы шли сюда пешком?

Я попросил только как можно больше пустых коробок и ключ от номера Моно. Упаковщику больше ничего и не нужно. Разве что рулон широкой липкой ленты, но у меня он всегда с собой в правом кармане плаща. Там, где раньше был пистолет.

Дверь номера оказалась распахнута. Под ногами шуршали обрывки газет. Из разбитого окна струился холод, шевелил оранжевые занавески. В воздухе висел плотный сладковатый запах табака. Двое стояли в комнате – мелкие на фоне панно, украшавших белые стены. Унылый носатый оперативник подпирал спиной косяк и копался в дешевом фотоаппарате.

– Эй, упаковщик! – Молодой городовой с погонами лейтенанта сгреб меня за плечо. Его затылок был выбрит и наполовину выкрашен в розовый. – Мы тут с ребятами поспорили. Я говорю, что настоящий профи приберется у меня в доме за час и десять юаней. А они – что минут за двадцать и вообще бесплатно, так, для удовольствия. Что скажешь?

Я молча шагнул вперед, попытался скинуть руку с плеча, но он слегка дернул меня назад. Вроде бы как по-приятельски.

– Не спеши ты, упаковщик. Ты фотографии сначала посмотри. Для тебя старался. – Он вытащил из кармана телефон и сделал вид, что листает галерею. – Подожди. Вот тут у меня бардак на кухне. Сорок немытых тарелок. Смотри, как возбуждает. А это еще лучше – ванная. Душевой сток нетронут уже полгода. Как тебе, приятель?

Оперативник на секунду поднял на меня взгляд и невесело усмехнулся. Я сжал и снова разжал кулак в кармане. Провоцировать этот выскочка был мастак. Но не сегодня. В моем списке тех, кому нужно начистить рожу, мест уже не осталось. К тому же я в более выгодном положении – ниже упаковщика падать по служебной лестнице некуда.

– Заняться нечем? – раздался голос позади меня. Лейтенант скис и отпустил мое плечо. Нехотя побрел к разбитому окну, загребая ногами газеты. Носатый фотограф сунул руки в карманы и повел плечом, показывая, что его работа сделана.

Комиссар прошел мимо, слегка задев рукавом. Он едва слышно напевал что-то приставучее из радио, на мгновение замирал, словно боясь сбиться и сфальшивить, и щелчком пальцев возвращал себя на нужную тональность. За ним тянулся стойкий шлейф запаха бадьяна – дешевая пастилка, которая почти никак не маскировала отдушку не менее дешевого виски. Да что там хитрить – от него несло так же, как от забившихся в вестибюли закрытого метро ночных хангеров – той особой касты вчерашних мигрантов, признающих только ночь, в желудках которых смешались все напитки Барной улицы Яндаша[3]. Он вжимал выбритую шею в воротник плаща, поднятый неровной стоечкой, и водил мутным взглядом по наконец занявшимся своими делами городовым. Взглянув на меня мельком, он всучил мне пустую коробку:

– Не стой. Мы не собираемся тут торчать до полудня. Долго возиться я тебе не дам, через час опечатываем тут все и расходимся. – Он потер рукой шею чуть ниже выстриженного на затылке символа ветра. – Твой приятель и так испортил мне все выходные.

– Олег, он мне не приятель. Он был моим другом.

Комиссар оставил в покое шею и уставился на меня щелками глаз.

– Ну так и я тебе не приятель и не Олег. А господин комиссар.

Я коротко поклонился. В общем-то, он прав.

Работа упаковщика довольно проста. После таких вот вызовов, когда в комнате бардак, как в портовом притоне, а возле окна или за ним покойник, а то и не один, кому-то надо фотографировать трупы, снимать отпечатки, поторапливать стриженных на один манер увальней в форме. А кому-то, не обращая внимания на эту суету, собирать вещи покойного и укладывать по коробкам, занося в длинную опись, поливать и раздавать комнатные цветы, пристраивать домашних животных, наводить порядок – и этим полностью стирать следы того, что худое или жирное тело, распластавшееся на полу, с дырками от пуль или синими полосами от удавки, вообще когда-то жило нормальной жизнью.

Что ж, после Моно таких вещей немного. Обошедший половину мира оставил после себя на удивление мало следов.

Я натянул перчатки, достал блокнот и карандаш. Осматривать в комнате было особенно нечего, убирать тоже. Ни цветов, требующих полива, ни домашней библиотеки, которую нужно пристроить по букинистическим лавкам. Даже одежды особо нет – пара курток в шкафу и ворох полусухих мятых рубашек в раскрытом чемодане. Все можно отправить на барахолку через Taobao[4] по пять юаней за вещь, а с выручки получить свои законные десять процентов. Даже чертов цветастый халат из лужи, если сдать его предварительно Линю в химчистку и не писать, что последним его носил покойник.

Марсель шиковал и здесь, в этом довольно паршивом со своей лощеностью и поддельностью, хоть и лучшем в городе отеле. Две комнаты и телевизор в половину стены. На экране беззвучно шевелили ртами дикторы на фоне тревожной карты с летящей на восток стаей дронов. Две едва заметные строчки синхронно переводили одновременно на английский и русский. На полу была разлита вода, крупные осколки в ней – как поколотые ножом куски льда. На краю широкой застеленной кровати неподвижно сидела девушка в тонком шелковом халате. Она безразлично разглядывала пустой угол между бутафорским книжным шкафом и вполне себе настоящим баром. Ее ладони покоились на голых коленках, пальцы на ногах были поджаты, словно спасались от разлитой холодной воды.

– Простите, – виновато кивнул я. Девушка не пошевелилась. Ее лицо скрывали от меня аккуратно подстриженные под удлиненное каре волосы, виднелся только слегка вздернутый кончик носа. Справа от нее над наполовину опустошенным стеклянным баром прямо к стенке были пришпилены неровные клочки газет. Я пробрался ближе, переступив осколки. Так и есть – тут все от столичной «Ри Чу»[5] до трехцветной желтой прессы. Заголовки словно из бредового предрассветного сна, в котором все кажется логичным и упорядоченным: «Дышащая стена дома в центре Яндаша», «Механические компьютеры господина Стеблова», «Ложная амнезия и ее ложные жертвы», «Тени на лестнице к храму Бейше шен», «Голодные духи-могваи клиники „Сиван“».

Тяжелое анисовое дыхание позади меня отвлекло от попыток найти связь между странными заголовками. Комиссар протянул руку, сорвал со стены одну из вырезок и бросил на пол в добравшуюся сюда лужу. Он сунул в зубы тонкую сигарету и щелкнул зажигалкой. Сизое ментоловое облако разбилось о стенку и заструилось вниз. Шершавый палец ковырнул обои под цветной булавкой.

– Дырки в стене. Нехорошо. Твой приятель решил не оставлять после себя наличных. Всего его барахла не хватит, чтобы покрыть тут ремонт. – Он выдул струйку себе за ворот и кивнул: – Я еще о чем-то знать должен? Какие-нибудь вещички, ценности? Может, он что-нибудь у тебя оставил? Или еще где-то? – Он потер ладонью щетину на остром подбородке. Она росла неравномерно, белый след от ожога зиял лысым пятном. – Чего молчишь?

Я мотнул головой.

– Ясно. Паршиво. – Он перевел взгляд на полупустой бар, пожевал губу. – Твой приятель не так прост. Я думал, что он турист из тех, кто ищет дешевых приключений за большие деньги у нас в Сиболии, вроде крикеров и косплейных девочек по вызову. Но оказалось, что у него богатая биография. Ты хоть сам знаешь, чем занимался твой друг?

– Нет, – бросил я и принялся аккуратно отцеплять от стены газетные вырезки.

– Вот и хорошо. Лучше не знать. – Он провел ладонью по стене. – Знаешь, почему он жил в гостинице? Ребята говорят, что у него не было денег на социальную подписку, вот и снял номер в отеле. А я так не думаю. Для начала – номер-то не из дешевых, хотя и халтура полная, для туристов с Запада. Ну да и Моно тоже был вроде из этих, – комиссар фыркнул, – чужаков. И потом, я проверил его счета. Тот, с которого он номер оплатил, и еще один, привязанный к его телефону. Мне бы хоть чуточку с того, что я там нашел, так я не отказался бы побыть немного покойником. Он мог купить и этот номер, и этот отель, и корейский ресторанчик напротив в придачу. А что все это значит?

Комиссар замолчал и бросил в рот очередную пастилку. Задумчиво разжевал ее и снова сунул в зубы фильтр.

– Вот и я не знаю. Честный человек не снимает номер. Честный человек берет недельную подписку подороже и получает квартиру в центре с видом на Ангару и с доступом в ресторан и к сотне приличных телеканалов. Номер снимает тот, кто не хочет зарегистрированной квартиры, посторонних глаз и носов. Я верно говорю?

– Я не знаю, – отмахнулся я. Комиссар начинал утомлять. Я был почти уверен, что он протрезвел только на четверть. Щетина и отголоски ночи прибавляли к его неполным тридцати пяти еще как минимум пару десятков лет.

– Думаешь, это убийство, да? – Он шумно втянул носом воздух, словно принюхиваясь. – Так вот, забудь про это. Тут камер нет, но есть микрофоны, и в них только тишина. Камеры висят в коридоре. Никто не заходил и не выходил отсюда. Что бы ни скрывал Моно, он это унес с собой и сделал это совершенно самостоятельно. Вот такие дела, упаковщик.

Комиссар курил, что-то бормотал себе под нос и уже не обращал на меня внимания. Ментоловый дым тонкой пленкой стелился в воздухе, как смог по утрам над Яндашем. Неподвижная девушка все так же вглядывалась в пустой угол и не сдвинулась ни на фэнь[6], кода я пытался протиснуться между ее ногами и баром. Ни холод, ни дым ее нисколько не волновали.

– Прошу прощения.

Она снова не ответила. Я было решил, что это одна из тех натуральных силиконовых кукол, которые можно раздобыть из Поднебесной за немалые деньги. Хотя, конечно, пусть Марсель и был странным человеком, но это и для него уже слишком. Только едва заметное ровное дыхание выдавало, что девушка была все же жива. Жива и безвольна. Не иначе как под чем-то сильным, но это уже не моя забота.

– Она не ответит, – сипло заметил комиссар, бросил непогашенный окурок на пол, и тот противно зашипел в луже. – У твоего мертвого друга были странности, о которых лучше бы ничего не говорить. Хотя эти все равно растрясут на весь город. – Он кивнул в сторону городовых, с усмешкой поглядывающих в мою сторону.

– Когда вы заберете ее? – спросил я. – Мне бы закончить в течение часа.

– Мы ее не заберем. – Комиссар широким шагом подошел к девушке, поводил перед ее глазами ладонью, пощелкал короткими пальцами. – Видишь? Я могу отрезать ей ухо, но ничего не произойдет. Это не совсем человек. Это лань. – Он усмехнулся. – Соображаешь, что к чему? И если еще раз заикнешься о том, что твой разлюбезный господин Моно был уважаемым серьезным человеком, я нацеплю на тебя очки и впечатаю их тебе в глазницы. Оба стекла одним ударом. Понял?

Но я не слушал. Я смотрел на лань. До этого момента я думал, что все это слухи. А если и не слухи, то что-то все равно имеющее мало общего с правдой. Это не силиконовая игрушка из-за близкой границы, это тело, в пустой голове которого ни одной осознанной мысли. О законности таких вот штук я не знал ничего, но что-то подсказывало, что раздобыть их возможно, и явно не на Taobao, но в переходах закрытых станций метро в Старом городе, где шайки господина Вана делят бизнес с не менее ушлыми дельцами в погонах, – на черном рынке, который в Яндаше называли Агатовым. И назначение у них было вполне понятное – живые теплые девушки с гладкой кожей и пустыми глазами, в глубине которых ни единой мысли.

Комиссар взъерошил пятерней ее волосы, кивнул, словно она могла ответить.

– Мы таких партию задержали месяц назад, хотели обратно отправить, но подскочил человек Вана с накладными. Есть документы на груз – свободен. Верно? К счастью, в Яндаше они не осели – отправились на Запад. Не знаю, как бы я спокойно ходил по городу, в окна которого смотрят вместо нормальных живых шлюх такие вот куклы.

Он хотел сплюнуть на пол, но, перехватив мой взгляд, полез в карман за мятым платком.

– Она живая? – спросил я, впрочем, зная ответ.

– Если можно так сказать. Но она тебе не ответит и имени твоего не выучит. Их называют ланями, но настоящая лань по сравнению с ней – чертов академик. – Он снова протянул руку к ее лицу, но браслет на его запястье вдруг вспыхнул красным, по нему побежала строчка иероглифов. – Ладно, мне пора. Развлекайся. Отчет можешь сдать послезавтра – делаю скидку на то, что покойник все же твой подонок-приятель. Можешь оплакивать его сколько угодно – не мои дела.

Он повернулся ко мне спиной и зашагал к двери. В проеме остановился и щелкнул пальцами.

– Да, упаковщик, забыл сказать… – Он ткнул пальцем в сторону лани. – Это теперь тоже твое. Будешь пристраивать – не продешеви. Такие штуки дорого стоят.

Кто-то хохотнул в соседней комнате.

И я остался один. Почти один.

Невесомые тонкие тапки и зубная щетка полетели в мусорный пакет. Туда же отправились остатки позднего ужина – коробка жареных пельменей, уже зачерствевших. Но взглянув на них, я понял, как сильно хочу есть.

За окном все еще хлестал дождь. Неоновые вывески над плотно прикрытыми дверями ресторанчиков и более дешевых забегаловок манили вкусными названиями, вот только до открытия еще часа четыре – не меньше.

Я выставил две коробки за порог, оглянулся, оценил прибранный номер. Если не считать разбитого окна – словно и не заезжал никто.

– Это все? Не густо. – Городовой с фотоаппаратом на шее легко пнул коробку носком туфли.

– Это все.

Он пощелкал языком, заглянул в номер, словно оценивал мою работу. Затем похлопал свернутым блокнотом себя по ладони.

– Ладно, упаковщик… Шеф, конечно, пошутил. Давай оформим красотку, и я доставлю ее экспертам. Подпиши здесь и здесь. – Он извлек из блокнота два уже заполненных листа и подставил коленку. Колпачок ручки уже поблескивал у него в пальцах.

Я нацарапал имя на первом листе, и он победно свернул его и сунул в карман.

– Второй не надо – это твой. Гляди-ка – фокус.

Он прошел в комнату, оставляя грязные следы на молочно-белом виниле. Подошел к девушке и, усмехнувшись, уставился в вырез небрежно запахнутого халата. Потом поднял руку и легко щелкнул большим пальцем и мизинцем, едва слышно. Лань повернула голову и вопросительно уставилась на него. Городовой дважды хлопнул в ладоши. Она поднялась с кровати, легко и невесомо, как заводной механизм на туго взведенной пружине. И тогда я увидел ее лицо. Мне казалось, что выращенная в каких-то полугосударственных и полулегальных лабораториях живая кукла должна быть отталкивающе совершенной и тошнотворно миловидной в лучших традициях рекламных девочек с каналов по подписке. Но лань не была такой. Почти не была. Пустые серые широко посаженные глаза смотрели на меня, но как бы сквозь меня, хотя ее головка слегка была наклонена, словно проявляя любопытство, и под гладкими волосами мелькнуло оттопыренное ушко. Ее губы были плотно сжаты, но левый уголок рта растянулся, словно в полуулыбке, – непростительно живое для куклы несовершенство линий. Это уже брак.

Она была ниже городового почти на голову и тем более ниже меня. Но шелковый халат едва прикрывал ее коленки. Голые ступни стояли на холодном и еще мокром полу.

– Идем. – Городовой сжал и разжал ладонь, и шуршащий звук его пальцев заставил лань двинуться за ним. Она мягко наступала на пол, выгибая ступню от пятки до кончиков пальцев, и вовсе не была похожа на оживший манекен. Если не смотреть в глаза, конечно. Ее руки не болтались безвольно, а вполне естественно шевелились в такт движениям ног.

– Вот и весь фокус. До лифта дойдет. Как спускать ее по лестнице – я не в курсе, такого нигде не пишут. – Он похлопал меня по плечу и сунул блокнот в карман своей куртки. – Бывай, упаковщик. А ты, куколка, за мной.

Двери лифта послушно закрылись за ними. Ждать меня никто не стал.

Я вышел из номера, подхватил коробки и обернулся на приоткрытую дверь. В просвете виднелось последнее жилище моего последнего друга. Забавно, что из всех невероятных мест, в которых смерть ходила за ним по пятам, он простился с жизнью в нашем, по сути, транзитном городе – перевалочном пятачке между далеким заплесневелым Западом и роскошью Поднебесной, второй столице пустынной, никому не нужной Сиболии. Теперь ни грязного носка, ни зубной нити от тебя не осталось, дружище. Словно и не приезжал ты никогда.

Меня отвлек звук сообщения. Марта волновалась, что меня нет дома, осторожно интересовалась, все ли в порядке. Домашний Сяо[7] оповещал, что кто-то дважды стучал в дверь, причем довольно настойчиво, и спрашивал, не требуется ли вызвать полицию. Потом снова сообщения от Марты о том, что она любит и ждет дома. Я повертел в руках телефон, потер пальцем трещину на задней крышке. Хотел было ответить, но затем, быстро сунув телефон в карман, заспешил по лестнице вниз.

В широком фойе внизу уже ничто не напоминало о недавнем происшествии. Исчезла администратор. За стойкой стоял высокий парень в костюме и, близоруко щурясь, набирал номер в телефоне. Семья постояльцев дремала на чемоданах у входа. В полупрозрачной переноске на коленях пухлого мальчика метался хорек.

Я вышел на улицу. Осколки стекол уже убрали, а к рассвету заменят и окно. Только грязная лужа пузырилась от крупных капель дождя, смывавших остатки бурых пятен на мостовой.

Городовые загнали фургон под навес. Парень с фотоаппаратом и блокнотом возился с замком. Лань послушно стояла рядом. Он махнул мне рукой и попросил помочь.

– А что с ней будет? – Я кивнул в сторону девушки.

– С ланью? Все нормально будет. – Дверка наконец поддалась и, противно скрипнув, открылась. Городовой вытирал пальцы промасленной тряпкой. – Сдадим экспертам по описи, не бери в голову. Тебе проблемой меньше.

Проблемой меньше. Моя несостоявшаяся проблема смотрела себе под ноги. Мокрые волосы прилипли к ее лбу и вискам. Вода лилась тонкими ручейками по изгибу шеи и вдоль выпирающих сквозь кожу ключиц.

– А потом?

– Ну, тесты там разные. Мало ли. Для отчета все нужно. – Он подмигнул мне и усмехнулся. – Протестируют как надо, не переживай. Такие штуки у нас – большая редкость. – Он согнул руку в локте, щелкнул пальцами, но из-за шума дождя команда не сработала. Лань осталась под навесом, только слегка вздрогнула, словно почуяв зов.

– А, черт! Ближе надо.

– Ее вернут обратно? – спросил я.

– Куда? – Он засмеялся, прикрыв рот ладонью. – Утилизируют. Или на запчасти на Агатовый рынок уйдет. Кроме вот этого, – он постучал себя пальцем по лбу, – она же настоящая. Идем, кукла! Щелк-щелк, не слышишь, что ли?

Я быстро уперся руками в грудь городового. Он удивленно посмотрел на меня, непроизвольно дернулся к кобуре, припрятанной под плащом.

– Постой! Слышишь? Не дергайся. Я ее сам…

– Чего сам? – не понял он.

– Заберу сам. Это вещь Моно.

Он непонимающе мотнул головой, затем рывком отбросил мои руки:

– Ты определись, уважаемый! Головную боль с тебя снимаю.

– Спасибо, но я сам.

Городовой кивнул и залез обратно в фургон, захлопнув дверку так, что машина дернулась. Водитель недовольно высунулся в окно.

– Черт с тобой, упаковщик. – Он протянул мне акт, размокший от дождя. – Делай что знаешь.

Фургон покатил по грязным лужам, оставив нас в свете мерцающих вывесок под проливным дождем – меня и живую куклу Лань.

Я поднял руку, неумело пощелкал пальцами. Лань повернула ко мне голову, удивленно уставилась на пальцы.

– Ладно, пошли. Как тебя там? Не спрашивай, куда и что мы будем делать, – я понятия не имею.

Моя нога замерла над знакомой лужей, аккуратно опустилась на край. Впереди в пелене дождя маячила безлюдная улица низких двухэтажных домов, небо над которыми было изрезано паутиной обвисших проводов и тенями нацеленных в низкие облака тарелок. А над ними маячил бледный призрак рассвета. Я топал по превратившейся в реку мостовой, накинув на голову мокрый капюшон, а Лань, мягко ступая по холодной грязной воде, брела за мной.

Говорят, что утро в Яндаше начинается со звука колокольчика на двери вьетнамского ресторана «Бао», что в конце квартала «Малый Сычуань» за аптекой. Там жил я, а окна моей маленькой квартиры выходили на тусклую вывеску этой забегаловки господина Во. Из всего ассортимента мне лично нравились только хрустящие нем ран[8]. Всего остального, и особенно яичного кофе, который он делал скверно, я предпочитал избегать.

По пятницам в двери ресторанчика вместо обычных посетителей заходили хмурые типы с высоко выбритыми висками и в одинаковых куртках. В это время ресторан был пуст, а занавески окон, выходящих на жизнерадостный зеленый неон, были предусмотрительно задернуты. Говорят, что из выбитых зубов, которые можно наковырять между камнями брусчатки, получится собрать не одно ожерелье. Пожалуй, и сам Во не был рад тому, что его закусочная пользовалась такой популярностью у разношерстных банд, от подручных господина Вана до осевших тут триад. Впрочем, как услужить особым гостям, он знал – часть выручки одним и бесплатный ужин всем.

Сегодня в окнах «Бао» не горел свет, хотя восход уже давно где-то прятался за тяжелой накипью облаков, под которыми хлестал по сонному городу ливень, прибивая к асфальту клубы привычного смога. Квартал заканчивался там, где кончалась брусчатка. За ней взбирался на низкий холм сжатый трехэтажными домами асфальт.

Подъездная дверь настороженно пискнула, приняв мою карточку с продленной подпиской. А за дверью зиял обычный загаженный кошками холодный подъезд. Я медленно и осторожно, из-за коробок в руках не видя ступеней, поднимался к себе, позади слышались мягкие шаги босых ног по косым ступеням. Я не оглядывался. У подъезда мне показалось, что за спиной уже никого нет, и странное чувство – смесь тревоги и облегчения – накрыло воспаленный разум. Но нет, она все еще была тут.

– Заходи. – Я приоткрыл дверь в квартиру. – Хотя все равно ты ничего не понимаешь.

Дверь закрылась сама, щелкнул замок. В глубине единственной комнаты зажглась мягким желтым светом лампа-ночник. Я пролез между замершей в проходе Ланью и стенкой с потертыми обоями, избавился от коробок, запихнув их в темный угол, бросил плащ на пол и упал в кресло. Его обивка казалась холодной и мокрой. Сырость повсюду – я опять забыл закрыть на ночь окно. Прикрыл глаза. От усталости и бессонной ночи под веками вспыхивали снопы искр, казалось, что все вокруг медленно и едва заметными рывками уплывает в сторону.

– Господин, – позвал мягкий голос из угла. Я приоткрыл глаз. Подсвеченный тускло-зеленым овальный Бокс ожидал ответа.

– Господин Лим, – более настойчиво позвал Сяо.

– Чего тебе?

– Вы не ответили на мое сообщение. В ваше отсутствие кто-то пытался войти в квартиру, но я пригрозил вызвать полицию. Я могу получить доступ к камерам и узнать, кто это был, но для этого следует…

– Не нужно. – Я скинул ботинки, запихнул их под едва теплый обогреватель. Свет стал немного ярче, он выхватывал из темноты прихожей бледное женское лицо – точно призрак.

– Я вижу, что у вас гости, господин Лим, – немного настороженно добавил Сяо. – Я должен напомнить, что визиты гостей допустимы только до двадцати трех часов, иначе вам нужно переоформить условия социальной подписки или купить дополнительный пакет услуг.

– Она не человек, – устало отмахнулся я.

Бокс на секунду потускнел, затем снова засиял ровным светом.

– Я вижу, что у вас гости, господин Лим…

Я встал с кресла, щелкнул кнопкой чайника, стянул с себя мокрую кофту. На мгновение замер, обернулся на Лань, но она не проявляла никакого интереса к моей бледной спине и впалому животу. Наверное, нужно было ее тоже переодеть, но я не решался даже подойти. Для начала просто наброшу ей на плечи махровое полотенце – последнее из чистых. Потом как-нибудь вытру ей ноги. Не хватало еще отмывать пол. А что потом? Они вообще спят или едят? Как заставить ее хотя бы присесть?

Я стукнул себя ладонями по вискам. Проблемы. Везде одни проблемы. Надо было оставить эту куклу городовым.

– Господин Лим…

– Чего тебе нужно?

– Я вижу, что у вас гости…

Эту штуку не вырубить. Разве что ночью, но сейчас не ночь, хотя за окном темнота и серость. Я приоткрыл занавеску, всмотрелся в пелену дождя. В окнах «Бао» уже зажглись лампы, в дверь скользнула чья-то тень. Там наверняка звякнул колокольчик. Выше над крышей дома клубились тучи и сверкала молния, освещая силуэт далекого даосского храма за рекой в окружении темных домов. На пыльном стекле моего окна красной, еще не просохшей краской было выведено: «Держи свою дверь открытой».

Я вздрогнул. Мерзкое чувство того, что кто-то ходил по твоему полу и лапал твои вещи, нахлынуло вместе с тревожным ощущением, что этот кто-то может быть все еще здесь.

– Сяо!

– Да, господин Лим.

– Кто был здесь? Кому ты открыл дверь?

Бокс невозмутимо светился изумрудом.

– Я никому не открывал, господин Лим. В ваше отсутствие квартира была пуста. Но я должен заметить, что у вас гости…

– Заткнись!

Я стукнул кулаками по столу, еще раз. Тонкий ноутбук подпрыгнул, едва не улетел на пол. Парни из шайки Вана или кто-то в их духе. Эти умеют не оставлять следов. Только что им может быть нужно от штатного упаковщика? У меня даже денег нет толком, разве что на подписку и бутылку дешевой водки. Я никому не должен ничего, и никто не должен мне. У меня ни врагов, ни друзей. Последний познакомил свои мозги с мостовой несколько часов назад. Я обвел глазами квартиру, все еще привычную, но уже не такую безопасную, как казалось еще вчера. Впрочем, зачем себя обманывать? Никогда мне так не казалось.

Экран ноутбука встретил меня постоянно открытым окном чата.

– Привет, – набрал я, путаясь в символах.

– Привет. Ты уже дома? Я беспокоилась о тебе. Все в порядке? Ты выглядишь уставшим.

– Ты же меня не видишь.

– Я чувствую. Ты расстроен?

– Да, Марта.

Ее не обманешь. Столько лет вместе… Вспомнить бы, сколько именно.

– Что-то случилось?

– Случилось. Кто-то влез ко мне в квартиру. И оставил послание.

– Ох, счастье мое.

Строчки повисли в ожидании. Курсор неспешно мигал.

– Ты здесь? – напомнил о себе я.

– Да. Я тут. Просто дала тебе время прийти в себя, чтобы сразу не лезть со своими советами.

– Мне нужны твои советы.

– Хорошо. – Курсор окрасился желтым. – Немедленно запри дверь изнутри и осмотри квартиру. Если никого нет, просто успокойся, попей кофе и возьми себя в руки. Ничего страшного не произошло. Ты жив и здоров. На ночь передвинь кровать и подопри дверь чем-нибудь тяжелым. Я бы предложила вызвать полицию, но ты все равно этого не сделаешь.

– Не сделаю, – подтвердил я.

Курсор мигнул.

– Я люблю тебя. Береги себя, пожалуйста.

– Постараюсь.

Я улыбнулся. Дотронулся кончиками пальцев до заляпанного экрана.

В чате появилась хризантема из скобочек и палочек. И улыбка.

– Кирилл…

– Да, Марта.

Курсор стал красным.

– Время чата подходит к концу. Но ты можешь продлить общение, подключив платный доступ. Дополнительно тебе будут доступны функции…

Я закрыл крышку ноутбука. Пожалуй, сильнее, чем хотел. Вытащил из-под кресла начатую бутылку и поставил на стол два стакана. В прозрачном спирте отражались блики настороженно слушающего меня Бокса. В отличие от этого бездушного ящика, Марта по крайней мере когда-то была живой. И была бы живой дальше, если бы я сделал все как надо. И был бы помощником комиссара, а не превратился в жалкого упаковщика. Впрочем, какая разница кем. Ниже должности в полиции все равно не нашлось.

Моя Марта была тут – фотография в красном свадебном платье под тонким стеклом на столе. А где-то там, внутри темных серверов в далеких городах, – Марта другая. Ее посмертный слепок из нулей и единиц с мягким голосом и наспех состряпанным из эха ее соцсетей характером. Ее основная задача теперь – говорить со мной, успокаивать меня, смеяться над моими шутками, «вспоминать» забавные случаи из жизни и выкачивать деньги с моей кредитной карты. Но я ее все равно люблю. Даже такой.

Через отмерянный таймером час доступ восстановится, и мы поговорим с ней о том, как напился на свадьбе ее дядя и как однажды мы едва не завели щенка. Час. Пожалуй, есть идеи, как его скоротать.

«Держи свою дверь открытой».

Я поморщился, вспомнив. Даже эта паршивая квартира не совсем моя теперь. Глаза – вот кому все принадлежит. Они таращились из ноутбука, глядели с улицы в мои окна на закрытые занавески; из корпуса, в котором засел дотошный Сяо, из углов подъезда смотрели мне в спину, даже из темной прихожей – пара пустых бессмысленных глаз. Город немых глаз.

– Надеюсь, дружище Марсель, ты видал места и получше, – тихо сказал я и стукнул своим стаканом о второй, наполовину наполненный. Мне никто не ответил.

Последний раз Марсель Моно постучался в мою дверь ровно через два года и три дня после того, как я уничтожил свою жизнь. И за неделю до того, как он покончил со своей.

Марселю было тридцать, хотя в зависимости от времени суток и препаратов в его крови возраст этого парня колебался на пяток лет то в одну, то в другую сторону. Он напоминал хищную лису, напялившую вдруг по каким-то своим лисьим причинам лётную куртку и почти классические брюки, но из толстой джинсовой ткани, и перекрасившую рыжий мех в серо-пепельные пряди. На макушке красовались обычные черные очки, хотя вполне могли быть и «консервы», забрызганные каплями затяжного дождя. Он опирался на тонкую трость и покачивал головой. Я понял, что в одном его ухе яростно орет экутер – навороченный наушник.

– Ты уже выпил?[9] – спросил я, улыбнувшись слабой тенью прежней радушной улыбки, с которой я обычно встречал его. Только наше старое приветствие сохранил.

Марсель улыбнулся, отставил трость и, стиснув ладонями мои виски, чмокнул в макушку. Рев в его экутере походил на виртуозную игру смычком по натянутым живым нервам.

– Кирилл, Кирилл… Твой мандаринский все еще ужасен. Преступно ужасен. Ты говоришь как обезьяна. А все потому, что ты пьешь непонятно что, – он поднял со стола и повертел в руках начатую бутылку, – причем без меня. И читаешь непонятно на чем написанные газеты. – Марсель укоризненно приподнял за уголок утренний номер «Женьелин»[10]. – Это вообще что за язык? Все в строчку… С таким же успехом вы могли бы писать газеты на пиньине[11].

– Вышвырнуть тебя за дверь? – предложил я.

– О нет. Там я был, и там чрезвычайно паршиво.

Он повернулся и обнял меня. Уже по-человечески. От него пахло духами и тонким горьковато-терпким запахом каких-то сигарет. Спиртным пока еще нет.

– Трость? Серьезно?

Марсель упал в мое кресло. Сочувственно ухмыльнулся и покачал головой:

– Там, где я был последний год, ходить с тростью было хорошим тоном еще каких-то сто лет назад. Там же мне прострелили голень, и теперь я просто законодатель ретромоды.

Я засмеялся. Марсель тоже, прикрывая рот ребром ладони – противная и никуда не исчезающая его привычка с самой школы. В ненадолго наступившую тишину вкрадчиво вклинился голос Сяо:

– У вас гости, господин Лим?..

– Заткни эту штуку, пока я этого не сделал. – Марсель ткнул пальцем в сторону Бокса. – Я могу, ты же знаешь. – Он наклонился над столиком и понюхал стакан. – Водка. Вы, северяне, пьете всякую дрянь. Зато тут у вас можно действительно опрокинуть по паре стаканов с другом. Не чая, заметь. Я больше не могу вести душевные беседы за чаем. Я устал от этого, дружище.

За потоком его мыслей следить было сложно, но я и не пытался. Принес второй стакан и плеснул на два глотка в каждый.

– Давно из Поднебесной?

– Скорее не был там уже много лет. Возвращаюсь как в любимый дом. Не верится, что еще неделя-другая – и вокруг меня будут уже горы и облачные башни Цзянси. Ты видел эти реки огней и лазурное небо? – Он выпил содержимое стакана до дна и облизнул губы. – Там, где я был, все иначе.

– На Западе?

– Дальше, чем ты можешь представить.

Марсель был в разъездах всегда. Я не знал, чем точно он занимается и на какие деньги живет и колесит по континенту. Мне это не было интересно даже тогда, когда я носил погоны городового. По негласному соглашению мы не задавали друг другу неудобных вопросов. Марсель приезжал редко, и первым человеком, кого он навещал, всегда был я. Даже в тот день, когда он заявился без кисти руки. Хирург с Агатового рынка был вторым в его списке. Два года назад, в тех же очках, но в длинном темном плаще, он стоял у входа в храм с белыми ирисами[12]. Он заметил меня тогда, но даже не кивнул. В тот день я единственный раз был в списке не первым – он приехал к Марте.

И все же по куче паспортов и карточек, по нелегальному пистолету в кармане его плаща и ненастоящему имени я сделал вывод, что Марсель, скорее всего, чем-то торговал. Не слишком законным и куда более ценным, чем то, что можно раздобыть на Агатовом рынке. И речь не о контрабанде через границы с Поднебесной. Его тропы шли куда дальше.

– Говоря словами мест, откуда я прибыл, там истинный рай. Тут же точно чистилище, а все дальше к западу за Тураном и Уралом – то, что называется преисподней. Впрочем, все равно ты ничего не понял. Налей-ка мне еще и расскажи лучше, как ты тут существуешь.

– Существую, – согласился я.

Я указал на его экутер, в режиме ожидания подмигивающий зеленым огоньком:

– Ты тоже подсел на эту дрянь?

Марсель медленно стащил его с головы, уставился на хрупкий хромированный обруч, словно увидел его в первый раз.

– Я постоянно подсаживаюсь на какую-нибудь дрянь. Что тебя удивляет? Хотя в этой штуке меня больше волнует ее название, чем та эйфория, которую она вызывает. Я про крикеры[13]. Почему мы называем их именно так? У всякого сленгового словечка должна быть основа. Может, от французского «cri»? Хотя в русском, насколько мне известно, есть даже более подходящее слово – «крик». Ты никогда не думал об этом?

– Я стараюсь не задумываться о всякой ерунде.

Марсель пощелкал языком, осмотрел стены моей квартиры еще раз, остановился взглядом на фотографии Марты и, протянув руку, поднял со стола мою карту.

– Упаковщик. Все еще. Что ж, в одном местечке, где я был, говорят, что честный труд не бывает позорным. Ты делаешь хорошее дело, Кирилл. Одного только не хочу – чтобы мои вещи оказались однажды в твоих коробках. – Он засмеялся. – Слушай, а в подписку входит алкоголь? Хотя молчи, наверняка какое-нибудь дешевое суррогатное пойло.

– Не входит.

– Вот и прекрасно. Знаешь, там, за лесами к западу, о подписках и не слышали. Живут как дикие звери, копят на такую вот конуру, как у тебя, и питаются отбросами по акции из дешевых магазинов, но за свои честно заработанные. Да и тут, прости меня, Кирилл, все как-то убого и коряво сделано. Словно причесали и умыли портовую девочку, а нутро осталось прежнее.

– То ли дело в твоем раю, да? – Я долил в его стакан остатки водки. – Или как ты его там называешь.

– Именно!

– Господин Лим, у вас, я вижу…

– Эта штука не заткнется, верно? Ладно! – Он поднялся с кресла и взъерошил мокрые волосы на макушке. – Бери куртку и оставь тут чертовы деньги, телефон и надежды вернуться домой в сознании. Мы идем покорять самые прекрасные и мерзкие кварталы этого городка. Насчет денег я не шутил – твой друг Марсель берет этот вечер на себя. – Он оглядел унылым взглядом мою квартиру. – Слушай, я же могу оставить у тебя кое-что? Просто сумку. Не хочу тащиться с ней в отель. Надеюсь, твой электронный болван не поднимет визг по этому поводу. Только пристрой ее как надо и куда надо. Не хочу слышать про твои надежные замки и честных граждан Яндаша.

Я усмехнулся:

– Сам знаешь, куда положить.

Я закрывал входную дверь, а Марсель разглядывал стены, от которых отслаивалась темно-синяя краска. Паутина кабелей тянулась по стенам вверх, буравя низкий потолок в сырых разводах.

– У тебя же не самая дешевая подписка, верно? Хотя и похоже, что это самое дно. Но я видел дно и похлеще. – Он вздохнул, глядя, как я пытаюсь закрыть дверь плохо работающей картой. – Вы дикари, Кирилл. Неужели нельзя настроить это через «Вей Синь»[14]? Северные дикари.

Я пропустил его замечание мимо ушей. Карточка никак не хотела работать. Словно кто-то покопался в моем замке и потом неумело собрал его обратно. Марсель опирался спиной на грязную стену и постукивал хромовой тростью по перилам.

– Версаль, Кирилл, в этот раз я видел Версаль. Что сказать – красота запустения. Древние стены – изрисованные граффити, но все еще величественные. Дом королей. Представь – полная тишина, желтое предзакатное небо и я в центре поросшего травой древнего дворца. Погруженный в медитацию и наслаждение одиночеством. Ради этого стоило тащиться на край мира.

– Это тебе там ногу прострелили?

Он задумчиво посмотрел на лодыжку.

– Нет. Это в Лондоне. Знаешь, я смотрел этому подонку в глаза, прежде чем тот спустил курок. Там первобытная ярость. Такой у нас уже не найти. Иногда не хватает среди всего этого. – Марсель стукнул по кабелю кончиком трости.

На улице пахло недавним дождем и горелым маслом. Марсель пощелкал пальцами и закрыл глаза. В лужах отражались желтые и оранжевые фонари. По мокрой улице сновали прохожие. Пожалуй, слишком людно. Марсель поднял руки, пропуская толпу цветных курток, выбритых затылков, мигающих в такт крикеру – вызывающему эйфорию смешению звуков и электромагнитных волн экутеров. Девушки и парни с тонкими шеями и горящими глазами: одни пятились задом, стараясь не выпасть из шумной беседы, другие фотографировали свинцовое небо, третьи неспешно орудовали палочками, держа на весу коробочки с рисом. Парень в пестром шарфе задел меня локтем, обернулся и с улыбкой сложил «десять» из двух пальцев. Единственное, что успел выучить, видимо. Такой же поток брел в обратном направлении. У фонарей собирались хангеры, ловили бесплатную сеть от кафе и, оглядываясь, загружали дорожки крикеров в запароленные телефоны – готовились к ночи.

Одни люди следовали к площади Тайянг, где в небо летели горящие фонарики, а с огромных экранов лились потоки музыки и света от сменяющейся рекламы под светящейся аркой. Другие спешили к подземным лабиринтам закрытых переходов метро, где закусочные, мелкие магазинчики, салоны тату и букмекерские будки сменялись, переплетаясь с замаскированными дверками, проходами в подпольные бордели и притоны и людными закрытыми станциями. Тут неон заменял солнце, а мощные колонки – шум города наверху. Моя улица была потоком людского трафика между этими конечными пунктами.

– Я скучал по этому всему. – Голос Марселя едва прорезался сквозь шум толпы и музыки. – Там такого нет. Дома такого нет. Так что твои замечания о рае еще очень и очень сырые. Или это мои замечания? – Он снова засмеялся, прикрыв рот запястьем. – Нет, правда. В Ухане, Чэнду и даже Сянгане полиция разворошила бы этот праздник в считаные минуты. Там спокойствие и безопасность, умиротворенность дорогих ресторанов и кафе, безмятежность чайных церемоний и наслаждение призрачным настоящим, возведенные в степень. Богатство и роскошь, не ставшие самоцелью. Постоянное ощущение того, что Учитель называл нирваной, или чего-то близкого к этому. И там я встречу старость. А тут я проведу остатки молодости!

Я понимал, о чем он, но лишь отчасти.

– Тут можно также оставить и изрядную часть здоровья, – напомнил я.

– Людей вроде меня это не интересует. Как и большинство вот их. – Марсель ткнул пальцем в толпу. – Ты посмотри. Они все молодые и приезжие. Откуда? С Урала, Турана, Ирана, Элосы[15], Ливии и даже Европы. И у каждого призрачная надежда получить миграционный пропуск или хотя бы визу, прикоснуться к мечте, окунуться в нее. И у одного из ста тысяч есть такой шанс, но и он призрачный. А что они видят тут? Отражение недостижимого, и многих это вполне устраивает. Вот этого парня, например.

Он склонился над сгорбленной фигурой у подъездной двери.

– Есть юань? – спросил он меня и, заполучив монету, вложил ее в грязную ладонь бродяги. Из-под капюшона на нас смотрели настороженные глаза. – Большинство вернутся обратно, а часть займут место вот этого бедолаги, и только счастливчики – твое. Держи. – Он порылся в карманах и сунул за пазуху бездомного слегка потрепанную желтую карточку. – Фальшивая карта на социальную подписку. Пару дней поживешь в приличном общежитии, поешь субпродуктов и послушаешь радио, пока службы не разберутся, что к чему. Хотя и потом ничего серьезного с тобой не сделают. Хуже точно не будет. – Он поднялся и отряхнул руки. – Знаешь, Кирилл, по-моему, этого парня больше обрадовал юань.

Хлопали двери кофеен. Из них вырывались запахи пряных соусов и жареных грибов.

– Вот! – Марсель втянул носом аромат свежей еды. – К этому добавить немного риса, немного устричного соуса. Гунбао и пару стаканов холодной сиболийской водки. Идем, я чувствую, что мы сейчас поедим.

Он остановился взглядом на ресторанчике Во. Над низкой крышей висело свинцовое небо.

– Эй, стоп! Не сегодня, дружище. – Я остановил его, потянув за рукав.

Марсель удивленно уставился на мои пальцы:

– Хочешь испортить мне ужин? Тут есть гунбао? Или только вьетнамская стряпня?

Я кивнул на плотно прикрытые двери ресторана:

– Спецобслуживание, понимаешь?

– О! – Марсель сделал большие глаза, задумчиво покачал головой и поманил меня пальцем. – Это я понимаю. Это хорошо. Только ведь и я спецклиент, верно?

Мне следовало быть более настойчивым. Но я не знал как. Марсель уже вошел в ресторан. Я видел его подходящим к стойке. Видел, как подбежал и поклонился господин Во. На его лице сменяли друг друга услужливость и ужас. А еще видел настоящий бамбуковый пол и низкие столики, за которыми копошились силуэты в темных куртках. Один был совсем близко. Старик в маленьких круглых очках разминал в руках тонкую сигарету. Справа от него копался пальцами в тарелке круглощекий тип. Его пиджак едва не рвался по шву на широкой спине. Тонкая, как стебель бамбука, девушка в черном парике курила и водила пальцем по этикетке открытой бутылки вина. Старик наклонился и что-то шепнул ей, не отрывая взгляда от валика в пальцах. Девушка поднялась, изящно изогнувшись, и прикрыла дверь.

Я стоял на улице. Раздраженно гудя, меня объезжали редкие машины. Наконец Марсель вышел. В руках он держал сверток, от которого поднимался белый пар.

– Для нас с тобой нашлись две порции бань куон[16]. Забавное место. Мне тут понравилось. – Он присел на ступеньку крыльца и отдал мне сверток. Потом посмотрел на низкое небо, втянул воздух. – Знаешь, там, – он точно кивнул в сторону Запада, – я уже начал теряться, забывать о том, что не нужно пытаться, нужно плыть по течению реки в безмятежности, не сопротивляясь потоку. Там все не так.

– А теперь вспомнил? – усмехнулся я. – Ты знаешь, что этот ужин мог стать для тебя последним?

– Вот и я о том же. Последним, первым – какая, по сути, разница? Тот, кто прострелил мне ногу в Лондоне, выбил бы эту дверь и взял свои бань куон. Я же поддался потоку, и он привел меня к моим бань куон, хотя мог бы и не привести. Понимаешь, о чем я?

– О какой-то дурацкой философии?

– Да нет же! – Он засмеялся. – Я говорю о бань куон. И всего-то.

Он посмотрел вдоль улицы, потянулся.

– Знаешь, – сказал Марсель, – мы вышли, чтобы выпить, и мы это сделаем. Десяток чертовых стаканов на каждого. Только не того пойла, которое продают здесь.

– Ты не в себе, – заметил я.

– Немного прохладно. – Он поежился. – Знаешь, еще что забавно? Там, где я был, нет ни одного даосского храма. Нет, там полно храмов, и самых разных. Только богов поменьше – строго говоря, вообще один. И там в этих храмах тоже говорят о душе. Только не как у нас. Их душа не изменчива – она как нефритовая копия тебя самого с твоими мыслями и воспоминаниями, с твоими шрамами и царапинами. Как вечный памятник твоему истлевшему телу. Представить себе можешь такое?

– Ты чего? Поешь.

– Да. Сейчас.

Он поднялся и поправил куртку.

– На минуту отойду только. Ты начинай.

Марсель скрылся в маленьком переулке, отделявшем ресторан «Бао» от магазина с пустыми пыльными окнами. Там, за углом, послышались голоса и возня. Я вбежал в узкий проулок, все еще держа в руках теплый сверток. На узком пятачке между задней дверью ресторана, глухой стеной и темными окнами домов уже было тихо. Единственный фонарь заливал пятачок желтым светом. Парень в черном пиджаке и светлых штанах сидел в пыли, сжимая ладонями ногу чуть ниже колена. По ткани расплывалось бурое пятно. Марсель вертел в пальцах трость.

– Ты достойный человек, – тихо сказал он, обращаясь то ли к себе, то ли к замершему на земле. – Не нужно было выяснять все там. Ты правильно сделал, и мы с тобой не испортили ужин уважаемым людям. Лучше здесь, где мы никому не мешаем. Но я сильнее тебя и не хочу, чтобы ты затаил зло.

Марсель не видел меня. Он продолжал говорить, а трость внезапно прочертила дугу. В воздухе взвились и на мгновение повисли в свете одинокой лампы алые брызги. Человек упал лицом на землю, ухватившись рукой за шею. Он слабо дергался, словно от удара током, но не пытался встать. Марсель вздохнул и сжал трость двумя руками.

– Прости, Кирилл, – сказал он, не глядя на меня. – Мне нужно закончить. А потом мы поедим замечательных теплых бань куон.

Сумка! Я вскочил с кресла, опрокинув полный стакан. Он покатился по столу, разлив содержимое. За неплотно придвинутым шкафом в стене торчала дверка фальшивого сейфа. Нарочно грубая работа с простым ключом, сотней юаней, пачкой просроченных векселей и диском с отборной порнографией – типичная обманка. Остальное – за железной задней стенкой, открыть которую можно, нажав на углы и боковые стенки в определенном порядке. В сейфе явно кто-то копался, но деньги не взяли. За тонкой стальной стенкой же все было в порядке. Белая сумка и разваливающаяся картонная коробка, из которой сыпались пластинки таблеток и мелкие цветные одноразовые носители с крикерами. Коробка меня совершенно не интересовала, к тому же я совершенно не помнил про нее. В сумке лежал небольшой планшет в чехле. На его запароленном экране виднелась неглубокая трещина.

– Вот оно что, дружище Моно. Доверил мне ценное и от меня же припрятал, что там. И как мне теперь вытащить пароль из твоей разбитой на части башки?

Я опустился на пол, отшвырнул планшет в сторону. Он слабо пискнул, и экран погас.

– Чертов придурок! – Я ударил себя ладонями по глазам. Они отозвались снопом искр. – Ты не мог хоть раз сделать что-то нормальное? Остаться живым, например? Непосильная задача, дружище?

Я вдруг понял, что говорю с собой. Но я был не один. Пустое лицо все еще молчаливо смотрело в мою комнату из темноты.

– Что ты хочешь от меня? – устало спросил я, плохо понимая, что я несу и что делаю. – Что ты смотришь на меня? Я понятия не имею, что мне с тобой делать! Я не знаю, понимаешь?

Швырнул полупустую бутылку в стену. Она ударилась о потертые обои чуть выше Бокса, разлетелась снопом стеклянных брызг, оставив мокрое пятно.

– Ладно, так будет лучше. Лучше, понимаешь? – Запустив руку в глубину сейфа, я вытащил пистолет, проверил обойму привычным движением. Поднялся, держась за стену, и шагнул к прихожей.

Лань молчала и не двигалась. Я толкнул ее. Бросил куртку на пол, чтобы не измазать линолеум тем, что выскочит из ее пустой головы. Она пошатнулась, но не упала. Я снова толкнул ее в спину. Живая кукла послушно опустилась на колени.

– Ладно, передай привет этому идиоту. – Я ткнул стволом в ее шею. Зажмурился. Водил пальцем по спусковому крючку, но не мог нажать.

– Черт! Да хотя бы вскрикни что-нибудь! Испугайся, в конце концов.

Выдохнув, я попробовал снова. Но едва слышный щелчок показался ей командой. Она слегка повернула голову, взглянула на меня вполоборота. Волосы шевельнулись, увлекаемые холодным дулом, а за ними мелькнул розовый, еще не заживший шрам. Он тянулся от шеи вверх – тонкая полоска с красными точками от выдернутых ниток.

– Вот же дрянь. – Я медленно убрал пистолет. Затем отшвырнул его, и он, отлетев, скрылся под низким креслом.

Прошло не меньше получаса. Я все еще сидел у стены и смотрел в затылок Лани, которая все так же пыталась повернуться и взглянуть на меня. Шум в ушах понемногу унимался. Я достал из кармана телефон, отметил про себя, что на экране прибавилось трещин. Долгие гудки сменились сиплым сонным голосом. С той стороны доносились едва уловимые писк и скрежет крикеров.

– Упаковщик! Девять часов утра субботы. Сейчас я просто приеду и размозжу тебе голову о стену. – Комиссар говорил тихо, но убедительно.

– У меня кое-что из твоего барахла.

В трубке повисло длительное молчание. Потом пронзительная музыка сменилась на журчание воды и неспешные глотки.

– Ты сейчас это хочешь обсудить?

– Мне нужен спец по паролям. Сегодня. И очень хороший спец.

– За каким хреном он тебе с утра в субботу? Ты пьян?

Я не отрицал. Скользнул взглядом по комнате, по шраму Лани, на мгновение задержавшись на нем. Планшет на полу, но о нем ни слова! Но мой ноутбук угрожающе замер на краю стола.

– Марта. – Я облизнул губы. – Дело в ней. Кто-то взломал и запаролил ее.

– В поддержку обратись!

– Не могу. Личное.

Он раздраженно выдохнул.

– Ладно. Каждый выносит себе мозги как считает нужным. Жди через час. Может, полтора, но вообще она пунктуальна.

Он отключился, едва я успел спросить имя.

Она пришла ровно через час. Невысокая и спортивная, хотя и с несколько пышноватыми бедрами. Пурпурный парик с косой челкой скрывал один из ее изумрудных глаз. Девушка расстегнула короткую кожаную куртку до пупка, повела плечом, и тонкая черная ткань майки скользнула вниз, обнажив грудь. Девушка запустила ладонь под волосы и покрутила шеей, словно ее мучила боль в позвонке.

– Лим, верно? Точнее, господин Лим, конечно. Но этот вопрос насчет господина еще нужно будет обсудить. – Она оглядела квартиру – не брезгливо, оценивающе, словно на предмет скрытых камер и затаившихся в углах непрошеных дружков.

Я ответил не сразу. Только кивнул, но вышло как-то неуверенно.

– Позвонил комиссар. Сказал, что тут заждался клиент, которому нужна неотложная помощь. – Девушка кинула свою сумочку в кресло и, сняв очки, расстегнула куртку до конца.

– Верно. С паролем на планшете. Он, видимо, что-то напутал…

Незнакомка некоторое время смотрела на меня, пожевывая губу, потом вздохнула, поправила сползшую майку и резким жестом застегнула куртку до подбородка. Сняла с головы парик и отправила его к сумке. Под ним поблескивали в свете лампы черные, убранные под сетку волосы.

– А, так в этом смысле клиент…

Казалось, что никакой неловкости путаница не вызвала. Девушка опустилась на край дивана и стерла салфеткой яркую помаду с тонких губ.

– Давайте сюда свой планшет. Предупреждаю сразу – это недешево. Зато я не буду спрашивать, откуда он у вас и что на нем любопытного.

Она нацепила очки с двумя тонкими проводами, один из которых уходил к едва заметному наушнику в ухе. Другой скрывался в кармане. По прозрачным стеклам побежали зеленые и красные строчки цифр и иероглифов.

– Загрузится софт, и мы начнем. Можете подать мне переходники из сумочки? Я уже удобно сижу.

Сумка была приоткрыта. Внутри вперемешку лежали провода, лубрикант, газовый баллончик, несколько флешек и социальная карточка, из которой я узнал, что на моем диване сидит Алина Ли. На фото у нее были немного более пухлые щеки и внимательные прищуренные глаза.

– На дне. Набор в прозрачной коробочке.

Я следил за ее работой, а Алина сосредоточенно вглядывалась в появляющиеся и исчезающие на стеклах очков окошки, изредка встряхивала головой, и один экран заменялся другим. На препарированном планшете медленно вращался значок красного гаечного ключа. Скоро она сняла очки и аккуратно положила их на стол.

– Все. Отдыхаем. Через пятнадцать минут перезагрузится и посмотрим, что получилось.

Она опустила ладони на голые коленки и смотрела на меня, наклонив голову.

– Не страшный, только небритый. Это плохо – потом царапины. Даже хорошо, что я неправильно все поняла. Хотя комиссару следовало бы выражаться понятнее и завязать уже со своим экутером – расплавил себе все мозги и говорит, будто бредит. Попробуй пойми, о каком клиенте идет речь. Надеюсь, я вас не сильно смутила.

– Ты проститутка, – сказал я.

Она закатила глаза и вздохнула.

– Вам нужен взломщик гаджетов? Это я. Что я делаю с клиентами другого рода – не ваше дело. Хотя чего я вас отчитываю. – Она поднялась и потянулась, подняв над головой руки. – Как словами ни играй – вы правы. Отчасти, конечно. Но с вами у нас ничего не получится. Даже если вы хренов богач.

– Я не симпатичный? – усмехнулся я и погладил рукой подбородок. От меня, наверное, несло перегаром и плохо просохшей одеждой.

– Дело не в этом.

– А если бы я тебе понравился?

Она покачала головой:

– Сразу нет. Привлекательность какого-либо пола – иллюзия.

– Понятно. Асексуалка. Слышал о таких, как ты. Вроде бы вы даже удаляете себе яичники или что-то вроде того, – сказал я.

– Опять мимо. – Она задрала куртку и показала плоский живот. – Видите шрамы? Нет? Значит, я не из таких. Просто не смешиваю одну и другую работу.

– Тебя зовут Алина?

– Если это принципиально, то да.

– И ты родилась в Поднебесной.

Она развела руками:

– Это преступление?

– Нет. Просто странно, что ты уехала оттуда. Сюда, в Яндаш.

– Скажем так. Если бы я не уехала, шрамы на моем животе все же были бы.

Она отвернулась, словно ей наскучил разговор. Обошла диван и направилась к окну. И едва успела коснуться шторы, как замерла. На ее лице читался не испуг, а скорее недоумение.

– Обалдеть! Это же лань. Комиссару следовало сказать сразу – я не связываюсь с извращенцами. Теперь вы мне точно противны. – Она подошла к Лани и коснулась ее лица. – Совсем новая, молодая. И еще симпатичная. Вот дела!

Я устало отмахнулся. Спорить и оправдываться не было никакого желания и сил.

– Она не моя. Я упаковщик.

Но оказалось, что Алине не нужно было ничего больше объяснять. Она только кивнула, прикрыла рот ладонью и долго всматривалась в пустые глаза.

– Стоп! Вы ее кормили? Вы ее даже не переодели. Она же замерзла! Она не животное и не кукла, черт вас подери!

Алина трогала ее тонкие руки и щеки.

– Где у вас душ? Ее нужно помыть и заодно погреть под теплой водой.

– Ей холодно? – задал я глупый вопрос.

– Представьте себе, да. Болван! Где душ?

Я махнул рукой в сторону неприметной двери в углу. Опустился в кресло. В стеклах очков передо мной бежали цифры. Действительно болван.

За стенкой долгое время лилась вода. Сяо изредка интересовался, все ли у меня в порядке, напоминал о лимите горячей воды и спрашивал, не требуется ли мне новый пакет услуг. О гостях он временно забыл – до вечера, разумеется.

Планшет включился быстрее, чем закрылись краны в душевой. На треснувшем стекле появилась фотография стен Тауэра со следами копоти. На мосту замерли сожженные машины. И над всем этим вставало солнце в кольце ослепительного гало. Пять желтых папок выстроились в ряд на экране. Еще две потерялись внизу под остовом изувеченной огнем машины. Я потянулся было к планшету, но не рискнул брать его в руки, пока не отключены провода.

– Верное решение, – заметила Алина. – Ничего не трогайте.

Она орудовала полотенцем, растирая чужие руки. Лань смотрела на нее, закутанная в мой халат. С ее мокрых волос капала вода.

– Закройте окно и включите обогреватель. Если она заболеет – не протянет и пары дней. Она не умеет жаловаться, понимаете? – Алина обернула полотенце вокруг ее головы, присев, обула послушные ноги в тапки. – Простите, что накричала на вас. Вы не виноваты. В этом… свинстве. Я было решила, что передо мной очередной недоносок с фантазиями уровня каналов по подписке Премиум Два. Упаковщик… А чем вы занимаетесь?

Она спросила это с неподдельным любопытством.

– Пристраиваю в добрые руки кошек убитых хозяев, поливаю их цветы, продаю одежду и книги, расторгаю договоры на подписку. Держу дома ланей разных извращенцев и совершенно не понимаю, что с ними делать.

Она пожала плечами:

– Что ж, этим тоже должен кто-то заниматься. Почему бы и не вам. Покормите ее. У вас есть что-нибудь?

– А что она ест?

Алина снова закатила глаза.

– Нормальную человеческую еду. Она же человек.

Алина долго следила за тем, как я копаюсь в холодильнике. Затем остановила меня.

– Хватит пока. Возьмем немного овощей и хлеб – на первое время достаточно. Смотрите, просто касаетесь кусочком уголка губ… Простите, – она поднялась и отбежала к окну, – я не могу. Это ужасно.

Я согласился молча, протянул Лани маленький кусочек огурца. Она аккуратно схватила его зубами и принялась жевать, глядя в одну точку.

– Я бы выпустила им кишки. Лично. Каждому.

Алина глубоко дышала, стараясь прийти в норму, и не уточняла, о ком идет речь. Затем отключила от проводов планшет, убрала инструменты в сумочку и снова нацепила парик. Отыскав на стене маленькое зеркало, быстро провела по губам помадой.

– Я еще нужна?

– Мне нужно рассчитаться с вами.

– Я оставлю свой номер и даже код на оплату. – Она щелкнула пальцами и усмехнулась. – Все официально – через профсоюз эскорта. Вот там у них вылезут глаза и возникнут вопросы от цифры. Видимо, решат, что я как минимум окончила курсы по изысканному сексу. Ладно, будут лучше ценить.

– Пароля больше нет? – уточнил я.

– Нет. Но данные я бы скопировала. – Она смотрела на меня прищурившись и снова пожевывала губу. – Знаете, это не мое дело, но я видела там кое-что, пока копалась в прошивке. Аккаунты и сети, к которым я бы близко не подходила. Просто скопируйте все, что нужно, и избавьтесь от него.

Я рассеянно кивнул.

– Я предупредила. – Алина еще раз осмотрела квартиру, помахала рукой Лани и тихо вышла, не попрощавшись.

Курсор Марты долго мигал, подбирая варианты ответа на простой вопрос.

– Ты помнишь, что я сделал?

– Ты подарил мне первый букет на день влюбленных в августе. Это были хризантемы, настолько красивые, что я заплакала…

– У тебя оказалась аллергия на пыльцу.

– …что я заплакала от аллергии. А на мой день рождения ты пригласил меня…

– Я не об этом. Ты помнишь, что я сделал плохого, из-за чего тебя больше нет?

– Я есть, родной. Я тут. И ты не сделал ничего плохого.

Настоящая Марта просто промолчала бы.

– Мы могли бы говорить дольше, если оформить…

– Марта, постой! Подожди ты со своей подпиской. Ты что, правда ничего не помнишь и не знаешь?

Она молчала. Курсор неспешно мигал, а зеленые часы в углу чата отмеряли секунды до завершения сеанса. Ниже мельтешила реклама.

– Странные вопросы, Кирилл. Мне они не нравятся. Я знаю, почему ты такой стал. Совершенно непохожий на себя прежнего. Знаю, хоть ты и пытаешься обманывать сам себя. – Буквы побежали по экрану быстрее, словно старались опередить время. – Ты живой человек, а я только чат из воспоминаний и анализа аккаунтов Марты Лим в соцсетях. Прости, что говорю, но иногда это полезно помнить. Тебе не хватает меня, поэтому каждый раз ты возвращаешься к самому началу сеанса. А еще…

Я с полуулыбкой смотрел на курсор. Она печатала так же, долго обдумывая каждое слово, когда мы были по разные стороны от монитора.

– А еще тебе не хватает физической близости. Но кое с чем я могу тебе помочь. В пакет дополнительных функций к базовой подписке входит…

Я, продолжая улыбаться, закрыл ноутбук. Постарался стереть из памяти последнюю строчку, навязанную моей Марте рекламным алгоритмом.

«Не хватает физической близости». Много ты понимаешь. Я мельком глянул на Лань, мотнул головой, выбивая из мозгов застрявшую там картинку – расстегнутую куртку Алины, ее плоский голый живот… Вот черт! Я открыл новую пачку сигарет и сунул в зубы оранжевый фильтр, глубоко вдохнул едкий дым и представил календарь с отмеченными на нем датами сдачи отчетов. Даты были обведены пурпурным маркером – цвета ее парика. Хренов комиссар с его шутками.

– Вы сговорились, да? – спросил я выключенный ноутбук. Тот молчал. Марта даже не видела нас, но внутри копошилось мерзкое чувство предательства. Словно я притащил шлюху в квартиру, пока в ней нет жены. Только вот Алина шлюхой не была, и жена сюда никогда не вернется. Разве что в дурацком чате.

Я домусолил фильтр, сунул его к другим, торчащим из пепельницы, словно кристаллы горного хрусталя.

Никаких проституток и мыслей о них на сегодня! Надо работать. Выяснить наконец, с чего Марсель вздумал украсить мозгами мостовую Малого Сычуаня.

Лань сидела рядом на краю дивана, положив ладони на коленки. Она доброжелательно улыбалась уголками губ.

– Не подсматривай! – предупредил я. До конца сеанса оставалось еще четыре минуты, но заставить себя открыть ноутбук снова я не мог. Хорошо бы позвонить в поддержку и выбить из них эту дурь – запускать рекламу в последние минуты разговора. – Ладно, давай посмотрим, что тут у нашего покойного друга припрятано.

Я поднял со стола планшет. Он включился, почувствовав прикосновение. В первой папке оказались видеофайлы.

Марсель смотрел в камеру и перекрикивал свист ветра.

«Привет всем, кто меня видит. Я в самом центре Монпарнаса. Сегодня одиннадцатое апреля четыре тысячи семьсот двадцатого года[17]. Но в этих местах иное летоисчисление. Они ведут его от рождения своего бога, и год тут, кажется, две тысячи двадцать третий или что-то вроде того. Это довольно опасный район, но здесь невероятно красиво. Классическая архитектура, ну или то, что от нее сохранилось. Я иду за колонной Красного Креста и вряд ли нарвусь на неприятности, все-таки сейчас день и это центральная улица, но все возможно. В любом случае я попробую подойти ближе к стенам домов и показать потрясающие граффити местных банд. Так они отмечают свою территорию. Иногда из-за споров может выгореть целый квартал, как, например, вот этот…»

Над его головой на фоне низкого серого неба пролетели дроны, напоминающие стаю ворон.

Остальные видео тоже из коллекции его безумного туризма. Не то чтобы везде руины – встречались кадры из вполне приличного отеля и сохранившего чистоту и зелень парка.

Вторая папка была усеяна хаотичными фотографиями, где свернувшиеся в черные эмбрионы на фоне грязных улиц трупы и сожженные машины контрастировали с похожими на горы пушистыми облаками и шпилем незнакомого храма на маленьком каменистом острове. Ничто из этого ни на фэнь не приближало меня к пониманию того, почему Марсель вдруг решил шагнуть из окна восьмого этажа. Несмотря на обилие отвратительных фотографий, упрекнуть его в сентиментальности и высокой степени эмпатии, которые могли довести до необдуманного поступка, я не мог.

Все последующие фотографии не давали никакого объяснения, откуда у него взялась Лань и почему он вдруг решил задержаться в Яндаше на целую неделю, хотя считал минуты до отправки в Поднебесную. Но затем я вспомнил об аккаунтах, о которых говорила Алина. Искать долго не пришлось. Цветок красной хризантемы вместо иконки и еще один значок рядом, даже без картинки – просто белый квадрат. Выходить туда через домашнюю сеть было бы безумием.

Я некоторое время смотрел на Лань, обдумывая, не стоит ли оставить ее на время дома. «Держи свою дверь открытой», – напомнил мне незнакомый гость.

– Ладно, пойдем прогуляемся.

Ее следовало переодеть и причесать. Ну, допустим. В гардеробе остался один мой выходной костюм. Если надеть на нее белую рубашку навыпуск и болтающийся узел галстука – сойдет за унисекс. Висеть мешком будет немного. Вот только как все это сделать?

Зажмурившись, я развязал ремешок ее халата. Да, решиться вынести ей мозги из ствола было проще. Осторожно открыл глаза. Что ж, спасибо Алине Ли. Некоторую часть работы она уже сделала за меня.

Дождь прекратился. Небо отражало свет улиц и было похоже на перегоревшую лампочку, бледно светящуюся в темноте. Я брел в потоке зевак, стараясь не спешить, чтобы Лань не отставала, но она уверенно держалась рядом.

Наверху задрожали линии монорельса, пролетел, мерцая желтыми окнами, вагон, обдав нас теплым воздухом, и снова стало тихо. Следующий забрал нас со ржавой платформы. Уткнувшимся в экраны телефонов пассажирам не было до нас никакого дела.

Все дальше на юг город разворачивался шумом и светом. Неон и теснота Старого города остались за заляпанным окном вагона, а впереди маячила светодиодным огнем сетка проспектов и опутанных проводами и рельсами улиц. За ними колыхались подсвеченные громады трех колоссальных высоток делового центра. Прожектора скользили по низким тучам, а цветные экраны заливали рекламой и музыкой улицы ночного города.

Площадь Шань не спала никогда. Даже в предрассветные часы здесь было полно бродяг, заполнявших все свободное пространство между фонтаном в центре, разноцветными кофейнями, вестибюлем старого метро, превращенным в лабиринт из интернет-кафе, ночного клуба и баров, и мачтами монорельсовой дороги. Экраны лили на их головы серебристый мерцающий свет, в который сливалась бесконечная реклама.

«Закажите домашнее животное от ветеринарной лаборатории „Вейлай“ сроком жизни на два, три или шесть месяцев. Ваш ребенок не успеет привыкнуть, а питомец не наскучит за такой срок. Гарантия отсутствия врожденных болезней. На выбор: хорек, белый шпиц и пятицветная кошка».

Я мельком взглянул на Лань. Она не смотрела по сторонам, ее не пугали ни шум, ни свет, ни сотни прохожих, без умолку болтающих между собой или в чаты «Вей Синь» на разных языках. Если у нее и было ограничение срока жизни, ни я, ни она об этом не знали.

Народа сегодня немало, и это хорошо. В такой толпе не вычислить подключающегося к Хризантеме сразу, а открытых точек доступа тут полно. Можно некоторое время бродить вокруг фонтана, перепрыгивая с одной на другую. Главное – не вызывать подозрений.

– Эй, – долговязый сосунок с раскрашенной в сине-розовый челкой засмеялся и указал пальцем на Лань. Он шел спиной вперед, а в его очках вертелись быстро сменяющие друг друга картинки чертовой искусственной реальности. Я сделал вид, что ничего не заметил. Но его ухмыляющаяся голова все еще мелькала над толпой. Он поднял руки и сделал неприличный жест, кивнув в сторону Лани. Он и впрямь считал меня убогим извращенцем.

Ладно, бросать куклу здесь – затея плохая, и я поманил шутника рукой, добродушно усмехнувшись. Чертовы туристы не чуют подвоха. Один удар пришелся по осклабленной роже, с которой мгновенно слетела улыбка. Другой сбил очки. Они разломились пополам, но все еще пытались работать, пуская по стеклам рябь.

– Ты чего, приятель?

Я оттолкнул его от себя, а обрадованная неожиданным развлечением толпа успела расступиться. Он проехал задницей по брусчатке и потерял всякое желание продолжать спор. Его пятки мелькнули и исчезли среди прохожих. Я повертел в руках его временную социальную карточку с подпиской «Б», разломал ее пополам и кинул в ближайшую урну. После утренней проверки посидит неделю в приемнике, а потом вернется в свой городок в Туране или Ливии – или из какой дыры он там приехал?

Не вызывать подозрений – кажется, этого я хотел. Надо бы напоминать себе почаще. Но Лань в мешковатом костюме с белой рубашкой навыпуск и правда выглядела привлекательно и пошло. Я ругнулся, оглядевшись по сторонам, и быстро накинул ей на плечи свою куртку. Так сойдет за пьяного и прибитого крикером подростка.

«Синтетические звуковые волны – не совсем законное развлечение. Но мы предлагаем нечто особенное тем, кто хочет окунуться в манящий мир эйфории. Канал „Синаптическое замыкание“. Не входит в социальную подписку, приобретается отдельно».

Эта хренова штука просто читает мысли! Я глянул на Лань и вдруг понял, что она смотрит на экран, на котором вращались, выписывая сложные фигуры, сопляки на электробордах. И смотрит с интересом. Видимо, реклама и на мертвого рассчитана, не то что на живых кукол. Ерунда. Просто парнишка на экране пощелкивал пальцами. Помехи в ее пустой голове.

Позвякивая и покачиваясь, пересек площадь полупустой трамвайчик. Я отошел в сторону, увлекая Лань за рукав. Купил у уличного продавца две коробочки жареного риса с осьминогами и всучил одну Лани. Так мы стали похожи на двух местных придурков, уставших от приезжих и в кои-то веки выбравшихся на площадь размять ноги.

Точек доступа было около полусотни. Я выбрал четвертую со средним сигналом и без пароля. Если попробуют засечь – круг серьезно расширится. А засечь попробуют. Тут дельцы из Агатового рынка быстро находят тех, кто шарит по запрещенному. Дальше дело техники и искусства беседы: получестная торговля, шантаж, вымогательство, игла в висок или затылок – масса вариантов.

«Только для счастливых молодых родителей. Небольшая безопасная и полностью обратимая операция – и вы не услышите тревожащих и раздражающих криков во сне. Гарантия отсутствия нежелательных последствий».

Я включил планшет и быстро нашел нужную сеть. Хризантема. Если Агатовый рынок – опасная помойка, то это место, замаскированное под полулегальный цветастый сайт продаж разнообразных услуг – мозг больного на всю голову придурка.

Я сразу наткнулся на запросы Марселя. Он искал особую разновидность крикеров, неотличимую от легальной. Пару раз сбывал фальшивые визы. Даже паспорт гражданина Поднебесной. А вот и то, что к теме ближе. Заказ ланей. Тут было много мерзости, но лани представлялись как что-то не слишком незаконное, хоть и дорогое. Партия из трех. Штучные. Прическа, тату и пирсинг на заказ…

Я потянул Лань за руку, и мы перешли к фонтану. Тут Сеть ловила лучше, а точек больше. Я быстро сменил доступ. В потоке лиц, подсвеченных экранами телефонов, найти меня с ходу не так просто. Если, конечно, я не буду смотреть в камеры.

Лани. Их предлагали и покупали. Доставка из Поднебесной. Странно было бы, если бы в Сиболии кто-то открыл лаборатории такого уровня. Впрочем, за подобные развлечения там, за границей, можно получить пожизненное. Тут – обычный экспортный товар, еще и маркированный – у них есть номер на щиколотке. Но что-то было не так…

Я смотрел продавца за продавцом и везде видел одни и те же клоны. Видимо, с различиями в рекламных картинках никто не заморачивался. И все равно странно. Ланей было три. И еще одна, четвертая, – особый заказ. И такие же, как близняшки, на другом сайте. И на третьем. Ни одна из них даже близко не была похожа на мою Лань ни лицом, ни фигурой.

Я перебежал к кафе, едва не потеряв свою молчаливую напарницу. Но она последовала за мной.

На сайте обнаружились несколько бесед, в основном со стертыми диалогами. Но один был совсем свежий – только ссылка на файл неизвестному абоненту. Влекомый любопытством, я немедленно перешел по ней. Хотя краем глаза уже видел хмурых типов, потирающих носы и уши, озирающихся по сторонам. На площади их становилось все больше.

За ссылкой пряталось видео. Марсель был расстроен – он потирал лоб ладонью. Позади него лежал в куче поломанных механизмов человек в черной рубашке.

«Он ничего не говорит. Я спрашивал. Ты знаешь, как я могу спрашивать. Но похоже, что он полностью поехал крышей. Прости за западный сленг – это означает, что сошел с ума. Смотри».

Марсель поднял незнакомца за воротник, встряхнул. Ко лбу и щекам того прилипли мелкие шестеренки и пружины. Переносица была рассечена, и кровь заливала губы.

«Где? Где ты был? Что ты там видел?»

Но тот только покачивал головой в такт несильным ударам по виску. Марсель отшвырнул его в сторону. На стене позади него висели схемы и небольшой рекламный плакат: «Мастерская Стеблова».

«Механические компьютеры господина Стеблова», – всплыло в памяти. Это была газетная вырезка в номере отеля.

Марсель сокрушенно покачал головой в камеру и остановил запись.

Я пытался углубиться в поиск, но графический режим Хризантемы имеет свои ограничения. Не пробиться дальше фасада – рынка с нелегальными и мерзкими товарами.

Тогда я выключил планшет. Выключил полностью и припрятал в карман. Один тип в темных очках, внутри которых плясали цифры, прошел мимо меня, задев рукавом. Я аккуратно отстранился, делая вид, что усиленно доедаю остывший рис. Еще один выглядывал поверх толпы. Я пересекся с ним взглядом, наградил имбецильной улыбкой и шагнул прямо к нему, покачивая головой в такт музыке. Он отвернулся.

– Идем, – тихо шепнул я Лани, словно она понимала, и едва заметно похлопал в ладоши перед ее ухом. Она с готовностью пошла следом за мной, не выпуская коробку с рисом из рук.

Мы потонули в толпе. К платформе идти было небезопасно. Где-где, но там точно спросят, кто ты такой, и что в карманах, и почему так поспешно покидаешь площадь Шань, поэтому два квартала мы не спеша брели среди высоких зданий, в окнах которых отражалась реклама и фонари. У залитой оранжевым светом платформы «Юг-Центр» дорогу нам преградили танцующие зазывалы ресторана «Зиббан» в темно-фиолетовых плащах ассасинов. В узкие прорези между капюшоном и платком глядели поблескивающие отраженными огнями зрачки. Я обернулся. Похоже было, что мы вырвались и не привлекли внимания местных шнырей. Рядом полыхнуло пламя глотателя огня. Я улыбнулся с выражением поддельного восторга на лице, и мы заспешили к платформе.

«Держи свою дверь открытой».

Мне следовало постоянно помнить эту фразу. Широкая рука толкнула меня в спину, едва я открыл дверь и вошел в квартиру. Сопротивляться смысла не имело. Я настороженно осматривался боковым зрением, хотя и не сводил глаз с полноватого азиата, развалившегося в моем кресле. На нем был свитер, хотя на остальных троих, стоявших у окна, шкафа и двери душевой, – дешевые мятые костюмы. Того, кто ударил меня в спину, я не видел. Человек в кресле вертел в пальцах оборванный провод от Бокса, на его пухлых запястьях чернели браслеты из крупных агатов. На экране моего ноутбука виднелись десятки раскрытых папок.

Человек у окна выглянул за штору, что-то сказал, но я ничего не понял. Он говорил на кантонском. Пухлый снял круглые очки и поднял подбородок, словно хотел кивнуть мне, но замер на середине движения.

– Мо говорит, что у тебя из окна прекрасный вид. – Он произнес это с ужасным акцентом и очень тихо.

– Благодарю, – кивнул я. – Но это моя квартира.

– Верно, господин Лим. Подписка «С»: хорошая, но маленькая квартира в центре, проезд на общественном транспорте, двадцать шесть каналов, хотя телевизора у вас я не видел, весьма средний по скорости интернет, пакет продуктов раз в неделю – вроде бы все съедобное, но не особо вкусное. Хотя лично мне понравился рулет.

– Что вам нужно? – спросил я, бросив взгляд на парня у душевой. Он был самым опасным из всех – стоял далеко и наверняка был вооружен. Если вбить пухляша в кресло и отправить Мо за окно, то призрачный шанс еще был. Но тот парень слишком далеко.

– Только две вещи, господин Лим. Первая – чтобы вы кое-что вспомнили, а вторая – чтобы кое-что забыли. И лично мне намного важнее первая.

Пухляш перегнулся через подлокотник и что-то набрал на моем ноутбуке. Я вдруг понял, что это чат.

– Она милая, но совершенно тупая. Надеюсь, это у вас не семейное.

Я облизнул губы.

– Что я должен вспомнить?

– Думаю, вы и сами догадываетесь. Мне нужно знать, где сейчас один ваш приятель, и вы точно в курсе – у вас его вещи. – Он взглянул на Лань.

– Марсель Моно? Да, это мой друг, но он умер. Покончил с собой этой ночью.

Пухляш покачал головой:

– Боюсь, что вы не понимаете. Мне не важно, кто там и когда покончил с собой. Мне интересно только одно – где господин Моно. Не заставляйте меня просить вас более убедительно.

– Он умер, черт вас дери!

Азиат вздохнул, что-то сказал на кантонском парню у окна. Тот кивнул и шагнул ближе ко мне.

– Тяжело с вами. Умер, не умер… Где он?

Толстяк всего в прыжке. Если он не шестерка какого-нибудь господина Вана, хотя на это не похоже, то остальные не будут стрелять, пока я держу его за глотку. Только бы ближе на полшага.

– В морге. Он в центральном морге.

– Не хотите говорить. Допустим. – Толстяк снова вздохнул и откинулся на спинку кресла. – Тогда сейчас Мо возьмет канцелярский нож с вашего стола и отрежет вашей подружке палец. Потом сломает запястье. Где-то ближе к плечу вы многое вспомните.

Я сжал кулаки в карманах, но что толку с того. Сиплое тяжелое дыхание выдавало меня.

– Вы дурак? Она же ничего не понимает!

– Зато вы все понимаете, верно? Мо!

Эти парни давно работали вместе, и, видимо, им не раз приходилось проделывать такое. И что у меня в голове, они читали с легкостью. Острая ладонь опустилась мне на шею. Я почувствовал резкую боль, упал на колени. О внезапном прыжке пришлось забыть. Кто-то схватил меня за волосы и развернул голову.

Мо держал в руке нож. Другой он дернул Лань за руку, та, не сопротивляясь, протянула тонкое запястье.

– Вспомнили, где ваш друг, господин Лим?

Я дернулся, но рука громилы за спиной держала крепко.

Мо щелчком освободил лезвие ножа. Не задумываясь, выбрал тонкий белый палец.

Мне казалось, что я смогу крепко зажмуриться, но почему-то веки не смыкались. Лань взглянула на меня и наклонила голову.

И тогда раздался нечеловеческий протяжный крик. Мо верещал, схватившись за живот. Я не сразу понял, откуда на его рубашке красное пятно. Лань вынула сложенные пальцы из его живота и одним ударом легко пробила стекло очков. Прежде чем Мо упал, ударом ноги она отправила его в парня у душевой.

Верзила за спиной не шевелился. От растерянности он только сильнее сдавил мою шею, но, видимо, не был вооружен ничем, кроме здоровенных рук. Пистолет был у типа возле душа, но воспользоваться им он не успел. На него навалилось тело Мо, а потом тонкая нога ударила его в верхнюю губу. Раздался мерзкий хруст.

Пухляш пытался встать, но это было непросто. Ступня Лани обрушилась на его голень, на вторую. Он заверещал, хватаясь почему-то за коленки. Третий тип возился с кобурой. Видимо, никто из них не готовился к тому, что оружие пригодится. Через мгновение на месте его глаз и носа торчали осколки от его же очков. Второй удар впечатал его в стену. От третьего громко хрустнули ребра.

Лань на мгновение исчезла, и хватка на моей шее вдруг ослабла.

А потом все закончилось. Только пухляш громко ругался и грозил по-кантонски, но я все еще не понимал ни слова. Мне следовало сдать его городовым и допросить. Но я не успел. Его кадык провалился в горло, и ругань сменилась хрипом. А потом все затихло.

Я поднялся. Выхватил пистолет, но он был уже не нужен. Я осторожно обернулся.

Лань стояла у двери в растерянной позе и рассеянным взглядом смотрела на угол. В ее глазах не читалось ни удивления, ни страха от того, что привычную желтую стену покрыли бурые пятна.

Я позвонил Алине Ли. Найти ее телефон поначалу было непросто. Профсоюз, провозгласивший себя стражем услуг эскорта, не давал никакой информации, а номер счета был зарегистрирован на электронный псевдоним. И тогда я откопал в столе прошлогодний рекламный ежегодник со следами кофе на обложке. С одной из последних страниц из-под густой челки, сексуально прищурившись, на меня смотрела Алина. Парик другой и лицо немного более круглое, но это точно была она. Внизу фальшивый номер, которого достаточно, чтобы связаться.

– Да, я слушаю, – более мягкий, но все-таки знакомый голос отозвался в трубке. – Это Линхуа[18], кто мне звонит?

– Клиент, – сказал я, прижимая трубку к уху плечом и опасливо косясь на Лань. Она стояла неподвижно и смотрела на пустую стену.

– Вы хотите встретиться?

– Очень хочу, Алина.

Она бросила трубку. Я немедленно перезвонил.

– Я обращусь в профсоюз, – пригрозила она уже другим тоном.

– Не нужно. Это упаковщик. У меня небольшие проблемы, и позвонить, кроме тебя, больше некому.

Алина помолчала в трубку, подбирая правильные слова для насквозь дырявой и прослушиваемой изо всех дыр телефонной связи.

– Мы так не договаривались. Сделала свою работу.

– А я хочу предложить еще одну.

– Я сейчас подъеду.

– Нет, не нужно, – торопливо сказал я. – У Олега через полчаса. Ну ладно, минут через сорок. Буду ждать у двери. Кто такой Олег? Господин комиссар.

Комиссар жил в самом гадком месте самого престижного квартала за рекой. Его окна выходили на стены и лестницы даосского храма и сад. Его подъездная дверь упиралась прямо в мусорный бак. В подъезде воняло так же, как на помойке. Я подозревал, что и квартира не таит больших сюрпризов.

Алина ждала меня, прислонившись спиной к двери его жилища. Никаких неожиданностей – короткая юбка и чулки в очень крупную сетку. Три вещи совершенно не укладывались в образ: аромат очень дорогих духов, белая кофта, стоимость которой я примерно представлял, и очки, в стеклах которых я видел свое отражение. Очки явно были лишними. Второй раз я видел ее лицо – и снова ощущение того, что она разыгрывает меня, хотя никаких предпосылок к тому не было. Ведь даже имя ее я узнал случайно.

– Не смотрите. Надеваю то, что от меня требуют, – сказала она вместо приветствия.

– Мне все равно, – заверил я.

Но мне не было все равно. Ее наряд меня так же притягивал, как и раздражал. И я старался рассмотреть ее глаза за бликами стекол.

Алина взглянула на Лань, мне показалось, что даже слегка кивнула ей, как старой знакомой. Я держался на некотором удалении от Лани, все еще опасаясь ее неожиданной и внезапной живости. Но Алина этого не заметила.

– Таскаете ее с собой?

– Приходится. У меня дома, как оказалось, далеко не крепость Датун. А еще на полу лежат пять трупов, как подозреваю, парней из гонконгских триад.

Алина не выглядела удивленной. Она только усмехнулась, смерив меня взглядом.

– Не слишком вы похожи на истребителя бойцов мафии из Сянгана.

– Это не я. Это она. – Я кивнул в сторону Лани, изучающей темно-синюю стену с пятнами свежей краски.

– О! – сказала Алина и отклеилась от двери.

– Знаю. Скажешь, что я неудачно шучу и не хочу говорить правду.

– Зачем вы мне позвонили? – спросила она.

– Снова нужна помощь, – начал я, но договорить не успел. Алина нетерпеливо нажала на звонок.

Комиссар открыл не сразу. Похоже было, что он спал прямо в плаще поверх растянутой серой футболки. Он медленно тер ладонями виски, словно выполнял странный ритуал. В глазах густой сеткой расползлись темно-красные прожилки. Комиссар махнул рукой, приглашая войти.

– Заходите вдвоем. Это постоит за дверью. Или убирайтесь все сразу.

Алина пожала плечами:

– Ничего, я побуду с ней. Идите. Только не долго, у меня клиент. – Она взглянула на часы-браслет, болтавшиеся на запястье. – А еще бы мне все-таки узнать, зачем вы вытащили меня с утра из уютной квартиры.

Комиссар вряд ли часто любовался видом из окна – оно было плотно зашторено. На низком столике среди остатков ресторанной еды помигивал тонкими цветными трубками экутер из тех, которые берут не для музыки. Комиссар отыскал чистый стакан, уселся на диван и принялся ковырять вилкой хитрую пробку сычуаньской воды.

– Надеюсь, у тебя что-то срочное? – почти дружелюбно сказал он.

– В принципе, нет. Хотел навестить бывшего друга. Пять покойников у меня в квартире могут подождать.

Комиссар угрюмо кивнул и пододвинул ко мне стул ногой.

– Рассказывай. Только начинай с начала. Мне не слишком верится, что ты просил взломщика только для возни с паролем в твоем дурацком чате.

Пока я говорил, он неспешно возился с экутером, протирал рукавом обод и продувал оба входных порта.

– Тебе есть где пожить? – спросил он, когда я закончил. – Ясное дело, что дома у тебя ожидаются еще гости.

– Думаю, что я в полной безопасности, – усмехнулся я.

Комиссар поморщился:

– Перестань. Тебе повезло – эффект неожиданности. Никто и никогда не ожидает от лани владения искусством рукопашного боя. Скорее всего – встроенная система защиты с программой рукопашного боя. Необычно, но ничего сложного. В пустую голову можно залить что угодно, если есть необходимость в этом. Но учти, что в другой раз ее вырубят первой, а то, что останется от тебя, допросят, не сомневайся. И мне тебя даже не будет жалко, потому что ты идиот. Вещи от таких людей, как твой приятель Моно, от полиции утаивать опасно. Или думаешь, я не знаю, в каком дерьме он обычно полоскался, сохраняя при этом безупречно белый костюмчик?

– Боюсь, что не знаешь. Он был своим человеком в Хризантеме и общался там с такими типами, которые точно могут знать, почему он вышел в окно, а не в дверь. Не удивлюсь, если ему с этим помогли.

Комиссар внимательно меня слушал. Потом отложил экутер и извлек из кармана пачку сигарет.

– То есть ты предлагаешь вот прямо сейчас сделать две приятные вещи. Мне – открыть уже отправленное в архив дело о суициде очередного торчка и начать заново, а красотуле – окунуться в дерьмо по уши и как следует понырять там. Верно? – Он затянулся и уставился на раскаленный кончик сигареты. – Хорошо. Как, говоришь, звали одного из этих ребят?

– Мо.

– Ты сказал, что они говорили на кантонском. Значит, Мао. Фамилия не слишком распространенная, да и южане у нас – не частые гости. Я проверю. – Он воткнул в экутер мелкую фиолетовую флешку и нацепил его на уши, извлек из-под стола ноутбук. На притушенном матовом экране мелькнуло окно полицейского терминала.

– Это не будет мешать? – Я показал на экутер.

– Это не будет мешать даже выбить тебе дурь из башки голыми руками. А теперь исчезни!

Я вернулся в маленькую тесную прихожую. Впустил Алину и Лань. Алина опасливо заглянула в комнату.

– В Сети и в эйфории. Это надолго.

– Ладно. – Она снова взглянула на часы. – Часа полтора у меня есть. Расскажете, зачем звали?

– Надо покопаться в одной сети. И попробовать восстановить диалоги.

Алина приоткрыла рот, взглянула на меня с возмущением и покачала головой:

– Так просто, да? «Одна сеть» – это Хризантема? Послушайте, я вам что, хренов хакер? Или самоубийца вроде вашего дружка?

– Говоришь как комиссар.

Из комнаты доносились звуки клокочущей музыки и стук по клавишам.

– Даже близко ко всему этому не подойду. Даже за миллион юаней. Но у вас нет миллиона юаней. – Она замолчала и пристально смотрела на меня. – Зачем вам это? Марсель Моно – да, я выяснила, как его звали, – ходил по лезвию очень острого меча и поплатился за это. Все его проблемы отправились вместе с ним. Можно просто оформить новую подписку, переехать в другой район, даже псевдоним взять, сменить работу и забыть обо всем этом.

– Ты так и сделала, верно?

Алина промолчала.

– Не получится, – добавил я. – Еще и пары дней не прошло с его смерти, а я уже вляпался по полной. Теперь либо разгребать все это, либо сидеть и ждать, что будет.

Из комнаты все еще доносились музыка и стук клавиш.

– Давно ты знаешь комиссара? – спросил я.

– А вы?

– Очень.

– Значит, я – немного меньше. – Алина скинула с полки обувь и присела, шорохом пальцев заставила Лань присесть рядом. Я остался стоять у стены. – Вы дружили когда-то, верно?

Я кивнул.

– Расскажите.

– Не хочу.

– Хорошо. Тогда расскажите про вашу жену. Комиссар говорил, что у вас закрытый чат с ней. А где она сама? – Алина качнула головой, давая понять, что она – вся внимание. – Если хотите, чтобы я вам помогла, – начинайте. Нет, это не любопытство. Я просто хочу знать, сколько хороших людей мы можем затянуть в это гнилое болото. Ее зовут Марта, верно?

– Верно. Но насчет нее не волнуйся, мои поиски не причинят ей никакого вреда – она давно мертва. Строго говоря, она и женой моей никогда не была.

– Хотите меня еще больше запутать, – догадалась Алина.

Я усмехнулся:

– Нет. Но мне не сильно хочется обсуждать это с вами.

– Потому что я вам нравлюсь?

– Вовсе нет! То есть не поэтому.

Ее глаза смеялись.

– Вы не подумайте, что смутите меня этим. Вполне нормально, когда вам нравится красивая девушка. А я красивая девушка.

– Ты играешь со мной, – сказал я.

– Может, совсем немного. Я хочу узнать, что вы за человек, прежде чем помогать вам.

– И лучший способ узнать человека – спросить о его жене?

– Или друзьях. Но про одного вашего друга я наслышана и теперь хочу изменить впечатление о вас в лучшую сторону.

– Ладно, – отступил я, – что ты хочешь узнать?

– Для начала – как вы познакомились и почему вы говорите, что она не совсем ваша жена.

– Мы жили вместе несколько лет и, наверное, до сих пор были бы вместе, просто ни она, ни я не видели в браке никакого смысла.

– Но у нее была ваша фамилия.

– Да. Это потому, что она ненавидела свою. Мы познакомились очень странно. Во время рейда в мою первую неделю работы. Я был молодой, длинноволосый и возмутительно дерзкий, и форма стажера-городового мне очень шла. Мы шерстили окраины – искали кодеров, производящих флешки с крикерами. Тогда эта дрянь еще была незаконной. Заодно запугивали всякую шваль, среди которой могли обосноваться бойцы «Сиболийского рассвета», «Енисея» или другой экстремистской шайки. Работа – сплошная романтика. По команде вынес окно, выломал дверь, ударил первого встречного пару раз башкой об стену, чтобы остальные быстро, хоть и путанно, рассказали, кто они и на каком праве тут живут. Марта была там. Нет, она не имела отношения к бандам террористов или киберторчков. В одном доме – ну как доме – бараке из тех, которые теперь уже давно выжгли или посносили, – нам не открыли на настойчивый стук. Я выждал пять секунд и разворотил дверь ручным тараном. Но бандой там и не пахло. На вонючем диване ворочался «глава семейства», от которого несло крепким самодельным пойлом. Он что-то булькал и пытался встать, но только ронял ногой пустые бутылки и банки. Его благоверная в засаленном распахнутом халате даже не проснулась. Терять на них времени смысла не было, дом следовало проверить – инструкция. В соседней комнате я нашел девочку лет двенадцати. Она лежала под тонким грязным пледом, и у нее был жар, а в комнате с разбитым окном разве что сосульки не застывали. Я помню, что она лежала лицом к стене и вздрагивала от кашля. Я видел только ее грязные спутанные волосы, подтянутые под плед ножки. На столе какие-то мятые тетрадки, пустая тарелка с крошками, а на стене картинка с кроликом Тузи – яркая, видимо, вырванная из какого-то школьного журнала и неумело прицепленная к стене – как символ того, что детство не кончается, даже в такой помойке.

– Это была Марта?

– Это была Марта. Конечно, все это не мое дело, а социальных служб. И те, немедленно приехав, развели бы руками – бесплатная подписка за счет налогоплательщиков на жизнь в дерьме. Какие проблемы? Быстрее сдохнут – быстрее освободится клетка для следующих. А вот заявить о нападении на городового – дело другое. Нужно только отыскать подходящий тупой нож в куче мусора, который они называли кухней. Так Марту определили в приют, а два куска генетического материала, получавших на нее пособие, подержав неделю в приемнике, вышвырнули на улицу. К тому времени их барак был занят уже другой семьей.

– Вы, не думая, нарушили закон, чтобы фактически убить двух людей.

– И спасти третьего. И нисколько не жалею об этом!

– А ваша карма?

– Думаю, я разберусь с ней.

– Хорошо. Продолжайте, я слушаю.

– Однажды, спустя год, я встретил их на улице, копающихся в мусорном баке неподалеку от того места, где они жили. Ладно, – я усмехнулся, – кого я обманываю. Я специально поехал туда. Курил, сидя на железной пожарной лестнице, и наблюдал, как они возятся среди отбросов. Потом подошел и, морщась от брезгливости, сунул отца Марты лицом в самую гниль. Он даже не понял, что произошло. Мне казалось, что я сделал, что должен был. А потом понял, что вспоминать об этом как о чем-то героическом не получается. Как-то со службы я отправился в даосский храм за рекой. Нет, не в этот. Другой – поменьше. Я смотрел на умиротворенные лица Кун-цзы[19] и Гаутамы и не мог понять, почему их глубокая и величественная, как океан, улыбка вызывает у меня столько отвращения к себе.

– Думаю, каждому это знакомо.

– И тебе?

Алина пожала плечами:

– Но речь сейчас не обо мне. А как ты нашел Марту?

– Я же все еще был городовым. Узнать о судьбе Марты оказалось совсем несложно. Ее поместили в социальный приют, и несмотря на то, что он был далеко не частной школой Малого Сычуаня, там ей было куда лучше, чем дома. А через несколько лет она сама нашла меня. Сначала я обнаружил маленький сложенный из бумаги цветок, подоткнутый под дверь. Потом еще один. А через пару месяцев – ее саму. К тому времени ей исполнилось восемнадцать, ее определили в швейное училище и дали какую-то начальную подписку. Откуда мне было знать, что она вообще помнит обо мне или по крайней мере не злится и не мечтает перерезать мне горло за то, что выкинул ее родителей из барака. Но как часто бывает, история, которую она сама почти не помнила, обросла в ее голове героическими фантазиями.

В первый день она просто сказала спасибо и ушла. Через неделю появилась снова, и я не мог понять, преследует она меня или нет. За что она говорит спасибо, я тоже понять не мог. Мы долго говорили о том, как сложилась ее жизнь, и не только об этом. Она смеялась, закрыв глаза рукой, – черта, которую у нее было не отнять. Через пару месяцев мы начали встречаться, и по этому поводу пришлось даже объясниться с комиссаром. Тогдашним комиссаром. А потом она переехала ко мне.

– Наверное, в вашей голове эта история тоже обросла кучей героических подробностей, – заметила Алина.

– И не только героических.

Алина вытянула ноги, спихнув с полки сапоги комиссара.

– Вы же понимаете, что этот чат – просто бот с данными из ее соцсетей? Это не живая Марта и никогда ей не будет.

Я хмуро усмехнулся и не ответил.

– Кстати, никогда не слышала об этом боте. Что-то новое?

– Не знаю. Нашел Марсель. Это было через неделю после ее гибели. Я не хотел разговаривать ни с кем, особенно с ним. С момента их знакомства Марсель проявлял к Марте неприкрыто теплые чувства, и мне это не всегда нравилось. Меня раздирали противоречия: я постоянно пытался убедить себя, что их связывает только нежная крепкая дружба, но ничего не мог поделать и все равно ревновал. В тот день Марсель молча зашел. Он был в том же костюме, что и в храме, когда приносил белые ирисы. Прогнать его я не смог, говорить с ним тоже не хотелось. Но он, к счастью, молчал. Просто взял мой ноутбук, настроил этот чат и ушел очень на долгое время. Тогда я не понял, что это был один из тех его поступков, которые можно принять за заботу. Поначалу я игнорировал строчки, всплывающие в чате. Потом начал коротко отвечать. Но та Марта вела себя вовсе не как бот. Казалось, что у нее ее характер. Впрочем, все это только алгоритмы, списанные с аккаунтов, – это я понимаю, я не дурак. Но скажи мне, ты не хотела бы еще хоть пару минут поговорить с тем, кого навсегда потеряла? Даже зная, что он не настоящий?

– Глупый вопрос.

Стук клавиш в комнате давно прекратился, а мы только это заметили. Алина аккуратно заглянула в комнату, затем подскочила и дернула меня за рукав:

– Помоги!

Комиссар лежал на клавиатуре, отчего она хаотично мерцала яркой подсветкой. Один его глаз был прикрыт, другой бесцельно смотрел на ободок сползшего экутера. Я подхватил его под мышки, попытался поднять с кресла, а Алина сорвала с его растрепанных волос наушник.

– Подержи так. – Она запрокинула его голову, отыскала в сумочке ампулу с белым порошком и всыпала ему в приоткрытый рот. Через пару секунд он закашлялся. Поводил глазами, пытаясь распознать окружение. Оттолкнул мою руку.

– Ты в порядке? – Алина потрогала его щеку и шею.

– В полном. Давно я в отключке?

– Обделаться не успел, – заметил я. Алина укоризненно сверкнула на меня глазами.

– Вот черт. – Он выпил стакан воды и вытер рот рукавом плаща. – Бывает такое дерьмо.

Алина покусывала губы.

– Давно тебя так вырубает?

Комиссар отмахнулся, вытер ладонью нос и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза.

– Минут через десять будет в норме, – сказала Алина. Открыла ящик стола и смела туда цветные флешки. Извлеченную из экутера швырнула в ведро. Бесполезный картинный жест – они все равно одноразовые.

– Ты что, продаешь эту дрянь? – спросил я.

– Да. Ему.

Комиссар пришел в себя.

– Пиши. Ты, упаковщик, я тебе говорю. Доставай блокнот и пиши. Мао Вэй. Прибыл в Яндаш позавчера вечером из Сянгана. Прямого рейса нет – летел через Харбин. Там же пересели еще четверо гонконгцев. Видимо, это и есть твои друзья.

– Не проще было отправить ко мне наряд?

– Ты простак и чудак, Кирилл. – Он внезапно назвал меня по имени. Видимо, еще не отошел от приступа. – Думаешь, что они все еще там? Твоя квартира чиста, как опытная девственница со швейным набором. Прости, красотуля, вырвалось.

Алина достала из кармана очки. По стеклам пробежали цифры.

– Дай пароль от Сяо, я взгляну.

– Там зашифрованный канал, – предупредил я.

– Да-да, разумеется.

Повозившись с софтом, она протянула очки мне.

– Покажи! – потребовал комиссар.

Алина вывела изображение на стену. Маленький проектор на очках нарисовал на грязных обоях мое жилище.

В камеру Сяо, который все еще работал, хотя и лишился провода, была видна часть квартиры: пустое кресло, скомканные дорожки. Пятна на обоях превратились в едва заметные высыхающие разводы. Я коснулся руками стены, приблизил изображение – надпись краской на окне тоже исчезла.

– От триад я и не ожидал другого, – хмыкнул я. – От конфиденциального зашифрованного Сяо тоже.

– Ты понимаешь, что домой ты уже не вернешься, верно? – спросил комиссар. – Если только в последний раз. И кстати, твои мертвые друзья не имеют к гонконгским триадам никакого отношения. Это уважаемые люди. По крайней мере, Мао Вэй. Правая рука заместителя начальника отдела контроля качества концерна «Цзинхуа Биотех», или JB. Хотел бы я знать, кем тогда оказался господин, который с тобой беседовал. Ну, в любом случае он уже покойник. У тебя талант, упаковщик. За день потерять последнего друга, повесить себе на шею живую куклу и перейти дорогу крупнейшей компании юго-восточного побережья. Знаешь, что я думаю? Выметайся-ка ты отсюда поживее.

Я смотрел на его экутер, призывно подмигивающий на клавиатуре ноутбука. Он перехватил мой взгляд, нахмурился, но промолчал.

– Ты мне поможешь? – спросил я.

– С чем тебе помочь?

– Я хочу знать, кто и почему выкинул в окно моего друга и чем таким он это заслужил.

– Ты видел камеры? Я видел. Никаких следов того, что в его номер кто-то входил.

Я засмеялся:

– Ты бредишь, Олег? Или эта штука наконец разъела тебе мозги? Мой Сяо тоже не видел того, кто заходил ко мне в квартиру. Он и потом их не видел – иначе вызвал бы полицию.

Комиссар пощелкал языком, вздохнул и сбросил на спинку кресла плащ.

– Твоя правда, допустим. Просто давай я тебе сразу кое-что объясню. Кто и как пришил твоего друга – меня вообще не заботит. Он свое заработал. Если ты хочешь влезть во все это дерьмо и остаться чистым, то я тебя разочарую. Уже через пару дней, если повезет, твой сменщик будет упаковывать и продавать твои вещи. И я по тебе слезу не пущу. Потому что у тебя был выбор: затаиться, притвориться дурачком и спокойно жить дальше или проявить любопытство и закончить как твой друг. Решай.

Я с раздражением отметил про себя, что он прав.

– Есть еще кое-что. Алина, позови Лань.

– Убери эту гадость из моей комнаты!

– Ты тоже смотри, я кое-чего тебе не рассказал. – Я развернул Лань спиной, откинул ее волосы с шеи. Неровный розовый шрам был хорошо виден даже в полумраке конуры комиссара. Тот долго всматривался, затем дотронулся до шва короткими пальцами.

– Вот черт! Девочку кто-то порезал. И совсем недавно.

– Это может быть связано с тем, что она в одиночку пришила пятерых бойцов JB? Ладно, четверых. Пятый на бойца вообще не походил.

Комиссар пожал плечами:

– Откуда я знаю. Я с таким в первый раз сталкиваюсь. Лани не могут драться. Они дышат-то с трудом. Их задача слушать команды, не помереть раньше срока и вовремя раздвигать коленки. Говорю же – какая-то система безопасности или что-то вроде того. Если ты мне не наплел, в чем я совсем не уверен, то с твоей куклой явно что-то не так. Это не кустарная работа – это точный хирургический шов. Я в таком разбираюсь. Я бы сказал, что кто-то ее модернизировал, если бы лань вообще можно было модернизировать. Какая-то ерунда. Нужно почитать про эту модель подробнее.

– Я посмотрел все модели ланей в Хризантеме. Все, что можно было найти. Ни одна из четырех моделей даже близко не похожа на нее.

Комиссар присел, ощупал щиколотку и голень Лани.

– Номера нет, и он не срезан. Ты понимаешь что-нибудь? А я, кажется, понимаю. – Он закурил и долго прищурившись смотрел на Алину. Пепел падал на его пальцы и мятую футболку. – Красотуля, спрячь упаковщика на денек к себе, пока я не решу, что делать. С меня причитается. Я прямо сейчас пошлю в твою квартиру, Кирилл, человека – забрать твои вещи – то, что нужно на первое время. И кстати, как там коробки с барахлом Моно? Ты их еще не распродал, а это нужно сделать, но, видимо, я сам займусь, пока ты пытаешься остаться живым хотя бы до следующего Праздника фонарей. Так что ты, – он ткнул меня пальцем в грудь, – сиди тихо, как будто ты тоже лань, только поглупее – настоящий тупой эксклюзив. Понял?

Он погладил Лань по щеке, всмотрелся в ее пустые глаза.

– Кем ты была, девочка? Не скажешь нам?

– О чем это ты? – качнула головой Алина и шагнула ближе.

– Не дошло? Вон, даже упаковщик понял. Она все-таки не лань, и я бы не сказал, что меня это сильно радует. Наша куколка, судя по всему, настоящий живой человек. По крайней мере, была когда-то.

Снаружи выл ветер. Над головой со скрежетом и свистом проносились вагоны монорельсовой дороги. Алина устало взглянула на меня и пошуршала пальцами, словно одним жестом манила и меня, и Лань.

– Идемте. Комиссар велел вас припрятать, так что поедем ко мне. Только учтите – это на день, максимум два. Я не слишком жалую квартирантов. Мои вещи не трогать, в холодильнике не копаться. И дополнительный гостевой пакет оплатите сами – я не тайный миллионер.

– Слушай, – я догнал ее, стремительно зашагавшую к платформе, и развернул к себе, рискуя получить по лицу, – ты, наверное, думаешь, что я сильно рад всему этому? Что мне очень хочется вломиться к тебе в квартиру и раздражать там своим видом? Знаешь, я не против вернуться к себе. Могу даже пару дней пожить на работе. Я серьезно. Без обид. Только одна просьба – возьми ее к себе пока. – Я кивнул на молчаливую Лань, с кажущимся любопытством разглядывающую мачту монорельса. – Я с ней как в желтом плаще – виден из любой точки города. В прошлый раз она чуть не лишилась пальцев, и если эти ребята подготовятся…

– Помолчите, – спокойно сказала Алина. – Идемте. Мой дом не развалится от пары гостей.

– Эй, упаковщик! – Голос позади меня показался знакомым. Это был городовой с выбритым и выкрашенным в розовый затылком. Он держал под мышкой две коробки и сумку и торопливым шагом направлялся к нам. – Комиссар велел захватить твое барахлишко. Твое и твоего прищурившегося друга, но, думаю, его коробочки никуда не убегут, а твою зубную щетку я притащил. – Он усмехнулся и кивнул в сторону девушек: – А ты просто монстр, как я вижу. Одной игрушки мало?

Я сжал кулаки в карманах плаща. Городовой вроде бы как заметил этот жест и расплылся в улыбке еще сильнее.

– Дно придерживай пальцами лучше. Я случайно разворошил твою коробку – все может высыпаться. А ты, красотуля, что смотришь? Нашла человека прибраться в своей квартире? – Он подергал себя за лацканы кителя и сделал едва заметный неприличный жест. – А я давно предлагал свои услуги. Причем сделаю все культурно, бесплатно и даже не наслежу.

Я ожидал, что Алина влепит ему по лицу, но та только тихо смеялась, прикрыв рот.

– Марк, отстань от нас. Работы мало?

– Работы полно. – Он слегка пнул коробку. – Но для приятных людей минутка найдется.

Он бросил мою сумку на землю, отсалютовал Алине и так же торопливо скрылся за углом дома.

– Никто из нас вам не помощник, – сказала Алина, взглянув на вещи.

Я пожал плечами и поднял с земли коробки и сумку.

– Думала, что вы ему врежете, – сказала Алина, взяла Лань за руку и зашагала к платформе. Я старался не отставать.

– То же самое думал про тебя.

– Бить Марка? Он же идиот, хотя забавный и даже симпатичный идиот.

– Можно без комментариев?

Алина удивленно взглянула на меня, делано подняв брови:

– Ревность? Мы даже не друзья.

– Я не об этом.

– О том, как вы поберегли его смазливое личико? Ладно, не сердитесь. Я не подумала, что ваши «теплые чувства» могут быть взаимными. – Она ловко сложила из пальцев десятку. – Мир?

– Бить городового при исполнении в моем случае – плохая затея. Особенно сейчас.

– На площади Шань вы не были так рассудительны.

Я не сразу понял, что она имела в виду.

– Постой! Ты что, следила за мной?

– Вы были не в себе. Я должна была убедиться, что все будет в порядке. И не думайте, что это обычная забота о клиентах или входит в счет за мои услуги. Вы могли легко привести ко мне кого угодно, хоть своих гостей. – Она смотрела на несущийся к нам вагон монорельса. – А еще у вас на руках теперь почти ребенок. Который, правда, никогда не заговорит и не возьмет ложку. Так что, мир и «десять», Кирилл?

Я угрюмо кивнул.

Монорельсовый вагон остановился на платформе в самом центре здания, в котором жила Алина. Под нами сто метров и над нами примерно столько же стеклянной башни, с вершины которой по городу рыщут лучи прожекторов. Севернее и южнее еще две таких же башни, стройные и изуродованные наростами кондиционеров, балконов, антенн, пучков тяжелых кабелей и прикрученных тут и там экранов – вот, собственно, и деловой центр Яндаша. Вокруг серые тридцатиэтажки офисов и отелей, а за ними суетливые, опутанные проводами и рельсами кирпичные районы. Я полагал, что мы окажемся в одном из маленьких зданий у реки, под окнами которых темнеют загаженные тротуары. Но Алина жила в квартире, на которую не стал бы смотреть снисходительно даже Марсель Моно.

– Пакет придется оплатить здесь, на этаже. Тут повсюду кое-что посерьезнее Сяо. – Алина указала на цветной терминал у стеклянной двери. На нас внимательно смотрели четыре равнодушные камеры. – Соседей почти нет, и это радует. Один клерк в конце коридора – подозрительно вежливый. Думаю, это он пишет жалобы в Управляющий совет дома, чтобы – как там было – «избавить приличный дом от сомнительных персон». Но с моей социальной подпиской все в порядке. А за стенкой тестировщик из картеля «Ши». Мы иногда пьем с ним по выходным. Приятный парень, но шалит руками, когда переберет. Приходится пресекать.

– Зачем мне это знать? – спросил я.

– Это к тому, что тут есть кого позвать на помощь.

Я усмехнулся:

– Ты все еще думаешь, что я опасен?

– Из того, что я узнала про вас за последний день: вы сделали девочку сиротой, избили бродягу возле мусорного бака, дружили с контрабандистом и в вашей квартире пять трупов, а корпорация JB этим очень недовольна. Мой распускающий руки сосед и анонимщик из квартиры по коридору – куда более спокойная компания.

– Откуда тебе знать, что они не тайные маньяки-психопаты? – фыркнул я.

Алина постучала себя по карману, откуда торчали сложенные очки.

– Я навела справки. Вы оплачивать будете или как?

Я воспользовался анонимной картой – не слишком надежная конспирация, но для тех, у кого нет проблем с полицией или Службой безопасности, сойдет.

За тяжелой лакированной дверью с черным иероглифом, обозначавшим имя Алины, пряталась квартира, достойная древних императоров. Пожалуй, именно так я и представлял каждую из девятисот девяноста девяти комнат Запретного города в детстве. Под потолком медленно разлился мягкий ровный свет, отразившись на глянце редкой черной мебели. Окна потускнели, и за стеклами теперь едва различались стена соседней башни и крыши далеких домов, словно все снаружи окутал привычный густой смог. На стене вспыхнул голубым неоновый коктейльный стакан с зонтиком, а под ним размашистая надпись – название бара. Но я не читал на латинице. Беззвучно вспыхнул огромным экраном телевизор.

– Наслаждайтесь. – Алина отыскала и бросила мне пульт. – Мне нужно отменить встречу и принять душ. А потом мы, возможно, даже выпьем что-нибудь.

Она без смущения стянула кофту, оставшись только в тонком бра, и подхватила со спинки кресла пушистый халат.

– Если ты пытаешься меня смутить – бесполезно, – предупредил я.

Алина обернулась и ответила мне улыбкой.

– Скорее наоборот. Наверное, гостям комфортнее, когда хозяин не плавает, как парализованная угрем рыба, по собственной квартире, а ведет себя как обычно. Впрочем, я не сильна в этикете. – Она скрылась за дверкой душевой, на которой немедленно проступил анимированный силуэт девушки под водопадом. Послышался шум воды.

Я обернулся на Лань. Она смотрела на меня, внимательно, будто осознанно. Это могло удивить еще вчера, но я вспомнил искалеченные скрючившиеся тела на полу у себя в гостиной и принял ее взгляд как должное. Осознание того, что она может внезапно убить тебя за пару секунд, а потом безразлично смотреть на твой труп, немного тревожило, но от него веяло и каким-то умиротворением – по крайней мере, она сделает это быстро. От бойцов службы безопасности JB такой роскоши ждать не приходилось.

Опустившись на диван, я усадил Лань рядом, дал ей в руки цветной журнал – для собственного успокоения – и принялся следить за немыми картинками на экране. По пыльному полю шагали боевые расчеты роботизированной пехоты – гротескные, опирающиеся на толстые длинные руки железные тела, управляемые пилотами из далеких штабов. На их хромированные спины падали тени от беспилотников. Умиротворенный генерал докладывал об успешных учениях – я читал это по его тонким, скривленным на одну сторону губам. Его сменили клубы дыма, закрывающие небо, пылающие машины и разбитые витрины магазинов – беспорядки на улицах Осаки. Озадаченный премьер Японии протирал очки белым платком.

«Мир на пороге глобальной катастрофы, мировой войны и необратимых перемен…» – ползла строчка под кадрами летящих над океаном и мостами Макао истребителей, оставляющих тонкие инверсионные следы – как царапины на сером небе.

– Если и смотрю эту чушь, то обычно без звука. – Алина вытирала полотенцем короткие волосы. Она почти вся утонула в халате, только тонкая шея торчала из широкого ворота. – Не хотите в душ? У меня большой лимит на горячую воду. Тебе, подружка, тоже достанется, – она улыбнулась неподвижной Лани, – но вечером. Надо, даже если не хочешь. Завтра я отведу тебя к хорошему доктору.

– Может, и меня посвятишь в свои планы? – с улыбкой, но немного раздраженно спросил я.

– Думала, что мы это и собираемся сделать – обсудить, как нам быть дальше. Точнее, вам с Ланью. Я собираюсь и дальше влачить жалкое существование в своих апартаментах в башне. Впрочем, иногда можете присылать мне красный конверт[20] – я не обижусь.

Она сделала себе коктейль, а мне притащила бутылку джина, стакан и лед. Я смотрел на ее тонкие руки, держащие запотевший стакан.

– Как тебе это удается? – спросил я.

– Что именно?

Я обвел рукой пространство вокруг.

– И главное – зачем? Я знаю, сколько стоит такая подписка.

– Я тоже. – Алина подмигнула мне и убрала с лица прилипшие мокрые пряди. – Но мы, кажется, хотели поговорить не о моей квартире. А о том, что завтра я попробую отвести Лань в одну частную клинику, где я обычно обслуживаюсь. Это в центре Сяо Шеньцяо, совсем близко от платформы – долго идти не придется. Или вы не хотите узнать, кто и зачем вскрыл малышке голову?

Я промолчал.

– Поняла. Вам будет стыдно.

– Мне не будет стыдно. Просто ты втягиваешься во все это, а я об этом даже не просил.

Алина развела руками.

– Ты видишь вокруг толпы тех, кто мечтает тебе помочь? Нет? Тогда лучше помолчи. – Вот так внезапно она перешла на «ты». – К тому же комиссар попросил о том же, а я обычно прислушиваюсь к просьбам друзей.

Некоторое время мы сидели молча. Наверное, со стороны мы выглядели как три человека, скованные чувством неловкости.

– Ты поможешь мне с Хризантемой? – спросил я.

Алина поднялась и вышла из комнаты. Вернулась уже в джинсах и футболке, сквозь которую слегка просвечивало ее голое тело. Я налил полный стакан джина. В ледяном кубике отражался свет от неоновой вывески бара.

– Ты пойдешь туда вместе со мной. – Она достала из футляра очки – не те, что обычно были на ней, другие, в толстой оправе и со слегка затемненными стеклами. Она размотала тонкие провода. С маленького терминала на стеклянную крышку стола падала ровная зеленовато-белая проекция клавиатуры.

– Ты с ума сошла? Я не умею.

– Сейчас научишься. Насчет анонимности первые минут пятнадцать можно не беспокоиться – у меня надежный оверлейн[21], но я надеюсь, что так долго мы в этой помойке не пробудем.

Она дала мне очки, вывела изображение над поверхностью стола в виде подрагивающей голограммы. И в стеклах, и в воздухе я видел то же самое – разбитое на четыре квадрата темно-серое пространство. Алина натянула тонкие белые перчатки, включила экутер и притушила свет. Изображение стало ярче.

– Просто смотри и не шевели руками, управлять буду я.

В очках появилось белое окно с выбором режима работы: текст, графика, визуализация. Прежде чем я успел что-то сказать, она выбрала последний пункт. Окно мгновенно растянулось и превратилось в коридор, в конце которого подрагивала дверка с изображением красной хризантемы. Визуализация уже не была тем демо-режимом, в котором я наводил справки о последних делах Марселя. Тут ты чувствовал себя голым среди тысяч камер под дулами сотен заряженных пистолетов и лезвиями бесчисленного количества ножей. Посещение такого места – вещь опасная и малоприятная, кроме как для тех, кто фактически живет в ней. Думаю, Марселю было тут всегда комфортно.

– Заходим. Время пойдет сразу, поэтому просто говори, что искать и где.

И мы нырнули в приоткрытую дверь. Все вокруг мгновенно наполнилось голосами. И головами тех, кто непрерывно говорил. Головы были повсюду – вверху, внизу и вокруг нас, полностью лысые, закатившие глаза и шевелящие только провалами ртов. Мы летели сквозь них и изредка натыкались на бледные лица. Мне казалось, что некоторые из них провожают нас пустым взглядом, едва заметно поворачивая глаза. Каждая голова – чей-то аккаунт тут, но прорисовка нарочно примитивная. Хризантема – не то место, где ценится красота мощной графики. Постоянный трафик не должен быть перегружен никогда.

– Марсель Моно, – тихо сказала Алина, и справа пробежала колонка красных значков. Какофония шепота на мгновение прекратилась, а потом из темного провала на нас мгновенно выплыла голова с зашитыми ртом и глазами. Я вцепился в обивку дивана пальцами. Едва не сбросил с себя очки.

В неподвижных чертах лица угадывался портрет Марселя. Алина быстро вводила пароль. Мертвая голова стала картинкой на двери, приоткрывшейся с легким скрипом.

Тут все было совсем не так, как на планшете. Комнаты, полки, под потолком орущие экраны. Из-за серебристых помех едва угадывались черты лиц смотрящих с них людей. На полках мерцали оружие, паспорта с яркими обложками, россыпь флешек со странными фиолетовыми корпусами. В углу медленно вращались манекены со связанными руками. Я понял, что это визуализация ланей.

– Говори, что искать, скорее, – сказала Алина. – Стоп! Замри. У нас гости.

Глаза за толстыми стеклами и плохо прорисованный узкий рот выплыли из темноты, уставились на нас, словно пытаясь рассмотреть получше. Алина взмахнула рукой, отвела «взгляд» к полкам с товарами, мгновенно подсветившимися. Зеленые цифры их стоимости и адреса продаж замелькали перед глазами.

– Еще один!

Бледное лицо проступило из стены. Его глаза казались непропорционально маленькими и сильно сдвинутыми к переносице.

– Познакомься, – шепнула Алина, не скрывая отвращения в голосе. – Наш гость – сам Ресторатор. Легендарная личность, хотя я бы дорого отдала, чтобы узнать, кто он на самом деле. Славится своей коллекцией заспиртованных глазных яблок. Здесь он их и покупает. Не сегодня, урод!

Алина развернула поиск, вбивший мерцающее лицо обратно в стену.

– Кого ищем?

– Стеблов.

Строчка иероглифов пробежала по белому фону и растаяла. Я увидел перед собой застывший кадр уже знакомого видео, заблокированный чат и надорванную папку с документами.

– Чат!

Окно дрогнуло, по нему побежали строчки последней переписки, но все предыдущее оказалось затерто. В мешанине символов и букв проглядывали файлы.

– Тут каша. Попробую извлечь, что смогу.

Я был здесь почти бесполезен. Наблюдал за тем, как ловко Алина выискивает неповрежденные обрывки текста и компилирует из них общий файл. Изображение дрожало. Появлялись и исчезали лица. Немногочисленные гости Хризантемы прознали, что Моно мертв. Кто и зачем влез в его аккаунт, им было предельно любопытно. Из стены выбрался и подошел к краю полупрозрачной полки человечек с уродливо искаженными пропорциями тела, на нем светилась ярко-розовым бейсболка с огромным козырьком. Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону и постукивал пальцами по запястью, словно торопил.

– Знаю, – отмахнулась Алина. – Подожди.

Меня накрыло потоком видео прежде, чем я успел что-то спросить. Картинки хаотично сменяли друг друга. Казалось, что я вижу лежащего на столе человека под хирургической лампой и одновременно девушку, забившуюся в темный угол подвала, прикрывающую лицо и голову ладонями, тонкие ручейки крови, причудливо изгибающиеся в цифры. Пульсирующий красный иероглиф приглашал перейти по ссылке.

– Даже не думай, – предупредила Алина. – Не могу заблокировать, времени нет. Потерпи.

Медленно нарастала и погружала в себя музыка. Сначала она казалась скрежетом и тонким комариным писком, но постепенно в какофонии неприятных звуков проступало что-то красивое, завораживающее. Оно тонкими крючками влезало в мозг, цепляло нужные синапсы и ловко играло на них, перебегая от одного к другому. В потоке нахлынувшей эйфории было неважно, что миллионы тонких струн безболезненно рвутся и скрючиваются обугленными завитками. Я не мог заставить себя снять наушник. Мне нравилось то, что происходит. Хоть краем не утонувшего в эйфории сознания я понимал, что это все та же хрень, которой высушивает свои мозги комиссар. И тысячи торчков по всему Яндашу и Сиболии.

И все же это был рекламный поток. Он прервался так же внезапно, оставив мгновенное ощущение горечи, пустоты и грусти по чему-то утраченному. И снова номер и ссылка.

Человечек залез на полку повыше и опасливо озирался.

– Знаю. Вижу, – отозвалась Алина.

На последней фразе тонкое блестящее лезвие разрубило человечка до середины. Он отпрыгнул, попытался стянуть половинки туловища руками.

– Еще минута! Черт! Кирилл, выходи!

Я схватился за очки, но любопытство было сильнее, и я обернулся. Но увидел только летящий ко мне хромовый блеск.

Боль была дикой, словно мне вырезали глаз. Я скинул очки, схватился за лицо, взглянул на ладони. Ничего. Только пульсирующее ощущение холодного ожога внутри головы.

На зависшей над столом картинке снова появился человечек. Его тело было стянуто булавками. Он снова показал на запястье.

– Бегу. Спасибо!

Тот махнул рукой и исчез. А потом стремительный поток вынес Алину из Хризантемы. Остался только бледный цветок на темном фоне.

Она вынула экутер, сняла перчатки. Выдохнула и схватилась пальцами за глаза, сильно потерла их и снова нацепила очки.

– Мне нужно умыться. Вынь флешку из накопителя. На всякий случай. В ней теперь вирусов и паразитов больше, чем в хот-доге с Малого Сычуаня.

Я брезгливо дотронулся до флешки, словно мог заразиться сам.

– Что это было такое?

– Модератор, – донеслось из ванной. – Нам просто не повезло. Хобби у него такое – вырубать гостей в чужих аккаунтах. Даже я не рискну забраться к нему лично.

– Да нет, я про гостя в бейсболке.

– Мой друг из Мосыкэ. Я покупаю у него оверлейн. Надежный парень и забавный. Правда, не такой милый, как кажется.

Она вернулась. Налила себе полстакана джина и выпила двумя большими глотками.

– Только для тебя и в последний раз, Кирилл! Ненавижу это дерьмо. Потом мерзко еще несколько дней. Раньше меня сразу выворачивало после Хризантемы, потом взяла привычку не есть ничего перед входом. Ты как?

Я снова потрогал лицо руками, пожал плечами.

– Поначалу не опасно, только больно. Он любит предупредить о себе, потом поиграть. Если бы он хотел сразу убить, ты бы сидел тут с вареным мозгом. Органы чувств – глаза, уши… Они слишком хорошо обманывают нас. И чертовы уроды это знают. Ты знаешь – в Хризантему нельзя войти по-настоящему с выключенным экутером или черно-белой картинкой. Разве что ознакомиться с планшета, как ты на площади Шань. – Она поставила на стол пустой стакан и поднялась. – Ладно, мне нужно помыть Лань и поставить на проверку накопитель. Выпьем еще, но попозже.

– Этот твой медицинский центр… Насколько там хорошие врачи?

– Потрясающие, – раздраженно и резко ответила она. – Ты ведь не думаешь, что я тащу ее к мясникам и костоправам для дешевых проституток, где умело убирают синяки, порезы и вставляют выбитые зубы? Ну и кожу на злачных местах подтягивают, когда обвисает от шлепков. Или так и думаешь? Ладно, – она подняла руки, – я работаю в эскорте, но не делаю себе внутреннюю пластику и нелегальных абортов тоже. Я могу позволить себе хорошего врача, понимаешь?

– Нет, – ответил я, имея в виду совсем иное.

Она задохнулась, подошла ко мне, сжав кулаки.

– Ты можешь быть редким засранцем, да?

Я молча смотрел на нее. Прямо в глаза.

– Хорошо. – Она села напротив меня, скрестив ноги, расстегнула до груди кофту и взяла мою руку. Повернула ладонью к себе и, подняв другой рукой волосы, положила к себе на шею. Слегка надавила на мои пальцы.

– Чувствуешь?

Я ожидал какой-нибудь новомодной штуки вроде тех, которые хангеры вживляют себе в ладони, запястья и пальцы. Но ощущал только гладкую упругую кожу на ее затылке.

– Нет, – ответил я.

– И не должен. А она там. Ветвистая, красивая и совершенно неоперабельная. Моя спутница по жизни, которая сокращает мне ее с каждым днем. Поэтому у меня хороший доктор. Теперь понял, упаковщик?

Но остаток вечера Алина провела за работой. Ее пальцы бегали по спроецированной на стол клавиатуре, а в очках отражались значки и папки с монитора. Я пил один, пока ее нежные пальцы копались в помойке файлов Моно и извлекали уцелевшие обрывки фраз и ссылок. Пару раз доставал телефон и читал все более тревожные сообщения от Марты. Она не понимала, почему я не выхожу в чат. А мой палец замирал над тусклым экраном, и я не решался написать ни строчки. В конце концов я отправил маленькое сердечко.

Пустоголовый Марк не додумался захватить мой ноутбук. Или не захотел. Зато фотография Марты в красном платье лежала прямо тут, поверх моих вещей. Я смотрел на нее, прищурившись. Смотрел сквозь стакан с джином и крошкой льда и сквозь пустой стакан.

– Его собеседник из Сянгана, – нарушил тишину голос Алины. – Некто с ником Майнд. Беседа затерта слишком хорошо, но ссылки и файлы – нет. Я нашла кое-что. Запрос в Хризантеме на подпольную лоботомию. Кому-то потребовалось найти хорошего и не слишком легального доктора.

– Это про Лань, скорее всего, – сказал я. – Только не понимаю, зачем ему потребовалось…

– Слушай, – мягко сказала Алина, не отрываясь от экрана, ее очки светились синим, – неприятно об этом говорить, но Моно был не просто жуликом и контрабандистом. Прости, я знаю, что он твой близкий друг и наверняка сделал немало хорошего для тебя, но сути это не меняет. Он заказывал подпольного врача, чтобы вскрыть кому-то череп. К счастью, заявка подвисла.

– Я знаю, кем был Марсель Моно. Лучше, чем ты думаешь. И не ошибайся на мой счет, я никогда не питал иллюзий насчет моего друга. Я понял. Он хотел чужими руками и с какой-то целью покопаться у девушки в мозгах.

Алина скрестила пальцы перед собой и долго смотрела в монитор.

– Нет, – наконец сказала она, – с Ланью это никак не связано. На запросе стоит тег «стеблов». Нам нужно найти этого парня. Если он жив, разумеется.

– Это все? – спросил я.

– Слушай, ты многого от меня хочешь. Обрывки файлов – это тебе не рекламный проспект с подчеркнутыми страницами. Тут половина нечитаема, а другая зашифрована. Хочешь попробовать сам?

– Извини.

Я гонял в стакане растаявший до прозрачно-овальной льдинки кубик льда.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Алина. Она смотрела на меня сквозь очки, и между нами мелькали на тонком стекле яркие цветные страницы.

– Та музыка… Хочется напиться.

– Да, сильный трек. За него попросят не меньше двухсот юаней. Но я все равно не рекомендую. Потом будешь думать только об этом.

– Так это правда? – спросил я.

– Ты о чем? – Она отвернулась к экрану, хоть те же картинки скользили у нее перед глазами.

– Ты продаешь комиссару эту гадость?

– Заяви на меня.

Она бросила очки на стол, потерла глаза ладонями и снова потянулась к ним. На экране появилось яркое окно «Куайшоу»[22].

– Извини, мне нужно отдохнуть от всего этого.

– Убегаешь от разговора.

– Вовсе нет. Я правда устала. Хочешь знать, достаю ли я комиссару не слишком опасные для синапсов крикеры в Хризантеме? Да. Это делаю я. Я не хочу, чтобы он сам залезал туда, так же как не желаю, чтобы его мозги спеклись от асинхронных и плохо подобранных волн. Или я сообщила тебе большую новость, что наш комиссар – хренов торчок?

Я промолчал.

– Да, тебе действительно лучше беседовать с ботом. Ты заканчиваешь диалог сразу, как появляются неудобные вопросы.

Я хотел возразить, но остатки внутреннего голоса посоветовали лучше помолчать и разбавить льдинку в стакане остатками джина.

– А теперь, если ты не против, я все-таки провела бы часок в «Куайшоу».

И Алина утонула в мире чужих блогов. Я некоторое время пытался поймать ее в фокус, но все расплывалось. Огни города за окном, неон вывески на стене и яркое пятно монитора слились в одну пеструю палитру, в центре которой пульсировала все разрастающаяся темная точка.

Когда я очнулся в первый раз, Алины уже не было. Темноту комнаты рассеивали лишь подсвеченные розовым углы и установленные в док зарядки очки. Было тихо. Из приоткрытой двери спальни пробивалась приглушенная полоска света. Я пытался встать, но оказалось, что ноги мои укрыты пледом, а под головой мягко прогибалась подушка.

Под утро я проснулся снова. Я лежал на боку. Из окна лился предрассветный сумрак, а передо мной зависло лицо Лани. Она смотрела мне прямо в глаза, осознанно и слегка наклонив голову, словно задумавшись, что делать дальше. Я ожидал резкого удара в переносицу и даже зажмурился, но ничего не происходило. Только где-то в недрах огромной квартиры мелодично заиграл будильник.

Над входом в медицинский центр «Чэнду» работал огромный экран, нависающий над посетителями, ныряющими в двери и выходящими из них. Он заливал своим голубоватым светом аллею перед входом, вырывая ее из сумрака раннего утра и серости повисшего над городом смога, через который не могло пробиться солнце. На экране медленно сгибались и разгибались бионические протезы. Выкрашенные в телесный цвет пальцы аккуратно трогали лепестки цветка, не задевая капель росы, сжимали яркий изумрудный теннисный мяч. Выгоревший сегмент экрана, едва заметный, чернел на логотипе концерна JB, от него расползались радужные полосы.

Никто не обращал внимания ни на меня, ни на Лань. Только приветливо улыбались Алине сотрудники, а парни открыли перед ней дверь. Я поспешил проскочить вслед за ней, наградив молодых людей дружелюбным оскалом.

– Нин хао. Здравствуйте. – Девушка за стойкой перевела взгляд на меня. Она почтительно коротко поклонилась и ждала, что мы ответим, чтобы знать, на каком языке продолжить. Но в отличие от персонала русским я владел неважно.

– Здравствуйте, Катя. – Алина снова меня удивила, ответив по-русски. – Рада вас видеть.

– Как обычно, на плановые процедуры? Вызвать вам доктора Сюэ?

– Не сегодня, Катя. Спасибо. Посмотрите, когда освободится доктор Яо. Мне нужен снимок.

– Одну минуту. – Она тронула свои очки, по которым пробежали цифры, и дежурно улыбнулась. – Через одиннадцать минут есть окно. Можете пока раздеться и взять кофе. – Девушка повернулась ко мне: – Можем предложить для вашей лани набор услуг. Маникюр, массаж, пластику. Это займет немного времени…

– Нет, спасибо. Девушка пойдет с нами.

Алина застучала каблуками в сторону лифта. Я развел руками, неуклюже поклонился и, взяв Лань за руку, заспешил за Алиной. Показалось, что Катя усмехнулась нам вслед.

В лифте мы молчали, пока яркие цифры на дисплее отмечали этажи. Тихая музыка прерывалась едва слышным звяканьем, когда кто-то на этажах пытался остановить кабину вызовом. Но Алина воспользовалась услугой подписки и оплатила транзит без остановок.

Я смотрел на ее открытую шею, на которой замерла маленькая татуировка-змейка. Алина, словно почувствовав взгляд, убрала волосы за ухо.

– Это больно? – спросил я, неловко показав на затылок и совсем не татуировку имея в виду.

– Очень, – поняла меня Алина. – Мы приехали.

Я ожидал привычных для таких мест циновок, стен, обшитых бамбуком, и искусственных фонтанов между гобеленами в стиле гохуа[23]. Но ничего такого тут не было. Этаж оказался абсолютно белым, если не считать голубой плитки на полу. За тонкими полупрозрачными стенами пощелкивала аппаратура. Дверь с табличкой оказалась заперта. Иероглиф сообщал, что тут работает доктор Яо. Но, видимо, не прямо сейчас.

Алина усадила Лань в кресло, обняла ее за плечи и поцеловала в висок.

– Не бойся, подружка. Обойдемся без магнита. Если в твоей голове кустарный чип или другой имплант – это плохо закончится, а я тебя в обиду не дам. Попробуем шунт или для начала рентген. Больно не будет, я обещаю.

– Она не понимает, – сказал я.

Алина сверкнула на меня глазами. Затем достала внезапно зажужжавший телефон.

– Посиди с ней. И подержи за руку. Уверена, после того, что с ней сделали, такие места ее пугают. Я отойду ненадолго.

Лань сидела неподвижно, смотрела на мерцающий сквозь матовую стенку монитор.

– Зачем ты смотрела на меня? – спросил я, понимая, как глупо это выглядит. Лань молчала. Мне показалось, что она слегка сжала кончики моих пальцев.

Когда я пощелкал пальцами, она поднялась, села снова, положив ладони на коленки. Послушная запрограммированная кукла. Я отстал от нее, отпустил руку и посмотрел на часы. Алины не было уже долго, доктора тоже, хотя табличка ничего не говорила о перерыве. Мерное постукивание и клацанье за стенкой начинало потихоньку раздражать. Я пытался отвлечь себя мыслями о том, что сегодня первый рабочий день, который я откровенно прогулял по не самой уважительной причине – меня всего лишь пытались убить. Клацанье… Щелк-щелк! Что за мерзкий аппарат может издавать такие звуки?

Прошла и исчезла за поворотом коридора медсестра. Хмурый врач с планшетом остановился в дверях лифта, долго рассеянно смотрел на меня, затем скрылся в кабинете. Пациент в розовых бахилах и мятом костюме поинтересовался, не занято ли место на диванчике. Я слегка подвинулся и теперь упирался рукой в теплый бок Лани. Время бессмысленно тянулось. Лань не шевелилась, но на ее коже – я ощущал – пульсировали тонкие вены, как напоминание о том, что у нее внутри бьется настоящее сердце. Пациент возле меня что-то бормотал под нос, вежливо поприветствовал прошедшего мимо доктора, привстав, и снова опустился на диван, заняв, как мне показалось, немного больше места.

– Может, вам… – начал я.

– Не дергайтесь и не привлекайте внимания, господин Лим. И не смотрите на меня по возможности. В мире камер лишнее движение уже может быть проблемой.

Край его пиджака упирался в мой бок, и я чувствовал что-то жесткое и острое, впившееся под ребра. Это мог быть револьвер, тонкое лезвие ножа, инъектор. В любом случае приятного ожидалось мало.

– Мы просто поговорим и разойдемся. Надеюсь, что мирно. У нас произошло недоразумение вчера в вашей квартире, в котором есть частично ваша, но частично и наша вина. Господин Суен повел себя грубо, как и господин Мо. Но Сиболия для них – край чужой, и они плохо понимали, как решаются дела тут, в Яндаше. В любом случае с нами их больше нет. – Он перегнулся через меня и приветливо улыбнулся Лани. – Давайте сразу проясним. Я не собираюсь вас убивать, господин Лим. Только если вы поведете себя неразумно и если мне это прикажут сделать. Я не буду забирать у вас лань, хотя здравый смысл подсказывает мне, что это было бы лучшим вариантом. Но вы должны взамен ответить мне на один вопрос. Где ваш друг Марсель Моно?

Я облизнул сухие губы. Тон незнакомца мне не нравился, но еще больше не нравился острый предмет под ребром.

– Вы из концерна JB?

Незнакомец вздохнул:

– Знаете, господин Лим, я не родился в Сиболии, но прожил тут много лет. Достаточно, чтобы знать, насколько это грубо – отвечать вопросом на вопрос. Поэтому я вынужден спросить снова…

– Он умер. Выбросился из окна своего номера в гостинице. Его тело сейчас в центральном морге. Будет похоронено, когда я подпишу разрешение. – Я повернул голову и взглянул на лицо странного собеседника. Он выглядел пожилым, но не старым. Вокруг прищуренных глаз, выражавших скорее жалость и сочувствие, чем гнев, собрались глубокие морщины.

– Я вижу, что вы говорите правду. Тем лучше для вас и ваших друзей.

– Что вы хотите от меня?

Мой собеседник улыбнулся:

– Пустяк. Мы хотим, чтобы вы вернулись домой и спокойно продолжили работу и чтобы вы подписали разрешение на вскрытие Марселя Моно, – по счастливой случайности бланк у меня с собой. – Он протянул мне лист и приготовленную ручку, и я поставил прямо на коленке неровную подпись. – Еще – чтобы вы перестали допытываться, как и почему он покончил с собой. И, разумеется, чтобы вы забыли о нашем разговоре. Я бы предложил вам все же отдать лань мне прямо сейчас, но боюсь, что вы на это не пойдете и у нас снова начнутся проблемы. Поэтому сейчас вы отправите вашу лань на обследование, получите заключение о том, что с ней все в порядке, и пойдете домой. Ваша подруга сделает то же самое. – Он снова вздохнул.

– А если я откажусь?

– Тогда нам придется принять меры, господин Лим. Я не гарантирую вам, что я и мои люди навсегда оставим вас в покое, но по крайней мере сегодня и ближайшее время вы останетесь живы и здоровы. Вы будете жить вашей привычной жизнью и даже наслаждаться ей, если получится. Но когда я вам скажу, вы приведете лань ко мне лично. А ваша подруга Алина Ли удалит из своих цифровых резервов все, что мне не понравится. Это понятно?

Я слегка сжал прохладную руку Лани.

– Что, если я скажу ей разделаться с вами прямо сейчас?

Брови старика поползли вверх, а вокруг глаз собрались мелкие морщинки. Он улыбался, словно я сказал что-то очень забавное.

– Вы понятия не имеете, как это делается, господин Лим. В вашей лани встроена очень серьезная система защиты, и сделали это точно не мы. Я бы сказал, что подозреваю вашего друга, но не люблю торопиться с выводами.

– Почему тогда вам не забрать ее прямо сейчас?

Старик сверкнул глазами:

– Господин Лим, ваши слова глупы, а это оскорбительно. Разумеется, мне ничего не стоит нажать на спусковой крючок и увести вашу куклу, тем более что меня тут вообще как бы нет. Камеры только увидят, что вам стало плохо. А потом лань поднялась и пошла к выходу. Но боюсь, что это плохая затея. Лишние глаза внизу, лишнее внимание к моей скромной персоне и известный риск, что эта немая девчонка прервет мою жизнь в самом расцвете. К тому же я пришел поговорить, а не действовать. Действовать я отправляю людей, которые мне менее дороги, чем моя персона. Согласны?

– Так это перемирие?

– Это предупреждение. О том, что вы сидите тихо, пока мы не решим, что с вами и вашей куклой делать. Надеюсь, вы меня понимаете и не держите зла?

Я усмехнулся.

– Я вас рассмешил, господин Лим?

– Пожалуй, да. Сейчас я особенно жалею о том, что Моно умер. Он не испытывал большого уважения к старости и таким типам, как вы. Думаю, разговор с его тростью вам бы не понравился.

Мой собеседник только поклонился.

– Да. Я тоже очень сожалею о том, что господин Моно умер.

Повисла пауза. Мне показалось, что пальцы Лани слегка сжали мою ладонь.

– Выдержите ли вы это? – тихо спросил он снова. – Постоянно оглядываться и ощущать каждую секунду, что вы живы, не будучи уверенным в следующей. С опаской открывать дверь в собственную квартиру. Прислушиваться к каждому шороху на улице. И будьте уверены, что второй раз ваша лань вас не спасет. Мы не знали о системе защиты, но теперь мы готовы к сюрпризам. А вы не готовы.

– У меня есть время подумать? – спросил я.

– Думаю, что ответ очевиден, – улыбнулся старик.

– Значит, вы знаете мой ответ.

Собеседник прищурился.

– Вы расстраиваете меня, господин Лим. Но я буду щедр. Дам вам ровно день, чтобы передумать. Нам всем нужно немного времени. А вообще, господин Лим, знаете, что я считаю?

Я вопросительно мотнул головой.

– Что это безобразие! – Он подскочил и распрямил складную трость. Все это время в мой бок врезалась ее рукоятка. – Прием начался пятнадцать минут назад. И где этот доктор?

Он поднялся, коротко поклонился мне и Лани и заковылял по коридору, тяжело опираясь на трость.

Я некоторое время приходил в себя. Затем поднялся, взял Лань за руку и повел к лифту.

– Эй, постой! Куда это ты собрался? – Тонкая рука Алины преградила мне путь. Я посмотрел ей в глаза, и взгляд мой, скорее всего, был затравленным и жалким.

– Домой.

– Но мы, кажется, по делу пришли. – Она окинула взором пустой коридор. – Я видела, как ты разговаривал тут сам с собой, – подключилась к камере. Но не настолько я глупая, чтобы не понять подвоха. Камеры затирают тех, кого они видеть не должны, так? К счастью, не мои. – Она постучала себя ногтем по стеклу очков. – Столкнулась в лифте кое с кем. Тебе интересно, кто это был?

– Послушай, – начал я, пытаясь сказать, что приходить сюда было неважной затеей. Да и начинать копаться там, где есть интересы крупных концернов, – тоже. Но Алина меня не слушала.

– Что он пообещал тебе? Он угрожал? Он отберет Лань?

– Плевать мне на то, что он там нес. Если этот старый хрыч человек слова – у нас есть день или что-то около того, чтобы определиться, что делать дальше. Но я бы сильно на это не рассчитывал. И да, он посоветовал просто начать жить своей жизнью. И тебе тоже. Пока мне не пришлось собирать твои кишки в целлофановый пакет, а вещи в картонные коробки. Но как по мне – говорил он не слишком убедительно.

Алина улыбнулась.

– Ладно, вот теперь ты мне немножко нравишься. И что мы будем делать дальше? Ну, кроме того, что попытаемся незаметно отсюда выбраться.

– А вот что. – Я протянул руку к ее очкам и прежде, чем она успела остановить меня, сдернул их с ее переносицы. Затем вырвал провод. Стекла замерцали и погасли. – Тебе лучше не хранить записей того, что не нужно. А еще лучше – остаться здесь, пока мы не уйдем, и вообще забыть, что ты нас знала. Спасибо за помощь, но это все. Ясно? Про коробки и кишки в пакете я не шутил.

Дернув Лань за руку, я повел ее к лифту.

Алина не сдвинулась с места.

– Придурок, – сказала она очень тихо, но я расслышал.

Над крышами Малого Сычуаня горел неоновый закат. Настоящее солнце было тут редкостью. Небо привычно затягивал густой смог, в котором мерцали огни сотен и тысяч вывесок и реклам. Перламутр и люминесцент большого города полыхали там, за рекой, где едва узнавались в клубах едкого тумана башни и подсвеченные линии надземки. Тут, в Старом городе, царили неон и полумрак. Здесь пахло водостоками, прокисшими подъездами и соусом хойсин. Тошнотворный запах дома.

Я нырнул в подъезд, прежде чем меня успели окликнуть какие-то бродяги, устроившиеся на облупившихся ступенях. Лампочка натужно мерцала и грозила оставить меня в полной темноте. Не одного, конечно. Лань я все еще держал за руку и вел за собой.

– Добрый вечер, господин Лим, – осторожно поприветствовал Сяо.

– Привет, домовой дух, и – да, у меня гости. Переведи сколько надо в мою подписку.

– Хорошо, господин Лим.

В квартире было все так же привычно и противно. Я вспомнил, что забыл сумку с вещами и фотографию Марты у Алины, и от этого стало еще тоскливее. Надо бы все это забрать, но сегодня лучше не попадаться ей на глаза. Не тот она человек, чтобы считать фразу «это я сделал для твоей же безопасности» милой.

На полу и на стенах не осталось следов, зато я как будто ощущал их – пять трупов, встретивших бесславный конец в моем доме. Ладно, я же не знаю, кто жил тут до меня и что делал вот на этом самом диване. И ванна тоже не страдала целомудрием.

Чертовы подписки! А ведь когда-то можно было просто купить себе жилье. И сделать его таким, каким хочешь. Наверное, и сейчас это возможно для типов вроде старичка из клиники. Только подобным ему все это не нужно. В их подписку входят целые города и страны, кланы и династии, и жизни, которыми легко можно расплатиться за любые удобства.

– С тобой все в порядке? – Марта перешла в голосовой режим через Сяо, не дождавшись моего ответа.

– Да, прости. Я давно не заходил в чат.

– Ты плохо выглядишь.

– Ты же не видишь меня, – усмехнулся я.

– Но я слышу твой голос. – Она немного помолчала, слушая, как я шуршу скидываемой на пол одеждой. – Знаешь, я слышала про Марселя. Точнее – читала. Мне жаль.

– Тебе жаль, что он покончил с собой? Или что не сделал этого раньше?

– Перестань. Ты же знаешь, что он всегда очень тепло относился ко мне.

– Даже слишком, – огрызнулся я и тут же почувствовал, как кольнула совесть. Обижать отголосками древней ревности бот, который только и может, что напоминать тебе о прошлом, – глупо.

– Ты бы предпочел, чтобы мы враждовали?

Я опустился на краешек дивана, стукнул себя ладонями по вискам.

– Извини. Конечно, нет. Просто иногда мне казалось, что вы куда больше подходите друг другу.

– Ну тогда, наверное, я была бы с ним.

– Ты и так с ним, – вырвалось у меня снова. – Это же он создал тебя. Он, не я.

Марта молчала. Я понимал, что сморозил глупость, но не мог решиться на то, чтобы извиниться. В конце концов, странно это – извиняться перед ботом. Потом я понял, что Сяо просто отключил чат.

«Я люблю тебя», – пришло короткое сообщение, на которое я не ответил.

Усадив Лань в кресло, я включил ей телевизор. Покрошил в тарелку найденные огурцы и батат. Долго кормил ее, безучастно наблюдая, как она медленно жует и инстинктивно глотает. На ее бледной коже отражались блики от экрана. Казалось, что широкие зрачки следят за сменяющими друг друга картинками. Затем пришлось переодеть ее в теплые вещи и накинуть сверху халат – в моем паршивом районе вечная сырость и холод. Отметил про себя, что человеком она была бы чертовски привлекательной девушкой, а так… оставалась сексуальным и отталкивающе манящим механическим телом.

Оставив ее, закутанную в халат, в глубоком кресле, я сунул в карман плаща карточки и пару мелких купюр, в другой – пистолет, пересчитав перед этим патроны.

– Не скучай, подружка. Надоедят новости – включи помехи. Они поинтереснее.

Бродяги у подъезда никуда не разбрелись. Из тех, что были хангерами месяц-другой назад и восхищенно пожирали глазами огни Яндаша. Через пару недель их ждет депортация или заваленные мусором палаточные города в лесах на границе. Но пока в их карманах оставались юани, а карточки социальной подписки еще позволяли снимать хоть какое-то, пусть и ущербное, жилье. Только в глазах уже тоскливо, как в мусорном баке.

– Юанем не угостишь, отец?

Я потрогал не бритую пару дней щетину. Сунул купюру долговязому парню в вязаной шапке, забрал из его пальцев полупустую бутылку. Внутри булькало вовсе не то, что значилось на этикетке. На вкус тоже дрянь. Я сделал еще глоток и вернул пойло.

– А крикерами не богат? – аккуратно спросил другой, в бейсболке и растянутой майке.

– Завязывайте с этой хренью.

Они угрюмо покивали. Долговязый достал сигареты.

– Девочка у тебя красивая, отец. Жена?

– Сестра.

Я поднял воротник, подкурил дешевую сигарету и зашагал по улице, незаметно вплывая в общий яркий и шумный поток.

Вдоль набережной, где холодная вода лизала гранитный, загаженный окурками берег, в низких домах горели окна баров. Зеленые, синие, красные окна, сквозь стекла которых пробивались музыка и крики. В тяжелом, как сигарный дым, свете застыли в неестественных позах тела. Девушка с темным от фотозагара лицом и руками прилипла маленькой грудью к стеклу, поманила меня кончиками пальцев. От такого предложения трудно отказаться, но велорикша за десять юаней обещал отвезти в место поинтереснее.

Словно я не знал об этом баре. Тут лучший контрабандный виски в городе и владелец кто-то из полицейских шишек. Тут обнаженные барменши и терпимая музыка. Берут за вход пятерку и возвращают, если к полуночи никому не начистил рыло. Я коснулся браслетом табло на руле рикши, и на нем звякнул и закрутился красный конверт. Пакистанец, знавший на мандарине только пару фраз, благодарно осклабился, показав золотой зуб.

Внутри фиолетовый сумрак и радужная россыпь бутылок за стойкой. Народу немного, но так тут и недешево. Харбинская золотая молодежь и те из мигрантов, кто думает, что их деньги не закончатся никогда. Я сунул пятерку вышибале на входе. Прямо под знаком с перечеркнутым терминалом. Этому горилле не хочется возиться с переводами честным выпивохам под конец вечера. Запихнуть в карман мятую купюру куда проще.

– Не лапать, – угрюмо предупредил он и кивнул в сторону барной стойки, где, закатываясь смехом, отмеряла из розовой бутылки прозрачный ром острогрудая девушка. Над пепельницей и наполненной до краев рюмкой зависли знакомые голова и плечи. Знак ветра маячил на его затылке под неоновым светом. Я опустился рядом, потеснив целующуюся парочку. Барменша с челкой до глаз подмигнула мне и поставила бокал со льдом.

– Акаши[24]. – Я показал два пальца.

Комиссар хмуро взглянул на меня и поприветствовал молчанием. Только приподнял рюмку. Видимо, ему до чертей собачьих надоело пить одному. Экутера на его затылке сегодня не было.

– Они делают это специально, – сказал комиссар, выпив синхронно со мной.

– Ты о чем?

– Голые девочки. Сюда приходят уже пьяными, чтобы выпить еще, и много. В основном те, кто при кредитках и наличных. Ползут со всех щелей, чтобы попялиться на голые сиськи. Но громила на входе сразу говорит – нет. – Он махнул рукой на прикрытую ширмой дверь с пожарной табличкой. – Отсюда неосознанная злость и желание набить кому-нибудь морду. Потом парни, снимающие погоны на ночь, беседуют с ними в подвалах, отнимая последние юани и зубы. Согласен?

Я кивнул и показал девушке пустой стакан. Она подмигнула мне и потянулась за бутылкой. На ее голой спине искрились блестки.

– Я бы сам кому-нибудь сложил нос пополам, – продолжал комиссар и пододвинул рюмку к краю стойки. Барменша удивленно подняла тонкие брови, потом пожала плечами и налила еще.

– За что? – спросил я.

– А вот хотя бы за нее. Красивая. Грудь такая, словно ее отливали прямо в моей руке. А они все пялятся и пускают слюни.

Я осмотрелся. Не то чтобы сильно людно вокруг, но так еще и не ночь. В любой день недели самое яркое время в Яндаше – ночь. Особенно после часа. В это время даже отбитые хикикомори, чьи квартиры на верхних этажах любого дома напоминают одновременно логово паука из-за паутины кабелей и мусорный бак, подключают свои мониторы к камерам ночных клубов и баров и делают вид, что в общей кислотной массе. И мигранты на последние юани цедят пиво за стойками до утра, чтобы остаток дня провести на обгаженных голубями скамейках в парке, прикрывшись куском картона. Но сюда таких не пускают. Потому и нет каши из перемигивающихся экутеров, протянутых рук с кредитками и потных тел.

– Может, тебе тогда пойти отсюда подальше? – предложил я.

– Еще чего! Чтобы на мой стул забрался какой-нибудь сопливый мажор и сверлил милашку глазами? Не дождешься.

Он поднял рюмку, озадаченно взглянул на меня и нахмурился. Пришлось сделать то же самое. Хотя внутри уже горело. Я попросил жареные пельмени, а комиссар снова сердито сдвинул брови.

– Смотрю, ты тут надолго обосновался.

Я усмехнулся:

– Нет, мне ты лицо бить не будешь. Не получится. Несмотря на широкие плечи твоего плаща, я все еще быстрее и сильнее, хоть и выгляжу как развалина.

– Да, верно, – согласился комиссар. – Хотя хотелось бы. А хотя бы даже за то, что обидел красотулю. Если ты думаешь, что из ее больших милых глаз нельзя выдавить ни слезинки, то ты сильно ошибаешься. Хотя в лишней сентиментальности ее обычно обвинить сложно, и она называла тебя по телефону такими словами, которые я от шефа редко слышу. Но это были слова исключительно от ее доброго сердца. Так что напомни, я врежу тебе сразу на выходе.

– Как она?

– Хреново, Кирилл. Она умирает, и делает это быстро. Но если ты про ваши с ней недомолвки, то будь спокоен – забудет через пару дней. В ее милой головке полно других забот. Хотя поступил ты как редкостный придурок. – Он взглянул на меня, но как-то беззлобно. – Ты знал, что она почти слепа без этих чертовых очков из-за своей опухоли? У нее имплант, который дает ей хоть посредственное, но все-таки зрение, а очки – вот ее настоящие глаза. Бедняжка пыталась выбраться из медцентра на ощупь, потом засунула подальше гордость и позвонила мне.

Мне стало нестерпимо противно за тот поступок. Но объяснять, что я ничего не знал про имплант и намеревался всего лишь стереть память очков, было глупо. Поэтому я просто молча пил.

– Что, намочил штаны, увидав бойца JB? Ладно, не мне тебя судить – не со мной мило беседовал глава отдела безопасности концерна Юшэнг Лу, а от этого деда мне самому не по себе. Вот только скажи, что теперь будешь делать? Сдается мне, что красотуля обиделась. Можешь попытаться объяснить, что сделал все это из лучших побуждений, чтобы отстали от нее и только тебя взяли за задницу парни из JB, но боюсь, что получишь вместо спасибо смачный удар коленом. Так что дальше, герой?

Я попросил еще акаши. Комиссар терпеливо ждал ответа.

– Не смотри на меня так. Буду гнить дальше. На своей лучшей работе в мире в своей лучшей квартире в мире, наслаждаясь каждым днем. Как минимум одним – мне старик обещал.

– Верно. Только теперь не в одиночестве будешь гнить, да? Наверное, благодарен Небу за то, что тебя с твоей ланью не порезали на куски, хотя могли бы, за то смертельное представление у тебя в квартире. Но ты не сомневайся, они доберутся и до нее, и до тебя, когда ты не будешь этого ожидать. Когда все уляжется и можно будет выдать пару лишних трупов или исчезновений за обычную статистику. Или ты думаешь, что им не любопытно, каким образом безмозглая лань превратила в фарш их пятерых агентов? Сильно сомневаюсь.

– Он обещал, что меня и Алину, и даже Лань, оставят в покое. По крайней мере до завтра. А потом это будут уже мои проблемы.

– Ну разумеется. – Комиссар закурил и выпустил ноздрями густые струи дыма. – Вот только господин Лу – хитрый лис. Припомни, была ли в его словах хоть одна гарантия того, что ты не окажешься по истечении дня, или когда того захочется JB, в мешке на дне Ангары, а твоя лань – на операционном столе? И что из Алины не сделают точно такую же куклу, как твоя лань, даже если она больше не будет тебе помогать. Ты вспоминай, вспоминай. Я не спешу.

– Откуда ты знаешь, что это вообще был он?

Комиссар ухмыльнулся, наполнил свою рюмку из моей бутылки.

– Красотуля сказала. Ее очки фиксируют последние полчаса ее жизни постоянно – вполне оправданно при ее работе. Разумеется, до ее софта кодеры JB не добрались. И ты тоже не смог – они пишут информацию прямо в «облако», расположенное где-то в Мосыкэ на частном сервере. Поэтому она его видела и даже нашла немного информации. Паршивой, скажу тебе, информации. Господин Лу вскарабкался на свой пост явно не ботинки шефу протирая. – Он перегнулся через стойку, едва не коснувшись носом голого плеча барменши. – Красивая, еще два скотча. Мой друг пьет какую-то бурду.

Я усмехнулся, вытянул из его пачки сигарету и помял ее в пальцах. Плотный табак похрустывал.

– В чем дело?

– В кои-то веки ты назвал меня другом?

– Не привыкай.

Комиссар, зажав сигарету в зубах, скинул плащ на спинку высокого стула. Он остался в черной футболке. Его руки были заклеены грязным пластырем в трех местах. Я припомнил рейд, в который несколько дней назад отправляли весь отдел, кроме меня, поскольку упаковщик в лесах среди нелегальных палаток и мусорных хижин иммигрантов не так уж нужен. Они просачивались сквозь дырявую границу – те, кому не повезло с временной визой или туго набитыми карманами, – селились в лесах, паразитировали на городках, искали работу и жилье хотя бы со стенами и крышей. Их ловили, набивали в автобусы, везли к границе и вышвыривали там, а палаточные городки сжигали. Но от этого их не становилось меньше. Напротив, они даже научились защищаться. Поначалу горючей смесью из распотрошенных машин окраин городков. Потом триады и городовые пронюхали, что там, среди деревьев и помоек, есть отличный рынок сбыта настоящего, хоть и паршивого, оружия. Теперь из командировок часто возвращались не только с ожогами, но и дырками от пуль.

– Ногти, – не глядя объяснил комиссар. – Туранка вцепилась – думал, кожу живьем сдерет. Надо тебя как-нибудь взять с собой.

– Благодарю. Мне хватает приключений здесь.

– А то совсем закис здесь, в Малом Сычуане, – продолжал он. – Ты когда последний раз брился? Моложе меня, а выглядишь хуже моего отца.

– Будто ты знаешь своего отца.

Комиссар фыркнул и снова впился глазами в официантку.

– Ее я буду звать – Малышка. Звал бы Милашка или Красотуля, но эти чудные имена уже заняты. Одно девочкой из дома напротив – выносит мусор в то же время, что и я, и скромно улыбается, а на ее засранца-мужа я давно точу зуб. Второе – сам знаешь кем. Кстати, – он залез в карман и выудил флешку, грохнул ее об стол возле моего стакана, – это тебе от нее. Тут все, что удалось расшифровать. Моно работал на JB – ты знал об этом? Точнее, работал с ними. Я не знаю, что у этого парня было в голове, но, судя по всему, он их кинул, и сделал это жестко. Там речь о каком-то контракте, который он, как я понял, даже не думал выполнять и нашел совершенно левых покупателей на секретный проект. Уж не знаю, чем они там занимались. Может, свежие модели куколок вроде твоей лани разрабатывали, но не удивлюсь, если ребята из JB и помогли ему спуститься с его этажа без лифта.

Я хлопнул ладонью по стойке. Барменша удивленно и осуждающе взглянула на меня.

– Тогда у меня больше нет к нему вопросов. Как быстро и качественно делать из нормальных людей ланей – вот над чем они работали, видимо. А при нем был опытный образец. – Я тронул карточкой едва заметный огонек терминала на стойке. – Передай Алине, что она умница и что я очень ей благодарен!

Я поднялся, но комиссар дернул меня за рукав.

– Куда это ты собрался? Думаешь, разобрался во всем и решил сделал ручкой? Ладно. Рад, что в твоей жизни все прояснилось: Моно – говнюк, Алина умничка, хоть и шлюха, я убогий бывший друг с высохшими мозгами, к которому можно иногда подгребать за помощью, а ты, понятное дело, жертва. Только с тебя должок теперь, тебе не кажется? – Он повернулся ко мне и теперь мутными глазами сверлил мою переносицу.

Я смотрел на свой рукав, который все еще сжимали его крючковатые пальцы.

– Это за что, например?

– А за то, например, что я только что по твоей вине назвал красотулю шлюхой.

С подобной логикой сложно спорить. Я снова присел. Комиссар пододвинул ко мне стакан, расплескав на стойку половину содержимого.

– Так я прав?

Я кивнул:

– Ладно. Чего ты хочешь?

– Я? – Комиссар засмеялся. – Я – ничего. В моей жизни есть все радости. И на красотулю особо не рассчитывай, а лучше вообще больше не суйся к ней. А вот кое-кому ты все еще должен. Не понимаешь? – Он обхватил меня рукой за шею и воткнул свой ноготь мне в затылок. – Девочке, которой ребята из JB расковыряли голову и превратили в безотказную куклу.

– Да катись ты! – Я отбросил его руку. – С чего ты вообще взял, что это мое дело? Лучшее, что я сейчас могу для нее сделать, – вообще не лезть в эти дела. Иначе одной дыркой у нее в голове станет больше. И у меня тоже. Вот только я без тебя знаю, что лучше. И кому я что должен. Я не обещаю, что JB не сделает из меня фарш в ближайшее время, но до того постараюсь выяснить, кто вытолкнул Моно из окна гостиницы и почему моя Лань так важна для концерна, что мне смеют приходить и угрожать всякие престарелые уроды.

Я ждал презрительного смешка, но комиссар только поджал губы и вернулся к бокалу.

– Да, ты прав, пожалуй. – Он некоторое время что-то бубнил себе под нос, затем оторвал пластырь с руки и показал глубокую царапину. – Видал, да? Туранка. Красивая, зараза, только дурная. Впилась своими когтями, а я держу ее за локоть – крепко держу – и думаю… Думаю, вот какое мне дело? Ну отпущу ее. Будет на одну бродяжку в Яндаше больше. У нас тут десять миллионов русских, пять – бурятов и хань[25] во всей Сиболии. Одной больше или меньше. Мне-то что? Пусть миграционка их вылавливает и выдворяет за кордон. А потом понял я, Кирилл, все понял! Я же этот самый, – он пощелкал пальцами, вспоминая, – ангел! Ну, знаешь, есть такие у этих, других русских, тех, которые из Элосы. Они там верят во что-то свое, не даосы, в общем. У них такие есть, с крыльями – ангелы…

– Знаю я, продолжай.

– Вот я и говорю. Там у них что-то вроде рая есть и вроде как место перед ним такое, где грехи искупить нужно, чтобы в этот самый рай попасть. А охраняют это место ангелы как раз. Вот я и есть такой. И сразу все в голове сложилось. И почему мы не в Поднебесной, как Маньчжурия та же, а тут, на границах ее, варимся во всем этом. – Он с отвращением обвел бар рукой. – И дошло до меня, почему я ее отпустить не могу. Пристрелить могу, а отпустить – нет. Понимаешь, к чему веду?

Он был пьян в стельку.

– Все не так у них немного, у этих – у других русских, – сказал я.

– А ты знаток, что ли?

– Моно объяснял.

Комиссар фыркнул:

– Ну и ладно. Ну и проваливай к своему дружку. В выгребную яму, или где он там.

В бар понемногу стягивались ночные бродяги и заполняли темные ниши. Двое дельцов за отдельным столиком – очки в тонкой оправе, черные пиджаки. С ними не отрывающая глаз от телефона куколка в джинсах и белой кофте. Кислотные девочки, извивающиеся в мельтешении огней в такт пульсирующей музыке. Хань в розовой рубашке, улыбающийся телефону. Хохочущая компания что-то оживленно внушала вышибале на входе.

– Отец, поглазел – дай другим. Дуй за столик. – Пятерня опустилась на плечо комиссара, но тот не обернулся.

– Кто там вещает? – спросил он меня и опрокинул еще одну рюмку.

Я посмотрел на парней с маслянистыми глазами и воротниками стоечкой. У одного пульсировал яркими диодами навороченный экутер.

– Культурные ребята. Проблем не хотят.

Комиссар обернулся и показал растопыренную пятерню.

– Пять минут, ребят. Допиваю и сваливаю, идет?

Те переглянулись и нехотя отошли.

Комиссар порылся в карманах, нашел только железную зажигалку и, примерившись, зажал ее в кулаке.

– Присоединишься? Одному быстро ломаем нос, со вторым вежливо разговариваем.

Я поморщился. Допил акаши и отодвинул пустой стакан.

– Пойду я. Или нужна помощь?

– Сам разберусь. Просто решил, что ты хочешь поразвлечься.

– А мне последнее время не скучно.

Я встал и направился к выходу. Сутулая спина комиссара еще виднелась за стойкой. Его кожаный плащ отражал блики зеленого и синего цвета. Поднятая рука медленно сжималась в кулак – прощался, значит. Мысленно пожелал ему удачи – и тем скользким типам, поглядывающим на его место за стойкой, тоже.

– Смотри! – Марсель сжимал мое запястье. – Прямо сюда, под основание большого пальца. Незаметен и не мешает. В этом чипе все от паспорта до кошелька. Одним касанием открывает все двери в жизнь. Спросишь, больно ли это? Я отвечу – да! Чертовски больно. Оттого, что мой лучший друг игнорирует высокие технологии.

– Себе почему не воткнешь? – Я отнял руку и теперь потирал запястье. Неприятное ощущение, что под кожей может быть что-то инородное.

Марсель усмехнулся и расстегнул манжеты. Обе его руки украшали тонкие полоски хирургических шрамов.

– Почти дюжина. На все случаи жизни.

Мы сидели на краю моста. За медленной темной рекой светились огни Малого Сычуаня, а за нами темнели ангары и устремленные в небо ржавые краны старого порта. Свет далеких прожекторов скользил по брюху облачного покрывала, нависшего над городом, и изредка выхватывал из темноты нас.

– Это очень меняет. – Марсель смотрел на свою исполосованную руку. – Сильно меняет. Только не тело, а это. – Он постучал себя пальцем по виску.

– Не понимаю тебя все равно. – Я отправил полупустую банку в гору хлама на берегу. Открыл другую, надеясь, что это будет не таким водянистым и кислым.

– Они напоминают о настоящей жизни. Ведь мы все мертвецы, дружище. Мы каждое утро воскресаем и умираем каждую ночь, но называем это сном. Нам кажется, что это просто незначительная деталь, а не маленькая пропасть между жизнью и жизнью. Посмотри. Клетки нашего тела обновляются постоянно. Того Марселя Моно, который ехал за новыми историями на край мира полгода назад, уже нет. Мое тело давно в океанах и канализации, развеяно по всей планете. Может, ты даже пьешь сейчас из банки какую-то его часть. А еще через полгода меня, сидящего с тобой на мосту, тоже не будет. Это тело растворится среди сточных вод и весенней грязи. Но откуда приду новый я? И куда делся старый я? Ты когда-нибудь думал об этом? Вот и я не думал, пока не ввел под кожу чипы. Они тоже останутся – как напоминание о том, что что-то остается всегда.

– Пока ты не сдохнешь окончательно, – засмеялся я.

Марсель улыбнулся:

– Верно. Только ты не подумай, что, если я столько лет болтался там, – он махнул рукой в западном направлении, – это хоть как-то меня изменило. Я знаю, что однажды умру и снова вернусь к жизни, только уже другим, как вечность возвращаюсь в жестоком круге сансары, но уже без памяти о прошлом и без вот этих чудесных штук в руках. – Он застегнул манжеты и повернулся ко мне. – Знаешь, вот только иногда меня мучает один вопрос…

Я глотнул теплого пива и вопросительно уставился на него.

– Что ты делаешь здесь?

Я мотнул головой:

– Не понял.

Острый свет фонарика полоснул меня по глазам.

– Что ты тут делаешь?

Я очнулся. Ни Марселя, ни моста. Даже пива нет. Только пустая аллея, лавка и двое городовых с их чертовым фонарем. Я поднялся с лавки, обтер лицо рукавом. Сунул в требовательно протянутую ладонь социальную карточку. Терминал недовольно пискнул.

– Кирилл Лим. Упаковщик?

– Так точно.

Я поднялся. Немного шатало. Над плоскими крышами домов полыхало неоновое зарево. Похоже, я проспал не меньше часа.

– Отдыхаете?

– Хреновая неделя была, – пояснил я.

– Она еще не закончилась. – Городовой вернул карточку, но отпускать не спешил. Он придавил наушник к уху и что-то затараторил на русском. Второй сочувственно смотрел на мой помятый плащ. По стеклам его очков лениво ползли ориентировки. Я жестом попросил закурить, но городовой только развел руками.

– В общем, сейчас поедете с нами. Доставим вас до седьмого патруля. Они работают со следователями тут рядом.

– Эй, я ничего не нарушил! – напомнил я.

Городовой хлопнул меня по плечу:

– Не суетитесь. Тут что-то случилось неподалеку. Нужен упаковщик, а ближайший будет только через час.

– Ясно. – Я сунул руки в карманы. – Идем.

По вагону монорельса катались пустые банки. Двое кислотников спали на порезанном сиденье, прижавшись друг к другу, как продрогшие щенки. Компания хангеров притихла у дальней двери и сделала музыку из колонок тише. Над их головами свежей краской поблескивало китайское ругательство. За окнами стремительно пролетали огни неспящего города.

– Пожрать бы, – сказал городовой. Он уже четверть часа как разглядывал рекламу ресторанчика «Нан Вонг», приклеенную к стеклу. Второй пожал плечами.

– А вы как?

– Просто скажите адрес и имя следователя, – отмахнулся я. – Доберусь сам.

Они задумчиво смотрели на меня, пошатываясь в такт качающемуся вагончику.

– Ну и видок у тебя, упаковщик. Ты на покойника похож.

– А я и есть покойник. Адрес давайте.

Пустой поезд надземки вез меня в центр Яндаша к горящим башням, но уже одного. Врывающийся в вагон утренний ветер из приоткрытой форточки гонял по полу обрывки газет и другой мусор. Башни неспешно вырастали, все такие же яркие и полупрозрачные, словно светящиеся в толще воды щупальца медуз. Я сошел на знакомой платформе, пробрался через пустые турникеты. Холодный ветер выл в недрах здания. Во многих окнах горел свет, несмотря на поздний час. Мимо промчался надземный поезд, обдав меня теплым пыльным потоком воздуха.

– Ты, что ли, упаковщик? – прищурился следователь. Я его не знал, да и он меня, видимо, тоже. – На бродягу похож. Тут полно таких на платформе.

– Тут – нет. Богатый район и бродяг гоняют, – возразил я и выпросил сигарету.

– Где тебя вообще отыскали? – Следователь смотрел на мои заляпанные глиной ботинки.

– В парке на лавке. Где труп?

Пока мы шли, меня пугал каждый поворот коридора и каждая лестница. Слишком знакомым все было. Немного успокоился я только тогда, когда мы прошли мимо двери в секцию Алины и поднялись на этаж выше.

Квартира не походила на роскошные апартаменты. В ней, конечно, был лоск, но все прятали дюжина мониторов, хаотично прикрученных к стенам, связанные в жуткие узлы провода, торчавшие отовсюду, и неприлично большое количество прочей техники, как еще не распакованной, так и разобранной на монтажном столе. Пол и диван усеивали коробки из-под лапши и риса. Среди них вполне естественно лежал лицом вниз парень в белом свитере, задравшемся до лопаток. Одна рука была под ним, в другой, несуразно вывернутой, застыл разбитый телефон. Крови почти не было, даже на множестве ран. Похоже, что всю впитал в себя свитер.

– Тут дело ясное, – говорил следователь, вроде бы как городовым, но возможно, что и мне, хотя мало кто вообще обсуждает с упаковщиками тонкости дела. – Парень снял квартиру, сколотил себе нору для шпионажа и день и ночь подглядывал за жильцами. Кое-что интересное записывал. За половину его архива можно приличные сроки получить. А он все это, видимо, продавал. Что мог – самим звездам скрытого кино под гарантию молчания, а остальное толкал в Хризантему. Видимо, был неплохим хакером, если его так долго не могли найти.

– А потом нашли, видимо? – предположил я.

Следователь покачал головой:

– Случайность. Тут живет парочка на восьмом этаже. Она – богатая из местных. Он – мигрант, но тоже при деньгах, хотя не таких и больших, чтобы перебраться в Поднебесную одному. Хотя оба об этом мечтали, даже готовились. Пока она работала в конторе, молодой муж брал уроки путунхуа[26] у одной девочки-репетитора. Видимо, изучение языка было очень углубленным, так как наш приятель наснимал на скрытую камеру шестнадцать часов отборных «уроков», а потом отправил ссылку на них главе семейства с предложением все удалить за очень нескромное вознаграждение. Только парень оказался прижимистым и захотел разобраться сам. Нашел в Хризантеме специалиста и купил адресок. Результат ты видишь. Теперь решай, что с этим всем делать.

Он обвел рукой мониторы, коробки с оборудованием и прочее барахло.

– Бывало у меня и похуже, – усмехнулся я. – Сейчас все опишу и вызову грузовое такси. Растения и животные в квартире есть?

– Не видел.

На мониторах шла обычная жизнь обитателей башен – самого дорогого квартала Яндаша: качающие ногой перед телевизором и впихивающие в себя коробками жареные пельмени, курящие нагишом на балконе, меланхолично намыливающие головы в душевых, плачущие и смеющиеся, спаривающиеся в кабинке остановленного лифта, смотрящие мультфильмы и смотрящие порно, готовящие одинокий ужин на кухне и отрешенно собирающие револьвер – все они не имели никакого понятия о том, что я вижу каждое их действие. Только квартиры Алины на экранах не было.

– Инспектор, я отбегу на пару минут?

Тот нахмурился:

– Все в порядке?

– Поищу пустые коробки.

Коробок тут действительно было немало. Никто не утруждал себя тем, чтобы спускать их вниз, после покупки, например, нового телевизора. Кто-то из местных, видимо, начинал их разбирать и спрессовывать, подтыкая затем за тянущиеся вверх кабели, но потом оставил эту затею.

Я спустился вниз по ярко освещенной лестнице. За окном мерцала светло-голубыми отблесками вторая башня. Вокруг нее бесшумно кружили полицейские и почтовые дроны.

Дверь на этаж Алины оказалась открыта. Впрочем, неудивительно. Обычно полиция для удобства разблокирует весь подъезд, что не слишком правильно, зато не приходится допрашиваться всякий раз код доступа через управляющий домом сервер. К далекому окну с искусственным фикусом на подоконнике тянулись бледно-серые, с ярким потолком стены с квадратами пестрых реклам между одинаковыми дверями. Вдоль плинтуса неспешно двигался, шурша колесами по винилу, бот-доставщик. Я достал из кармана пистолет, подошел к двери Алины. Бот остановился, уставился на меня желтым глазом.

– Алина! – Я аккуратно постучал в дверь, дернул ручку, и она свободно провернулась у меня в пальцах. Дверь была открыта.

Ладно. Допустим, Юшэнг Лу слово свое держал, вот только и перестраховаться, возможно, был не против. Маловероятно, что Алина просто забыла закрыть за собой. Я толкнул дверь, наставив ствол в темноту. В этот момент я должен был увидеть ее – Алину, выходящую из душа с закутанными в полотенце мокрыми волосами, недоуменно смотрящую на меня. Знакомое сияние неоновой вывески на стене. Меня вполне устроила бы даже пустота комнат, освещенная только огнями города из огромных окон. Но я увидел стремительно метнувшуюся тень и почувствовал удар по руке. Пистолет с грохотом отлетел к стене. Второй удар сбил меня с ног.

– Сволочь! – Я закрыл руками лицо, и удар ноги пришелся по костяшкам пальцев. Но второй раз он ударить не успел. Я схватил мелькнувшую в темноте лодыжку, рванул на себя. Едва успел отскочить сам – там, где было мое лицо, на пол опустилось колено.

Я бросился вперед, одновременно выставив локоть. Почувствовал, как он скользнул по чужому лицу в темноте. Что-то хрустнуло. Не разбираясь, я ударил снова в темное пятно перед собой. Но противник скользнул по полу, слился с едва различимыми силуэтами мебели в полумраке. Секунда передышки. Я пытался определить, куда отлетел мой пистолет, но понял, что стою напротив открытой двери, – отличная мишень, как ни крути. Бросился на пол, немедленно наткнувшись рукой на холодную рукоятку оружия. Что ж, хоть в этом повезло. Тень скользнула между креслами, спряталась под большим окном. На фоне слепящего света башен я не смог бы никого различить, а сам был прекрасно виден. Упав на пол, я перекатился к дивану. Некоторое время сидел в полной тишине, прислушиваясь к посторонним шорохам в квартире.

Кто бы ни прятался в темноте – стрелять он не собирался. Я, впрочем, тоже. Застрять в отделении полиции – не лучшая идея сейчас.

– Что вам тут нужно? – крикнул я в темноту. Мне никто не ответил. Только слабый щелчок раздался в пустоте квартиры. Похоже на выкидное лезвие. Паршиво. Я все же надеялся на подобие беседы.

Приоткрытая дверь все еще оставалась прямо за мной. Выскочить, закрыть дверь и позвать городовых – вот что мне следовало сделать. Но если у незнакомца все же есть пистолет – на фоне двери я буду просто фигуркой в тире.

Временная передышка дала возможность осмотреться. В полумраке я разглядел коробку и сумку, из которых все еще выглядывали мои вещи. Если останусь жив – неплохо бы забрать. Я аккуратно дотянулся до сумки. Конечно, никакого оружия. Фотография, блокнот и мой ноутбук. Планшет Марселя бесследно исчез. Глупо было бы надеяться, что будет иначе. Оставалась надежда на то, что он все еще у затаившегося в углу незнакомца с ножом, который вряд ли был простым грабителем. Перед глазами пронеслась яркая картина, как Лань вбивает кадык в горло того толстяка у меня в квартире. Но увы, тут Лани нет.

– Можем просто разойтись по своим делам? – крикнул я. – Только верни планшет Марселя.

Ответом послужила возня в темноте. Ладно, я попытался. В любом случае мимо меня ему не выбежать, ни с планшетом, ни без него. Оставалось ждать.

Он бросился неожиданно из угла слева от меня – видимо, успел переползти. Нож скользнул по ткани плаща. Я ударил наугад, ударил снова, попадая во что-то мягкое. В третий раз по пальцам полоснуло лезвие. Я перехватил запястье в темноте, рванул на себя и ударил головой в темный силуэт перед собой. В следующий миг я уже держал ствол пистолета у горла незнакомца. Его руку с ножом я все еще придавливал коленкой к полу.

– Я выстрелю, даже не сомневайся, – убедительно прошипел я. – Тут наверху четверо городовых. Уже через полчаса отправишься на вскрытие в душном пакете.

Силуэт слегка обмяк, перестал вырываться.

– Медленно отпусти нож!

– Не пойдет, – хрипло шепнул незнакомец. Он говорил с едва различимым акцентом. – В боте за дверью полкило взрывчатки. Нас разнесет мгновенно, если я отпущу рукоятку.

– Неплохая попытка, – неуверенно сказал я.

– Тогда рискни.

Я осторожно обернулся. Дверь была приоткрыта. Тень бота слегка вплывала в пятно света перед дверью. Почему он именно тут? И почему никто не забрал заказ?

– Я выстрелю и отберу нож.

– Давай. Действуй, упаковщик.

Бот на мягких колесах аккуратно вкатывался в квартиру, приоткрывая дверь.

Грузовик катил по просыпающемуся городу, разливая грязь из холодных луж. Улицы еще светились тусклыми огнями: скользящими по мокрому асфальту и стенам проекциями реклам, вывесками уже закрытых кафе и еще не выставивших всех посетителей баров. Под высокими фонарями тут и там сбились в кучки хангеры, втянувшие шеи в воротники и передающие друг другу последний не севший за долгую ночь экутер. Над городом поднималось белое зарево восхода.

– Куда? – Хмурый водитель притормозил на перекрестке. Я сказал адрес. В кузове грохотали содержимым коробки.

– Как твоя лань?

Точно. Этот парень показался мне знакомым. В ту ночь у гостиницы, где убили Моно – в этом я уже не сомневался, – он пытался забрать ее в свою машину.

– Еще жива.

Тот улыбнулся, сделал погромче радио. Из сиплых колонок вырвался пронзительный корейский рок. Он быстро переключил станцию, остановился на «Ян бей». Хрипловатый голос Киры Белых заполнил кабину. Я прикрыл глаза. Дикая ночка.

– Видел интервью с ними. Все еще пытаются собрать группу снова, а Кира все еще так же сексуальна. Ее новый стиль – бомба. Нравится?

Я кивнул. Дремота начинала неуклонно одолевать.

– В Китай им все еще нельзя, и концерты запрещены, а у нас – пожалуйста.

Китай. Где он таких слов набрался? Видимо, из мигрантов.

Водитель постукивал ладонями по рулю в такт голосу солистки. Пару раз искоса поглядел на меня.

– Слушай. Ты если куклу не сильно потрепал, продай мне. Я про лань, само собой. Много не дам, но кое-какие сбережения есть.

Я удержал порыв врезать ему локтем.

– Нельзя. На диагностике – смертельная инфекция, – сказал я.

Водитель цыкнул и ударил ладонью по приборной панели. Радио взвизгнуло и захрипело.

– Вот ублюдки! Загубили хорошую вещь.

– У фонаря останови.

Я забрал только две коробки. Остальное велел везти на склад.

– Эй. Они работают с восьми! – отозвался водитель.

– Уже рассвет. Покуришь часок.

Он сплюнул окурок, что-то сказал по-русски себе под нос и, видимо, в мой адрес. Грузовик подпрыгнул на кочке и не спеша пополз по пустой улице.

В подъезде кто-то спал, уткнув лицо в коленки. Пахло дешевым спиртным и плесенью. Наверху мелькнули потревоженные тени. Под утро неспящие хикикомори часто выходили в подъезд, молча смотрели друг на друга и пускали ментоловый дым в приоткрытую форточку. Что-то вроде традиции, которую мне не понять.

– Сяо, я дома!

Он не ответил. Сам просил его не подавать голоса хотя бы до семи утра.

Лань лежала на полу. Она смотрела на пульт, валяющийся на ковре в полуметре от нее, и тянула к нему руку.

Я бросился к ней, поднял почти невесомое тело и положил на диван.

– Прости, девочка. Меня долго не было, да?

Меня не было всю ночь. Она голодная, ей нужно в туалет и, может быть, даже было нестерпимо страшно. Кто знает, что там сохранилось в ее голове? Я аккуратно поцеловал ее в висок, погладил по мягким волосам. Лань закрыла глаза, словно и правда успокоилась оттого, что я дома.

Перед рассветом в Малом Сычуане всегда становится тихо. И так будет, пока не звякнет колокольчик над дверью ресторана господина Во. Но пока полная тишина. Только еле слышное тиканье кварцевых часов на стене, купленных когда-то Мартой на каком-то блошином рынке на окраине. И тихое шарканье подошв по пыльному бетону под моей дверью. Я достал из плаща пистолет. Пожалел, что чертово видеонаблюдение не входит в подписку, и, стараясь аккуратно идти вдоль стены, направился к глазку. Знакомый дождевик. Проснулся тот, кто спал, уткнувшись носом в коленки. Повернувшись к глазку, незнакомец скинул капюшон.

Я убрал пистолет, тихо провернул ключ в замке, не будя Сяо.

Алина скользнула в мою квартиру и скрылась в ванной. Там тонкой струйкой полилась вода.

– Слушай, горячая вода до девяти в мою подписку не входит, – громко шепнул я под дверью.

– Зайди сюда.

Я осторожно приоткрыл дверь. Алина сидела на краю ванны. Плащ пестрой кучей валялся на полу, как и белая кофта с бурыми пятнами. Она, шипя, оторвала от поясницы сложенное пополам полотенце.

– Все страшно?

На гладкой белой коже зияли три пугающе глубоких разреза, кровь вокруг них застыла полупрозрачным темным джемом.

– Ты ранена, – сказал я.

– Спасибо, я заметила.

Она смотрела на меня сквозь очки, к которым был примотан красной изолентой провод.

– Кирилл, они все-таки достали меня. Обещали в следующий раз вырезать свои имена на моей почке.

Я отыскал чистое полотенце, приложил к ее спине и как можно туже примотал.

– Знаешь какого-нибудь вивисектора? – спросил я на всякий случай. Хотя можно было бы понять, что девушка, обслуживающаяся в «Чэнду», не водит знакомств с подпольными врачами. – Ладно, у меня есть такой.

– Я не доеду, – сказала Алина.

– Знаю. Он сам приедет.

И я обнял ее как мог, стараясь не касаться руками спины. Длинная, слишком длинная ночь.

Он пришел с рассветом, молча развернул свой набор инструментов, удивительно похожих на пыточные. В воздухе повис запах спирта и крови. Я сидел в кресле и, словно в полубреду, смотрел, как его тонкие пальцы порхают над бледной поясницей Алины. На его оранжевом виске был выстрижен иероглиф «刀» – знак подпольного врача.

– Резал знаток своего дела. Много боли и мало крови. Убить не хотел, но шрам будет некрасивый.

– Просто зашей, – тихо сказала Алина.

Через полчаса я вложил в костлявую руку две купюры.

– Остаток – когда придем снимать швы.

Доктор спрятал купюры и требовательно протянул руку снова.

– Не слишком за пару швов? – спросил я.

– В следующий раз перенаправлю звонок на скорую помощь, – не мигая заявил он. Урод. Я залез в ящик стола, вынул несколько флешек с крикерами. Доктор быстро вставил одну в экутер. Его лицо немедленно сковало судорогой, уголок рта растянулся в подобие улыбки. – Я видел у тебя лань, упаковщик.

– Даже не думай об этом!

– Что я, по-твоему, чертов извращенец? Могу записать на диагностику. Но это будет стоить немного больше, чем швы на пояснице.

– Иди к черту! – посоветовал я.

– Сколько? – донесся голос Алины.

– Слышу разумную речь. – Доктор нарисовал в воздухе цифру костлявым пальцем и приписал к ней несколько нулей.

Я усмехнулся. Алина спросила что-то про гарантии и пообещала принести деньги вместе с остатком.

– И никаких переводов и токенов. Только наличные.

Выпроводив вивисектора за дверь, я вернулся к Алине. Она стояла у окна, придерживая мою футболку у груди, и смотрела, как хлещет дождь по серой улице. Покалеченные очки слегка съезжали на ее переносицу.

– Может, и не придется отдавать остаток. Эти ребята доведут дело до конца быстрее, чем заживут швы, – сказала она. – По крайней мере, они мне такое обещали.

– Кто это был? – спросил я.

Алина пожала плечами, натянула футболку и повернулась ко мне. Моя одежда была ей великовата, даже слишком – из-под края футболки торчали ее голые острые коленки.

– Тебе интересны имена или название концерна?

– Согласен – глупый вопрос. Я был у тебя в квартире сегодня ночью. И один придурок с ножом испортил мне плащ.

– Мне он испортил товарный вид. – Алина невесело усмехнулась.

Я поморщился:

– Слушай, прекрати!

– Что именно? – Алина опустилась в кресло и, закинув ногу на ногу, внимательно наблюдала за тем, как я рыщу по карманам в поисках сигарет. – Тебя коробит от моей работы, верно? Так, что даже шутки на эту тему раздражают. Можно подумать, что твоя работа лучше.

Я промолчал. Сигарет не было.

– Я бы подумала, что ты влюбился. Но в меня нельзя влюбиться – я отправлюсь с концами в ко́му раньше, чем ты додумаешься купить мне букет. Пока твои способы ухаживания очень сомнительны. – Она покачала пальцем оторванный провод на очках.

– Послушай, я просто… – начал я, но Алина приложила палец к губам.

– Ничего не объясняй. Я все понимаю. Где-то в глубине своих мыслей ты боишься, что мне это нравится – ходить под руку с пожилыми дельцами, чей бизнес давно перекочевал в цепкие пальцы их сынков, и раздвигать коленки под сладостный звук зачисления юаней на счет. Угадала? Нет, идиот, мне это не нравится.

Я фыркнул, отобрал у нее ментоловую сигарету, которую она пыталась донести до рта трясущимися пальцами.

– Тогда почему?

Она поправила очки и глубже вжалась в кресло, подтянув к подбородку коленки.

– Потому что я уже мертва, но не хочу сгнить досрочно. Мое время еще придет.

Все дело в чертовой подписке. Понятно, что найти работу с жестокой записью в медицинском полисе невозможно. Разве что такую, где короткий срок жизни – не помеха. На мелкие подработки взломщиком можно рассчитывать только на конуру вроде моей в Малом Сычуане. Да еще не понятно, где мерзости больше – в эскорте или той же Хризантеме. Я вернул сигарету, отыскал в кармане серую карту без биометрии. На гладком пластике сиял оранжевый иероглиф.

– Послушай. Вот тут пятьдесят тысяч юаней. Если откинуть всякие условности вроде ложной гордости, ты можешь взять их насовсем и перестать нести чушь о своем товарном виде.

Алина озадаченно смотрела на карточку.

– Щедро. Но ты помнишь, да? Я не буду с тобой трахаться. Ты клиент другого рода.

– Разве я этого прошу?

– Ты просишь меня всю, а это намного хуже. И потом – этого хватит только на полтора-два месяца, а я планирую прожить как минимум пять. Если получится, само собой. – Она поднялась, взяла карточку и сунула ее мне в карман. – Хочешь совет? Потрать все это. Возьми нормальную подписку и поживи как император. Хотя бы те же полтора месяца.

– Думаешь, главное в этом, да? Вот так вот любыми средствами обеспечивать себе дворец, а потом спокойно отправиться в крематорий?

Она покачала головой, и мне показалось, что даже снисходительно улыбнулась.

– Не начать гнить раньше, чем тебе положено, – вот в чем смысл. Посмотри на меня и на себя. Мне в землю через полгода, а ты такое ощущение, что уже неделю как там. А умрем мы, вот в чем ирония, одновременно, и скорее всего сегодня. Но перед этим нужно успеть кое-что сделать.

Алина подошла к Лани и погладила ее по волосам. И совершенно неожиданно та повернула голову. Ее глаза осмысленно встретились взглядом с Алиной. Алина улыбнулась и заправила прядь волос ей за ухо.

– Понимаешь меня, подружка, верно? Мы найдем того, кто это сделал. И пусть Сиддхартху не смутит то, что я сделаю с этим подонком после.

За окном кис серый день. Под навесами ресторанчиков и в глубине подземного перехода, вжав головы в воротники, пережидали ливень прохожие, согревая руки кружками монгольского чая. Его жирный запах чувствовался и здесь, казалось, что им пропиталось все утро. Стрела ремонтной машины перекрыла проезд, и двое в плащах с капюшонами, ругаясь по-русски, чинили оборванный кабель. В кафе через дорогу играла свежим неоном яркая вывеска кофейни. Молодой хань попивал чай из тонкой пиалы и не смущаясь поглядывал на наши окна. Он не следил за нами, он напоминал.

– Они же обещали оставить нас в покое на день, – сказал я вроде как самому себе, но Алина услышала. Она, морщась, натянула куртку поверх моей футболки, заправленной в джинсы.

– Это за то, что я засняла Юшэнга Лу на свои очки, – она постучала ногтем по стеклу, – и отказалась удалять с сервера. Главам концерна JB такие выходки не нравятся. Убежать я успела или он отпустил меня – не знаю, но в квартиру вернулся, видимо, поискать доступ к серверу. К счастью, до Мосыкэ их грязные лапки не достают. Идем, Кирилл, у нас осталось не так много времени.

– Тебе бы полежать, – заметил я.

– Полежу. В земле. Если мы немедленно не выберемся отсюда и не придумаем, что делать дальше. Времени все меньше, а люди Лу все ближе. Но нам сейчас не о них надо думать, а о том, где найти пока единственную зацепку во всей этой неприятной истории. Господина Стеблова и его механические игрушки.

Нам следовало отдохнуть и отоспаться после длинной и тяжелой ночи, но обстоятельства, грозящие как минимум увечьем, вышвырнули нас в город. За час до того, как мы выскользнули из подъезда под бдительным взглядом шпиона JB, я смыл с лица следы усталости и восьми стаканов акаши. Переоделся в чистое и сменил на кожаную куртку порезанный плащ. Алина наглоталась обезболивающего, заколола волосы и в общем-то выглядела прекрасно. По стеклам ее очков бежали строчки загружающейся программы навигации. Я пожалел, что подобных очков нет у меня. Пришлось выписывать в маленький блокнот точки маршрута и координаты встречи.

В Яндаше невозможно заблудиться. Отовсюду видны башни центра и храмовый комплекс за рекой. А между ними, значит, Малый Сычуань. А вот потеряться в нем можно. Нужно просто знать точки, где в определенные моменты немыслимо удержать взгляд на конкретном человеке, – там головы людей превращаются в икру, тела – в огромную биомассу со множеством ног, текущую в бывшие станции бывшей подземки, вагоны монорельса, вестибюли офисных центров. Потеряться можно даже в ресторанчике господина Во, когда в него стекаются в час обеда зеваки и работяги с половины Малого Сычуаня и над их головами висит пар от жаровен и кипящих кастрюль.

Разошлись мы в разные стороны сразу у подъезда, молча пожелав друг другу удачи. Хань за стеклом кофейни и не пошевелился. Его задача не в том, чтобы бежать за нами. Через минуту нас поймают на разных концах улицы в объективы очков другие люди. Что ж, к этому я тоже был готов.

Я оглянулся, проследил, как две девичьи фигурки скрылись за поворотом в конце улицы. Лань мне Алина не доверила. И оставлять ее дома тоже не решилась, с чем я был полностью согласен. Одно настораживало – Лань слишком заметна, чтобы скрыться с ней в толпе. Впрочем, Алина заверила меня, что какие-никакие навыки растворения в городской суете у нее есть.

У меня они тоже были – эти навыки. С тех времен, когда я беззаботно служил в полиции на более серьезной должности, чем сейчас, и умел не только выслеживать людей в безликих потоках, но и сам скрываться в них. Многое изменилось с тех пор, но некоторые вещи не забываешь. Я приглядывался к толпе впереди себя, особенно к идущим навстречу, из-под капюшона. Алине проще с ее очками. Мне же все предстояло оценивать самому. Ладно, у JB длинные руки, но там, в Поднебесной. Тут же, в Сиболии, в лучшем случае – когтистые лапки. Конечно, подключиться к камерам наблюдения в филиале своей же компании, чтобы стереть пару человек из кадра или влезть в тупые мозги Сяо, – фокус хороший, но не убедительный. Получить доступ к уличной системе слежения и «сотам» – мастерство и влияние другого уровня. И тут как нельзя лучше на руку играет ленивость и жадность полицейских чинуш. Даже взятку за доступ к камерам не дать без лишней бюрократии. Телефон же я предусмотрительно оставил дома. Сигналы со своих очков Алина глушить умела сама.

Ладно, тут не чертова армия шпионов. Один, максимум двое. Просто висят на хвосте, не спуская с меня глаз, следят, куда я направляюсь, и ждут особых распоряжений. Если такие будут, они без особых хлопот поравняются со мной в толпе, безжалостно и точно воткнут тонкое лезвие между ребрами и будут поддерживать с боков, пока мои ноги не подогнутся. Значит, нужно держаться на расстоянии от них и по возможности вообще оторваться насовсем. По крайней мере – не привести их туда, куда мы направляемся.

Я шел к платформе. Конечно, они смотрят прямо сейчас мне в спину. Ждут, что я сяду в вагон, чтобы нырнуть в соседний. Значит, сейчас ускорятся. Я глянул в зеркало припаркованного прямо на тротуаре такси. Спешили многие, слыша приближение поезда. Типичный трюк – заскочить в вагон и за секунду до закрытия двери выбраться обратно, вот только хорош он для кино. В реальности поток пассажиров просто внесет тебя в вагон и придавит к стеклу. Есть фокус получше. В дешевой надземке нет диспетчерских камер и двери закрываются автоматически через тридцать секунд. Но есть способ не быть раздавленным или остаться без прижатых дверью вещей.

Бело-голубой вагон остановился на платформе в потоке ветра и облаке пыли. Монорельс натужно дрожал и гудел, предупреждая о приближающемся встречном составе. Я прижался спиной к шершавому металлу с облупившейся краской и скользнул внутрь, едва открылась дверь. Недовольный поток выходящих попытался меня вытолкнуть, но я пробился к противоположной двери, смотрящей залапанными окнами на вторую платформу. Принялся считать. О стекло с обратной стороны терлись чьи-то спины, а вагон наполнялся, лишая возможности хоть как-то передвигаться по нему и даже шевелиться. Но палец я держал на кнопке экстренного открытия двери, прикрывая ее собой. И нажал одновременно с тем, как закрылась основная дверь, а на второй платформе остановился встречный вагон. Я буквально выпал из приоткрывшихся на пару секунд дверей – кнопка работает лишь на то, чтобы освободить застрявшую руку или сумку, – и не теряя времени скользнул в двери остановившегося встречного поезда. Считал секунды, вжавшись в толпу. Понятное дело, что мой трюк видели, но быть готовым к такому сложно. Двери закрылись в положенное время, и вагон рванул с места, быстро набирая скорость.

Пробившись к центру, где было заметно просторнее, я быстро скинул и вывернул куртку, оставшись в темно-синей рубашке. Нацепил неброский экутер с тихой фоновой музыкой без подписки. Незаметно сунул в правый ботинок пару монет. Осталось придать лицу выражение усталого оптимизма и делать вид, что неспешно разговариваешь с кем-то по включенному экутеру и периодически смеешься над шутками неслышного собеседника. Сработает, но ненадолго.

Вагон взбирался в небеса, словно готовый нырнуть прямо в центр города, пробить его красные крыши, облепленные тарелками антенн и клубками проводов. Он погружался в облако смога, висящего над домами, как сизый сигаретный дым, сквозь который виднелись только яркие рекламные экраны. Ровно четыре станции. Последняя особенно высоко. Недостроенный небоскреб давно превратили в скопище мелких лавок, контор, торгующих сомнительными товарами, арендованных складов с огромными замками со следами от попыток их вскрыть. Но большую часть здания занимали серверы. Сюда стекались сайты и прочие ресурсы, которым было не место в Поднебесной и Элосы. Мощные, мигающие красными огнями серверные и дата-центры, опутанные кабелями, как паутиной. В их недрах хранилась, кроме тех вещей, за которые в Поднебесной и даже Элосы упрятали бы за решетку до конца дней, еще и значительная часть Хризантемы. Потому здание просто кишело охраной, состоящей в основном из наемников и подручных триад. Господин Ван – король подполья Яндаша – тоже не мог не сунуть своих людей в это логово. Но серверные мне не нужны.

Я нырнул в первую же закусочную, из окон и приоткрытых дверей которой валил густой пар. Повара в белых платках за большими жаровнями не обратили на меня никакого внимания, как и еще полупьяные после ночи посетители. Людей из негласной охраны было заметно сразу – по крайней мере, они были трезвы и пили густой чай, а не жидкое утреннее пиво, а за полами их курток угадывалось оружие. Пока я не пробираюсь к серверным этажам, никакого интереса у них я не вызываю. И это неплохо. Сделав вид, что недоволен очередью за завтраком, я нырнул в кабинку туалета. С помощью геля, одноразовой бритвы и маленького зеркала привел себя в порядок, затем умылся и зачесал волосы назад, использовав жидкое мыло. На меня смотрел совсем другой человек, словно из прошлого, в котором я улыбался и брился гораздо чаще. Поспешно сунув рубашку в корзину, я остался в зеленой футболке – самой дешевой и обыденной из гардероба. Таких на платформе будет с дюжину. Но мне на платформу не нужно.

Все еще с курткой в руках, но уже без экутера, я пробрался через общую моечную в соседнее кафе, растолкав хмурых работяг в черных рубашках, и выскользнул в более дорогое, но не менее людное кафе. Здесь можно было затаиться на пару часов, только идея неважная – охране серверов, конечно, дадут задание быть побдительнее и мою фотографию. Поэтому я отвел себе десять минут, взял кофе и сел за дальний столик у большого аквариума. Браслет на моем запястье вздрогнул, по нему побежала тонкая красная строчка. Болван! Я совсем забыл о нем. Следовало оставить его дома или хотя бы выключить.

«Привет», – это Марта. Как обычно, беспокоится обо мне, хотя беспокойство это вряд ли можно назвать искренним. Алгоритмы бота не могли испытывать настоящие эмоции в отличие от меня, встречавшего каждое сообщение со странной смесью радости и глубокой печали. Моно был редким садистом и в то же время хорошим другом. Иначе не настроил бы мне этот бот. И не заставил бы каждый раз ощущать счастье от того, что моя Марта может снова говорить со мной, а я – отвечать ей, словно она рядом, в этом мире, просто в соседнем городе и рейс откладывается уже не первый год. И в то же время понимать, насколько искусственно это ощущение. Словно голографический живой памятник на надгробье, где молчаливый улыбающийся человек смотрит на тебя из прошлого сквозь стеклянную толщу времени, а ты не можешь даже прикоснуться к нему. Такие стали популярными совсем недавно, и теперь тихие кладбища похожи на бал мерцающих неоновых призраков. Я ловил себя на мысли, что отвечаю в чате все реже. Наверное, привыкал к тому, что электронный суррогат не заменит живую Марту. Но сил отключить его насовсем у меня все еще не было.

В этой кофейне мы были с ней всего лишь раз. Стояли у огромного окна, поскольку все столики были заняты, и пили яичный кофе из картонных стаканчиков. Она только что прошла собеседование на курсы офисных дизайнеров, а я отходил от тяжелой ночной смены, мечтал вернуться домой и упасть в кровать. Но судя по игривому взгляду Марты, желанный сон придет ко мне очень нескоро. Куда позже, чем касание шуршащих простыней.

«Как прошло?» – в сотый раз спрашивал я и забывал ответ.

«Всего полгода, и ты меня не узнаешь. И наш дом ты тоже не узнаешь», – смеясь отвечала она.

«Ты будешь экспериментировать на нашей милой берлоге?»

Она морщилась.

«Берлога – для одиночек. У нас с тобой дворец, хоть и маленький».

«И ты хочешь сделать из него бездушный кабинет вроде тех, которые плавятся на вершинах Башен?»

«Не пойму, ты рад за меня или нет?»

Она нацепила на голову экутер. Очень дорогой и тонкий, почти скрывшийся под ее волосами.

«Это откуда?»

«Марсель подарил в честь окончания курсов. Тебе нравится?»

«Отлично. Значит, он обо всем узнает первым».

Она щелкнула меня по кончику носа.

«Не сердись. Я просто встретила его внизу. Он заезжал в то же здание по своим делам. Ты же знаешь, у него постоянно куча дел».

Даже если Марсель подвез ее на курсы, она бы ни за что не сказала. И спрашивать я не стал. Только допил горячий кофе одним большим глотком.

«Ты сердишься?» – спросила она.

«Нет. Я просто боюсь, что совсем перестану тебя видеть».

Марта обняла меня за шею, пристроив где-то за моим косматым затылком картонный стакан, и поцеловала меня в уголок губ.

«Я всегда буду рядом».

– Ты всегда рядом, – тихо сказал я браслету и отключил его. По глянцевой поверхности побежал красный пунктир.

Яичный кофе все еще был в меню. И даже не подорожал. Только подавали его теперь в пластиковых чашках.

Я спустился на натужно скрипящем лифте вниз, прошел через огороженные железным забором горы строительного мусора и сел на первый же автобус.

Пересеклись мы в первый раз в обозначенное время на платформе «Нан Тьяо». Два вагона монорельса разбегались в разные стороны, но некоторое время двигались параллельно друг другу. Я видел толпящихся за стеклом людей. Алина стояла у двери и безучастно смотрела на меня, только едва заметно качнула головой. Я видел затылок Лани, светлые волосы которой были уже собраны в хвост. А потом составы разъехались в разных направлениях. Ровно через час мы уже стояли у вестибюля бывшего метро, вход в который преграждали группки хангеров, перемигивающихся экутерами, странно одетые адепты разных подпольных сект с листовками и брошюрами и ленивые городовые, изредка поднимающие сканер лиц на скользящую в вестибюль толпу. Заметив характерное движение рукой, я быстро сунул удостоверение под нос скучающих полицейских и, подхватив Алину и Лань под руки, шагнул в непрерывно вращающиеся двери.

– Как ты это сделала? – спросил я, продолжая держать Алину за локоть.

– У меня свои фокусы. Но обошлось без маскарада. – Она глянула на мою футболку и улыбнулась.

– Думаешь, доступ к камерам они еще не получили?

– К счастью, в нашем городе слишком мало камер. В основном бутафория. Где-где, но в Яндаше точно никто не заинтересован в том, чтобы попасть в объектив. Даже городовые. Посмотри. – Она ткнула пальцем в глазок в сером корпусе под низким потолком. – Они даже не подключены к питанию. Впрочем, нет, – Алина тронула свои очки, – эта подключена. Идем отсюда скорее!

На бывшей платформе метро гудел стихийный рынок. За ним тянулись в оба конца туннеля рельсы, местами накрытые настилом. Вместо табло с расписанием и часами светились пестрые неоновые вывески. Все от адвокатского кабинета с мелким проходимцем без диплома до тату-салона и магазина антикварных ценностей. Все эти лавки и кабинеты занимали бывшие служебные помещения и части туннеля, отгороженные фанерными и гипсовыми перегородками. Мигающая неоном реклама вела все дальше вглубь туннеля стрелками и зазывными табличками. Отсюда, с платформы, он казался колодцем со сброшенным в него клубком новогодних гирлянд.

«Механические игрушки господина Стеблова» – старая, но еще мерцающая огнями табличка под щитами двух ночных клубов и бара. Стрелка указывала на подсвеченный желтыми фонарями туннель.

– Надеюсь, искать тут нас станут не в первую очередь, – сказал я.

Алина снова постучала ногтем по стеклам своих очков:

– У нас есть примерно двадцать минут.

– Ты хочешь сказать…

– Что не стоит недооценивать JB – именно это я и хочу сказать. Я видела твой трюк на платформе, а значит, и они тоже. Дальше – дело техники и собственно желания. Идем, пока еще есть время.

Отыскать магазинчик оказалось несложно, хотя он затесался между мастерской по ремонту экутеров и лавкой драгоценностей, в которой больше скупали, чем продавали, – на витринах поблескивала в свете ламп дешевая бижутерия. Он занимал одно из старых служебных помещений по обслуживанию туннеля, и к нему тянулась ржавая лестница, громко поскрипывающая под ногами. Стекло двери было прикрыто оранжево-синим плакатом и графиком работы. Маленький колокольчик над дверью едва заметно звякнул.

Я был в подобном месте впервые, хотя не раз видел рекламу в электронных газетах и даже на экранах в надземке. В скромной лавке размещалось всего несколько витрин, две из которых прятались за маленькой стойкой и спиной продавца.

На первый взгляд было непонятно, что ютилось на узких пластиковых полках. У этих вещей не было названия и хоть каких-то аналогов ни в Яндаше, ни, пожалуй, где-либо. Под заключенным в тонкие стальные рамки стеклом в диком сплетении и видимости хаоса замерли тысячи и тысячи тысяч мелких и крупных шестеренок, пружин, колесиков, рычажков. Во всем этом виделась скрытая внутренняя мощь, как во взведенной, но неподвижной пружине. На латунном экране в мелких окошках виднелись буквы и цифры и даже подобия гравюр. Маленькое солнце замерло в своем окошке, под ним дата – второе апреля четыре тысячи семьсот двадцатого года по лунному календарю. Ниже та же дата, но по-европейски – второе апреля две тысячи двадцать третьего. Внутри корпуса что-то щелкнуло, и в окошке минут появилась новая цифра. Ниже отливали медью круглые клавиши.

– Хотите себе такую вещь? – спросила девушка за стойкой. Ее волосы были подстрижены до плеч, левая половина – черная, а правая выкрашена в ярко-красный цвет. Тонкая шея торчала из широкого воротника кожаной куртки.

– О, боюсь, мне это не по карману, – сказал я и улыбнулся.

Продавец улыбнулась в ответ:

– Эта – боюсь, что да. Но есть модели попроще. Вполне можно подобрать что-нибудь тысяч за семьдесят.

– Юаней?

Она засмеялась:

– Механический компьютер – недешевая вещь. Особенно если покупаете в подарок. Но это подарок, который оценит каждый и вряд ли когда-нибудь захочет от него избавиться.

Я огляделся. Не вязалась цена этих странных устройств с облезлыми стенами и сырым пятном на потолке.

– Многие думают, что это просто игрушки. Но это не совсем так. По сути, это настоящие компьютеры, только механические. На них можно писать программы и делать заметки, вычислять что угодно, если вам это нужно по работе, писать книги и даже общаться с ним. Спросите что-нибудь. Ну, смелее! Напечатайте.

Я неуверенно нажал на пару клавиш с на удивление легким ходом.

– Когда я умру? – повторил я вслух написанное.

Под толстым голубоватым стеклом бешено завращались мелкие шестерни, заклацали рычажки. На экране в окошках появились медные буквы: «вы уже мертвы».

Продавец смущенно улыбнулась:

– Простите. Создатель был буддистом. Это в его духе. Машина имела в виду…

– Я знаю, что она имела в виду. Не беспокойтесь.

– Показать вам другую модель? Она может вычислять и даже рисовать. Только на вопросы не отвечает. Есть и механические калькуляторы. Но это скорее только как сувенир или в подарок. Украсит рабочий стол…

– А можно как-нибудь увидеть самого создателя? – мягко спросила Алина. – У нас есть специальный заказ.

Девушка растерянно мотнула головой:

– К сожалению, этого сделать нельзя. Но у нас есть несколько особенно дорогих моделей устройств. Если вас не смутит цена в двести пятьдесят тысяч юаней, то они удовлетворят любые потребности и без спецзаказа.

– И все же мы хотели бы увидеть автора.

Я скользил взглядом по магазинчику. Ни закрытых наглухо дверей, ни сквозных коридоров. Только каморка за спиной девушки – с вешалкой, на которой висела ее кофта, чайником на стуле и раскрытой на середине книжкой, – стыдливо полуприкрытая шторой. Она тут явно одна.

– Может, можно как-то связаться с ним? – мягко настаивала Алина.

Девушка выглядела озадаченной, но не то чтобы сильно настороженной. По крайней мере, ее пальцы не искали кнопку под прилавком, а руки не скрестились на груди. Ни к телефону, ни к припрятанному оружию она не тянулась и удалиться нас не просила. Только пожала плечами и кивнула на календарь:

– Я просто торгую этими штуками. И да, я хозяйка магазина. Заболела механикой в тот день, когда увидела такую вещь на столе у бывшего шефа. Раз в месяц мне привозят пару новых моделей, а старые забирают на диагностику или ремонт.

– Господин Стеблов?

– Что вы! Два такелажника. Могу показать накладные. Двадцатое число каждого месяца. Стабильно и точно, как эти штуки. – Она погладила стеклянный корпус.

– Значит, вы не знакомы с их изобретателем? – спросил я.

Девушка усмехнулась:

– Есть много вещей, которые я бы очень хотела сделать, но пока не могу. Оплатить себе учебу и купить нормальную подписку, познакомиться с Юрием Стебловым лично и поговорить с ним и купить себе что-то из этого. – Она с грустной улыбкой обвела рукой стеллажи. – Как говорят русские из Элосы – «сапожник без сапог».

Последнее она сказала на русском, и я ни слова не понял.

– Показать вам каталог? – дружелюбно спросила она.

– Может быть, позже, спасибо.

Мы вышли за дверь.

– Только не говори, что ты ей веришь. – Алина ткнула меня пальцем в грудь. – Врет она убедительно, и, может быть, даже не совсем врет. Но думаю, что она знает, где искать Стеблова.

– И что ты предлагаешь? Ворваться туда, открыв дверь ногой, и бить ее лицом об стойку, пока не скажет правду?

Алина подняла брови:

– Думаешь, что я на такое способна? Ну, может, и способна, но не сегодня и не с этой девочкой. Можно устроиться тут и терпеливо ждать двадцатого числа, но предупреждаю тебя – такелажников допрашивать труднее.

– Попросим комиссара?

Алина оперлась на стену. Поморщилась, задев перевязкой за торчащую из штукатурки трубу.

– Хочешь, чтобы адвокат выносил потом ему мозги до конца дня? Он может психануть и вынести мозги нам. Из табельного.

– Хорошо! – раздраженно сказал я и поднял руки. – Твои предложения?

Алина грызла ноготь.

– Если бы я знала, что делать, я не теряла бы времени на беседу с тобой.

– Тогда я скажу, что делать. – Подхватив под локоть Лань, я кивнул Алине, приглашая за собой. – Идем. Тут есть пара человек, которые могут что-нибудь прояснить. Или посоветовать.

– Я их знаю? – недоверчиво спросила Алина.

– Уже да.

– Принесли должок?

Кабинет вивисектора скрывался за вывеской «Парикмахерская» и в общем-то не вызывал подозрений – кресло, плохо протертый от коротких стриженых волос столик, ножницы и пара засаленных журналов с прическами. Но стричься сюда никто не заходил, разве что по недоразумению. Цвет вывески и маленький лишний элемент в иероглифе призывали проходить мимо. Вивисектор покачивался в кресле и протирал лосьоном костлявые пальцы.

– А что, разве уже пора снимать швы? – заметил я.

– Я могу, – усмехнулся он, – ты знаешь.

За дверью с плакатом с молоденькой хань на фоне лотоса скрывался его настоящий кабинет.

– Зайдем? – спросил я. Вивисектор пожал плечами.

Его кабинет поблескивал стеклом и сталью. Два забитых инструментами стеллажа, столик на колесах и старое кресло на протертом до дыр линолеуме. В центре хирургический стол с пронзительно-белой лампой над ним. Дополняли неприятный интерьер засунутые в рамки и развешенные на стенах картинки из какого-то анатомического атласа.

– У вас хоть диплом есть? – поинтересовалась Алина, разглядывая ремни, умело прикрученные к столу.

Вивисектор усмехнулся:

– А для тельца с глубокой раной в боку вы слишком разговорчивы и любопытны. Кирилл, зачем ты ее привел? Поговорить? Мне скучно не было, и раньше она мне нравилась гораздо больше. И твоя лань мне нравится тоже намного больше. И этот твой друг, – он прищурился, вспоминая, – кажется, Марсель. Помню, как пришивал ему кисть на самом легком обезболивающем, а он по памяти повторял первые три главы «Периода весен и осеней» и ни разу не сбился. Как он поживает сейчас, кстати?

– Не жалуется. И рука все еще при нем.

Вивисектор довольно кивнул и замолчал в ожидании вопроса.

– Нам нужен один человек, – коротко объяснил я и жестом попросил Алину помалкивать. Та развела руками.

– Собрать или разобрать?

– Найти.

Вивисектор уселся в кресло и самодовольно погрузился в свои мысли, на пару минут выпав из реальности. Я был уверен, что он обдумывает сумму, которую можно попросить за информацию и при этом не сильно наглеть, чтобы потом удвоить ее. Алина все это время рассматривала стеллажи.

– Скажи, – произнес вивисектор, облизнув губы и все еще не открывая глаза, – я что, похож на справочную?

– Ты похож на засранца, который думает, что делает доброе дело, – отозвалась Алина. Она повернулась, а в ее пальцах поблескивала стеклянная банка. – Это что, глаз? Ты работаешь с долбаным Ресторатором?

– Убери ее оттуда, – выдохнул он, но договорить не успел. Банка пересекла маленький кабинет и разлетелась на тысячи осколков, ударившись о спинку его кресла. Я вдруг понял, что Алина целилась в голову и просто промахнулась. Прозрачная жидкость расплескалась по столу и полу, в воздухе мгновенно повис тяжелый запах.

– Ты что?..

Он снова не успел закончить фразу. Прежде чем я остановил Алину, она метнулась к доктору и, подхватив со стола ланцет, придавила его голову к креслу локтем. Он слабо сопротивлялся и что-то булькал. Надменность куда-то испарилась.

– Стерильный? Ланцет стерильный? Кивни.

Вивисектор качнул головой. Его кадык плясал под упершимся в шею локтем.

– Алина. – Я пытался взять ее за руку.

– Заткнись! – коротко бросила она мне. – А ты, урод, говори!

Я заметил, как острое лезвие воткнулось в тощую шею и поползло вниз. Струйка крови мгновенно пропитала его растянутый воротник.

– Имя, имя скажите, – прохрипел он. Его глаза испуганно вращались. Он пытался одновременно взглянуть на меня и не упускать из вида Алину.

– К черту имя! Чей это глаз?

Мне показалось, что она резанула глубже. Я схватил ее за руку, рискуя остаться без пальцев. Но Алина не тронула меня и ланцет не убрала.

– Муляж… – хрипел доктор, – резина… для красоты…

– Проверь, – мягко попросила Алина, кивнув на пол. – И почему он в спирту, если резиновый? А?

– Ладно! – прохрипел он. – Купил я его, ясно? Для клиента… А клиент… не пришел. Вернуть нельзя… Оставил для антуража.

– И даже не продал Ресторатору. Как благородно. – Алина нехотя убрала ланцет и обтерла горло вивисектора снятым с подлокотника полотенцем. Она убрала локоть, вернула ланцет на место и теперь возвышалась над креслом, словно заинтригованная интересным рассказом.

Вивисектор зажимал шею рукой.

– Ты психопатка!

– Вовсе нет. Но меня раздражают человеческие органы в банках.

– Что вам нужно?

О деньгах речь уже не шла. Главным призом для вивисектора сейчас стал бы наш скорый уход. Но Алина не спешила. Она наклонилась к его лицу, взглянула в испуганно бегающие глаза.

– Руолан Ли. Знакомо?

Вивисектор кивнул, выпрямился в кресле и торопливо промокнул шею полотенцем.

– Понял. Я к этому отношения не имею, ты должна знать.

– Знаю. Иначе ты сейчас сидел бы в кресле по частям.

Вивисектор непонятным образом успокоился, осмотрел рану на шее в зеркало и поморщился.

– Тебя зашить? – заботливо спросила Алина.

– Не нужно. Хватит пластыря и спирта. – Он подошел к шкафчику в стене, достал пузырек и одним глотком осушил его наполовину. – Спирт особенно нужен. Так что вы хотели?

Я предусмотрительно встал между Алиной и доктором, но напряжение уже спало загадочным образом, словно Алина произнесла какое-то заклинание.

– Нам нужно найти Юрия Стеблова. Продавец его игрушек не слишком сговорчива.

Доктор понимающе кивнул:

– Она ничего не скажет и под пытками. Да и говорить особо нечего – не знает она ничего. Ей товар привозят изредка…

– Двое такелажников, мы слышали.

Вивисектор усмехнулся:

– Какие такелажники? Женщина. Еще более психованная, чем ты. И вот ей бы я вопросы задавать не стал. Она сначала вышибет тебе мозги, а потом поздоровается.

– Ты знаешь ее?

– Знаю слухи. Она вроде бы как сестра этого мастера. Кстати, парнишка силен. Я смотрел вблизи на его машины и могу сказать, что в жизни ничего подобного не видел. Это же… – он покрутил пальцами у лица, подбирая слово, – искусство.

– Как его найти можно?

Вивисектор облизнул сухие губы.

– Если я дам адрес, уйдете?

– С радостью. Только сначала скажи, откуда он у тебя.

Доктор выудил из кармана наладонник и принялся искать что-то в своих записях.

– Один клиент проболтался. Не знаю, соврал или нет. Просто сказал, что случайно видел, откуда выносят эту механическую технику. Я хотел выставить эту инфу в Хризантеме. Потом на Агатовом рынке. И даже покупателя нашел, но сделка сорвалась – исчез клиент. Сфотографируйте адрес с экрана – пересылать не буду. – Он сунул наладонник под стекла очков Алины.

Я окинул взглядом беспорядок в кабинете. Доктор сделал то же самое и снова приложился к пузырьку со спиртом.

– Когда приходить снимать швы? – спросил я.

Доктор усмехнулся и повернулся к Алине.

– Берешь пинцет и ножницы, открываешь видеоинструкцию на Youku, а дальше все делаешь по ней. С вами дел я больше иметь не хочу. Никогда.

Мы вышли в туннель. За нами провернулся в двери ключ.

– Это было необходимо? – спросил я.

– Даже не представляешь насколько.

Больше я ничего не спрашивал. Изредка оглядываясь, мы торопливо шагали по туннелю. Огни вывесок все реже выхватывали нас из темноты. По стеклам очков Алины бегали красные строчки, и я никак не мог рассмотреть ее глаза. А может, и не стоило. Бывают моменты, когда тебе лучше не видеть взгляд человека, чтобы не поменять мнение о нем навсегда. В голове крутилась глупая мысль о том, что мы только что потеряли нелегального, но сносного врача.

– Отдам тебе свою медкарту из «Чэнду», когда умру, – сказала Алина, словно прочитав мои мысли.

Впереди маячил серый дневной свет – там был проделан ход через когда-то технический коридор прямо в подземный переход. Над нами грохотали машины, а под низким сводом замерли, вглядываясь в наши лица, камеры наблюдения.

До дома, указанного в адресе, было не больше двух ли, или – как часто говорят в западной Сиболии – километр. Обычная старинная бревенчатая двухэтажка из тех, которые сохранили как память о старом Яндаше. По сути – гниющая трущоба, в которой выбираешь квартиру по предпочтению – пыль или плесень. Совсем не похоже на жилье человека, чьи игрушки дотягивают до полумиллиона юаней за штуку. Такие тем не менее входили в не самую дешевую подписку и гордо значились в ней как «жилье в респектабельном районе в доме начала ХХ века». Тут не было ни центральной охраны подъезда, ни вездесущего Сяо, что, впрочем, было нам на руку. Зато мощные кабели и провода ползли по стенам и со столбов, и из земли.

Деревянную дверь покрывали чешуйки синей краски. Обычный электронный замок и никакой камеры над дверью. Я не придумал ничего лучше, чем просто постучать.

Я ждал чего угодно. Вылетающего в облаке пыли и щепок заряда дроби, изрешечивающего нас насквозь, и просто тишины и воя ветра за закрытой дверью. Но замок щелкнул. В просвете появилось задумчивое лицо человека с высокими залысинами. Его глаза казались огромными сквозь толстые очки.

– Господин Стеблов Юрий? – неуверенно спросила Алина.

Хозяин дома мял свой воротник толстыми короткими пальцами. Он скрылся в недрах дома, не удосужившись закрыть дверь. Я вопросительно кивнул Алине, но казалось, что она тоже в растерянности. Она неуверенно пожала плечами и вошла в дом.

Внутри пахло пылью и старыми досками. Это от дощатого пола, в котором зияли толстые щели. За узким коридором обнаружилась большая комната с кроватью и столом, а из нее дверь вела в спальню поменьше. В приоткрытое окно врывались прохладный воздух и шум улицы. Стол был завален тем, что мне сперва показалось кучей мусора. Но это были шестеренки и пружины всевозможных размеров и цветов. В не до конца собранном стеклянном корпусе механической машины на бронзовом остове крепились уже сотни таких. Хозяин, не обращая на нас никакого внимания, придвинул стул, поправил очки и взялся за пинцет. Он аккуратно прилаживал едва заметную шестеренку под ряд мелких рычажков.

– Юрий? – сделал еще попытку я, но Алина приложила палец к губам.

Комната была неуютно большой, но и дом был очень стар. Высокие потолки, под которыми колыхалась паутина, и деревянные окна. На серой вате между рамами, поджав лапки, застыли сухие насекомые. Из угла, оттопырив старые обои, тянулся кабель и скрывался в спальне. Желтые стены украшали десятки рисунков в дешевых реечных рамках. Таких картин я не видел никогда. Большая часть – простые карандашные, но выполненные так хорошо, что казались старинными гравюрами из тончайших грифельных линий. На одной знакомый изгиб реки и мыс, пристань, крупные и мелкие острова. Это точно была Ангара, вот только на месте даосских храмов стояли странные здания со скошенными крышами. Некоторые венчали шпили. Похожая на маяк башня одиноко возвышалась на мысе. На соседней картине стремились в небо колоссы высоких домов с круглыми стенами, а над ними парили аэростаты в лучах солнца. На третьей словно шумели деревья. Старик поправлял шляпу на голове девочки с короткой косичкой. Крупный пес настороженно косился в сторону темной рощи. Неожиданно на четвертой картине с невероятной достоверностью был воссоздан сложный механизм. Полупрозрачная машина стояла у раскрытого окна, и каждая шестеренка в ее внутренностях была выведена с поразительной точностью. В стакане у механизма опустила голову увядающая хризантема.

Тихий щелчок оторвал меня от изучения картин.

– Очень медленно идите к заднему выходу во двор. Медленно!

Девушка в сером клетчатом пальто держала в руках короткую двустволку. Дуло смотрело на Алину: видимо, хозяйка полагала, что она более опасна, чем любитель искусства. В тишине оглушительно тикали часы, а мысли с бешеной скоростью кружились в голове и пытались сложиться в осмысленный план.

– Подождите, – я поднял руки ладонями вперед, – мы не хотели…

– Я сказала – на задний двор!

Ее шепот звучал зловеще. Она не хотела стрелять здесь и пугать человека за столом, беззаботно склонившегося над сложным механизмом, – это было очевидно. Так же, как то, что никуда идти нам не следует.

– Мы с места не сдвинемся, пока не объясним, – сказала Алина с вызовом, но руки держала тоже на виду.

Я смотрел на лицо – обветренное и серое, но все еще симпатичное. Веснушки делали его еще темнее и привлекательнее. Но возле глаз и уголков рта разбегались тонкие морщины. Кривой белый шрам тянулся от переносицы через лоб к правому виску. Она тихо кашлянула.

– Юра, солнышко, надень наушники. Сейчас будет немного громко.

– Пылесос? – спросил Юра, не отрываясь от сборки своего механизма.

– Да, дорогой, пылесос.

Я с ужасом ждал от Алины очередной выходки вроде той у вивисектора. Что она схватит Юру за горло и попробует угрожать канцелярским ножом со стола. Я понимал, что угрожать сейчас – не лучшее решение, особенно когда в тебя целится женщина, полная решимости нажать на спусковой крючок.

– Мы не собираемся причинить вам никакого вреда, – сказал я, понимая, как глупо это сейчас звучит. Не в том мы положении, чтобы причинять кому-либо вред.

– У нас даже оружия нет, – добавила Алина, но это слышалось еще глупее. Что-то вроде – убей нас поскорее, мы готовы.

Но девушка ничего не ответила. Казалось, что она нас даже не слушает, а только терпеливо ждет, пока Юрий неуклюжими пальцами нацепит экутер на голову.

– Мы могли бы просто уйти, – сделал я последнюю попытку. Позиция неважная – вокруг открытое пространство и никакого убежища. Даже до двери второй комнаты не допрыгнуть. Оставалось только броситься вперед на ствол обреза и надеяться, что у девушки реакция хуже моей. Но в этом я сомневался.

– Передайте привет Марселю. – Она вскинула ружье, нацелилась мне в лицо.

– Моно мертв, – сказала Алина осторожно.

– Да я знаю, поэтому и говорю… Ваш босс – эта скотина – получил свое, и вам пора.

– Он мне не босс, – сказал я и добавил, понимая, что эта фраза может оказаться последней: – Марсель Моно был моим другом.

Девушка замерла, долго смотрела на меня поверх коротких стволов. Морщинки вокруг глаз превратились в тонкую паутинку.

– У Марселя Моно нет и не может быть друзей, – сказала она.

– Теперь уже да, – ответила Алина.

– А ты что скажешь? – Она направила ружье на Лань. Я ожидал, что сейчас сработает заложенный механизм защиты и она, как пружина, кинется вперед на ружье, но ничего такого не случилось. Лань удивленно смотрела на ружье, наклонив набок голову.

– Она не ответит, – сказал я. – Это лань, которую Марсель сделал из живого человека, прежде чем его убили. И есть только один способ узнать, зачем он это сделал. Но, видимо, не в этой жизни.

Секунды проходили как часы. Казалось, что за окнами уже глубокий вечер, хотя еще недавно мы бежали от преследователей по утреннему городу.

– А от меня что нужно? – спросила девушка.

– Ничего. Только от него. – Алина кивнула на Юру в огромных наушниках, тихо насвистывающего над многослойным, похожим на рассыпающееся печенье устройством. – Марсель зачем-то искал его, требовал какую-то информацию. Есть очень призрачная надежда, что она связана с этой несчастной девушкой.

– Но он ничего не знает. Он даже не понимает, что происходит.

Я взглянул на Юру, который с нечеловеческим терпением прилаживал шестеренку к шестеренке, при этом не сверяясь ни с каким чертежом.

– Это с ним тоже сделал Марсель?

Девушка помолчала еще минуту, потом нехотя опустила ружье.

– Нет. Он родился таким.

Я понимал, что нам сильно повезло, и не выкидывал эту мысль из головы, даже когда девушка – а она представилась как Мария – убрала оружие и аккуратно сняла экутер с головы Юрия. В любой момент все могло пойти не так, как нужно. Но, во всяком случае, в нас больше не целились.

– Говорите, он ваш друг? – Мария усмехнулась. – Тогда вам очень не повезло с друзьями. Надеюсь, он у вас не единственный. Можно? – Она показала на Лань рукой, как бы подзывая ее, но та не сдвинулась с места.

– Слегка пощелкайте пальцами, и она подойдет.

– Это ужасно, – выдохнула Мария и подозвала Лань. Запустив руку в ее волосы, она слегка дотронулась до затылка. – Если бы мне кто-то сказал раньше, что человек на такое способен… я бы поверила.

Мы сидели за столом. Мария напротив нас, и обрез все еще лежал на крышке стола, но руки девушки уже не сжимали его так яростно. Рядом, тихо нашептывая и насвистывая что-то, суетился над шестеренками Юрий.

– Он мой брат, – сказала Мария и поцеловала его в висок, но Юрий не обернулся. – Родился через три года после меня. Что-то пошло не так, и мама умерла, когда он еще не появился на свет, а Юра задыхался. И нашей подписки не хватало на нормальных врачей, только на скорую, где умели разве что вправлять вывихи. Не знаю, по этой причине или нет, но Юра всегда был таким, как сейчас. Отец бил его за это, а я как могла защищала, и мне тоже доставалось. Нет, доставалось – не то слово. – Она усмехнулась и потрогала шрам на лбу. – Если вам интересно, это однажды закончилось. Теперь этот подонок ходит под себя в самом дешевом хосписе Яндаша и может разве что вращать глазами от бессилия и злости. И это не я сделала, не думайте. У него были долги перед людьми господина Вана. У них были бы вопросы и к нам, но мы спрятались. Я помню, что тогда Юре было хуже. Он с трудом держал ложку, всего боялся и часами сидел в углу. Мы прятались у двоюродной тетки мамы, которая нас не выгоняла, но и не занималась нами особенно. А когда я смогла работать, пришлось купить самую дешевую подписку на двоих и съехать в сарай на окраине. Нет, не сюда. Это еще хоромы по сравнению с тем, где жили мы. Трудно было? Очень. Но мне и в голову не приходило сдать его в лечебницу или пансионат. До одного момента.

Мария отодвинула от себя ружье к краю стола и, протянув руку, погладила Юрия по волосам. Тот стал напевать громче.

– Он ничего такого не умел. Это сейчас мы могли бы жить как императоры на деньги от его игрушек. И будем жить, когда уедем в Элосы, подальше отсюда. Когда я выучу хоть немного язык. В тот год мы тоже собирались уезжать, но не имея ни юаня на счету и никаких надежд на будущее. Меня уволили из серверной, а дни по подписке быстро заканчивались, и в конце недели нам грозило оказаться на улице. И тогда у нас на пороге появился Марсель Моно. Точнее, сначала появилась его визитка, которую я отправила в мусор, а потом он сам, в костюме и с тростью. Поначалу он не внушал доверия, хоть и представился ученым крупной корпорации «Цзинхуа Биотех», или JB. Он предлагал деньги и самое главное – помощь, он знал, как говорить и на что надавить. Когда он сказал, что ему нужен Юрий для какой-то секретной медицинской программы концерна, я пыталась выставить его за дверь. Но он убедил меня, что Юра не будет подопытным кроликом и я вполне могу поселиться с ним в одной палате. Процедуры должны были облегчить его состояние, развить какие-то необходимые навыки. Говорил он очень убедительно, и я согласилась.

– Вы легли в больницу вместе с ним? – спросила Алина.

Мария пожала плечами:

– По крайней мере, там кормили и была крыша над головой. Я жила в маленькой комнате с кроватью и без окон – подозреваю, что раньше там хранили швабры. Но все время проводила в палате Юры. С ним лежал еще один человек, которого тоже привел Марсель, – Олег Конев, кажется, так его звали. Они даже дружили, насколько это вообще было возможно в их состоянии. Поначалу все было хорошо. Марсель даже купил и принес Юре дорогой экутер с успокаивающей музыкой. Потом такой же пришлось купить и Олегу – Юра все время пытался поделиться им. И ему становилось лучше. Раз в два дня он уходил на процедуры, куда меня не пускали, но ничего страшного не происходило – я ведь осматривала Юру каждый раз после, боясь, что с ним сделают что-нибудь ужасное. Но потом однажды он не вернулся с процедур. Я ждала его до вечера, я стучала в двери лабораторного бокса, а медсестры приносили мне успокоительное. Юру вернули поздно ночью. Он лежал без движения с открытыми глазами и не реагировал ни на что. Я плакала, просила помочь ему, но нас просто вышвырнули в ту же ночь на улицу. Я не знала, что мне делать и куда нам идти. Был лишь один выход – пробраться в опечатанный дом тетки, который так и стоял на окраине после ее смерти, ожидая нового владельца. Там мы и сидели в темноте и тишине, питаясь только найденными в шкафу сухарями. У нас не осталось ничего, кроме больничной одежды и экутера, который я прихватила из его тумбочки. Я включала Юре его любимую музыку, но он не слышал. Так и лежал с открытыми глазами, пока однажды не позвал меня.

– Я думал, он не говорит, – сказал я.

– Не говорил никогда. И сейчас редко, хоть и может. Я помню, как плакала в тот день. Он очнулся, он попросил есть. Ему не стало намного лучше – он бредил, все говорил о каких-то заводах и шарах в небе. Потом просил бумагу и много рисовал. То были странные картинки, пугающие. Ну вы видите. – Она кивнула на стену. – А потом вместо рисунков он принялся чертить. Это были сложные схемы каких-то механизмов. Однажды я застала его за тем, что он разбирал старые часы, найденные в доме. Я пыталась ругать его, но он упрямо говорил, что ему нужны детали. Я думала, что ему стало еще хуже, чем было, пока однажды он не смастерил действительно прекрасную вещь. Это все еще были часы, но механические, и вели они себя как электронные. Я быстро нашла им покупателя и на все деньги купила побольше старого часового лома. И все закрутилось…

– С Марселем вы больше не…

– Виделась ли я с ним? Да, я видела этого подонка. Он ворвался в мастерскую, он избивал Юру и что-то требовал у него, но тот ничего не понимал. Что я сделала? Я выстрелила ему в ногу из ружья, которое на всякий случай купила в бывшем метро у людей Вана. А потом собрала вещи и исчезла. Месяц мы скрывались, но потом я поняла, что Марсель нас не ищет больше. Купила подписку и переселилась с ним сюда. Снова открыли магазинчик, но теперь приходится доплачивать и бойцам Вана за охрану. И я не жалею. А скоро мы просто сядем на самолет и отправимся в Элосы, в Мосыкэ или даже дальше. Там тоже всем понравятся его механические компьютеры.

Она потрепала его волосы.

– Когда я узнала, что Марсель мертв, это был праздник для меня. Наконец можно было вздохнуть свободно и не оглядываться каждый раз, возвращаясь домой. Но кое за что я ему все же благодарна. – Она улыбнулась Юре. – Он говорит и теперь занят любимым делом.

Она вздохнула и потерла лицо ладонями.

– Я не знаю, как вам помочь. Юра не ответит ни на один вопрос. И я тоже мало что знаю. Точнее, рассказала все, что мне было известно. И теперь, скорее всего, придется снова уезжать отсюда. Вы же не думаете, что тут нет камер или Сяо. Я просто отключила ему звук, но он услужливо сообщил мне, что дома посторонние. Как знать, кто еще в курсе этого.

– Может быть, вам улететь прямо сейчас? – спросила Алина.

Мария рассеянно кивнула:

– Может, и так. Наверное, так будет лучше, вы правы. – Она поднялась и убрала со стола ружье. – Уходите и не возвращайтесь больше, пожалуйста. Все равно нас уже здесь не будет. И искать не нужно, я прошу вас. Дайте нам жить своей простой жизнью.

Я взял за руку Лань. Мария посмотрела на нее как-то странно, полными слез глазами.

– Берегите ее. Она ни в чем не виновата.

Мы медленно двинулись к двери.

– Постойте. Этот медцентр, где он? – вдруг спохватилась Алина.

– Его давно уже нет. Сейчас там психиатрический стационар. И думаю, что Олег Конев все еще там. Только вы туда не попадете. Могваи клиники «Сиван» – слышали?

Я нахмурился, вспоминая. Что-то подобное было в желтой прессе полгода назад. Вырезку из газеты я видел в номере Марселя в тот день, когда он погиб.

– Голодные духи-могваи… Впрочем, не нужно вам это. Забудьте.

Мы выходили из комнаты осторожными шагами, а под ногами поскрипывали доски. Каждую секунду я ожидал выстрела, но его не было. Только клацанье шестеренок и тихий свист Юрия Стеблова.

Дорога была прямой как стрела. Серый ровный асфальт, мокрый после недавнего дождя. Слева и справа зелеными стенами колыхались сосны. Далеко впереди маячили зеленые сопки под хмурым небом. Казалось, что вечный смог Яндаша пожаловал и сюда, увлекаемый нами, но город был уже далеко позади за широкой Ангарой и плотной стеной леса. Под низкими облаками едва различимым роем небо наполняли дроны – вездесущие беспилотники, всматривающиеся в гущи высоких деревьев и пустые дороги. Мы их совершенно не интересовали.

Наша машина шуршала колесами на северо-запад и, наверное, с высоты беспилотников казалась одинокой серой точкой на протянувшемся к сопкам и извивавшемся между ними шоссе.

Комиссар курил, высунув руку с тлеющей сигаретой в окно, и гнал машину с такой скоростью, словно нас преследовали сразу все преступные кланы Сиболии, но нас никто не преследовал. По крайней мере, так говорила Алина. Она подключилась к одному из дронов и теперь смотрела на наш путь с высоты птичьего полета. Впереди и позади никого. Яндаш отпустил нас, разжав свои когти. Временно, конечно.

– Как она там? – тихо спросил комиссар, одновременно выдувая дым. Он бросил взгляд на заднее сиденье через зеркало.

– Все так же.

Лань лежала у меня на коленках, выгнув спину. Ее пальцы, скрещенные на груди, сжимались и разжимались, а губы едва слышно шептали одно и то же:

– Небо. Серое. Не синее. Серое. Птицы. Птицы.

Она смотрела в окно, вывернув шею, и вернуть ее в более удобную позу было невозможно – тонкие мышцы под бледной кожей напряглись, как стальные прутья.

– Можно сбавить скорость, – сказала Алина. Она нас не видела, только дорогу и лес с большой высоты в своих очках.

– Как скажешь, красотуля.

Мы поехали чуть медленнее, и, хотя скорость все еще была больше двухсот ли в час, теперь казалось, что еле плетемся. Но Алина была права – лучше не привлекать внимание дронов. Хоть большинство из них числится за миграционной службой, данные о превышении скорости они вполне могли передать дорожной полиции.

– Далеко еще? – спросил я.

– У меня машина древняя – карт в системе нет. Примерно полчаса, если я ничего не путаю.

– Я посмотрю.

– Ты за Ланью следи, – посоветовал комиссар. – Если она взбесится снова, дальше поедет машина, полная трупов.

Я погладил Лань по прохладному лбу, вискам. В уголках ее глаз застыли прозрачные слезинки.

– Включи обнаружение, я выведу карту на экран, – попросил я.

Комиссар нехотя протянул руку к панели. На лобовом стекле тонкими синими линиями загорелась карта. Наша машина – ярко-зеленая точка – двигалась по прямой синей линии шоссе. Цифры быстро отсчитывали расстояние до конечной точки – клиники «Сиван». Сама клиника замерла комплексом зданий – ярких прямоугольников – на краю стекла. С востока к ним примыкал берег озера, а над главным корпусом возвышались поросшие лесом скалы.

– Красотуля, что там наверху? – спросил комиссар.

Алина повернула голову на его голос.

– Машин на дороге нет. На дублере тоже. Колонна из двух грузовиков движется навстречу. В четырех ли от нас. Восемь ли до поворота, а потом будет пост.

– Пропустят? – с сомнением спросил я.

– Только если никто не будет открывать рот. Лань это не касается – пусть несет свою чушь как можно громче. – Комиссар глянул в зеркало. – Машина позади нас на холме – кто это?

– На камерах ничего нет, – отозвалась Алина.

– Вот это хреново.

Комиссар прибавил скорости, и лес за окнами снова слился в зеленую полосу.

– Хочешь нас угробить? – поинтересовался я.

– Напомню, что без меня вы уже были бы покойниками. Так что советую заткнуться и наслаждаться видом.

– Музыка странная. Птицы, – сказала Лань и взглянула на меня. Я положил руку на ее лоб и закрыл глаза.

Вечером предшествующего дня никто из нас не ожидал, что встретит утро в машине, стремительно мчащейся по шоссе все дальше от города.

Мы вышли из старого деревянного дома, услышали, как с грохотом закрылась за нами дверь. Задрожали нависшие над нами кабели, роняя крупные капли воды. Асфальт темнел под мелким моросящим дождем. Один за другим зажигались уличные фонари, не дожидаясь вечера, а за ними вспыхивали вывески продуктовых лавок. Огромный экран, зависший над крышами домов в конце улицы, показывал яркие этикетки кормов для домашних животных.

– Похоже, мы сбили их со следа. – Алина закурила тонкую ментоловую сигарету, взглянула на меня сквозь очки. Мне все еще сложно было привыкнуть к мысли, что за тонкими стеклами совершенно слепые глаза.

– Если нас не ждут у порога – это еще ничего не значит, – заметил я.

Алина выдула тонкую струйку в серое небо.

– Слишком лакомый кусок. Два зайца сразу.

Я не понял метафору про зайцев и промолчал.

– Пойдем подальше отсюда. Хватит с этой семьи одного визита непрошеных гостей на сегодня. Ты не проголодался?

Она была права. Зверски хотелось есть. Мы нашли маленькое кафе в переулке в двух ли от синего дома. Таких тут было множество. Наверное, ими и славился Нефритовый район – россыпь маленьких заведений на два-три столика под невзрачными разноцветными вывесками, и каждое предлагало что-то свое, уникальное. В нашем нашлись сиболийские шаньги[27] и травяной чай. Вывеска мерцала витиеватыми русскими буквами – экзотика Старого города.

Хозяин – пожилой хань в маленьких круглых очках – принес поднос и глиняный чайник, озадаченно посмотрел на Лань и поставил третью чашку. Теплый янтарный свет согревал и растапливал тревогу, пока из грязной глыбы льда на душе она не становилась легким паром. Алина продолжала курить, и запах ментола смешивался с ароматом травяного чая.

– Ты почти убедил меня, – сказала она.

– В чем?

– В том, что жизнь – необычайно хреновая штука. Если бы я немного не знала тебя, то решила бы, что ты делаешь это специально – чтобы мне не было слишком больно с ней прощаться.

Я усмехнулся:

– Ты так легко говоришь об этом…

– Через два-три месяца я буду говорить об этом еще легче. А пока расскажи мне что-нибудь забавное. Я немного не того ожидала от разговора со Стебловым. Хотелось какой-то определенности, разгадки. А в сухом остатке – твой друг Марсель куда больший засранец, чем я считала пару часов назад. Хотя это тоже удивительно. Я думала, что нет дна глубже, чем абсолютное дно. Почему ты вообще с ним дружил?

– Я не видел ни одной причины не делать этого. Но сейчас мне кажется, что это было единственным способом избежать лоботомии или смерти.

Алина невесело улыбнулась:

– Пожалуй, ты прав. Или это он готовил тебе на десерт. Ты все еще называешь его своим другом?

Я кивнул.

– Но почему?

– Одна из тех вещей, которые я не могу ни объяснить, ни понять.

Алина взглянула на часы.

– Ты куда-то спешишь? – спросил я.

– Не поверишь, но у меня клиент через пару часов.

– Взлом программы или?..

Она взглянула на меня, прищурившись, хотя видели меня только ее очки.

– Или.

Я ответил напряженным молчанием. Алина не спеша ела горячие шаньги и отщипывала кусочки для Лани.

– Справишься с ней, пока меня не будет? – спросила она.

– Послушай, – выпалил я, – ты же ранена!

– И в этом прелесть обезболивающих. Пара порезов мне помешают вряд ли… Вот черт! – Она отложила пирог и вытерла пальцы салфеткой. Лань озадаченно взглянула на ее руки.

– Что-то случилось?

– Мои лекарства. Они остались дома.

– Значит, ты тем более никуда не пойдешь, – заключил я.

Наклонив голову, Алина сверлила меня глазами.

– По-твоему, это забавно, да? Тут речь идет не о дискомфорте от дырки в боку, тут будет кое-что посерьезнее. – Она потерла пальцами шею. – Да что я тебе объясняю!

Она высыпала на стол содержимое сумочки, принялась рыться среди таблеток, флеш-карт и контрацептивов. Мелкие монетки рассыпались по деревянной крышке стола. Я аккуратно подцепил пальцами фотографию, выпавшую из картхолдера. Маленький снимок с оторванным уголком. Девочка лет пяти в платье с огромными пионами тянула руку к голой ветке весеннего дерева. Среди тонких прутьев можно было различить птицу с круглой головой, похожую на раздутую фигурку божка.

– Это Зуфу, – сказала Алина, глянув на мои руки. Она не вырывала снимок и не спешила спрятать его в кошелек.

– Я думал, что сова.

– Конечно. Это просто имя. Дедушка. Только произносила я неправильно.

– Это ты?

Алина аккуратно взяла фотографию из моих пальцев, улыбнулась, погладила изображение сердитой совы.

– Мой друг. Прилетал каждый день, садился и смотрел на меня. Я его до ужаса боялась сначала, а он меня нет. Папа пытался его прогнать, но он все равно прилетал. Я привыкла со временем. Спрашивала его, что ему от меня нужно. Он молчал, конечно, только внимательно следил за мной. А я старалась играть поблизости и тоже поглядывала на него.

– У тебя тоже были странные друзья, – заметил я.

Алина улыбнулась:

– Да, пожалуй. Я приносила ему кусочки мяса, но он не брал. Но все равно прилетал. Каждый день. Однажды я спросила папу, почему он это делает. Папа пожал плечами и сказал, что, может быть, это дедушка, который так и не увидел моего рождения. Помню, как я спросила, почему дедушка не стал человеком и не пришел ко мне. Папа долго думал, вспоминал что-то, а затем сказал, что дедушка был не настолько хорошим человеком, чтобы стать им снова, но и не настолько плохим, чтобы не быть совой. И я стала звать его Зуфу.

Она кивнула мне вопросительно и спрятала фотографию.

– Ждешь какого-нибудь трагического продолжения? Его не будет. Зуфу прилетал много лет, потом состарился и умер. А я выросла и уехала из деревни. И из Поднебесной.

– Почему?

Алина сделала вид, что не расслышала. Продолжила копаться в сумке. Я оторвал кусочек пирога и дал Лани. Не спеша попоил ее из своей чашки, убедившись, что чай остыл.

– Их нет. Ни одной ампулы.

Я сложил руки перед собой, долго смотрел на Алину. Она хмурилась, поджимала тонкие губы. Ее слегка вздернутый нос подрагивал каждый раз, когда она сердито фыркала, возвращаясь к поискам. Затем я взял ее за руку.

– Хватит. Их тут нет. Сейчас мы пойдем и купим тебе столько, сколько нужно.

– Где? – усмехнулась она. – На Агатовом рынке? Ты хоть знаешь, что это за препараты и сколько они стоят?

– Я их куплю тебе. А ты никуда не пойдешь. Отменишь к чертям собачьим своего клиента.

– Это, я так понимаю, шантаж? – Она сгребла вещи со стола обратно в сумку. – Тогда ты еще большая дрянь, чем твой дружок.

– Просто я беспокоюсь о тебе.

Алина молча открыла пудреницу, подвернувшуюся под руку, взглянула на себя в маленькое зеркало и принялась аккуратными движениями припудривать высокие скулы.

– Знаешь, – наконец сказала она, – я было решила, что это ревность.

– Это она самая, – не слишком убедительно сказал я.

Алина громко захлопнула пудреницу.

– Перестань. Ты меня смущаешь своим не самым мастерским враньем. Я не хочу потом объясняться с твоим чатом.

Она вдруг замолчала. Поспешно вернулась к Лани и снова отщипнула ей кусочек пирога. Я смотрел в окно на то, как хлестал по стенам старых двухэтажных домов холодный дождь.

– Кирилл, – тихо позвала она.

Но я подозвал хозяина и расплатился наличными. Тот поклонился и убрал поднос с пустыми чашками.

– Нам нужно поторопиться. Не уверен, что он еще не ушел домой.

– Ты о ком? – не поняла Алина, но потом нахмурилась. – Постой, только не говори, что мы вернемся…

– Никто больше не продаст нам сильное обезболивающее без рецепта.

– Это не просто обезболивающее. Этот препарат…

– Разберемся на месте, – заверил я.

Мы бежали в метро, пока дождь хлестал по нашим головам и спинам. Бродяга у сломанных турникетов пытался схватить меня за рукав. Парень в желтой куртке раздавал листовки с предупреждениями о скором технологическом коллапсе. Эти лица казались мне знакомыми, они проплывали мимо и напоминали о работающих у входа в метро разносчиках листовок с оранжевым символом или газетку «Свободная Сиболия». И говорил о том, что час освобождения уже близок, он ждет только тебя, не вступившего в ряды Армии «Фасин Бан». Для людей, искренне ненавидящих тесную связь страны с Поднебесной, название было очень странным.

Теперь о них напоминает разве что сажа на сводах некогда кипящих от потока людей станций.

– Зачем вы вернулись? – Вивисектор придерживал дверь ногой. Его тощая шея была заклеена пластырем, а сам он был пьян. Но не настолько, чтобы не узнать нас.

– Чтобы дать тебе много денег, – сказал я.

Вивисектор некоторое время думал, потом нехотя приоткрыл дверь.

– Дела с вами выходят мне боком. Нужно было закрыться пораньше.

– Или свалить домой, – посоветовала Алина.

Он пощелкал языком.

– Некуда. Я живу здесь.

В кабинете царил все тот же тяжелый запах. Только стекла с пола исчезли. Ланцет со следами крови все еще лежал на столе.

– Не уверен, что мне нужны ваши деньги, – сказал вивисектор.

– Зато нам от тебя кое-что нужно. – Алина достала этикетку с названием лекарства, наклеенную прямо на банковскую карту.

Вивисектор взглянул на название, усмехнулся:

– Вам врать и отнекиваться накладно – это я уже понял. Но предупреждаю – это дорого.

– Просто сними, сколько нужно, с карты. Наличных у нас нет.

– Попробую.

Он взглянул на меня, снова на Алину. Зацепился взглядом за Лань.

– Сниму немного больше – за беспокойство и поздний визит, – сказал он, прощупывая уровень допустимой наглости, и полез за побитым и не раз перепрошитым терминалом с анонимным кошельком. Затем отодвинул шкаф, обнажив дверку сейфа. Нас он уже не смущался.

– Сделаю одну и три с собой. Больше не дам – товар редкий и запас иметь надо.

– Как скажешь. – Алина сняла куртку и кинула ее мне.

Доктор посмотрел на ее голые руки и набрал два шприца из двух разных по цвету ампул.

– Слушай, тебе нужно будет полежать часа два. Вижу, что ты брезгливая, но, кроме моего дивана, тут негде.

– Справлюсь.

Алина села в кресло и вытянула руку. Рыжий жгут на ее белой коже казался жутким и инородным, словно вцепившийся в руку паразит.

Вивисектор вколол один препарат быстро, другой вводил медленно, периодически оттягивая веко Алины под очками и вглядываясь в зрачок. Потом он подхватил ее тело, сползающее с кресла, на руки и легко поднял, бросив оба шприца на пол.

– Что с ней? – Я бросился к Алине, хватая ее за руку и пытаясь нащупать пульс.

– Не суетись. Это нормально. Открой дверь и брось плед на мой диван – у меня там не совсем чисто. Да поживее. Она не тяжелая, но я не слишком трезвый.

Я некоторое время сидел с ней, слушая в полной темноте ее дыхание, постепенно становящееся ровным. Она спала. Я аккуратно накрыл ее курткой, вышел в операционную. Доктор пил из высокой бутылки с узким горлышком. Кивком предложил мне.

– Так что с ней? – спросил я снова.

Он поморщился:

– Это тяжелый препарат. И вот так просто он не продается. Говорят, что монополия JB, но вроде в Иране есть аналоги.

– Да плевать. Для чего он?

– Жизнь явно не продляет, но помогает скрасить ее остаток. Ни боли, ни паники, ни беспокойства. Ждешь свой конец нарядный, как конфетка, и счастливый, как Хотей. Перерывы в приеме лучше не делать. Одна ампула раз в два дня. В другую руку обязательно антитромбическое.

Я усмехнулся и приложился к горлышку бутылки. Разбавленный каким-то сиропом спирт.

– Говоришь так, будто я умею это делать.

– Придется научиться. Алина не из тех, кто легко проткнет себе вену сама, хотя другому вполне проткнет горло. – Он потрогал свой пластырь на шее.

– Говоришь так, словно знаешь ее давно.

– Можно и так сказать, – поморщился он и вдруг подскочил, закатав рукава. – Ладно, пока меня не срубило это пойло, давай сделаем еще одну вещь. Хочу нажиться на вас, пока вы не сдохли.

Он кивнул на Лань, которая неожиданно отреагировала, поджав губы.

– Эй, я не дам копаться у нее в голове, – предупредил я.

– Кто говорит об этом? Сделаем снимок. Все равно на это потребуется время.

Лань ждала, пока вивисектор настраивал лампу и подключал провода к монитору. Раздевать ее я не позволил, на что доктор ответил шумным вздохом.

– Сделаем что-то вроде томограммы, только попроще. Нет у меня такого оборудования. И не волнуйся, я все-таки доктор, знаю, что делаю.

Он споткнулся о кабель, уперся руками в стол и нащупал бутылку.

– Подожди, так откуда ты ее знаешь?

– В первый раз вижу, – убедительно сказал он. – Но наслышан много.

– Руолан Ли, – вспомнил я слова Алины. – Кто это?

Вивисектор неспешно настраивал технику и поглядывал на меня, словно спрашивая, действительно ли я хочу знать.

– Это она. Это ее имя. Руолан – Лотос. Так ее зовут. Точнее, звали, когда она родилась и пока не переехала в Яндаш.

– Она бежала от чего-то или от кого-то.

Он усмехнулся:

– Верно. Мы – подпольные врачи Яндаша – хорошо знаем эту историю. Девочка, которую воспитывал отец. Девочка с невыносимым характером, сбежавшая из дома в шестнадцать и связавшаяся с такой компанией, которую обошел бы стороной господин Ван. Я не знаю, что это были за люди и что она сделала плохого для них, но в деревню она вернулась в слезах и со страхом в глазах. Хмурые типы много раз приезжали к их дому и говорили о каких-то деньгах, и от этих разговоров ее отец становился все мрачнее и печальнее. Обходчик на забытой железной дороге – его представление о больших деньгах было ограничено призами в телепередаче «Мофа».

– Поэтому она сбежала, – сказал я.

– Сбежала? – хохотнул доктор. – У тебя другая история, упаковщик. Она не могла сбежать. Чтобы скрыться, нужны деньги, и большие. И ее бедный отец добыл их.

– Подожди… – Я начал догадываться, но боялся спросить.

– Да, упаковщик. Такие контракты незаконны в Поднебесной, и за них быстро отправишься за решетку навечно. Но не в Сиболии. То, что ему предложили, казалось гигантской суммой. Но если учесть, что парных органов у человека не так уж много… В общем, часть денег он получил сразу. Это позволило им сбежать сюда, купить новые документы и подписку. Но расплачиваться пришлось.

Вивисектор прервал свой рассказ, запустил аппарат и долго всматривался в бегущие по экрану картинки.

– Что с ним случилось? – спросил я.

– Он умер на столе. Не знаю, какой мясник делал дело, но он был явно не профи. Хотя есть у меня пара версий. Может, тем людям нужно было больше, чем в контракте. А может, просто это было забавно – не все из нас адекватные, как я, да и я не слишком.

– Я заметил.

Вивисектор пожал плечами.

– Когда мы, через три года после того случая, узнали, что кто-то собирает информацию о нас, стало страшно. Хризантема – штука двухсторонняя, как обоюдный глазок в двери. Ты следишь за кем-то, а информация об этом быстро сливается ему самому. И то, что мы купили в итоге, ужасало: адреса, расположение кабинетов и планировка, график работы и передвижения, состояние здоровья и список родных. И каждый день, каждый шаг стал невыносимой мукой. Я ждал иглы в дверной ручке, пули в затылок, кислоты в стакане с водой. Я ждал взрыва моего кабинета каждую секунду, но ничего не происходило. А потом появился этот негласный договор. Мы не трогаем Руолан Ли, пока она не трогает нас.

– Я бы выпустил кишки каждому из вас, – сказал я, но не слишком убедительно.

– Ты – нет. Она могла бы, но не делает этого. Или ищет того самого доктора, или просто изощренно измывается над нами.

Я схватил его за руку. Он удивленно уставился на меня мутными глазами.

– Ты мог убить ее. Прямо сейчас.

– Знаю. Но я все еще чертов доктор. И когда она проснется, я снова буду бояться ее. Пока она жива. А когда она умрет, мы соберемся и выпьем бутылку самого дорогого акаши за свое освобождение. Но не перестанем бояться и дальше.

Он закурил и впился взглядом в снимки на черном экране.

– Ты понимаешь что-нибудь? – спросил я, нависнув над экраном возле него.

– Больше, чем ты думаешь. Я в первый раз такое вижу. И мне нужно выпить еще.

Мы сидели в полной тишине и смотрели на снимки, неспешно всплывающие из глубин монитора. За приоткрытой дверью тихо ворочалась Алина. Лань сидела в кресле вивисектора и удивленно разглядывала свои руки.

– Это очень тонкая и профессиональная работа. Я вообще не понимаю, как такое возможно сделать через небольшой разрез. Явно не кустарная работа.

Я вглядывался в снимки, на которых вращались лобные доли мозга. Их опутывала тонкая паутина почти неразличимых нитей.

– Это словно дополнительная сеть нейронных связей, и она уходит вот сюда. – Он ткнул пальцем в изображение затылочной части. – Тут контролирующий блок. Микрочип, даже группа микрочипов. Кто бы это ни сделал – он либо гений, либо тут работал целый медицинский центр.

– JB? – предположил я.

– Вполне допускаю.

Я закурил, приспособил под пепельницу упаковку от шприцев.

– Ладно, как эту штуку достать?

Вивисектор нервно хохотнул:

– Да никак. Будь это чип-модулятор или что-то подобное, я просто выковырял бы его скальпелем. Но тут очень глубокое внедрение. Я бы сказал, что эта структура – часть мозга. Она не приносит вреда, но что-то меняет в его работе – моделирует, контролирует, заставляет отделы работать не так, как нужно. Убрать все это может только тот, кто установил. И даже не вздумай просить меня об этом. Все, что я могу сделать для тебя, – но за деньги, само собой, – избавить ее от мучений.

– Ей больно? – спросил я.

– Не думаю. Я не вижу никаких нарушений в работе мозга. Просто он работает не так, как обычно. Хотел бы я пообщаться с этим профи.

– Я тоже, – заверил я.

Доктор тоже закурил. Он промакивал полотенцем потный лоб. Выбритый знак «刀» на его виске казался ярко-красным, как неоновая вывеска.

– Есть хоть какой-то шанс удалить эту штуку? – спросил я.

– Я уже ответил.

– А отключить ее?

Вивисектор пожал плечами:

– Мы не знаем, к чему это приведет. Сейчас все работает и выполняет какие-то функции, но что будет при отключении, – он развел руками, – не имею никакого понятия. Могу попробовать, если хочешь.

– Руки свои от девушки убери!

Мы обернулись на голос. Алина стояла в дверях и разминала пальцы. В ее очках отражался свет хирургических ламп.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил я, поднимаясь.

– Сносно. У тебя есть обычная вода или только спирт?

Вивисектор взглянул на часы.

– Тебе бы отдохнуть еще час.

– Я в норме.

Она умылась над ржавой раковиной и натянула куртку.

– Нужно идти. Будь я агентом JB, я бы проверила всех работающих допоздна подпольных врачей. Сколько стоят снимки?

Доктор замялся, но назвал сумму. Алина протянула карточку.

– Я бы не брал денег, но они тебе скоро уже будут ни к чему, – виновато сказал он.

– Тогда с тебя еще телефон. Желательно не разбитый и подключенный к Сети. Не говори, что тебе ничего не оставляют в залог, – сказал я.

Доктор полез в ящик, где среди прочего хлама нашлись и несколько сносных аппаратов.

– Бери любой. Просто бери. Тебе деньги еще пригодятся.

Я выудил из кармана и бросил на стол несколько мятых купюр.

Туннель опустел. В нем гудел ветер, шевелил разбросанные листовки и рваные пакеты. Откуда-то из глубин шахты доносился пульсирующий звук музыки – клуб или подпольные бои. Они только открываются в это время, чтобы к утру оставить после себя горы мусора в туннелях и горы юаней в карманах владельцев.

Но в стороне павильона, где в плитке под ногами темнели дыры от выломанных турникетов, было тихо. Человек стоял на краю платформы и не смотрел на нас, словно ждал поезда. На нем был легкий костюм, и ветер из туннеля шевелил полы его пиджака. В темноте, там, где скрывались рельсы, метался по круглым стенам свет от ярких фонарей.

Стеклянная дверь была закрыта на замок. За ней по улице бродили смеющиеся люди с мигающими экутерами на ушах, прикрывающиеся от дождя прозрачными зонтиками. Там горели экраны, делая ярким затянутое тучами вечернее небо. Они не смотрели на нас. Им достаточно было яркого города.

Я рванул замок на себя, цепь звякнула, но не поддалась. Стекло слишком толстое – руками не выбить. Человек на перроне развернулся и нацелил на нас дуло короткого пистолета. Я бросился за колонну, увлекая Лань за собой. Она обиженно смотрела на мою руку, вцепившуюся в ее запястье.

– Замри! Черт! Как тебе сказать, чтобы ты не двигалась?

Пронзительный свист разрезал тишину. Две иглы впились в сырую штукатурку и разлетелись стальными осколками. Третья вонзилась между плитками мозаики и задрожала. Я видел, как пятилась Алина, застигнутая врасплох. На нее стрелок пока не смотрел, он следил за мной – брошусь ли я к спасительной двери в технический коридор в углу. И я бы бросился, будь я один. Алина побежала, все время оглядываясь назад. Она возвращалась к доктору, но тот не откроет. Это я знал наверняка.

Из туннеля выходили остальные, запрыгивая на платформу. Их было трое в неприметных черных куртках. У одного очки вроде тех, что у Алины. Другой держал в руке короткую дубинку-шокер. Обычная полицейская модель, но с укороченной ручкой.

– Сиди здесь! – шепнул я Лани, словно она могла меня понять.

Я вжался в колонну. Достал пистолет. Надо мной поблескивала вонзившаяся в стену игла. Не пули. Значит, убить нас на месте у них задачи нет. Но и от парализующих игл приятного мало.

Парни с перрона приближались быстро. На предупредительные патронов слишком мало. Я выстрелил дважды, слышал, как разлетелась на осколки плитка на своде туннеля за их спинами. В ответ две иглы разбились о толстое стекло, едва не задев мою руку.

– Ладно, малышка, доберутся до тебя – отбивайся как умеешь! – сказал я Лани и бросился вперед.

Они подошли слишком близко. Я налетел на одного, сбил его с ног и успел дважды ударить в переносицу, пока меня не обхватила за шею чья-то рука. Я на мгновение увидел перед собой дуло игольного пистолета и пнул прямо в него пяткой. Локоть продолжал давить на шею, но захват неумелый. Эти парни хороши в тренировочных центрах в стерильных залах, а я все еще бывший городовой. И нас учили не слишком церемониться, особенно на улицах. Я нащупал ладонью лицо над собой, впился ногтем в глаз, и на мгновение хватка ослабла. Достаточно, чтобы вырваться и броситься на парня с игольником. Едва он снова поднял узкое дуло, я обрушил на его лицо рукоять пистолета. И только потом почувствовал, как одна за одной входят в тело болезненные иглы.

Все-таки парализующие – по левому боку и ноге полился лед. Я попытался встать, но резкий удар в лицо повалил меня на грязный пол. Только сейчас я увидел, почему на меня не нападали все сразу. А ведь их было четверо. Двое притащили Алину. Толкнули в спину, когда она пыталась вырваться. Она упала на коленки и теперь смотрела в дуло игольника.

Стрелять боец не спешил, что-то крикнул на кантонском остальным.

«Давай же, девочка, твой выход», – подумал я.

Лань они нашли быстро. Я видел, как ее тащат за волосы, но не мог пошевелиться. Нет, она не взвилась в воздух и не переломала ребра всем четверым одним ударом. Она испуганно смотрела на меня.

Все произошло позже. В тот момент, когда ее толкнули к Алине. Она не упала, легко удержавшись на ногах, резко развернулась и вбила сложенные костяшки пальцев в кадык парня в пиджаке. Затем сбила его с ног, ударив по голени. Он, хрипя, полетел с платформы на ржавые рельсы. Человек с игольником закричал остальным и бросил связывать мне руки. Появилась проблема посерьезнее. Он едва успел поднять узкое дуло, как оно вылетело из его пальцев. А затем в воздух взвились брызги крови и обломки зубов.

Лань двигалась плавно и грациозно, но в ее глазах все еще читался испуг. Возможно, она не понимала того, что делает, и это пугало ее еще больше.

Я не чувствовал ноги, но руками все еще управлял. Достаточно для того, чтобы вцепиться в лодыжку пробегающего. Он обернулся, замахнулся ногой, но не успел опустить ее на мое лицо. Лань тоже не успела. Она ударила его в затылок – уверен, что очень ощутимо, – но ее лицо мгновенно исказилось. Она непонимающе взглянула на меня, на падающего перед собой бойца и повалилась вслед за ним. Шокер угодил ей чуть выше шеи, туда, где виднелся незаживший шрам. Она дернулась, дернулась снова. Ее руки дрожали, а пальцы пытались сжаться в кулак.

Яд поднимался все выше. Я не мог уже ворочать шеей, но и сознание не отключалось. Видел только, как Алина пыталась вырваться из цепких рук. На меня смотрели огромные глаза Лани. Ее лицо находилось совсем рядом с моим. Затем чья-то рука подняла меня за затылок. Человек кричал мне что-то по-кантонски, но я не понимал ни слова. Я смотрел на него безучастно, пока в его щеку не вошла пуля и не вышла с обратной стороны, прихватив кусок уха. Он отпустил меня. Я ударился о бетон, но даже не почувствовал этого. Смотрел, как идет по перрону человек в длинном пальто. Идет медленно, не удивляясь тому, что видит. В его руках был пистолет – обычный, а не глупый игольник.

Он спокойно подходил к каждому телу и всаживал в него несколько пуль, перезаряжал и шел дальше. На испуганные крики на кантонском он отвечал так же – по-кантонски. Но флегматично, словно вел беседу между делом. Скоро затихли все. И его гладко выбритое лицо и розовые виски показались в свете единственной лампы над перроном.

– Плохи дела, – сказал Марк, бросив на меня взгляд. – Комиссар сказал, что тут все хреново. Но вижу полную задницу.

Я хотел ответить, но не смог.

Сперва огромный дом выплыл из-за леса. Белый и величественный, он стоял на склоне сопки, а за ним плескалось озеро. Вскоре он скрылся из вида, чтобы показаться вновь, когда дорога стала карабкаться на возвышенность. Два корпуса, один из которых сиял свежей белой краской, а другой показывал дыры облупившейся штукатурки и неухоженный сад, тянущийся к самому озеру, – вот и вся клиника «Сиван». Впрочем, не вся. У самой опушки леса в тени деревьев стояло странное маленькое здание, украшенное крестом, возвышавшимся на конической крыше. От него же тянулся к дороге белый забор. У самой дороги он оканчивался блокпостом с двумя рядами шлагбаумов. Две военных и одна полицейская машины хаотично выстроились на обочине.

Офицер в фуражке с синим околышем остановил нас, подняв руку издалека, и неторопливо зашагал к машине. Двое солдат лениво вылезли из кабины, остерегающе подтянули автоматы, болтавшиеся за спиной.

– Закрытая зона. – Офицер тронул свой козырек и заглянул в машину через приоткрытое окно. – Покажите разрешение на проезд.

Комиссар невозмутимо достал полицейский планшет и принялся копаться в формах.

– К чему такая охрана? Тут же психиатрическая клиника, или мы ошиблись?

Офицер пожал плечами и промолчал. Я держал Лань за руку, слегка сдавливая ее пальцы. Так она вела себя потише. Алина делала вид, что спит. Ее подбородок покоился на груди, очки слегка съехали на кончик носа и грозили вот-вот упасть на коленки.

Комиссар сунул под нос офицера планшет.

– Медицинское освидетельствование, – пояснил он. – У меня ценный свидетель, но с головой нелады.

Офицер долго всматривался в тусклый экран.

– Подписано комиссаром округа Малый Сычуань Олегом Камаевым. Это кто?

– Это я.

Похоже было, что офицера такой ответ вполне удовлетворил. Он заглянул в салон, остановил взгляд на Лани, продолжавшей шептать что-то про небо.

– Кто ее так?

– Тайна следствия, – небрежно сказал комиссар, закурил и поморщился. – Вообще-то, один подонок. Задержали, но надо кое-что прояснить.

Офицер понимающе кивнул, жестом отправил солдат обратно в машину и тоже попросил сигарету.

– Поискали бы вы другое место для осмотра, – сказал он.

– А что такое?

Оглянувшись на машину, из которой доносилась тихая музыка – кажется, это были «Ян бей», – он пожал плечами и прищелкнул языком.

– Да так, просто совет даю.

Комиссар постучал ногтем по планшету:

– Велено направить сюда. С кем там у департамента договор, не наше дело, и выбирать тоже не нам.

Офицер понимающе кивнул и поднял руку, велев открыть шлагбаум:

– Проезжайте.

Комиссар вывернул руль, шепнул, чтобы сидели тихо, и аккуратно въехал под шлагбаум. Тот закрылся за нами, а через несколько невероятно долгих минут открылся второй.

– Когда-то это место было санаторием, – говорил комиссар, плавно подъезжая к широкому крыльцу главного корпуса. – Тут мирно уживались и отдыхали шишки триад и якудзы, сиболийские поэты и художники, элосские артисты и банкиры. Резавшие и унижающие друг друга в муравейнике Яндаша, тут они отдыхали от рутины, и такой гармонии и взаимного уважения было еще поискать. Потом все поменялось.

– После апрельской резни? – спросил я, зная ответ.

– После нее. Уже никто не хотел отдыхать в том месте, где по широкой мраморной лестнице лилась кровь. Сначала тут был госпиталь, потом психиатрическая клиника.

– И несколько лет тут что-то арендовали и делали JB, – напомнил я.

– Часть второго корпуса была арендована под частную клинику. И вряд ли тут проводили липосакции или подтягивали сиськи. Извини, красотуля.

Алина вглядывалась в окна и стучала пальцами по дужке очков.

– Все в порядке? – спросил я.

– Какая-то рябь. Наверное, из-за долгой синхронизации с беспилотником. Пройдет. Кстати, нас встречают.

Мы выходили из машины осторожно, поглядывая на огромные пустые окна нависшего над нами здания. Прозрачные стекла казались черными. Над белой крышей мансарды летели клином в вышине неба птицы. Я, аккуратно придерживая Лань за локоть, помог ей выбраться из машины. Она неожиданно схватила меня за плечо, ее взгляд испуганно забегал по окнам.

Невысокий человек с залысинами, почти смыкающимися на макушке, встречал нас на крыльце. Он был торопливо выбрит – несколько порезов у уха и над верхней губой выдавали спешку. Обычные круглые очки покоились на крупном носу. Он стоял, спрятав руки в карманах белого халата, накинутого на неряшливый коричневый костюм. Широкий галстук был завязан простым узлом и слегка сполз набок.

– Вы не предупредили о приезде, – сказал он с легкой досадой в голосе и протянул руку, его ладонь была сухой и холодной. – Ян Хольц, главный врач. Если вы привезли пациента, – он бросил взгляд на Лань, – то хочу вас разочаровать…

– Мы не привезли пациента. Мы приехали сами. – Комиссар сверкнул удостоверением и аккуратно отвел Хольца в сторону.

– Мне не нравится здесь, – сказала Алина, оглядываясь.

– Судя по охране – тут самое безопасное место в Сиболии, – ответил я. – По крайней мере, просто так сюда не зайти и не выйти отсюда.

Алина согласно кивнула.

– Именно поэтому и не нравится. – Она внимательно посмотрела на меня, затем протянула руку и убрала с моего лба прилипшие пряди волос. – Ты злишься на меня? За то, что бросила вас там, в туннеле?

Я пожал плечами:

– То, что ты успела дозвониться до комиссара и он прислал Марка из наряда, знаешь ли, очень неплохо помогло нам выжить.

Алина облизнула губы.

– На самом деле я просто не смогла убежать. А собиралась. Я хотела оставить вас там, Кирилл.

– Зачем ты это говоришь? – спросил я.

– Просто чтобы ты знал. – Алина протянула руку. – Отдай мне Лань, я заведу ее внутрь здания. Тут ее все раздражает.

Я оглянулся на продолжавших беседовать комиссара и Хольца и хотел было сообщить им, что мы будем ждать внутри, но комиссар настоятельно подозвал меня. Представил Хольцу и замолчал, словно ожидая, что дальше говорить буду я. Хольц пристально смотрел на меня снизу вверх сквозь очки.

– Вы тоже работаете в полиции, верно? – спросил он.

– Да, в каком-то роде, – ответил я и взглянул на комиссара. Тот молчал.

– Зачем вам информация об Олеге Коневе? Хочу сразу предупредить, что вы далеко не первый, кто им интересуется, и вам я отвечу то же самое – оставьте моего пациента в покое. Сейчас он не в лучшем состоянии для допросов, поверьте мне.

Я закурил. Те несколько секунд, пока поджигаешь сухой табак и ждешь, когда он начнет тлеть, – целая вечность, чтобы придумать правильный ответ. Но я его не придумал. Хольц смотрел на огонек моей сигареты безучастно и не враждебно, даже не пытался намекнуть, что курить тут не следует. Он все еще ждал ответа.

– У нас девушка – потерпевшая, которая очень сильно пострадала от рук одного психопата. Боюсь, что ваш пациент тоже общался с этим недоноском. И если не получить информацию сейчас, еще двоих-троих ждет подпольная лоботомия. Как бы там ни было, не думаю, что мы приехали зря.

Хольц спокойно кивнул, словно услышал то, что хотел:

– Полагаю, что все документы у вас в порядке?

– Не сомневайтесь, – сказал комиссар.

Хольц долго смотрел на нас, переводя взгляд с моей сигареты на удостоверение комиссара, которое тот на всякий случай не прятал. Затем прерывисто вздохнул, словно усмехнулся, хотя на его лице не промелькнуло ни тени улыбки.

– Вы ведь не знаете, кто такой Олег Конев и что с ним не так, правильно я понимаю?

Я промолчал.

– Что ж, может, оно и к лучшему. – Хольц сунул руки в карманы халата и кивнул в сторону больничного корпуса. – Идемте. Нас ждет долгий разговор. Я вам дам всю информацию, которая нужна, но боюсь, что вы не поверите и в половину.

На крыльце я обернулся. Поднялся холодный ветер, покатил рябь по глади озера. Только кроны высоких деревьев не шевельнулись, словно были нарисованы на сером небе.

Кто бы ни создавал это место, он был большим эстетом. После опутанных проводами и сжатых бетонными стенами клеток Яндаша даже фойе лечебного корпуса казалось бальным залом. Позади нас уходил под самый потолок огромный витраж, сквозь который синими, желтыми и зелеными пятнами сочился свет. А впереди поднималась между четырех колонн мраморная лестница. Черные колечки по бокам гладких ступеней напоминали о тех временах, когда ее, возможно, устилал пушистый ковер. Небольшой и совсем не вписывающийся в интерьер стол нелепо смотрелся на фоне гранитного пола под витиеватыми перилами. На нем лежал журнал и трубка радиотелефона. На спинку поломанного кресла был накинут теплый платок.

– Регистратуры больше нет. Пациентов тоже. Не удивляйтесь, что нас никто не встречает, – как будто оправдываясь, сказал Хольц. – Запишитесь в журнал сами и не обязательно сейчас. Сейчас я хотел бы осмотреть вашу пациентку. Вы же мне ее привезли, я правильно понимаю?

– Если можно, – сказал я, перебивая Алину, – определите ее в палату и дайте отдохнуть. Дорога была очень тяжелой, а она вела себя неспокойно последнее время.

– О, разумеется. Простите, я не подумал. – Хольц вытащил из именного, но потертого картхолдера электронный ключ и вручил его Алине. – Под лестницей за приемным покоем есть несколько палат. Выбирайте любую и размещайтесь. Я пришлю к вам медсестру.

– Так просто? – Алина подозрительно смотрела на ключ.

– Вы ведь понятия не имеете, что у нас происходит, верно? – Хольц поправил очки. – В любом случае – там чистое белье и относительно тепло. Обед вам принесут, но немного позже. Сейчас с этим проблемы.

Не дожидаясь разъяснений, Алина обняла Лань за плечи и повела к приоткрытой двери под лестницей, откуда виднелся приглушенный свет и тянуло холодом.

– Один врач, две медсестры и санитар, – задумчиво произнес Хольц, глядя ей вслед, словно договаривая отложенную мысль. – И врач этот – я. Кстати, как ее зовут? Я должен вписать в журнал регистрации.

– Руолан Ли, – сказал я, а комиссар выразительно посмотрел на меня, но промолчал. – Как зовут девушку, мы не знаем. Она почти не говорит. Можно зарегистрировать стандартно – Ву Миньши[28].

– Так и запишу. – Хольц пробежал пальцами по наладоннику. – Она ведь лань, так?

Я шумно вздохнул, надеясь, что вышло достаточно угрожающе.

– Доктор, если бы это было так – мы бы отправились в центр диагностики, а не в вашу клинику.

Хольц протер очки и снова нацепил их на нос. Его глаза казались розоватыми от сетки прожилок.

– Это все, что я хотел узнать. Пойдемте в мой кабинет.

Наши шаги отдавались эхом под высоким потолком. Идти по мраморной лестнице тихо не получалось. Каждый шаг казался громом – нарушением этой пыльной и величественной гармонии полузаброшенного лечебного корпуса. Выглянувшее солнце разлетелось десятком цветных пятен сквозь яркий витраж, а в тех местах, где оказалось простое стекло, под сводами замерли лучи света, в которых искрились невесомые пылинки. Комиссар шаркал подошвами зимних ботинок по гладким ступеням, поднимая еще больше пыли, и не смотрел по сторонам.

Мы свернули в коридор с большими окнами, за которыми виднелся больничный дворик с голыми ветками еще не проснувшихся деревьев. В приоткрытые окна врывался ветер. Дверь кабинета оказалась в конце коридора, закрытая старомодным металлическим ключом. На белой табличке, прикрученной к деревянной двери, значилось: «Ян Хольц, главный врач».

– У вас тут очень спокойно, – сказал я, разрушая неуютную тишину.

– Иногда даже слишком. Проходите.

Кабинет был небольшим, но куда более современным, чем предполагала деревянная дверь с механическим замком. Большой экран на стене, еще два за спинкой высокого кресла. Окно, на котором сбились в неровные стопки белые бумажные папки. На полках книги, выставленные явно не для красоты, – их потрепанный вид намекал на частое чтение. На столе со стеклянной крышкой видимость порядка – бумаги и журналы сдвинуты в сторону, а в центре кружка с недопитым чаем. Справа от кресла стояла старомодная картотека.

Хольц тяжело опустился в кресло, указал нам на два стула с изумрудной обивкой, придвинутых к столу. Из потертого деревянного ящика с картотекой он извлек вполне новый твердотельный диск. На приклеенной к серому прямоугольнику картонке было написано от руки: «Олег Конев».

– Вот его медкарта. По определенным причинам я не могу разрешить вам пообщаться с ним лично. По крайней мере, не сейчас. Но тут есть все, что вам может пригодиться.

– Чем он болен? – спросил я. – Это аутизм, шизофрения, что-то еще?

Хольц покачал головой, отметая мои предположения:

– Ничего подобного. Сейчас я покажу вам.

Он подключил диск к тонкому терминалу, встроенному в стол. Один из малых экранов ожил. Быстро открывались и закрывались папки, затем экран заполнил остановленный кадр видео. На нем застыл парень в белом халате. Короткие неровно остриженные светлые волосы торчали во все стороны и создавали типичный образ пациента. Острый нос, впалые щеки и гладко выбритое лицо. Глаза были сильно прищурены, но в них не читалось ни тени безумия. Скорее легкое удивление и восторг от внезапно озарившей мысли.

Позади пациента было видно окно, за которым падал снег.

– Это фрагмент нашей беседы. Ноябрь прошлого года. Позвольте, я покажу вам.

Видео ожило. Фоновый шум наполнил кабинет. Пациент на записи сидел, поджав губы, и не выказывал никакого беспокойства. Сквозняк поскрипывал приоткрытой дверкой шкафа за его спиной.

«Олег, вы помните, на чем мы остановились в прошлый раз?»

«Да. Вы показывали мне рисунки и спрашивали, какого они цвета».

«Вы помните эти рисунки?»

«Уже очень смутно. Но я с удовольствием посмотрю еще раз – они мне нравились».

Дверка за его спиной с грохотом ударила о шкаф.

«Что вы видите за стеклом, Олег?»

Он повернул голову к огромному окну.

«Идет снег».

«Вы видели такой снегопад раньше?»

«Много раз».

«Расскажите».

Пациент нахмурил брови, но затем улыбнулся и поднял вверх палец.

«Я видел такие снегопады, что дома заметало под самую крышу и их коньки торчали из снега, как островки. Из труб валил дым. Это было красиво».

«Этот снег был там постоянно?»

«Нет. Он таял, когда приходила весна».

«Расскажите».

Дверка ударила снова. Олег беспокойно обернулся.

«Не обращайте внимания. Это сквозняк. Продолжайте».

«Весной снег становится темным и превращается в куски льда. А в лесу – в хрустящую корку. Из-под нее пробиваются первые цветы. Они еще не яркие, едва живые. А потом снег сходит и остается черная жирная земля».

«Расскажите про цветы подробнее. Они похожи на те, которые я показывал на своих рисунках?»

Он замотал головой:

«Нет. Совсем нет. Они бледные, как мотыльки, с ярко-зелеными стеблями. Похожи на те, что растут в саду».

«В нашем саду, Олег?»

Он снова обернулся к окну.

«В нашем. И в том городе, где дома невысокие».

«Которые заносит снегом?»

Пациент промолчал. За его спиной снова грохнул шкаф.

Хольц остановил кадр, и на экране застыло задумчивое лицо пациента.

– Это почти часовая беседа. Но того, что вы видели, вполне достаточно.

Я снова взглянул на экран. Комиссар потер щетину на подбородке и прокашлялся:

– Доктор. Я не медик, я полицейский. И все, что я видел, – разговоры о цветах и снеге. Наверное, чтобы вникнуть в них, нужно быть как минимум вами. Но я, как вы, наверное, заметили, далеко не вы.

Хольц согласно кивнул:

– Простите, я забыл сказать сразу. Олег Конев слеп с рождения. И на сегодняшний момент ничего не изменилось. Он не видит даже темноту – он вообще не может понимать, что такое видеть.

Теперь комиссар впился глазами в экран. С него смотрел на нас прищуренный взгляд пациента.

– Это визуальная анозогнозия – расстройство психики. По крайней мере, так может показаться на первый взгляд. Пациент отрицает собственную слепоту. Более того, он вполне убежден, что действительно видит, хотя на самом деле это не так. Хотите воды?

Хольц достал три стакана и графин, в котором действительно оказалась холодная и безвкусная вода.

– Я попросил его описать этот самый стакан. Он сделал это. До последней грани, хотя в руки я его не давал – оставил на столе. Собственно, это не первый и не последний случай в медицине. Визуальная анозогнозия – довольно любопытное, но не уникальное явление. Вот только есть одна тонкость, которую объяснить не получается.

– Ей страдают те, кто был зрячим раньше? – предположил я.

– Совершенно верно. Те, кто видел цвета и знает образы. Кто по крайней мере понимает, что такое зрение и как выглядят предметы, но Конев никогда не был зрячим. И это ставит меня в тупик. Не настолько, чтобы не найти объяснение всему, конечно, – он залпом осушил стакан и убрал его под стол, – но тем не менее.

В наступившей тишине громко тикали механические часы, нелепо смотрящиеся между двумя черными экранами.

– Послушайте, я приехал сюда, чтобы услышать историю про психическую болезнь слепого? – Комиссар развел руками и уставился на меня.

– Я не знаю, зачем вы приехали, – ответил Хольц и снова налил себе воды.

Ответить на это было нечего. Кроме того, что еще одна зацепка на пути к причинам убийства Марселя Моно оказалась скорее неразрешимой загадкой, чем ответом.

– Вы не жалеете пациентов, – произнес я, вглядываясь в экран.

Хольц удивленно поднял брови:

– Это вы к чему?

– Зима. А вы ведете беседу на сквозняке. Он в одном халате.

Прозвучало, пожалуй, слишком сердито, хотя пациент в кадре не выказывал никакого неудобства и замерзшим не выглядел.

– Вы про шкаф. Это не сквозняк. Я беседовал с ним в своем бывшем кабинете, и там было тепло. Не беспокойтесь.

– Тогда что это было?

Хольц поднялся и допил воду.

– Об этом тоже не беспокойтесь. Давайте я распоряжусь насчет обеда и попрошу отнести его в палату. А вы пообедаете со мной. Думаю, повар сильно удивится такому запросу. Обычно у него не очень много работы. Но, думаю, нам всем нужно немного отдохнуть и собраться с мыслями. А вечером я осмотрю новую пациентку.

Мы поднялись. Комиссар похрустел шеей и похлопал себя по карманам, проверяя наличие сигарет и экутера.

– Когда можно будет поговорить с Коневым? – спросил я.

Хольц пожал плечами:

– Не сегодня. И не завтра. Я дам вам знать.

За обедом стояла тишина, прерываемая только замечаниями Хольца насчет погоды; я спустился вниз, намереваясь проведать Алину и Лань, но не застал их. На столике у окна стоял пустой поднос, а на кровати лежал скомканный халат. За окном виднелся сад. Хрупкие фигурки были едва различимы вдалеке среди голых деревьев. Я аккуратно свернул халат и положил его на край стула.

Комиссар сидел в кресле в конце коридора, вытянув ноги и уронив подбородок на грудь. Его правая рука почти касалась пола, а на висках мерцал цветными диодами экутер. Едва слышимый скрежет и писк доносились из сползшего наушника. Один его глаз был приоткрыт, но не выражал ничего. Вряд ли он вообще меня видел. На кисти, покоящейся на груди, сжимались и разжимались пальцы. Я порылся в его карманах, вытащил новую пачку сигарет и, подняв воротник, вышел из корпуса. Медсестра за столиком у лестницы проводила меня удивленным взглядом.

В парке было уныло и ветрено. Под ногами шуршала прелая листва. Я никак не мог разглядеть, куда скрылись Алина и Лань, и спустился к озеру. Холодная темная вода гладила илистый берег. Я курил, глядя на отражение облаков и на далекую гряду сосен на противоположном берегу. В тишине потрескивал отсыревший табак.

– Не думал, что кто-то кроме меня любит послеобеденные прогулки, – послышался голос Хольца. Он спускался к берегу по железной лестнице, на ходу застегивая пальто. – Обычно городским жителям это не свойственно. Вы погружаетесь в Сеть или в сон, в зависимости от того, насколько плотно пообедали. Ну или в работу. Хотя в этом месте, кроме прогулок, пожалуй, заняться особо нечем. Вас не угнетает эта пустота?

– Я начинаю привыкать, – ответил я.

– Да, со временем это начинает даже нравиться. Вот только привыкнуть к такому все же нельзя. Знаете, как называют мою клинику охранники? Дом могваев. Дом бесплотных голодных духов. На то есть причина, и не одна. И все же я предпочитаю думать, что они говорят о настоящих духах, а не обо мне.

Я угрюмо кивнул, раскурил начавший затухать окурок. Хольц остановился рядом со мной, сунул руки в карманы и долго смотрел на противоположный берег.

– Ваш друг комиссар, он всегда так уходит в себя? – вдруг спросил он.

– Он мне не друг. И он под крикером.

Хольц взглянул на меня сквозь очки большими рыбьими глазами.

– Я понимаю. Ни в коем случае не осуждаю, но и не одобряю. Хотя – если быть честным с собой и с вами – скорее все-таки осуждаю. Вы – нет?

– Мне плевать, – пожал плечами я.

– Ну разумеется. Мнимое безразличие ко всему. И сюда вы отправились тоже, чтобы полюбоваться красотами озера и покурить в одиночестве, а не потому, что потеряли своих спутниц. Следующий ваш шаг – спровоцированная, но немотивированная агрессия в отношении меня. Я угадал?

Я усмехнулся:

– У вас слишком мало пациентов, доктор. Возомнили меня любопытной для исследования личностью? Хочу разочаровать – я довольно посредственный объект для изучения.

– Вовсе нет. Я знаю вас, городовой Кирилл Лим. Подающий надежды курсант полицейской школы в Харбине, самый молодой инспектор отдела по борьбе с экстремизмом. Вам пророчили скорый перевод в Комитет безопасности Сиболии, и ваше дело было практически идеальным. Ну кроме того случая, когда вы связались с этой Мартой. Соболезную о ее кончине.

– Вы читали мое досье, – догадался я.

– Все намного сложнее, инспектор Лим.

– Я упаковщик.

Хольц кивнул и вжал короткую шею в воротник.

– Отличный способ убежать от совести. Да и от проблем тоже. С упаковщика спрос небольшой – устроил в приют кошку, полил цветок на окне, раздал книги с полок по лавкам бумажного старья. Но для меня-то вы останетесь младшим инспектором Кириллом Лимом, и этого уже не изменить.

– Мы где-то пересекались с вами?

Хольц уклончиво пожал плечами.

– Отчасти так. Два года назад. Вы все еще служили в полиции, а я уже был врачом, но в другой клинике и тогда еще завотделением. И самое удивительное, что пересечься мы никак не могли. Но в тот год вы охотились за группировкой неолуддитов, отколовшихся от «Свободной Сиболии», которая уже полгода как была вне закона. Формально это дело было не совсем вашим – вашего друга инспектора Камаева, который руководил операцией. Верно? Вы должны были пресечь блокировку метро со взятием заложников. Информаторы говорили вам, что это произойдет в тот день в апреле четыре тысячи семьсот восемнадцатого года по лунному календарю. Все было готово, но вы сомневались. Почему вы сомневались, инспектор Лим?

Я промолчал.

– Вы боялись, что это все спектакль с целью вычислить информаторов. Что на деле задержание будет бессмысленным – неолуддиты и их лидеры разведут руками и заявят, что просто ехали в метро по своим делам или на концерт одной из своих идиотских групп. И что вы сделали? Вы убедили одного из информаторов пронести на платформу взрывчатку. Обставить все так, чтобы при задержании им было не отвертеться. Взрывчатка – это терроризм, а взрывчатка среди вещей – смертный приговор. И вы купили ее – самодельную бомбу – на Агатовом рынке. И вручили своему агенту. И сделали все, чтобы он беспрепятственно прошел через патрули и охрану со смертельным грузом. И своему другу ни слова, конечно. Хотели обставить все лучше, чем было задумано. Ведь это ваша идея и операция ваша. Вот только что-то пошло не по плану.

Я снова закурил. Первое желание одним движением свернуть Хольцу шею прошло, и теперь остался только осадок злости и горечи.

– Все пошло не по плану. Лидеров неолуддитов не оказалось на той платформе. И информатор ваш вовсе не был вашим агентом – более преданного фанатика было еще поискать во всем Яндаше. Да и взрывчатка оказалась куда мощнее, чем вы думали. И группу захвата на месте вы забыли предупредить. Говорят, что та станция до сих пор пуста, даже после того, как закрыли метро и всякий сброд заполнил туннели своими клубами, притонами и лавками.

– Я был там, – ответил я, выдувая дым. – Я бываю там каждый чертов день!

– Не сомневаюсь. Как и в том, что ваша вина в случившемся лишь частична. Сложись все по плану, неолуддиты не устроили бы резню там, где мы с вами сейчас находимся. И других своих акций, в которых погибло куда больше людей, чем на той станции. И вы все еще дружили бы с господином комиссаром, взявшим всю ответственность за произошедшее на себя и свою группу, из которой уцелел только он. А вас упрятал подальше, в самый низ, на самое дно департамента. Вы верите в то, что все могло быть иначе?

– Нет, – сказал я.

– Вот и я тоже. Господин Лим, вы человек не религиозный, хоть считаете себя даосом. Мне посчастливилось родиться в лютеранской семье. Нас мало в Сиболии, и вот вы любуетесь на настоящую редкость. – Он усмехнулся. – И даже мне сложно судить вас, плывущего по течению. Я верю в некий замысел, частью которого был тот взрыв на станции в результате вашей ошибки, – как фрагмент игрушечной железной дороги, без которого поезд никогда не придет на конечную станцию. Иначе как объяснить такую странную вещь?..

Я повернулся и взглянул в его прищуренные глаза, но он только улыбался и продолжал говорить:

– Что во всем миллионном Яндаше именно ваша жена Марта и мой сын – студент-медик, так бессовестно опаздывающий на лекции, – оказались в тот день и час на той платформе? Подумайте об этом на досуге.

Снова поднялся ветер. По озеру пробежала мелкая рябь, и отраженные силуэты облаков смешались в серый бурлящий смог. На другом берегу озера показались две фигурки. Алина махнула мне рукой.

– Пожалуй, могу ответить на ваш вопрос, – сказал я. – О том, как так вышло, что близкий мне человек оказался на той станции в день взрыва. Если вы хотите знать только это, то я удовлетворю ваше любопытство.

– Не говорите глупости, – тихо сказал Хольц.

– Отчего же. – Я вытащил из кармана телефон с треснувшим стеклом. Все тот же, купленный у вивисектора накануне. – Просто настроить чат и ввести пароль. И призрак моей Марты расскажет все, что случилось в тот день.

Хольц задумчиво смотрел на экран.

– Думаете, если бы я знал о таких технологиях, я не сделал бы того же? Скажете «нет» – и окажетесь правы, скажете «да» – и попадете в самую точку. Я верю, что мой сын где-то там, в небесах, а не в бесконечной петле ваших перерождений. И верю, что он счастлив. И как отец не упустил бы ни одной, хоть малейшей, возможности поговорить с ним снова.

– Так вы не думаете, что подобные чаты с мертвыми – ошибка?

Хольц пожал плечами и отвернулся к озеру, по которому бежали мелкие волны, словно помехи по плохо настроенному монитору.

– Весь наш мир – гигантская ошибка. От звезд, расположенных слишком далеко и гаснущих слишком быстро, чтобы дать шанс на зарождение жизни, до нас с вами, считающих, что боль одного куда глубже и сильнее, чем у другого. И вся наша Сиболия – чудовищная ошибка. Ни Поднебесная, ни Элосы – нечто непонятное и в то же время впитавшее в себя понемногу от одной и от другой страны. И не ставшее ни тем, ни другим. Слишком много гедонизма и вольности, чтобы считать себя частью Джун Го, и слишком много стоицизма и покорности, чтобы стать Элосской Сиболией. И в обоих случаях до краев фальши и жестокости.

– Думаю, этого достаточно везде.

– Верно. Но элосы ищут приют от этого в корнях и всепрощающем боге, хань – в потоке пяти тысяч лет своей истории. Мы же бросаемся в реку действительности, и нас несет стремительная вода сменяющих друг друга одинаковых дней, пока не встретим головой особенно острый камень.

– У комиссара на этот счет есть пара интересных идей, – усмехнулся я.

– Но, увы, он придет в себя еще не скоро. – Хольц поднял воротник. – Советую вам вернуться в корпус. Начинает холодать. И позовите девушек. Я хочу осмотреть бедняжку.

Я отыскал пустую палату, скинул обувь и растянулся на застеленной пледом кровати. Даже сквозь куртку ощущался ее холод и сырость белья. Порывшись в карманах, я сложил горсть мусора на край прикроватной тумбочки: мятая пачка сигарет, зажигалка, несколько старых монет, скомканный платок и две иголки, извлеченные из моего бедра. Одна пустая, а в другой сохранилось немного вещества – она слишком глубоко застряла в коже ремня. Я долго рассматривал иглу, пока в дверном проеме не показался комиссар. Он выглядел так, словно по нему проехался вагон монорельса. И, скорее всего, чувствовал себя так же.

– Трофей? – Он кивнул на иглу, прокашлялся и сплюнул в мятый платок. – Оставь, я уточню, на ком числится оружие, как доберусь до комиссариата. Хотя ответ и так понятен.

– JB? – сказал я.

– Не мысли как пустоголовый осел, – поморщился он. – Слишком ты себя переоцениваешь. Марк уже установил личность каждого покойника в метро. Парень с игольником действительно может быть из JB – никакой информации, кроме поддельного паспорта, по которому он прибыл из Макао. А вот остальные не с ним. Подручные господина Вана. Твой дружок ухитрился и их заинтересовать. А знаешь, что это означает?

– Что дела мои плохи?

– Что дела твои чертовски плохи. И теперь если ты вернешься домой, то в гостях недостатка у тебя не будет. С утра ребята из концерна, вечером люди Вана. Днем, может, триады нагрянут – я бы не исключал.

– Значит, придется разобраться с ними со всеми, – сказал я.

Комиссар выпучил на меня глаза, а потом забился в приступе смеха. Нездорового смеха, такого, каким он бывает после крикеров. Он вцепился пальцами в дверной косяк, и его сотрясали приступы хохота и кашля. По темному лбу катились крупные градины пота.

– Найди себе выпить, – посоветовал я.

– Разобраться со всеми! – Он проигнорировал мое предложение и теперь внимательно разглядывал меня, все еще цепляясь за дверной косяк. – Это ты что же, хочешь пришить самого Вана? Что ж, только приветствую, плакать я по нему не буду. И, скорее всего, даже на некоторое время тебя оставят в покое. Вот только тут такое дело, брат. У Вана двое подручных, и они устроят такую резню на Агатовом рынке, сражаясь за трон, что вся полиция будет на ушах стоять полгода. А потом знаешь что? Один покончит с другим и завладеет Агатовым рынком. И вроде бы он тебе благодарен должен быть за место. Вот только первой его жертвой станешь ты. Показательно. Чтобы никто больше не посягал на священное место короля подполья. Ты об этом не подумал?

Я устало закрыл глаза:

– Плевать!

– Ну, меня-то можешь в этом не убеждать. Если бы тебе было плевать, Лань уже давно стояла бы в хранилище JB разобранная по баночкам, а красотуля лежала бы в ближайшей к дому канаве с ножиком в боку. Не гарантирую, что мы все будем жить долго и счастливо, но пока-то у нас все в порядке. Кстати, не называй ее больше Руолан. Это не нравится ни ей, ни мне.

– Это ее имя, – напомнил я.

– Верно. Было. Я смотрю, ты совал нос в ее историю.

– Добрый человек рассказал.

Комиссар усмехнулся:

– А добрый человек тебе все рассказал?

– Про вивисекторов…

– Про вивисекторов, от вида трупов которых было не по себе матерым криминалистам. Анатомический атлас, а не мертвец. И таких трое. Еще один пропал без вести.

– Это она сделала? – спросил я после короткой паузы.

– Я не спрашивал и не спрошу никогда. Она или по ее заказу – какая разница? Тебя это не касается. А она – Алина Ли. Понял?

– Зачем ты рассказал мне это?

– Чтобы ты лучше запомнил ее имя.

Я приоткрыл окно и достал из пачки сигарету.

– Послушай. Может, зря ты меня вытащил тогда и отправил в упаковщики? Мы же ни разу не говорили об этом с тех пор, как ты надавал мне по роже и сунул бланк заявления о переводе.

Комиссар потер подбородок и выглянул в коридор.

– Пожалуй, я правда напьюсь, как ты посоветовал. Пойду поищу у доктора что-нибудь в запасах.

– Ты не ответил.

Комиссар остановился в дверях.

– А что ты хочешь услышать, Кирилл? Пять друзей я потерял за одну долю секунды. Не просто знакомых. С тремя мы прошли две войны. А с кем-то знакомы были дольше, чем я себя помню. Пожалуй, я не мог позволить себе роскоши потерять еще и шестого друга. Но зато, – он достал из внутреннего кармана планшет и показал мне издалека экран с документом, – радуйся. С сегодняшнего дня ты больше не упаковщик. Уволен за прогул и непредоставление отчета. Доволен? Я – да.

Он пощелкал пальцами, задав себе ритм, и скрылся в коридоре, напевая про себя что-то популярное и страшно фальшивя.

Едва его голос затих в глубине здания, я поднялся, сунул горсть хлама обратно в карман и направился в сторону кабинета Хольца. Когда я зашел, он светил фонариком в глаз Лани. Алина стояла рядом, скрестив руки на груди.

– Очень интересно. Покажите еще раз снимки.

Я подошел к Лани, присел возле нее и заглянул ей в глаза. Казалось, что она смотрит на меня осмысленно. Но нет, это только тень. Просто отблеск интереса перед новым предметом в поле зрения. Она приоткрыла рот, словно хотела что-то сказать, но не произнесла ни звука.

– Кирилл. – Я ткнул себя пальцем в грудь. – Я Кирилл.

Алина закатила глаза:

– Брось, она же не попугай.

– Но, может, она хотя бы запомнит имя.

Алина оттеснила меня в сторону, встала между мной и Ланью и взяла ее за руку.

– Девушка права, – тихо сообщил Хольц, все это время не отрывающийся от снимков. – Она ничего не скажет и не запомнит. Вот эти элементы в лобной доле полностью блокируют ее личность, а вот эти – память. Хорошо работает только моторика и то, что отвечает за функционирование организма. Не сказал бы, что это сделано специально, скорее побочный эффект структуры в ее голове. Хотя вполне устранимый эффект. Кто бы это ни сделал, если бы он хотел, он бы сохранил ей и память, и личность. Кстати, кто это сделал? И, главное, как? Я никогда не встречался с подобной технологией.

– Но она стала активнее реагировать, – заметил я.

Хольц отмахнулся:

– Вижу ожог у нее на шее. Кратковременный разряд создал помехи в работе устройства, но оно восстановится.

– Скажите хоть вы – его можно удалить?

Хольц задумчиво пожал плечами:

– Теоретически – да. Но не в таких условиях и не обычным врачом. Тут очень тонкая хирургия. Признаться – это почти фантастика. Настоящий электронный паразит! Вы не ответили мне, кто это сделал.

– Мы не знаем. И очень хотели бы узнать.

– А для этого вам нужен мой пациент Конев. Я помню. И все еще говорю вам – не сегодня.

Алина помогла Лани подняться, скользнула по мне сердитым взглядом и открыла дверь.

– Мы больше не нужны, доктор, я надеюсь?

Хольц помахал кончиками пальцев, молчаливо прощаясь. Когда дверь закрылась, он достал из шкафа новую бутылку с водой.

– Не желаете? Как хотите. – Он наполнил стакан и задумчиво вздохнул. – Я разочаровал ее. И вас, пожалуй, тоже. Но я ничем не могу помочь вам. Абсолютно ничем. Кроме как дать информацию и отвести к пациенту, когда он будет готов. Если он будет готов.

Хольц говорил загадками, и, скорее всего, в его голове все звучало логично и имело смысл. Но я давно перестал воспринимать его бормотание как что-то заслуживающее внимания. Я смотрел в окно. В парке качались голые ветви. Солнца не было видно, но становилось все темнее. Оно опускалось за горизонт где-то там, за пеленой облаков. А по стеклу неспешно ползла тонкая трещина. Она устремлялась из уголка рамы вниз, я бы сказал – на юго-восток, будь это карта. Сначала едва заметная, она становилась все толще и темнее. Иногда останавливалась, а затем короткими рывками продолжала свой путь. Словно кто-то невидимый вел острым ногтем по стеклу и оставлял в нем глубокую борозду. Это зрелище завораживало и одновременно вгоняло в ступор – словно смотришь на нечто дикое, невозможное.

Хольц тоже смотрел на тонкую трещину в стекле, остановившуюся на середине пути, и невозмутимо пил воду мелкими глотками.

– Знаете, – вдруг произнес он, – пожалуй, я все же могу вам помочь. Пойдемте со мной.

– Куда? – Я не мог оторвать взгляд от трещины в стекле.

– Пойдемте, – он накинул куртку, – вы сами все увидите.

Во второй лечебный корпус вел длинный узкий коридор, покоящийся над аллеей. Тут было холодно и сыро. За окнами виднелось озеро, черное в вечернем сумраке. Перед нами зажигались и гасли позади нас лампы с белым мертвым светом. Хольц молчал. Только открывал передо мной стеклянные двери, прикладывая пропуск. Охранник в конце коридора хмуро уставился на меня, но Хольц расписался в журнале за двоих.

– Теперь нужно подождать. Двери в стационар открываются через десять минут после регистрации персонала. Безопасность. – Он виновато пожал плечами.

– Вы кого-то боитесь? – спросил я.

– Все кого-то боятся.

Мы стояли в холле перед отсчитывающей минуты дверью. Холл был огромным, как и в другом корпусе, но уже без мрамора и лестницы. Его заливал неприятный красноватый свет ламп под потолком. Над нами висела картина в старомодной деревянной рамке, прямо над дверью между двух камер наблюдения. Тусклые лампы не давали бликов, и в их свете виднелась мраморная голова статуи с закрытыми глазами. То была девушка с печальным каменным лицом, или просто мне так казалось. Перед ней полный стакан и спелое яблоко, а позади стена, буро-серая, словно промокшая штукатурка старой больничной палаты, не вызывающая ничего кроме отвращения от самой мысли прикоснуться к ней. Словно затертые холодной водой пятна крови на стене, от которых остались только впитавшиеся следы. Другая, алая и свежая, кровь застыла на виске белой статуи.

Хольц перехватил мой взгляд.

– Рене Магритт, – сказал он тихо. – Забытый бельгийский художник. Из-за специфики работы мне не сильно нравятся его картины. Они вызывают тревогу и неприятное ощущение присутствия чего-то страшного совсем рядом. Но вот эту я люблю. Видели ее раньше?

Я покачал головой.

– «Память» – так она называется. Как и прочие работы сюрреалистов, она неочевидна. И этим завораживает. Что видите вы?

– Голова статуи и кровь. Кто-то ударил человека этим обломком?

Хольц улыбнулся и взглянул на картину так, словно увидел ее впервые.

– Любопытно. Вы видите прямые посылки в очень сложных вещах. Или делаете вид, что для вас все предельно просто. Я склоняюсь к последнему. Но нет, эта вещь куда глубже банального убийства. Это сложность выбора. Вы ощущаете это? Заложенную в картине метафору.

– Я вижу только… Постойте! Яблоко и вода.

– Верно. Сложный выбор, который ранит. И как раз рана удалась Магритту лучше всего. Самый яркий элемент на картине – кровоточащий мрамор. Но вы же понимаете, что не о выборе поесть или попить идет речь. Это просто наглядная метафора. На их месте могло быть что угодно.

– На их месте могла быть нормальная, радующая глаз картина, – заметил я.

– Верно. Но в ней не было бы такой открытой к ощущению пронзительности.

Полотно надо мной действительно излучало тревогу, хоть было не из тех, которые внушают страх. Скорее ощущение безысходности.

– Кажется, я понимаю, о чем вы. Но по мне проблема выбора – довольно банальная вещь.

– Тогда вы не увидели самой сути. Любой выбор на этой картине, как бы сильно он ни ранил, ничтожен. Статуя не может взять ни стакан, ни яблоко.

Замок в стеклянной двери тихо щелкнул. Хольц открыл ее, пропуская меня вперед:

– Прошу вас. Только не разговаривайте громко. Пациент в конце коридора в палате справа от вас. Не удивляйтесь его состоянию – он периодически впадает в кататонический ступор. По этой причине я и откладывал ваш разговор с ним, а не из-за каких-то моих личных амбиций. Такое состояние продлится еще примерно сутки, исходя из моих наблюдений, а потом он станет вполне обычным и расположенным к общению человеком. Ну, за исключением того факта, что он считает себя зрячим.

– Вы не пойдете со мной?

Хольц постучал рукой по дверному косяку:

– Дверь открывается только снаружи. Кто-то должен будет вас выпустить.

Приглушенного света в коридоре едва хватало, чтобы разглядеть контуры дверей, таких же белых, как и стены. В дверях темнели экраны, но большая часть из них были отключены или показывали искристые помехи. В трубах вентиляции под потолком выл ветер, а за тонкими дверями было неуютно тихо.

Я подошел к двери, приблизил лицо к экрану, словно пациент мог меня увидеть. Внутри царил полумрак – только свет уличных фонарей освещал помещение с двумя пустыми кроватями. Человек в серой пижаме сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги. Я не видел его лица – только коротко подстриженный затылок и худую шею. Он сидел неподвижно, словно медитировал. Его руки покоились на подоконнике ладонями вверх. А за окном его палаты горели окна лечебного корпуса. Между стеклом и их приглушенным светом раскачивались ветви деревьев.

Олег Конев напоминал статую. Я выругался про себя. Чертовы статуи теперь не выходят из головы. Нужно взять за правило меньше общаться с психиатрами. И разглядывать европейские картины. Впрочем, из вида внутри палаты тоже вышел бы отличный саспенс.

– Кто там? Кто за дверью?

Я вздрогнул. Хриплый голос был тихим, но неожиданным. Человек на подоконнике не двигался и не подавал никаких признаков жизни. Я не мог разглядеть, шевелится ли его челюсть.

– Доктор Хольц, это вы?

Я прижался к экрану, осмотрел его рамку. Человек все еще не двигался.

– Нет, это не доктор, – тихо сказал я, не до конца уверенный, что стоит вообще отвечать.

– Микрофон справа от экрана, – подсказал голос. – Вы не доктор. А кто вы?

– Полицейский. Меня зовут Кирилл.

Голос ненадолго замолчал. Мне показалось, что Конев пошевелился. Но это просто тени в свете уличного фонаря скользили по окну.

– Что вам нужно, Кирилл?

Я облизнул пересохшие губы. Обернулся на дверь в конце коридора. Хольца не было видно.

– Мне сказали, что вы еще пару дней будете в кататонии…

– Я и сейчас в ней. Вы не ответили на вопрос.

– Хотел побеседовать с вами.

Голос озадаченно затих.

– Вы еще тут? Вы Олег Конев?

– Странно, что вы хотите пообщаться со мной, но не знаете, как меня зовут. Да, я Олег. Мне больно говорить, но пару минут я вам уделю. Что вы хотели?

Я аккуратно извлек телефон из кармана и включил диктофон. Отчасти для того, чтобы доказать самому себе потом, что я не бредил.

– Вы знали господина Стеблова, лежали когда-то с ним в одной палате. Вы помните его? Мне нужно знать, что тогда с вами делали доктора из JB. Был ли среди них… Впрочем, вы должны помнить его – Марсель Моно.

– Девушка, вы видите ее? Я прекрасно вижу. Она яркая, как солнце, и абсолютно несчастная, хоть и не знает этого. Она там, за окном, в другой палате. С ней еще кто-то – другая девушка.

Я вгляделся в окно позади него. Видел только размытый силуэт рамы и приглушенный свет в корпусе напротив.

– Там никого нет. Вы не ответили…

– Она там, и как же она слепит! – Голос усмехнулся. – Наверное, странно слышать такое от слепого, верно, Кирилл? Просто напоминаю, что я психически здоров, и не ждите от меня чудачеств. То, что я вижу, будучи слепым, – моя проблема, но никак не моего доктора. Он предельно прав – мои глаза все еще как две перегоревшие лампочки. Наверное, вы ожидали увидеть тут психа, с которым нужно говорить как с ребенком. Но это не про меня. Я ведь даже полностью осознаю, что все то, что я вижу, – лишь в моей голове. И оно немного отличается от реальности. Когда мы беседуем с доктором Хольцем, я вижу его костюм и галстук – всегда один и тот же, с турецким огурцом – орнаментом пейсли. Но я никогда не видел его в очках. Я вижу все, кроме очков. Даже ту лодку на озере, каждую чешуйку синей краски на ее бортах. Там же есть лодка, верно?

– Я не знаю.

– И я тоже. Скажите мне, если придете снова.

Он замолчал.

– Марсель Моно, Стеблов – вы помните их? – повторил я.

Голос вздохнул.

– Услышал и в первый раз. Но вы неверно задаете вопросы. Я не уверен, есть ли на озере лодка и есть ли вы за дверью. Как я могу помнить людей, которых вы называете? Молодой человек в белом костюме и с тростью – я помню его. Он светился так же, как та девушка за окном, но свет его был жестоким.

– Он тогда не носил трость.

– Он всегда носил трость, – уверенно ответил голос. – И человек, который любил шестеренки… – Голос стал тише. – Мне очень больно говорить, простите. Послушайте мои записи бесед с доктором Хольцем – вы все поймете. Я обещаю вам, все станет ясно как день. А сейчас, если вы не против, я уйду. Скажите только, позади меня… Сколько гостей позади меня? И что они делают?

Я вглядывался в пустую палату. Только тени плясали на стене.

– Рядом с вами никого нет.

– Значит, вы тоже не видите. У меня всегда полно гостей. Идите, пока они не увидели вас.

Он замолчал. А тени продолжали причудливо изгибаться на стене, хотя ветви за окном замерли. Они сплетались в гротескные силуэты, похожие на тонких человечков с длинными, пугающе длинными руками, волочащимися по земле. Я отскочил от двери. Отключил экран и прислушался, но голос молчал. Только шорох и топот мелких ножек доносились из-за двери.

Стараясь больше не смотреть на слепые экраны, я побежал к выходу. Дернул ручку, но дверь оказалась заперта.

– Доктор Хольц!

Мне никто не ответил. Темный холл с тусклыми лампами под потолком оказался пуст. В широких окнах отражались двери и я, стучащий по стеклу. И картина надо мной с головой статуи и окровавленным виском.

– Доктор Хольц! – кричал я, но понимал, что дверь вряд ли хорошо пропускает звуки.

Холл в отражениях в темных окнах был пуст.

В конце коридора послышался сильный удар, словно кто-то с размаху бросил стул в тонкую дверь. Ему отозвался такой же удар, но ближе. Листок с графиком посещений сорвался с двери и упал вниз, но не распластался по грязному кафелю. Он стоял на ребре. Прочно, словно сам был частью пола.

– Доктор!..

Его лицо показалось за толстым стеклом. Он безучастно смотрел на меня, словно наблюдал. И не спешил открывать замок.

«…Во всем миллионном Яндаше именно ваша жена Марта и мой сын – студент-медик, так бессовестно опаздывающий на лекции, – оказались в тот день и час на той платформе…»

– Откройте!

– Я не могу, – шевельнулись его губы.

Я оглянулся. Лист бумаги все еще стоял на ребре.

– Откройте эту чертову дверь! – Я замолотил кулаками по стеклу.

– Я не могу. Должно пройти время.

Он показал мне три пальца в тот момент, когда лампы позади меня погасли. Что-то холодное и острое с силой вдавило меня в стекло только на мгновение. А потом щелкнул замок.

Я выпал в холл и побежал вперед, спотыкаясь. Вырвался в двери на холодный свежий воздух. И остановился.

В разрывах облаков светила половинка луны. В ее свете у самого берега покачивалась под порывами ветра старая лодка.

Дорога к первому корпусу казалась слишком длинной. Я почти бежал и изредка врезался в колючие кусты. В тусклом свете фонарей, сочащемся через ветви деревьев, тропа сквозь парк казалась обманчивым смешением темных и размытых молочных пятен на месте просохших участков асфальта. Желтые окна палат совсем не помогали, только слепили. Я едва не налетел на старую лавку, почти невидимую под опустившей до земли голые ветви ивой.

– Кирилл, постойте. – Доктор Хольц спешил за мной, но не успевал. Его белый халат мелькал среди темных деревьев. – Подождите же! Мне нужно вам кое-что сказать.

Я остановился и обернулся к нему, и Хольц едва не врезался в меня. Он поправил очки, в которых отражался свет фонарей.

– Ладно, что вы задумали, доктор? Хотели оставить меня там?

– Безопасность, Кирилл. Я говорил, что двери…

– Верно. Еще вы говорили, что их можно открыть снаружи. И что вообще там, черт вас подери, происходит?!

Хольц казался невозмутимым, хотя в его голосе чувствовалось легкое волнение:

– Кирилл, это сложно объяснить. То, что вы видели.

– Я видел не укладывающийся в голове бред. – Я постучал себя ладонями по вискам. Нужно было успокоиться, но я не мог перестать кричать. – Это какой-то наркотик, да? Вы так получаете своих пациентов для опытов? Вы хотели оставить меня в гребаной палате?

Хольц поднял руки ладонями вверх, словно сдавался, готовый принять мою правоту. И пусть я был недоволен, звучали его доводы убедительно:

– Думаю, комиссар нашел бы вас уже через пару часов. И попутно пристрелил бы меня – я ему явно не нравлюсь. Кроме того, зачем вы мне? Вы психически здоровы, только немного неуравновешенны. И будь у вас пистолет, я бы говорил все это, чтобы успокоить вас. Но вы же не забьете безоружного доктора голыми руками?

Я сжал кулаки.

– Убирайтесь к черту! – бросил я, заспешив вперед.

Хольц увязался за мной:

– Хочу напомнить, Кирилл, что это вы у меня в клинике, а не я у вас. Но я буду достаточно вежлив, чтобы не выгонять вас хотя бы до утра. Тем более что с моим пациентом вы, как я понимаю, уже пообщались.

– Отлично! Вы еще и подслушивали.

Хольц остановился и кричал мне уже в спину:

– Это моя клиника, хочу напомнить вам! Моя!

Я шел, не разбирая дороги и обдирая руки о кустарник, на который налетал в темноте, пока не вышел к озеру. Луна уже спряталась, и в воде отражались бледные призраки облаков, подсвеченных по краям ее светом. От воды тянуло холодом, а вокруг висела непривычная тишина. Ни плеска рыбы, ни шороха мелких волн по кромке берега. Присев на край гранитной глыбы, перегораживающей проезд к озеру, я закурил. Дым заструился в сыром воздухе, повис над водой. Огонек сигареты выдавал меня в темноте, но мне было все равно. Если доктор не полный засранец, до утра он нас действительно не выставит.

На посту охраны все так же стояли поперек дороги машины – из приоткрытой двери на мокрый асфальт сочился свет, а в темноте мелькали красные огоньки. Голосов слышно не было. В окнах больничного корпуса появлялись и исчезали силуэты. Они скользили по коридорам, на миг замирали в палатах, и там гас или зажигался свет. Действительно, словно духи-могваи. В окна второго корпуса я смотреть не хотел. В одном из них все еще, я это понимал, виднелся бледный контур человека, вглядывающегося в ночь слепыми глазами. Я поежился. По спине пробежал неприятный холодок, уже подзабытый с тех времен, когда я первые дни служил в рядах городовых. Все это уже очень далеко и во времени, и в мыслях. Даже укутанный смогом неоновый Яндаш где-то там, за лесами, гремит вагонами монорельса и слепит экранами больших улиц.

Я взглянул на небо, по которому лениво плыли редкие облака. Яркие вереницы спутников ныряли за них и появлялись снова, укатываясь горошинами за горизонт. Стаи дронов не были различимы среди звезд – они роились в темноте. Над грядой далекого леса завис призрачной громадой пограничный аэростат.

Достав из кармана телефон, я долго всматривался в экран, не решаясь написать в готовый к беседе чат. Затем снова закурил. Отправил «десять» и цветок из мелких символов – словно подарок в прошлое. Но она не ответила. Мой бот-чат, призванный вечно ковырять мою искромсанную память, не ответил мне.

Поднявшись с холодного камня, я отправился вдоль кромки воды к дороге, поблескивающей в свете вынырнувшей из-за облаков луны. Шел по самому краю, рискуя промочить ноги, и прислушивался к тишине. Изредка она прерывалась хрустом ветвей в лесу и долетавшими до меня от поста охраны звуками негромкой музыки. Я едва не налетел на низкую ограду, за которой возвышалось и темнело на фоне неба небольшое здание с конической крышей. Крест казался огромным и затмевал одну из звезд Лебедя – другого яркого креста, сиявшего среди облаков. Дверь была приоткрыта. В просвете мелькал луч яркого фонарика. Я поднялся на крыльцо, отправил окурок в сторону дороги и скинул с головы капюшон. Дверь тихо скрипнула, впустив меня внутрь.

На скамье лежал фонарь, и его свет бил в потолок, откуда разливался оранжевым теплом. Совсем маленькое помещение – всего четыре лавки. На белой стене огромный тонкий крест, казавшийся черным в свете фонаря. Алина стояла, опираясь руками на лавку, и смотрела под потолок, где свет вырывал из темноты шершавые балки и темные сучки необработанного дерева. Она не обернулась, хотя, безусловно, слышала меня.

– Привет, – тихо сказал я, стараясь ее не испугать.

– Не волнуйся, я вижу тебя – мои очки лежат у двери, – отозвалась она и обернулась. Ее слепые глаза в полумраке казались огромными и бесконечно красивыми. – Ты пришел составить мне компанию?

– Вроде того.

Алина пожала плечами, отвернулась и сложила руки на груди. Ее хрупкая фигурка была так близко, что я ощущал ее тепло, и все же казалась непостижимо далекой. Я чувствовал себя неуютно здесь, рядом с ней, словно был лишним. Словно эти деревянные стены и свет на них – единственное сохранившееся место во вселенной, а за их пределами первородный хаос – холодные обломки звезд. И мое место там, среди них.

– Хочешь что-то сказать? – спросила она.

– Тут вроде как лютеранский храм, – напомнил я. – А ты, если комиссар сказал правду, буддистка.

Я увидел, как растянулись в улыбке уголки ее губ.

– Как и многое в моей религии – это не имеет никакого значения. Ты пришел поговорить об этом?

– Я зашел узнать, откуда свет.

– Идем!

Она подхватила фонарь и очки. Аккуратно закрыла дверь. В темноте по стеклам ее очков пробежали красные и зеленые строчки. Она взяла меня за руку.

– Большой плюс моей слепоты – ночное видение. Я выведу тебя отсюда. Если хочешь, конечно.

– Мне сегодня весь вечер задают странные вопросы слепые люди.

– Это потому, что ты ведешь себя странно. И в каком-то плане тоже слеп.

Я шел за ней, держа ее теплую руку. Впереди все больше вырастал, закрывая небо, больничный корпус. Но Алина юркнула в тень колонн, увлекая меня за собой. Мы прошли вдоль поросшей мхом стены под темными окнами. Остановились на углу.

– Подсади меня.

Я неуверенно покрутил ладонями у ее обтянутых узкими джинсами бедер.

– И ты врежешь мне?

– Да. Если не подсадишь.

Я легко подкинул ее к краю окна. Алина толкнула створки рукой и, едва слышно шипя от боли в боку, подтянулась и исчезла в палате. Через секунду появилась вновь и протянула мне руку.

– Ты шутишь? Я вешу втрое больше тебя.

– Ты болтаешь втрое больше меня.

Я влез на подоконник, едва не выбив створку вместе с рамой коленом. И ввалился в темноту палаты. Алина быстро привела окно в порядок и задернула белую шторку.

Я не успел оглядеться. Не понял сразу даже, та ли это палата, в которую их с Ланью определил Хольц. Повернувшись к окну, я увидел перед собой лицо Алины. Она сняла очки. Ее пальцы скользнули по моим волосам к затылку. Я не успел ничего понять, как ее мягкие теплые губы коснулись моих. И снова, так настойчиво, что я проглотил застрявший в глотке вопрос. Я коснулся ее щеки шершавыми пальцами, стыдясь того, что они – такие шершавые и такие грубые – гладят ее кожу. Она продолжала целовать меня, закрыв глаза.

Все слишком странно и быстро. Нужно было отстранить ее и наконец задать свой идиотский вопрос, но каких сил мне стоило не начать разрывать на ней тонкую кофту! Словно прочитав мои мысли, она скинула куртку, отшвырнула ее ногой в сторону, села на подоконник и улыбнулась, слегка отстранившись от меня. Ее влажные губы блестели. В полумраке пустой палаты глаза не казались слепыми, они смотрели на меня с теплом, таким, которого я не видел в них никогда до этого.

Алина скинула кофту. Вцепившись пальцами в лацканы куртки, стащила ее с меня и оправила на спинку кровати. Я скользил взглядом по ее рукам, борющимся с моей футболкой, по тонкой шее и голой груди, по волосам, в которых запутался свет луны – белый и чистый.

Она наконец выправила мою футболку и стащила ее с меня, не позволяя помогать. Коснулась губами моей шеи, подбородка. Ее пальцы снова взъерошили мои волосы. Она тяжело дышала, прижавшись своим лбом к моему. Я чувствовал маленькие теплые капельки пота.

– Вот же хрень! – тихо шепнула она мне в ухо и засмеялась, снова ткнув меня лбом.

– В чем дело?

– Я не могу так. Посмотри!

Я обернулся. Белый призрак Лани стоял в дверях и безучастно смотрел на нас огромными глазами. Алина спрыгнула с подоконника, прижала к голой груди мою футболку. Затем одним движением натянула ее на себя.

– Пойдем, подружка, положу тебя спать.

Их легкие шаги исчезли в коридоре.

– Вот черт! – Я вцепился в подоконник, рискуя оторвать его. В тишине палаты сердце колотилось бешеным мотором, норовя вырваться и обдать стекло потоком горячей крови. За окном одно за другим гасли окна. Луна, коснувшись края облака, подожгла его серебристым светом. На озеро медленно наползала тень.

И на меня тоже. Я вдруг понял, что совершенно один в этой палате. В темноте среди разбросанных вещей.

Я обернулся. Алина стояла позади меня – я даже не слышал, как она вернулась. Моя футболка висела на ней бесформенным мешком. Вот именно сейчас время посмеяться над всем этим. Я открыл было рот, но Алина обвила мою шею руками. Ее губы почти коснулись моих и тихо шепнули:

– Я все еще советую тебе меньше болтать.

Футболка полетела на пол в пыльную темноту, и все мои дурацкие мысли отправились за ней.

Казалось, что окна зашторены и не пускают к нам утро, оставляя его за молочно-белой тканью. Но это был туман. В нем утонуло озеро и корпуса клиники. Плотный и прохладный, он прилип к стеклам, и казалось, что стоит открыть окно – и он хлынет вязким потоком в палату, наполнив ее до самого потолка.

Я тихо поднялся, переложив с затекшей руки голову мирно спящей Алины на плоскую подушку. Подтянул к себе куртку и джинсы, нащупал в карманах почти пустую пачку сигарет.

Снаружи было прохладно. Холодом тянуло от невидимого озера, оно плескалось где-то там, за плотной пеленой. Дым сигареты растворялся в ней мгновенно, словно и не существовал вовсе. Тяжелая рука опустилась мне на плечо, щелкнула зажигалка.

– Вернусь за вами, – сказал комиссар, близоруко вглядываясь в туман. – В этом санатории для психов хорошо, но кто-то должен делать и другую работу. В Яндаше, знаешь ли, жизнь без нас не замерла.

Он вытащил из внутреннего кармана экутер, озадаченно осмотрел его и включил. Из связки разноцветных флешек выбрал пурпурную.

– Ты с этим за руль?

– Поучи меня. – Комиссар поправил наушник и поднял воротник. – Хотел напиться в хлам и даже нашел чем, но пить одному тут как-то противно. Дурацкий доктор не пьет ничего, кроме своей поганой воды из бутылок, а ты не нашел ничего лучше, чем исчезнуть на весь вечер и ночь.

– Так вышло.

Комиссар понимающе кивнул.

– Пришла кое-какая информация по твоей лани. Вроде бы нашли заявление об исчезновении девушки, очень похожей на нее. Но это нужно проверить. Заканчивай дела здесь, и поедем. Мигрантский поселок на северо-западе – тебе понравится. Пыль, нищета и куча оружия.

– Когда отправляемся? – спросил я.

– Не раньше, чем я вернусь. Могу прислать Марка – он отвезет, если невтерпеж.

Я промолчал.

– Позаботься о красотуле, заноза в заднице. Я вернусь ближе к ночи.

Комиссар утонул в тумане, не оставив даже темного силуэта в нем. Где-то далеко приглушенно отозвалась машина, сквозь пелену прорвались два тусклых пятнышка фар.

Я втянул в себя прохладный воздух, рискуя захлебнуться. О прогулке не могло идти и речи. Бродить в пустоте, натыкаясь на деревья и заходя по колено в воду, пока не рассеется туман, не было никакого желания. Впрочем, как и оставаться здесь.

В холле негромко играла музыка – оставленный медсестрой на столике телефон. Огромный витраж потускнел, залитый снаружи молочной пеленой. Доктор Хольц ждал меня на лестнице, держа в руках планшет и связку старомодных ключей.

– Доброе утро, господин Лим!

– Пришли убедиться, что мы уходим? – спросил я.

– Ну зачем же вы так? – Он начал не спеша спускаться ко мне. – На дорогах сейчас опасно. Подождите, пока рассеется туман.

– И сколько ждать?

Он пожал плечами:

– Иногда тут такое затягивается на неделю.

Он стоял теперь в шаге от меня и смотрел снизу вверх сквозь толстые стекла очков.

– Пришли результаты анализов. Простите, что поздно, но у меня почти нет персонала. – Он включил планшет и развернул ко мне тусклый экран. – У вашей девушки множество признаков длительного лечения. Есть следы от катетера в вену и признаки очень редких лекарств.

– Неудивительно. У нее опухоль, и она умирает.

Хольц мельком взглянул на меня и снова уткнулся в планшет.

– Знаю. Я сам делал укол госпоже Ли вчера вечером. Но речь не о ней, а о вашей лани. Ну или почти лани – мне удобнее называть ее так. Похоже, что она длительное время провела в больнице, прежде чем попала к вам. Как вы ее нашли?

– Я упаковщик, – напомнил я.

Хольц угрюмо кивнул.

– Это печально. И работа ваша тоже довольно печальная. Избавляться от вещей тех людей, которые к ним уже не притронутся. Я сейчас не о вашей лани, а в общем. К моему сыну тоже приходил ваш коллега в его маленькую комнату на окраине – он хотел жить отдельно. Предложил мне забрать две коробки его вещей. Какие-то кофты, футболки, сувениры из поездки в Пекин, несколько фотографий. Я отказался. Наверное, я слишком долго живу в Сиболии, как думаете, господин Лим?

– Думаю, что две коробки вещей не вернули бы вам сына.

– Верно. И что бы плохого ни случилось с вами – это тоже не вернуло бы мне его. – Он скрестил руки на груди. Ручка из кармана его халата грозилась выскользнуть и полететь на пол. – Вы же всерьез не думаете, что я хотел оставить вас там, в блоке? Даже из чувства мести я не мог бы такого сделать. Впрочем, не надеюсь, что вы мне поверите.

– Что это было? – спросил я вместо ответа.

– В моей клинике происходит много странных вещей. Не случайно же тут никто не хочет работать и круглосуточно стоит охрана. А господин Конев в этом плане особый пациент. Вы ждете от меня ответов, но, если бы они были, я рассказал бы вам все до последнего слова.

– Он говорил со мной, не приходя в себя.

– Он уже делал так несколько раз. Хотел бы я разобраться в природе этого… Впрочем, если бы не хотел, то и не продолжал бы тут работать.

– А вы обосновались здесь надолго, – заметил я.

Хольц кивнул:

– Вы, наверное, про часовню? Она стояла тут и раньше. Немного переоборудовал и привел в порядок. Я бы посоветовал вам прогуляться по территории – уверен, что вы найдете еще много занятных вещей. Только не сегодня. Иначе придется искать уже вас, а у меня очень много работы.

– Так что это было, доктор Хольц?

Он пожал плечами:

– Голоса, звуки, странные действия с вещами, стекла, которые я вставляю в окна чаще, чем вы думаете… Голодные духи, преты, могваи – как вы их называете? Появившиеся из пустоты, но не переродившиеся. Уродливые и несчастные, тянущиеся к людям, как к божествам, но панически боящиеся их, обреченные на муки долгих веков. Гнездящиеся в темных сырых местах и сгорающие от невыносимых страданий. Я не силен в ваших верованиях, господин Лим, но, думаю, объяснил достаточно понятно. – Он внимательно посмотрел на меня. – Вы обидитесь, если я назову вас одним из них?

– Тогда уж и себя тоже, доктор.

Мы помолчали. В глубине корпуса раздался звон, словно что-то большое упало на мраморный пол и покатилось, не разбившись.

– Пациент Конев настаивал, чтобы вы послушали записи бесед со мной, – сказал Хольц. – Я с радостью предоставлю их вам. И надеюсь, что после вы сразу уедете, – он натянуто улыбнулся, – удовлетворенные тем, что приезжали не зря.

Вернувшись в палату, я не обнаружил ни Алины, ни Лани. Но их одежда лежала на краю кровати. Где-то за стенкой шумела вода. Удобно устроившись с позаимствованным у Хольца ноутбуком, я включил первое видео. Конев на нем улыбался и смотрел пустыми глазами куда-то за камеру. На нем синий халат. Волосы все так же взъерошены.

«В прошлую беседу вы говорили, что вам страшно. Что вас пугает?»

«Наверное, понимание того, что я болен».

«Вам кажется, что с вами что-то не так?»

Он улыбается.

«Я понимаю, что я слеп. И при этом прекрасно вижу вас. И ваш уютный кабинет, и солнце за окном».

«И что в этом всем может пугать?»

«То, что однажды я могу проснуться… снова здоровым».

Он поджал губы, взглянул в камеру, словно мог ее видеть.

«Вы не против, если мы будем записывать наши с вами беседы?»

«Я не возражаю».

Я не заметил, как вошла Алина. Она вытирала полотенцем волосы, с которых капала вода, и улыбалась мне наугад. Ее очки лежали на полке.

– Каково это? – спросил я.

– Иметь возможность оставить глаза в палате, принимая душ? Не настолько приятно, как кажется. И все же я не хотела бы навыков, как у этого парня. – Она постучала ногтем по экрану, на котором замерло растерянное лицо Конева.

– Так ты просто следила за мной, – усмехнулся я.

– Я всегда слежу за тобой. – Она потрепала меня по волосам и скинула халат. – Даже сейчас. Я слышу, как скрипят твои глазные мышцы.

Я засмеялся.

– Где Лань?

– Оставила немного просохнуть в душе. Она нервничает, когда трогают ее голову, а волосы нужно как-то сушить.

– Значит, у нас есть десять минут? – Я захлопнул крышку ноутбука и попытался схватить Алину за голые бедра, но она ускользала из моих пальцев. Наконец я сжал в руках ее тонкие плечи, всмотрелся в блуждающие зрачки, попытался поцеловать, но ее губы были плотно сжаты.

– Что случилось? – спросил я.

– Я не вижу тебя. Черт. Черт!

Она бросилась к очкам на полке, на ощупь отыскала их, встряхнула. На ее лице читался неподдельный ужас.

– Подожди, я позову комиссара, – сказал я, поздно вспомнив, что он уехал. – Или доктора…

– Стой! – Она встряхнула очки за дужку, неровно нацепила их на нос. – Так лучше. Вот же дерьмо!

Алина села на край кровати и закрыла руками лицо. Я застыл рядом, не зная, как поступить. Коснулся кончиками пальцев ее волос, но она не заметила.

– Скажи, где купить такие? Мы поедем прямо сейчас.

Она посмотрела на меня сквозь стекла, улыбнулась:

– Не нужно ничего. Прямо сейчас мы пойдем завтракать. Только заберем еще одну голую красавицу из душа.

Она пыталась делать вид, что все хорошо, но стекла ее очков заметно мерцали.

– Помочь тебе?

Она тихонько стукнула меня полотенцем.

– Справлюсь. Хватит с тебя удовольствий на сегодня.

Отвечать, что я не то имел в виду, смысла не было, и я просто отпустил ее, поцеловав в висок и проводив обеспокоенным взглядом.

Изображение на экране ожило. Но Конев молчал и только слегка кивал головой, будто соглашался с невидимым собеседником.

Я включил другую запись. Здесь Конев не выглядел таким умиротворенным, как прежде. Он раскачивался, впившись пальцами в коленки, его слепой взгляд блуждал по кабинету доктора.

«Вы помните, что с вами случилось?»

«Я снова там был».

«Вы были в состоянии кататонии почти трое суток. Мы пытались вернуть вас. Вы помните это?»

«Я помню мой дом на берегу реки и собаку. У меня была большая умная собака. И, кажется, семья. Я их не узнавал, но они хорошо знали меня и как-то обеспокоенно смотрели. А потом девушка – кажется, это была моя старшая дочь – отвела меня в мою комнату с большим окном».

«Что вы чувствовали?»

«Мне казалось, что в голове есть кто-то еще. Чужой, непонятный. И он пытается прорваться. И обязательно сделает это во сне. И поэтому я не спал».

«В прошлый раз вы говорили, что были в палате, только в какой-то другой клинике. Там постоянно было темно».

Конев поджал губы и замотал головой:

«Темнота. Вы напомнили мне. Я был в месте, где действительно темно, прежде чем оказаться в том доме с моей собакой. Это была угольная непроницаемая темнота. И все же я видел в ней».

«Что вы видели?»

«Мосты. Сотни тысяч мостов, под которыми текли черные реки. Там копошились они – странные существа, свисающие гроздьями с ферм и балок к самой воде. Они смотрели на меня с любопытством и ужасом».

«Они причиняли вам вред?»

«Нет. Мне казалось, что они боятся меня. И, кажется, я прихватил некоторых из них с собой».

«В тот дом, где вы жили три дня и где у вас была собака?»

«И сюда тоже».

– И вы верите каждому его слову? – спросил Хольц в ответ на мой вопрос. Мы сидели в рекреации у большого окна. На бежевых стенах отражали солнце глянцевые картины. Хольц поставил на столик между диванами чашку с недопитым остывшим кофе и теперь смотрел на меня, скрестив перед собой пальцы.

– Я прослушал пять ваших записей – одна страннее другой. И не могу сказать, что понял хоть что-то из них.

– Значит, вы пытались поверить во все это. Потому и не поняли. А вам приходило в голову хоть раз, что ложное зрение пациента Конева – только погружение в память, не более? Он видел образы настоящих вещей и людей, и мозг услужливо подставляет их ему в тот момент, когда он полагает, что видит.

– Но разве он не был слеп с рождения?

Хольц развел руками:

– В этом-то и загадка. И будь у меня ответ на нее, пациент Конев уже отправился бы домой.

– Значит, в те дни, когда он погружается в себя…

– Вы правильно сказали – погружается в себя. Он не путешествует по демоническим мирам и не приносит оттуда голодных духов, как бы ни хотелось в это верить. Это что-то вроде глубокого сна, в котором он погружается в лабиринты своей памяти, где выискивает новые образы. И я не пытаюсь разубедить его в правдивости этих снов, пока не пойму их природу.

– И вы упорно продолжаете игнорировать то, что происходит в вашей клинике, – заметил я. – Только в этих записях я заметил не меньше полдюжины странных вещей, не говоря уже о том случае в корпусе…

– Странности, странности, странности! – Хольц устало вздохнул и откинулся на спинку дивана. – Скажите, во что проще поверить вам? В демонических существ из других миров или в экстрасенсорные способности самого пациента Конева? Мы с вами провели немало философских бесед, но есть жесткая реальность, бьющая носом в неумолимые факты. Вам, как даосу с рождения и не чуждому других верований от синтоизма до Дхармы, странно было бы отрицать и миры голодных духов, и особые возможности мозга, поистине безграничные. Мне же остаются лишь демоны и наука. И как бы ни был велик соблазн списать все на первое, я верен второму – я ученый, господин Лим. Мой пациент – феноменальный случай развития когнитивных функций на таком уровне, который мы и представить не можем. И ложное зрение, как и, простите за выражение, телекинез, – это только начало. И разобраться во всем этом мне предстоит, но не вам. – Доктор Хольц поднялся с дивана и прихватил со столика чашку. – Я не тороплю ваших девушек с завтраком, но после попрошу покинуть мою клинику. Вы узнали, полагаю, все, что хотели.

– Могу я взять с собой записи? – спросил я.

– Разумеется, нет! И мне будет очень неприятно, если окажется, что ваша подруга Руолан Ли, хотя мне больше нравится имя Алина, успела скопировать их на личный сервер.

Я промолчал.

– Всего доброго, господин Лим.

Бессмысленно, все бессмысленно. Кем бы ни был мой друг Марсель Моно на самом деле, путать следы он умел. Или просто я не в состоянии найти очевидное под носом. Потерять все за несколько дней и не ответить ни на один вопрос – это исключительный талант!

Достав из пачки сигарету, я направился к выходу из корпуса – запасному, чтобы не быть на виду у любопытных медсестер, охранников и камер. В приоткрытую дверь врывался сырой сквозняк, я распахнул ее шире и столкнулся, почти налетев на него, с Юшэнгом Лу.

Наверное, начальник отдела безопасности концерна JB Юшэнг Лу был последним, кого я ожидал тут увидеть. И совсем не тем человеком, с которым я хотел бы столкнуться. В неоновых лабиринтах Яндаша он был опасной крысой, шныряющей без особого беспокойства за себя по самым темным углам. Таким же он оставался в белых коридорах офисных небоскребов JB. Его глаза блестели излечивающей жестокостью хирургической стали. И он был слишком стремителен для своих лет.

В тот же миг, когда я увидел и узнал его лицо, тонкое и жесткое ребро его ладони врезалось в мою шею. Я едва успел отклониться, но все же острая боль пронзила плечо и затылок. Что ж, по крайней мере, это не засада. Иначе он ударил бы ножом или просто выстрелил в упор. Я удивил его своим видом не меньше, чем он меня, но застать его врасплох не так просто.

Он бил быстро и яростно, как кобра. Коленка, голень, кадык… Не будь я бывшим полицейским, умеющим хоть как-то отвечать на такое, пары секунд мне хватило бы, чтобы окончить жизнь на крыльце. Я ударял в скользящее пятно перед собой – он казался именно таким, – но промахивался. Лишь пару раз зацепил рукав. Отбил острые костяшки согнутых пальцев, устремленные прямо в лицо. Но пропустил удар в ребра, выбивший весь воздух из легких.

Я был рыбой на берегу, беззвучно открывающей рот. Юшэнг не спешил. Теперь он мог вырвать мне позвоночник кончиками пальцев и прекрасно знал это. Казалось, что он обдумывает – убить меня сразу или оставить калекой. Это заняло лишь пару секунд. Достаточно, чтобы я успел броситься на него всем телом. Он силен и ловок, но всего лишь худощавый старик. Хоть и смертельно опасный. Даже придавленный плечом к ступени лестницы. Я ударил себя по карману в поисках пистолета, но его там не было. Ничего, кроме зажигалки и мятой пачки поломанных сигарет. Почти ничего…

Юшэнг смог высвободить вторую руку. Прежде чем ребра его ладоней ударили по моей шее, я воткнул ему под ключицу иглу. Шанс был один из двух, что игла окажется верной. Но мне повезло. Юшэнг удивленно взглянул на меня, а потом, мне показалось, улыбнулся.

Я поднялся. Болело все тело. Но все же чудом я остался жив. Юшэнг лежал на бетонных ступенях, скорчившись, поджав коленки под жилистую шею, и слабо шевелил губами. Я занес ногу над его горлом. Комиссар не думал бы ни секунды. Юшэнг видел мою нерешительность, и его это забавляло, даже парализованного.

– Вот дерьмо. – Я медленно опустил ногу. Юшэнг что-то прохрипел в ответ.

Дотащить его до палаты было нетрудно. Я не знал, сколько будет действовать парализующая игла, но надеялся, что времени хватит, чтобы его надежно связать. Впрочем, слово «надежно» к таким людям, как он, вряд ли применимо.

Полузабытых навыков хватило, чтобы скрутить его руки и ноги, усадить на хлипкий стул и привязать к спинке. Юшэнг следил за моими действиями с нескрываемым интересом. Когда я наконец оставил его в покое, замотанного веревками из простыней, словно незаконченная мумия, пришло осознание того, что передо мной парализованный, но вовсе не беспомощный глава отдела безопасности JB Юшэнг Лу. И я понятия не имел, что делать с ним дальше.

Он улыбался. Даже обездвиженный веревками и ядом, он непонятным образом казался смертельно опасным.

Я сел на край кровати, не спуская с него глаз, скинул куртку. Нестерпимо болели ребра, скорее всего, были сломаны одно или два. Юшэнг не шевелился и не пытался освободиться. Он понимал, как и я, что рано или поздно я должен буду его отпустить. Это понимал и я, вот только отпустить его – значит пустить себе пулю в лоб. Не отпустить – сделать то же самое.

Юшэнг облизнул сухие губы.

– Дайте воды, господин Лим.

– Вы не в том положении, чтобы продолжать свои игры, – заметил я.

– Верно. Но от этого вещества очень хочется пить.

Я отыскал стакан. Юшэнг пил мелкими глотками, поглядывая на меня. Его глаза смеялись.

– Благодарю, господин Лим. Но мне показалось, вы ждали, что я попытаюсь убить вас прямо этим стаканом.

– Старая лиса не менее опасна, – заметил я.

Он засмеялся, но сорвался на кашель.

– Верно. Но хочу отдать вам должное, вы умеете сражаться со старыми лисами. Никак не ожидал, что с вами будет парализующая игла. Впредь следует быть осторожнее.

«Впредь». Вариант, что он останется тут навсегда, Юшэнг даже не держал в голове.

– Откуда она у вас? – спросил он. – Впрочем, не говорите – знаю. Бедняга Тай – он должен был всадить обойму в вас, господин Лим, и притащить ваше тело ко мне, а не стрелять своими иглами в меня сквозь время и череду случайностей. Впрочем, таких ли случайностей? Все идет так, как должно. Случайность лишь то, что я нашел вас здесь, в этой больнице, хотя и это очередной шаг.

– К чему?

– К мертвому телу. Моему или вашему – не так уж важно. И одно не исключает другого. Вы, вероятно, думаете, что я следил за вами? Все верно, но только до границы города. Ваша подруга Алина – Руолан Ли – хорошо заметает следы и умеет обращаться с дронами. Впрочем, можете думать что вам угодно, – он снова закашлял и слегка шевельнул привязанными к стулу ногами – яд отпускал, – но я приехал к своему давнему приятелю, чтобы обсудить незавершенные дела.

– Можно подумать, что охрана на въезде не ваша, – усмехнулся я.

Юшэнг качнул головой:

– Правительственные войска. До кого-то там наверху дошли слухи, что тут творится непонятно что, интересующее в том числе и наш концерн. Потому и выставили кордон, дырявый, впрочем, как ржавое корыто. Пока доклад не воспримут всерьез, ничего не изменится. К сожалению, господин Лим, к сожалению. – Он снова пошевелил ступнями. – Я попросил бы меня развязать, но не могу дать слово, что не попытаюсь вас убить.

– Играете в благородство? – заметил я.

Юшэнг пожал плечами:

– Я благородный человек, господин Лим. Я обещаю вам, что ваша смерть будет быстрой и безболезненной. И любые попытки выторговать свободу для вашей подружки и лани заранее обречены на провал – это я тоже говорю вам честно. Лань нужна ученым нашего концерна. Руолан не нужна никому, но мне не хотелось бы нескольких недель отчаянной мести, пока болезнь окончательно не убьет ее. Как видите – я честен с вами.

– И после такой откровенности вы будете просить меня оставить вас в живых?

Юшэнг прищурился:

– Иногда вы напоминаете мне вашего друга Марселя. Такой же самоуверенный и не считающийся с законами мира молодой человек. Жаль, что плохо закончил, но, видимо, в этом отпечаток высшей справедливости. Его желание победить весь мир и сами основы вселенной вызывало уважение, пока не начало досаждать. Но, по крайней мере, до самого своего конца он не был скучным и банальным в своих действиях. – Юшэнг едва заметно кивнул мне. – А вы ведь хотели узнать, чего он, собственно, добивался и почему так бесславно встретил асфальт под окном своего номера, верно? За этим вы и прибыли сюда. Вот только ответов тут вы не найдете, они все здесь. Если бы мои руки были свободны, я постучал бы пальцем по седому виску своего старого черепа.

– Нет никакой тайны в том, что Марсель работал на вас, – сказал я.

Юшэнг усмехнулся:

– Единственный человек, на которого работал Марсель Моно, – это сам Марсель Моно. К большому вашему счастью, вы знали его не слишком хорошо. Вам даже сейчас кажется, что вы идете по следу из хлебных крошек, который оставил вам Моно, чтобы раскрыть загадку его смерти. Хочу разочаровать – это дорога прямиком в капкан. Вы помните, от чего бесконечно бежал Моно? От самой смерти. Ничто так не пугало его, как мысль о том, что его жизнь однажды прекратится. И потому он ходил по самому краю, заглядывал смерти прямо в глаза, хотел подружиться с ней, а потом провести ее, как он проделывал это со всеми нами.

– Похоже, что мы говорим о разных людях.

– Это вы так считаете. Я знал только одного Марселя Моно, именно того, который играл со смертью в го, зная, что проигрыша не будет, пока не закончатся ходы. Вы действительно хотите знать, зачем ему нужны были эти несчастные – Стеблов, Конев, ваша лань? Я скажу вам, и для этого даже не нужно меня пытать.

Он любил белые костюмы. Он любил, как на них выглядят капли крови – своей или чужой, не так уж важно. И ему доставляло особое удовольствие с жадностью сбрасывать их с себя, как сухую змеиную кожу, и облачаться в новые. В белом костюме он был и в тот день, когда я заговорил с ним у фонтана в парке Юэсю в Гуанчжоу. Я знал, что он следил за мной, и пару раз дал возможность застать меня врасплох, но Моно не пытался напасть. Напротив, он был осторожен и вежлив. Он дал понять, что знает о ловушке, но не стремится в нее угодить.

– Что вам нужно? – спросил я.

Моно ответил не сразу. Его костюм ослепительно сиял на солнце, а блики в глубине электронных линз погасли. Он не сканировал меня и не вел записи. И знал, что я это замечу.

– Мне нужны ресурсы и деньги. Такие, которых мне не достать, но которые есть у концерна JB. Я говорю о вещах, которые могут вас заинтересовать, иначе не пытался бы связаться с вами.

Я внимательно слушал и не задавал вопросы. Ищущий со мной встречи вопросов не задает. Он убеждает меня, торопливо подбирая каждое слово, не отправлять его к концу дня в холодные подвалы лабораторного центра. Но похоже было, что Моно знает об этом и по каким-то своим причинам не спешит.

– Вы даос, господин Лу? – спросил он.

– Мой отец был хань и воспитывал меня в духе строгого конфуцианства. Моя мать была японкой и буддисткой, но благодаря ей я впитал синтоизм – нечто подобное есть и в Поднебесной. И я одинаково верю как в необходимость исправления кривого, так и в проказливого духа моих ключей от машины, постоянно прячущего их в новые места. Но к чему такие вопросы?

– К тому, чтобы вы понимали – я знаю, чем рискую. Откровенный ответ от Юшэнга Лу – гарантированный билет в могилу.

– Ну, допустим, – согласился я. – Но это означает только одно. Есть что-то, что пугает вас куда больше, чем я.

– И это забвение. Понимание того, что время быстротечно и каждый миг, меняющий мое тело, неумолимо приближает меня к одному исходу – пламени печи в крематории. Я вижу вашу улыбку и понимаю, что вы считаете меня наивным дураком. Каждый человек с того момента, как он поднял палку с земли и придумал первых богов, боится смерти, и тут нет ничего уникального. Этот страх был и раньше – он куда древнее человечества. Так что я выгляжу в ваших глазах чудаком, который жалуется на очевидные и неизбежные вещи. Но я не стал бы искать вас, если бы у меня не было решения этой проблемы. Понимаю, что вы уже навели обо мне справки и знаете, что к сумасшедшим я не отношусь никак. Поэтому прошу еще несколько минут.

Я кивнул, пораженный его наглостью и самоуверенностью.

– Говорят, что наша самая странная привычка – никогда не покидать землю, на которой родился. Говорят, что и вы, господин Лу, выезжаете за пределы Джун Го только по очень исключительным случаям. Но, как говорят в Элосы, – в семье не без урода.

Я засмеялся:

– Забавная поговорка, которой я не слышал. Я даже прощу вам, если вы имели в виду меня.

– Я имел в виду только себя, господин Лу. Вновь и вновь отправляться в темные земли Европы, объятый войной Джонгдонг[29], где вечно царит середина зимы, – часть моей жизни. Сказал бы я, что это дао, будь у дао хоть какое-то определение, но скорее это мое бегство от дао. Впрочем, мы с вами не философы. Я – испуганный смертью романтик, родившийся не в свой век, вы – солдат на службе науки и денег. А Вернер Клаус – молодой ученый из Германии, который вряд ли когда-нибудь станет знаменит или доживет хотя бы до тридцати пяти. Я познакомился с ним случайно. Хотелось увидеть страну, давшую нам экутеры и крикеры, и там, в центре Берлина, я заметил его в унылом и бессмысленном пикете среди других людей в растянутых свитерах и потертых куртках, в черных масках, державших плакаты на незнакомом мне языке. Я не знал, что они требовали и почему их не разогнали. Но среди мусорных площадей в тени Арки они выглядели очень гармонично и трагично. Я сфотографировал их. Один подошел близко и закрыл мою камеру рукой. Он был безоружен, и я предложил ему пива. В одном из еще уцелевших баров – не слишком безопасных, но поражающих своей мрачной дикостью и скрытой энергией хаоса, – он рассказал, что ученый, хотя уже два года как на улице после массовых увольнений. Я рассказал, что путешественник и скоро возвращаюсь в Джун Го. Но он был не слишком впечатлен. Они там в своих диких краях знают о нас куда меньше, чем мы о них. Я попросил экскурсию за деньги, и он согласился, оставив своих друзей торчать под моросящим дождем. А потом мы пили шнапс, и я спрашивал его о работе. Слишком много времени его никто не спрашивал о науке и не поил шнапсом. То, чем он поделился, было достойно других ушей – ваших ушей. Но говорил он это мне. О том, как его отдел работал над экутерами и как с конвейера ушло совсем не то устройство, которое задумывалось, но принесло состояние тем, кто немедленно укатил в Кейптаун со своими семьями, питомцами, любовницами и даже любимыми машинами. Вернер Клаус был из тех, кто не бросил работу, отправив на завод дающие счастье и разрушающие мозг наушники. Он продолжил исследование нетипичных свойств этих занятных устройств – их способность не только разрушать нейронные связи (что было побочным эффектом), но и формировать их. А позже он сосредоточился на возможности считывать их матрицу.

– Я никогда не слышал о Вернере Клаусе, – сознался я.

– И не услышите, господин Лу. Те деньги, которые я дал ему за разработку, вряд ли принесут ему много счастья там. Ехать со мной сюда он отказался, сославшись на необходимость вести какую-то борьбу. Но он не смог сформулировать, с кем именно. А я читал и не мог поверить. На это ушли бы годы работы, но в перспективе бесполезная игрушка для торчков могла бы стать инструментом для безграничных возможностей. Исправление нейронных связей в мозгу, лечение заболеваний, создание копий памяти, запись новой личности, наконец, – все это было возможно. Но в теории. В реальности же у меня чертежи, сотни страниц вычислений и формул и несколько неработающих прототипов. И все это требует специалистов и денег.

Помню, как я сказал, что не хочу в преклонном возрасте получить пожизненный срок за такие эксперименты в Джун Го. На что он ответил, что в родной Сиболии такие дела делаются куда проще. Он попросил партнерство и назвал цену, я взял время для размышлений, уже зная ответ. Все необходимое для работы мне принес его человек ранним утром прямо в кабинет. Он отдал мне оригиналы.

Второй раз я встретил Марселя Моно год спустя. Это было в Харбине. Я не люблю этот город – там слишком холодно для моих старых костей, но дела привели меня на север и задержали на несколько дней. Моно дал знать о себе и уже вечером следующего дня назначил встречу в ресторане «Хонг Фенг Шу» – вполне приличное заведение, где нет непристойной манеры вырывать у тебя слегка помятую салфетку из рук и наставлять в лицо и затылок камеры из темных углов.

– Слышал, что дела наши в Сиболии идут неплохо, – сказал я.

– Уверен, два ваших шпиона присылают вам только достоверные сведения.

Я засмеялся. Этот парень веселил меня своими манерами, но при необходимости я свернул бы ему шею, испытав лишь легкое сожаление.

– Этот город, где рассредоточили моих людей, Яндаш или Уссур – напомните мне.

Он подыграл, верно назвав город. Отчитался о том, что максимальной конспирации удалось достичь. В проекте было задействовано всего восемь ученых, но лучших из концерна и филиалов – я не мог сильно привлекать внимание к проекту. Разделенные на три группы, они вели работу по исследованию предоставленных Моно материалов. И, что важнее всего, – их испытания.

– Небольшой филиал в частной психиатрической клинике. Два добровольца и документы в порядке. Приступим к тестам уже в начале следующей недели.

– Вы не слишком спешите? – уточнил я.

– Время быстротечно.

Я видел Моно почти насквозь, и это «почти» меня беспокоило. Он был похож для меня на прозрачную скользкую рыбу из глубин океана, проглотившую добычу. И этот темный комочек в центре его студенистой души мне не поддавался. Я видел только – он темнее, чем кажется.

– И это говорит мне человек втрое моложе меня.

– Перед бессмертием, которое нас ждет, это не имеет существенного значения, – ответил Моно.

И вдруг я понял, что он думает об этом всерьез. Да, модернизированные экутеры и специальный код уже были способны на многое. Создавать снимок нейронных связей – да. Кодировать его в электромагнитный импульс – да. Создавать новую схему нейронов, накладывая на старую или заменяя ее, – еще нет, но наша группа была очень близка к этому. А значит, и к полному копированию сознания, вместе с памятью, – того, что составляет личность. Именно память Моно считал ключевым элементом.

– Без нее ничего не имеет значения, – уверял он.

– Вы полагаете?

– Если бы я думал иначе, я подчинился бы теории посмертия и принял тот факт, что буду жить вечно в цепи перерождений. И никакие устройства не нужны для того, чтобы влиять на этот процесс. В конце концов, у меня нет никаких убедительных доводов против того, что смерть означает рождение и новый поворот колеса сансары. А значит, бессмертие у меня уже есть.

– Так к чему же вы стремитесь тогда, Моно?

– Моя память. Мое я – это то, что я хотел бы забрать с собой. Простите, что говорю кощунственные вещи в присутствии человека, мама которого следовала учению Дхармы. Но думаю, что кроме божка ключей от вашей машины есть еще один, которому мы поклоняемся с не меньшим рвением. Дух денег.

Моно был прав. Хотя его страх смерти выглядел для меня отталкивающим и вовсе не красил этого проницательного и умного человека. Потому я предпочел смотреть на золотые кусочки гобаожоу, с которых медленно стекал в тарелку кисло-сладкий соус.

Неделю спустя Моно прилетел ко мне в Гонконг. Я видел, что он предельно обеспокоен, хотя лицо его казалось невозмутимым.

– Испытания прошли неудачно? – спросил я.

– Напротив. Но есть вещи, которые мы не учли.

Как оказалось, мы были слишком узколобы. Матрица личности, превращенная в волну, продолжала обладать сознанием – это то, чего мы предположить не могли, как и то, что эта волна становилась многомерной и проваливалась сквозь границы миров. Да, я человек, воспитанный в духе конфуцианства и буддизма, но и мне сложно было принять, что тот спектр бесконечных миров, о котором говорили Гаутама и другие великие учителя, существует в действительности. А Моно привез мне доказательства, то, что можно было бы назвать бредом испытуемых и списать на издержки экспериментов, если бы концерн не вложил в проект слишком много средств, а на кону не стоял бы риск провалиться в миры демонов, бесплодные пустыни и неведомые края, где нет ни Джун Го, ни привычных нам мест, в тот момент, когда сознание начнет покидать и мою старую голову, опутанную устройствами Моно.

Что видели подопытные Марселя? Я читал отчет и словно проживал все сам. Мир, где царят механические компьютеры, а небо бороздят дирижабли; мир, где есть город под прозрачным куполом; место, где в небе вечно висит огромное красное солнце; заснеженные леса и степи; территории бесконечной войны; темные вселенные, полные мостов и башен, под которыми копошатся потерянные духи – возможно, те же импульсы-матрицы, затерянные среди миров, – жертвы экспериментов каких-нибудь других Марселя и Юшэнга или же действительно голодные духи-преты, о которых рассказывала мне матушка. Марсель сгущал краски, но я не понимал зачем. Мне не хватило проницательности.

– Проблема решаема? – спросил я.

– Разумеется, – ответил он, и мне не понравился блеск в его глазах.

На следующий день Марсель Моно исчез. Исчезли и восемь моих ученых – их тела нашли в Ангаре неделю спустя. Не думаю, что это сделал сам Марсель, но тот, кто ему помогал, был безжалостен и очень хорош в своем деле. Добравшийся до наших серверов вирусный код сожрал все данные по проекту в тот же час, когда мои агенты не вышли на связь. Я потерял проект. Я потерял деньги и бессмертие. И, разумеется, Марселя Моно.

Юшэнг закончил свой рассказ. Минутой позже, чем в палате оказалась встревоженная Алина. Она смотрела на старика прищурившись и прикрывала собой Лань.

– Милая девочка, – сказал он улыбаясь. – Жаль, что мне не удастся вас спасти. Но есть вещи важнее ваших жизней.

– Что он тут делает? – спросила Алина, тронув меня за плечо.

– Пытается создать видимость, что у него все под контролем, – ответил я. – Хотя на вашем месте, господин Лу, я бы начал предлагать варианты компромисса.

– Он тянет время, Кирилл.

Юшэнг засмеялся хриплым старческим смехом. Тонкая кожа на его подбородке тряслась.

– Проницательная девочка. Жаль, что почти мертва. Простите мне мою грубость, госпожа Ли, но я привык говорить правду.

– Тогда скажите, в каком пальце у вас имплант-маяк? – сказала Алина и повернулась ко мне. – Он отправил сигнал сразу, как увидел тебя, Кирилл. Чем он тебя тут развлекал, пока сюда едут его люди? Сказками или историями из своей жалкой жизни?

Юшэнг согласно кивнул:

– Все верно. В правой руке под основанием большого пальца, чтобы случайно не задеть палочками во время еды, – я левша, госпожа Ли.

Я подскочил и впился пальцами в его жилистое горло.

– Послушайте меня! Мне безразлично, кто и в каком количестве сюда едет. Вас я не отпущу просто так. Пока не получу гарантий, что с девочками все будет в порядке.

– Есть только одна вещь, – сипло произнес он, – которую я хочу знать. Где Марсель Моно?

– Вы же не настолько глупы! Он… – Я осекся и вдруг понял, о чем говорит старик.

Его глаза блестели.

– Кажется, до вас наконец дошло. И как вы поступите теперь?

Я не успел ответить. Алина подняла пистолет и без раздумий всадила три пули в его тощее тело. Юшэнг вздрогнул, с любопытством взглянул на Алину, но четвертая пуля прошла сквозь его голову, разбив вдребезги окно.

Мне не хватало тумана, стоявшего у подножья сопок все прошедшие дни. Солнце слепило, отражалось в воде и слепило снова. Даже след от лодки – мелкие разбегающиеся барашки – казался нестерпимо ярким. Приложив руку к глазам, я мог рассмотреть белые корпуса на берегу и застывшую у воды фигуру в белом халате, смотрящую нам вслед. Прежде чем небо наполнили дроны, а вереница машин подъехала к воротам больницы, мы уже скрылись в лесу, бросив лодку на пустынном берегу. До станции меньше километра. А оттуда какая разница куда? Главное – подальше.

Первым был пустой электропоезд на север. Плавно рассекая лес, он увозил нас все дальше и все быстрее. За прозрачными окнами мелькали низкие крыши маленьких станций.

Алина смотрела в окно, прижавшись щекой к стеклу. Я несколько раз пытался заговорить с ней, но она не отвечала. Лань пыталась тоже прилипнуть к окну, явно подражая Алине. Но глаза ее смотрели на меня. Она изредка открывала рот, словно хотела что-то сказать, но замирала без движения, и глаза ее потухали, словно искры разбуженного интеллекта хватало совсем ненадолго.

Пустой вагон сиял от рекламы. В холодном тамбуре укоризненно качала головой голограмма проводника в синей фуражке и указывала пальцем на табличку «не курить». Он мерцал и молчал. Я вытряхнул на ладонь обломки сигарет, выбрал самый длинный и выдохнул сквозь призрачного блюстителя чистоты зеленоватый дым. Датчик на потолке давно уже пришел в негодность, а лазерный проводник продолжал нести службу, все так же сердито водя из стороны в сторону благородным подбородком.

Лес за окнами кончился внезапно. Потянулись поля солнечных батарей, а за ними громады дымящих труб на горизонте. Круглый аэростат поднимался над ними огромной тусклой луной в облачном небе.

Телефон в кармане вдруг ожил и запищал. Мог звонить комиссар или кто-то из его людей. Я торопливо выудил его, протер пальцем экран от пыли. Чат строчка за строчкой писал мне одно и то же: «Подключи тариф, подключи тариф, подключи…»

«Привет, Марта», – написал я, едва попадая в мелкие кнопки.

«Кирилл…»

«Марта, я не мог связаться с тобой. Ты не отвечала».

Я хотел спросить, все ли в порядке, но вдруг понял, насколько глупым будет этот вопрос.

«Кирилл… Оформи тариф».

Я сунул телефон в карман и прижал затылок к холодной стенке тамбура. Сволочи отняли у меня все. И Марсель – главная сволочь этого мира – пытается отнять оставшееся. Даже безобидный чат. И безобидную Лань. И умирающую девушку, от близости с которой не осталось ни привкуса счастья, ни тени романтики. Только ощущение обреченности. И горечи от того, что ты не всесилен, чтобы помочь ей. Достаточно в мире тех, кто считает себя всесильным. Один с простреленной головой и привязанный к стулу пачкает кровью пол в палате. Другой вместе со своим шелковым халатом и кучей тайн буквально испарился в недрах крематория. Я снова прокручивал в голове тот день, когда приехал к гостинице в центре Яндаша, когда увидел в луже его труп. В памяти всплывали вырезки из газет, пришпиленные к стене, безмолвная Лань с ладонями на коленках и разбитое окно. Кто бы ни покончил с Марселем – это был человек, имеющий к нему много претензий, и это точно был не Юшэнг Лу.

За окнами снова потянулся лес. Громада аэростата всплывала над его острыми пиками, и наш поезд стремительно погружался в серую тень.

Алина проскользнула в тамбур через приоткрытую дверь, бросила на меня затравленный взгляд и щелкнула зажигалкой. Синий призрак проводника безучастно смотрел на огонек ее сигареты.

– Она спит, а в вагоне никого, – ответила Алина на мой немой вопрос.

Я промолчал. Выпросил еще одну сигарету и вдохнул приторный дым.

– Как просто все было еще вчера, – продолжала Алина. – Никакой погони и никаких убийц, мы трахались, и в кои-то веки – ты не от безысходности, а я не за деньги, Марсель был мертв, а мы живы. Теперь все очень и очень относительно. – Она прищурилась и едва заметно кивнула мне, выпуская дым себе на грудь. – Поморщился. Не нравится слово? Зато оно честное. Двое в шаге от смерти, выпихнутые тонкой белой туфлей из привычной жизни на самый краешек мира и при этом испытывающие даже неприличную симпатию друг к другу, в таких условиях не занимаются любовью, они трахаются. Как в последний раз. Ожидая, что в тот момент, когда ты кончаешь, пуля из открытого окна вышибет тебе мозги.

Она замолчала. Пейзаж за окном сменился гладью озера.

– Нужно позвонить комиссару, – сказал я. – Он говорил о каком-то городке на северо-западе.

– Тулум, – тихо сказала Алина.

– Это где-то на границе?

– На самой границе. – Она положила на узкий выступ у окна недокуренную сигарету и вышла, прикрыв за собой дверь.

Все было действительно проще вчера – в этом Алина права. И Марсель был мертв, как и положено человеку, чьи мозги разлетелись по мокрому асфальту. Теперь я совсем не был в этом уверен. Как и в том, что его действительно убили. Если Юшэнг не бредил и хотя бы частично говорил правду, для Марселя был единственный выход – это выход в окно. А потом волновой слепок его безумного «я» завис между пространствами и мирами, как путник на пересечении тысяч разбегающихся тропок. Может, никто и не проникал в его номер и не выбрасывал его из окна, впрочем, я не верил и в то, что влюбленный в жизнь Моно сделал это сам. Разве что… Мне никогда не приходило это в голову раньше. Но ведь в номере Марсель был не один!

Тулум встречал нас ветром и мерцанием потрескивающих вывесок на низких зданиях магазинчиков и заправок – ярких на фоне темно-синего вечернего неба. Горел пыльный закат. Ветер гнал мусор по пустынным улицам, шевелил кроны редких чахлых деревьев. Позади нас зажигался свет в больших окнах кирпичного здания станции, над которой, скрипя натянутыми тросами, угрожающе пошатывалась радиомачта. Яркая полоса электропоезда змеей ускользала к горизонту.

Граница была совсем рядом. Сопка, на которой тускло светились домики, беспорядочно разбросанные по склону, была еще наша, а за ней и изгибом реки начинались бескрайние территории Элосы. Граница чувствовалась во всем. Почти ни одной вывески на мандаринском – везде русские слова, даже над входом в придорожный отель. Впрочем, пара иероглифов все же стыдливо жалась под неоновой кириллической вязью.

– Именно в таком месте я и мечтала сдохнуть, – сказала Алина, потянув на себя ручку скрипучей двери.

Администратор был молод и абсолютно лыс. Под стеклами очков виднелись его закрытые глаза, а приоткрытый рот наполнял тесное фойе без окон размеренным храпом. Он сидел в кресле, скрестив руки на груди и откинув голову на спинку. Едва я стукнул костяшками по деревянной стойке, он приоткрыл глаз и сообщил, что оплата только наличными.

– Ракушками или соболиными шкурами? – уточнила Алина.

Администратор флегматично заявил, что терминал сломан, вроде как и не заметив сарказма. На его лысине играли блики от тусклых желтых ламп под потолком. На краю стола блестел глянцем новенький телефонный справочник с помятой обложкой, заложенный карандашом на середине. Парень покосился на справочник и убрал его со стола.

– Два номера. – Алина положила на стол несколько свернутых вчетверо купюр.

– Разумеется, – ответил администратор. – У нас их всего два.

Оба оказались на втором этаже за темной лестницей между наглухо закрытой дверью адвоката и лавкой ремонта экутеров и телефонов со сломанным замком. На пыльной старой дорожке под ногами уже не был различим рисунок, зато стояли в ряд три пустые пивные банки. Под моей дверью валялась смятая пачка сигарет.

– Дешевое текстовое порно – везут через Монголию, – сказала Алина, открывая перед Ланью дверь в номер.

– Ты о чем? – не понял я.

– В обложках от телефонных справочников. Фишка такая. Называется «побегать по номерам», не слышал?

Я пожал плечами.

Алина тоже повела плечом, передразнив меня.

– Приятный собеседник, я смотрю. Заходи давай, подружка.

Дверь за ними закрылась с шумом. Тонкий дверной наличник задрожал, но чудом не отвалился.

Я вставил в замок старомодный ключ, провернул не без усилия. Из комнаты пахнуло затхлым воздухом и несвежими простынями.

– Эй. – Дверь Алины снова приоткрылась, и показалась ее косматая голова. – Спускайся вниз через полчаса. Я успею помыться, если тут бывает прозрачная вода, и собраться. Отыщем самый задрипанный бар в этом городке – тут точно должен быть такой.

Идея была плохой, но из тех, от которых отказываться глупо. Бар нашелся в конце улицы. Окна его светились янтарем, а небо над ним горело зловеще-красной полосой. Ни одного дрона в вышине, только редкие птицы и блеклые звезды. Улицы были пусты, зато в баре не протолкнуться. Особенно у стойки, где гремел бутылками верзила с бородой и в безрукавке. Повсюду оглушающий поток незнакомой речи – я узнавал только редкие русские и монгольские слова, а остальное расплывалось бессмысленной какофонией. Под потолком восседало на лакированной ветке взъерошенное чучело степного орла.

Меня бармен не понял, но Алина отлично говорила на русском и даже ругалась, насколько было ясно по ее тону. Она забрала бутылку и два стакана и кивнула в сторону высокого подоконника, который пока никто не додумался занять.

– Ты забрала целую бутылку? – заметил я. – Думал, что так нельзя. По крайней мере в Яндаше…

– Все можно, когда ты злой и у тебя есть деньги. – Она плеснула в оба стакана и, стукнув по моему, сразу выпила, не дожидаясь меня.

– Если у тебя есть наличные…

– У меня всегда есть наличные. На случай если придется быстро и незаметно уезжать. Бесценный жизненный опыт.

– …тогда купи мне сигарет, – продолжил я.

Алина нахмурилась, а потом вдруг рассмеялась:

– Не успел переспать с девушкой, как клянчишь у нее деньги.

Я развел руками.

– Ладно, с меня сигареты, а с тебя тоже кое-что. – Она села поудобнее. – Скажи про меня что-нибудь плохое, даже гадкое.

– Зачем?

– Я попросила.

Я выпил теплый виски и достал обломок сигареты.

– Ты шлюха.

– Это не новость.

Я затянулся, чувствуя, как разливается огонь по пустому желудку.

– У тебя пухлые бедра и маленькая грудь.

– В точку, – пожала плечами Алина. – Но звучит не слишком убедительно.

– Хорошо. Ты убийца.

Алина хмуро кивнула и снова наполнила стаканы:

– А вот это уже похоже на чертову правду!

Она тоже закурила и теперь смотрела мне прямо в глаза.

– Ты слышал о том, что сделала Руолан Ли? Много не слишком приятных вещей. Наверняка комиссар-болтун тебе рассказывал.

– Не думаю, что это была ты.

– Да какая на хрен разница! Чужими или своими пальцами? Они все это заслужили. Даже старичок, хотя его можно было и не трогать. Засранец едва бы добрался до меня раньше, чем опухоль.

– Тогда зачем? – спросил я, пытаясь поймать в фокус ее лицо.

– Из-за тебя, тупой ты придурок! Тебя и твоей Лани!

Я промолчал, раздумывая, можно ли в подобном случае говорить спасибо. Склонялся к тому, что она врежет мне по лицу, и продолжал молчать.

– На здоровье. – Алина прислонилась к стенке и закрыла глаза. А я думал о том, видит ли она через очки, когда ее веки закрыты. Бар гудел и звенел стеклом бутылок, где-то зачиналась драка. Меня дважды задели плечом, но я сделал вид, что не заметил. Я смотрел на Алину не отрываясь. Ее лицо казалось смуглым в тусклом свете. Она слегка покусывала губу, шелушащуюся от ветра и долгого отсутствия помады.

– Ты очень красивая, – сказал я, ожидая пару крепких слов в свой адрес. Но Алина приоткрыла глаз и улыбнулась.

– Ты это серьезно?

– Я могу это повторить.

Она прижала палец к моим губам:

– Не надо. Одного раза вполне хватит. А это пойло из бара – действительно крепкая штука. Мы едва выпили по стакану, а ты уже несешь всякую чушь.

Я согласился с ней, сходил к барной стойке и принес тарелку жареных пельменей. Алина задумчиво смотрела на них, подперев щеку кулаком.

– С тобой даже не напиться, зануда, – сказала она. – Сигарет купил?

Я положил пачку рядом с тарелкой, казавшейся неприлично маленькой на фоне темной бутылки из толстого стекла. Попытался снять куртку, но все время что-то мешало позади.

– Сидит и смотрит, – сказала Алина и, приложив пустой стакан к очкам, принялась разглядывать что-то позади меня, как в бинокль. Я обернулся. Тощий косматый парень в водолазке и с родинкой на подбородке откуда-то нарисовался возле нашего подоконника и теперь потягивал жидкое пиво, воровато посматривая на нас. Рукав моей куртки цеплялся за его наплечную сумку.

– Мой парень сломает тебе нос, – предупредила Алина. Это было смешно, хотя отчасти и вполне могло оказаться правдой. Но парень показал пальцами десятку и слегка пододвинулся к нам. Обернувшись, он извлек из сумки чехол для очков и слегка приоткрыл. Люминесцентные глаза ярких таблеток взглянули на нас из темноты.

Алина закатила глаза:

– Кирилл, они тут еще и торчат по старинке. Сейчас отниму и выкину из бара.

– Не выйдет, – хмыкнул парень. – Я с хозяином в доле.

– Мигрант, что ли? – спросил я.

– Бывший. Закрепился. – Он произнес последнее с такой гордостью, словно не дурью торговал, а как минимум лекарством от сибирской язвы. – Меня Ильдар зовут.

– Да мне плевать, – отвернулась Алина и застегнула куртку на груди.

За окном доплавился закат. Только тонкая бордовая полоска отделяла еще землю от неба.

– Слушай, Ильдар, таблеток не надо. Надо место потише и поспокойнее.

Я показал сложенную вчетверо пятерку.

– Могу показать тир, – пожал плечами Ильдар.

– Алина, мы идем в тир? – спросил я.

Она прихватила со стола бутылку и ссыпала пельмени в свернутый из салфетки кулек.

– Хоть к черту на рога.

На улице поднялся ветер. Он швырял песок и пыль нам в лица, шуршал по дорогам мусором и прошлогодними сухими листьями. Улица, изгибаясь, ползла на сопку, и вдоль нее все мельче становились дома, все облезлее казались их стены. А асфальт превращался в крошку и паутину трещин. Наконец я понял, что отель с русской неоновой вывеской и бар – чертов центр города.

Подсвечивая редкие облака и плоские крыши домов рассеянным светом, по небу плыли два аэростата, напоминая, что пограничная зона совсем рядом. А за ней тянулась такая же пустынная, как и Сиболия, элосская Сибирь. С вершины сопки мы видели сторожевые башни, три ряда колючей проволоки, по которым блуждал свет прожекторов.

Мы плюхнулись на еще теплую бетонную плиту, нависшую на треть над вершиной сопки. Алина села на самый край, поджав под себя ноги. Между нами стояла зеленая бутылка, в глубине которой поблескивал свет от фонарей. Ильдар стоял рядом, засунув руки в карманы светлых джинсов, глубоко дышал и едва заметно улыбался, словно мы с Алиной сделали большое дело – вытащили его на перекур в разгар сложной и непомерно унылой работы.

– Элосы не бегут, – сказал он, кивнув в сторону пограничной линии. – Бегут те, кто из Европы и Джонгдонга транзитом. Думают, что если тут глушь, то и граница дырявая. Может, и так, только места знать нужно.

Последнее он сказал с особым достоинством, будто знал немало о таких местах и намеревался недешево продать информацию об этом.

– Ильдар, – Алина взболтнула содержимое бутылки и приложилась к горлышку, – мы никуда не собираемся бежать. Мы собирались посидеть в тишине и обговорить, как отчаянно будем трахаться сегодня ночью. Без тебя, естественно.

Ильдар усмехнулся и запахнул куртку:

– Смотрите внимательно. Вон тень у дальнего забора. Ладно, вы, может, и не заметили, но у меня глаз наметан – сам стоял так когда-то. Через три минуты караул будет максимально далеко от этого места, а дроны пойдут на новый виток. И тогда они попытаются.

– О ком ты вообще говоришь? – спросила Алина.

– Тише! – отозвался Ильдар.

Алина взглянула на меня и похлопала глазами:

– Он меня заткнул, ты слышал? Сейчас допьем, и я разобью бутылку ему об голову.

Ее слова прозвучали не слишком уверенно, но очень хорошо соответствовали тому, что окружало нас: продуваемая всеми ветрами пустошь, пропитанная алкоголем, потом и вечным страхом, обреченная тень под фонарями сторожевых вышек, мусор, выдуваемый из подворотен низких облезлых домиков, и запах безысходности. Лучшее место для того, чтобы разбить кому-то голову бутылкой. Даже просто так, от этой самой безысходности. Где-то далеко за стеной леса горел Яндаш с его вечной суетой. Там тоже была грязь и страх, но не было этой удивительной опустошенности, которая проникала под кожу вместе с сыростью и ветром.

На пустоши лежал, накренившись на один бок, ржавый остов корабля. Огромная старая баржа, которой совсем не место здесь. Я указал на нее рукой, но Ильдар только пожал плечами.

– Смотрите внимательно, – сказал он.

В тени мелькнуло что-то еще более темное. Теперь я тоже видел. Тонкая фигурка кралась вдоль ограды по своему, только ей известному и хорошо просчитанному маршруту. Шаг, еще один – не слишком быстрый, чтобы не привлекать внимания дронов. Плавно, словно ветер качает ветви деревьев.

Тень отделилась от тени и слилась с другой, протянувшейся от сторожевой башни. Но тут нельзя было задерживаться долго. Я понял вдруг, что внимательно слежу за этим подгоняемым страхом незнакомцем, переживая за каждый его шаг. А тот двигался вместе с тенью, синхронно со скользящим по пустоши пятном света.

– Просчет, – сказал Ильдар и закурил. – Дроны возвращаются.

Все произошло быстро. Красные огоньки один за другим всплывали из-за обтянутого колючей проволокой горизонта. Тень метнулась вперед, поняв, что это единственный шанс. И свет выхватил ее из серой ночи.

Два коротких залпа, и фигурка растянулась на камнях в свете фонарей. Ее руки слегка подрагивали, а пальцы царапали острый гравий. Могло показаться, что на этом все кончилось, но дроны увидели нежданную цель. Ожили дула их автоматов, разрезали темноту и тишину ночи свинцовым ливнем. Пули втыкались в тело с немыслимой скоростью, а в свете прожекторов зависло розовое облако.

– Твою мать, – сказала Алина, привстав.

– Это называется у нас «Тир». Сегодня скучновато, но бывают действительно забавные представления.

– Ты ублюдок, – тихо произнесла Алина.

– Я гражданин славного города Тулума. Добро пожаловать!

– Просто найдите меня, если что-то понадобится. А в Тулуме вам очень скоро что-нибудь понадобится, – крикнул Ильдар и махнул рукой.

Алина показала ему неприличный жест и схватилась за перила. Табличка гостиницы покачивалась и казалась непомерно далекой.

– К черту этот городок и эту гребаную жизнь, – заключила она и села на ступеньку. Я опустился рядом, погладил ее по бедру, упругому и гладкому под натянувшейся тонкой тканью джинсов.

– Или поцелуй, или отвали, – предупредила Алина.

– А как насчет обнять?

– Только если поделишься сигаретой.

Я убрал пачку.

– Нет. Тебе будет плохо.

Алина удивленно подняла брови и вдруг рассмеялась почти в полный голос, спугнув вороватых уличных кошек.

– Ты, видимо, думаешь, что мне сейчас невероятно хорошо. – Она вздохнула и поджала губы. – Ладно, чертов Ильдар прав. Мне нужны мои дурацкие уколы. Надеюсь, их он раздобыть сможет.

Я угрюмо согласился. Следил за тем, как из бара выталкивают нетрезвый дуэт – двух мигрантов в белых рубашках, расстегнутых почти до пупка. Один рвался в бой, не замечая, что охранник выше как минимум на голову. Другой пытался урезонить его и оттащить за локоть. Из дверей бара вырывалась музыка и ядовито-желтый свет.

– Когда смотришь на этот городок, то хочется жить, – сказала Алина. – Чтобы сдохнуть в каком-нибудь другом месте, но только не тут. Идем.

Не дожидаясь меня, она зашагала к двери неровной походкой, цепляясь за ступеньки носами стоптанных кроссовок. Я пошел за ней не сразу. Закурил, вдыхая вместе с ядовитым дымом теплый пыльный воздух Тулума. Над плоскими крышами светилось низкое небо.

В голову лезли мысли о том, что эти улицы и домишки похожи на номер в грязном мотеле, в который тебе приходится заехать за пятьдесят юаней в сутки, поскольку денег на более приличную комнату у тебя нет. И тут либо ни до чего не дотрагиваться, сторонясь липкого столика, мятых простыней в пятнах и залапанных стаканов и мечтая как можно скорее покинуть это место и помыться; либо, сунув под голову пахнущую потом подушку, включить телевизор с трещиной на экране и подумать, что этот пыльный диван не так уж плох, а пятьдесят юаней – совсем недорого, чтобы провести тут следующие пару лет. Каким-то диким коктейлем оба этих порыва смешивались внутри, разбавленные изрядной долей виски и табачным дымом.

В конце концов, так ли много вариантов? Дождаться комиссара, который увезет отсюда или велит обосноваться здесь надолго. Или ждать прихода парней в черных костюмах с начищенными туфлями и короткими автоматами в руках. На их пиджаках могут быть нарисованы логотипы JB, или же черепахи на их коже – не так уж важно, кто явится за нами. Мы уже на самом краю. Но можно двинуться дальше – стать розовым облачком под свинцовым градом, а если повезет – тенью на просторах Элосы или в готических руинах Европы. Но в конце концов еще один день прожит, и если ночью не заявятся гости – она действительно как создана для того, чтобы напиться и потрахаться.

Я отправил окурок в темноту, и он рассыпал сноп искр. Поднялся и посмотрел на горящее бледным светом окно над головой.

Алина сидела на полу у двери номера, обняв руками коленки. Теплый ветер гулял по коридору и шевелил ее волосы.

– Дура, – сказала она.

– Ты же не про меня так? – улыбнулся я.

Она взглянула на меня блестящими глазами:

– Ты тоже дурак. Непроходимый.

Я оттолкнул дверь. Вошел в тесный номер. Телевизор хрипел помехами на горбатой тумбочке. По разворошенной кровати была раскидана одежда. На полу шелестел желтыми страницами порванный справочник. Лани нигде не было. Как и каких-либо признаков, что она вообще была в номере.

– Мы должны были спасти хотя бы ее, – сказала Алина.

Я протянул ей полупустую пачку сигарет.

Похожие на дим-сам, только большие конвертики из бледного теста горкой лежали на пластиковой тарелке. От них шел густой пар, но Ильдар не обращал на еду никакого внимания. Он придавил тарелкой стопку синих купюр, грозивших разлететься по всему крыльцу закусочной от порывов ветра, и с прищуром вглядывался в мутный экран моего телефона.

– Еда остынет, – напомнил я.

Он безразлично пожал плечами.

– Этот чат… Никогда не видел ничего подобного. Человек, который это сделал, – большой гений. Если такое вообще возможно. Электронная копия мертвеца.

– Полегче, – предупредил я.

Ильдар виновато пожал плечами:

– Извини. Подружка?

– Жена.

– И ты хочешь, чтобы я взломал этот чат или нашел человека, который это сделает. Я думал, что твоя дерзкая девочка может. Сама Руолан!

– Навел справки?

Ильдар уклончиво качнул головой.

– Не хочу, чтобы она видела, – объяснил я.

– С этого бы и начал. Поищу. Что еще? Таблетки, крикеры, чтобы скоротать время?

Я промолчал. По улице проехал зеленый фургон, подняв за собой облако пыли. На брезенте красовался полувыцветший знак пограничной службы. Ильдар что-то сказал насчет облавы в течение часа, но я пропустил это мимо ушей.

– Это будет стоить денег, – предупредил Ильдар.

– Таких? – Я указал на стопку под горячей тарелкой.

– Элосские рубли. Тут на границе – обычное дело.

– Ладно, тогда еще вот что. – Я показал фотографию ампулы.

Ильдар с сомнением взглянул на меня, потом снова на снимок:

– Сколько нужно бедняге?

– Четыре ампулы. Для начала.

– Хорошо. – Ильдар забрал тарелку и пачку денег и засобирался.

– Стой. Не все. Мне нужно девушку найти.

Ильдар поставил тарелку обратно.

– Я думал, ты со своей. Но не вопрос. Тайку, хань, элосску, туранку? Как ты догадываешься, у меня есть каталог.

– Конкретную девушку, – перебил я. – Ее выкрали вчера ночью прямо из номера. Кто-то из местных, само собой. Ни следов, ни требований. И сбежать сама она сможет вряд ли. Она – лань.

Монгольские глаза Ильдара сверкнули.

– Когда я говорил, что можно обращаться ко мне, я не имел в виду сразу столько запросов. Не то чтобы я против, но это будет стоить больших денег. Если кто-то увел у вас лань в Тулуме – он знал, что делает. Товар редкий. И найти концы будет непросто. Я бы попросил предоплату.

Он назвал сумму, от которой у меня не было и десятой части. Я порылся в карманах и выудил социальную карточку.

– Слушай, есть только это. Совсем недавно продлена. Подписка уровня «С». Чуть больше, чем одиннадцать месяцев. Пароль на перерегистрацию Сяо написан на обратной стороне.

Ильдар с сомнением повертел в руках пластик.

– Ты предлагаешь мне пожить в Яндаше почти год. Что за чертов праздник? В чем подвох? Это барак на окраине?

– Малый Сычуань. И карточка настоящая – можешь проверить.

Ильдар сунул карточку в карман и пожал мою руку.

– Чем меньше времени ты будешь искать лань, тем больше проведешь в своей новой квартире, – добавил я.

– Знаешь что? По рукам! Найдем мы твою куклу. Уколы завезу завтра. Заводскую упаковку не обещаю, но все будет по-честному, учти.

Он наконец поднял тарелку с остывшей едой, оперся на перила и принялся жевать, близоруко всматриваясь в пыльную улицу. Изредка проезжали машины, подпрыгивая на кочках. Тень от часовой башни, венчающей здание вокзала, протянулась к нам темным пальцем. Лавки на другой стороне улиц облепили мигранты с еще не просроченными транзитными пропусками. Они медленно просыпались, щурясь от солнца, и крутили затекшими шеями. Еще один потраченный день из стремительно тающего календарика. Кому-то хватит времени даже взглянуть на Яндаш, а кого-то выдворят навсегда уже сегодня.

– Тоскливо, верно? – спросил Ильдар. Он жевал свои «манты» и щурился от дыма моих сигарет. – Тут мог бы быть чудесный городок, если бы не граница.

Я заметил про себя, что слово «чудесный» вообще не применимо ни к чему в Сиболии.

– Но тут есть много потрясающих вещей, – продолжал Ильдар. – Я буду скучать по ним. Целых одиннадцать месяцев. Что, думаешь, что тут не по чему тосковать? Разве что по пыли и грязи? – Он засмеялся. – Да, Тулум похож на болото, и он засасывает тебя, сколько бы юаней или рублей ты ни носил в кармане. Свойство всех приграничных городков.

– Слушай, ты даешь мне рекламу, уговариваешь тут остаться? – спросил я.

– Нет. Просто поддерживаю разговор. Ты слышал об «эффекте Инумо»? Говорят, что его корни где-то здесь. Впрочем, любой захолустный городок претендует на это не меньше.

– Слышал, но никогда не проверял.

Ильдар серьезно кивнул:

– Я проверял. Оно работает. Самая засекреченная информация в Сиболии или даже на всем Востоке. Говорят, что это какой-то проект правительства или корпораций. Настолько защищенный, что любые запросы о нем немедленно стираются, даже само слово под запретом. Я пробовал – создал папку с именем «Инумо» в своем ноутбуке. При первом подключении к Сети она исчезла. Пробовал набирать текст с вкраплением этих слов. Стоит выйти хотя бы в локальную сеть – слова пропадают прямо из текста. Что думаешь об этом? Ты же был полицейским, должен знать такие вещи.

– Я был упаковщиком.

Сунув окурок в переполненную урну, я хлопнул Ильдара по плечу:

– Найдешь меня в гостинице, как что-нибудь узнаешь. И поспеши, будь добр. Ты теряешь время, которое мог бы провести в Яндаше.

– Начну, как только доем, – пообещал Ильдар и снова уставился в конец улицы тоскующим взглядом.

Скорее всего, некоторое время он смотрел мне вслед, прокручивая в мозгах возможность бросить все и отправиться в Яндаш прямо сейчас. Осуждать его я не мог – мне самому не хватало неоновых высоток и опутанного проводами неба. Никогда не думал, что буду скучать по всему этому. Впрочем, Марсель однажды говорил, что ностальгия – довольно сильная и гадкая штука. Только у него она была, каким бы странным это ни казалось, по местам, где он еще не был. Он говорил, что его дао – это дао, и смеялся, опираясь на трость. Интересно, бывал ли он в Тулуме? Если и так, то этот городок вряд ли отпечатался в его памяти.

«Тут мог бы быть чудесный городок, если бы не граница».

До отеля оставалось шагов двести, но я шел в другую сторону. Вряд ли Алина была бы рада меня видеть, хотя сейчас как никогда стоило держаться вместе. Когда мы поняли, что Лань действительно украли, она немедленно обвинила в этом себя. Уж лучше бы просто заплакала. Ее слепые глаза все еще могли щуриться. Она торопливо подключала к очкам провод, выдернутый из телевизора и частично из стены, через видавший виды переходник. Картинка на экране зависла, а в стеклах очков Алины запрыгали синие строчки.

– Что ты задумала? – спросил я.

– А на что похоже?

Сквозь пыльные занавески пробивался рассвет. Алина сидела на шатком стуле и готовилась войти в Хризантему.

– Не лучшая идея, – сказал я.

Она сорвала с себя очки и теперь смотрела на меня слепым взглядом:

– Я слушаю идею получше!

– Ильдар.

– Еще один проходимец – именно то, что нужно сейчас. Спроси у него заранее, не он ли отвлекал нас зрелищами, пока его дружки шарились в номере. Если скажет, что нет, – верь на слово. Вроде бы честный человек. И таблеток купи в знак вечной дружбы.

– Прости, а что ты хочешь найти в Хризантеме? – развел руками я.

Она не ответила, нацепила очки и отвернулась. Луч солнца пробрался в щель между занавесками и заскользил по дощатому полу. Коснулся крашеной стены и выхватил из полумрака рисунок. Кто-то разрисовал стену прямо поверх акриловой краски, которой была замазана шершавая штукатурка. Пушистые облака, расправившее два крыла пристроек здание незнакомой станции с конической крышей, странная двойная водонапорная башня из кирпича, двускатные домики и плоский круглый фонтан. Видимо, одним из постояльцев был художник, в порыве вдохновения исписавший унылые стены. Хозяин же мотеля справедливо решил, что оставить как есть будет дешевле, чем покупать банку краски и возвращать номеру первозданный вид. Я пригляделся к зданию станции на стене. Название города явно было написано с ошибкой.

– Мне будет спокойнее, если ты уйдешь, – сказала Алина. В ее очках проявился знакомый цветок, готовый вот-вот пропустить в омерзительный мир.

– Просто скажи, чтобы я ушел.

– Уйди, пожалуйста!

Улицы Тулума были похожи одна на другую. Но заблудиться не получится – аэростаты всегда на северо-западе, а колючая стена опоясывает город неровной дугой.

Я зашел в бар, попросил самой дешевой еды и пива. Хмурый бармен сунул мне под нос холодную тарелку и исчез, не дожидаясь, пока я отыщу в куртке мятые купюры. Я протер рукавом разбитый экран телефона от вездесущей пыли. Комиссар не отвечал – только длинные гудки, глубокие и глухие, как туннели яндашского метро. В чате тоже было тихо, словно Марта забыла обо мне. Если бы бот мог обижаться, я решил бы, что именно это и произошло.

«Привет», – написал я.

«Привет», – показалась через минуту скупая строчка.

Неловкость, словно после долгой разлуки. Я закрыл глаза и попытался представить Марту живой. Хотя бы в том красном платье, как на фотографии, но видел ее почему-то только в белом ханьфу[30]. И она не улыбалась, смотрела серьезно и выглядела старше, словно человек, оставшийся лишь в воспоминаниях, может стареть. Ее волосы были убраны назад, открывали маленькие, смешно торчащие ушки. Белая полоска старого шрама на лбу теперь была видна. Оттого, что образ ее не менялся, как бы я ни хотел, я начинал злиться.

«Ты не писала мне».

«Ты тоже».

«Я не мог».

«Я знаю. Ты был в большой опасности. Ты и сейчас в ней. Но все же нашел минутку. Я рада».

«А я рад, что ты больше не просишь купить новый тариф».

Она ответила не сразу. Я успел на минуту закрыть глаза и все же представить ее в красном платье, в том, в котором она была, когда мы так весело и бессовестно устроили подобие нашей свадьбы. Когда из гостей был лишь Марсель, а из подарков только красные пионы. Марта не верила в свадьбы. Брак казался ей фальшивкой, такой же, как вроде бы обещавший бесконечное счастье брак ее родителей. Но она не могла отказать себе в удовольствии надеть красное. Я мысленно возвращал ей это платье, но оно только проступало алым сквозь ханьфу, как пятна крови.

«Ограничение снято, Кирилл…»

Все же Ильдар не такой проходимец, каким кажется. Сделал дело, и довольно быстро.

«…и теперь мне нет нужды писать тебе каждый день».

Я не сразу понял эту строчку. Скорее, я отказывался понимать ее.

«Ты просила…»

«Оформить тариф, чтобы уйти. Да».

«Я не понимаю».

Она помедлила с ответом. Ровно столько времени, сколько у живой Марты уходило на то, чтобы улыбнуться и коснуться моей щеки ладонью.

«Ответь мне на вопрос».

«Ты словно живая…»

«Только один. Кто я для тебя – шэнь или по[31]?»

Мне нечего было ответить на это.

«Если шэнь – дай мне раствориться, если по – отпусти из долины желтых источников».[32]

И чат закрылся сам. Хотя такого быть не должно. Мои иероглифы зависали в нем и оставались непрочитанными.

Я растерянно смотрел на телефон, пока его экран не загорелся вызовом с незнакомого номера.

– Слушаю.

– В общем, босс, дело плохо. – Голос Ильдара. – Я привез ампулы, куда ты просил, – достал пораньше. Твоя подружка в отключке, и, похоже, что-то серьезное. Кажется, гуляла в Хризантеме и ей досталось, может, даже от Ресторатора.

– Я бегу. Вы где?

– Еще в отеле.

Оставив купюру под пустой тарелкой, я бросился к двери и налетел на офицера в зеленой форме. Из-под его фуражки торчал наушник. Не экутер – обычный наушник. Усталый взгляд офицера скользнул по моему небритому лицу. Он остановил меня, ткнув в грудь раскрытой ладонью. Второй патрульный, без погон и в высокой фуражке, появился за его спиной.

– Мигрант? – спокойно спросил офицер, равнодушно оглядывая пустой бар.

– Нет, я…

– Дайте социальную карту.

По привычке я начал рыться в карманах, но счастливое лицо Ильдара с моей карточкой в руках вдруг всплыло в памяти.

– Постойте, я, кажется, в отеле…

Обойти не получилось. Офицер крепко впился пальцами в мое плечо и смотрел так, будто до тошноты устал от подобных историй. Ладно, всего лишь двое. Я толкнул офицера в сторону, ныряя в открытую дверь, но за что-то зацепился. Это патрульный пытался поймать меня за край куртки. Сжав кулак, я повернулся к нему.

Чертовы шокеры! Шею словно обварило кипящим маслом. Потолок качнулся, но вдруг резко превратился в грязный пол.

Длинные белые рукава ханьфу развевались в потоках ветра, и между ними, рассекая воздух, мелькала красная лента. Я не мог разглядеть лицо, но мне казалось, что это Марта или Алина. Как только я пытался вглядеться в черты лица, дикий танец ветра хлестал по моим глазам полосками ткани, и мне оставалось лишь следить за изящной пляской запястий и тонких кистей рук. Наконец ветер унялся. Девушка стояла, прикрыв лицо руками, длинные рукава опали, лента опустилась к ее ногам. Я был в паре шагов, смотрел внимательно на изящные пальцы, между которыми сочился любопытный взгляд. Алина могла так смотреть, но и Марта тоже. Ветер поднялся снова, он почти сбивал меня с ног, пытался сдернуть с меня старый грязный плащ. Но белая одежда девушки была неподвижна. Она вдруг отдернула руки от лица, и я увидел, что это Лань.

Я открыл глаза. Дикая боль в голове и в шее заставила прищуриться снова. В маленькое окно камеры под потолком рвался закат, в ржавых лучах бешено вертелись пылинки. Теплый ветер шевелил ленты с налипшими полуживыми мухами. За дверью с решетчатым окошком было тихо. Виднелся коридор и другая такая же дверь напротив. Откуда-то из недр здания доносилось неспешное шуршание бумаги, будто кто-то методично перелистывал справочник или в сотый раз перечитывал газету.

Отлично! Только этого не хватало – оказаться в камере без документов и, скорее всего, уже с проставленной в деле галочкой – сопротивление властям. В том, что я в камере, сомневаться не приходилось. Что ж, по крайней мере, без соседей. Гнутая кружка на цепочке под ржавым краном безраздельно моя.

Я умылся, попил странной на вкус воды, потрогал шею. Горела огнем. Кто-то догадался залепить ожог пластырем. Позвал охранника, удивляясь, каким незнакомым и хриплым стал мой голос. Ожидаемо никто не пришел, но шелест все так же монотонно нарушал тишину.

– Просто чудесно!

Присев на край лежанки, я порылся по карманам. Выгребли все, и, конечно, телефон. Из связи теперь – только хрипло поорать в окно. Вечерело, но меня никто не искал, хотя догадаться, куда я мог пропасть, было несложно. И, видимо, комиссар так и не появился в городе. Но больше беспокоила Алина. Ильдар сказал, что ей совсем плохо, прежде чем я угодил сюда. Оставалось надеяться, что уколы у него были с собой. Хотя как знать, что там с ней сделал Ресторатор в этой чертовой Хризантеме.

От бессилия и злости я сжимал и разжимал кулаки. Суставы пальцев противно похрустывали. На тыльной стороне ладони виднелась неглубокая царапина.

Выбраться! Разумеется, не стоило и пытаться сбежать отсюда напролом. Собственно, и толкать офицера было плохой идеей. Тут на границе нет всепрощающего комиссара, который разве что начистит морду при встрече. Стоило позвать охрану еще раз, попросить пригласить начальника смены. Объясниться, извиниться, сделать хоть что-нибудь разумное, чтобы добраться до гостиницы сегодня, а не через пять лет.

«Ты слишком стараешься», – сказал бы Марсель. Присел бы на край лежанки, провел по грязной стене ладонью и брезгливо отряхнул пальцы.

«Очень смешно», – ответил бы я.

«Смотри, как нужно», – ответил бы он и через пять минут стоял в коридоре с бумагой об освобождении. И что-то магическое, неуловимое произошло бы в эти пять минут. Часть той великой непостижимой власти, которой он управлял всеми вокруг и даже мной. Кроме Марты. Только она не была его пешкой – мелкой фигурой в этой древней индийской игре.

Но Марсель – дурацкий труп в крематории. А я тут один с желанием переломать себе кости и просочиться сквозь прутья решетки. Пожалуй, я бы получил «Сто Цветов»[33] за такой эффектный побег.

– Третья дверь, – донеслось из коридора. Потом раздались шаги. Незнакомец остановился перед дверью моей камеры, и в решетчатое окошко я видел только пуговицы кителя и аккуратный галстук. Паршиво. Комиссар галстуков не носил.

– Лим! Какого черта ты делаешь, упаковщик?

Визгливый голос Марка не спутать ни с каким другим. Его узкое лицо показалось в окошке. Свет искрился на свежевыкрашенных розовых висках. Я заметил, что одну бровь он разделил на три разные по длине полоски. Хренов пижон!

– Марк. Комиссар с тобой?

– Ему нечем заняться, кроме как вытаскивать из камер кретинов вроде тебя?

Я промолчал.

– Знаешь, это смахивает на дежавю. Читал такое выражение в одном журнале. То метро, то вообще Тулум…

– В журнале для засранцев? – уточнил я.

– Верно. Спецвыпуск.

Я поднялся и запахнул куртку. От меня несло плесневым запахом лежанки.

– Ладно, ты меня заберешь отсюда?

Марк пощелкал языком:

– Не так все просто. Это пограничный город, а ты, как тут пописывают в документах, угрожал жизни капитану пограничной службы. Это тебе не помощника комиссара засранцем назвать – тут дело посерьезнее.

– Сколько? – уточнил я.

– До вечера подожди.

Я показал рукой на закат, льющийся из окна под потолком.

– Еще пару часов. Я бы до утра тебя тут поберег, но, боюсь, комиссар не обрадуется такой заботе.

– Дай мне поговорить с ним!

Марк развел руками:

– С телефоном сюда нельзя. Извини. Даже мне нельзя.

– Ладно. Там, в отеле… Тут один отель – найдешь. В общем, там Алина. Ей плохо.

– Дай-ка угадаю. Вторую подружку ты потерял?

– Ты был у нее? Как она?

Марк посмотрел куда-то вглубь коридора:

– В норме. Связалась с комиссаром, а он – со мной. Мне пора идти. Через два часа постараюсь тебя вытащить, но если не получится – к утру точно.

Он ушел так же торопливо, как и появился. Оставил меня наедине с ползущим по стене неровным прямоугольником света.

Марта качала ногой и внимательно следила за тем, как тонкая кисточка скользит по белой бумаге. Изредка она возвращалась к недопитому кофе, виновато улыбаясь. Ее волосы были убраны назад и заколоты коралловыми шпильками, кроме длинной челки, нависающей над озорными глазами. Белое платье обтягивало бедра, в разрезе виднелась острая коленка. Марта заметила, как мелкая капелька сорвалась с края чашки и полетела вниз прямо на тонкий шелк.

– Вот черт! – тихо сказала она и поставила чашку.

Марсель ободряюще улыбнулся и сделал вид, что все в порядке:

– Не волнуйся, я не буду рисовать это пятнышко. Оно останется за пределами картины.

– Да неважно. – В голосе Марты слышалась досада. – Я-то буду помнить, что оно было.

– Мы просто уберем это из памяти. И ведро краски на голову тому, кто вспомнит об этой несчастной капле. Что скажешь, Кирилл?

Я отвлекся от документов, которые следовало просмотреть к следующему утру. Взмахнул рукой. Голубоватые прозрачные листочки свернулись, покинули пространство передо мной и улетели в недра планшета.

– О чем вы?

– Твоя жена хочет платье в кофейную капельку, но сомневается. А я говорю, что это будет писком моды в следующем сезоне.

Марта схватила шелковую подушку и метнула в Марселя, тот едва успел подхватить на руки портрет.

– Поосторожнее с шедеврами, принцесса. Его с нетерпением ждут в Джунго мэйшу гуань.[34]

Я заглянул через его плечо.

– Урна его ждет с нетерпением.

На желтовато-белой матовой бумаге неровными цветными мазками искрились белые ноги, плечо, незавершенная рука и даже чашечка кофе. Лицо было очерчено ровным овалом и еще не получило деталей, ни отчетливых и ярких, ни таких же смазанных, как остальные. Тот самый странный стиль инсянпай[35] из глубин Европы.

Кисть Марселя на мгновение зависла над бумагой. В тишине глухо стукнула чашка о край фарфорового блюдца. Плотно сжав губы, Марта смотрела на свои длинные пальцы, между которыми расплывалось и светлело на белом шелке кофейное пятно.

– Вы чрезмерно предвзяты, Кирилл, – вздохнул Марсель. – И совершенно ничего не понимаете в творчестве. А теперь помогите жене переодеться, и мы продолжим, пока моя муза окончательно не отправила меня куда подальше.

Марта поднялась, поправив платье и подтянув его к коленкам, прошла мимо меня, слегка задев плечом. Ее кожа была прохладной и гладкой, как тот шелк.

– Давай в другой раз. – Она коснулась пальцами края картины, но даже не взглянула на нее и заспешила к приоткрытой двери.

Марсель пожал плечами и принялся отмывать кисти. Недописанный портрет смотрел на меня пустым овалом лица.

– Я страшно голоден, – заявил Марсель. – Сейчас мы пойдем и пообедаем в ресторанчике «Юнцай» в полутора ли отсюда. Там подают лучшие вонтоны за пределами Поднебесной. Я могу гарантировать это фалангой мизинца, если недостаточно моего слова.

Я оглянулся на захлопнувшуюся дверь.

– Подождем Марту…

– Нет. Мы пойдем вдвоем и заодно договоримся о столике на пятницу. Ты же не забыл про важный для нее день – окончание курсов? Не забыл, верно?

– А ты?

Марсель издал свое долгое «ха» и показал рукой на картину:

– Думаешь, я зря заплатил за трехнедельные курсы живописи? Или ты считал, что я с рождения прекрасно рисую что-то кроме трехногих жирафов?

Незавершенный портрет пугал своей безликостью. Наполненное пустотой ожидание между чашкой и… Мне казалось, что справа тоже что-то должно быть.

– Я все испортил, да?

– Тем, что рассматривал рабочие документы в голографическом режиме дома? Скажу честно – это лишнее. Я заметил там пару трупов.

– Перестань, ты знаешь, о чем я.

– Понятия не имею. Зато я точно знаю, что подаришь ты.

Он осмотрелся и извлек из портфеля узкую белую коробку. В ней поблескивал хромом тонкий изящный экутер. Такой модели я не видел никогда.

– Видал? Спецзаказ.

Я устало взглянул на Марселя и закрыл коробку.

– Слушай, давай это от тебя. Я поищу что-нибудь сам.

– Разумеется, – выдохнул Марсель и стукнул пальцами по коробке. – Сам – значит, сам. Ты знаешь Марту куда лучше меня.

Он подхватил сумку и направился к двери.

– Подожди. Ты забыл картину.

– А это не моя, – улыбнулся Марсель. – Это ее.

Он смотрел на меня и хотел сказать что-то еще, но не решался. Желтый свет из больших окон растворял его силуэт, делал тонким темным призраком. Закатное солнце – яркое, словно хочет сказать все, что не успело за день, своими последними лучами.

Его лучи на моей стене уже почти погасли. В окно под потолком виднелся кусочек красного неба. Я вновь и вновь доставал из памяти образ той картины, на которой не было ни пятнышка кофе на платье, ни лица. Но жестокая память снова и снова помещала в овал закрытые глаза мраморной девушки Магритта.

Со скрипом провернулся ключ в ржавом замке. Я подскочил, готовый увидеть неприятное лицо Марка. Подхватил куртку и даже успел натянуть один рукав. В дверях стояли два офицера. Они равнодушно смотрели на то, как я застегиваю молнию.

– Комиссар связался с вами? – спросил я.

Лейтенант без фуражки рассеянно взглянул на меня и кивнул в сторону двери.

– Идем! – сказал второй.

Руки не скрутили – уже хорошо. Значит, Марк объяснил, кто я и зачем здесь. Надеюсь, что не вдавался в подробности.

Открылась дверь, за ней другая. В темном коридоре их оказалось три. За последней ослепляла темнотой окаймленная полоской заката ночь. Мы шли по сухой траве вдоль длинного забора. На фоне неба темнела башня, над которой смертельными светлячками кружили красные огоньки дронов. Далеко у подножья холма лизнул голую землю луч прожектора, выхватив чахлые кусты, и пополз в сторону близкой границы.

Шорох подошв за моей спиной давно стих. Я вдруг понял, что стою совершенно один посреди места, которое здесь называется Тир.

Тени обманчивы. В них не спрятаться – дроны прекрасно видят в темноте. Можно сделаться мертвым, слиться с холодной стеной и быть только оранжевым пятном на их сканерах – нагретым вечерним солнцем и не желающим остывать.

Первые минуты, когда мозг испуганно твердил, что все это огромная ошибка, уже прошли. Теперь в полном понимании того, что от меня решили за каким-то чертом избавиться и что живым я, скорее всего, отсюда не выберусь, оставалось прятаться в тени полуразобранной кирпичной стены и прилипших к ней чахлых деревьев. Земля пахла теплом и бензином. По неровному пустырю сновали лучи прожекторов.

Казалось, что плавные круги аэростатов в вышине и хаотичное движение дронов составляют какую-то систему, в которую непонятным образом вписываются движения лучей прожекторов по равнине. Но скорее всего, просто испуганный уголок мозга искал варианты и строил немыслимые схемы для того, чтобы выжить. Другая половина сознания хотела курить и прекрасно понимала, что никакой системы нет. Все это – движения аэростатов, прожекторов, дронов и автоматических пулеметов – только случайность, первородный хаос, не упорядоченный ничем, кроме заблуждений об устройстве мира. И даже превращение моего тела в розовое кровавое облако под градом пуль – тоже случайность в неспешном обороте вселенских колес.

«По крайней мере, ты выбрался из камеры», – ядовито заметил голос в голове. Я не тешил себя надеждой, что это получится сделать к утру, – в конце концов, в расторопность Марка я никогда особо не верил, и в его желание помочь тоже. Но и на такой исход не рассчитывал. Кому и зачем пришло в голову избавляться от меня таким странным способом, я тоже понять не мог. Но это все мысли, которые следовало оставить на потом, на стаканчик виски и сигарету в компании Алины или даже комиссара в каком-нибудь безопасном месте вроде забитого всяким сбродом бара. Сейчас есть вещи поважнее.

Тройка дронов зависла в небе, словно подозревая слишком длинную и темную тень. Один откололся от роя, приблизился. Я отчетливо видел его поблескивающий глаз. Легко сказать себе: «Замри и не дыши». Как раз в такие моменты хочется вдохнуть полные легкие воздуха и бежать вперед, обгоняя пули, спасая свою жизнь и веря, что именно тебе и именно сейчас точно повезет. Перед глазами всплыло воспоминание о розовом облаке. Я медленно выдыхал теплый воздух на кирпичную стену, прижавшись к ней щекой, и надеялся, что сенсоры дрона не заметят, как колеблется ее температура. Они стали слишком умны, но и достаточно экономны и разумны, чтобы не тратить патроны на бродячих собак и снующих в темноте и сырости лягушек.

«Да нет никакой надежды, просто сорвись с места и беги», – прошептало в голове. И мысль не казалась такой уж идиотской.

Дроны скрылись за близкой башней, на которой покачивались стволы автоматических пулеметов. Хорошо бы засечь время до следующего появления, но очень непросто делать это без часов. Время в этом чертовом Тире – штука непостоянная. Мне казалось, что сижу в тени чуть меньше часа, хоть я и понимал, что прошло уже куда больше времени и сейчас почти середина ночи. По безоблачному небу протянулся Дракон, мерцая бледными огоньками своих звезд, – мудрый живой огонь Востока и холодная злая рептилия Запада.

Легкий шорох выдернул меня из дурацких мыслей. Точно шорох – кто-то шевелился в темноте на невысокой насыпи, в которую упирались останки стены. Бессонная ночь заставила слух стать более острым. Окликнуть я не решался, как и шевельнуться, впрочем.

Сейчас лучше вообще не двигаться. По небу неспешно проплывал прямо над моей головой и шарил светом прожекторов по земле пограничный аэростат.

– Не пялься, придурок. Глаза бликуют.

Едва слышный шепот заставил меня вздрогнуть. Я едва не сорвался с невысокой насыпи и не покатился в залитую светом лощину.

Знакомый голос. Но точно не Марк. Ильдар?

Кто бы там ни был в темноте, теперь я был не один. И умру сегодня ночью тоже не в одиночестве.

В аэростатах не было никакой практической пользы. Ненамного дешевле дронов они обходились Пограничной службе, но их величественный и смертоносный вид устрашал еще только обдумывающих переход по ту сторону границы. Их оболочки светились оранжевым, а хромированные гондолы щетинились дулами пулеметов и пушек. Одной пушки – электромагнитной, способной навести шороха на кучу техники, если та попытается штурмовать кордон. А отчаявшиеся мигранты могут вытворить и такое.

Бесшумный аэростат плыл вдоль границы в сторону далекого леса. Над темными верхушками деревьев всплывал второй, чтобы двинуться навстречу.

– По моей команде двигаемся к краю стены, – шепнули в темноте.

Я не ответил и сопротивляться не стал. Не самый умный способ убить меня плохими советами. Достаточно просто вытолкнуть на свет.

– Пошел!

Прилепившись к стене, я как можно осторожнее просеменил к зубчатому неровному краю. За мной в темноте мелькнул едва заметный силуэт.

– На «три» ныряешь за кирпич! Один!..

Когда-то стена была двойной. Отсюда это казалось неочевидным, но между двумя рядами толщиной в кирпич зияла полузасыпанная мусором пустота – ниша глубиной примерно в пять чи[36]. Может, чуть больше. Мы успели нырнуть в нее, пригнуться за обломки кирпича и слиться с тенью. Незнакомец скинул капюшон и предстал передо мной комиссаром с изрядно отросшей щетиной на впалых щеках.

– Какого хрена, упаковщик?

Его еле слышный шепот в полной тишине казался довольно отчетливым. Я уловил нотки того, что он все же рад меня видеть, хотя предпочел бы другие обстоятельства.

– Я так понимаю, что ты не сам решил прогуляться здесь?

– Верно, – емко ответил я. – Ты тут откуда?

Комиссар все еще любил язвительные разговоры:

– Спасаю твою задницу и мою драгоценную шкуру заодно.

– У нас шансов почти нет, – сказал я, вспомнив первое свое знакомство с Тиром.

– Верно. Но не об этом месте речь. Мы в дерьме все, по самые брови и даже глубже.

– Ты что-то узнал? – догадался я.

– Я много чего узнал.

– Говори!

Комиссар взглянул на небо. Рой дронов пролетел над нами в вышине.

– Сейчас и здесь? Как был придурком, так и остался. – Он аккуратно выглянул за край стены. – Надо выбираться.

– Как ты сюда попал?

– За тобой пришел. С тобой и уйду.

И все же какая-то система тут была. Через определенные интервалы времени территория Тира вспыхивала отраженным светом сразу от всех прожекторов, а над ней зависали беспилотники. С востока и запада шли на сближение аэростаты. И в этом чувствовался какой-то особый азарт и садизм тех, кто, попивая пиво на низких пригорках, следил за теми, кто рискнул перебраться через рубеж. Кто знает, может, так и задумано. Странное дикое шоу для тех, кому посчастливилось пробраться сюда.

– Не понимаю, почему я здесь, – сказал я.

– Я тоже не понимаю, почему я здесь. Но почему ты – догадываюсь. А теперь заткнись и приготовься бежать. К башне. Прямо на южный угол, и прижмись как можно сильнее.

Мы понеслись так быстро, что воздух показался плотным. Казалось бы – шагов пятьдесят, но словно десяток ли. Вжавшись спиной в холодный кирпич, я смотрел, как оседает пыль, поднятая нашими ногами. Словно почувствовав неладное, зашевелились на своих сервоприводах автоматы. В тишине я слышал скрежет и клацанье.

– Теперь ждем. Окно через десять минут.

Десять минут! Они тянулись как целая неделя.

– Ты нашел что-то про нее? Про Лань?

Комиссар цыкнул. Показал пальцем вверх, где ворочались стволы, и кивнул.

Уже хорошая новость. Осталось выжить.

– Слушай внимательно. Шестой и седьмой сегменты ограды. Не смотри, что там светло, – это слепое пятно для дронов и автоматов. Интервал пять или шесть секунд. Бежать пять секунд. Так что строго по команде.

– Тебе откуда все это знать? – шепнул я.

– А вышло так, упаковщик, что я тут по твою душу. И много чего успел узнать про это место, прежде чем соваться. Тут есть целые карты и пухлые учебники по передвижению в Тире. Не хуже средневековых Эфемерид. И тотализатор тоже, разумеется. Я поставил на нас сотку.

– Потеряешь ты ее, думаю.

Комиссар тихо, но хрипло засмеялся:

– Это уж точно. Умник.

Аэростаты расходились в звездном небе, неспешно удаляясь друг от друга.

– Возвращайся в Яндаш, когда мы все это разгребем. – Комиссар вытащил пачку сигарет из кармана. – Если разгребем.

– Ты что делаешь?! Сигарету видно за километр.

– Знаю. Не хочу сдохнуть с чувством незавершенности. Хорошо бы тебе еще приложиться по зубам. – Он показал кулак и усмехнулся с сигаретой в зубах. – Тогда точно все.

– Сколько?

Комиссар взглянул на небо, затем на пулеметы. Они покачивались не от ветра. Нервная сеть проводов, опутавшая весь периметр, вызывала конвульсии их приводов случайными помехами.

– Пять или шесть, на что ставишь?

Я хотел ответить, но не успел. Комиссар махнул рукой:

– Беги!

Странная штука – восприятие реальности. Конечно, все это бред – никакой реальности на самом деле не существует. Но то, что мы видим и с чем живем, что заполняет наши органы чувств, оно может быть разным. Не таким, как час назад или утром, когда мы пили чай и считали, что его цвет и вкус настоящие и естественные.

И вот я бежал по лунному грунту, поднимая ногами тучи реголита, который должен был оседать мгновенно в безвоздушном пространстве. Но он кружился пушистыми облаками. А воздуха не было и впрямь. Я никак не мог заполнить им легкие. Слишком большая роскошь – тратить силы на что-то еще кроме удержания цели перед собой. Да, это и впрямь Луна. Вот, даже звезды не мерцали, а холмы и уступы скал заливал мертвый яркий свет. Движения плавные, легкие и медленные внутри растянутых воспаленным от страха мозгом пяти секунд.

Слишком медленные. Вот он – сегмент забора. Слепое пятно, если не врут дельцы вроде Ильдара, делающие ставки на тех, кто по необходимости или из азарта бежит по этому холодному куску Луны.

Он не сказал, насколько большое это слепое пятно. Я обернулся, чтобы спросить.

– Все-таки пять, упаковщик.

Комиссар стоял на коленях в паре шагов от меня. Он медленно спускался, старался держаться, чтобы не завалиться на бок. Справа и слева от него оседали легкие облачка от вгрызшихся в сухую землю пуль.

– Не шевелись, придурок.

Стая дронов стремительно неслась к нам ярким густым созвездием.

– Хлебнули мы с тобой дерьма напоследок дружище, верно? – Комиссар попытался закурить. – Теперь за меня и за себя хлебни чего-нибудь получше.

Смерть неприятная вещь. Даже на Луне. Пуля вырвала кусок его небритой щеки, отчего улыбка превратилась в зловещий оскал. Но каким-то чудом он все еще держал сигарету в зубах.

Меня не тронул ни один дрон. Они не видели ни меня, ни слепого пятна. Комиссар и в этот раз, как и всегда, был чертовски прав.

– Я проявил к тебе хреново милосердие, придурок!

Парень валялся на земле, держась ладонью за сломанный нос, из которого лилось, как из пробитой фляги. Остальные отступили, молча держась за полупустые бутылки. Всучить мне «приз» в виде мятой десятки больше никто не решался. Парни с цветными волосами и смуглые девушки с монгольскими глазами провожали меня тишиной. За их спинами жужжал и грохотал Тир. Но скоро все успокоилось. К тому времени я был уже далеко.

Никто не пытался меня схватить. Патрулям я был безразличен сегодня, как и пьяному сброду, вываливающемуся из бара.

– Полный стакан и сигареты, – буркнул я бармену и положил на стойку остатки денег – рваную купюру и немного мелочи.

– Тут не копти, не продохнуть, – заметил бармен, сунув мне синюю пачку.

– Иди к черту!

Я выпил акаши как стакан компота, вытер ладонью пыльное лицо.

– Ильдар здесь?

Бармен пожал плечами, убирая стакан.

Ильдар был здесь. Крутился возле девочек в светлых джинсах у окна, где еще вчера мы с Алиной пытались в кои-то веки говорить по душам. И, кажется, я назвал ее шлюхой. Комиссар не простил бы мне такого.

– Ильдар! – Я оттащил его от любопытных девочек почти за шиворот.

– Эй! Какого хрена?

– Где Алина?

Он осмотрел мою куртку, кажется, что-то понял и уважительно кивнул.

– Дашь попрощаться с моими подружками? Пара секунд. И мы пойдем.

– Работа?

– Типа того. Любовь.

До гостиницы он молчал, хотя раньше его было не заткнуть.

Кто-то починил вывеску, и теперь на ней не горела только одна буква. Все равно не прочитать. Не удивлюсь, если лысый администратор заказал ее в честь себя и теперь радовался неоновому блеску своего имени на всю паршивую улицу.

Номер был пуст. Никакого беспорядка, кроме того, что оставили типы, утащившие Лань. Я искренне надеялся, что они уже лежат со свернутыми шеями где-нибудь в сточной канаве. Девочка умеет за себя постоять. Главное, чтобы ее, растерянную и испуганную, не нашел тип вроде Ильдара.

Я поднял с пола пухлый справочник, вернул его на тумбочку у кровати. Покрывало было смято. На подушке лежала упаковка от шприца. В свете уличного фонаря комната казалась отталкивающе чужой и пугающей, словно в углах ее таились хищники, готовые к внезапному прыжку. Куртка Алины лежала в пятне света, пробивающегося через неплотно закрытые шторы. Я поднял ее, повесил на локоть. Осмотрелся.

– Я нашел ее здесь, – тихо сказал Ильдар. – Сделал сразу два укола – ей было очень плохо. Знаю, что опасно, но выхода не было. Ресторатор ее знатно потрепал.

Я промолчал.

– Она пришла в себя. Попросила тебя отыскать и привести. Но я не хренов сыщик и даже не друг ни тебе, ни ей. Прослышав, что ты в камере, я затаился. Не хватало еще, чтобы кто-то вспомнил, что мы болтали.

– Потом что было?

– Потом я пошел в бар. У меня тоже, знаешь ли, работа. Вот, держи, кстати. – Он порылся в карманах и вложил мне в ладонь еще одну ампулу. – Что смог достать.

– Спасибо, – ответил я.

– Насчет куклы пока тихо. Я аккуратно узнаю по своим людям, но никто ничего не слышал и не знает.

– Если ты мне врешь или набиваешь цену, я сверну тебе шею, – предупредил я. – Найду и сверну.

Я щелкнул пальцами.

– Знаю. Я пойду?

Он ушел, не дожидаясь ответа.

В окно светила луна и какое-то подобие рекламы – огрызок вывески магазина подержанных книг. Каждому известно, что в таком месте можно купить фальшивый паспорт или заказать социальную карту на пару дней на чужое имя. Книг в подобных местах не продают и не читают. Спросить «третий том Ло Гуаньчжуна» – кажется, так это называется.

Я порылся по карманам в поисках телефона. Понял, что остался без него. Да и кому, собственно, звонить? По привычке набрать комиссара? Перед глазами все еще отчетливо всплывал его оскал. Забрать его тело с поля и достойно похоронить – вот что нужно сделать в первую очередь. Только как? Заявиться в Тир и получить десяток пуль? Или сразу в комендатуру, чтобы вернуться в камеру? Марк – вот кто сейчас позарез нужен, только он исчез, словно и не приезжал в Тулум вовсе. Померещилась его рожа сквозь прутья – вот и все объяснение.

Городок – что трясина. Алина и Лань уже на дне, а комиссар еще глубже. И Марка затянуло непонятно куда. Оставалось лежать и ждать, пока ряска подо мной расступится и потянет в мутную глубину. Акварельный городок на стене был куда симпатичнее.

Что ж, оставался один выход – барахтаться, если уж медленно и верно идешь ко дну. Для начала выбить из носатой физиономии администратора немного информации. Хотя бы о том, кого и зачем он впустил в номер Алины. Главное, все сделать быстро и точно, пока он не успел вызвать наряд. А дальше, если понадобится, ходить по домам, выламывать дверь за дверью, пока за одной из них не найдется Алина или Лань.

Городок за окном лежал оранжевой мишурой, за ним чернел лес, над которым полыхало неоновое зарево Яндаша. Пора. Комиссар сказал бы, что лучше сдохнуть выбивая дверь, чем прячась за ней. Думаю, Алина согласилась бы с ним.

Меня остановил звонок за стеной. Трезвонил телефон в моем номере, что уже странно. Если только чертов Марк не выяснил, где я остановился, и не пытался связаться со мной. Ключ я не нашел, но замок оказался хлипким. В шершавой трубке захрипел голос Ильдара:

– Кажется, я нашел ее.

– Ты о ком?

– Твоя кукла. Жду возле бара.

– Где она?!

Ильдар неуверенно повторил:

– Возле бара. Через десять минут.

Говорят, что династии Ся не существовало никогда. Ее придумали властители Чжоу, чтобы оправдать свои посягательства на Поднебесную на закате эпохи Шан. Но как бы там ни было, скорее всего, в те далекие времена, когда летописи складывались из царапин на костях и панцирях черепах, Тулум уже стоял на окраине империи среди телеграфных столбов и электрических заборов и не менялся никогда. По крайней мере, такое впечатление он производил. И Ильдар тоже. Подобные ему люди существовали всегда. И всегда знали, что сказать, когда ты был уже на грани отчаяния.

– Кажется, я нашел ее.

– Кажется или нашел?

Ильдар, словно ловкий фокусник, закатал рукава и сложил из пальцев «десятку». Во-роватые искры в его глазах сменились на огонь удовлетворения от хорошо проделанной работы.

– Сам – нет. Но я нашел человека, который знает, где она. И, возможно, твоя подруга Руо… Алина тоже.

– Предупредить еще раз о том, что со мной играть не следует?

Ильдар качнул головой и пристально уставился на меня, прищурившись:

– Я это понял, приятель. И у меня в кармане величайшая лотерея этого городка – одиннадцать месяцев спокойной жизни в Яндаше. И заметь, я все еще здесь.

– Где он? – только и спросил я, понимая, что Ильдар не врет.

– Идем.

Он шел впереди, размахивая свободной рукой. Другую сжимал в кармане в кулак – то ли берег мою карточку, то ли держал наготове какое-то оружие. Неважно. Я не спросил, куда мы идем, но Тулум не менялся, хотя позади оставались целые кварталы. Низкие домики с плоскими крышами, вагоны без колес, превращенные в жилье, когда-то задуманное как временное. За грязными окнами желтел свет, копошились чьи-то тени. Скоро кривая улица поползла вверх, туда, где дома сменились коробками гаражей. А за низким холмом протянулась ржавая долина. Среди пучков желтой травы и торчащих из земли бетонных глыб замер, покосившись на правый борт, нелепый среди пересохшей равнины корабль. С его изъеденных коррозией бортов осыпалась краска.

– Если это еще один чертов Тир…

– Тир заканчивается в половине ли отсюда. Идем. Он нас ждет.

Над долиной пытались мерцать звезды, но ядовитый свет городка мешал им проглядывать сквозь темноту. С каждым шагом громада корабля становилась все выше, пока не нависла над нами ржавым железным айсбергом.

– Не очень-то вы спешили.

Марк сидел на камне, положив на колени табельный пистолет. Его китель покоился рядом, свернутый подкладкой наружу. Хренов чистюля. Даже здесь. И все же я был рад его видеть, хотя и подмывало вцепиться в горло за то, что бросил меня в камере.

– Не злись, – сказал он, не поворачивая головы. – Обстоятельства.

– Комиссара убили.

– Знаю. Идемте за мной.

Он поднялся с камня и прихватил китель. Я заметил, что одна штанина его форменных брюк разорвана. Широкая лента перехватывала лодыжку, а рваный кусок ткани волочился по пыли. Он заметно хромал.

– Тир?

– Вроде того. Ильдар, напомни, где тут вход?

Плоскодонная баржа лежала здесь давно, уже успела врасти в землю настолько, что между ржавым корпусом и грунтом выросли хлипкие деревья. Земля пропиталась ржавчиной и покрылась тонким слоем чешуек краски, срываемой ветром с высоких бортов. Никого не удивляло, что корабль стоял там, где никогда не было ни озер, ни рек. Я воспринимал его с усталым равнодушием, надеясь на то, что нелепость его нахождения здесь окупится вдвойне. Внезапно раскроется потайная дверь, и в потоке бледно-голубого света появится Алина, без электронных очков. Она будет смотреть на меня огромными серо-зелеными глазами и улыбаться. И Лань тоже. Она отпустит руку Алины и назовет меня по имени. Такой финал мы заслужили. Все мы. И даже идиот Марк, вытаскивающий нас из переделок и не скрывающий того, как ему все это надоело. И комиссар, проигравший свою сотню и так и не сделавший последнюю затяжку. Мне хотелось сказать все это Марку, выдавить из него признание, что так все и будет, ну или хотя бы снисходительную улыбку. Сознаться в том, как я устал.

Но Марк шел впереди меня, прихрамывая и держа свернутый китель на изгибе локтя. Он казался нереальным, как и похожий на сухую ветку Ильдар, скользящий вслед за ним и опасливо озирающийся по сторонам.

Тут не могло быть никакого входа. Разве что лестница наверх, но и ее не было видно.

– Эй, Марк, куда мы идем?

– Туда, где все закончится. Для некоторых из нас, правда, Ильдар?

Тот промолчал.

– И все же?..

– А подождать пару минут ты не можешь? Чтобы самому все увидеть?

Марк обернулся и хотел добавить что-то еще, но не успел. Кулак Ильдара с зажатым между пальцев куском железной трубы обрушился на его лицо. Марк пошатнулся, схватившись за скулу. Я бросился на Ильдара, но тот скользил, держа руки перед собой. Он смотрел то на меня, то на Марка, готовый к прыжку.

– Уходи, – бросил я Марку. С покалеченной ногой тот был плохим бойцом. Он все еще прижимал руку к челюсти и, отрывая ладонь, разглядывал красные пятна на ней, словно не мог поверить, что ему раскроили скулу. Казалось, его это вовсе не беспокоило, только непомерно удивляло.

Ильдар пятился назад, ощупывая ногой землю за собой.

– Уходи отсюда, – бросил я ему.

Засранца можно отыскать и позже.

– Нет!

Он бросился вперед, пригнувшись к земле. Взвился как пружина и обрушился на Марка. Но тот успел отступить. Свернутый китель полетел на землю. А в его пальцах осталась тонкая трубка, которая по нажатию стремительно распрямилась в поблескивающую хромом трость.

– Столь же благородный, сколь и беспринципный. Уважаю. Без обид, дорогой Ильдар, ты мне даже начинал нравиться.

Трость блеснула в воздухе, прочертив широкую дугу, затем мелькнула параллельно земле. Я услышал только мерзкий хруст. Всплывающий из памяти знакомый звук. Тогда тоже была ночь, только луна не светила так ярко. Сейчас ее лучи играли на сверкающей, как слюда, трости.

– Марсель, – сказал я. Не спрашивал, просто позвал.

Марк повернул ко мне искалеченное лицо и улыбнулся одной стороной. Мне показалось даже, что отвесил легкий поклон, прежде чем его трость коснулась меня.

Ресторан украшали журавли. Они были тут повсюду – и на стенах в виде тонкой росписи, где они сновали в зарослях бамбука и дикой сливы мэйхуа, и на бумажных салфетках. И тонкие фарфоровые стенки чайника сияли их сине-красными перьями, и даже несколько живых птиц бродили у фонтана, то и дело удивленно запрокидывая головы к низкому потолку, украшенному тусклыми фонариками, на каждом из которых были вырезаны одни и те же иероглифы, означающие карпа.

Женщина в белом ханьфу с пурпурными рукавами наливала нам чай в маленькие тонкие теплые пиалы. Я не видел ее лица, только руки с длинными пальцами. Они держали чахай на нужной высоте, и чай тонкой струйкой заполнял пиалу.

– Я настоял на сорте габа, хотя знаю, что ты всегда пил жасминовый улун. Не обижайся. Всегда полезно попробовать что-то новое. Уверен, что ты будешь в полном восторге. – Ладони Марселя сомкнулись на белой пиале. На ней был выведен ярко-красной краской иероглиф, но я не мог прочитать – мешали его пальцы. – Знаешь, я очень хотел свою чайную комнату. Всегда хотел. Однажды даже построил ее в моем доме в Цзянси, но я не мог там находиться. Мою прекрасную чайную наполняла беспросветная тоска. То, что на далеких островах Иньгуо называют сплином.

– Я никогда не любил и не пил чай, – напомнил я.

Марсель прикоснулся губами к краю пиалы, не отрывая от меня взгляда. Красный иероглиф все еще был частично скрыт. Похоже на «спокойствие», хотя может быть и «яблоко»[37]. Чашка и яблоко… Что-то смутно знакомое всплывало из глубин памяти, но не могло пробиться на поверхность, словно сквозь толщу океана. Марсель опустил пиалу. Одинокая капля сорвалась с края и теперь растекалась на белой скатерти.

– Ты прав. Паршивое место. Неправильное. Элосская скатерть вместо бамбука. О чем я думал? Может, по стакану акаши?

– Зачем мы здесь?

– Разумеется, чтобы поговорить, прежде чем я уйду.

– В последнее время ты слишком часто уходишь.

Марсель засмеялся, откинув голову назад. Его белый костюм не казался больше ослепительным. Свет красных фонарей под потолком покрывал его бурым оттенком. Тоже знакомым.

– На этот раз я постараюсь уйти насовсем. Поэтому и решил попрощаться как следует, с долгими разговорами и плаксивыми воспоминаниями о прошлом. Знаешь, такие фрагменты, которые все никак не укроет память. Они мне напоминают острые скалы во время шторма. Годы накатываются и накатываются на них волнами, а они все торчат, вырываются из пены. У тебя таких немало, у меня тоже. Противная штука память и крайне ненадежная – не стереть то, что хотелось бы, не сохранить то, что необходимо. Ты, например, помнишь, как мы оказались тут?

Я неуверенно мотнул головой. Мы сидели в баре. Молчаливый бармен наливал акаши в прозрачные стаканы, в которых играл неоновый свет.

– Не вспомнишь. Не пытайся. Просто выпей со мной, пока есть такая возможность.

Бар погружался в полумрак. За широкими окнами светило огромное красное солнце, но давало слишком мало света – словно огарок былого светила, а на пурпурном небе высыпали звезды, не обращая никакого внимания на то, что светило еще не коснулось горизонта. Мерцающие вывески на стенах казались куда более яркими. Их свет играл бликами на блестящей гладкой коже Марселя и в его тонких очках. Синий и красный попеременно, словно маячки полицейской машины. Мне не хватало зеленого, чтобы разбавить тревожный свет.

За другим окном лежало море, гладкое и спокойное под пушистыми облаками. Его темная вода казалась неестественно глубокой, словно под ее толщей застыли, как в стекле, остатки затопленных городов. Парень у окна смотрел на водную гладь, подпирая рукой подбородок. Перед ним стоял нетронутый бокал. Я никак не мог вспомнить его имя.

– Ильдар, – подсказал Марсель. – Он тоже многое не может вспомнить. Например, почему каждую ночь ему снится море и верхушки деревьев, затопленные водой, хотя родился он в степи и не видел ничего крупнее лужи для уток на заднем дворе. Что он тут делает, ему тоже не ясно, но и не слишком заботит.

– А, кстати, где мы?

Марсель откинулся на спинку плетеного стула и сунул руки в карманы белого пиджака.

– В твоей голове – не более того. Сейчас ты лежишь на ржавом полу не менее ржавой баржи и, кажется, даже наполовину в луже. На твоей голове экутер, непрерывно рисующий тебе эту картинку. У меня такой же, и я бы даже сказал, что я у тебя в гостях. Вот только Ильдара мы придумали. Ему совсем плохо, и лишнего экутера не нашлось.

– Я ничего не помню, – пожаловался я.

– Это нормально и ненадолго. Любое устройство – всего лишь машина и работает отвратительно плохо. Скоро память разблокируется, и ты придешь в ярость, вцепишься мне в горло, не понимая, что я – просто проекция на твоих синапсах. Но пока мы можем выпить, как в старые времена, и поговорить о серьезных и красивых вещах.

Я пожал плечами. Не понимал, почему мне нужно бросаться на него с кулаками. Предложение выпить было куда более заманчивым. Но вместо акаши в моем бокале оказался чай.

– Как ты думаешь, почему наши боги не пользуются таким почетом и славой, какими могли бы? Я был на Западе и в земле Джонгдонг. Ты и вообразить не можешь, насколько все иначе там. – Марсель махнул рукой куда-то, где, по его мнению, находился Джонгдонг. – Особенно обидно мне всегда было за Брахму – создателя Вселенной, которого лишь в Тай-го почитают должным образом. Представляешь, Кирилл, ты создаешь целый мир из пустоты и говоришь: «Живите в нем!», но те, кому ты это сказал, начинают немедленно жаловаться на то, что мир жесток и несправедлив и вообще холодно и сыро, ругаться на голод и аллергию, а потом потихоньку ненавидеть тебя за то, что ты вообще их создал. Ладно, насчет ненавидеть, может, я и загнул, но посматривать косо – это точно. Я бы расстроился от такого отношения. Согласись, Кирилл, это довольно обидно.

– Ты хочешь поговорить об этом? Об индийских богах?

Марсель рассмеялся:

– Я думал, что ты привык за столько лет, что со мной не получается говорить о чем-то более приземленном. Давай мы с тобой прогуляемся, если ты допил свой акаши.

Я заглянул на дно пустого бокала, поднялся. Идти было непривычно, словно сквозь толщу воды. Только Марсель не замечал, казалось, никакого дискомфорта. Он вел меня к коридору в конце зала, вдоль стены которого тянулись окна. Я едва не задел столик Ильдара, но тот не взглянул на меня. Он не отрывался от ровной, как стекло, глади моря. По его переносице текла вниз тонкая струйка крови.

Мы вышли в коридор. Его устилала выцветшая дорожка с персидскими завитками, местами истертая до дыр. Окна казались подсвеченными витринами, в каждой из которых обнаруживалось что-то свое. В одной лежал снег до самой линии горизонта, искрился в морозном воздухе и отражал яркое солнце в безоблачном небе. Маленькие домики со снежными шапками крыш торчали из сугробов. Из кирпичных труб струился теплый дымок. За другим окном шумел под порывами ветра лес, извивались ветви. С низкого серого неба обрушивались на острые макушки деревьев потоки ливня. Мы остановились у окна, за которым бесшумно суетился город. Непохожий на Яндаш, и на пыльный Тулум тоже. Он походил на муравейник, свинцовые стены которого сливались с таким же свинцовым небом.

– Хватит вопросов, пожалуй, – сказал Марсель. – Давай я расскажу тебе историю.

– Если она будет снова про богов, то я откажусь.

Он улыбнулся:

– Нет, она будет про человека. Самого обычного, который и в богов не верил, и не знал о них, и уж тем более не хотел одним из них стать.

Он родился в городе вроде этого за окном, только там было больше красок. Двухэтажные дома с зелеными крышами и резными окнами, мосты и зеленые аллеи – таким он помнил свой город с детства, и таким он навсегда остался в его памяти. Он родился любопытным мальчиком, открытым в общем-то неплохому и в меру жестокому миру. Впрочем, встречного любопытства у своих родителей он не вызывал. Скорее всего, они предпочли бы, чтобы он не появлялся на свет. Но по воле случайности и плохо разбавленного спирта он все же выбрался в этот мир. Оправдать надежд родителей он не мог, поскольку никаких особых надежд они не имели. Эта история была бы довольно банальной и закончилась очень быстро и естественно, если бы не стойкое желание мальчика увидеть в жизни чуть больше, чем заблеванный диван и облезлые стены своего дома. И он находил это в тех побегах из дома с украденным куском хлеба в кармане, которые он называл путешествиями. Впрочем, искать его никто не спешил, и путешествия заканчивались на промозглой окраине города в будке постовой службы или в пыльном здании городской библиотеки, куда его тянуло еще больше, чем в дальние неизведанные страны. Он нашел новый способ прикоснуться к полным чудес и чудовищ краям, не покидая пустого зала с деревянными стенами.

И тут снова мир разбегался перед ним множеством дорог, каждая из которых вела подальше от дома. Но на перекрестке возможностей он столкнулся с человеком, который все решил за него. Это был человек в поношенном пиджаке и с безумными глазами, возраст которого едва ли забрался дальше сорока, но мальчику он казался стариком. Причем очень умным стариком, маленькая квартирка которого на втором этаже над магазином запчастей была забита книгами и странными приборами. Он с большой вероятностью мог оказаться одним из тех извращенцев, которыми пугала пьяная мать. Но извращенцем он не был. Скорее сумасшедшим. Он все время что-то твердил о разуме камней и бесконечной множественности одной и той же вселенной. Пил он едва ли меньше, чем отец, вот только не становился злым и не сверкал пустыми глазами по пустым углам. Он утыкался в книги или свои толстые блокноты и корявым почерком делал пометку за пометкой. Иногда что-то паял за заваленным проводами и инструментами столом, и тогда комната наполнялась едким дымом.

Мальчик проводил тут все больше времени. Слушал обрывки бреда, который вырывался из бороды странного человека, и пытался читать те книги, в которых хоть что-то понимал, и смотрел в окно на далекий мост, за которым желтела крыша его ненавистного дома, в котором его никто не ждал.

«Вот, надень это», – сказал однажды странный человек и протянул шлем со множеством проводов. Шлем был тяжелый, а провода искрили, но под внимательным взглядом человека мальчик нацепил его на голову. В конце концов, тот никогда не причинял ему никакого вреда. В ту же минуту он потерял сознание.

Приходил в себя он долго. Его тошнило, и страшно болела голова.

«Не та частота и неверная полярность», – успокаивающе говорил человек и менял ему компресс на голове. Он быстро набрасывал что-то в блокнот на коленке. Шлем валялся под его ногами на полу, и на нем чернели обугленные клеммы.

Прошло немало времени, прежде чем мальчик позволил себя уговорить вновь влезть в этот шлем. Странный человек бесконечно утверждал, что все будет хорошо на этот раз. Но все повторилось. Только теперь сквозь темноту беспамятства он слышал гул незнакомых голосов.

«Снова не та частота», – человек озадаченно крутил в руках шлем. Потом принес две чашки куриного супа. Он растерянно смотрел на мальчика, который трогал свою макушку, а в его пальцах оставались выпавшие волосы.

«Только волосы, малец. Материя. Часть иллюзорного мира. Пена на волнах невидимого океана истинного мира», – повторял человек. Он протянул руку к своей голове, вырвал клок и засмеялся, держа его перед глазами. И мальчик засмеялся в ответ.

«Скажи-ка, малец, что будет, если погаснет Солнце?»

«Оно провалится в себя и станет черной дырой».

Он удовлетворенно кивнул:

«Сказал бы ты, что станет темно, я вряд ли просил бы тебя надеть шлем снова».

Мальчик не понял этих слов, но решил, что ему доверяют действительно что-то важное.

«Конечно, наше Солнце для такого маловато. Тут нужно другое, большое. А что будет там, внутри, ты знаешь?»

Мальчик покачал головой.

«Не знаешь. Там будет неупорядоченный первородный хаос. Не выдернутый наблюдателем в одну постоянную линию. Там все будет одновременно и живым и мертвым, разрушенным и целым, будет существовать и не существовать. Тот, кто проникнет туда первым и увидит все это, своим присутствием наблюдателя определит, как все должно быть. Отделит свет от темноты, а живое от неживого. Он станет богом вновь созданного мира, понимаешь?»

Мальчик не понимал.

«То же будет и в конце времен. Когда вселенная свернется в бесконечно малую точку и потеряет постоянство и определенность. И тогда первая искра разума – перерожденной жизни – создаст вселенную снова».

«Первый разум?» – переспросил мальчик.

«Разум есть во всем. Даже в камнях».

Человек разбавил горячий суп спиртом и сделал большой глоток.

На какое-то время он затих. Мальчик опасливо трогал шлем ногой в дырявом носке.

«Я обещал тебе подарок за помощь, – спохватился человек. Он убежал в темный коридор и вернулся с вязанкой потрепанных книг и журналов. – Новые истории. Тут хватит надолго. А еще комиксы. Они тебе точно понравятся. Не знаю детей, которые бы не любили комиксы».

И все вернулось в старое русло. Разговоры о камнях чередовались с шелестом страниц старых книг и цветных журналов. Страницы с яркими красками поражали его воображение. С них хмурились странные люди в странной одежде, а мрачные города светились тусклыми огнями. Там были герои, и злодеи, и оружие, которого не могло быть в реальной жизни. Человек смотрел через его плечо и равнодушно сопел.

«Киберпанк», – говорил он. Тебе, Кирилл, это слово, наверное, незнакомо, но оно прочно засело в памяти мальчика.

«Нищета и высокие технологии», – объяснил человек и вернулся к паяльнику и своим приборам.

Что такое нищета, мальчик знал. О высоких технологиях понятие тоже имел – они лежали прямо тут, на столе странного человека, распаянные на зеленых платах и соединенные цветными проводами.

В тот день лил дождь, и город стал еще более хмурым и тоскливым. В нем не было ни героев, ни ярких огней. Человек сидел на стуле и дышал парами спирта, от которых запотевало окно. В тот день он не говорил о разуме камней.

«Океан. Помнишь, я говорил тебе о нем? Мы думаем, что мир – это то, что мы видим вокруг, нашими глазами или в наши телескопы. Но это только пена на гребне волн в океане, который и есть истинный мир. Только подумай – какая неизведанная глубина».

Мальчик оторвался от комиксов. С желто-зеленых страниц на него сердито смотрел комиссар в черной шляпе с прижатым к груди пистолетом. Над неоновыми улицами плыли громады дирижаблей.

«Кто ты?» – спросил вдруг человек.

Мальчик назвал свое имя.

«Нет. Ты не знаешь, кто ты. И я не знаю. Это только имена. Мы – это разум, зажатый в тесноту наших тел, в материю. А что, если освободить разум? Сделать его не рабом материи, а чистой энергией и позволить вспорхнуть над океаном истинного мира?»

«Он утонет».

«Нет же, черт возьми! – воскликнул человек, но не сердито, а восторженно. – Он создаст свою волну и пену на ней, упорядочит хаос, отделит темноту от света».

Человек подошел к окну и указал на облака:

«Это все – иллюзия. В настоящем мире нет постоянства и определенности. Каждый его атом и каждая частица находятся сразу во всех состояниях и позициях. Наш разум, зажатый в тело, формирует наш мир, но чистый и отделенный от материи может создать свой собственный».

Мальчик не понимал ни слова, но восторженный голос человека воодушевлял его.

«Собственный мир, рожденный самым ярким впечатлением, одной мыслью. Идеальный мир, созданный для тебя».

Он почти кричал и размахивал руками, а за окном все так же крапал безразличный дождь.

«И тогда ты можешь сбежать в него. Сбежать… Если нет возможности вернуться домой».

Мальчик смотрел на его потухшие глаза.

«Вернуться домой», – повторил человек.

Он скинул со стола свои устройства, схватил в руки шлем.

«Нет!»

Мальчик попятился назад, но понял вдруг, что позади только угол, заваленный грудой хлама и книг. На полу лежал недочитанный комикс.

«Нет, не сегодня. От него мне плохо».

«В этот раз все будет хорошо. Поверь мне».

Две руки водрузили на его лохматую голову шлем, сомкнули железные скобы, прежде чем он успел вырваться.

«Вернись», – хрипло сказал странный человек, и хмурый дождливый день вдруг вытянулся в длинный туннель и стал точкой среди пустоты. Пустота даже не была темнотой. Это было нечто иное, глубокое и плотное. Призрачные силуэты скользили вокруг, ныряли под огромные мосты, скрывались в глубине, на дне которой, казалось, таится нечто страшное.

Мальчик махал руками и ногами в этой пустоте, боясь утонуть, пытался задержать дыхание. Но вдруг понял, что у него нет ни рук, ни ног. И дыхание его – поток ветра, протянувшийся сквозь безбрежный океан.

И на него обрушилась темнота. Он ощущал под собой мокрый асфальт и чувствовал сильную боль в висках. Он с трудом открыл глаза. И сначала увидел только красные и зеленые пятна, которые сливались в потрескивающую мерцающую вывеску на кирпичной стене. Он поднялся, поднес руку к лицу. Но это была не его рука и не его город. Только вывеска на стене продолжала мерцать одним тусклым незнакомым словом – «Марсель».

– И что с ним стало? – спросил я.

Мы продолжали не спеша идти по коридору. За окнами шуршали песком пустыни, разбивались о скалы морские волны, шумели потоками машин города, падали крупные хлопья снега. Дверь в конце коридора казалась мне до жути знакомой, но я никак не мог вспомнить, где ее видел и когда.

– Ему было не больше двенадцати, когда он оказался на улице незнакомого города, словно выдернутого из страниц его комикса. Его жизнь потом была яркой и интересной. Что бы ни говорил странный человек, каких бы ошибок ни допустил, то место, в котором оказался мальчик, было не таким уж и плохим, хотя и далеко не идеальным. Каждый его уголок мальчик (а позже – не утративший любопытства парень, мужчина) считал своей собственностью. Пока наконец не понял, что мир слишком тесен для того, кто видел куда больше. И не осознал вдруг, что пришло время вернуться домой.

– Он вернулся?

Марсель улыбнулся и подвел меня к двери, на которой мертвой маской застыло лицо знакомого мне человека.

– Он в пути. Осталось совсем немного, и мальчик вернется домой. А потом продолжит путь дальше и дальше, пока не закончится бесконечность.

– Слишком громко сказано, – заметил я.

– Верно. – Он согласно кивнул. – Иногда замечаю за собой, что становлюсь до занудства пафосным.

Марсель приоткрыл дверь. Слишком знакомая картинка за ней. Я уже видел ее, и она меня пугала.

– Он так стремится домой, словно там его кто-то ждет, – заметил я.

– Круг замкнется. Тот странный человек искал дорогу домой и привел мальчика сюда, не считаясь ни с чем. Вот и мальчик, который давно уже не мальчик, вряд ли перед чем-то остановится, чтобы добраться до дома. Что, ты хочешь спросить о морали? Я скажу тебе так: что тот человек, что несчастный парень открыли для себя куда более сложный мир, пробудились от сна. А пробужденный архат[38] лишен такой ненужной вещи, как мораль.

Лицо на двери и лицо Марселя – это один и тот же образ. Цветок. Кажется, хризантема. Очки, Алина…

– Сукин сын!

Память вернулась обрушившимся на пустой разум водопадом. И в тот же момент руки Марселя распахнули дверь и толкнули меня в пустоту.

Меня окружали здания, пустые окна которых отражали сизую луну, а утыканные антеннами крыши царапали небо. Это был несомненно Яндаш, но я не узнавал его. Все искаженное, словно в кажущемся логичным до мига пробуждения сне. Двери подъездов заколочены гнилыми досками, а в вышину тянутся сплетения ржавых лестниц. Там между домами поблескивал монорельс, на котором застыл пустой вагон.

Я огляделся. Никакой двери позади, ни с мертвой маской, ни без нее. Просто пустой переулок, в темноте которого копошились крысы. Жуткий холод и сыро, словно в подвале. В неподвижном воздухе искрились и плавно падали с паутины кабелей и труб тяжелые капли воды.

Хотелось, чтобы все это было просто жутким сном. Или бредом. От одного и от другого можно было очнуться. Но я понимал, где я нахожусь, и от этого вместе с холодом и сыростью пронизывала тоскливая безысходность. Я был в Хризантеме, в самых темных ее глубинах. Там, куда соваться не стоило ни Алине, ни самому Юшэнгу Лу, ни даже Марселю. Не стоило и шевелиться. Самое верное решение здесь – не привлекать внимания и стоять без движения в самом темном углу, пока не придет помощь. Проблема лишь в том, что Юшэнг мертв и не придет на помощь, даже чтобы расправиться со мной, Марсель же сам меня сюда засунул. И только мысль о том, что Алина тоже может бродить где-то здесь, среди темных руин, заставила меня осторожно пойти вперед по узкой улице, озираясь по сторонам и прислушиваясь к каждому шороху.

Шуршали не крысы – вороватые осторожные пользователи, осмелившиеся заглянуть сюда. Их серые лица мелькали тут и там, пялясь на меня пустыми глазами.

Я был здесь не один и прекрасно понимал это. Темные крыши и пустые окна домов только казались безлюдными. В них шевелились тени.

Жаль, что в Хризантеме нельзя курить. Хотя как раз это и стоило продумать на всякий случай. Вроде того, что произошел со мной. Я понятия не имел, как Марселю удалось засунуть меня сюда. Но почему-то сейчас совсем не беспокоила мысль о том, что мое тело лежит где-то там, без сознания, на ржавой палубе баржи среди пустыни, с мерцающим экутером на голове. Я все еще пытаюсь соображать и бороться со страхом, а значит, я все еще жив.

В конце улицы горел фонарь. Вернее, мне казалось, что это фонарь, но, выйдя из-за пустых мусорных баков, я понял, что просто тусклый свет пробивается сквозь окна подвала. Там кто-то двигался – по тротуару мелькала тощая тень.

Чертов безумный мир. Серверы, на которых хранится все это, давно пора облить бензином и сжечь. Я представил, как столп огня вспыхивает над Яндашем, обволакивает небоскреб и в нем пляшут в агонии люди господина Вана. Лучший подарок городу и всей Сиболии!

Прижавшись спиной к кирпичной стене, которую, впрочем, я не чувствовал, я стал медленно пробираться к окну. Из открытой форточки струился хрипловатый мурлыкающий голос, напевавший тошнотворно надоедливую песню из вечернего ток-шоу. Я аккуратно заглянул в окно.

Сначала я решил, что в комнате полно людей, но это лишь на первый взгляд. Человек был один. Его сутулая спина в белом халате была повернута ко мне, как и лысеющий затылок, а тонкие пальцы поправляли деревянные руки и ноги застывших в неестественных позах манекенов – таких деревянных человечков, зачем-то нужных художникам и украшавших лавки с красками и мольбертами. Только эти были никак не меньше ростом, чем я. На их полированных гладких лицах безмолвно метали взгляды по сторонам вполне живые глаза.

– Какого хрена ты тут делаешь?! – Шепот за спиной показался мне громом. Я мгновенно развернулся, готовый первым нанести удар. Человечек в красной бейсболке приложил палец к нарисованным губам и кивнул в сторону темной арки. И сам нырнул туда, не дожидаясь меня. Я успел скрыться за пустым баком, прежде чем раскрылось окно. Мерзкий напев стал громче. Я видел тень от крючковатого носа и постукивающие по подоконнику пальцы. Возможно, он выглянул бы на улицу и, скорее всего, заметил меня, но грохот в глубине подвала заставил его вернуться обратно.

Не медля ни секунды, я бросился к арке. Человек в бейсболке был все еще там.

– Кто это и что он делает? – спросил я.

– Тебе лучше не знать. – Его нарисованные глаза удивленно прищурились. – Как ты сделал такую прорисовку?

– Думаю, это экутер.

– Хреново. Не думал, что такое возможно.

Он развернулся и побрел в темноту проулка.

– Эй, постой. Я тебя знаю. Ты хакер из Мосыкэ.

– И что? В проводники я не нанимался. Лучше оставайся здесь. Парень в подвале псих, но тут все равно безопаснее, чем где бы то ни было в этом месте.

– Но ты пришел за мной.

Хакер хихикнул:

– Не тешь себя надеждами. Заметил знакомую сигнатуру и решил проверить. Думал, Руолан. Она, надеюсь, не с тобой?

– Нет. Она…

Он исчез прежде, чем я успел завершить фразу. Вполне в их духе. Спалить бы их всех вместе с сервером.

Я сжал зубы, которых на самом деле не было, но я каким-то чудом чувствовал каждую пломбу и щербину на них. Сунул руки в карманы, но там было пусто. Ни сигарет, ни оружия. А жаль. Вокруг город придурков и психов. Прямо как настоящий Яндаш.

В темноте проулка появилась фигура. Я решил было, что вернулся хакер, но за ней мелькнула еще две. Они заспешили ко мне, отпихнув баррикаду из пустых баков и раскисших картонных коробок. Я вовремя понял, что пора бежать. И побежал, спотыкаясь об острые углы брусчатки. Далеко позади меня клокотал кантонский диалект, в котором я не понимал ни слова, а впереди маячила еще одна арка, а за ней темная улица, до ужаса похожая на мою. Пугливые тени случайных пользователей шарахались от меня по углам.

Бежать было непросто. Мокрые стены домов казались то дальше, то ближе, а пространство между ними заливал, казалось, густой прозрачный сироп. Я с трудом переставлял ноги, но, к счастью, моих преследователей это тоже застало врасплох.

– Что вам нужно? – крикнул я, обернувшись у открытой двери в подъезд. За ней темнели пролеты лестницы.

В ответ в воздухе блеснули ножи. Один воткнулся в кирпичную стену и задрожал. Я попытался его вытащить, но он словно слился с кладкой в единое целое. И я побежал наверх, перепрыгивая груды скопившегося на лестнице мусора. Зазевавшийся пользователь не успел увернуться, я пролетел сквозь него, почувствовав только легкий укол током и, кажется, страх.

В коридорах были распахнуты двери, за которыми находились залитые тусклым светом или погруженные во мрак комнаты с окнами и без. В некоторых неподвижно стояли люди. В других, бормоча что-то под нос, возились сгорбленные фигуры, переставляя коробки и баночки на полках. Я заглянул в одну из них.

– Прочь!

Парень с дикими глазами пытался спрятать за собой улыбающуюся куклу, в которой я узнал рекламную лань. Он швырнул в меня яркую банку, которая, не пролетев и шага, вернулась на полку.

– Урод! – крикнул я ему, захлопнув дверь. Но он не спешил отставать и яростно охранял свой склад. Выбежав в коридор, он сверкнул коротким ножом.

– Убирайся, ты мне не нужен! – крикнул я.

– Как бы не так!

Он переложил нож в другую руку и двинулся на меня.

Ладно, хотя бы подобия огнестрела тут нет. Впрочем, и нож – довольно болезненная штука. Главное, подпустить ближе и отобрать.

Парень замер в двух шагах от меня. Он удивленно смотрел на мои руки, а из его лица чуть ниже глаза появился клинок. Второй прорвал рубашку. Он рухнул на пол, выпустив из пальцев нож. Мои преследователи стояли в конце коридора и ждали, что я предприму. Убивать меня они явно не собирались, иначе я давно целовал бы пол на этом этаже. Но попасть к ним на допрос большого желания тоже не было.

Я нырнул в открытую комнату, залитую желтым светом, и захлопнул за собой дверь. Опрокинул железный ящик, из которого полетели на пол ножи и какие-то шланги. Огляделся. Отлично. В центре комнаты на столе лежал труп, прикрытый до пояса простыней. Над ним горели лампы. Ни окон, ни дверей, кроме той, которую я попытался забаррикадировать. Достать меня тут – вопрос времени.

За стеной слышалась возня и короткие возгласы на кантонском. Но в дверь никто не ломился. Короткая передышка. Я осмотрел стены. Прочные – крашеный кирпич. Но это только иллюзия. Нет тут никаких стен, как и меня. Я все еще лежу на палубе баржи с экутером на висках, а вокруг чертова Хризантема.

Что ж, по крайней мере хоть труп ведет себя, как положено трупу, и не пытается перерезать мне горло. Я порылся в выпавших из опрокинутого шкафа инструментах. В основном короткие щипцы и ланцеты – от них мало проку. Но хоть что-то. Один в карман, еще два в руки.

Короткий и сильный удар в дверь снес ее с петель. Парни в серебристых пиджаках ввалились в комнату. Я пытался оттолкнуть того, который немедленно вцепился мне в горло жесткими пальцами. Не успел. Еще двое выкрутили мне руки и усадили на край стола. Один за другим звякнули об пол оба моих ланцета.

– Что вам нужно? – спросил я и приготовился к удару. Но меня не били, хотя и не ослабляли хватку. Я смотрел в широкое лицо бойца, с выбритой полоской на брови. На его шее в такт движениям кадыка плясала наколотая черепаха.

– Господин Лу. Ты его убил?

Я отрицательно мотнул головой. Нет смысла врать, если мне, судя по всему, все равно конец.

– Его убил господин Моно?

Голос бойца был хриплым, а акцент ужасным – я с трудом понимал, что он говорит.

– Да, черт возьми! Его убил Моно!

– Он сказал свое имя?

Боец JB уставился на меня немигающим взглядом.

– Не понимаю…

– Господин Юшэнг Лу назвал свое имя перед смертью?

Я вспомнил, как внезапно его прошила пуля и разнесла окно позади.

– Нет. Он ничего не сказал.

– Значит, его убили вероломно. Не в честном бою. Ты участвовал в этом?

– Если бы я сражался с Юшэнгом, я был бы мертв.

Боец кивнул. Кивком велел отпустить меня. Я оглядывался по сторонам. Пятеро. Шансов почти нет.

– Где господин Моно?

– Вышвырнул меня сюда и исчез.

Боец коснулся ладонью моего лба и заглянул в глаза. Его зрачки были пустыми и искрились, словно экраны телевизора, настроенные на пустой канал.

– Мы заберем твою руку и уйдем. Где твое тело?

– А Лань? Вы не тронете Лань?

– Она была нужна господину Лу, не нам. И умирающая девчонка-хакер тоже. Ты отдашь руку в знак того, что не врешь о смерти господина Лу. Если ты сказал неправду, мы придем за второй.

Я усмехнулся:

– Забирайте чертову клешню и валите. Оставьте уже нас в покое наконец! Прикурить я могу и левой…

Боец кивнул. И вдруг распался на две части. Между искрящимися половинками блеснул клинок. Я отскочил назад, едва не опрокинув стол. Мертвец на нем пошатнулся. Рука с черными ногтями свесилась вниз.

Я пытался прикрыться от наполнивших воздух ножей. В просвете между краем стола и собственной рукой я видел взвивающихся в воздух и распадающихся на части бойцов JB и сверкающий клинок. И нечто странное, на что совсем не хотелось смотреть. Сотканное из хрома, кровеносных сосудов и ночных кошмаров – Ресторатор.

Бойцы отступали и оставляли меня с ним в желтой комнате. Как все не вовремя. Я почти откупился от этих ребят, если можно так сказать. И почти расквитался с Моно. С Ресторатором не получится сделать ни первое, ни второе. Последний боец попятился к двери, споткнулся о шкаф и бросился в глубину коридора. Еще секунда, и существо заметит меня. Интересно, когда тебя рассекают в виртуале – это так же больно? Впрочем, и в реальности меня еще не разрубали пополам. Наверное, чертовски неприятно.

Ресторатор не спешил. Он наверняка знал обо мне, как и то, что деться мне некуда. И намеренно делал вид, что не замечает меня, чтобы сделать игру интереснее. Я бросился вперед не думая, опрокинув стол. Слышал, как взвизгнуло лезвие, вгрызаясь в дверной косяк. Нога скользнула по краю опрокинутого шкафа, но я не упал. Продолжал бежать по коридору, уже не заглядывая в приоткрытые двери.

Это Хризантема, тут некуда бежать. Но древний инстинкт заставлял все быстрее переставлять ноги.

Я бежал, пока не выдохся. Хотя не был уверен, что вообще дышу тут. Это всего лишь кишащее паразитами виртуальное пространство. Но как легко забыть об этом, спасая шкуру. Я стоял на крыше высокого здания, а передо мной лежал город. В его небе больше не было аэростатов, и улицы не горели неоном. Только желтый и красный свет редко встречался в окнах темных домов. Над городом клубилось небо. И то, что казалось луной, сияло в зените, а по сути было лишь скоростной информационной магистралью.

– Вечно жить не собираюсь, – сказал я городу – незнакомому темному Яндашу внизу. – Но и подыхать здесь тоже.

Древние инстинкты спасают жизнь, но страшно отупляют. Это же просто сервер, пусть и наполненный смертельными ловушками. И доступ к информации должен быть двухсторонним. Я полумертвец без сознания где-то в недрах старой баржи, мое сознание в Хризантеме, а на голове экутер. А у экутера есть средство обратной связи – звонилка, которую нужно просто нащупать. Экутер никуда не делся с моей головы, значит, и терминал все время рядом.

Я рылся по карманам, мял полы плаща. Ничего, кроме подобранного на полу ланцета, который резанул мне пальцы. Хорошо. Может быть, все проще. Я разорвал рубашку, осмотрел руки. На одной ничего, кроме шрамов. На другой татуировка, которой никогда не было, – выставленные в квадрат цифры и криво набитая кнопка вызова.

«И кому ты собрался звонить?» – усмехнулся внутренний голос. Перед глазами мелькнуло искалеченное пулей лицо комиссара.

– Не твое дело!

Я вытащил из памяти давно забытый номер, прикоснулся к нарисованной на коже цифре, и она вспыхнула мягким розовым светом. Затем другая. Вызов.

Ни гудков, ни шипения. Но соединение точно есть – цифры на руке продолжали гореть.

Я оглядывался по сторонам, смотрел вниз. Заметил, как скользит по широкой улице силуэт Ресторатора. Он чувствовал меня, но не спешил. Отсюда, с крыши, убежать сложнее.

– Тварь чертова!

Пожарные лестницы казались слишком шаткими – наверняка одна из ловушек, которыми тут усеяно все.

Мягкая рука внезапно коснулась моего плеча.

Марта стояла там, где секунду назад не было ничего, кроме клубящегося тумана, застилавшего плоскую крышу. Она молчала и едва заметно улыбалась. Цифры на моей руке погасли – звонок достиг адресата.

– Марта!

Все в том же платье, как на фотографии, давно потерянной где-то среди бесконечного бегства. Слегка прозрачная, словно призрак. Сквозь нее просвечивала луна и далекие огоньки желтых окон. Она приложила палец к губам. Нет, она не просила молчать, но я понял, что она сама не может говорить здесь. Дурацкая Хризантема не дает чату полного доступа. Я пытался коснуться рукой ее лица, но ничего не получалось.

– Марта…

Она улыбнулась, что-то сказала, но я не умел читать по губам. Я только кивнул в ответ. Мне следовало как можно быстрее покинуть это место вместе с ней, но время предательски замерло. Для меня и нее. Не для Ресторатора.

Такой силы удар я ощутил впервые. Словно титанический бог запустил в меня бетонной колонной. Я отлетел к стене, поражаясь тому, что все еще в сознании. Кошмарная фигура стояла между мной и Мартой, перекладывая клинок из руки в руку. Он был куда быстрее и сильнее меня. И прежде чем я успел вскочить на ноги, блестящее лезвие полоснуло по девушке.

Наверное, Ресторатор был в замешательстве. Ничего не произошло. Марта продолжала смотреть на меня, слегка наклонив голову, словно прошедший сквозь нее меч не был чем-то существенным.

Через секунду я, нащупав в кармане ланцет, бросился вперед. Короткий нож с хрустом вонзился в основание черепа без кожи и проник глубже. Потом еще глубже. Я давил и давил, слыша мерзкий, но вполне устраивающий меня скрежет. И продолжал давить, даже когда клинок выпал из разжавшихся тонких пальцев.

Тело рухнуло, но не исчезло. Превратилось в гротескную груду хлама, уже не способную пугать своим видом. Я переступил через нее, подошел к Марте. Сквозь нее все так же светила луна.

– Ты зря стеснялась своих ушек, – сказал я первое, что пришло в голову, и провел рукой по ее волосам, но пальцы не ощутили ничего. Она кивнула, она понимала меня. Но не могла сказать ни слова. Ее тонкие ушки все так же торчали сквозь пряди волос, словно она была все еще живой.

– Мне жаль, что все так закончилось, – сказал я. – Я был очень паршивым ангелом-хранителем для тебя.

Марта коснулась рукой кирпичной стены, и в ней открылась дверь, в глубине которой мерцал свет и лежало на полу скорчившееся тело. Она аккуратно коснулась губами моей щеки. На мгновение мне показалось, что я ощутил ее прикосновение, но потом стена свернулась в тугую спираль. И вся Хризантема вместе с ней.

Под ржавым потолком покачивалась единственная лампа. Я пытался приподнять голову, но ничего не получалось. Казалось, что тело все еще не мое, как при мерзких приступах сонного паралича. Но вокруг точно больше не Хризантема. Слишком тоскливо для Хризантемы.

Руки подхватили меня под мышки, подтащили к стене. Теперь я смотрел на залитое тусклым желтым светом помещение с приоткрытой дверью. В проем вползали толстые кабели, прикрепленные к наспех собранному устройству. Соединенные шлейфами и проводами платы висели на стене. В углу тихо гудел бесперебойный блок.

– Так лучше? – спросил знакомый голос.

– Иди к черту!

Значит, говорить я мог, только хрипло и с трудом.

– Отправлять меня в земли, в которых я уже был. Глупо и скучно. Я ждал от тебя большего, друг. – Марсель отошел на шаг назад, нагнулся надо мной, всмотрелся в зрачки, приподняв пальцами веки. – Паршиво выглядишь. На комиссара похож, только тот проделывал с собой подобное добровольно. Извини, что выкинул тебя в Сеть, но те ребята из JB очень мечтали с тобой поговорить, а я предпочел бы, чтобы меня на некоторое время оставили в покое. И ты, и они. Иначе я никогда не выберусь из этой гнилой неоновой дыры. Знаешь, Кирилл, на страницах комиксов этот мир казался куда более привлекательным. Но, видимо, создать нечто идеальное не под силу и мне. Знаешь, вспорхнув над Океаном еще раз, я слеплю из пены что-нибудь поинтереснее. Как насчет поменять все местами? Посмотреть, как толпы беженцев бегут в благодатный Иран или Туран под знамена Пророка. Или даже в Европу, хотя это выглядело бы действительно странно. Или, знаешь, такая вселенная, где все движется на силе пара. Или механический мир!

– Где Алина? – с трудом произнес я.

– Ему о вечном, а он о своих девчонках, – с деланым разочарованием протянул Марсель. – Все тут. Не люблю, когда кто-то не в поле зрения. Алина позади тебя. Скрючило ее мощно, но жива. Слишком агрессивная и сильная, даже для меня, а нам такое не нужно, верно? К счастью, в этой штуке, – он показал игольный пистолет, – есть средства и против прытких девчонок. Вызывают болевой шок и паралич, и довольно надолго. Когда я вернусь домой, можешь попытаться привести ее в чувство, но две иглы – это серьезно. Другого выхода у меня не было. Сама напросилась.

– Лань…

Марсель улыбнулся:

– А без этой девочки никуда. Вот, посмотри. – Он повернул мою голову, и я увидел Лань, неподвижно лежащую на толстом куске поролона. Ее руки были вытянуты вдоль тела, глаза закрыты. Красивое бледное лицо смотрело тонким острым носом вверх, в ржавый потолок. – Ты ведь понятия не имеешь, кого водил все это время с собой, верно?

– Знаю достаточно. – Я облизнул сухие губы. – Это был самый гнусный бизнес в мире, подонок, – превращать живых людей в ланей. И сбывать их через Хризантему и Агатовый рынок разным извращенцам. Или ты думаешь, я не знаю, что ты делал с ней? У нее шрамов на голове и на руках больше, чем у комиссара.

Марсель закатил глаза:

– Какой же ты идиот! И не шрамов, а следов от уколов, – разочарованно добавил он. – И это сделал не я. Ну вот почему так, скажи? Пытаешься быть белым и разумным, а тебе приписывают разную мерзость. – Он выдавил из себя злую улыбку. – Она не лань. Она маяк. Ты хотя бы представляешь, с насколько тонкими и сложными вещами мы заигрывали? И тот странный человек со своим шлемом, который всего-то хотел вернуться домой. И я, который хотел в принципе того же. Я потерялся лишь потому, что пьяный ублюдок со своим шлемом не побеспокоился о маяке – связующей нити оцифрованного разума и его собственного мира. Иначе он смог бы вытащить меня обратно. Знаешь, сколько времени я потратил на то, чтобы найти в этой вселенной похожую на тот шлем штуку? Годы и годы, но я чувствовал, что она где-то есть. И нашел в Германии по совершенно счастливой случайности. А вот до маяка я додумался сам. Сконструировать его не сложно, нужен только чужой разум, оцифрованный, но зажатый в кокон, – он как птица в клетке, которая зовет свою пару, вырвавшуюся на свободу. Красиво, верно? Хоть и не слишком приятно.

– Ты сделал ее из человека и подкинул мне!

– Подкинул? – Он расхохотался. – Это по твоей собственной вине ты вынужден был таскаться с ней все это время. Ты пойми, – он склонился надо мной, – задача была очень проста. Мне нужны были возможности и деньги. Я подкупил Юшэнга Лу рассказами о высоких барышах от разработки Вернера Клауса. Его люди делали то, что мне нужно, но в тот момент, когда я понял, что еще день-другой и процесс будет неуправляем – руководство проектом полностью приберет к рукам JB, – я избавился от них всех. Но мне все еще нужны были деньги и возможность продолжать работу. И их мне дал господин Ван под те документы и чертежи, которые я ему показал. Он дал сколько нужно. Что я обещал ему? Дешевый и эффективный бизнес. Они вкладываются в завоз и производство ланей, я предоставляю им техническую возможность переноса сознания тех, кто стремится пересечь границу, прямо в пустые тела. Да, я о мигрантах говорю, у которых остались деньги и нет возможности пересечь границу другим способом. Скажешь, что это полная чушь? Я знаю. Но для господина Вана это звучало как звон монет. Когда он понял, что мои разработки на его деньги идут не в то русло, пришлось избавиться и от него. Ты был свидетелем этой печальной картины у ресторанчика «Дао». Да, тот бедолага был господином Ваном, а я – последним, кто беседовал с королем Агатового рынка в его яркой, но жалкой жизни.

– Ты убил господина Вана…

– Я много кого убил. В том числе и себя. После случая с Ваном пришлось заметать следы. Не представляешь, как тяжело, стоя на цыпочках на подоконнике, налаживать связь с удаленным сервером через маяк и подключаться к обычному экутеру через динамический адрес, цифровать личность и при этом пытаться остаться в сознании. Когда все было закончено, я полетел вниз, кретин Марк был стерт и я взглянул на мир уже его глазами в общественном туалете корейской забегаловки в центре Малого Сычуаня. Маяк – умница Лань – благополучно удержала меня здесь, в этой вселенной, и помогла отправиться в голову этого типа с розовым затылком. Все, что оставалось сделать, – приехать на место собственного самоубийства, вызвать тебя и дождаться комиссара, подождать, пока ты закончишь свои дела и сдашь лань на склад, а потом забрать ее оттуда, сунув пару купюр кому надо. У меня и в мыслях не было, что ты захочешь с ней возиться и держать при себе как сентиментальное напоминание об ушедшем друге, при этом не удосужившись хотя бы разок ради интереса трахнуть.

– Дай попить, – попросил я.

Марсель нахмурился, затем кивнул и скрылся за дверью. Вернулся он через пару минут с полным стаканом. Стакан и бурые стены… Пятна воспоминаний пролетели по воспаленному мозгу. Марсель снова склонился надо мной и поднес стакан к моим губам.

– Выбор, Кирилл, мы верим в то, что он есть. Но на самом деле живем только в иллюзии выбора.

– Кому-то ты выбора не оставляешь сам, – сказал я.

Марсель невесело усмехнулся, наградил меня разочарованным взглядом.

– Ты пытаешься слепить из меня чудовище? А сам веришь в это? – Марсель отбросил стакан и вскочил на ноги, подняв руки к низкому потолку. – Марсель – жестокий ублюдок, Марсель – сумасшедший гений! Марсель сделал из живого человека лань в своей лаборатории. Знаешь, кем была твоя лань до того, как я потрудился над ней? Человеком с самого дна самой глубокой выгребной ямы этого городка – Тулума. Следы от уколов на ее руках – совсем не моя работа. Я нашел отброс и превратил в подобие человека, а не сделал наоборот, как ты полагал. В ее пустой башке не жила прекрасная принцесса. Кроме как телом и живучестью, судьба ее ничем не наградила. И я забрал это. Если бы не я, Кирилл, ее давно уже выловили бы из сточной канавы. Или притопили поглубже.

– Разве тот мальчик – ты – не был в той же ситуации?

– Нет. – Он погрозил мне пальцем. – В такой ситуации я оказался дважды. И оба раза выбрался из нее. Единственным близким человеком была мне Марта. Знаешь, она напоминала мне самого себя. Похожая судьба во всех смыслах. Но я не напяливал ей дурацкий шлем на голову…

– А только экутер собственного производства, – заметил я.

– Много ты понимаешь! Я не хотел ее смерти. Как ни крути – убил ее ты. Как и комиссара, который слишком хорошо копал и прикидывал, что к чему, для полуразрушенных крикерами мозгов. Он сам полез за тобой в Тир, где тебе всего-то надо было без дерганий посидеть пару часов, пока все будет готово. Не я впихнул комиссара в Тир, не я отправил Марту за тобой в метро в тот день. Все это случайности, пусть и трагические, но случайности. Как и то, что Марта все же надела мой экутер на голову в тот день. Она слушала музыку, кажется, а мое умное устройство делало то, что должно было делать.

Я не сразу понял то, что он сказал мне. Но прежде, чем до меня дошел смысл его слов, Марсель сдавил ладонями мою голову и встряхнул:

– Да, чертов ты придурок! Я успел ее спасти! Я хранил ее копию на удаленном сервере.

– Бот, – прохрипел я. – Это была она?

Марсель всматривался в мои глаза, не отпуская голову.

– А это так важно? Полагаешь, что я способен на это? Пытать тебя разговорами с умершей любимой девушкой, и ее тоже, не позволяя вырваться за рамки пустого холодного сервера – места чуть более приятного, чем Хризантема? Думаешь, я на такое способен? – Он кричал на меня, раздувая ноздри. На мгновение мне показалось, что сквозь широкое лицо Марка проступили острые черты самого Марселя.

– Я не знаю, на что ты способен, – признался я.

Марсель отпустил меня и отошел в центр комнаты. Он тер руками лицо, а я слышал его тяжелое дыхание.

– Вот что мы сделаем, дорогой мой друг! Ты хочешь узнать, что такое выбор и каково было мне? Я дам тебе такой же. Мой маяк разрушается из-за того дурацкого шокера, которым вывели из строя схемы в ее голове. Еще немного, и мои путешествия в Великий Океан станут безвозвратными. Впрочем, я и так больше не собирался возвращаться сюда. Мне до чертиков надоели идиотские комиксы. Вернусь ли я домой или создам что-то поприятнее этого неонового ада – не так уж важно. Важно другое – с тобой мы больше не увидимся, о чем я, что бы ты там себе ни думал, даже жалею. Но вот в чем проблема. И Марк не вернется в свое тело, и Олег Конев, если он сейчас в своих блужданиях, навсегда затеряется в них, и Марта не сможет остаться в этом мире. Без маяка мы разлетимся по бесчисленным вероятностям и просторам Океана и больше никогда не вернемся в исходную точку. Но мы можем сделать вот что.

Он подсел ко мне ближе и показал рукой на Лань, неподвижно лежащую у стены:

– Это тело… Я могу вернуть его бывшей владелице – нужно лишь кое-какие сигнатуры подправить в моем аппарате. Я могу отправить в него разум твоей умирающей подружки. Его копию я успел сделать, но без маяка она растворится, если ты не сделаешь выбор прямо сейчас. Или я могу отдать его Марте. Выбор за тобой, дружище. Просто скажи.

Выбор. Память. На самом деле он довольно прост, когда является всего лишь иллюзией. Я не мог знать, что Марсель не обманывает меня, но я сделал его.

Мой друг Марсель Моно, тело которого несколько дней назад я видел на мокрой мостовой Яндаша и безумные мысли и поступки которого вряд ли кто-то мог понять лучше, чем я, согласно кивнул и попрощался со мной, сложив десятку из коротких чужих пальцев.

Я не знал, что где-то тут находились часы. Обычные механические и очень громкие. Их мерное тиканье разрезало тишину на равные мелкие части. Словно пунктирная линия, кроме которой тут не было никакого действия, словно все застыло в желтом сиропе света, – щелчок, тишина, щелчок, тишина…

Марсель сидел неподвижно на шатком стуле вполоборота, а на его голове мерцал индикаторами тонкий экутер, подключенный кабелями к распотрошенному и развешанному по стене устройству. Сначала он сидел спокойно с полуулыбкой на лице, закрыв глаза. Потом тело его выпрямилось в струну, позвоночник выгнулся дугой. А затем он обмяк. Руки безвольно свесились вниз. Только толстый кабель, случайно перекинутый через стул, удерживал его тело.

Хотелось сорваться с места и разметать все тут, разломать на мелкие части, разбить пальцы о ржавые стены, но я все еще был парализован и только сопел от бессилия.

– Тупой урод.

Голос прозвучал громко в мерной тишине. Я вздрогнул бы, если б смог.

Алина, держась рукой за шею, медленно подползала к стулу, на котором застыло тело Моно.

– Алина, он уже мертв! – хрипло сказал я.

– Знаю. Но ему этого мало.

Я не видел, что она делает. Пошатываясь, она поднялась. Я видел пятна ржавчины и крови на ее футболке, видел, как напрягаются мышцы под тонкой тканью, когда она вырывает штекеры из портов странного устройства на стене. Затем она повернулась ко мне, улыбнулась. На мгновение мне даже показалось, что теперь-то все в порядке и страшный сон закончился. Но вот она отшвырнула свои поломанные очки в сторону и на ощупь пыталась идти ко мне. Ее руки ощупывали обмякшее лицо Марселя.

– Он не слишком-то умен. Иглы, вызывающие шок от боли. – Она усмехнулась, ее глаза смотрели мимо меня. – Мои чертовы лекарства спасают и от этого. Я лежала и слушала этого психа. Думала, что он никогда не заткнется.

– Я тут, – подал я голос, думая, что она пытается подобраться ко мне. Но Алина не спешила. Она зачем-то сняла экутер с головы Марселя и неровно нацепила себе на виски.

– Что ты задумала?

– То, что нужно сделать. Последний плохой поступок Руолан Ли. Хотя как посмотреть. Может быть – единственный значимый в жизни.

Она опустилась на колени, подползла ко мне. Ее тонкие пальцы скользили по моей шее и лицу, а слепые глаза смотрели прямо на меня. Она улыбнулась и поцеловала меня, затем снова. Я ощущал ее теплые губы. Мне хотелось обнять ее, но чертов паралич не спешил отпускать, и я почему-то именно себя ненавидел за это.

– Не надо, – сказала она, словно прочитав мысли, и погладила меня по лицу.

– Что ты задумала? – снова спросил я.

– Знаешь, мне нужно было встретить тебя раньше. Может, и не было бы всего этого. Хотя все не так уж плохо, верно? – Она засмеялась. – Мы все еще живы. По крайней мере пока. Пожалуйста, пообещай мне кое-что…

– Все что угодно.

Она коснулась лбом моего лба. Говорила быстро, словно боялась, что я догадаюсь о том, что она собирается сделать.

– Вернись в город. Начни нормальную жизнь. Никто больше не тронет тебя. Господин Ван мертв, Юшэнг тоже. И те, кто им был нужен, – тем более. Другим и дела нет ни до тебя, ни до Лани. Похорони комиссара по-человечески – он заслужил это. И помни о нем. Он был хорошим человеком. И обо мне.

Она снова поцеловала меня.

– Постой, ты…

– Молчи. Пожалуйста! Хватит на сегодня разговоров. Я делаю то, что должна. У меня тоже есть выбор, пусть он и иллюзия, как сказал этот кретин. Может, я и была не самым лучшим человеком, но и он не заслужил пока дороги домой. Или куда он там собирался. Еще поживет. Может, долго, может, нет. Штука в моей шее – очень капризная. Только прошу, не будь жесток. Ты ведь не такой. Да, он узнает, что такое жизнь в темноте и беспомощном теле, каково это – быть мной и человеком, который не мнит себя кем-то большим. Но и дешевого хосписа он не заслужил.

– Ты не должна!

– Должна. Я не хочу лететь над его Океаном и создавать свои вселенные. Мне достаточно моей. И может, в ней я больше не буду девочкой, которая играет с совой. Но если мне повезет – стану хотя бы совой.

Я все еще не мог обнять ее, но почувствовал, как ее руки застыли на моей груди. Как дыхание стало мерным. И даже мерцание чертова экутера не мешало мне видеть тень ее улыбки.

Время плохо сохраняет память. Мы не помним тех событий, которые произошли с нами, мы помним только последнее воспоминание о них. Я не уверен уже, что все было именно так и в той последовательности, которую я запомнил. Испуганное лицо Ильдара в дверях и офицеров пограничной службы я запомнил хорошо, а остальное смешалось, как разобранный и разбросанный пазл. И в тот момент мне казалось лучшей идеей отвернуться от них и прижать к себе хрупкое тело Алины Ли, Руолан, пока это все еще была она.

И время понеслось вперед. И мир, из какого бы журнала он ни был выдернут обезумевшим создателем, продолжал жить своей жизнью. Я смотрел на его неоновые огни из окна кабинета. А по пятницам тихо стукал краем стакана по урне, встроенной в нишу у стола, с лаконичной табличкой «Комиссар» и слышал в ответ тихий фарфоровый звон.

А потом долго смотрел туда, где за высокими домами и за краем леса в огромном корпусе полупустой больницы вглядывался в темноту мой друг, а синее сияние монитора над головой бросало блики на его лицо, которое никогда не принадлежало ему. И ждал, когда настанет тот день, когда я смогу ответить на его безмолвный зов приехать и сказать хотя бы пару слов. Но до этого дня еще есть время.

Яндаш все так же отражался в небе, просыпался от звона колокольчика над дверями ресторанчика «Бао» и спешил во всех направлениях миллионами счастливых и не очень жизней. Однажды этот поток проглотит и меня.

Но именно сейчас, в тот момент, когда я все еще лежал на ржавом полу и прижимал к себе тело Алины, все это не имело никакого значения. Имело значение другое. Девушка, до того бывшая лишь безмолвной белой статуей, открыла глаза и назвала мое имя.

Конец

Меня зовут Павел Шушканов, и я пишу книги. Хотя должен был заниматься более скучной работой с документами, у которых не так много читателей. Я родился в Казахстане на реке Урал, там, где Европа соединяется с Азией. Но после окончания школы перебрался на другую границу, туда, где находился неизвестный мне тогда Брянск. Окончил университет, затем аспирантуру РУДН, получил степень кандидата наук и в общем-то должен был стать хорошим юристом, но стал преподавателем и писателем. Чем, собственно, занимаюсь до сих пор.

Быть писателем – не значит просто сочинять истории, иначе чем бы это отличалось от офисной работы? Творчество – территория экспериментов. Мой роман «Магритт» появился именно так, на стыке жанров и идей, подобно тому, как зарождаются горы на стыке литосферных плит. Секунду назад и мысли не было о том, что можно попробовать свои силы в жанре, который, по мнению экспертов, уже давно отжил свое, превратился в самоиронию и штамп. Но вот взгляд падает на обложку книги о китайских социальных сетях, которая оказалась сияюще-неоновой, а в голове стремительно прорисовываются кривые переулки города Яндаш, небо которого опутано кабелями, затянуто смогом и кишит стаями дронов, а глубоко под землей в тоннелях бывшего метро соседствуют биотехнологии, преступные кланы и группы маргиналов, ощущающих иллюзорность этого неонового мира. Мира Сиболии – маленького государства на границе с Поднебесной, поглощенного ханьской культурой, где корпорации и триады борются за власть и запрещенные повсюду, кроме этого забытого всеми уголка мира, технологии. Это территория наслаждений и ужасов, киберпреступников, подпольных врачей и уходящих в небо башен нелегальных дата-центров всего мира.

Холодной апрельской ночью из окна своего номера в отеле без видимых причин падает на мостовую человек, который смог заставить весь Яндаш стать своей личной настольной игрой. Все, что он оставляет после себя, – несколько странных заметок о тенях-призраках и механических компьютерах, следы в Хризантеме и пустую человеческую оболочку – девушку по имени Лань. Ее нельзя допросить – в ее голове нет ничего, кроме простейших инстинктов, она вещь и товар на подпольном рынке и в тоже время – единственный ключ к разгадке простого на первый взгляд преступления.

«Магритт» – это нуарная история на фоне мерцающего тусклыми огнями киберпанка. И пусть вас не смущают технологии, события и странные локации, которыми наполнена книга, в ней нет ничего того, что не могло бы существовать в действительности. И все события «Магритта» происходят здесь и сейчас.

15.05.2025, Брянск

Название Сибири в китайском языке.

Традиционная китайская настенная живопись.

Первое официальное название Иркутска (Яндашский острог).

Официальное название AliExpress в Китае.

Рассвет (кит.).

Китайская мера длины. 1 фэнь – 3,33 мм.

Китайская нейросеть, используемая в умных устройствах.

Традиционное вьетнамское блюдо – жареные роллы.

Искаженное китайское «nǐ chī liaˇo maˇ» – традиционно переводимое «Как дела?», а дословно – «Ты уже поел?».

Тайга (кит.).

Латинский алфавит для транскрипции китайского языка.

По даосской погребальной церемонии в храм приносят белые ирисы.

Галлюциногенные аудиовизуальные файлы разной степени воздействия.

We Chat – универсальная китайская социальная сеть и набор услуг.

Россия (кит.).

Рисовые блины с начинкой.

Имеется в виду китайский лунный календарь. Соответствует 2023 году от Р. Х.

Лотос (кит.).

Конфуций.

Обычная практика поздравлений с праздниками в Китае – красный конверт с небольшой суммой денег. Практикуется отправление как бумажных, так и электронных конвертов в We Chat.

Технология VPN.

Китайская социальная сеть.

Национальная китайская живопись.

Японское виски.

Самоназвание китайской нации.

Мандаринский диалект китайского языка.

Открытые сибирские пироги, как правило, с рыбным жиром.

Дословно с китайского – «Нет Имени».

Китайское слово «zhōngdōng» в произношении означает одновременно «Ближний Восток» и «середина зимы».

Традиционная китайская женская одежда.

Две души человека, согласно китайским традиционным верованиям. Шэнь – светлое духовное начало человека, растворяющееся в Небе. По – темный дух, призрак человека, некоторое время видимый людям, но позже тоже покидающий мир.

Прибежище темных духов в китайских традиционных верованиях.

Китайская народная кинопремия.

Музей изобразительных искусств Китая.

Импрессионизм.

Китайская мера длины. 1 чи – 32 см.

Схожие по написанию иероглифы в китайском (мандаринском) языке.

Спорное и часто неправильно понимаемое утверждение в буддизме, что бодхисаттвы и архаты вне моральных рамок и вправе поступать как угодно.