6 июня на главной сцене книжного фестиваля «Красная площадь» были объявлены шесть лауреатов премии «Лицей».
В книгу включены тексты победителей – прозаиков Светланы Павловой, Анны Баснер, Анны Бабиной и поэтов Сергея Калашникова, Юлии Крыловой и Марии Затонской.
Книга содержит нецензурную брань
v 1.0 – создание fb2 – (odinstep)
© Павлова С., Баснер А., Бабина А., Калашников С., Крылова Ю., Затонская М., тексты
© Андерсен М.Б., предисловие
© Григорьев В., предисловие
© Аствацатуров А., Маркина А., предисловие
© Бондаренко А., художественное оформление
© ООО «Издательство АСТ»
В логотипе премии “Лицей” используется гравюра В.А. Фаворского “Пушкин-лицеист”, 1935 г.
В оформлении переплёта использованы рисунки Арсения и Леонида Тишковых
Дорогие друзья,
талантливые авторы,
вдохновлённые творцы!
Девятый выпуск литературной премии «Лицей» имени Александра Сергеевича Пушкина – это не просто сборник текстов, это живой диалог поколений, смелый эксперимент, искренний разговор с миром.
Каждая строчка, присланная на конкурс, – это частица души, отважный шаг навстречу читателю, попытка сказать то, о чём нельзя промолчать. Вы – молодые прозаики и поэты – не просто пишете, вы создаёте новые миры, находите неожиданные слова для вечных тем, дарите нам, читателям, возможность увидеть привычное иначе. И в этом – ваша сила, ваша магия.
Ваши тексты – это не чернила на бумаге. Это – нервные импульсы, зашифрованные послания, крики и шёпоты, которые кто-то, листая страницы, примет как свои. Вы не сочиняете. Вы разгадываете мир и оставляете нам, читателям, подсказки.
Спасибо вам за смелость, за честность, за доверие к слову. Литература начинается там, где есть мужество быть собой, и вы доказали, что обладаете этим качеством в полной мере. Пусть ваши тексты находят отклик, пусть каждая новая страница приносит радость открытия, пусть ваши имена звучат всё громче.
Пускай премия «Лицей» станет для вас новой ступенью, а ваши творческие пути будут долгими и счастливыми. Вперёд, к новым историям, к новым стихам, к новым победам!
Мы умираем, а искусство остаётся.
Его конечные цели нам неизвестны
и не могут быть известны.
Шестого июня, в день рождения Александра Пушкина, чьё имя носит премия, на Красной площади традиционно были названы имена лучших молодых поэтов и прозаиков – лауреатов девятого сезона премии «Лицей». За эти годы «Лицей» из единственной российской премии для молодых авторов превратился в одну из самых престижных наград страны. В 2025 году в секретариат премии поступило 2028 заявок из 298 городов России и 28 стран мира. 338 претендентов на одно призовое место!
Популярность и качество премии подтверждают и издательства, которые забирают в свои портфели произведения «лицеистов» уже на этапе длинного списка. Многие финалисты и лауреаты премии «Лицей» хорошо известны не только профессиональному сообществу. Книги Аси Володиной, Екатерины Манойло, Ислама Ханипаева, Варвары Заборцевой, Алексея Колесникова, Анны Чухлебовой и многих других выходят в лучших издательствах России, они – желанные гости книжных фестивалей и многочисленных литературных событий по всей стране. Рад, что для молодых талантливых авторов «Лицей» действительно стал трамплином в большой мир, мир читательской любви и признания коллег по «цеху».
Думаю, членам жюри девятого сезона премии «Лицей» – писателю, профессору Санкт-Петербургского государственного университета, директору Музея Владимира Набокова Андрею Аствацатурову (председатель жюри); прозаику, финалисту премии «Большая книга» Дарье Бобылёвой; писателю, поэту, главному редактору «Литературной газеты» Максиму Замшеву; поэту, прозаику, лауреату восьмого сезона премии «Лицей» Анне Маркиной; редактору, эксперту образовательных программ арт-кластера «Таврида» Алексею Портнову и литературному обозревателю Елене Чернышёвой – было очень непросто сделать свой выбор. Но уверен, им было интересно: произведения «лицеистов» – это всегда погружение в мир современной молодой литературы. В этом году жюри отметило специальными дипломами двух финалистов: поэта Артёма Ушканова «за смелость проследовать путём Данте» в его «Больничной поэме» и Варвару Заборцеву со сборником малой прозы «Марфа строила дом» – «за умение слышать и понимать других».
Первое место в номинации «Поэзия» занял Сергей Калашников из города Павлово Нижегородской области со сборником стихотворений «А вот они». В стихах Калашникова можно найти и чеканный ритм пастернаковских поэм, и отсылки к произведениям футуристов начала ХХ века. При этом его поэзия живая, выстраданная и отражает сегодняшнее время. На втором месте – сборник стихотворений «Светочувствительность» Юлии Крыловой из Москвы. Это зрелые и местами неожиданные стихи, с метафизикой и множеством деталей, лаконичные и цельные, очень личные и отстранённые одновременно. Третий приз получила Мария Затонская из Сарова. Её сборник «Свидетель» наполнен символизмом и недосказанностью, остротой мировосприятия, чуткостью по отношению к языку, к слову и к жизни.
Первое место в номинации «Проза» заняла Светлана Павлова (Москва) с романом «Сценаристка». Крепкий, динамично развивающийся сюжет, отличные диалоги, яркие и живые персонажи – уверен, читатели полюбят этот роман. Второе место – у Анны Баснер (Москва) за повесть «Последний лист». Писательница мастерски выстраивает сюжет, ювелирно работает со словом и стилем. Семейная история, полная тайн, поступки и компромиссы, целью которых было благо, а результатом оказались боль и разочарование. Третье место жюри отдало Анне Бабиной из Санкт-Петербурга за роман «Знаки безразличия». Можно ли выйти победителем из схватки со злом, когда на его стороне всеобщее безразличие? Когда серия убийств потрясает маленький город, главная героиня пытается защитить безвинных. Детектив, леденящий кровь, но одновременно – глубокая, человечная история о неравнодушии.
Представляя читателям произведения лауреатов девятого сезона «Лицея» – глубоко личные и очень разные, во всём многообразии жанров и форм, – отмечаем, что авторов интересуют и волнуют поиск и изучение корней, осознание собственной идентичности (семейной, профессиональной, личностной, исторической, поколенческой). Они взрослеют: осмысляют социальные и исторические закономерности, ищут сюжеты, героев, язык, способы повествования, которые бы позволили им уже сейчас зафиксировать то, что ещё не стало историей. Без преувеличения можно сказать, что за ними – будущее русской литературы. Открывайте для себя новые имена и истории! Наслаждайтесь свежестью и многогранностью молодой литературы!
Неизменная благодарность за поддержку и творческое сотрудничество южнокорейской компании «ЛОТТЕ», Российскому книжному союзу, Литературному институту им. А.М. Горького, «Российской газете», «Литературной газете», а также нашим информационным партнёрам во главе с информационным агентством ТАСС. И, конечно, всем неравнодушным – литераторам, критикам, издателям, библиотекарям – всем ценителям отечественной словесности.
Знакомясь с прозой молодых российских авторов, финалистов премии «Лицей», я вспоминал, как начинали классики ХХ века: Хемингуэй, Набоков, Апдайк, Томас Манн, Булгаков. В их первых опытах проступала безоглядная смелость, граничившая с дерзостью, вызывающая неуклюжесть, мощная художественная интуиция, заряжавшая слово невероятной энергией. Их тексты фиксировали мучительный психологический и философский поиск, этап перехода, ситуацию становления писателем, когда постепенно исчезает инфантильный эгоцентризм и ты позволяешь языку, а вместе с ним и традиции тобой овладеть. Молодой писатель всецело занят современностью, потоком богатой жизни, которая его окружает, однако прошлое, ушедшие исторические эпохи уже начинают обретать отчётливые контуры в его образах и сюжетах. Он ещё пребывает во власти травм, психологических, социальных, эстетических, захватывающих его художественную материю, но тем сильнее звучат в его текстах насущные вопросы: что есть человек? каким способом, каким внутренним усилием ему удаётся обрести своё «я» и его не потерять?
Очень скоро этап становления проходит, и наступает зрелость. Темп творческого процесса замедляется. На смену интуициям воображения приходит мастерство, овладение приёмами. Современность перестаёт быть дикой, обнажённой и накрепко связывается с историей. Исследование травм, любование ранами сменяется сдержанным раздумьем. Формируется связная картина мира, и с ней является мировидение, оптика, позволяющая сочинять внятно и размеренно. Приходит успех, а возможно, и премии, награды. Но что-то, когда ты наконец обрёл статус писателя, теряется. Что-то важное, неуловимое, едва ли способное вместиться во внятную письменную речь.
В текстах лауреатов премии «Лицей» я различаю свидетельства этого процесса. Прежде всего, их безусловная заслуга – пристальное внимание к современности. Российская литература последних двух десятилетий большей частью пренебрегала современностью и была занята преимущественно историческим прошлым. Наши ведущие авторы как будто редко говорили о текущем моменте, который, вероятно, до последних лет виделся им летаргическим безвременьем. Впрочем, это была лишь уловка. Писатели предъявляли нам настоящее, хоть и косвенным манером, используя знаки прошлого. Мемуаристы, вопреки расхожему мнению, всегда рассказывают о том, что чувствуют сейчас, а не о том, что чувствовали когда-то. В прозе лауреатов премии «Лицей» этой уловки нет. В ней присутствует жизнь именно здесь и сейчас: её реалии, её реквизит, её физиология. Современность скрупулёзно исследуется и обретает собственную речь. Но, что существеннее, «лицеисты» не забывают о прошлом, которое в их текстах неумолимо о себе заявляет.
Не менее важная черта творчества в текстах лауреатов премии «Лицей» – психологизм. Русская классическая литература, как известно, достигла вершин в исследовании глубины человеческого духа, и «лицеисты» в этом смысле оказываются наследниками её традиций. В их прозе психологические коллизии ни в коем случае не вытесняются сюжетностью. Они разнообразны, интересны, динамичны, равно как и сами персонажи, которые выглядят не картонными, а живыми и многомерными. Читатель может с ними поговорить, похлопать их по плечу, осудить или одобрить.
Настоящий сборник предлагает читателям три прозаических текста. В романе Светланы Павловой «Сценаристка» основным триггером сюжета оказывается травматичный страх заразиться ВИЧ. Однако он не парализует героиню, а, напротив, отворяет для неё дверь в прошлое, откуда являются колоритно выписанные мужские и женские персонажи. Перед читателем разворачивается серия увлекательных, энергичных фрагментов. Следуя выбранному чёткому ритму, Светлана Павлова создаёт аскетичную, жёсткую прозу, избегая многословия и ненужных украшений. Проблематика, рождённая экзистенциальной тревогой, вращается вокруг идеи тотальной дискоммуникации людей. Персонажи не слышат друг друга и неверно друг друга «прочитывают». Примирения, адаптация к другому невозможны – в противном случае личность себя теряет. Напряжение в романе Светланы Павловой неуклонно возрастает и достигает своей кульминации в финале, где героиня приходит к согласию с собой, со своей сущностью.
Повесть Анны Баснер «Последний лист» отчасти обыгрывает те же мотивы, хотя выполнена она в совершенно иной стилистической манере. Психологические и социальные коллизии здесь уложены в яркие, пластичные образы, сильные метафоры, раскрывающие в духе Набокова незаметные связи между вещами. Перекличка времён усиливает драматическое напряжение, заставляя героиню задуматься об острых экзистенциальных вопросах: как победить абсурд и агрессию окружающей жизни? как остаться собой в ситуации, когда невозможно сделать выбор и принять ответственность за своё существование, не перекладывая её на других? Героиня на протяжении повести стремительно взрослеет и в финале обретает сходство с идеалом, завещанным Альбером Камю, – бунтующим человеком.
Анна Бабина в романе «Знаки безразличия» помещает свой художественный материал в строго выверенные рамки самого массового жанра – триллера. Расследование серийных убийств разыгрывается здесь в декорациях кампусного романа с реалиями современной академической жизни – основным местом действия оказывается небольшой провинциальный университет, студентки которого на протяжении многих лет становятся жертвами маньяка. Анна Бабина грамотно выстраивает интригу, усиливая с каждой страницей напряжение, как и положено в триллере. Однако острота сюжетных коллизий нисколько не мешает ей создавать психологически убедительные характеры. Расследуя преступления, заглавные персонажи романа оказываются в ситуации серьёзного выбора. И здесь они болезненно переживают старые психологические травмы, неустроенность собственных жизней и некоторый разлад с окружающим миром. В финале в мир возвращается долгожданная гармония, но она не снимает сложность проблем, которые терзают персонажей.
Проза финалистов премии «Лицей» представляется мне чрезвычайно занимательной и многообещающей. Умение решать сложные художественные задачи впечатляет. Надеюсь, что наш читатель по достоинству оценит эти интересные и талантливые тексты.
За время существования премии «Лицей», а это уже почти десятилетие, многое изменилось. И хотя поэзия в целом по-прежнему переживает сложные времена, будучи оттеснённой на задворки книжного рынка, ситуация начинает перестраиваться. Ведут к этому и глобальные потрясения, которые переживает наше общество (людям нужен проводник через запутанные эмоции, стрессы и перегруженное информационное поле, в роли которого поэзия может выступать), и меры поддержки – такие, как премия «Лицей», книжные фестивали, гранты на творческие программы.
Но важную роль играет и само творческое поведение писателей. В нулевые годы поэтическое пространство раскололось – в нём, разумеется, находилось место самым разным проявлениям, поэтикам, интересам, но глобально оно разделилось на два противоборствующих лагеря: замкнутые профессионалы, которые все как один метили в вечность, но в моменте ощущали себя забытыми и ненужными, и молодые представители (чаще – представительницы) сетевой лирики, что собирали концертные залы, давали интервью глянцу, но не имели заметной художественной ценности с точки зрения первых. Эти два образных представления проплыли и через десятые годы – к тому моменту подросло поколение сегодняшних тридцатилетних. Формировалось оно в бесконечной системе семинаров и писательских форумов, которые вели в основном редакторы толстых журналов. Туда приезжали с блоком сигарет, обязательным любовным интересом, канистрой коньяка и ощущением собственной избранности и одновременно отверженности. Журналы и сами переживали кризисные времена – они тосковали о прошлом: о миллионных тиражах, о том, как они когда-то печатали классиков, о налаженной системе сбыта, канувшей в лету. Что они могли сообщить молодым людям, и так травмированным девяностыми? В общем-то, ничего обнадёживающего: мы не сдаёмся, мы вместе, но мы заброшены на окраину неприятного капиталистического мира. И образ вечно страдающего поэта, который от нелюбви (как тотального ощущения такой заброшенности) только и делает, что мучается на этом свете, неважно, пишет он понятную силлаботонику или эпатажные телесные верлибры, продолжал укрепляться.
В двадцатые годы мироощущение молодых поэтов меняется. То ли дело в том, что в литературу пришло новое поколение, которое не застало распада СССР и бандитских девяностых, – они умели прислушиваться к себе и оставаться в ладу с окружающим миром (таковы, например, стихи Василия Нацентова и Варвары Заборцевой – лауреатов прошлых лет). То ли в том, что в обществе наконец заговорили о здоровье и избывании собственных травм, и педалирование локальной несчастности перестало быть модным. То ли на фоне военных действий личное горе стало ощущаться как локальное, и авторы наконец решились посмотреть не только внутрь себя, но и вокруг. Российская поэзия вдруг стала более гостеприимной для читателя – она, разумеется, по-прежнему черпает и из тёмных уголков души, но в ней проявляются и другие оттенки, в том числе сострадание к себе и чужим. Поэзия перестала впадать в крайности, возводить в культ страдание. В ней уже не чувствуется прежней болезненной спаянности по лагерям, изданиям и группам, но и не происходит борьбы между творческими представлениями. Водораздел теперь проходит по ценностным ориентирам, политической и человеческой позиции авторов. Постепенно уравновешиваются фланги – стирается деление между интеллектуальными и эмоционально доступными текстами. И в премиях всё чаще побеждают молодые профессионалы – люди с литературной биографией, выучкой, жизненным опытом и определённой репутацией. Их стихи, с одной стороны, понятны обычным читателям или блогерам, с другой стороны, цепляют коллег, которые могут оценить их тайное устройство. Такова вся тройка победителей этого сезона.
Мария Затонская публиковалась почти во всех толстых журналах, отмечена несколькими премиями и стипендиями Форума молодых писателей Фонда СЭИП, а также является главным редактором журнала «ПРОЛИТКУЛЬТ». Юлия Крылова вела рубрику о современной поэзии в журнале «Лиterraтура», получала стипендию Союза писателей Москвы, и у неё вышла книга в «Воймеге», одном из самых заметных поэтических издательств. Сергей Калашников окончил Литературный институт им. А.М. Горького (по итогам дипломной работы издательство Литинститута выпустило его книгу) и тоже публиковался в журналах.
В стихах Сергея Калашникова подкупает музыкальность, свежесть интонации и творческая свобода. Всё это, случается, пропадает с филологическим образованием и взрослением поэта, так что особенно ценно, когда Литинститут не закрепощает поэтику, а позволяет ей обрести разнообразие. Калашников разрешает себе дурачиться, экспериментировать, отдаваться музыкальному потоку и с подростковым любопытством следить, что из всего этого получится. Вот он начинает стихотворение с перемешивания букв в первой строке: «
У Юлии Крыловой, пожалуй, самая разнообразная поэтика среди финалистов. В отличие от Калашникова, который опирается прежде всего на сценическое звучание, Крылова ближе к негромкой журнальной лирике. Её стихи несут в себе широкий культурный контекст, тематическое разнообразие и техническую ладность. Она пишет как традиционным для русской поэзии рифмованным силлаботоническим стихом, так и верлибром. Такую поэтику можно назвать постакмеистичной. Её образуют точные бытописательные детали, которые несут большую символическую нагрузку: например, чемодан, «похожий на гробик», в стихотворении про заболевшего ребёнка передаёт дикий родительский страх, не называя его: «
Главные черты поэзии Марии Затонской – чуткость и чувственность. Хотя при слове «чувственность» часто представляется что-то раскрепощённое, женское, телесное, у Затонской чувственность иная – это, скорее, желание глубоко прислушиваться к миру и к себе, пропускать через собственное эмоциональное восприятие каждую малость мира, каждую его подробность: «
Радостно, что премия «Лицей» и в целом литературная среда открывают широкой аудитории новый образ поэта, для которого существует не только он сам с его болью, страстями и метаниями, но и другие люди, природа, общественные механизмы. Объекты, что притягивают внимание автора, могут быть совершенно разными, но они перестали быть одной общей свалкой, к которой все гурьбой бегают разбирать ржавые гвозди. Разные техники сосуществуют рядом, иногда даже – в поэтике одного автора. Литература больше не состоит из постмодернистской иронии и обесценивания, а позволяет себе всё сразу – и нежность, и игру, и печаль, и надежду. В последние годы поэзия, словно вышедший из депрессии человек, разрешает себе просто существовать, без бесконечной вины и стыда, она не предъявляет к себе невыносимых требований, что, пожалуй, в некоторой степени освобождает её.
Они познакомились через «Авито». Было так.
Зоина школьная подруга Ира, эмигрировавшая в Берлин, попросила помочь разобрать вещи в её квартире, чтобы можно было сдавать чужим людям. Честно говоря, Зоя не была этому рада. После Ириного отъезда в их отношениях что-то сломалось. Телефонные разговоры случались всё реже. Она кидала мемы, смысл которых Зоя уже не могла понять. Каждый раз, когда она писала «го созв?», Зоя ловила себя на мысли «как же мне лень». Изредка инициатором этих созвонов выступала сама. Но только из чувства долга. Из чувства вины.
Ира и Зоя были знакомы тысячу лет. На прошлый Новый год Ира подарила Зое пластыри от натоптышей, её любимый кондиционер для белья с запахом лаванды и пробку для ванной – потому что была в курсе, что Зоина потерялась и оттого дыру слива та затыкала носком. Кто-то пошутил тогда: какое доскональное понимание потребностей быта! Наверное, это и называется словом «близость».
Но близость ушла. Её заменили сложности эмигрантской жизни. В иерархии проблем они стояли явно выше Зоиных сложностей, поэтому на Зою уделялось пятнадцать минут. Она слышала в ухе боязливое «Ну а у вас там чё-как?». Никогда не у Зои лично, а у коллективного «вас». Зоя рассказывала. Ира слушала, параллельно шурша распаковкой «Икеи».
Однажды Ириного мужа Стаса уволили. Он ни в чём не провинился, просто в их компании отменили удалёнку и настояли на том, чтобы все снова работали из московского офиса. На фоне увольнения у Стаса случилась депрессия. Новая работа не приходила, ведь чтобы пришла, нужно врать на собеседовании, а враньё отнимает ресурс. Тогда Ира решила сдать свою московскую квартиру, для чего и попросила Зою разобрать вещи.
У кого-то из них в тот день сбоил интернет. Зоино видео подвисало, Ирин голос прерывался. Зое приходилось по несколько раз показывать одно и то же и уточнять комментарии подруги. Происходящее страшно злило Зою, а ведь они не разобрали ещё и половины шкафа.
Зоя попросила кофе и перекур, во время которых узнала хоть что-то интересное для неё: что делаем с книжками? Ира пожала плечами: либо забери себе, либо продай на «Авито» и отдай деньги на благотворительность.
Зоя оглядела полки, но быстро поняла, что из библиотеки Иры и Стаса ей нечего забирать. С Ирой у них были схожие вкусы, но в последнее время она жаловалась на усугубившийся минус и перешла на аудио. А Стас окончил философский факультет МГУ и читал такое, что Зоин мозг вряд ли когда-нибудь смог бы осмыслить. Она рассматривала шкаф, заставленный умными книжками, выпущенными «Ad Marginem» и «Издательством Ивана Лимабаха», и понимала, что, ясное дело, никогда в жизни их не откроет. Или откроет, но не продвинется дальше седьмой страницы. Сделает их декором своей квартиры, способом производить впечатление на новых гостей. Будет жить, униженная интеллектом Стаса.
К чёрту, подумала Зоя. И выбрала благотворительность.
Она провела несколько вечеров, бережно протирая книги и фотографируя их. На этапе выкладки на «Авито» мучительно долго пыталась понять, какую цену назначить каждой. Все они были в идеальном состоянии: Стас относился к книжкам бережно; не то что Ира – она и учебники универской библиотеки не стеснялась перелистывать слюнявым пальцем, загибать уголки страниц и даже читать в ванной.
Вопрос с ценой дался особенно сложно. Какую поставить? По количеству страниц? Смешно. По востребованности? Но как понять, кто сейчас популярен? И вообще. Кто Зоя такая, чтобы в рублёвом эквиваленте оценивать Дерриду, Жижека и Ги де Бора. Короче, назначила каждой пятьсот рублей.
Книги ушли быстро. Большую часть забрал дед-букинист. Естественно, сумасшедший. Ну, такой, приятно-сумасшедший. Приехал быстро, всего через сорок минут после публикации объявления. Зоя вынесла ему книги к метро: тащить было тяжело, но звать незнакомца прямо в квартиру не хотелось. Катила в чемодане. Дед перебирал стопки на лавочке – натурально – с вожделением. По его многочисленным вопросам «Вы уверены, что хотите это отдать?», Зоя поняла, что «Дом с Маяком» и «Ночлежка» получат гораздо меньше, чем могли бы.
По итогу осталась небольшая стопка, которую Зоя забрала домой. Основанием стопки был «Киногид извращенца» Славоя Жижека. «Жижек – база», – наверное, пошутил бы в этом случае Стас. Но Зоя не знала, пошутил бы или нет: в философии она не понимала.
Однако, видимо, понимал пользователь с ником
Его сообщение отдавало сильным волнением.
Зоя решила не раскрывать карты и не объяснять пользователю
Уже после того, как они договорились о встрече, Зоя догадалась проверить его профиль: маньяк или нет. Но ничего страшного не увидела. Пара айфонов, нотные сборники. Скукота.
Поплыла Зоя сразу, еще пока он был тоненький и размытый в дверном глазке. Вживую же – зонт-трость, серый костюм-тройка, узконосые рыжие туфли, крупные черты лица.
– Здравствуйте. Меня зовут Ян. Простите, бога ради. У меня плохо с технологиями, всё время забываю заряжать телефон, а без карты тут совсем заплутал. И ливень этот… Но я зато вам кое-что принёс.
– Ого, «Рафаэлло»! Обожаю, – сказала Зоя.
«Рафаэлло» Зоя терпеть не могла.
– А у вас ещё столько интересных объявлений было. Совсем редкие штуки, таких не найти в магазинах. Я добавил в «избранное», но увидел, что уже снято с публикации.
– Да, вас букинист один опередил.
– А почему продаёте?
Ян был так красив, Зое не хотелось его разубеждать в том, что она настоящая хозяйка библиотеки. Поэтому она расплывчато ответила:
– Пытаюсь порвать с прошлым.
Он какое-то время делал комплименты – уже своим – находкам, а она слушала и плыла. Обуваясь, Ян заприметил проигрыватель в углу комнаты.
– Любите музыку?
– Ну так, по настроению…
Он, кажется, хотел ещё что-то сказать, но не сказал.
Весь вечер Зоя думала о нём. Мужчине с необычным именем Ян, в костюме-тройке. Чем он занимается? С кем живёт? Кто его друзья? И главное: почему он не попросил её номер телефона?
Зоя села в кресло, поставила пластинку Анны Герман и приготовилась страдать.
Наутро Зое пришёл отзыв: «Прекрасный продавец с прекрасным ассортиментом». А через пятнадцать минут прямо в мессенджере «Авито» сообщение: «Выпьем вина?».
Сначала Зоя заорала от радости. Потом с ужасом подумала, что надо срочно проверить свой профиль. Пока листала брендовые, времён работы в банке, платья, гантели, отцовский гараж, бабкину сумку-тележку
Позже Зою осенило, что в ситуации нет ничего хорошего. Ведь, в сущности, Ян звал пить вино не её, а Стасову библиотеку. В этом Зоя ему призналась за третьим бокалом. До третьего вещал он. Рассказывал жизнь.
А именно: последний курс консерватории по классу фортепиано. Параллельно – подготовка ко второму высшему, на дирижёрский факультет. Дирижёром был дед. С бабушкой – пианисткой – познакомился в оркестре. Мать – концертмейстер первых скрипок, отец – музыковед.
Ему же будет совершенно не о чем со мной говорить, грустно подумала Зоя. И сказала:
– Эти книжки – они не мои. Просто подруга эмигрировала и попросила квартиру разобрать для аренды. Это книги её парня, он с философского МГУ. Я в философии не особо. В музыке, кстати, тоже. Я вообще сценаристка.
– Так это же ужасно интересно – когда люди разные, – ответил Ян. И продолжил говорить о себе.
В разговоре он упомянул, что ведёт телеграм-канал с философскими мемами. Зоя спросила название. «Нагромождение смыслов»[2], – ответил он. Зоя взяла телефон и начала вбивать название в строку поиска, но поняла, что не помнит, как пишется слово «нагромождение»: через
Уже оказавшись дома, листая перед сном его посты, в которых Зое было непонятно примерно ничего, она как-то вяло подумала, что за весь вечер Ян не задал ни одного вопроса. Но Зоя быстро отогнала эту грустную мысль. Она плыла. Чувствовала себя
На следующее утро Ян спросил, какие у Зои планы на майские. Она ответила, что едет с приятелями в Питер, и предложила заглянуть вечером в бар, откуда они по старой традиции привыкли стартовать в путешествия. Ребята взяли коктейли, Зоя – вино, Ян – водку. Он пил, Зоя любовалась. Как аристократично и по-русски, думала она.
Хотя Зоя и не особо любила Петербург, это было чистое счастье – предчувствие тепла, длинных выходных и любви. Зоя толком не могла участвовать в беседе, потому что её занимала мысль: как же всё-таки удивительно, что в огромном мире встретились два человека и понравились друг другу. Этого просто не может быть.
Но это было, точно было, и была даже пятая по счёту рюмка, после которой он сказал «а можно я с вами?». Зоя ойкнула от радости, а Сеня пробурчала что-то – мол, такие вот спонтанные путешествия – удел либо тотальных богачей, либо нищебродов с низкой социальной ответственностью. Нищебродом Ян не был. Зоя и так догадывалась по внешнему виду, а когда он заявил, что в Питере предпочитает останавливаться в «Гранд-Отель Европа», только довольно улыбалась. «Мы вообще-то хату сняли на Петроге», парировала Сеня. «Видимо, вам будет в ней менее тесно», учтиво ответил Ян, многозначительно посмотрев на Зою.
Сеня рвала и метала. Она любила Петроградку. Здесь несколько лет назад она провела почти два месяца, по итогам которых написала первый рассказ. Здесь же она впервые почувствовала, что однажды станет писательницей. Сеня говорила, что она оттуда вообще бы не выезжала, и даже спланировала расписание завтраков в своих любимых заведениях на районе.
Но Зоя не вникала. Она плыла.
И вот Петербург. Всё как обычно: мало спали, много пили. Шлялись. Город ещё к тому же будто поменялся с Москвой погодой: уезжали в ливень, а приехали в светлую весну. Не к чему было придраться, совсем. Разве что к игре в бумажки на лбу одним вечером. Ян кроме своего Вронского не знал ни одного из загаданных Зоиными друзьями героев: Зендая, Юра Борисов, Михаил Лабковский. Посмеиваясь, он спрашивал: кто все эти люди? Зоя в восторге восклицала: да ты живёшь в информационном вакууме! Друзья косились с недоумением.
В последний вечер поездки Ян, заглянув в Зоин чемодан, сказал, куда-то в воздух:
– У вас столько платьев с собой. Вы не все успели надеть. Останемся ещё на пару дней?
И они остались ещё на пару дней.
Да, он действительно обращался к Зое на «вы». А ещё читал стихи и писал записки от руки. Сунул денег водителю баркаса, чтобы тот не взял на борт никого и катал их двоих на рассвете. Нашёл ночной репититорий и играл Зое «из своего» в три утра.
С одной стороны, Зоя чувствовала себя женщиной из рассказов Бунина. Типа вот сейчас он возьмёт карету, повезёт её есть расстегаи с налимьей ухой, розовых рябчиков в крепко прожаренной сметане, пить шампанское. И Зоя будет есть – «с московским знанием дела». После – она в монастырь. Он – застрелится от любви из двух револьверов.
С другой, Зоя понимала, что слишком цинична, ехидна и зла, чтобы воспринимать это всерьёз.
Зоя не знала, как рассказать той же Ире, которая осваивает сортировку мусора и борется с берлинской бюрократией, что ей вчера декламировали Бродского на Мойке, а потом прямо на улице целовали ступни. К тому же порой это было просто-напросто несовместимо с её жизнью. Вот ты стоишь, потная и запыхавшаяся в ПВЗ «Вайлдбериз», матерясь на не ловящий в подвале интернет, а тут смс:
Да, именно с этим смайлом.
Зоя не знала
С той поездки у Зои не осталось ни одной фотографии. Она специально их не делала. Чтобы потом не разорвалось сердце. Просто Зоя так живёт. В начале отпуска грустит о его завершении. В начале отношений – о расставании.
И всё-таки.
До, ре, ми, фа, соль, ля, си.
Господь. Материя. Чудо. Солнечная система. Солнце. Млечный Путь. Небеса.
Гармония, идеал, доказательство наличия в мироздании высших сил.
Зоя влюбилась.
Однажды Ян позвал Зою в гости к бабушке. Зоя пошутила – мол, а чего сразу к бабушке, минуя родителей. «А они все вместе живут. Просто отец сейчас за границей преподаёт. А у мамы роман новый; опять», – ответил Ян.
Богема.
Перед встречей Ян объяснил, что его воспитывала бабушка, пока родители делали карьеру.
– А её карьера?
– Из-за деда не полетело, он много гастролировал. Ему был нужен кто-то типа, как сейчас бы сказали, менеджера. Но ей бы больше понравилось – «муза маэстро».
– Вот так вот взяла и отказалась от амбиций?
– Ну почему отказалась. Быть музой маэстро – тоже амбиция.
– А потом?
– А потом дед умер. И амбицией стал я.
Они жили в высотке на Котельнической. Домработница трижды в неделю. Пять комнат, вмещающих непривычное после жизни в однушке (пусть и с высокими потолками) количество квадратных метров. Паркет ёлочкой, отполированный до блеска, хоть вместо зеркала смотрись. Лепнина. Зоя привыкла, что в жилых помещениях обычно четыре угла. Здесь в центральной комнате их было больше. А ещё на кухне был свой собственный мусоропровод. Как ни гнала Зоя дурную мысль, в голову лезла и лезла картина Лактионова «Переезд в новую квартиру». Наткнувшись взглядом на рояль «Steinway & Sons», Зоя испытала неловкость за подмоченные лужей колготки.
Увидеть инструмент живьём так близко Зое довелось впервые. По-детски захотелось нажать на клавишу. Указательный палец утонул в «ре», и запросилось дальше:
Да-да, мы тоже ходили в музыкальную школу, просто нас оттуда после третьего класса попросили.
А после вошла она. Мозг говорил: не стой как дура, здоровайся, это же бабушка Яна. Глаза не понимали, как это возможно. Эта женщина не могла называться уютным словом «бабушка». Тонкая талия, газовые банты на блузе, перстни, камея. Каблуки (она в них всегда ходила по дому). Меж пальцев дымится мундштук.
– О, вам Янчик рассказал, как этот рояль оказался в нашей квартире? Там такая история, аж шесть такелажников поднимали. Душенька, ну вы не робейте, проходите скорее. Вы ведь, наверное, издалека добирались?
– Всё хорошо, спасибо! Я на «Динамо» живу.
С тех пор в этой квартире Зоя была
– «Динамо»? «Динамо» – это прекрасно. У нас там Яночкин врач жил, всё детство к нему с суставами мотались.
– Ба, ну хватит…
Это станет его единственной репликой за грядущий вечер.
– Во-первых, я сто раз просила на людях называть меня по имени-отчеству. Иначе ты делаешь из меня старуху,
Она разливала чай по фарфору удивительно глубокой синевы. Тонкий-тонкий. Небось, перевернёшь, а на дне блюдца – фамильный герб. Аж пить страшно.
Роза Брониславовна спросила, где они познакомились. Зоя ответила. Она сочла обстоятельства встречи аморальными.
– «Авито»? Это ещё что за дела? Ян, ты зачем с рук покупаешь? У тебя что, денег нет?!
Ян успокоительно покивал – мол, деньги есть. Но не сказал ни слова. Он в этой квартире странным образом сделался меньше ростом и уже в плечах.
Роза Брониславовна продолжила:
– Он такой был в детстве хорошенький, послушный. Вот, бывает, два часа ночи. А всё сидит за фоно. Я, говорит, бабушка, буду играть до покраснения глаз. Хочу на конкурсе быть самым лучшим. Ну что за чудо-человечек? Мне, конечно, не очень нравится, что Янчик от нас съехал. Живёт своей жизнью, ест не пойми что. Ян, ты вообще питаешься? А этот баян…
– Какой баян? – не поняла Зоя.
Ян продолжал молча есть.
– Да он нам в семнадцать лет устроил подростковый бунт. Уборщица нашла под кроватью спрятанный баян. Не поняла, дурёха, что это Яночкин тайник. И поставила его на видное место. Там ещё и ноты ужасных песен всяких лежали. Ну, эстрада, вы понимаете. Я увидела, говорю: Янчик, откуда эта гадость? А он как давай орать: а мне нахуй ваше пианино не сдалось. Представляете? Сказать «нахуй» при родной бабке.
Куда сложнее было представить «нахуй» из уст Розы Брониславовны. Но потом Зоя вспомнила, что ханжеское отношение к мату – удел провинциальной интеллигенции. Столичная же использует её с обилием и шиком.
– Ну я ему по губам дала, наказала рот с мылом помыть. Неделю с ним не разговаривала. Слава богу, дед не дожил и не застал эту гадость. Кстати, а вы чем занимаетесь, душенька?
– Пишу сценарии.
– Да что вы? И как вас можно посмотреть?
– Ну… на всяких платформах…
– Это в интернете? Терпеть не могу интернет.
– Почему?
– Потому что он даёт иллюзию, что у нас теперь всякое мнение ценно и достойно высказывания.
– Ну, по сути так и есть.
–
Действительно.
– А кто ваши родители?
– Папа – врач.
– Какой?
– Терапевт.
Она поджала губы, Зоя попыталась спасти положение.
– Мама – преподаватель, кандидат географических наук.
– Да, у меня тоже есть подруга-музыковед, которой на докторскую силёнок не хватило. А я ей говорила, что часики тикают.
Ян продолжал молча есть.
– Но что я ещё хочу сказать. Я думаю, в Янчике есть это – умение держать людей в ежовых рукавицах. Ежовые рукавицы – только они работают. Янкиного деда знаете как в оркестре боялась? А вообще он у нас добрый мальчишка. Всегда таким был. Мы его до училища в Пироговку отдали. Ну вы понимаете: это приличная школа, приличные дети, приличные родители. Но Янчик с себе подобными, так сказать, никогда не дружил. Всегда выбирал из простых семей.
– А они там откуда?
– В Пироговке так принято. Там иногда принимают деток… Ну, из простых. Кому в жизни не очень потрафило, так сказать. И им разрешают по каким-то совершенно не ясным причинам учиться за меньшие деньги, чем остальным. Мне этот либерализм со стороны школьного начальства совершенно непонятен, конечно. Вот Янчик наш всегда только с такими водился. Я ему говорила: они с тобой ради денег только. А он им всё до нитки последней отдавал: кафе-мафэ, приставки игровые, деньги на телефон без конца клал. Не слушал он меня. Такой он у нас светлый мальчик.
– К народу парня тянет. Не зря на «Хованщину» меня водил.
– Янчик, поиграй нам чего-нибудь.
Ян послушно отложил печенье и направился к роялю. Он играл что-то знакомое – такое знала даже Зоя. Кажется, было в каком-то кино. Роза Брониславовна внимательно смотрела в спину внука, пока мелодия не погасла. Она помолчала немного, вдавила фильтр в хрустальную пепельницу, а после спокойно и чётко произнесла:
– Говно.
Роза Брониславовна развернула трюфель и пояснила:
– Совершенно мимо, Янчик. Этот вальс надо играть легко, ясно, прозрачно. Как кружево. А у тебя – слабо, размазанно. Какая-то дрисня. Дай сюда.
Ян уступил ей место и протянул ноты. Та усмехнулась в ответ:
– Я, по-твоему, совсем уже в маразме?
И начала играть.
По всей видимости – легко, ясно, прозрачно.
Как кружево.
Той ночью Ян был в печали. И Зоя делила его печаль.
Чувство было общим, ведь у него была одна причина: они оба, хоть и по-разному, но всё-таки разочаровывали Розу Брониславовну.
Как ни странно, это не мешало учащаться чаепитиям у неё дома. Зоя и Ян проводили там два-три дня в неделю; вместо того, чтобы ходить – как нормальные влюблённые – в театр, кафе или кино. Просто Роза Брониславовна звала, и они не смели ей отказать. Спустя месяц частота приглашений стала понятной: это была серия проверок, после которых Зою допустили до окружения их семьи.
Потом Зоя не раз будет пытаться найти разницу между тем, как бабушка Яна относилась к ней и к своим ученикам. Учеников у неё было миллион. Она швыряла в них нотами и сборником Ганона. Выгоняла из дома спустя десять минут от урока. Орала и обзывала. И каждый всё равно – благоговел. Прощение вымаливалось на коленях. Иногда вместе с родителями. И полученное помилование было подарком. Даже часовое присутствие Розы Брониславовны в жизни считалось за шанс приблизиться к недостижимому идеалу в искусстве. К тому же все понимали, что преподавательница знакома,
– А почему ты не явилась на занятие, мадам? Заболела? М-м-м, какая жалость. Собьёшь температуру и 25-й 299-го опуса Черни мне аудиосообщением в Ватсап, не то матери позвоню.
– Ужасные штрихи! Не ритм, а тошниловка в пробке. Мы же тут по идее крадёмся!
– Вы понимаете, что с вашим, так сказать, талантом заниматься надо будет ОЧЕНЬ много?
– Котёнок, а, может, тебе на балалайку лучше? У пузочёсов[6] тоже весело живётся.
– Завтра в десять, чтобы была тут. Какая лекция? Основы государственности? Умоляю, там и без тебя справятся.
– Аккордовую артиллерию тренируем, Маратик.
Зоя не раз заставала этот момент, когда Роза Брониславовна провожала учеников. Момент освобождения, конца сладкой пытки. Зоя предполагала: а она ведь вряд ли ради денег этим занимается. Догадка казалась немыслимой и почему-то страшной.
Среди учеников было много упорных и старательных. Способных, если верить Розе Брониславовне. Слово «талантливый» она в похвале не употребляла никогда и любила говорить, что это большое педагогическое фиаско. Некоторых Зоя запомнила по именам. Она заглядывала им в глаза и пыталась понять: свою ли мечту они живут? В смысле, вот о таком, а не о привычном для Зоиного тинейджерства – новый скейт, последняя приставка, встречаться с мальчиком, увидеть Диснейленд, лишиться девственности – и вправду можно грезить в пятнадцать лет?
Чтобы заглянуть в души музыкантов, был куплен роман «Пианистка» Елинек (фильм с Юппер Зоя помнила плохо). Читала обычно в кровати, сны потом снились противные. Зоя подчеркнула фразу
– Ты так много говоришь об этой долбанутой, что мне уже начинает казаться, будто у тебя с ней роман, а не с Яном, – осторожно сказала Сеня.
Сене Ян сразу не понравился. Единственное, что поднимало Сене настроение – возможность шутить про то, что будь они с Зоей звёздами голливудского масштаба, их пару – по образу и подобию формулировки Бранжелина – называли бы Зоян. А вообще этот союз Сеня не одобряла. «Гнида он заносчивая», без церемоний резюмировала она. И прозвала его – Домажор.
– Сень, ну он же не выбирал, в какой семье родиться! – не унималась Зоя.
– Зато он выбирал, как себя вести, – говорила Сеня, и её было не переубедить.
Зоя уставала спорить. Дело в том, что она и вправду начала осознавать нездоровую обсессию персоной Розы Брониславовны и попыткой ей понравиться. Уже и сама не понимала, почему вместо того, что побыть с Яном тет-а-тет, прийти на очередной ужин казалось важнее. Общество Розы Брониславовны пленило Зою. Ей хотелось «вписаться» в этот дом. Доказать, что она оторвалась от нелепых семейных застолий и скучных коллег с её прошлой работы в банке, которые интереснее эксель-таблиц и сёрфинга на Бали ничего не видели. Перед Зоей же во всей красе предстала она – недостижимая московская интеллигенция.
Зою не на шутку заводили «контрольные», которые ей нужно было проходить, чтобы с интеллигенцией встретиться. Как-то Роза Брониславовна показала на ящики книг и попросила: «Душенька, не могли бы вы рассортировать всё? Сюда зарубежную беллетристику, сюда поэзию. Только не вместе, умоляю: „эстрадную“ отдельно, „ленинградцев“ отдельно. Вы меня слышите? Вы понимаете? Вы в коннекте? Сейчас я объясню: „эстрадное“ – это Евтушенко, Рождественский, Вознесенский. „Ленинград“ – это Кушнер и так далее. А „возвращенцев“ давайте на эту полку. Ну, Бек, Солженицын, Домбровский». В стопке книг Зоя увидела «Петербург» Андрея Белого и вспомнила, что давно хотела прочитать. Зоя спросила, может ли она одолжить его на пару недель, но Роза Брониславовна ответила «Возьмите лучше вот это» и протянула ей «Яму» Куприна.
Она говорила: «
Хитрая!
Зою эти упражнения даже веселили. Казалось, её просто берут на понт. Она молча улыбалась и думала: дамочка, я Чемпионка Вселенной по игре в «шляпу», «Контакт» и «Коднеймс». Вы меня своим псише не напугаете. Я даже знаю, что такое пипидастр и частенько его загадываю, заставляя страдать команды соперников. А вот вы, поди, и в руках такого не держали.
Однажды Роза Брониславовна снизошла и таки позвала Зою «в свет». Та простодушно спросила: «а кто будет?». Роза Брониславовна удивлённо посмотрела и ответила: «Что значит „кто“? Приличные люди, люди нашего круга».
У неё часто бывали гости. И это легко понять. Просто Роза Брониславовна была
Её гостиная не бывала пустой. Элита. Профессура. Архитекторы. Врачи. Поэты. У каждого второго – открытый брак. У каждого третьего – жена и любовница в одном пространстве: вот здесь прямо сейчас. Кто-то из них обязательно беременен или занят ребёнком ощутимо дошкольного возраста. У каждого четвёртого – маленькая гавкающая собачка. И все в сменке. Здесь никто не ходил в колготках и носках. Кроме разве что детей. Как-то раз Зоя услышала разговор двух девочек лет семи. Они говорили о том, кто где живёт и у кого сколько комнат в квартире. Первая, постарше, перечисляла не то что комнаты. Этажи. Вторая отвечала, что они живут в двухкомнатной, но с балконом. Потом первая девочка показывала с айфона свои фотографии из летней поездки. Зоя, не найдя себя в обществе взрослых, присела поболтать с подрастающим поколением, спросила, кто их родители. Они синхронно ткнули пальцами. Стало ясно, что девочка помладше – дочка чьих-то студентов. А та, что постарше, кивнула на мужика лет семидесяти. «Какой у тебя старый папа», – искренне удивилась девочка помладше, а та, что постарше, не придумала ничего лучше, чем показать подружке язык.
Здесь проводились вечеринки по пятницам и субботам, журфиксы[7] по четвергам
В этом доме знали культуру застолья. Здесь умели остроумно и громко отбить словесную подачу, произнести тост. Это не шло ни в какое сравнение с посиделками окружения Зоиной семьи. Неловкими косноязычными родственниками, помешанными на подарках, приготовлении еды, внешнем виде и отчаянном выгрызании – чуть лучше, чем сейчас, – бытовых условий. В этом кругу Зоины родители считались «умниками»: потому как единственные обладали высшим образованием. Как-то раз на застолье по случаю Зоиного двадцатилетия отец говорил поздравление. Зоин отец в самом деле умён, просто по-народному, по-житейски. Его любимый герой русской литературы – Платон Каратаев. Читает он много, особенно Чехова и часто говорит: «Ну, это мужская проза, ты женщина, тебе не понять». «Это сексизм, папа», обычно говорит Зоя. «Я не знаю, что это такое, доча», отвечает он краснея.
Чехов не научил отца красноречию, но надо отдать должное, во время поздравлений он в отличие от многих других никогда не прибегал к мещанским универсалиям про «счастье, здоровье и благополучие». В тот день рождения, пока отец наскребал слова, о том как важно найти своё место в жизни, двоюродная сестра бабушки, тётя Люда, громко обратилась к матери: «Не поняла, а как Пичкалёвы выменяли двушку на трёшку? Там с маткапиталом, что ли… Это ж дикие деньжищи»? Вопрос об имущественной многоходовке лёг между салатами и заливным; тост сбился; отец стушевался и решил не продолжать. Зоя расстроилась – за папу и за себя, так и не узнав главного – как найти то самое место.
За этими застольями женщины обсуждали подтяжки лица звёзд и выносили мнения, у кого получилось красиво, а у кого – дурно. Мужчины, по канону, – машину, рыбалку, гараж. Телевизор бубнил что-то своё. Однажды включили передачу типа «Аншлага», в котором юмористы мяукали на разные лады. «А давайте тоже мяукать, мы что, хуже этих?» – предложил Владимир (он был то ли чей-то отчим, то ли, наоборот, первый муж). И все стали мяукать, по кругу.
Зоя смотрела на мяукающих родственников, и ей казалось, что она в дурдоме. Или, пожалуйста, ну хотя бы во сне. Но Владимир вполне по-настоящему ткнул её пальцем в бок и сказал: «Теперь твоя очередь. Давай оригинально, как ты умеешь. Чему-то ведь тебя в Москве твоей научили». Зоя не знала, как мяукать оригинально, и поэтому просто сказала «мяу-мяу». «Скучно», – резюмировал Владимир.
В квартире Розы Брониславовны Зою не просили мяукать. Словно они и так понимали, что она не представляет никакого интереса. При этом общий язык не получилось найти не только со старшими, но и с молодёжью. А её здесь было немало: Яновы друзья детства, чьи-то студенты, ученики, аспиранты, ассистенты.
Это была совершенно непривычная молодёжь. Они были взрослыми, но не той взрослостью, какая обрушилась на её друзей: с ранними ипотеками, фрилансами и необходимостью оплачивать родительские зубные протезы. Они одевались как в сериале «Безумцы»: парни в жилетках, девушки в бархате и клипсах. Они не работали в офисах. Они использовали слова «лепота», «благодать» и «ну давай по рюмашке». Они писали диссертации и играли на театре. Кажется, Гурченко когда-то сказала в одном интервью: «моё происхождение вылезало из всех швов моих платьев». Таковым было Зоино состояние тех месяцев.
Зоя в то время часто спрашивала себя: а я сама-то кто? С кем? Чьих? Для этих товарищей нет базы: так, почитала всякого по верхам и нахваталась в интернете у умных людей красивых слов. Но и с членами семьи и одноклассницами обоюдно интересный разговор уже как будто не представим. Получается креативный, прости господи, класс. Тьфу. Как жаль, что ушли десятые годы: там можно было спрятаться за уютным понятием «хипстер». Да даже без хипстера. Просто – жаль, что ушли.
Единственная отдушина – Янчик. Всё талантливо делал, даже разливал. Она увидела однажды, как Ян распределял остатки, стараясь делать это поровну, резко опрокидывая бутылку дном вниз, чтобы не перелить. Но себе всё равно налил побольше. «Вот жадина», – послышался голос из их «водочного» уголка.
И просилась после «говядина», а потом – «солёный огурец», про который Зоя подумала «хочется», а ещё подумала, что огурец – это дома, а сейчас ситуация требовала «турецкий барабан» (хотя вот Сеня говорит, что «немецкий») или элегантный вариант про пустую шоколадину.
«Эх, написать бы серик про социальное расслоение, – подумала Зоя. – Типа „Белый лотос“ по-русски».
Не из зависти. Это всё для зависти было недостижимо. Представить сложно, как это – с детства жить в квартире с потолком четыре с половиной метра. Просыпаться сразу в центре Москвы, а не делать ежедневное упражнение «автобус-электричка-метро»? Не мыслить о работе в найме? Знать, что всегда есть и будет крыша над головой? Не задаваться вопросом «а чем бы я занимался, если бы не нужно было зарабатывать?» – потому что зарабатывать просто не нужно.
Мамины гербарии хранились на антресолях среди прочего ветхого барахла. То было место, куда хозяева, люди рачительные и не лишённые сантиментов, за ненадобностью складывали старые вещи. Какое-то невыносимо колючее шерстяное тряпьё, мутные слайды для диапроектора, спотыкавшаяся на длинных строчках швейная машинка «Подоляночка»… Неприхотливые, они годами томились в тесноватом лимбе за облезлыми дверцами без надежды снова пригодиться или обрести наконец на помойке заслуженный покой. И только капитальная уборка, затеянная не от хорошей жизни, сподвигла Тасю углубиться в эти пыльные потёмки и вытащить гербарии из вороха драных кофт и рейтуз.
Зажав под мышкой плоские короба, Тася неловко сползла со стремянки. Не в том она, знаете ли, возрасте, чтобы грациозно порхать. Каждый год из прожитых шестидесяти пяти ощущался на пояснице как маленький водолазный грузик. И если раньше они всего лишь удерживали мечтательную Тасю от совершенно шагаловского витания в поднебесье, то теперь накопленный свинец внезапно стал тянуть куда-то вниз – скажем, в кресло или на кровать.
Впрочем, не только в возрасте дело. К изящным пируэтам не располагала и комплекция. Тася была невысокой, широковатой, с миниатюрным тридцать пятым размером ноги (бойкие сотрудницы детских магазинов всякий раз понимающе кивали и тащили обувку посерьёзнее, без бантиков). Зато с Тасей – громкой, смешливой, в тёплом просторном свитере – всем было хорошо, словно под боком у доброй медведицы. Близким нравилось, как очаровательно она хихикала: накрепко зажмурившись и прикусив кончик языка; а иной раз, бывало, пробегала по щеке юркая слезинка.
Тася поставила затхлую стопку на скатерть. Сняла крышку с верхней коробки. Извлекла, почти не дыша, плотный картонный лист, зашуршала калькой… И скривилась в брезгливой жалости. Сплюснутые луковицы. Ломаные стебли. Тусклые соцветия. Мёртвые, убогие, колкие на ощупь. Там и тут не хватает тычинок и лепестков. В углу – ярлычки с названиями родов и видов. Машинописные и от руки. Почерк мелкий, точно цепочка чёрненьких муравьёв ползёт по странице. И зачем вытащила эту прель на свет божий?
Тася неудачно дёрнула локтем. Коробка накренилась и тяжко рухнула под стол. Гербарные листы вывалились на паркет. Тася кинулась подбирать. А там, среди рассыпанной сенной трухи, на грубом картоне – нарисованный ирис. Свежий, лиловый, будто живой. Тася втянула носом воздух: казалось, непременно повеет летом. Увы, чахло пахли – сухостью и пылью – лишь уродливые тени, соприродные бумаге больше, чем растительному миру.
Тася совсем забыла про акварели… Дар её покойной мамы, научного сотрудника отдела анатомии и морфологии растений Ботанического института. В Елене Георгиевне удивительным образом соединялись врождённый талант художника и приобретённое понимание устройства флоры, её сложных сочленений и структур. Редкий случай, когда эксперт-ботаник самостоятельно иллюстрирует учёные труды. За это молодого систематика охотно брали в соавторы почтенные профессора – к тридцати пяти годам мама уже поучаствовала в создании трёх справочников и двух монографий, не считая собственной кандидатской о строении базальных однодольных. Ну и в гербариях по настроению делала этюд-другой.
Ещё час Тася перебирала картонки, сидя на полу. Те, что с рисунками, откладывала. Рядом с мумифицированными двойниками, которых так и хотелось к чёрту стряхнуть, цвели акварельные нарциссы, горели бальзамины, кудрявились левкои – дивные, полупрозрачные, сладко налитые краской, как леденцы.
Каждый лист – воспоминание.
Вот сосновая ветка. Пушистая, с шишечками. Рот мигом наполнился кислой слюной. Ежегодно с наступлением осени мама приносила домой колючие охапки в газетной обёртке. Разворачивала лапник, деловито ощипывала. С неприятным, ухо скребущим звуком растирала иголки в ступке. Перекладывала в банку, заливала водой, сдабривала двумя чайными ложками уксуса и убирала в шкафчик – настаиваться. Желтоватое снадобье, кое-как процеженное через вату, торжественно разливали по чашкам и, подсластив, принимали внутрь вместе со случайными хвоинками. «Для иммунитета, – важно говорила мама. – Пей, не морщись!» В профилактических свойствах напитка, придуманного в блокаду коллегами из Ботанического института, Елена Георгиевна не сомневалась. В пять раз больше витамина
Конечно, девочкой Тасю нередко брали в Ботанический сад на Аптекарском острове, хоть юннатским энтузиазмом она отнюдь не пылала. Не переносила сырого древесного духа оранжерей. Дышалось там тяжело. От влажности и без того непослушные Тасины волосы, предмет самых ранних и острых девичьих переживаний, некрасиво пушились. То ли дело в открытом саду погулять. Пока Елена Георгиевна, устроившись на складном стульчике в окружении рудбекий и лилий, наносила на лист альбома тонкие штрихи, Тася от скуки ловила бабочек. И тут же отпускала, несмотря на то что в маминой сумке специально на такой случай лежала энтомологическая морилка, давно Тасе подаренная, но ни разу не использованная…
В перерывах Елена Георгиевна водила Тасю по дорожкам. Сведения ботанические в маминых рассказах хитро сплетались с мифами и былинами. Прямо на клумбе среди
Много чего тогда выяснялось – волнующего, волшебного. Во взрослой жизни бесполезного абсолютно.
Иногда во время этих прогулок мама говорила о блокаде – скудно, только в связи с растениями. Представь, Тася, хранитель Николай Иванович, светлая ему память, таскал к себе домой обмороженные кактусы. Выхаживал как малых детей. Суккуленты закаменевшие спас, себя – нет. Безумные, нелепые, великие подвиги. Берегли ценные экземпляры. Даже – да-да – съедобные. Зато употребляли сорняки. Сколько рецептов изобрели от отчаяния! Из одуванчиков салаты строгали. Сныть собирали на запеканку – вкус отвратный, но что-то же надо было есть… А летом на подножном корме не пропадёшь.
Воспоминания о войне изменяли маму. Взгляд делался чужим, над бровями собирались скорбные складочки, опускались уголки губ, и вся она как-то мгновенно старела.
Однажды на прогулке Елена Георгиевна остановилась перед клумбой и показала дочери длинный зелёный штык, усыпанный пурпурными колокольчиками:
– Наперстянка.
– Ди-ги-та-лис, – вслух прочитала Тася заляпанную землёй латынь на табличке.
Мама кивнула:
– От слова «напёрсток». Напоминают малюсенькие юбочки, да? Их носит Дюймовочка. – И подмигнула.
Тася ответила – получилось неумело, сразу двумя глазами.
День был жаркий. Дул лёгкий ветер. Носил по гравию шоколадную обёртку, трепал мохнатые помпоны астр, ластился к маме, теребил её ситцевое платье, настойчиво и игриво, будто щенок. Стебли наперстянки раскачивались, беззвучно трясли колокольчиками.
Елена Георгиевна неожиданно посуровела и указала в сторону Невы:
– Вся эта часть вдоль реки в сорок втором была перекопана. Белладонна, валериана… Выращивали на лекарства. Для фармзавода. И наперстянку. Она улучшает работу сердца.
Мама умолкла. Стояла, вглядывалась в крону раскидистого вяза поодаль, словно листочки пересчитывала. Крутила на вороте платья белую пуговку. На голый локоть ей сел комар, впился хоботком – не заметила. Тася шлёпнула маму по руке. Елена Георгиевна опомнилась, стёрла алое пятнышко с серыми нитяными лапками.
Неестественно звонким голосом произнесла:
– Цветки у наперстянки собраны в верхушечную многостороннюю кисть. Листовидные прицветники. А чашечки почти до основания пятираздельные…
Посыпались ботанические термины, сухие и шероховатые, как овсяные печеньица. Привычные темы быстро увлекли маму, и она как ни в чём не бывало зашагала вперёд, самозабвенно рассуждая про двугубые венчики и извилистые цветоножки.
А Тася задержалась перед клумбой. Сердце коммуниста должно биться неустанно и страстно – это ей, девятилетней, доходчиво объяснили в школе. На расстоянии руки рдели продолговатые цветки с тёмными крапинками в зеве. Крупные гроздья. Некрасивые, но пышные, как воланы самой нарядной маминой блузки. Тася деликатно коснулась колокольчика – действительно гладкий, шёлковый. Скользнул в ладошку, за ним – второй, третий…
Один Тася сунула в карман сарафана. На потом. Остальные, целую пригоршню, затолкала в рот. Язык облепили нежно. Защекотали нёбо какими-то усиками. Горчили невообразимо, что, понятное дело, свидетельствовало о чистой пользе. Тася знала: всё целебное жуть как невкусно, взять ту же ненавистную премерзкую солодку. В голове вдруг заиграло, запумкало торжественно: «Нам разум дал стальные руки-крылья, а вместо сердца – пламенный мотор».
За Тасей вернулась мама. Взяла за руку, решительно потянула в оранжерею. Сквозь непрестанное мажорное пумканье Тася прислушивалась к ощущениям в грудной клетке: как там сердце? подействовала наперстянка? Ничего особо не поменялось.
В теплице они раздобыли стулья и разместились напротив угловатых баков с бурой водой, где плавали кувшинки, встопорщив кремовые лепестки. Мама достала альбом. Тася – заданную на лето «Родную речь». «Голодная кума Лиса залезла в сад…»
Парило. Пока крыловские зверушки предавались перед Тасей человеческим порокам, вокруг сгущалась влажная духота. Накатила сонливость – ртутные буквы плавились и сливались, вытекали из книжки целыми строчками. Мокрый жар поднимался к груди. Бум – бухнуло сердце. Пламенный мотор. А следом, через паузу, слабый перестук: пам-пам, пам-пам. Тася оторвала взгляд от страницы и запрокинула голову. Навстречу из кадок опасно качнулись малорослые пальмы. Кожу жгло, словно спереди и сзади прилепили злые горчичники. Бум. Бум. «Родная речь» соскользнула с колен. Кума Лиса не попробовала виноград.
Тася еле-еле поднялась со стула, упёрлась о склизкие бортики бака. Руки дрожали, ладони разъезжались, она заскребла ногтями по мшистому железу. С трудом расслышала маму: «Что с тобой?» Она далеко. «И когда успела так далеко отойти?..» Кувшинки с хлюпким шебуршанием покруживались перед глазами, вода гадостно пахла болотом. Бум. Сердце играло с Тасей: стукнет и затаится. Как в прятки. Или в салочки. Пам-пам-пам-пам-пам… убежало куда-то. Тася пыталась догнать, задыхалась. Тухлый запах распространился повсюду. И не только запах – вкус, будто Тася хлебнула мути из бака. Боль пронзила живот. Нет, не из бака. Это всё они. Гладкие, пурпурные цветочки. Длинные остроконечные побеги. Прорастают, раздирая тело, из желудка вверх.
В горло. Наружу. В воду. В кувшинки.
Тасю вырвало. Она насилу повернулась, и её стошнило ещё раз. Сползла на пол, вялая, по стенке бака. Ладонью попала в противное. Тепловатое. Оттуда с пугающей скоростью тянулись к свету упругие молодые стебли. Плечо стиснули жёсткие пальцы. «Ты что-то съела?» Решётчатый купол оранжереи трясся. Сердце, однако, не гремело больше. За рёбрами висела странная гулкая пустота. «Что ты съела, что ты съела?» – тормошила мама. Губы бледные, глаза яркие, огромные. Как с павлиньего пера. «И говорит купцу, не ошибаюсь я», – лениво шевельнулась непрошеная строчка.
Стебли за маминой спиной трещали, становились всё выше, мощнее. Сцеплялись листами. Выпускали из бутонов сочные цветки. Мама почему-то их не рисовала. Тася сунула руку в карман и нащупала раздавленный колокольчик: «Мама, нарисуй…» Но слова затерялись в зелёном шелесте. Заросли наперстянки сомкнулись над головой. Заслонили маму, скрыли стеклянное тепличное небо. Тася очутилась в темноте.
Следующий осознанный вдох был ватным, белым, с резким спиртовым запахом. Ещё несколько дней что-то безостановочно капало, кололось, посверкивало, застревало в горле. Ухала важная, точно полярная сова из школьного атласа, медсестра. Хмурился доктор, раздувал кривые волосатые ноздри. Но – откачали. Такие они коварные, эти одёжки Дюймовочки…
Вот что мама оставила Тасе, перед тем как уйти добровольно туда, откуда не возвращаются, – дурацкие сказки и рецепт витаминного настоя. Лучше б о том, что наперстянка ядовита, рассказала вовремя! Поразительная нерадивость. Да что там говорить… Тася смела цветочный прах в совок, собрала картонки и отправила обратно в коробку. Коробку – на антресоли. Захлопнула дверцы. Шлёпнулась на стул. Чихнула. И сама себя устыдилась.
День маминой смерти четырнадцатилетняя Тася провела с Нелли.
Они познакомились за несколько месяцев до того, как это случилось. Второкурсница филфака, на пять лет старше Таси. Папина студентка. Тася хорошо помнила, как Нелли впервые влетела в их захламлённую кухню – а вместе с ней ворвалось, обдав Тасю «Рижской сиренью», обещание настоящей, взрослой дружбы. Не церемонясь, Нелли уселась на облупленный подоконник. Рукой угодила в гранёную пепельницу, сдула сигаретную пыль, как поцелуй с ладони, рассмеялась – вся прозрачная, будто из кварца, насквозь просвеченная мартовским солнцем. Лохматое облачко русых волос, смешно оттопыренные розовые уши. Так болтала ногой, что сразу потеряла громадный отцовский тапок. Второй эффектно скинула следом – буду босиком!
Впрочем, никакие паркетные занозы и случайные синяки ей были не страшны. Казалось, при порывистом появлении Нелли квартира преображалась: на пути её замысловатых мотыльковых траекторий сами собой расступались стулья, перелетали с полки на полку книги и даже морщины на лбах мрачных классиков, рядком бронзовевших в шкафу, немножко разглаживались. Безалаберная Нелли учиняла кругом какой-то собственный гармоничный хаос, в центре которого сияла безраздельно.
Они стремительно нашли общий язык. Нелли, вероятно, попросту нравилось внимание. Зажатую Тасю привлекала уверенность старшей подруги. Вызывала восхищённую зависть манера поведения – на кураже, с оттенком драматизма, но никогда не искусственная, полнейшая импровизация. Интриговал неупорядоченный график: как это, кутить до трёх ночи и с лёгким сердцем позволить себе проспать первую, скучную пару? А уж её одухотворённые окололитературные друзья с мерцанием в очах – диковинные птицы…
Тасин папа, Сергей Николаевич, тоже был писателем, но совсем иным, больше похожим на те самые бронзовые бюсты из шкафа: такой же тяжёлый лицом, вечно насупленный, как Маркс, разве что без бороды. Носил во внутреннем кармане пиджака пухлую красную корочку Союза писателей, публиковался стотысячными тиражами, в своих увесистых томах воспевал трудовые подвиги агрономов и инженеров. Не давал заржаветь, по заветам Владимира Ильича, великому механизму, приводимому в движение всем сознательным авангардом рабочего класса.
А компания Нелли сплошь состояла из тонкокостных нимфоподобных поэтесс и красивых, словно демоны Врубеля, поэтов. Их школьница Тася изредка встречала у здания университета, где работал папа, и всякий раз заливалась стыдным румянцем. Этих ребят интересовала литература особенная, сложная, малодоступная. Ахматова, Волошин, Войнович… Первый подарок Нелли, тощая, вручную сшитая книжица, до сих пор лежал у Таси в ящике письменного стола – кустарно переведённый «Скотный двор» (это за двадцать с лишним лет до первой официальной публикации в журнале «Родник» – только вдумайтесь!). Напечатан на папиросной бумаге – чтобы разобрать текст, приходилось подкладывать листы. Весь в правках и заклейках: машинистки, святые, ночами набирали сразу несколько копий, торопились, делали ошибки…
Стоило Тасе пару раз заикнуться при Нелли о своей внешности – ну, как это бывает в четырнадцать лет, когда кажется, что все видят, из каких ты вылеплена телесных изъянов, – Нелли раздобыла неизвестно где карнавальную маску Чиполлино. Чудовищную, криворотую, с картонным зелёным вихром и покарябанным носом. «Надевай», – велела безапелляционно. И поволокла безвольную от ужаса Тасю под ручку по Невскому проспекту, от Адмиралтейства до Московского вокзала. Сорок минут пешком. Три километра каждый второй встречный круглил на неё глаза и растягивал губы в противной усмешке. Поначалу это было непереносимо. Но где-то вблизи Аничкова моста, у литых атлетов и коней, в Тасе полыхнула вспышка озорного безразличия к косому взгляду. «Ещё раз скажешь, что все смотрят на твой прыщик, повторим», – заявила Нелли на площади Восстания, когда Тася стянула маску с потного лица.
Мама дружбы с Нелли не одобряла категорически, мол, найди себе ровесницу, одноклассницу. Слишком взрослая компания. И напускалась на папу: почему поощряешь общение дочери с этой нахальной девицей? А Сергей Николаевич дурного не видел. Наоборот – студентка умненькая, весёлая, с острым языком. Для Таськи отличный пример. Вон какую повесть написала, помогу её в «Юность» к Полевому пристроить. И даже пошучивал: дескать, ревнуешь ты, Леночка, Тасю по-матерински… Раньше-то она с тобой в оранжерею ходила, а теперь бегает ко мне на филфак.
На это гордая Елена Георгиевна менялась в лице. Язвила, что на её нелитераторский взгляд, текст Нелли – неприкрытое и умелое подражательство Каверину. И морковку тёрла с удвоенным нажимом – так, что на следующий день рыжий сохлый ошмёток обнаруживался под батареей у окна.
В тот день Тася, как обычно, поехала после школы на Университетскую набережную. Май выдался унылый, дождливый. Блеклое зелёное здание филологического факультета терялось в серой пелене. Издалека Тасе показалось, что кто-то, напоминавший отца, криво насаживая шляпу на затылок, бежал к автобусной остановке.
Внутри в коридорах стоял гомон. Двери триста седьмой аудитории были широко распахнуты, амфитеатр практически пустовал. Тася удивилась: по расписанию до окончания папиной лекции оставалось ещё минут десять.
Там её встретила Нелли – собранная, как гимнастка перед выступлением, с наморщенным, непривычно напряжённым лбом:
– Сергей Николаевич сорвался по делам. Пойдём прогуляемся.
Тася машинально взяла протянутую руку:
– Может быть, лучше домой?
Нелли покачала головой:
– Прогуляемся. В гости заглянем. Тебе понравится. – И потащила Тасю скрипучими коридорами мимо истукана-вахтёра к выходу.
Всё время, что они тряслись в запотевшем автобусе, Тася слышала неясный тревожный дребезг, исходивший то ли из брюха допотопного транспорта, то ли из её собственного сердца. Нелли тараторила о мельком пролистанном альбоме художника с рыцарским именем Винсент Ван Гог – это чувства, чувства написанные, понимаешь? – Тася не вникала. На улице Льва Толстого они вошли в неопрятный дом цвета жжёного сахара, весь разубранный грязной лепниной.
Дверь квартиры на третьем этаже открыла Неллина безымянная однокурсница, маленькая, хрупкая, как рюмочка. Проводила их в задымленную комнатку-пенал, где было тесно от народа. Расположились кто как мог, скрючившись по двое, по трое в громоздких креслах, покуривали сигареты. На новоприбывших даже не взглянули. Более того, несмотря на многолюдье, внатяг висела плотная тугая тишина. Смысловым акцентом комнаты служил табурет с огромной чугунной сковородой, полной жареной картошки и торчавших вилок. Рядом, теребя в руках мятые листочки, переминался с ноги на ногу высокий парень – черноглазый, вихрастый, с рваной вольнодумной чёлкой и крупным римским носом. Одетый в полосатую рубашку и коробчатый, видавший виды костюм.
– Кто это? – спросила Тася у Нелли.
– Мумочка, – шепнула та. – Наш великолепный драматург Эммануил. Охмурил, бес, даму из Публички. Она его ночами пускает в закрытый фонд, где он переписывает Пастернака, Галича. Слушай.
Тут Мумочка изящным жестом вскинул руку с листами и завёл: «Есть иволги в лесах и гласных долгота…» Читал он медленно, почти без выражения, на низких нотах, необычайно глубоким для худого юноши голосом, на который Тася внезапно отозвалась всем существом, словно её, продрогшую, с головы до пят укутали в тёплую шубу из драгоценного янтарного меха.
Мумочка закончил. Спустя одну благоговейную минуту все разом заговорили, забрякали бутылками. Заметили и Тасю с Нелли. Повскакивали с кресел, бросились обнимать, всучили каждой по захватанному стакану с мутноватым бордовым вином. Каким-то образом обе оказались в центре внимания. Нелли вдруг лукаво посмотрела на Тасю и обратилась к собравшимся с вызовом: «Угадайте кто!»
И, сделав долгую, глотком разбавленную паузу, принялась читать по памяти.
Она звучала высоко и чисто – серебряный камертон, по которому моментально настроились все. Слушали, склонив головы, мерно кивали в едином волнообразном ритме, даже дышали, казалось, синхронно, покачиваясь, как пришвартованные лодки на пристани. Под потолком в дыму оранжевым шаром плавал матерчатый абажур. На полке между книгами белела фаянсовая золотогривая лошадка. Тонкие вибрации строф перекрыли напряжённый звон в Тасиных ушах. Вознесли, впустили её в некое светлое необозримое пространство, где не существует людской тоски и тревог.
– Ну что? Поняли? – спросила Нелли.
Тася вздрогнула, будто от толчка.
– Да это ж Супранович! – воскликнул возбужденный большегубый парень, дёргая узел узкого галстука невнятного болотного оттенка.
– А шиш тебе, – усмехнулась Нелли. – Молодой Мартынюк.
– Наш, факультетский? Шутишь? – опешил Галстук. – Да он же кондовый, дубовый…
Но Нелли резко его перебила:
– А это Таисия Сергеевна Мартынюк. Его дочь. – И указала на Тасю.
Так она впервые услышала папины стихи. А в это время в другом районе Ленинграда два санитара грузили маму на носилки.
На мамины похороны Тася по настоянию папы не пошла. Наверное, это было правильно, как она понимала сейчас. Всё же, если не видишь тело, живёшь потом с чувством некой утешительной незавершённости. Разум как бы обнаруживает крохотную лазейку для сомнений. И тогда не верилось до конца. Чудилось, будто мама в очередной раз отправилась в командировку (а ей приходилось порой уезжать на несколько недель в Карпаты за семенами и луковицами ранневесенних растений). Лучше было думать так. Слишком кошмарно болело в моменты осознания. Ничего более страшного в Тасиной жизни не случалось ни до, ни после. Разрыв, провал, засасывающая ледяная бездна. В памяти осталось: Тася сидит, поджав ноги, в кресле, в пустой и выстуженной квартире, тупо наблюдая, как Нелли возит тряпкой по натоптанному полу в прихожей. У мамы остановилось сердце. Я не нужна никому. Даже Богу.
Все её жалели, ходили на цыпочках. Папа от горя задеревенел, слова не вытянешь. Только Нелли, единственная, вела себя так, будто всё нормально, и Тася была ей за это благодарна. В школе Тася ощущала себя как никогда паршиво. Словно рядом с ней запретили радоваться. При её приближении гасли улыбки, разговоры затихали, девчонки траурно цепенели, мальчишки затыкались и сглатывали шуточки. Никто не обзывал её больше Тасей-парасей. Никто не пихал в коридоре. Принципиальная и беспощадно строгая отличница Логинова, сцепив лошадиные челюсти, приносила Тасе тетрадки с решёнными уравнениями – списывай не хочу. Оставляла на краешке парты и испарялась…
Взрослые вели себя ещё хуже. То и дело выдавали что-то вроде: бедная сиротка, несчастное дитя. Я тоже рано потерял маму. Или папу. И почему ей, скажите пожалуйста, должно было стать от этого легче? Тася вежливо кивала, а внутри всё кипело. Хватит! Не надо!
Тасина одноклассница, рыжая, ржавая от веснушек дылда Федоскина, как-то по неосторожности брякнула, мечтательно пялясь в окошко на исполинское, на дельфина похожее облако: «Чудо-то какое! Скоро каникулы!» И у Таси вдруг замечательным образом отлегло, ослабила на секунду мёртвую хватку сжимавшая сердце костлявая пясть. Но учительница математики отреагировала молниеносно: цыкнула на Федоскину и взглядом указала на Тасю, дескать, имей совесть, у человека мать умерла, что ты себе позволяешь… Весь восьмой «Б» обернулся и затаил дыхание. Федоскина покраснела так, словно черти варили её в котле на медленном огне.
Тася замерла. Девочки и мальчики ёрзали. Выжидательно таращились. Положение создалось безвыходное. Возникла мысль: а что бы на её месте сделала Нелли? И Тася трагически спрятала лицо в ладонях и мелко-мелко затряслась в приступе плача – горького и притворного. Сползла со стула. Всхлипывая, вылетела из класса. Для пущей убедительности хлопнула дверью. В туалете ненароком залюбовалась на отражение: горестно изогнутые брови, совершенно сухие глаза. Тася резко повернула вентиль и поспешно умылась. Гадко, до чего же это было лицемерно и гадко, слов нет…
Некую щемящую отраду первое время приносили мамины вещи. Отцветающий августовский аромат её платьев. Прикосновение мягкого ситца и шершавого льна. Прохладный перестук стеклянных бусин в шкатулке. Дневники. Тася до умопомрачения листала клеёнчатые тетрадки, искала ответы. Хотя бы намёки.
Но мама не отличалась последовательностью. Вела разрозненные записки, начиная со студенческих лет. Бросала. Возобновляла. То подробно излагала малозначимые события (поход в парикмахерскую на втором курсе занял аж три страницы в крупную клетку), то пропускала целые годы. Скажем, о блокаде, об эвакуации – ни строчки. Изредка вспоминала что-то о детдомовском детстве, но эти эпизоды Тася просматривала невнимательно. Ей важны были последние заметки – за год, за два. Они обрывались на декабре прошлого, шестьдесят четвёртого, за пять месяцев до… Известно чего. Заключительная запись – о спектакле в Театре имени Ленсовета. «Ромео и Джульетта», премьера. В роли Джульетты Алиса Фрейндлих.
Всё это, живое, пахнувшее мамой, было отнято одним днём. Тася сидела перед дубовым трельяжем и рассматривала брошку – овальный залитый смолой сухоцвет в серебряной оправе, – когда в спальню ввалился отец. Взгляд отчаянный, скисшее дыхание. Троекратно отражённый в зеркале, он заполонил собой всю комнату. Распахнул шкаф, посдёргивал с плечиков наряды. Вытряхнул с полок кофты и бельё.
– Папа, ты чего?
Набил ими наволочку.
– Папа, оставь! – Тася вскочила, больно сжимая в кулаке брошку.
Отец схватил с трюмо шкатулку, треснул крышкой и втиснул ларчик в куль с одеждой.
– Видеть их не могу.
– Отдай мне! – Тася вцепилась в край наволочки.
– Она же сама! – взревел отец. – Сама решила. Сама ушла. Хочешь, забирай!
В горле у Таси взбухло что-то омерзительное.
– Не верю, – выдавила она.
– Сама. Объелась какой-то белены и… – Папа обрушился на стул, обмяк.
Сердце шарахнуло в рёбра, как однажды в теплице, и словно оборвалось. Вновь ощущая во рту смертоносную травянистую горечь, Тася разжала пальцы. Наволочка плюхнулась к ногам вместе с маминой брошкой. Зачем, зачем он это сказал? Отобрал у Таси тоску и нежность, взамен поместил в душу жирный, копошащийся клубок вопросов. Как она могла? Почему? Неужели существовала веская причина? Может ли… Может ли она, Тася, быть к этому как-то причастна?.. Невозможно. Немыслимо.
Папа поднял на Тасю виноватые, беспомощные глаза. Она поняла – отец не со зла. Насколько же одинок он был до сих пор в своём немом страдании, несмотря на то что оба пережили общую потерю…
И Тася его простила. Её – нет, а его – да.
Больше они этой раны не касались по взаимному и молчаливому согласию. Туго набитая наволочка отправилась на верхнюю полку антресолей, а с ней – гербарии, книги и коробки с дневниками-тетрадями.
Мало-помалу становилось не то чтобы легче, но как-то терпимее, что ли. Миновало лето, солнечное, порожнее и безрадостное. Наступила тёплая осень. Тася пошла в девятый класс. За каникулы огромная угрюмая тень утраты рассеялась – по крайней мере, для стороннего глаза. Жёсткое папино лицо временами смягчалось улыбкой. Особенно когда в гости забегали Нелли и её взъерошенные друзья.
Чтения, подобные тем памятным, первым, постепенно перетекли из неопрятного дома на улице Льва Толстого к ним домой. Отец смешно и несолидно хлопотал, звякал стаканами, выуживал из буфета лоснящиеся бутылки с алкоголем, молодым литераторам по рангу совсем не положенным. От пахучих коньяков и густых ликёров Неллин смех приобретал золотистый перелив, а изумительный голос Мумочки раскрывался в полную силу – гипнотическую, исцеляющую. Тася слушала, прикрыв веки, таяла, как мёд в молоке. Нелли в такие вечера нередко ночевала с Тасей на узенькой тахте – не ехать же, право, в два часа ночи в общагу…
Как-то, уже зимой, проснувшись затемно, Тася обнаружила, что спит под тяжёлым пуховым одеялом одна. Прошлёпала, поёживаясь от сквозняков, на кухню. Ожидала увидеть оставшийся с вечера бардак. Вовсе нет: стол был чист, форточка – настежь распахнута. Поэтические дымы рассеялись, в полутьме тускло голубели стопки помытой посуды. Папа навел порядок? Не спит? Его в последние недели изводит бессонница. И куда пропала Нелли?
Тася на цыпочках пробралась к отцовской спальне. Прислушалась к тишине за стенкой. Хотела вернуться к себе. Легко коснулась закрытой двери, вроде как пожелать папе доброй ночи. И дверь приотворилась – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы заметить на одеяле перекинутую через бугристое отцовское тело девичью руку.
Папа и Нелли. Вместе.
Тася мялась в нерешительности. Не знала, что ей думать. Она должна злиться? Обижаться? На отца? На подругу? Но злости не было ни капли. В опустошённом уме что-то провернулось и звякнуло, будто легли в пазы невидимые стержни: стало быть, мама ушла из ревности, в истерическом звоне разбитого сердца. Но даже эту, казалось бы, мучительную мысль Тася приняла к сведению вполне спокойно.
Беззвучно ступая стылыми ногами по ковру, она приблизилась к постели. Папа спал, выворотив нижнюю губу, на боку. Нелли доверчиво уткнулась носом ему в спину. Волосы разбросаны на подушке. Дышащие тела, исходящие мускусным жаром сна. Глухие присвисты и вздохи. Жизнь. А мама выбрала смерть. Не справилась, не сумела. Вместо того чтобы дать мужу трудный, выматывающий развод, предпочла покарать его наиболее радикальным способом. Мужа и дочь.
Тася вглядывалась в мирные и нечёткие лица спящих, самых дорогих на свете людей. Они предатели? И удивлённо отвечала: нет. Они не виноваты, что полюбили друг друга. Какая, собственно, разница, при маме это случилось или после… Тася наклонилась к папе и тронула губами влажный горячий лоб. Обошла кровать и поцеловала Нелли.
Жизнь там, где любовь.
Полгода спустя Нелли официально приобрела статус Тасиной мачехи, не перестав, однако, вопреки всем сказочным фабулам, быть её старшей подругой. Именно Нелли расписывалась в дневнике, искусно подделывая мужнину подпись, за жгучие тройки по физике. Ей, не папе, Тася прочла первые несуразные, среди ночи написанные стихи. Когда Тася пошла в десятый класс и нацелилась на филфак, Нелли обсуждала с ней экзаменационные билеты – без зубрёжки, за чаем, не отбив у Таси охоты, как это часто делают родители, возиться с русским и литературой.
И всё же у Таси имелся от мачехи секрет. Мумочка. Один, чёрно-белый, бесстыдно сворованный из фотоальбома Нелли, хранился под Тасиной подушкой. Другой, реальный, частенько захаживал к ним по просьбе отца с очередной пачкой переписанных стихов. Аристократический профиль. Исполненные виртуозной небрежности жесты крупных грубых ладоней. Даже отпущенная по лености бородка, в которой время от времени застревали крошки, была чудо как хороша. И голос, голос…
Конечно, Тася влюбилась, и ещё как. Она не стала исключением: за молодым Эммануилом с первого курса закрепилась репутация неисправимого бабника. К третьему добавился романтичный флёр беспросыпного богемного пьянства. А на четвёртом он вдруг разглядел в толпе поклонниц, поголовно сошедших с полотен прерафаэлитов, шестнадцатилетнюю полноватую Тасю.
Мумочка держался предельно корректно. Обидно «выкал». Лишнего не позволял ни себе, ни Тасе: держал за руку, аккуратно, как икону, целовал. В губы – редко, всё больше костяшки пальцев да родинки на запястье. Вечерами они бродили в Таврическом, искали в траве колючие сентябрьские каштаны с глянцевым шоколадным сердечком. Увидевшись поутру, сбивчиво, торопливо пересказывали сны, пойманные в последний момент за увёртливые звёздные хвостики. Гладили морды мраморным львам на набережной. Придумывали добродушным печальным дворнягам потешные клички, таскали для них в карманах сырые куриные яйца – блохастые Бублики и Казимиры Севериновичи слизывали с асфальта маленькие дрожащие солнца, методично обходя скорлупу.
С Тасей Мумочка очень много смеялся. И будто бы и не пил совсем. Во всяком случае, не при ней, чем внушал Тасе глупую и сладкую надежду. Говорил: «С тобой я становлюсь лучше. Таким мужчиной, каким всегда стремился быть». А ещё вот это, кружившее голову, невероятное: «Хочу, чтобы наша дочь была похожа на тебя».
И Тася, естественно, верила без оглядки. Заботилась, поддерживала. Истово хвалила его пьесы. Следила, чтобы Мумочка не забывал поесть, хотя сама не могла запихнуть в себя даже сушку. С телом вообще творилось нечто непостижимое. Тотальное отсутствие аппетита. Пылающие щёки. Невозможность сосредоточиться – ладно бы на учебнике! – но и на любимом Вальтере Скотте. Взгляд скользил по странице, как водомерка, не проникая в глубину. И почти нестерпимое обострение чувств: Петербург, оказывается, пахнет морем. Кто бы мог подумать!
С ним одним – только с ним одним – Тася разговаривала о маме. Очень редко, но всё-таки. Что-то радостное вспоминала. Или грустила, могла и всплакнуть. А Мумочка снимал с её щёк слёзы, утешал, философствовал, мол, ревность – такая сильная эмоция, трагедии Шекспира вспомни… Хотя что ему, шалопаю и бонвивану, известно было об этом чувстве? Наоборот, его самого все девицы ревновали до зубовного скрипа.
А потом Нелли обо всём узнала. Кто-то нашептал. По институту щекотно, пакостно, по-тараканьи ползали слушочки. Среди студентов. На кафедре. Тамошние филологини-преподавательницы, женщины преимущественно перезрелые и незамужние, зашлись от гнусного восторга. Анфан террибль курса набивается в зятья ко вдовому писателю – да-да, к тому самому, на секундочку, который два года назад спутался со студенткой. Ну и семейка! С ума сойти!
И Нелли решила провести с Тасей самую что ни на есть воспитательную беседу. Сделать, так сказать, материнское внушение.
Разговор получился скверный. Тася проводила Эммануила на вокзал: он уезжал к родне в Кисловодск на изнурительные две недели. Дома застала Нелли за кухонным столом. Между недопитым мускатом и дымящейся пепельницей лежала измятая Мумочкина фотография – результат тщательного и унизительного обыска. Вдруг накренился пол, словно Тася ступала по корабельной палубе. Сделав несколько тяжёлых шагов, она примостилась на край табурета.
Нелли обошлась без вступлений.
– Это, – она постучала ногтем по чёрно-белому римскому носу, – должно прекратиться сейчас же.
Тася не помнила, что именно говорила в ответ, терзая вафельным полотенцем мокрое опухшее лицо. Что-то про великую любовь. И задавалась вопросом, почему Нелли не на её стороне? Она же всегда была за Тасю.
А мачеха взяла и рубанула наотмашь:
– Сама посуди. Все знают, что такого донжуана, как Мума, ещё поискать. Девки сами на него валятся. Ты-то ему зачем? А тут, гляди, как удачно совпало, молодой драматург и дочка секретаря Союза писателей…
Это было неожиданно и подло. И очень больно. Под дых. Тасю посетила дикая догадка.
– Да? – выкрикнула она и отбросила скомканное полотенце. – А может, про тебя говорят то же самое? Тебе никак папины связи и влияние не помогли?
Нелли, скривившись, глотнула вина.
– Подумай о своих словах, потом пожалеешь.
– Твоя первая повесть! – бросила Тася мачехе в лицо. – А потом вторая и третья. Хочешь сказать, папа тут ни при чём? Не за этим ли ты его обхаживала? Его и меня, между прочим!
Нелли вскочила, вздыбив стол. Из опрокинутого стакана по скатерти поползло, с липким приторным запахом, винное пятно. Завоняли смокшие окурки.
Нелли поймала Тасю за локоть, сдёрнула с табурета и потащила к телефону:
– Давай телеграмму в Кисловодск.
Тася выдернула руку. Стиснув зубы, мотнула головой.
Нелли сделала глубокий-глубокий вдох и негромко ласково произнесла:
– Родненький ты мой. Девочка моя… – Она потрепала Тасю по волосам. – Пойми. Если бы это как-то на мне отразилось, бог бы с ним. Но эта дрянь выливается на твоего папу. У него за спиной шепчутся, гадости говорят. Нельзя такого допускать. Мы с тобой вместе должны его беречь. Согласна?
И ничего, ничегошеньки против нельзя было сказать. Тася дала телеграмму. И всё. Нет, Мумочка однажды попытался позвонить – нарвался на Нелли. Что-то она тогда ему наговорила… Словом, порог их дома он больше не переступал.
Устранив Мумочку, оборотистая в сердечных делах Нелли быстро нашла для Таси подходящую замену. Чёрт знает, в какой библиотеке она его откопала, прежде чем привести домой, вцепившись в рукав чесучового пиджака. Вася был надёжный, как морской узел, и очень порядочный человек. Экономист. Книжный, но не творческий. Коренастый, остроумный, во всём соразмерный Тасе. Даже чувство юмора, с трогательной подковыркой, – одно на двоих.
Тася думала, что поступает мудро, выходя замуж за друга. Нелли как в воду глядела: брак сложился благополучный, без завихрений. Супруг многого не требовал, заботился, зарабатывал. С детьми не спешили. В семьдесят девятом, за год до Тасиного тридцатилетия, родилась дочка Санечка, крепенькая, ладненькая, словно упавшая с деревца прямо в ладонь садовая груша.
Ребёнок ничуть не помешал Тасе состояться в профессии. Филологическое образование и естественное чувство языка сделали её недурным переводчиком, а со временем – весьма востребованным. Правда вот прозу писать самостоятельно как-то не получалось. Вроде и слово к слову ставить умела, и воображением Бог не обидел – а сюжеты не складывались.
Однако рудиментарным писательским навыкам всё-таки нашлось применение. Началось это в девяносто втором, когда в треснувшую по сварочным швам Россию хлынула зарубежная литература, а Нелли сочеталась вторым браком (отец, оберегаемый, лелеемый до последнего дня, пять лет как умер тихой и предсказуемой сердечной смертью). Новый Неллин супруг был энергичным директором типографии, которую им удалось небезуспешно приватизировать, а затем соорудить на базе предприятия небольшое и прибыльное издательство. Детективы, фантастика, любовные романы… Чтиво по большей части паршивенькое – Нелли сама это признавала. Но доходное. Приличных авторов они тоже печатали – отдельными сериями и куда более скромными тиражами.
Переводить многотомную дамскую ерунду Нелли предложила Тасе. Та согласилась – а кто отказался бы в те годы от стабильного заработка? Перелицевав на русский с десяток сиропных книжек, она порядком приуныла от клише: обездоленные золушки, красавицы, исправляющие чудовищ, укрощённые строптивые… Что уж говорить о бесконечных «оливковых глазах», «соблазнительных бёдрах» и прочих трепещущих органах, которыми, превозмогая страх и стыд, так и эдак соприкасались любовники в порывах внезапно настигшей страсти.
Чтобы окончательно не скиснуть, Тася принялась изобретать. В нарратив не вмешивалась, но со стилистикой обходилась вольно. Превращала эротическую избыточность и пестроту в тонкие, почти набоковские намёки и полутона. Филигранно вкрапляла детали, иначе расставляла акценты. Пошловатая, заштампованная донельзя американская литературка преображалась – вместо дешёвой бижутерии изнемогающим без любви читательницам предлагались изящно инкрустированные, штучные вещицы.
Успех серии был колоссальный. Ещё и Нелли подсуетилась, нашла толкового художника… Тася обеспечила себя работой на годы вперёд. Не бросила и на пенсии, когда на смену засушливым девяностым пришли тучные двухтысячные, – привыкла.
Пока Тася крутила буквы, поднабрякший Вася ковырялся с циферками в средних размерах страховой компании. Санечка как-то незаметно выросла из розовощёкой попрыгуньи в политолога, серьёзного специалиста по молодёжным политическим движениям. Сняла квартиру, съехала от родителей. Потом и вовсе выбила исследовательский грант и улетела в английский Брайтон в аспирантуру, которую сама называла на заграничный манер – «пиэйчди».
Тут-то и оказалось, что благоустроенный, уютно зарифмованный брак Таси и Васи совсем полинял. Сплошные бытовые неурядицы. Банальные, как сувенирные магнитики на холодильнике. Взаимное недовольство. По пустякам. То Тася щи пересолит, то Вася забудет о билетах, купленных сильно заранее в страшно дорогой БДТ. И вроде бы ничего такого, но как-то досадно. А главное – им стало друг с другом неинтересно. Тася пропускала мимо ушей ежедневное брюзжание супруга об урезанных бюджетах и финансовых отчётах. Васю нисколько не волновали Тасины переводческие находки. «Смотри, милый, как я выкрутилась!» – гордо сообщала Тася, подсовывая мужу отпечатанные листы. «Умница», – рассеянно отзывался Вася и ставил на них, плесканув горячим чаем, сине-белую футбольную кружку.
Они разошлись спокойно, без криков и истерик, без болезненной делёжки имущества, детей и домашних животных. Стерильный хирургический разрез – из таких даже кровь не идёт. Вася остался в принадлежавшей ему супружеской квартире, Тася вернулась в пустующий и запущенный после папиной смерти родной дом.
И всё же она то и дело попадалась на дурацких мелочах. Уверенное «мы» вместо «я», не к месту вылезшее в разговоре. Неспособность назвать Васю бывшим или тем паче первым мужем – в её-то возрасте. Неистребимая привычка учитывать в планах дни рождения его многочисленных родственников. Натренированный взгляд на меню – нет ли в ингредиентах орехов, у него ведь дикая аллергия…
И кольцо, конечно. Чертовски сложно было заставить себя его снять. Тася не могла смотреть на стыдную незагорелую полоску на безымянном пальце. Не выносила тонкой пустоты в том месте, где слегка примята кожа. В итоге, едва стянув, сразу поспешно надевала назад.
Всё изменилось, когда Тася послушала аудиокниги.
В последнее время, месяцев примерно девять, она была недовольна своей работой. Чтобы приободрить подругу после развода, Нелли завалила её заказами, но с текстами как-то не ладилось. Слова не шли. Русский язык сделался неповоротливым, окостенелым. Где ритм, где звукопись? Поэтому, когда Нелли вылила на Тасю по электронной почте новую порцию клейкой патоки авторства плодовитой писательницы Дафны Уилсон, Тася, засомневавшись, потянулась к телефону.
– Привет. Получила «The Bay of Stars». Может, отдашь его Ане?
– А чего это? – возмутилась на бегу запыхавшаяся Нелли.
Тася смешалась. Пялилась в окно на полуголых каменных девиц, поддерживающих балкон дома через дорогу. Бездумно ощипывала маленькими пальчиками болезного вида приёмный фикус. Нашла давеча доходягу у помойного бака во дворе и приютила.
– Ну… Ты же видишь, я не в форме. И при этом даже сама не могу определить, где схалтурила.
– Таська, заканчивай хандрить и бери работу. Всё у тебя там хорошо. Если что-то смущает, послушай читку, мы только что загрузили «В объятиях зари». Сразу поймёшь, где недоработала. И кстати, зайдёшь к нам сегодня? А то улетишь в Брайтон, ещё долго не увидимся.
Нелли не оставляла попыток почаще вытаскивать наружу засидевшуюся дома Тасю. Но это ж надо как-то наряжаться, что-то собой представлять…
– Может быть. Постараюсь, – пообещала она неопределённо. – Мне ещё чемодан укладывать.
– Ну-ну, – хмыкнула Нелли и отключилась.
Тася донесла до мусорного ведра увядшие листочки, вернулась к ноутбуку. Аудиоверсий своих переводов она прежде никогда не слушала. В голову не приходило – зачем? Она и в книжки-то носа не совала: видеть знакомый текст отпечатанным в типографии было до жути неловко. Но может, Нелли права?
«В объятиях зари» – название-то какое кретинское. И здесь Тася не справилась… Она включила аудиозапись. И тут же остановила, не поверив своим ушам. Захлопнула крышку ноутбука. Кинулась на кухню. Засунула в холодильник оставленный с утра на столе пакет молока. Смахнула тряпкой крошки. Шлёпнула ветошь в мойку, снова уселась за компьютер. Не может быть! Просто не может быть! Так не бывает.
Её вымученный полудохлый текст читал Мумочка. И не только «В объятиях зари». Тася проиграла начало пяти аудиозаписей – все они звучали его голосом, одновременно родным и чужим. И странное дело: живое, благородное исполнение выводило нелепые книжки чуть ли не на уровень классических куртуазных романов… На женскую аудиторию действует небось безотказно. Давно, давно она не слышала этого мягкого басовитого рокота, согревающей хрипотцы. Когда в Тасиной жизни пару лет назад благодаря Санечке возникли социальные сети, Тася, естественно, нашла первую любовь. Увидела его на снимке, постаревшего – красиво, породисто, как дано только мужчинам. В компании тоненькой длинноволосой женщины. С подписью: «Моя дочь Тася, 2012». Но отправить дружеский запрос не решилась.
Зато теперь всё иначе. Тася послала Нелли короткое сообщение. «Это он?» Сгребла валявшиеся рядом с компьютером распечатки, принялась подравнивать, обивать края. Некоторые страницы ложились вверх ногами. Ответ не заставил себя ждать. «Он, он. Два года с нами сотрудничает. Я всё ждала, когда ты обнаружишь. И кстати, сегодня пишем его на Крестовском».
Сегодня пишут. На Крестовском. Тася бросилась к шкафу. Поворошила свитера на полках. Закинула кое-какие вещички в небольшой чемодан, габаритами подходящий для ручной клади. Перелистала на вешалках трикотажные платья – все одного фасона, объёмистые, с круглым воротом, про какие говорят «на каждый день». Поразмыслив, вытащила коралловую атласную блузку, которую ей когда-то подарила Нелли. Срезала маникюрными ножницами ярлычок. Скинула халат и надела. Отражение в пыльном зеркале смотрелось смешно, но, может, это оттого, что нарядный атлас мало сочетается с застиранными трусами. Тася втиснулась в строгую чёрную юбку – да, так, пожалуй, лучше. В ванной дрожащими руками высыпала на стиральную машину содержимое косметички. Перед выходом, повинуясь порыву ностальгии, сунула в карман куртки сырое куриное яйцо.
Издательство «Пифос» занимало двухэтажный белоколонный особнячок на набережной Мартынова с видом на Среднюю Невку. Каменный дом в полуаварийном состоянии взяли в аренду почти за бесценок по старым аппаратным связям Неллиного второго супруга. Вдоль фасада росли неухоженные кусты сирени – совсем недавно они сбросили побуревшую листву и теперь стояли голые, растопырив жухлые метёлки цветоносов. Во дворе всё затрапезно: хлипкие сарайки, загнившая автомобильная рухлядь, пованивающие проволочные клетки с кроликами (их разводят сторожа), собачья будка, в которой ютится беспородный одноухий пёс Мишка, существо редкостного дружелюбия и никудышный охранник.
Некогда парадные интерьеры закатали в линолеум, обшили древесно-стружечными плитами, а что осталось – выкрасили казенным зелёным цветом, и лишь планировка особнячка напоминала о его элегантном прошлом. Утопающие в бумаге издательские кабинеты разместились в господских покоях на втором этаже, куда вела певучая чугунная лестница. Подвалы были по-петербургски опрометчиво (учитывая близость к воде) приспособлены под склады, а просторный зал на первом этаже использовался под книжные презентации и писательские попойки. Здесь же, в бывшей биллиардной, устроили студию: затянули стены поролоном, установили аппаратуру.
С фасада на посетителей издательства исподлобья глядела шелудивая львиная маска. Тася дёрнула тяжелую дверь. «Куда идти? Наверх, в кабинеты? Или в студию? Но там же процесс…» А тут она. Заявится бесцеремонно.
От сомнений её избавила Нелли. С легким топотком, сыгравшим по ступенькам мелодичную гамму, сбежала по лестнице. Ей под семьдесят, а скачет, как серна. Пущее сходство с горной парнокопытной придавала надетая на белую рубашку меховая жилетка, даром что ярко-лимонного оттенка. С расклешёнными джинсами и жёлтыми же узконосыми лодочками. Нелли всегда одевалась оригинально, и чем старше становилась, тем экстравагантнее выбирала наряды. Она по-девчачьи прыснула, увидев на Тасе знакомую блузку. Болтая чепуху, увлекла на кухню – прокуренную, беспредельно задрызганную, заставленную чашками с опивками чая и кофе.
Мумочка уже сидел там, на низком угловом диванчике, кое-как выпрямив длинные нескладные ноги. И снова Тася поразилась, насколько киногенично он постарел. Умные глубокие морщины. Седой завиток на лбу. Резко очерченные скулы, щёки вообще не обрюзгли. Ну право же, Шарль Азнавур какой-то. Возмутительно! Себя же она вмиг ощутила неухоженной, толстой, безвкусно одетой. Аляповатая коралловая блузка опасно натянулась, напрягая пуговицы на груди.
При виде Таси и Нелли Мумочка рывком поднялся и замер. Застыла и Тася. Зашумел, разогреваясь, электрический чайник. Так и стояли – две безмолвные восковые фигуры – друг напротив друга.
Нелли словно не замечала вопиющей неловкости встречи. Со словами: «Вот, Эммануил нам сегодня записывал Дафну Уилсон, известного тебе, Тася, автора…» – громыхнула дверью холодильника, извлекла пластиковую коробку с шоколадными развалинами – именинными, судя по полосатому бело-голубому огарку, торчавшему из заветренных сливок. Наскоро ополоснула три кружки, бросила в каждую по чайному пакетику. Разлила кипяток.
– Ну, садитесь уже, – велела, расставляя надколотые блюдца. – Не стесняйтесь. Все же свои.
Мумочка послушно опустился на диван. Завибрировал мобильный. Нелли поднесла трубку к уху. «Как три тысячи тираж? Почему? Погоди-погоди, сейчас поднимусь», – пробормотала она, брякнула на стол чайные ложки и, извинившись взглядом, выскользнула из кухни. Тася присела на стул, неудачно зацепившись курткой за столешницу. В кармане что-то тихонечко треснуло.
– Господи! Яйцо! – ахнула Тася и прянула к раковине.
Мумочка уставился непонимающе. Но когда Тася вывернула в мойку осклизлый карман, откуда потёк желток вместе с раздавленной скорлупой, кинулся на помощь. Бестолково заметался по кухне, подцепил рулон бумажных полотенец. Тася, причитая, счищала скользкое крошево, потом бросила это дело и залилась смехом. Безнадёжно! Безнадёжно испорчена! Расхохотался и Мумочка.
– Таська, ты всегда так заразительно смеялась, – сказал он наконец, отдышавшись. – Что, по-прежнему собак подкармливаешь?
Тася весело замотала головой:
– Взяла по старой памяти.
И разговор пошёл. Беседовали – словно нашаривали палкой в лесу знакомые заросшие тропинки. Да, славные были дворняжки. И прогулки. И каштаны. Испачканная куртка, мокрым, вывороченным карманом наружу, висела на спинке стула.
– А как ты диктором сюда попал? – Тася распиливала ложкой шоколадный бисквит.
Мумочка внимательно посмотрел в чашку:
– Столкнулся с Нелли на кладбище, у Сергея Николаевича. Прими мои сильно запоздалые соболезнования, кстати… Я не пришёл на похороны, хотя собирался. Я хорошо к нему относился, знаешь. Но не был уверен, как вы отреагируете. Не хотел причинить лишнюю боль или неудобства.
Тася отложила ложку:
– А когда пришёл?
– Да я каждый год заглядывал, – пожал плечами Мумочка. – У меня мама тоже на Сестрорецком лежит. Ну, я сперва к ней, а потом мимо Сергея Николаевича. Кивну ему как старому знакомому и иду дальше. А однажды, это примерно пару лет назад было, смотрю – Нелли там на корточках ползает. Памятник тряпкой полирует. Разговорились. Она спросила, как мои творческие успехи. Великого драматурга из меня, увы, не получилось. Мои физические данные режиссёрам нравились больше пьес, особенно голос. Потом вообще стал актёром озвучивания. Так всего и не расскажешь… Короче, мы довольно сдержанно пообщались, но обменялись контактами. А через месяц она мне написала, предложила поработать.
– Слушай, я, наверное, должна тебе сказать… – начала было Тася, однако закончить не успела.
В кухню вторглись: Оля, могучая, как героиня скандинавского эпоса, зычноголосая заместительница Нелли, и субтильная пиарщица Катя, обладательница бесподобной шелковистой, на зависть всем, рыжей шевелюры. Оля дотянулась бордовым ногтем указательного до кнопки чайника. Тот, ещё горячий, сразу заболботал.
– Простите, я тут на секундочку, – обмахнув Тасю рыжим шёлком волос, Катя схватила со стола зажигалку.
Мумочка с Тасей переглянулись.
– Пойдём-ка наверх, на воздух, – предложила Тася, набрасывая на плечи куртку. – Ты в пальто? Где оставил? – оглядела его толстый свитер грубой вязки, фактурной, точно кольчуга.
– Не замёрзну, – ответил он твёрдо.
На втором этаже, напротив издательских кабинетов, был выход на видовую террасу, обнесённую проржавевшей узорчатой оградой. От обильных сезонных осадков, за пару дней выполнявших месячные нормы, защищал провисший навес на куриных ногах. Внизу гудела магистраль. За свинцовой полосой воды – судоходной протокой – раскинулся, багровея облетающим парком, Елагин остров. Октябрь перевалил за половину. Уставшее предзакатное солнце, зябко кутаясь в облака, медленно опускалось к горизонту.
– Я понимаю, что ты хотела сказать, – произнес Мумочка, когда они встали рядом с зелёными, белёсыми от уличной пыли пластиковыми стульями. – Давай не будем. Может, и хорошо, что так вышло. Я всё-таки был не лучшей партией, объективно говоря. Тот ещё балбес.
Что тут скажешь? Тася совершенно потерялась в ситуации. Как будто одному из них обязательно надо было другого простить. Только, хоть убей, непонятно, кому именно. И кого. Тася наблюдала, как по воде скользит упитанная уточка. Нырк – и скрылась.
– А ты знал, что читаешь мои переводы?
– Конечно.
– Почему не взял у Нелли телефон? Не позвонил? – спросила Тася, а про себя подумала: «И Нелли хороша…»
Мумочка опёрся спиной на ограждение. Смотрел на Тасю с грустной улыбкой и молчал. Тася всё поняла.
– Ждал, пока я сама узнаю.
– Рано или поздно это должно было случиться.
– Мы ещё увидимся? Я, правда, завтра уезжаю к дочке в Брайтон, – виновато сказала Тася.
– Обязательно увидимся. Как только вернёшься.
Брайтон, городок на берегу Ла-Манша, в котором Санечка безвылазно сидела с две тысячи тринадцатого года, – типичный английский курорт. Серые, запылённые улицы, несколько пабов, где подают горький стаут и неизменные рыбные палочки, утлая пристань с закрытыми на зиму каруселями, блошиный рыночек у церкви, ревматичное колесо обозрения. Единственная достопримечательность, куда Санечка потащила маму сразу после приезда, – экзотический, словно с жестянки из-под чая, Королевский павильон в индо-сарацинском стиле. Зефирные купола оттенка слоновой кости, ажурные восточные арки, тонкие минареты – шикарно, броско, в угоду экстравагантным вкусам заказчика, принца Уэльского. «Пикчуреск», – ехидно констатировала дочь, поплотнее запахиваясь от морских ветров в непромокаемую рыбацкую куртку, скрывавшую округлый шестимесячный животик.
Виновник её положения Тасе был не знаком ни лично, ни заочно: об отце ребёнка Санечка не распространялась. За год на чужбине она загрубела, опростилась, даже беременность её не смягчила. И не скажешь с виду, что учёный, преподаватель: толстовка на полтора размера больше, чем нужно, мешковатые брюки. Вороные пряди накручивала на хитроумную гибкую резинку-бублик так, что на затылке стояла торчком кудлатая гулька. «Ты, надеюсь, когда лекции читаешь, по-другому одеваешься?» – не сдержалась Тася, на что дочка закатила зеленовато-голубые насмешливые Васины глаза и снисходительно ответила: «Мама, не занудствуй. Времена изменились. Завтра в кампусе сама всё увидишь».
Университет изрядно отличался от ожиданий Таси, представлявшей себе нечто солидное, вроде Оксфорда или Кембриджа. Идеальные, травинка к травинке, лужайки – вот и все характерно британское. Никаких тебе хищноватых готических громад или чопорных викторианских фронтонов. Скопление современных белых и коричневых коробок с вертикальными прорезями окон. Самый старый корпус – из потемневшего красного кирпича. Внутри лаконичных сооружений, помимо разноразмерных классов, забитых техникой лабораторий и неуютной библиотеки с неживой аквариумной подсветкой, обнаружились многолюдные рекреационные зоны, обставленные разноцветными креслами и пуфами, кафешки (в меню одни несъедобные треугольные сэндвичи будто из мокрого картона) и особая гордость кампуса – тренажёрный зал. И ещё прачечная, господи! «Надо же! – изумлялась Тася. – Город в городе».
Повсюду сновали студенты. При беглом взгляде на их клетчатые рубашки, розовые чёлки, рваненькие джинсы и плотные лосины, натянутые со страшной силой на желейные бёдра размера по меньшей мере
Целью посещения кампуса, помимо скоротечной экскурсии, было знакомство с Еленой Аркадьевной, двадцать лет как отзывавшейся на томное, на выдохе, имя Хелен. Научная руководительница Санечки. «Мамуль, она потрясающая тётка. У меня сейчас всё от неё зависит. Да если б не она, мне бы грант не дали», – тараторила Саня по пути к кабинету. Вообще, с момента встречи в лондонском Хитроу дочь говорила исключительно о своих штудиях. А о личной жизни – молчок.
За компьютером, обложившись раскрытыми учебниками, сидела отнюдь не томная, но жилистая и рукастая женщина в простой белой футболке, Тасина ровесница. В глазах – заводное какое-то, мальчишеское бесстрашие. Обменявшись приветствиями под водянистый кофе, набились в её крохотный электрический автомобильчик, приносивший, по заверениям хозяйки, сплошную пользу экологии. Каждый раз, когда шустрая бесшумная машинка подпрыгивала на лежачих полицейских, Хелен фыркала, как ежиха, и довольно ухмылялась, радуясь набору скорости.
Доехали до Санечкиного обиталища, узкой трети сыроватого двухэтажного дома с клочком газона размером с коврик для ванной. Для гостей дочь открыла шардоне, себе плеснула яблочный сок. Настрогала созревший до рыжины чеддер, высыпала в миску пресные крекеры и засуетилась над плитой, пообещав сообразить за двадцать минут настоящую китайскую лапшу. Тася попыталась вмешаться – мол, посиди, не хлопочи, тебе надо отдыхать, – но Санечка сказала: «Ерунда, всего делов-то ингредиенты на сковородке смешать».
Хелен, щурясь, потягивала вино.
– Мою маму тоже звали Еленой, – сказала Тася, чтобы нарушить подзатянувшееся молчание.
Научница внезапно оживилась. В бокал ей попал солнечный зайчик и, блеснув, исчез.
– Как же, Елена Мартынюк. Знаю.
«Ну и ну. Как это? Вряд ли Санечка рассказывала, она никогда судьбой родной бабушки особенно не интересовалась».
– А если не секрет, откуда?
– Диссертация, – сообщила Хелен со значением. – Моя тема – гражданские письма во власть как механизм обратной связи в авторитарных режимах. А ваша матушка подписала «Письмо трёхсот». Против лысенковщины. Как, вы не в курсе?
Нет, Тася не знала. То есть только в общих чертах, по книжкам Дудинцева и Гранина.
Хелен с преподавательским азартом принялась рассказывать. Начиная с тридцатых годов в советской биологии владычествовал дремучий сатрап по фамилии Лысенко. Напористый агроном из народа, вдохновенный враль и невежда. Пользуясь безграничной поддержкой в верхах, соорудил причудливую идеологическую конструкцию – мичуринскую биологию, творческий дарвинизм. Якобы подлинно диалектико-материалистическое направление в биологической науке в пику западному идеалистическому вейсманизму-морганизму. Густопсовая ересь. Отрицание постулатов классической генетики, естественного отбора. Непрошибаемая вера в то, что новые виды можно получить методами воспитания – тот самый тезис о скачкообразном зарождении нового в недрах старого, который так нравился товарищу Сталину. Колоссальные растраты в тщетных попытках вывести по всему Союзу доселе невиданные сорта ветвистой пшеницы.
Инакомыслящих давили. На биологов, допускавших критику фантастических построений Лысенко, набрасывалась, заходясь визгливым лаем, свора его приспешников, таких же безграмотных шарлатанов, обвешанных орденами и научными титулами. Выжимали несогласных из университетов, травили, клеймили реакционистами и защитниками империализма. Славься, академик Лысенко!
Но законы природы не переиначишь, будь ты сто раз демагог. Ветвистая пшеница подло не всходила. Жирномолочные телята не воспитывались ни в какую. Не выводились, как ни странно, и новые породы кур путём переливания крови из одной птицы в другую. Многие учёные на свой страх и риск слали в высшие инстанции встревоженные письма, которые, впрочем, оставались без ответа. Требовались решительные действия, нечто экстраординарное. По инициативе сотрудника Ботанического института Лебедева был создан хорошо аргументированный изобличительный текст, собравший без малого триста подписей. Не только биологов – физиков, химиков, геологов. Беспрецедентное междисциплинарное усилие. И вот, как следовало из эмоциональной диатрибы Хелен, присутствовала в этом списке и Тасина мама.
– Конечно, одно лишь коллективное письмо не могло ничего изменить. Да и возможным оно стало только после смерти Сталина, – подытожила Хелен, и тонкие черты её длинноносого костистого лица сердито заострились. – Но какой-то важный барьер был пробит. Лысенко сняли с поста в Академии сельскохозяйственных наук. Редколлегии журналов всё чаще пропускали критические статьи. В конце пятидесятых кое-где даже исследования генетики возобновили аккуратненько…
– Вот, – вклинилась Санечка и водрузила на высокий барный стол глубокие тарелки с лапшой, обсыпанной кунжутом и колечками красного стручкового перца.
В этом жирном блюде всего было слишком: одновременно и солоно, и приторно, и остро. Чересчур остро. Особенно для беременных.
– Санечка, а тебе сейчас такое точно можно? – осторожно спросила Тася.
– Мне хочется, – надулась Санечка. – Вкуса во втором триместре почти не чувствую, так хоть не кажется, что жую поролон.
– Нет исследований, которые подтверждали бы вред острого для беременных. Доказательная медицина это отрицает, – заявила Хелен, наматывая красноватую лапшу на вилку. – Наоборот, капсаицин из чили перца стимулирует работу сердца, прочищает сосуды.
Подумать только, какая осведомлённая дама. Интересно, у самой-то дети есть? Тысячелетний женский опыт никто не отменял.
– Но ведь с его помощью даже роды вызывают! – возразила Тася.
Дочка с научницей переглянулись, словно Тася из непроходимого своего невежества нагородила вздор, вроде того, что кактусы, помещённые рядом с компьютером, поглощают радиацию.
– Глупости. Сказки бабок-повитух, – усмехнулась Саня. – Роды запускаются гормонами, а не едой. Хочешь, дам литературу? – Она указала на журнальный столик, где высилась стопка англоязычных книг о беременности.
Уязвлённая Тася уткнулась в тарелку.
Она безуспешно остужала прохладным вином обожженный рот, думая, как бы справиться со своей порцией. Хелен невозмутимо попробовала лапшу и посмотрела на Санечку с отчётливым намерением что-то сказать, но дочь тут же вытянула руку вверх, пошарила по полочке и без лишних просьб передала научнице алую липкую бутылочку. Хелен удовлетворённо кивнула и, перед тем как полить лапшу соусом, сняла у Санечки с чёрной толстовки приставучую нитку, по-матерински нежно коснувшись её тугого животика.
Тасе стало грустно.
– Мамуль, у Хелен к тебе есть просьба, – сказала Саня.
– Саша, ради бога, давай не будем маму напрягать, – затрясла Хелен седой чёлкой.
– Нет, маме будет совсем не трудно. Мамуль, ты же можешь взять с собой в Питер книгу?
Признаться честно, ужасно захотелось отказать. Но Санечка же говорила, от Хелен у неё многое зависит… И, подавив желчную ревность, Тася сказала:
– Возьму, конечно. Что за книга?
Хелен потянулась к стаканчику с зубочистками.
– Отцовская Библия. Красивая, иллюстрированная. Я в детстве картинки разглядывала перед сном. Когда переезжала сто лет назад, папа настоял, чтобы я взяла её с собой. Считал, что она меня хранит. Я с ним говорила недавно, он у меня уже старый, хворенький. Попросил при случае привезти.
Тася подлила себе вина. Поди ж ты… Хворенький папа просит дочь вернуть дорогую сердцу Библию – ну неспроста ведь? Значит, чувствует: близится страшное. Веет гнилью, идёт на него сырое потустороннее марево, ничего общего не имеющее с обыкновенными мирскими туманами и всепроникающей влажностью, от которой у Санечки в душевой неровными пятнами расползался по кафелю чёрный мохнатый грибок. А она, эта Хелен, и не думает к нему ехать, ищет оказию. Как-то… не по-людски. Но ничего из своих размышлений Тася, разумеется, не высказала. Пробормотала: «Да, в чемодане полно места, мне не в тягость». Санечка радостно хлопнула в ладоши и в завершение вечера выковыряла из морозилки обледенелый контейнер с мороженым.
Означенную Библию, основательно запакованную, Санечка привезла на следующий день. Тася поддалась искушению и тайком вскрыла плотный обёрточный пергамент. Взгляду предстал тяжеленный, килограмма на три, затрёпанный том в чёрной коже с золотым тиснением. Православный крест с косой перекладиной. Тася бережно приподняла обложку. Пряный запах истлевающей бумаги. Надтреснутый корешок, обмусоленные уголки. «Библiа, или Книги священнаго писанiя ветхаго и новаго завѣта. Санктпетербургѣ. Сѵнодальная типографiя». Тысяча девятьсот тринадцатый год. Вытянутый шрифт, отпечатанный в две колонки текст. «И создал Господь Богъ изъ ребра, взятаго у человѣка, жену и привелъ её къ человѣку»
Тасю не удивить столетними фолиантами: в отцовской квартире хранилась обширная библиотека. Пылились там и досоветские издания, которые Тася время от времени продавала на «Авито». Не столько ради денег – их едва бы хватило на булавки, – сколько из убеждения, что у каждой книги должен быть любящий, преданный читатель.
И всё-таки, надо признать, эта дряхлая Библия внушала трепет. Через каждые две страницы – монохромная иллюстрация, выполненная мелкой штриховкой. Наподобие немецких гравюр. Длиннокрылые курчавые ангелы с отрешёнными лицами. Белый голубь летит к берегу, заваленному телами мёртвых грешников; на заднем плане высится ковчег. Вавилонская башня. Истребление Содома. Будоражат. Даже пугают. Неудивительно, что Хелен помнит, как ребёнком разглядывала картинки, – глаз не отвести.
Тася сделала несколько фотографий и отправила Мумочке. Тот отозвался незамедлительно: «Восторг. Покажи ещё!»
После вечера в издательстве, неуклюже срежиссированного Нелли, Тася поддерживала с Мумочкой пунктирную, прерывистую переписку. То он аудиозапись ей пришлёт, надекламирует что-нибудь из Бродского или Тарковского-старшего, то она поделится снимком из поездки – милым, пустяшным: найденным среди камешков на пляже бутылочным окатышем или лохматым домом, заросшим багряным плющом. Сообщения посылали тоже. Мумочка – чаще. Тёплые, добрые слова. И обращался к ней, как в юности: «Душенька моя».
Мысленно Тася все время возвращалась к разговору на террасе. Их с Эммануилом разделяла непрожитая жизнь, словно они стояли, глядя издалека друг на друга, на разных берегах полноводной реки. О супругах тогда умолчали (Тася почему-то была уверена, что Эммануил холост), но побеседовали о детях. Тася похвасталась достижениями Сани. Мумочкина дочь, оказавшаяся, к слову, не Таисией, а Анастасией, трудилась, следуя затейливому завитку судьбы, ботаником-селекционером…
Тасю так и тянуло что-нибудь написать ему в ответ, но из-под пальцев непроизвольно лезли проклятые литературные штампы, которые она, поколебавшись, безжалостно стирала. Хуже обстояло с воображением: там они с Мумочкой, молодые и безрассудные, сбегали то в Индию, то в Италию, точно герои пошлейших романов, и изгнать эти небылицы из головы не представлялось возможным. В реальности ни о каких совместных путешествиях, ясное дело, речь не заходила. Зато договорились по приезде покормить собак, отчего у Таси мимолётно вспыхнула в душе какая-то зарница, не сумевшая, правда, высветлить навалившуюся в Брайтоне пасмурь.
Здесь, положа руку на сердце, было тоскливо. Всего за три дня Санечка пресытилась интенсивным общением с мамой и спряталась в университете. До приезда сюда Тася нафантазировала себе всякого приятного: как они будут вместе гулять, обсуждать сокровенное, женское. Тася поможет, расскажет, подготовит дочку к предстоящей ослепительной, самой страшной в жизни боли и ещё большему счастью рождения… Ан нет. Санечка улепётывала на рассвете, проглотив порцию замоченной на ночь в молоке вязкой овсянки с орехами. Возвращалась поздно, когда Тася, начитавшись модной в прошлом году Донны Тарт, уже готовилась ко сну. Днём предоставленная себе Тася немного работала за ноутбуком, но в основном занимала себя прогулками по галечному пляжу.
Её, без конца теребившую кольцо на пальце, одолевали безотрадные думы: была семья, нормальная, дружная, папа-мама-дочь. Три вершины. Говорят, треугольник – самая устойчивая фигура. Гляди-ка – и нет её. Да, с Васей развелись, но Санечка… Не хотелось, так не хотелось Тасе признаваться себе в том, что она, пожилая, в сущности, тётка, одна. Что опять никому не нужна, как тогда, когда сидела четырнадцатилетняя, богооставленная, съёжившись в кресле, в день маминых похорон.
С чего вдруг это отчуждение? Где промахнулась Тася, чем обидела?.. Не наказывала дочь никогда. Чуть что, какая размолвка, закрывалась от маленькой Санечки в комнате, потом конфликт сходил на нет. А может, нужно было больше разговаривать? И не сбегала бы теперь взрослая дочь, не уклонялась бы, вильнув куцым пучком, от расспросов. Да откуда ж Тася знала, как себя вести, кто научил бы её материнству? А теперь даже в качестве будущей бабушки не востребована. И за советом, случись чего, Саня небось не к маме побежит. А к Хелен с её так называемыми исследованиями и кретинской «доказательной медициной».
Две недели неприкаянная Тася раздирала себя этими мыслями. Вечер накануне отъезда она тоже провела на берегу. Спустилась к воде, свернула направо, прошла метров двести вдоль пляжа. Присела на глыбу замшелого волнореза, колкого от вросших ракушек. Ей нравился этот солёный вид: поодаль в холодных водах пролива стоял каркас сгоревшего трёхъярусного пирса. Сквозистый на просвет остов, собранный из тонких свай, – на фоне меркнущего неба он выглядел чернильным чертежом.
Кажется, она заплакала. Жалкое, неведомо откуда взявшееся ощущение неустойчивости, предчувствие одинокого заката… И зачем развелись, в самом деле? Не мешали ведь друг другу. И всё, доживай свою жизнь без страховки. Сколько ещё? Лет десять, даст бог… Как безнадёжно и бессмысленно мечтать о чём-то новом. Тася достала телефон. Напишет Васе, и гори оно всё огнём. Наверняка и ему без неё пустовато…
Вдруг над разрушенным пирсом пробудился вихрь. Неизвестная материя, похожая на тёмное зернистое облако, чётко обведённое по контуру, то сгущалась, то редела. Сливалась воедино и тут же с шелестом распадалась, как фейерверк, на отдельные чёрные точки, но затем вновь собиралась. Зыбилась, катилась волнами разной плотности, рисовала в сумеречном небе невозможные фигуры. Роилась, закручивалась в танце – не в танце даже, то была овеществлённая, зримая музыка, сыгранная без единой ноты.
Птицы. Сотни, может, тысячи. Гигантская стая двигалась как одно существо, и от этого неимоверного кружения вибрировал и рвался воздух.
Тася не знала, сколько времени провела на волнорезе. Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Живая завесь на горизонте потончала, растворилась. Небо погасло. Птицы расселись по балкам, сливаясь с ветхим пирсом. Тася снова разблокировала телефон, чтобы написать – нет, не Васе, конечно. Мумочке. С ним, а не с бывшим супругом хотелось поделиться чудом. Но никаких слов не нашлось, чтобы передать эту дивную пернатую музыку.
Придётся сюда вернуться. Вдвоём. Тася сползла с холодного камня, встала, пошарила по карманам пальто. Монеток внутри не нашлось – и ладно. Она стащила с безымянного пальца кольцо и бросила в воду.
Что-то надо Мумочке отсюда привезти. Тася заглянула в единственную освещённую сувенирную лавку, из тех, что теснились на пляже. Лысоватый продавец с неправильным, набок завёрнутым носом уже собирался закрывать кассу. Нахмурился, услышав звякнувший над дверью колокольчик. Однако нечто в Тасином лице заставило его растаять и даже улыбнуться.
–
Мадам тем временем гуляла взглядом по полкам, и всё было не то: кустарные магнитики, пивные открывашки, стеклянные шарики (встряхнёшь – и вокруг примитивной модельки Королевского павильона завертится искусственный снежок). Открытку, что ли, отправить? Избито, но эта идея возникла у Таси ещё в экспрессе из Лондона в Брайтон. Она даже, не откладывая, вызнала тогда у Мумочки адрес – он жил на Пятой Советской.
И всё-таки, может, есть у них что-нибудь…
Тася с надеждой посмотрела на продавца:
–
–
Стало быть, дрозды. Чёрные птички с белыми звёздочками на грудках. «Starling» – какое красивое слово. И как он это назвал, «murmuration»? Мурмурация… Из магазина Тася вышла, обнимая гравюру формата А4. Тёмный абрис брайтоновского пирса, над ним – знакомый крылатый вихрь. Вообще-то везти в Питер картину было несподручно, да уж больно точно изобразил художник те воздушные метаморфозы.
Сборы получились сумбурные. Тасин малогабаритный чемодан, поперхнувшись, еле вместил толстенную Библию и графику в тяжёлой неудобной рамке. Ближе к ночи ещё и Нелли написала – попросила найти в местной аптеке какое-то снотворное средство английского производства. «Ты чего, да разве ж его продадут без рецепта?» – удивилась Тася. «Продадут, продадут, это БАД на основе мелатонина. С добавками, полезными по-женски, – ответила Нелли. – Тебе и самой не помешало бы пропить курс. Действует мягко, ну и в нашем возрасте не лишне…»
Три аптеки обошла Санечка и добыла-таки искомый БАД. Тася вроде и обрадовалась (сказать по правде, она ничего не купила Нелли, кроме дешёвенькой камеи с местного антикварного развала), однако в голове заворочались невнятные сомнения: ввозить в страну неизвестные таблетки, не отнимут ли на границе? Даже в интернет полезла проверить. Вроде для личного пользования лекарства можно, хотя психотропные нельзя, а вдруг это оно? Тася поделилась тревогами с дочкой, но Санечка, последние два часа жизни положившая на чёс по аптекам и решившая, видно, что подвиг её был воистину Геракловых масштабов, не выдержала и рявкнула: «Мам, не придумывай!» Тася сдалась, ввинтила пластмассовый пузырёк с капсулами в чемодан. Действительно, чего это она… Нервы, просто нервы: Тася жутко, до холодного пота, не любила летать.
В аэропорт приехали рано-рано, ещё до рассвета. Санечка самоотверженно провожала маму, несмотря на Тасины возражения: сперва на электричке до Лондона, затем на экспрессе до Хитроу. И, как выяснилось, не зря. Кучерявый конопатый паренёк за стойкой регистрации, жмурясь от усталости, после взвешивания ручной клади грозно объявил: перевес. Каких-то тщедушных полкило, но юноша попался принципиальный. Потребовал доплатить безбожную сотню фунтов и провезти в багаже. «Мамуль, давай лучше что-нибудь заберу», – предложила Саня. Они оттащили вздутый чемодан в сторонку. Тася не без труда расстегнула молнию. Что же выложить?
Конечно, пудовую Библию, мелькнула первая очевидная мысль. Тася посмотрела на Санечку: та трогательно зевала в кулачок, как в детстве. Нет, Священное Писание надо доставить больному старику. Свитера? Одежда не так много весит. Да и не хотелось Тасе забивать Санины шкафы: она ютится там, беременная, в тесноте, будто хомячок в домике. На глаза попались БАДы для Нелли – тоже маловесные. «Словно челночник какой-то, прости господи: этому привези, тому привези». Ну что ж… Оставалась графика с мурмурацией – её Тася после продолжительных раздумий и безрезультатных попыток вытащить из рамки отдала дочке. Санечка сунула сувенир под мышку и пообещала как-нибудь привезти. Тася кивнула с упавшим сердцем. Когда там дочь в Петербург соберётся… Ей скоро рожать. Это Тасе следовало бы к ней снова приехать, да только на роды Санечка её не позвала.
Нелли ждала Тасю в зоне прилёта. Рядом жевал усы Леонид Борисович, щёлкал серебряным портсигаром в ладони. Самолет из Лондона уже час как приземлился. Раздвинулись матовые двери. Хлынул и сошёл людской вал с баулами и чемоданами. Тася не появилась.
Нелли бросила взгляд на табло:
– Да где она?
– Милая, ну, может, это и не Тасин рейс вышел, – мягко предположил супруг.
Растрёпанная девица в бежевом спортивном костюме тягала за ручку гигантский хромированный чемодан на колёсиках. Нелли подскочила к ней: «Лондон?» Та утвердительно буркнула и поволокла багаж к туалету.
– Видишь! Ой, подожди, написала. – Нелли открыла сообщения и растерянно посмотрела на мужа: – Её на таможне досматривают. Чемодан куда-то унесли.
– Ничего, – отозвался Леонид Борисович, – подождём.
Ждали долго. Прибывали самолёты. Грохотали гружёные тележки. Сменялись, как в карауле, молчаливые таксисты с именными табличками в руках. Вокруг обнимались, целовались, дарили букеты попышнее и пожиже. Иной пассажир выскакивал, вприщур оглядывал встречавших и, не увидев в толпе того самого, важного, понуро плёлся на выход. Таси всё не было. У Нелли затекли ступни, пальцы ныли в узких и жёстких, совершенно пыточных ботильонах. Леонид Борисович жевал усы и сохранял невозмутимость.
Наконец у Нелли зазвонил телефон.
– Меня задержали, – каким-то чужим голосом сообщила Тася.
Фоном слышалось приглушённое металлическое эхо, клацанье компьютерной клавиатуры.
– Что? Почему? – Нелли оторопело уставилась на табло прилёта. Оранжевые буквы рябили и подплясывали. – На каком, прости, основании?
– Незаконный ввоз культурной ценности. Меня попросили книгу…
Тася замолчала. Нелли услышала в трубке неразборчивый порыкивающий бас.
– Какую книгу? Тася? Алло! Алло!
– Библию! Меня сейчас куда-то повезут, не понимаю куда. Мне нужен адвокат, пожалуйста, найди адвоката, – жалобно выкрикнула Тася, и связь оборвалась.
Нелли объяснила Леониду Борисовичу что смогла, хотя сказать было толком нечего. Где взять адвоката? Посоветоваться с юристом из издательства? Да он же тот ещё бездельник, а тут чёрт-те что творится… Но её второй супруг – собранный и спокойный, как Штирлиц, – даже по крохам сообразил, что требуется сделать. Кому-то моментально позвонил, изложил ситуацию. Сосредоточенно слушал, бликуя стеклами старомодных, тщательно наполированных очков, вставлял короткие реплики.
Нелли почувствовала, как отступает тревога: муж справится. Найдёт. Достался ей после Серёжиной смерти усатый ангел непонятно за какие заслуги. Нелли – парное существо, попугай-неразлучник. Это миф такой народный, дескать, птичка не принимает нового партнёра после гибели предыдущего. Нет. Принимает! Лишь бы не быть одной.
В Нелли Леонид Борисович души не чаял. Млел, окружал дикой, неутолимой нежностью. Берёг, словно золотое молодильное яблочко за пазухой. Она его не любила, конечно, как Серёжу, хотя ценила безмерно. Умелый, деловитый, правильного инженерного склада, Лёня обожал своих зловонных полиграфических монстров. Всевозможные машины: печатные, бумагорезательные, высекательные, ниткошвейные… В девяностые перебрал по винтикам заржавелую типографию, постепенно переоборудовал. Любил и книги, но не читал. Они ему нравились как продукт производства, как материальное свидетельство работы хорошо налаженного механизма. Гладил переплёты, будто ветеринар кошку, профессионально пальпировал сшитые и клеёные блоки. Когда листал страницы, оценивал не текст, а вёрстку. И рынок чувствовал отменно. Словом, издатель от бога. Место книг в его размеренном досуге занимали советские фильмы – полки над телевизором в спальне гнулись под весом пухлых папок с
– Подключил адвокатессу, – доложил супруг, сунув телефон в карман вместе с портсигаром. – Молодую, чёткую.
– Хорошую?
– Ну конечно, зачем нам средняя? – Леонид Борисович погладил Нелли по плечу.
– А мы?
– Едем домой и ждём новостей.
Адвокатесса не подвела. Всё выяснила и часа через четыре предоставила Леониду Борисовичу лапидарный отчёт: Тасю задержали в «зелёном коридоре». Её подозревают в незаконном перемещении через границу культурной ценности в крупном размере – уникальной антикварной Библии. Книгу, ввезённую без подачи таможенной декларации, конфисковали и увезли на культурологическую экспертизу. Тасю прямо из Пулково доставили на допрос, а оттуда – на Арсенальную в изолятор, где продержат до суда по избранию меры пресечения.
Нелли суетливо хлопала дверцами кухонных шкафчиков в поисках корвалола. Представить себе Тасю – добрую, домашнюю, патологически совестливую – за решёткой в компании уголовниц было решительно невозможно. Как и заподозрить в преступлении. Тем более в контрабанде. Да она дорогу-то всегда по зебре переходит! Хулиганистая Нелли из-за этого над ней всё время подтрунивала.
– Что это вообще значит: избрание меры пресечения? – Нелли потрясла над рюмкой аптечным пузырьком.
– В каких условиях она будет находиться под следствием, – пояснил супруг, морщась от резкого запаха эфирных масел. – Подписка о невыезде, СИЗО…
– Её что, могут оставить в камере?!
– Наталья считает, что наиболее вероятен домашний арест. Всё-таки угрозы для окружающих Тася не представляет. Хорошо бы просто под подписку, но эти идиоты, похоже, уверены, что она вовлечена в некий контрабандный схематоз с дюжиной участников. Домашний арест дают, как объяснила Наталья, чтобы подозреваемый ни с кем не контактировал. Она рекомендует подготовить квартиру, закупить на первое время самое необходимое. – Леонид Борисович в задумчивости побарабанил пальцами по столу. – А ты Тасю, наверное, официально не удочеряла? У вас же разница в возрасте совсем маленькая.
Нелли сцедила десятую мутную слезу из пузырька и залпом осушила рюмку.
– Ну и что? Удочерила. Намаялись тогда. Ты прав, вообще-то по закону разница должна быть в шестнадцать лет. Но там бывают обстоятельства… Я как мачеха принимала на себя юридически роль родителя, и мне пошли навстречу. К тому же ты помнишь, какая с родной матерью была история…
Супруг встал, приобнял Нелли за плечи:
– Ясно. Значит, скорее всего, сможешь посещать.
Нелли вывернулась из тёплых рук и шмыгнула носом:
– Что это за Библия, где она её взяла, ты можешь мне объяснить?
– Милая моя, я пока не знаю.
– А сейчас с ней можно увидеться?
Леонид Борисович помотал головой:
– Там какие-то сложности со свиданиями. Надо получать разрешения, с этим всегда затягивают. Но вроде как в ИВС ей сидеть недолго, скоро станет известна дата суда.
Тремя днями позже, накануне заседания, Леонид Борисович отвёз Нелли в Тасину квартиру. Ну как Тасину – Нелли прожила здесь ни много ни мало двадцать пять лет. Вытащил увесистые пакеты с продуктами из багажника «Крайслера» (то был несуразно длинный, роскошный, ненасытный американский автомобиль – топлива выжирал пропасть). Поднял ношу на четвёртый этаж – легко, без одышки, точно сорокалетний. Когда Нелли привычным движением вставила ключ в замочную скважину, ткнулся сухими губами жене в щёку и отрывисто сказал: «Подожду в машине». Прагматичный в переговорах с контрагентами, порой грубоватый, Леонид Борисович с супругой проявлял исключительный такт.
В квартире было зябко. Снаружи в окна хлестал ноябрь. Старые рамы, пристанище нескольких поколений жучков-древоточцев, пропускали тонкие, злые сквозняки. Слабые батареи не справлялись с внушительной кубатурой комнат. Едва прогретый воздух поднимался к трёхметровым потолкам, на плечи бывшей хозяйке давил холод. В обстановке мало что поменялось со времени Серёжиной кончины: замятые клетчатые тапки в коридоре, томик Заболоцкого на пианино, извлечённый покойным супругом из шкафа за день до того, как в сердце выстрелил третий, летальный инфаркт после двух предупредительных.
Нелли с нежностью осматривала гостиную. Тася оставила лёгкий беспорядок. Ничего особенного: немытая кружка на столе, вязаная домашняя кофта, брошенная на диване. Нелли сгребла рыхлую пряжу, осторожно встряхнула, расправила и сложила. Бедная девочка, каково же ей сейчас… В сознании всплывали ужасные, невыносимые картины тюремного быта, что-то из книг и сериалов: грязь, баланда, параша. Вонючие дырки в бетонном полу. Смрад и духота. Или, наоборот, дубак? Кривые от злобы бабьи морды, безжалостные глазки-щёлочки. Там же свои порядки – интеллигентную Тасю загнобят. Ну что им с Лёней ещё сделать, как помочь? Задвоившись, поплыл диван, Нелли зажмурилась, уткнула лицо в ладони – щёки мокрые, склизкий нос. И беспомощно взвыла.
Удочерить удочерила, а защитить не смогла. Из года в год Нелли хвалила, тешила себя, какая она хорошая подруга-мать для Таси. Какое у них великолепное доверие и взаимопонимание. Почти как у равных. Даже лучше! И вроде бы Нелли всё делала как надо, хотя до сих пор непонятно, стоило ли отваживать непутёвого Мумочку, но тогда казалось: да, безусловно, очень материнский поступок. Всамделишный. Нельзя было допустить, чтобы глупышка связалась с потенциальным пьяницей и повесой. В результате Тася вышла замуж за благонадёжного во всех отношениях Васю и выпорхнула из отчего дома. Нелли совсем успокоилась: теперь-то девочка взрослая, устроенная, сама разберётся.
После развода с Васей иллюзии пропали. Нелли вдруг догадалась – впервые – спросить себя: а была ли Тася когда-нибудь по-настоящему, без дураков, счастлива? Заботило ли это Нелли прежде, когда она не без удовольствия нащупывала скрытые рычажки, маленькие кнопки управления Тасиной судьбой? Что подлинно материнского ощущала она к Серёжиной дочери? Власть разве что. И влияние. Пользовалась без зазрения совести. Нелли увидела это с гнетущей ясностью, как внезапно протрезвевший человек. И до того стало тошно… Потом случай будто бы дал ей шанс: привёл Эммануила на то самое кладбище, где лежит Серёжа. Нелли попробовала. Оттягивала, сомневалась, но всё-таки устроила встречу. И что-то вроде как проклюнулось… А теперь ничего не имеет значения. Всё растоптали грубые берцы! Кошмар какой, право слово, кафкианский бред!
Нелли потёрла опухшие глаза. Поплелась в ванную, нашла в тумбочке под раковиной влажные салфетки, стёрла с век размазанную тушь. Нелли неплохо сохранилась, да и косметическими процедурами не пренебрегала. Ухоженная, где надо подтянутая, она выглядела моложе своего возраста – по иронии, малознакомые люди иногда принимали её за Тасину дочь.
Поверх отражения в замызганном зеркале белели пятнышки от зубной пасты. Кран заляпанный, на раковине – изжелта-серые известковые корки. И стиральная машинка в пыли. Нелли на автомате потёрла зеркало влажной салфеткой: бесполезно, только грязь развела. Тася-Тася, что ж ты так запустила нашу квартиру? Всё можно понять, развод, одиночество, но зачем же прозябать в бардаке? Вот вернётся завтра, Нелли ей вправит мозги…
Подумала – и дёрнулась, как ошпаренная: «Дура, да что ж ты несёшь? Забыла, откуда Тасю привезут?!»
Часы шли назад.
Так было всегда, когда в них садилась батарейка.
– Витя, – крикнула из кухни Елена Михайловна, – часы опять свихнулись!
Пришёл грузный Витя, Виктор Владимирович Гурченко, посмотрел недовольно в сторону жены – и полез на колченогий табурет.
Рита, лёжа в постели, наблюдала за родителями из-за пыльных плюшевых штор, отделявших большую комнату от коридора. В груди теплилась странная нежность, которой она прежде за собой не замечала. Подростковое бунтарство уже потухло, да и не было его никогда толком, так, мелочи: из-за краски для волос с мамой поругаться или нашипеть на отца, когда попросит вернуться до десяти вечера. Теперь мама с папой её умиляли: жили мирно, и с ними было уютно, как в колыбельке. Рита была единственным и поздним ребёнком – и сразу окунулась в любовь.
Пока Виктор Владимирович, сдабривая рассуждения о качестве китайских товаров тихим матерком, перетряхивал кухонный ящик со всякой всячиной в поисках батареек, Елена Михайловна вышла в коридор и заметила, что Рита ещё в постели.
– Радость моя, вставай-ка, – сказала. – Тебе же к девяти. Проверь всё ещё раз, пожалуйста: паспорт, аттестат, что там ещё нужно…
Рита закатила глаза и натянула одеяло на голову.
Елена Михайловна не без труда опустилась на корточки возле трюмо. На нём лежала, ощетинившись множеством бумажных закладок, «Поэтика „Слова о полку Игореве“». Готовясь к экзаменам, Рита всюду таскала её с собой. Батарейки нашлись в верхнем ящике.
Виктор Владимирович снял часы со стены, осторожно перевернул и сдул пыль. Волоски на его руках неизвестно от чего встали дыбом. Воздух вокруг сгущался и потрескивал, как перед грозой.
– Рита, ты сама встанешь или тебе позвонить с работы?
– Да встану я, мам!
– Я тебе там сырники сделала. Сметана есть, только возьми свежую, с красной крышкой. Увидишь, она сразу на дверце стоит. И сгущёнка, кажется, оставалась.
– Мам, дай поспать… Я всё найду…
Рита лежала, завернувшись в одеяло так, что наружу торчали только макушка да нежная розовая пятка. В июне по ночам ещё свежо, а она форточку не закрывает – душно, мол. Как бы не заболела перед поступлением…
– Паспорт только обязательно проверь! И аттестат. Слышишь?
– Мам, ну сколько можно…
– Всё, иду, а то сама опоздаю.
Елена Михайловна взбила волосы, проходя мимо трюмо, и втиснула распухшие за ночь ноги в туфли на плоской подошве. Она уже собралась выйти из квартиры, но замерла – разуваться или не стоит, ладно, всё равно уборку делать – и вернулась на кухню. Задержалась на секунду, фиксируя картинку в памяти, чтобы потом не тревожиться попусту: ручки газовой плиты повёрнуты горизонтально, в положение «выкл.».
Мельком глянула на часы. Стрелка двигалась правильно, против солнца. Волноваться не о чем.
Елена Михайловна не знала, что уже вечером захочет повернуть время вспять.
– Как я уже говорила, под холодным оружием понимается оружие, предназначенное для поражения цели при помощи мускульной силы человека при непосредственном контакте. Ударно-раздробляющие орудия мы пока рассматривать не будем – и сразу перейдём к клинковому холодному оружию и его отличиям от изделий, конструктивно сходных с холодным оружием. К последним относится, например, такое распространённое орудие преступления, как кухонный нож.
– Кухонный, – Вере показалось, что она произнесла это шёпотом, но аудитория, как назло, затихла, – и вышло очень громко.
– Спасибо, – спокойно ответила Заславская, – постоянно ошибаюсь с ударением в этом слове.
– Простите.
Вера опустила глаза и покраснела. Дурацкая привычка всех поправлять, доставшаяся от мамы, учительницы русского и литературы. Влада, который называл эклеры «эсклерами», она уже отвадила, не хватало ещё с будущим научным руководителем повздорить.
После пары долго копалась в сумке, ждала, пока все уйдут, чтобы попросить у Заславской прощения.
– Ольга Сергеевна, извините, пожалуйста. Это очень неэтично, тем более, при всех… Я виновата. Машинально вышло. Больше не повторится.
– Да, действительно получилось не очень красиво, но предлагаю забыть. Я не злопамятна, поэтому в качестве исправительных работ предлагаю вам заняться в этом году студенческим кружком криминалистики. Не слишком строгое наказание?
– Ольга Сергеевна, вы серьёзно? Хотите, чтобы я стала старостой кружка?
– Серьёзнее некуда.
– Я же только на втором курсе… я не справлюсь…
– Справитесь. Главное – быть поувереннее. Если удобно, можем сегодня же обсудить тему первого заседания. Кто-то с вашего потока в прошлом году предлагал взять проблематику расследования массовых убийств, у меня как раз на примете есть человек, который недавно защитился по этому вопросу. Владимир Резник, однокурсник мой, преподаёт в Уральском университете МВД. Нужно только согласовать дату, он человек занятой. И, конечно, я не хотела бы, чтобы доцент Резник говорил в одиночку. Было бы неплохо подготовить доклад-алаверды от наших студентов. – Заславская взглянула на часы и заторопилась. – Верочка, мне ещё бежать в другой корпус, обсудим потом. У меня к вам будет один важный вопрос. Сможете подойти на кафедру часа в четыре? Как раз закончатся занятия, выпьем чаю, поговорим спокойно.
Вера мялась за дверью кафедры, пока часы не показали ровно 16:00. «Юрист не может быть стеснительным, – говорили ей преподаватели. – У вас отличные знания, будьте только немного поувереннее». Вера кивала и прилипала взглядом к крышке парты – привычка, мамино воспитание.
Заславской вздумалось сделать её старостой кружка – что, если это всё-таки наказание за замечание на утренней лекции? Она с первого дня была старостой группы – и успела нахлебаться сполна: сверху молотом били преподаватели, снизу в наковальню спаялись одногруппники.
– Заходите. Присаживайтесь, Вера, сейчас налью чай. Наталья Васильевна вчера принесла конфеты, думаю, она не обидится, если мы их немного подъедим.
– Ольга Сергеевна, вы правда не сердитесь? Мне очень неловко за эту ситуацию…
– Опять вы за своё! Неловких ситуаций в жизни будет много, Вера. Главное – их не повторять. И уметь признавать ошибки. Берите конфеты. Сахар нужен?
– Нет, спасибо. Я не пью сладкий.
– Хорошо. Так что у нас с докладом? Есть кто-то ответственный, кому можно поручить?
– Я бы сама взялась, если не возражаете, Ольга Сергеевна. Я думала разобрать дело Басалаева, нашего университетского стрелка. У нас с ребятами как раз на днях был спор, многие не понимают, почему ему вменили убийство, а не терроризм. Можно рассмотреть и уголовно-правовой аспект, и вопросы расследования…
– Да, хорошая идея. Тем более, что доцент Резник, насколько я помню, работал со следственной группой по этому делу. – Заславская посмотрела на неё в упор. – Я, правда, сначала хотела поговорить с вами вот о чём… Вера, вы же староста в своей группе?
– Да.
Вера шумно вздохнула.
– Хорошо. Значит, сможете распространить информацию. Вот только сделать это нужно аккуратно – официально нам запретили говорить об этом со студентами.
«Наверное, что-то политическое… Только этого мне не хватало».
– Вы знали Юлю Радзинскую?
– В смысле «знали»? Её нашли? Она погибла?
– Господи, нет. Извините, Вера, вырвалось. Юля всё ещё числится пропавшей.
– Шапочно были знакомы, когда-то вместе ходили на подготовительные курсы, потом попали в разные группы. Я увидела ориентировку в нашем чате, кто-то из одногруппников переслал, – и только тогда узнала.
– А про Людмилу Косову знаете?
– С экономического? Абитуриентку? Которая летом пропала?
– Да. Про неё. Я хочу, чтобы вы поняли всю серьёзность происходящего. В нашем университете за последние три года пропали по меньшей мере пять девушек. Пять! И уже две – Юля и Люда – в этом году.
– Но это же может быть совпадением? Всё-таки люди часто пропадают.
– Ректору тоже хочется, чтобы это оказалось совпадением. Поэтому он запретил нам информировать студентов. Сказал, что все необходимые меры приняты. Установлены камеры – на двух входах из тридцати, опечатаны пустые аудитории…
В дверь постучали. На кафедру заглянула симпатичная студентка:
– Здрасте! А Еремеев здесь?
– Михаил Матвеевич бывает только по вторникам и пятницам. Приходите завтра в это же время – у него будет консультация.
– Спасибо.
Дверь захлопнулась, и только тогда Заславская продолжила:
– …да, лампочки ещё закупили, чтобы в переходах между корпусами вкрутить. Потрясающий комплекс мер.
– Вы хотите, чтобы я предупредила девочек?
– Да. Думаю, мы обязаны это сделать. Но – не сочтите за трусость, Вера – я хотела попросить вас не упоминать моё имя. Мне здесь ещё работать, я молодой преподаватель, и, как говорит наш заведующий, за воротами университета стоит очередь из желающих занять мою должность. Как видите, я с вами предельно откровенна.
– Я поняла, Ольга Сергеевна. Я постараюсь. Это действительно как-то нехорошо – то, что они делают. Вернее, не делают.
– Мать Радзинской была на приёме у ректора. Знаете, что он ей сказал? Что в следующем году нашему вузу – сто лет, и он не позволит испортить юбилей какой-то теорией заговора.
– Вот козёл! – вырвалось у Веры. – Простите.
– Вот именно. Будем молчать, а то вдруг на платном отделении недобор будет. Ладно, давайте вернёмся к кружку.
Вера задумчиво кивнула, глядя в окно. По улице Добролюбова ехали машины и шли люди. Светило солнце – пожалуй, слишком жаркое для середины сентября, – но она всё равно поёжилась.
Тамара Ефимовна Самарина жила на Комсомольской площади напротив краевого управления Комитета – громоздкого сталинского здания с башней, похожей на остро оточенный карандаш. Говорили, что под землю уходят ещё три этажа с казематами, где во времена Большого террора мучили узников. На самом деле «Башню смерти», как её называли местные, построили уже после войны, но города любят обрастать легендами, тут ничего не поделаешь.
Двадцать лет назад, собираясь февральским утром на лекции, Тамара Ефимовна увидела, как к крыльцу управления подъехал «рафик» с мигалкой и красной полосой по борту.
Она не верила ни в Бога, ни в чёрта, ни в шестое чувство, но под грудью вдруг отвратительно похолодело, и пуговица на пиджаке не захотела влезать в петлю. Тяжёлая дверь Башни отворилась, и кого-то понесли к «рафику» – далеко, не разглядеть, но она отчего-то знала, что на носилках лежит прокурор города Николай Николаевич Самарин, Коля, Коленька, Николаша.
Обширный инфаркт.
Без шансов.
Не довезли.
Она дулась на него в то утро, кажется, за какой-то пустяк, сейчас и не вспомнить. Даже из ванной не вышла, когда он нарочно загремел ключами, обозначая, что уходит.
Дочь много раз предлагала переехать из этого дома, но зачем? Башня, какую бы кличку ей ни дали, не может быть повинна в чьей-то смерти.
Заныл домофон, и Тамара Ефимовна, опираясь на трость, двинулась в прихожую, как шагающий экскаватор – медленно, рывками. Пришла Оленька Понюшкина, теперь Заславская, умница, отличница, когда-то написавшая под её руководством блестящую дипломную работу. Руководителем Олиной кандидатской был уже профессор Еремеев, а Самарина только рецензировала, – но к тому времени они успели сдружиться. Из всех бывших студентов Оля одна к ней и ходила, остальные обросли семьями, карьерами и делами, разъехались по городам и странам.
Заславская позвонила утром, предупредила, что заглянет после пар, и, чтобы не ударить в грязь лицом, пришлось затеять пастуший пирог.
Оля поднималась по ступенькам быстро, словно это не составляло никакого труда. «Так и не составляет – в тридцать-то лет!» На середине последнего пролёта она подняла голову и улыбнулась – Самариной всегда нравилась эта улыбка, преображавшая простоватое Олино лицо.
– Ольга Сергеевна, добрый день. Проходите, проходите. Верхний на один оборот. Спасибо. Где тапки, знаете. Берите голубые, они поудобнее. Мойте руки и на кухню, будем обедать. Это что, зефир? Красота какая! Сто лет не ела…
На кухне было сильно накурено, и Тамара Ефимовна открыла окно:
– Не замёрзнете? На первое – банальный куриный бульон, зато на второе – гвоздь программы: пастуший пирог. Это я в интернете рецепт нашла. Всё экспериментирую. Потом ем неделю – столько труда, не будешь же одну порцию готовить…
– Как у Ларисы дела?
– Нормально. Опять летала в Питер на какую-то конференцию. Павлика навестила. Его в этом году в общежитии поселили с каким-то идиотом. Сам толком не учится – и Павлику мешает. За месяц уже успели в хлам разругаться. Думал поменяться – так никто к этому типу подселяться не хочет, все знают, что он за гусь. Вот думаем с Ларой – может, квартиру ему снять? Второй курс всё-таки. Но цены, конечно, питерские… Вот только бульон у меня – без лапши. Я его так пью, из кружки. Вам могу зелёного горошка положить – Коля у меня любил бульон с горошком… Хлеб за вашей спиной, на подоконнике. Так вот, не знаю даже, стоит ли Павлику из общежития съезжать… Иногда это… расхолаживает, что ли… Вы что думаете?
– Думаю, что Павлик – серьёзный юноша. Вряд ли переезд его испортит. Я, когда в общежитии жила, всегда кто-то где-то гулебанил. Так что дело не в том, где жить. Можно и в квартире учиться, и в общежитии дурака валять.
– Всё правильно говорите, Оленька. Мы как две наседки кудахчем над ним, еле отпустили в Питер, ужасы всякие воображали… Да и сейчас бывает. Тут на днях не могли до него вечером дозвониться, извелись обе… А он, оказывается, телефон в комнате оставил и к соседу ушёл. А мы себе ужасов напридумывали… Пирог? Вам побольше или поменьше кусок? Что вы там показываете, это несерьёзно! Вот такой кладу, без обсуждений.
Ела Оля – быстро и жадно, как ребёнок, но это казалось даже милым: безобидный недостаток хорошего человека не портит, а делает только живее.
– Тамара Ефимовна, я вот что спросить хотела… В общем, вы знаете про то, что у нас в университете пропадают девочки?
– Опять?
– Да, уже пять случаев за два года, из них два – этим летом. Вчера была кафедра. Левченко сказал, что в конце августа пропала второкурсница Радзинская. У неё после сессии оставалось два долга, и родители решили не рисковать, перевести на коммерческое отделение. Она приехала писать заявление, взяла бланк в деканате, вышла – и всё. Растворилась. Ещё летом объявили в розыск абитуриентку с экономического, но нет подтверждений, что она вообще доехала до универа. На тех камерах, которые работали, её нет.
– Невесело, – Самарина отодвинула тарелку и спросила, – я покурю?
– Конечно.
– На кафедре-то теперь не курят, да? Вы уж не застали, а, бывало, мы так накурим, что не видно, кто где сидит… А во времена моего студенчества вообще на лестницах курили. Заходишь, а на каждом подоконнике по шестеро сидят и дымят, как паровозы… Ладно. Раз уж зашёл разговор, расскажу, хотя у нас в университете эту тему не любят. Девочек этих не пять, а гораздо больше. Хорошо, если не двадцать пять. Та, с которой принято вести отсчёт, Рита Гурченко, пропала во время вступительных в двухтысячном. Тогда, конечно, много людей пропадало по разным причинам, время такое было, – но вслед за Ритой исчезла ещё одна, имени не помню, а потом – Лада Старовская. Вот тут-то и завертелось.
– Старовская… знакомая фамилия.
– Конечно, знакомая. Папа её, Саня Старовский, он же Старик, наш ликёро-водочный держал в своё время. Собственно, если бы не он – никто бы, может, и не зачесался. Но Старик всех на уши поднял. Его люди на вокзале, в аэропорту дежурили, вместе с гаишниками стояли на выездах из города…
– А так что, можно?
– Старику всё можно было. Коля говорил, он сам не свой сделался. Любил очень дочь. Найдёте, сказал, – всем повышение устрою через Москву. Он думал, наверное, что её ради выкупа похитили… Но нет. Никто так и не позвонил, а потом тело Лады нашли в лесу под Солежвой.
Когда она вышла от Самариной, уже стемнело. Фонари слабо разгоняли темноту, горели будто вполнакала. На остановке автобуса возле кондитерского магазина стояла густая толпа, и она решила пройтись – к тому же, ходьба успокаивает, так мы устроены: после выброса адреналина положено бежать.
Папа, если ругался с мамой, всегда одевался и шёл на улицу. Не к приятелям, не в гараж, не в пивнуху – просто расхаживал по округе, пока не устанет. Возвращался успокоенным, подмигивал, садился на диван и вытягивал ноги. Мама вносила чай – каждому по кружке – и они говорили, как ни в чём ни бывало.
Ольга Сергеевна Заславская была из городка Мялино – и всюду носила его с собой. Мялино волочилось за ней, как консервная банка на верёвочке, и бряцало всегда некстати.
Она избавилась от говора, сельских словечек и привычек, все документы поменяла – вместе с фамилией – но что-то всё равно вылезало, давило, выдавало, как на фотографии в паспорте, где она с пухлыми щеками, косой и нелепой чёлкой, прилипшей к блестящему лбу.
Папа звал её Лёлькой – теперь и это тоже казалось нелепым, деревенским. Как будто к этому имени прилагался домик из силикатного кирпича с выложенными красным узорами на фронтоне, ржавым «зубилом» во дворе и погребом с закрутками.
Ольге Сергеевне Заславской полагалось проверять студенческие работы и читать лекции, а Лёлька Понюшкина таскала вёдра от пожарного пруда и полоскала единственное нормальное платье в круглой стиралке, похожей на бочку.
Древние города сужаются к центру, с каждым шагом делаются уютнее, камернее. Староуральск (вопреки названию – молодой для города), сужался – к окраинам; становился невыносимо душным, тесным, как свитер, в горловину которого не пролезает голова. В центре, стоя над выпроставшейся из-подо льда Камой, можно было дышать спокойно; на окраинах, среди шеренг типовых пятиэтажек, – поверхностно, мелкими глотками, как пьют при икоте воду.
Место, где Ольга теперь жила, звалось Красными Казармами – в память об Ирбитском батальоне и о том, как когда-то красные штурмовали город, а белые обороняли. Кровь лилась рекой, уходила в сухую землю, и вместо виноградника по весне прорастала мыльнянкой и долгунцом. На смену императорской армии пришла советская, и после войны под гулкими сводами казарм поселились офицеры с жёнами и детьми.
Какое-то время в Казармах жила тётя Нонна, мамина школьная подруга, и они ездили к ней в гости – смотреть на розового младенца и пить чай с пирогом-разбойником. На самом деле, конечно, разборником, но звук «р» Лёльке ещё не давался. Комната тёти Нонны была оклеена пёстрыми обоями, из-под которых кое-где торчали кирпичи, в углу исходила жаром круглобокая печка. Во всём этом ощущалось что-то знакомое, мялинское, обжитое и уютное.
Три года назад Казармы снесли. Кто-то с кем-то долго судился и рядился, на «Биармии» выходили печальные сюжеты с кадрами чёрно-белой хроники, в студии местного ток-шоу спорили с пеной у рта. Дважды Казармы горели – ярким пламенем, со столбами чёрного дыма, уходящего в мутное, как худой бульон, небо.
В итоге осталось только название «улица Красные Казармы». Она быстро заросла однотипными многоэтажками, сузилась, изогнулась под странным углом.
В Мялино Ольге редко бывало страшно. Даже если зимним вечером бежать одной через лог к Дому Культуры: в логу темно, над голыми кустами низко висит сырная луна, – но где-то лают собаки, и уютно пахнет печным дымом…
В этом квартале, в анти-Мялино, некуда было укрыться от беспощадного света: яркие фонари, вывески, витрины. Каждый угол – на свету, на виду каждая морщина и складка. Люди плыли в этом странном сиянии, как в аквариуме, поводя муаровыми хвостами.
Хотелось зажмуриться, съёжиться, спрятать глаза, провалиться в дремлющее среди столетних елей Мялино, в Берендеево царство детства, – но приходилось идти по городу, так и не ставшему домом.
– Мам, я писять хочу!
– Здрасте-приехали! Говорила же, не надувайся перед выездом. Вечно ты меня не слушаешь! Дим, останови где-нибудь, а? Нассыт в штаны, у меня сменных нет.
– Где я тебе остановлю, лес кругом! Потерпите, там дальше должен быть туалет на автобусной станции.
– Она не дотерпит, а стирать все эти тряпки потом мне. А я говорила, что машинку надо было купить два года назад, теперь-то шиш что купим…
– Да замолчи ты, я мыслей своих не слышу! Сейчас съеду на обочину вот там, где редчина между деревьями, и идите. В болото только не встряньте.
– Мам, я боюсь в лес, там волки…
– А обоссаться не боишься? В школу на будущий год идти – засмеют.
Синяя «шестёрка» съехала на обочину. Маша и пятилетняя Милочка неуклюже полезли через канаву в кусты, а Дима, Милочкин отец, вышел размять ноги и покурить. В машине Маша не разрешала, берегла дочкины лёгкие.
Стоял ясный и тёплый день. Берёзы, ещё не стряхнувшие зыбкое золото, казались особенно яркими на фоне тёмных елей.
– Мама, тут так красиво! – звонко крикнула Милочка.
Дима мысленно с ней согласился: действительно, красиво. Давно он такого не подмечал – вырос, наверное. Засалился.
– Штаны не обоссы, художница, – грубо отозвалась Маша.
«Голос у неё неприятный – раньше не замечал. Хабалка, каких мало. Как она всё это прятала до свадьбы», – поморщился Дима.
– Мам, смотри, платье на дереве!
– Что? Фу, кака, не трогай. Да тут целый чемодан кто-то развесил… Во людям делать нечего… Да всё рваное, бомжатник какой-то.
– Мам, тут паспортник!
– Не паспортник, а паспорт, сколько раз… Дим, – позвала Маша враз изменившимся голосом, – ты тут?
– Да. Что случилось?
– Как вашего Старовского дочку звали?
– Лада или Влада, что-то такое, с подвыпертом.
– Мила, ничего не трогай! Штаны надевай быстрее и поехали. Дим, тут же где-то пост ГАИ будет, да? Надо сообщить. Здесь вещи Лады Старовской. Слава богу, вроде только вещи.
Ребров проснулся за два часа до прибытия в Староуральск – и с облегчением убедился, что попутчик сошёл ночью; ещё завтрака в его обществе не хватало.
Пока не набежала очередь, умылся в выстывшем туалете ледяной водой, сходил к титану за кипятком и заварил пакетик «три-в-одном». За окном на повторе крутили угрюмый осенний лес, бурые поля и полузаброшенные деревушки. Простыня, свесившись с верхней полки, помахивала уголочком в такт размеренным покачиваниям вагона.
Ребров вспомнил, как перед сном попутчик неуклюже полез на верхнюю полку, хотя проводница сразу предупредила его, что нижняя свободна до самого Староуральска.
– Ни-ни-ни, я всегда на верхней езжу, не люблю, чтобы мимо лица ходили.
Попутчик был горласт, общителен и вдобавок ко всему изрядно вдет. В тепле его быстро развезло, и он разболтался.
– Смотрю ща сериал, – рассказывал. – Туфта редкостная. Чел какой-то маньяков вычисляет, а он, вроде как, и сам шизик. Говорит о себе: я типа лучший… этот, как его… пролайфер…
– Профайлер, – Ребров поправил его, смирившись с неизбежностью разговора.
– Угу. Прола… профайлер – в России! Я поискал в интернете – нет у нас профайлеров! Вообще. Это всё выдумки. В фэбээр, у америкосов, есть. А у нас – ни гу-гу.
Ребров спрятал улыбку в стакан с чаем.
– А вообще, конечно, всё равно интересно. Как он его вычислять будет, пролайфер этот?
«Действительно, как?»
Попутчик легко переключился на другую острую тему – политической репрезентации рептилоидов в парламенте Соединённых Штатов Америки – и Ребров перестал его слушать. Ушёл дворами в свои мысли.
Спал он плохо – сосед храпел. Вернее, не храпел, нет. Рычал. Завывал. Подсвистывал. Повизгивал. Издавал весь спектр известных человечеству звуков.
Ребров надевал наушники, затыкал ухо подушкой, выходил в коридор и бессмысленно пялился в темноту. Стучали из соседнего купе – там ехала семья с грудным ребёнком, – а старушка в леопардовых бриджах, проходя по коридору, обронила: «Не приведи Господь с таким ехать!».
В три часа ночи попутчик неожиданно прекратил храпеть. Ребров даже наклонился послушать: дышит ли. Дышал. Очень тихо и очень ровно, как ребёнок. Ребров лёг и сразу отрубился.
Проспал до шести, пока на каком-то полустанке не брызнуло в глаза особенно ярким светом. Теперь пил кофе, наслаждался тишиной и пытался думать о деле.
– Староуральск через час! – проводница – молоденькая, улыбчивая, с ярким уральским говорком – постучала и тут же, без деликатной паузы, отодвинула дверь. – Кофе, чай? Сами, смотрю, заварили? Занесёте мне стакан и бельё, ладненько? – Она уже заглядывала в соседнее купе. – Через час! Встаём-умываемся!
Ребров отодвинул подстаканник и достал из рюкзака кипу распечаток. На верхнем листе крупным шрифтом было напечатано слово «Репетитор».
Его встречали. Водитель позвонил в самый неподходящий момент, когда пассажиры выстроились цепочкой в узком вагонном коридоре, торопясь выдавиться на перрон. Чемоданы выкатываться не хотели – цеплялись колёсиками за что ни попадя. Тщедушный быстроглазый мужичок, заскочив в вагон, пытался пробиться к последнему купе, где ехала некая Марина, которой нельзя поднимать тяжёлое.
Ребров с трудом извлёк телефон из внутреннего кармана и прижал его плечом к уху. В трубке загудело:
– Вадим Андреевич? Меня зовут Юра, поручили вас встретить, но я на парковку не буду заезжать, а то там талон выбивать надо. Я вас буду ждать возле «Чебуреков», хорошо? Чёрная «Волга», Ж032АУ.
– Хорошо, Юра, – Ребров споткнулся о большую сумку на колёсиках, которую тащила молодая женщина, и вместо извинений едва слышно выматерился. – На связи.
В Староуральске шёл мокрый снег. Газон в центре привокзальной площади раскис в кашу. Таксисты вяло зазывали пассажиров в забрызганные грязью машины.
Возле ржавого киоска с чебуреками действительно стояла чёрная «Волга». Водитель – молодой, высокий, коротко стриженый – курил с завидным равнодушием к отвратительной погоде.
– Юра!
– Вадим Андреевич?
Потушив сигарету, Юра протянул ему ладонь. Рукопожатие оказалось приятным – не заискивающим, не агрессивным, но Ребров всё равно сел на заднее сиденье, сходу давая понять, что не расположен к разговорам. С личными водителями это правило действовало лучше, чем с таксистами.
В машине пахло чем-то, похожим на жвачку, – и его затошнило.
– Юр, опущу стекло?
– Освежитель отвратный, да, – Юра понимающе улыбнулся в зеркало заднего вида, – но Максиму Сергеевичу нравится. Вас в главк или сначала в гостиницу?
– Давай в главк. Раньше сядем – раньше выйдем.
Юра кивнул и замолчал.
Мимо проносились пятиэтажки – с плоскими и шатровыми крышами, белые и рыжие, оштукатуренные и ободранные до кирпичного мяса. Когда-то Ребров изучал советскую типовую архитектуру, но теперь времени на это не осталось. По привычке он пытался определить, что за проект перед ним: «На углу 1-446С, а это что?.. Судя по окнам, 1-447. Таких по всему бывшему Союзу полно…»
В прошлый раз, когда приезжал, даже города увидеть не успел: местные обошлись без него. Едва приземлившись, он узнал о задержании подозреваемого, выкурил сигарету и полетел дальше, в Н-ск, где накануне пропала астеничная блондинка, третья за полгода. Теперь их, этих «женщина, телосложение худощавое, волосы светлые, глаза серо-голубые» набралось уже больше десяти, а он всё ещё ищет. Не их.
Юра резко затормозил: перед площадью скопилась пробка, машины сигналили, но почти не двигались.
– Тут всегда так, – пояснил он. – Нескончаемые дорожные работы. Всё расширить дорогу пытаются, а некуда.
– Понятно.
– Вадим Андреевич, а вы из-за университетских девушек приехали?
– Ага, – он не любил обсуждать дело с кем-то, кроме тех, кто им непосредственно занимается.
– Я так и подумал. Слава богу. А то столько лет…
– В смысле – столько лет? – Ребров отвлёкся от свежеоштукатуренной розовой пятиэтажки и уставился в стриженый затылок Юры.
– Ну, – Юра замялся, понимая, что сболтнул лишнего, – у нас двадцать лет назад ещё пропадали девочки… Потом посчитали, что прекратилось. И вот теперь – опять…
За время службы Ребров не раз такое наблюдал. Шито-крыто, сядь в корыто. Мать их за ногу.
– А вот, кстати, СтарГУ, – бодрым голосом сообщил Юра. – Справа.
Ребров сощурился – в утренних сумерках зрение его подводило – но не смог разглядеть ничего, кроме встрёпанных чёрных деревьев.
– Похоже на парк.
– Да, вокруг основного здания – парк и яблоневый сад, студенты с ветеранами сажали ещё в советское время. А в глубине, если присмотреться, – здание университета. Оно гигантское. Город в городе. За ним начинается Виляевский лесопарк, там студгородок наш. Я тоже здесь учился, на юрфаке. Полтора курса. Потом мамка заболела – и пришлось отчислиться. Вернее, я сначала академ взял, пошёл на работу… И восстановиться потом так и не смог. У меня невеста там учится, сами понимаете, переживаю.
– И что же, все факультеты – в одном здании?
– Да, почти. Менеджмент и пиар только отдельно, на Щировке, они уже не поместились. Здание – реально необъятное. По советской задумке, все корпуса соединены галереями и подземными ходами, чтобы студенты могли переходить не по улице, а в сухости и тепле.
– Здорово.
– Ага. Только путались мы – дай боже… Первокурсников преподаватели даже не ругают за опоздания – там в корпусах и номерах аудиторий хрен разберёшься. То буквы пытались вводить, то префиксы цифровые. В итоге у нас были аудитории типа «А-278/6». Схемы, стрелочки везде, – и всё равно даже преподы иногда плутали. У нас Бояршин, царствие ему небесное, за воротник заложить любил. Чтобы ему уголовку сдать, достаточно было «Калину красную» пару раз посмотреть. Процитируешь – и вот тебе зачёт на блюдечке. Знаете, почему зэки там поют «Вечерний звон»? Потому что на Огненном острове сидели – от звонка до звонка. Так вот, Бояршин однажды накатил перед парой – и ушёл не в тот корпус. Плутал-плутал по физмату, в итоге зашёл в лекционный зал, сел в уголке и уснул. Его уборщица нашла, – Юра было расхохотался, но тут же скомкал смех. – Ужас, конечно. А подземные переходы эти! Темень, грязь… Раньше, говорят, там шприцы валялись и бутылки. В моё время такого, конечно, уже не было, но девчонки у нас по одной из корпуса в корпус не ходили. Все помнили ту историю…
– Так что за история, Юра?
Случайно встретившись взглядом с Ребровым в зеркале, Юра отвёл глаза – и сказал нехотя:
– Ещё в двухтысячном году у нас пропали три девчонки. Одна из них была дочкой Старика, местного «водочного короля». Наши искали-искали, в итоге нашли какого-то бомжа, который спал в коллекторе на территории универа.
– Он дал признательные?
– Дать-то дал, а на следующий день вздёрнулся в камере. И всё. Может, был бы жив Старик, он бы этого так не оставил, но вышло как вышло.
– А что со Стариком?
– Расстреляли его где-то в Алёшино, на железнодорожном переезде. Наглухо. Машина была как решето.
– И что, когда тот бездомный погиб, дело прекратили?
– Ага. Вот только девушки исчезать – не перестали.
– Ты хочешь сказать, что помимо тех двоих, которые пропали этим летом, троих в прошлом году, и тех троих, что исчезли в двухтысячном, – был кто-то ещё?
Юра молчал. Он аккуратно припарковался возле Краевого управления, заглушил двигатель и обернулся к Реброву.
– Конечно, были. Говорят, каждый год.
Ещё на лестнице услышала: на кафедре спорят. Не спорят даже, а ссорятся. Сразу различила густой бас доцента Саакяна, визгливый голос Анжелы Борисовны и тихий, мурлыкающий – завкафа Левченко.
Когда Ольга открыла дверь, голоса на минуту стихли.
– Ольга Сергеевна, – взмокший Левченко уставился на неё. – Слава богу, вы пришли.
Галстук у него сбился, а щёки и лысина покрылись нездоровой краснотой.
Профессор Еремеев тоже присутствовал, но в спор предпочитал не ввязываться: цедил за платяным шкафом чай с запахом банного веника.
– Здравствуй, деточка, – шёпотом поприветствовал Ольгу. – Чаю хочешь?
Она растерялась: кому отвечать? Скомканно поздоровалась, бросила портфельчик в угол, начала развязывать шарф, но тот, как назло, зацепился за серёжку.
Коллеги смотрели на неё выжидательно.
– У нас ЧП, – наконец зашипела Анжела Борисовна с интонацией Шурочки из рязановского фильма. – Ума не приложим, что делать.
– Рабин нас отымеет, – вставил Саакян, и тут же съёжился под взглядами коллег: – Извините, дамы.
– Мужика можно вывести из оперов, а опера из мужика… – Анжела Борисовна сузила густо подведённые глаза.
– Коллеги! – взвыл Левченко. – Можно чуть конструктивнее?
– Что произошло? – Ольга, наконец, освободила серёжку – и почувствовала себя увереннее.
– Вчера блогер по кличке «Доктор Лектор»…
– «Лектор Каннибал».
– Да, извините. В общем, этот Лектор вчера выложил расследование по якобы существующему староуральскому маньяку. Двести тысяч просмотров за сутки! Мне уже звонили из ректората. И с канала «Биармия». И с портала «Вечерний Староуральск». Почему-то все считают, что Лектор учится у нас на юрфаке.
– Секрет Полишинеля вылез наружу. Какая трагедия!
– Анжела Борисовна! – на Левченко было жалко смотреть. – Это не смешно.
– Да, это не смешно. В особенности не смешно то, что у нас в университете пачками пропадают дети, а мы тут руки заламываем из-за того, что кто-то набрался смелости об этом рассказать.
– Какими пачками? Да, две девочки пропали этим летом. Но про вторую даже непонятно, доехала ли она до университета… В прошлом году пропали в общей сложности три человека. Трое – на восемнадцать тысяч студентов! Это капля в море!
– А если бы каплей была ваша дочь?
– Анжела Борисовна!
– Друзья, – Еремеев говорил очень тихо, но все разом смолкли. – У нас трагедия, а вы, простите за грубость, собачитесь. Неэстетично, – это было его любимое словечко. – С Рабиным я поговорю – он у меня защищался, я к нему подход найду. Но вам не кажется, что самое время предупредить студентов?
– Михаил Матвеевич, при всём уважении… Запаникуют же!
– Лучше пусть паникуют, чем пропадают, нет?
– Анжела!
– Что, Игорь
– Давайте пригласим сотрудника полиции. Ну или Комитета. Пусть проведёт разъяснительную работу, – вклинился Саакян.
– Радик Арсенович, ну что за бред, ну какую работу… Если придёт кто-то в погонах, через час тут будет съёмочная группа «Биармии», а факультет встанет с ног на уши… Ольга Сергеевна, что вы стоите, садитесь, – Левченко попытался сменить тему. – Или чаю выпейте перед занятием.
Чаю ей не хотелось, но она была рада наконец уйти за шкаф.
– Деточка, я тебе заварил уже, – шепнул Еремеев. – Зелёный листовой. Отличный. Дипломник подарил. Нормализует давление. Улучшает самочувствие и цвет лица, – и, когда она села рядом, добавил шёпотом. – Господи, о чём они говорят вообще… Люди пропадают! Это же катастрофа, деточка.
Микрофон
Последний взгляд назад – не осталось ли там предметов, которые могут выдать.
Раз-два-три. Запись пошла.
Микрофон
Она снимает капюшон и маску и вытирает лицо салфеткой.
Максима Печатникова он узнал сразу, хотя с момента их последней встречи прошло больше восьми лет. Печатников располнел и насобирал звёзд на погоны, но лицо – простое, грубоватое, с бесцветными ресницами и безвольным подбородком – почти не изменилось.
– Ребров! – Воодушевление Максима прозвучало неискренне.
– Печатников! – в тон ему ответил Ребров. – Рад тебя видеть без петли на шее.
– Какой петли? – Печатников нахмурился, и стало понятно, что чувство юмора вместе с брюшком полковник юстиции не отрастил.
– Обыкновенной. Джутовой. Это из «Острова сокровищ», кажется.
– А-а-а, смотрел, смотрел… Шутник наш. Нам тут не до шуток, да-а. Ты проходи, располагайся. Сейчас Танечка кофейку сообразит.
– Ты что меня позвал-то? Прилетело тебе сверху?
– Специалист ты классный, вот и позвал, – Печатников беспощадно фальшивил. – Один такой у нас! С руками тебя рвут!
– Да хватит тебе. Не надо, я же вижу, как тебе неприятно меня хвалить.
– Вадим, перестань.
Печатников медленно моргнул, достал из ящика крупные очки в чёрной оправе и надел осторожно, как чужие. Они удивительно не шли к его мужиковатым чертам.
– Оправу сам выбирал или Светка помогала?
– Сам. Видишь, не годятся никуда. Хотел модные, думал выглядеть помоложе, а смотрюсь идиотом.
Несвойственная Печатникову откровенность отбила у Реброва желание язвить. Он потёр переносицу, словно её тоже давила нелепая оправа, и сказал примирительно:
– Да хорошие очки. Солидные, – он скосил глаза вбок, на фотографию женщины, которая стояла у Печатникова на столе, – и добавил, – и жена у тебя красивая.
– Я тебе честно скажу, Вадим. Как на духу. Не буду трындеть, что не знал, что в универе происходит. Знал. Ещё когда в прошлом году девки пропали, я жопой чуял, что –
– А про третью, которая мать, он что сказал?
– Ну тут-то я в целом был с ним согласен, что странно серийнику сорокалетнюю после девчонок брать. Там мы мужа затаскали, тем более, что соседи подтвердили – мол, конфликт был. Орали, мебель крушили…
– А в этом году что губер тебе сказал?
– Его переизбирали в этом сентябре, он бы мне вообще харакири сделал, попытайся я связать это в серию… Но теперь уж не отвертишься, пожалуй: спасибо этой блогерке, чтоб её пере…
– Хорошо. А Старовская?
Печатников с присвистом выдохнул.
– Ты видео смотрел?
– Конечно, – Ребров не собирался сдавать информатора. – И по своим каналам ещё покопал немного.
– Там подозреваемый был.
– Ну да, ну да. Как я мог забыть.
– Вадик, не язви, а? И так тошно. У меня у самого дети, Алинка собирается как раз в СтарГУ поступать. Я всё понимаю, но сам же знаешь, я тут – между молотом и наковальней…
– Максим, послушай. Варианта два: либо ты мне развязываешь руки, и я делаю, что мне нужно, насрав на вашего губера, – либо я улетаю в Москву. Сегодня же. Я не собираюсь тут гигантским слаломом заниматься.
– Я понял, – спокойно ответил Печатников. – Говори, что тебе нужно. Мы всё подготовим до обеда. Хочешь – здесь, хочешь – в гостиницу привезём.
– Мне нужны все материалы по пропавшим женщинам с двухтысячного года.
Печатников присвистнул:
– Ты представляешь, сколько там?
– Представляю.
– Хорошо. Ещё?
– Хочу в университет сходить, посмотреть на месте. Там есть кто-то толковый, с кем можно поговорить?
– Да, есть. Левченко. Завкаф уголовного процесса и криминалистики, толковый мужик.
– Хорошо. Сейчас до гостиницы дойду, вещи кину – и туда. А здесь мне бы угол тихий.
– Организуем. Помощника надо? Ты головой не мотай, охренеешь разбирать эти авгиевы конюшни… Ладно, понял. Давай, тебя Юра до гостиницы докинет?
– Я пешком дойду. Я посмотрел, тут недалеко. Чуть проветрюсь хоть.
При солнечном свете и в осенних декорациях здание СтарГУ смотрелось неплохо – краснокирпичное, в современном стиле, с большим круглым окном над входом. Посади вдоль фасада красные клёны – сойдёт за колледж в американской глубинке. «Конец семидесятых, судя по внешним формам, – прикинул Ребров, окинув взглядом фасад. – Монстр, конечно, но между проспектом и лесопарком мастерски вписан. Если архитектура – музыка в камне, то это – бравурный марш».
Вахтёр на главной проходной пропустил его легко, лишь издали глянув на красную корочку. «Отличная система безопасности», – подумал Ребров, по диагонали пересекая огромный холл. Гибискусы и монстеры в кадках, расставленные вдоль окон, не могли оживить мрачный камень отделки. Часть ламп под потолком не горела – спасал только дневной свет. Как холл выглядит после заката и в пасмурные зимние дни, не хотелось и думать.
Ребров пришёл во время перерыва. Холл гудел от голосов, студенты сновали вверх-вниз по широкой лестнице – с сумками, книгами, бумажными пакетами с едой. Цокали каблучки, завывали кофейные автоматы, негромко звучала музыка из круглой жёлтой колонки в руках симпатичной девчонки на ступеньках лестницы. Скамеек не хватало – студенты расположились на подоконниках, а то и прямо на полу. Всюду светились экраны ноутбуков и телефонов.
От этой мирной картины Реброву стало не по себе, будто он стоял на обрыве над долиной, которую вот-вот затопит. Ему хотелось встать на самом верху лестницы, взять рупор и прокричать всем этим вчерашним девчонками и мальчишкам, чтобы были бдительны.
Бесполезно.
Все мы, ещё с детских времён, представляем преступника человеком в лыжной маске, в чёрном плаще или с тесаком за поясом. Настоящее же зло – банально и выглядит нормотипичным. Маньяком – «Репетитором» – на деле может оказаться кто угодно: старшекурсник, ассистент кафедры, библиотекарь, в конце концов, любой выпускник, бывший студент, посторонний, хоть немного знакомый с устройством вуза и справивший в подземном переходе «красную книжечку».
Вместо гипотетического пламенного воззвания грянул звонок. Студенты разом задвигались, повскакивали с мест, зашуршали пакетами и сумками. Одни заторопились наверх, другие ныряли в большие двустворчатые двери с двух сторон от лестницы. Должно быть, там и начинаются знаменитые подземные переходы между корпусами. «Хорошо, что идут толпой, так безопаснее», – подумал Ребров.
Холл опустел. Сквозняком подхватило и понесло в сторону одного из коридоров одинокий тетрадный лист. Ребров подошёл к схеме здания и не без труда отыскал на ней квадратик с цифрой Б-204/К – кафедру уголовного процесса и криминалистики. Чтобы попасть туда, ему нужно было всего лишь подняться на второй этаж и пройти по переходу (к счастью, не подземному) в корпус Б.
Он был уже на середине лестницы, когда услышал цоканье каблучков. Щупленькая девчонка в синем пальто пробежала через холл и толкнула дверь, ведущую в правый коридор. Секунда – и темнота поглотила её. Ребров едва не бросился за ней вслед: так ему стало не по себе.
Конечно, за два дня её отсутствия папоротник никто полить не удосужился. На Наталью Васильевну, секретаря кафедры, она и не рассчитывала – не полезет же женщина шестидесяти лет на верхотуру? Анжела Борисовна же на комнатные растения смотрит с презрением, а уж мужской части коллектива и вовсе не до того. Как говорилось в одной пьесе, которую ставили в Староуральском драмтеатре в пору её студенчества: «Взбираться на стулья – это женское дело. Для мужчин существуют горы»[10].
Убедившись, что коллеги разошлись на пары, и шум в коридоре тоже стих, она скинула туфли, взобралась на стул, а оттуда, не слишком ловко – на письменный стол завкафа. На подоконник вставать не рискнула – дерево прогнило и крошилось уже не первый год. Пришлось подняться на цыпочки и одну ногу поставить на кресло завкафа, прямо на подголовник.
«Так ему и надо», – подумала зло. И тут же устыдилась своих мыслей: Левченко был уж точно не худшим из представителей университетской администрации. Случалось ему, конечно, струхнуть перед деканом или ректором, но к коллегам он относился – по-человечески. Чего не скажешь, например, о ректоре Рабине. Для того люди – мусор.
Ольга аккуратно вынула горшок с папоротником из плетёного кашпо (Наталья Васильевна в прошлом году увлеклась макраме – и с тех пор не оплела на кафедре своей паутиной разве только кресло заведующего) и наклонилась, чтобы поставить его на стол, когда в дверь постучали – и, судя по звукам, сразу вошли. Зачем, спрашивается, стучали?
Больше всего в жизни Ольга Сергеевна боялась оказаться посмешищем – и, разумеется, в очередной раз оказалась. Платье задрано, одна нога – на столе, другая – всё ещё на подголовнике кресла.
Сзади раздался деликатный кашель.
Мужской.
Кого ещё чёрт принёс?
Думала же закрыться, неужели ей так сложно было повернуть ключ в замке?
Идиотка.
– Здравствуйте.
– Здравствуйте.
Она ответила и только потом сняла ногу с кресла и повернулась к посетителю – всё ещё стоя на столе с подоткнутой юбкой. Доцент Заславская, очень приятно.
Посетитель оказался высоким, тощим и нескладным – остроязыкие мялинские дети окрестили бы его Косиножкой, тут уж как пить дать.
– Игоря Александровича, как я понимаю, на месте нет?
– Правильно понимаете, – ответила – и тут же прикусила язык: в неловкой ситуации Лёлька Понюшкина предпочитала дерзить, но Ольге Сергеевне так поступать не полагалось.
Кажется, она покраснела – оставалось только надеяться, что плотный тон скроет пятнистый, как у институтки, румянец.
– Он на лекции, – она попыталась сгладить резкость, – но обычно приходит сюда на короткий перерыв, так что минут через сорок, думаю, будет. Можете его подождать.
– Потрясающая удачливость: я пришёл прямо к началу пары. Да, надо было, конечно, посмотреть расписание на сайте.
– У нас на сайте нет нормального расписания… Там бред какой-то, каша. Падает аккурат раз в неделю. Если что-то очень срочное, я могу подсказать, в каком зале он читает. Кажется, даже в этом же корпусе. Минутку.
– Не думаю, что стоит отвлекать Игоря Александровича ради меня. Я сам виноват. Подожду. Вам помочь?
– Нет-нет, спасибо.
Она неловко полезла со стола, оступилась, и Косиножка поймал её за локоть – естественный жест, который отчего-то её смутил. «По законам жанра у нас должен случиться роман, – промелькнуло в голове. – Вот только в жизни никто не влюбляется в неловких и тупых, а жаль. Ещё папоротник этот дурацкий…»
Она мазнула взглядом по его лицу, внимательному и злому.
– Одежду можно вот там повесить. Садитесь на диван. Лучше справа, слева он продавлен. Может, хотите чаю?
– Вы говорите «садитесь»?
– Да, а что?
«Что со словом „садитесь“ не так? То мне девчонка делает замечание на лекции, теперь ещё этот…»
– Просто в ваших кругах принято говорить «присаживайтесь».
«А, точно. В
– Я так не говорю. Мы не в следственном изоляторе, в конце концов. Так чай будете?
– Нет, спасибо.
Ольга села к столу, включила компьютер и сделала вид, что листает электронный документ. Некоторое время они молчали.
– Что у вас слышно об исчезновениях девушек? – спросил Косиножка.
Первая мысль была: а что, если это сам маньяк пожаловал, чтобы её убить? Тут же отмела эту глупость: на кафедре, среди бела дня… Хотя… Все девушки пропадали среди бела дня, все – в стенах университета… Чем она лучше?
Вторая оказалась рациональнее: да это же засланный казачок из «Вечернего Староуральска» или с канала «Биармия»! Припёрся разнюхивать всякое. Тут же вообразила, как на портале выходит материал, начинающийся с фразы: «Я захожу на кафедру уголовного процесса и криминалистики в учебное время – и вижу, как доцент З. стоит на столе, отклячив задницу. Именно так, видимо, в СтарГУ готовят будущих юристов…»
– А вам что, собственно, нужно? Мы не даём комментариев для прессы.
– Да, извините, я не представился, – Косиножка полез во внутренний карман за удостоверением. – Ребров.
– Ребров? – Его фамилия произвела впечатление. – Вадим Андреевич? Тот самый?
– В последнее время я замечаю, что я уже не совсем тот самый Ребров, что был десять лет назад, но всё же, – неуклюже пошутил он.
– Вы – автор «Потерянного следа» и «Тихой охоты»?
– Да.
Ему явно понравилось, что его – знают. Все мужчины любят лесть, говорила мама. Как всегда, была права. Ольга продолжила играть на той же струне:
– Как жаль, что ваши книги у меня дома… Взяла бы у вас автограф. Читала по ночам! Взахлёб.
– Спасибо. Приятно слышать. А как вас зовут?
– Заславская Ольга Сергеевна, доцент. Вы к нам по поводу университетского маньяка?
– То есть у вас говорят, что это маньяк?
«Э-э-э, нет, мил человек. Мне, конечно, лестно беседовать с кем-то вроде вас, но не хватало ещё, чтобы вы потом где-нибудь ввернули при случае, что Заславская про маньяка треплет. Я, конечно, родом из Мялино, но мы там похитрее некоторых столичных будем».
– Студенты говорят, – осторожно начала она, – а правды никто не знает. Информации нет – вот и плетут всякие небылицы. Некоторых послушать, так уже восемь жертв… якобы.
– Некоторые – это блогер «Лектор Каннибал»?
– Сплетни одни, Вадим Андреевич. Кстати, вы бы не хотели у нас на студенческом научном кружке выступить? Хотя бы минут пятнадцать пообщаться со студентами. Они у нас умные, заинтересованные.
– Когда?
– Да хоть сегодня. Я в чат напишу – будут после пар как миленькие.
– Сегодня – точно нет. Поговорю с вашим завкафом – и дальше работать. Может быть, завтра. Но не больше получаса.
– Спасибо! Мы будем рады. Я напишу вам свой телефон, и как только появятся свободные пятнадцать минут…
– Я пока ничего не обещал.
Ольга осеклась, пожала плечами и отвернулась к компьютеру, снова сделала вид, что читает. Дёргала мышкой туда-обратно по столу, но смотрела – в одну точку. Думала. Взвешивала.
Маме в ту ноябрьскую ночь, когда через их забор перелезли двое зэков, сбежавших из Бынорской колонии, взвешивать было некогда.
Отец уехал в рейс. Лёлька крепко спала.
Мама, которой днём на почте рассказали про побег, словно почувствовала что-то. Проснулась, как от толчка.
Бесшумно сползла с лежанки, где спали вдвоём, на пол за «тозом». Положила его – грязный, масленый – прямо на белую простыню возле себя.
Зажала Лёльке рот (ладонь отдавала ружейной смазкой) и прошептала в ухо: «Ни звука».
Зэки шарили по двору, переговариваясь вполголоса.
Потом чвакнуло окно на веранде, и мама поняла: пора.
Крикнула наобум лазаря: «Серёга, Антоха, Петька, вставайте», – и пальнула из двух стволов в того, что первым показался в дверном проёме.
…Маму – оправдали, но они потом ещё долго по очереди вскидывались по ночам с криком.
– Ольга Сергеевна!
Она вздрогнула и посмотрела на Реброва.
– Я догадываюсь, что вам не просто запретили комментировать – вам запретили вообще упоминать о пропавших. Никто не предупредил детей… До них доносятся смутные слухи, и они совершенно не представляют, что делать. Так ведь?
– Так.
– У меня тоже есть некоторые… сдерживающие механизмы. Я не могу закрыть ваш чёртов университет на полгода, пока идёт расследование, и перетряхнуть его весь, чтобы вытащить на свет грязное бельё каждого сотрудника. Это действительно так, хотя мне жаль.
– Откровенно, – Ольга через силу улыбнулась.
Каждое слово Реброва подтверждало её правоту, но она до последнего не хотела верить, что это – правда, что у них в городе, в её родном университете –
– Мы будем искать, и постараемся предупредить студентов.
– Ваши уже искали – и нашли бомжа, который по странному совпадению повесился перед проверкой показаний на месте.
– Ты права. Мне нечего тебе возразить.
Она хотела было возмутиться внезапному переходу на «ты», но дверь распахнулась, и на кафедру ввалился Левченко. Лицо у него лоснилось.
– Духота какая… Опять Анжела все окна позакрывала?
– Окно закрыли ещё вчера, Игорь Александрович. Новое указание ректора. Меры безопасности.
– Бред какой… – Левченко осёкся, увидев постороннего. – Добрый день.
– Игорь Александрович, я к вам. Вадим Ребров, научный консультант отдела…
– Я знаю, кто вы, – Левченко не смог подавить тяжёлый вздох. – Мы встречались по делу Бушуева.
– Припоминаю.
Чувствуя, что напряжение растёт, Ольга попыталась сбежать:
– Игорь Александрович, я отойду ненадолго. Пообедаю, пока в столовой никого нет.
Её остановил Ребров:
– Ольга Сергеевна, останьтесь, пожалуйста. Нам может понадобиться ваша помощь.
– Хорошо.
Левченко теребил брелок в виде мезенской лошадки, прицепленный к ключу от кафедры:
– Значит, есть распоряжение руководства? Снимаем секретность?
– Никакой секретности и не было, Игорь Александрович.
– Ректор…
– Я знаю, что делает ваш ректор. Я говорил с Печатниковым. Мы прекращаем маяться дурью – и начинаем полноценное расследование
– От меня вам что нужно, господин Ребров?
– Содействие, господин Левченко. Печатников рекомендовал вас как адекватного человека, расположенного к диалогу и взаимодействию.
– А ваш Печатников не пообещал взять меня к себе уборщиком, если Рабин меня вышибет?
– Забавно бояться ректора больше, чем маньяка, – ледяным тоном проговорил Ребров. – Хотя вам-то что, вы же не симпатичная студентка, – с этими словами он сорвал с вешалки куртку и вышел, не прощаясь.
Ольга застыла, вжав голову в плечи.
– Ты что сидишь? – Левченко повернулся к ней. – У тебя пары нет?
«И этот на „ты“ перешёл! „Ольга Сергеевна то, Ольга Сергеевна это“ – а как хвост прижали, пошёл на всех злобу вымещать».
– Нет. На третью пару пойду семинар у третьекурсников вести.
– Ясно. Выпить хочешь?
– Что?
– Что, что… Рюмку, говорю, хочешь? Коньяк хороший, «Кубань», пятилетний…
– Игорь Александрович, мне ещё на пару идти, я не могу…
– Не может она… Нервы ни к чёрту! Все хотят от меня чего-то, а я опять между молотом и наковальней… В сад, все в сад!
Когда Левченко зашёл за шкаф и зазвенел бутылками, Ольга подхватила сумочку и выскользнула за дверь.
Мама всегда звонила не вовремя. Ольга неслась в перерыве между парами в единственный женский туалет в корпусе «Б» – раздавался звонок от мамы; затворяла пирог и стояла по локоть в муке и тесте – если начинал вибрировать телефон, можно было быть уверенной, что на том конце провода – мама.
Вот и сейчас, когда так не хотелось доставать озябшие руки из карманов пальто, в сумке приглушённо зазвучала знакомая мелодия.
– Да, мам. Привет.
– Лёлечка, тебе удобно? А то могу перезвонить.
– Нет, мам, вполне удобно. Я с работы иду.
– Как дела у тебя? Устала?
– Немного. Сегодня было две пары, потом ещё консультация на кафедре… Дипломники приходили.
– А-а-а, – многозначительно протянула мама. – Толковые хоть?
– По-разному. Как у вас?
– Да хорошо. Папа пошёл к Митрофановым проводку посмотреть – искрит у них что-то там, потолок аж закоптило. Я вот поработала полдня, в магазин зашла, там вишню в коньяке сегодня привезли. Говорят, польская. Я пока шла, две штуки заточила. Вкуснятина! Может, тебе прислать? Тя-Женя собирается завтра в город, могла бы передать.
– Мам, ну что ты… Ешь, пожалуйста. Что я, конфет себе не куплю?
– Купишь, да не купишь. Уж больно эти вкусные: начинка жидкая внутри, настоящий коньяк…
– Да что ж за день такой коньячный сегодня…
– Что?
– Да так, ничего. Как у Раисы Викторовны дела?
– Да вроде ничего. Желтизна ушла, отёки. Даже на улицу ходят с Аликом. Врачи говорят, ремиссия.
– Слава богу. А Колька что?
– Был на прошлой неделе. Трезвый даже. Говорят, подженился. Как у Кирилла дела?
Ольга замялась, потом ответила:
– Да хорошо.
– Про перевод в Москву-то ничего больше не слышно?
– Не слышно, мам. Кризис. У них одного парня вообще уволили на прошлой неделе. Так что не до жиру.
За разговором она не заметила, как дошла до дома, – и теперь топталась у входа, зная, что в подъезде сигнал пропадёт. Пять шагов влево, до скамейки, пять обратно, до клумбы. Руку она уже не чувствовала – и рискнула сунуть телефон в воротник пальто, прижав плечом к уху. Заныла шея, изогнутая под неудобным углом, зато ладонь согрелась в кармане. Куда она умудрилась задевать перчатки? На кафедре оставила? А были ли они утром? Надо поискать зимние, на кроличьем меху, – подарок родителей на прошлый Новый Год.
– Ну хорошо, хорошо, – зачастила мама. – Просто ты мало что-то о нём рассказываешь в последнее время. Ладно у вас всё?
– Ладно-прохладно. Как обычно.
– Не надумали ещё?
– Что «не надумали»? – спросила, хотя уже, разумеется, догадалась.
– Малышка заводить.
– Не надумали. Как надумаем – сразу вам сообщим, телеграммой.
– Ладно-ладно, не злись. Тебе лет-то уж сколько, пора уже. Наш бабий век короткий, потом плачь не плачь – уже не родишь, а мужикам им – ребёнок нужен… Хотя бы один. Они иначе себя мужиками не чувствуют.
– Мам, ну давай не будем сейчас это обсуждать! Каждый разговор к одному сводится. У меня ипотека на двадцать лет ещё!
– У вас. У вас ипотека. Вы – семья. Кирилл, думаю, справится. Мы, если что, поможем. Через двадцать лет тебе полтинник с гаком будет.
– Мам, всё. У меня уже рука отвалилась. Давай завтра созвонимся, когда папа дома будет. Сто лет его не слышала.
– Давай. Бог с тобой, деточка. Поужинайте только нормально. До завтра.
Ольга поднялась на восьмой этаж и открыла дверь.
Квартира встретила тишиной.
Она включила свет и сняла пальто. На крючке одиноко висела кожанка – надо бы убрать в шкаф до весны. Пока не забыла, полезла в комод за перчатками. В верхнем ящике лежало свидетельство о расторжении брака. Полтора месяца назад они с Кириллом развелись, а она всё никак не могла определить для документа подходящее место.
На кухне зажгла свет над плитой, достала из холодильника початую бутылку вина. Выдвинула ящик с овощами; огурцы размякли и покрылись сероватой плесенью – сразу в помойку, а вот помидоры выглядели сносно. Выбрала два наименее мятых, нарезала кружочками и положила на хлеб. Сверху бросила по кусочку подсохшего сыра – и отправила всё вместе в микроволновку.
«Нормальный ужин» скоро будет готов.
Вырезанная из дерева фигурная надпись «Семья Заславских» мозолила глаза, но если её снять – останется след, как по трафарету. Им пришлось перекрасить эту стену после того, как Кирилл забрызгал её кетчупом, и надпись тогда снимать не стали, покрасили поверх. Картину, что ли, пристроить на это место?
Она отхлебнула вина, потом, вспомнив, прошла в комнату, достала из книжного шкафа «Потерянный след» и «Тихую охоту» и убрала в сумку.
Звякнула микроволновка. Вот и ужин готов.
Снова забеспокоился телефон. Хоть бы не мама – иначе придётся придумывать, почему Кирилла нет дома. В прошлый раз, когда сказала, что он ещё на работе, мама понесла какую-то дичь про молодых секретарш…
Не мама. Номер был незнакомый.
Небось какая-нибудь стоматология или микрозаймы… Ладно, вдруг кто-то из студентов на ночь глядя надумал решить проблему, которая кажется срочной.
– Алло.
– Алло, Ольга Сергеевна? Это Ребров.
Злость начала отпускать его уже в Яблоневом саду. Чтобы успокоиться окончательно, он сел на скамейку и закурил.
Дела давно не вызывали у него такого живого, жаркого гнева. Если этот Левченко, по мнению Печатникова, адекватный, то каковы тогда другие люди, с которыми ему предстоит работать?
В управлении ему выделили маленькую комнатёнку без окон, в конце коридора. Кроме стола, стула и компьютера с принтером, там оказался небольшой диван. «Чтоб не ходить в гостиницу спать», – полушутя-полусерьёзно подумал Ребров, заваривая чай. За время его отсутствия принесли – видимо, по указанию Печатникова, – термопот, банку растворимого кофе и коробку с чайными пакетиками.
На краю стола уже лежали картонные папки. Некоторые – совсем тонкие, явно внутри по два-три листочка: заявление о пропаже и отказное определение. Он включил компьютер и принялся за работу.
…Когда Ребров в следующий раз взглянул на часы, была уже половина восьмого. Он встал, прошёлся по комнатёнке взад-вперёд, насколько позволяли её габариты, покрутил шеей. Его мучил голод, но бросать дело и искать, где бы поесть, не хотелось. За годы работы он выработал определённый алгоритм и не любил прерываться даже ненадолго – врубаться в ритм потом было очень тяжело.
Он собрался снова вернуться за стол, когда без стука зашёл Печатников.
– Привет. Как работается?
– Неплохо, спасибо.
– С Левченко поговорили?
– Да с ним надо говорить, гороху наевшись. Ссыкун редкостный.
– Жёстко ты с ним. Он правда неплохой мужик, но за место своё трясётся, да.
– Не удивлюсь, если он со студентов стрижёт за экзамены.
– Это вряд ли. В прошлом году, когда девицы пропадать начали, менты с Рабиным инициировали кое-какие проверки – и попёрли любителей полистать зачётки на предмет закладок с Ярославлем и Хабаровском.
– Но всё равно он скользкий тип.
– С Рабиным работать будешь – не так ещё заскользишь. У нас тут нелюбовный треугольник образовался – я, губер и Рабин. Вот только губер с Рабиным ездят в баньке париться и лосей стрелять, а я парюсь только у себя в кабинете.
Слушать нытьё Печатникова не хотелось, и Ребров перевёл тему:
– Не подскажешь, где бы перекусить тут поблизости? Только без белых скатертей и прочего пафоса, а то знаю я вас, полковников.
– Слушай… Странное, конечно, предложение… В общем, Света узнала, что ты приехал, – и зовёт к нам ужинать. Хочешь?
Следовало бы отказаться – после
Пока ехали к Печатниковым, Ребров прокручивал в голове, что скажет Свете. Допустим, «Ты ничуть не изменилась». Или: «Сколько лет, сколько зим». И то, и другое звучало глупо, как в пьеске, и на углу Комсомольского и Моторной он уже начал жалеть, что вообще принял предложение.
Печатниковы жили в новом доме, слишком чистом и нарядном для окружающего города.
– Максим Сергеевич, добрый вечер, – засуетилась угодливая консьержка. – Как здоровье?
Комнатка консьержки с диванчиком, пухлыми подушечками и столом, накрытым цветастой клеёнкой, выглядела чужеродной в царстве сияющего керамогранита.
– Всё в порядке, спасибо, Нина Константиновна.
В зеркале лифта Ребров придирчиво осмотрел себя – и остался недоволен: куртка выцвела, а наплечная сумка болталась, как торба средневекового бедняка. К лицу он даже присматриваться не стал: нечего зря расстраиваться.
Печатников долго возился с замком, а потом дверь, наконец, открылась – и на пороге появилась точная копия Светы – такой, какой она была, когда Ребров встретил её впервые.
– Привет, пап. Здравствуйте, – она улыбнулась ему Светиной улыбкой.
Наваждение.
– Это моя дочь, Алина. Алина, это Вадим Андреевич.
– Алина Максимовна, – Ребров шутливо приложил два пальца к брови.
Он умел быть весёлым, компанейским, бойким… Беда только в том, что он почти никогда не хотел таким быть. Наклонился, чтобы расшнуровать ботинки, – и раздражённо тряхнул головой, чтобы поскорее прогнать видение, в котором всё было наоборот: мужем Светы и отцом Алины стал он, Ребров.
– Светик, мы пришли, – крикнул Печатников прямо у него над ухом.
Света мелькнула в конце коридора в чём-то ярко-синем и атласном:
– У меня руки масленые, секунду, мальчики, – и скрылась опять.
– Ванна – здесь. Слева мыло, справа крем для рук. Полотенце голубенькое, ага, это. И проходи дальше по коридору, там гостиная будет, увидишь.
«Фу-ты ну-ты, „гостиная“ у него… Давно ли в общаге жил?»
Давно.
Ребров вымыл руки, пригладил волосы. Поморщился, глядя на неровную седоватую щетину.
Вышел в коридор – и столкнулся со Светой. Она аккуратно вешала его замызганную куртку на плечики.
– Привет, Свет.
Разумеется, она изменилась – и всё же была очень хороша. Не так, как тогда, когда он увидел её на первой лекции по теории права, по-другому, но всё равно – очень.
Она ничего не подтягивала, не натягивала, не убирала морщины. Годы тронули её подвижное мягкое лицо – но не испортили его.
– Что с нами делает время, да, Вадик?
Он хотел обидеться, но потом понял, что она говорит и о себе тоже.
Никто не называл его Вадиком, наверное, лет десять.
– Прекрасно выглядишь, Свет.
Он всегда называл её так – «Свет», а не «Света».
– Ты тоже неплохо. Но вот эта трёхдневная щетина – никуда не годится. Старит.
– Бритву дома забыл.
Она аккуратно, каким-то любовным движением разгладила его куртку.
– Вадим, проходи, не стой, – суетился Печатников.
Он переоделся в футболку – и сразу будто ссутулился и округлился.
– Мам, тут сейчас картошка убежит, – позвала из кухни Алина.
– Ой, да!
Свет поспешила за убегающей картошкой. Ребров – за ней.
Всё в квартире было настолько пастельным и новым, что ему казалось: едва коснёшься – и замараешь.
Свет помешивала что-то в блестящей кастрюльке.
Он видел в вырезе василькового платья её спину, утратившую девичью гладкость кожи и прямоту.
Вспомнилось, как много лет назад, в родительской квартире, чуть покачиваясь, пришёл на кухню – там было накурено, хоть он и запретил, – где Свет в одиночестве доставала из духовки курицу.
В комнате гудели голоса. Кто-то бренчал на его гитаре, пытаясь подобрать аккорды «Группы крови».
В ванной заперлись двое. Лишь бы не трогали мамины вещи, она всегда замечает…
На Свет было синее платье, на правой руке – красная прихватка-рукавичка.
Когда она поставила противень на табуретку и распрямилась, он неожиданно для самого себя обхватил её сзади – и прижался губами к нежной коже между лопаток.
– Горячо… Аккуратно, дурак…
Она – не отстранилась.
Он развернул её к себе – и поцеловал в губы.
Она обхватила его за шею, и он ощутил над воротником рубашки прикосновение горячей прихватки.
Стол в гостиной Печатниковых был накрыт аккуратно и вдумчиво, как накрывают дома, для дорогих сердцу людей. Все банкеты, на которых ему доводилось бывать за последние годы, проходили на службе, – и оттого сервированные столы выглядели взъерошенными и бестолковыми.
– Садись на диван, – указал Печатников; дома он явно чувствовал себя увереннее.
– Там низко, – вмешалась Света. – Вадь, садись на стул со стороны окна. Алина, ты поужинаешь с нами?
– Ок, только недолго. У меня в девять созвон по проекту.
– Опять будешь с Кариной до полночи трепаться?
– Пап! – Алина закатила глаза. – Мы ж по делу.
– Бери салатик, Вадь. Ты рыбный не любишь, кажется? Тот, что ближе к тебе, – с курицей.
Печатников положил себе полную тарелку салата – и замер, ожидая, пока Света сядет, – но вдруг встрепенулся:
– Ребров, пить будешь?
– Нет, спасибо. В завязке. Только сок.
– А я – выпью. Светик, тебе налить?
– Да, белого.
Печатников протиснулся к барной стойке и ополоснул хайболл и тонкий винный бокал. Теперь все ждали, пока он нагремится бутылками и выколотит лёд из пластиковой формы.
Реброву есть расхотелось. Он лениво ковырял салат вилкой – и украдкой посматривал на Свет.
Она избегала встречаться с ним взглядом.
Наконец, хозяин дома вернулся за стол. Сел, потом снова привстал, пробормотал:
– За встречу, друзья!
Осушил стакан – и поперхнулся.
Свет отпила совсем немного. Она улыбалась – и не отрывала взгляда от лица Реброва:
– Ты что приехал-то? Университетского ловить будете?
Его покоробил её развязный тон. Кроме того, он не был уверен, что такие разговоры уместны при Алине.
– Надо ловить.
– Он у нас тут вроде местного йети: третье поколение девчонок, кажется, им пугают – а никто не видел.
– Тела – есть, – Реброву надоел этот циничный диалог. – Шутки кончились.
Свет разом стряхнула неуместную шутливость – и ни с того ни с сего пальнула в Печатникова:
–
Алина подняла глаза от телефона – и с любопытством посмотрела сначала на мать, потом на отца. В обмене колкостями настала его очередь, и он гаденько ухмыльнулся:
– Я забыл, кто у нас тут главный криминалист-теоретик, проработавший по специальности целых… ноль лет ноль месяцев.
Заряд попал в цель. Свет размашистым, совсем неженским движением обеих рук отёрла лицо, не заботясь о макияже.
– Засчитано.
…Дальше разговор пошёл свободнее, словно эта скоротечная перепалка освежила их всех.
Свет расспрашивала Реброва о работе. Тот отвечал многословно, и даже пытался шутить, – но всё время думал о том, чтобы не сболтнуть чего-нибудь лишнего – при девочке. Печатников тоже острил, в основном – неудачно. Алина скоро ушла к себе – и Ребров перестал стесняться.
В студенческие годы вокруг стола в кафетерии, за которым сидели студенты-«уголовники», образовывалась зона отчуждения. Цивилисты[11] и налоговики, понемногу привыкающие к аккуратным костюмам и деловым обедам, не горели желанием слушать байки про вскрытие и трупы «в позе боксёра».
…В половине десятого Печатникову позвонили – и он, извинившись, ушёл в спальню разговаривать.
Ребров уставился в салфетку с узором из оранжевых кленовых листьев, словно не было вокруг предмета интереснее.
Свет первой нарушила неловкую тишину:
– Я правда рада тебя видеть, Вадь.
– Я тоже.
– Непохоже, если честно. Куксишься весь вечер.
– Дело неприятное, никак из головы не идёт.
– А у тебя бывают приятные дела?
Пауза.
– Тебе просто не нравится работать с ним, – она мотнула головой в сторону спальни, – да?
– И это – тоже.
– Понимаю. Видал, как он меня по поводу работы припечатал?
– Это было некрасиво.
– Некрасиво? Да он въебал мне по больному месту со всей дури! Знает же, куда бить…
– Ты правда не работала по уголовке? Я же о тебе совсем ничего не знаю…
– Конечно, не знаешь. Со дня вручения дипломов – ни звонка, ни сообщения. И в соцсетях тебя нет – впрочем, тут понимаю. Да, я не работала по уголовке. Вообще нигде не работала. У меня даже трудовой нет, Вадь. Когда нам вручали дипломы, я была уже беременна старшим. Третий месяц. Думала: вот рожу, полтора года посижу – и на работу выйду. Мама подстрахует. Но Васёк у нас с ДЦП родился. И понеслась душа в рай. Это, Вадик, годы жизни в аду: каждый день – процедуры, массажи, бассейн. День сурка. Мама моя говорила: он герой, твой Печатников, ему при жизни памятник надо ставить, любой другой бы свалил к чёртовой бабушке. Герой – не свалил. Поклон ему земной за это. Потом его назначили в Староуральск. Я была против: каждый специалист – массажист, физиотерапевт, да любой – на счету, я и в Питере-то их еле нашла, а тут – снова-здорово… Он сказал: или переезжаем все, или разводимся. Я и выбрала. Опять спецов искала, по одному собирала «команду мечты». Слава богу, поставили на ноги: Васёк в итоге и в школу обычную пошёл, и даже умнее некоторых нормотипичных вырос. Сейчас в Питере живёт. Ходит только плохо, да теперь уж у него машина. И девушка. Жениться собираются. Когда Васёк в школу пошёл – думала, вздохну, на работу выйду, попробую себя хоть в чём-нибудь. Нет. Беременность. Незапланированная. Решили сохранить. Алина тоже очень много болела лет до десяти. Куда уж тут на работу… Так я и сижу. Сажу перегребаю. Ужины
Вернулся Печатников – мрачнее тучи. Ни к кому не обращаясь, сказал в пустоту:
– Уроды какие-то.
– Кто?
– Да все. Выпьем?
– Мне – полбокала, – попросила Свет.
Ребров налил себе колы и перехватил у Печатникова инициативу тоста:
– Выпьем за то, чтоб мы поймали этого урода.
И опрокинул стакан так лихо, будто в нём была водка.
Потянувшись к вазе за яблоком, успел поймать Светин взгляд – печальный и мягкий.
Такси вызывать не стал – пошёл пешком, пошатываясь, как пьяный.
Лужи замёрзли, и ледок приятно похрустывал под ботинками. Высоко в небе висел холодный серп месяца.
…Такой же ясной октябрьской ночью они со Свет шагали по Александровскому парку в Питере. За деревьями темнел памятник подвигу миноносца «Стерегущий», стилизованный под громадный крест.
– Ты чувствуешь снег? – вдруг спросила Свет.
– В каком смысле?
– Как будто понимаешь, что он – вот-вот пойдёт. Такая влажная свежесть в атмосфере, – она втянула воздух. – Если не чувствуешь, сложно объяснить.
Он остановился – и она остановилась тоже. Весь вечер она держала его за руку – вернее, зажимала два его пальца в своём крошечном кулачке.
– Ты чего?
В свете одинокого фонаря у неё жарко блестели глаза, кончик носа покраснел от холода – время от времени она потирала его ладонью. Он зажмурился и решился, наконец, поцеловать её.
…Между сверкающей башней, в которой жили Печатниковы, и соседним корпусом жилого комплекса «Элита» чернел деревянный, на вид – заброшенный, дом. Окна его ослепли, дерево почернело, словно обуглилось. Хотя, может быть, он действительно горел – в таких местах дома часто поджигают, чтобы высвободить землю. Ребров коснулся этой черноты – подушечки пальцев остались чистыми.
В круге света заметались пылинки. Они сияли осколками ёлочной игрушки, которые в его детстве измельчали медным пестиком, чтобы потом смешать с клеем и нанести на марлю для новогоднего костюма.
Первый снег.
Ребров его не почувствовал.
Он чувствует только всяких уродов – и ищет их, пока не найдёт.
Уходя из гостиницы, Ребров сдал ключи от номера – и теперь пожалел об этом, потому что за стойкой портье никого не оказалось. Он нажал на звонок раз, другой – безрезультатно. Телевизор на стене показывал комедийный сериал без звука (и от этого отвратительная игра актёров становилась только заметнее).
После ужина у Печатниковых остался неприятный осадок. Он давно вычеркнул их из своей жизни: с Максимом старался по службе не пересекаться (и был несказанно рад, когда в прошлый раз в Староуральске всё разрешилось без него), заставлял себя не думать о Свет – никогда.
…Вот и сейчас, вспомнив её, снова вышел из равновесия, да так, что едва не перемахнул через стойку за ключом.
Из лобби-бара доносились громкие нетрезвые голоса: обсуждали наполеоновские войны – необычный выбор темы для разговора за вечерним бокалом горячительного. Историки, наверное.
Со стороны лестницы показалась портье. Увидев его, она даже не попыталась прибавить шагу, но извинилась за заминку и одарила пожеланием спокойной ночи. Ребров в ответ лишь усмехнулся – в ближайшие часы он спать не собирался. Недавний гнев отхлынул, обнажая пустоту.
В номере было душно и пахло хлоркой. Он открыл окно, поплескал в лицо холодной водой, сходил за кипятком и заварил чай. Достал бумаги, которые прихватил с собой, и раскрыл собственный допотопный ноутбук.
Ребров вбил в поисковик запрос «Лектор Каннибал СтарГУ». Посмотрел видео, периодически нажимая на паузу и делая пометки в блокноте.
Чай неожиданно быстро остыл, стал мыльным и пресным; на поверхности собралась неаппетитная плёнка. Всё дело – в воде; в деревне, где он проводил лето в детстве, чай получался таким же чёрным и без всякого вкуса. Нормальный чай заваривался только дома, в Питере. У невской и ладожской воды, даже кипячёной, – особый вкус.
Хотелось лечь и вытянуть ноги – но для его тела это всегда был сигнал расслабиться и работать вполсилы. К тому же, после сегодняшней суеты существовала реальная опасность уснуть.
Сразу за роликом «Лектора Каннибала» запустился другой, про «университетского стрелка» Басалаева. Эту историю он знал хорошо, и она его сейчас интересовала мало. Посмотрел менее внимательно, фоном. Пару лет назад студент первого курса юрфака Басалаев вошёл в здание СтарГУ с охотничьим ружьём и застрелил шесть человек. Возможно, жертв было бы больше, – но первокурсница Михайлова, выскочившая на улицу в самом начале пальбы, добежала до Комсомольского проспекта и остановила машину дорожно-постовой службы. Дэпсы не стали дожидаться подмоги – и этим, вероятно, спасли жизни многим студентам и преподавателям. Басалаева тяжело ранили, но он выкарабкался, и теперь по приговору суда до конца жизни будет сидеть на Вологодском пятаке, а потом сгниёт в номерной яме.
Судя по тому, как легко Реброву удалось пройти в здание, – уроков из той трагедии в СтарГУ не вынесли; хотя, кажется, бывшего ректора «ушли» как раз из-за неё.
Ребров собирался закрыть окно просмотра видео и вернуться к документам, когда заметил в разделе «Рекомендованные» ещё два ролика о СтарГУ. Первый назывался «Скандал с пожаром». Внизу стояла дата – март 2003 года.
Первые кадры – кирпичное здание общежития в окружении огромных заснеженных елей. Из окон пятого этажа с треском и гулом вырывается пламя, летят какие-то ошмётки. Вот выпадает что-то крупное – не хочется думать о том, что это может быть человеческое тело. Перед фасадом выстроились несколько пожарных машин и машин скорой помощи. Люди суетятся, слышны крики, ругань, плач.
Толпа полураздетых студентов. Камера выцепляет девушку в наброшенной на плечи чужой куртке, рыдающую до икоты, и другую, в пуховом старушечьем платке, которая гладит первую по голове.
«Она прыгнула, прыгнула!» – кричит кто-то за кадром срывающимся голосом.
Пламя лижет окна шестого этажа, лопаются стёкла.
Смена кадра – пожарный показывает оператору, чтобы отошёл назад, подкрепляя это непечатным словом.
В кадре появляется ухоженная девушка с идеальной укладкой. На ней светлое пальто с меховым воротником, в изящной ручке – микрофон с красной буквой «Б». Она начинает с типичными журналистскими интонациями:
«С вами Мария Стельмашонок, корреспондент канала „Биармия“, и мы ведём репортаж из студенческого городка СтарГУ, где прямо в эту минуту разворачиваются драматичные события. По словам очевидцев, около четырёх часов дня, когда многие студенты уже вернулись с занятий, на втором этаже вспыхнул пожар. Сообщается о том, что до пожара в течение нескольких суток в коридорах общежития чувствовался запах гари, в некоторых комнатах мигал свет, а сразу несколько учащихся обращали внимание коменданта на потемневший потолок над распределительным щитом на лестничной площадке. Наш источник сообщает о том, что на момент возгорания в корпусе могли находиться по меньшей мере двести человек. Буквально минуту назад, – натренированный голос корреспондентки дрожит, – мы стали свидетелями того, как одна из студенток выпрыгнула из окна. К сожалению, судя по всему, она погибла».
Грохот. Мария инстинктивно пригибается. На фоне пробегают двое пожарных.
Склейка. Возможно, взят кусок из другого репортажа, но в углу кадра – всё тот же красный значок «Биармии». Сцена длится всего полминуты: на асфальте распростёрто женское тело, видны длинные светлые волосы и рукав розового свитерка. Над телом склонился молодой пожарный. Он без шлема, голова – мокрая от пота, лицо – в копоти. Он «качает» девушку – пытается запустить сердце. В какой-то момент он поднимает лицо и сорванным голосом кричит: «Давай, давай, ну давай же!».
…Проклятый какой-то университет, честное слово.
Четвёртое видео – не запустилось.
Ребров увидел лишь название – «Александра Савельева – жертва СтарГУ?», но вместо кадров вылезла плашка на английском языке. Открыл переводчик и перепечатал туда сообщение. Перевод вышел кривым, но в целом было понятно, что уголовное преследование в отношении героя видео прекращено, поэтому по чьему-то там требованию оно удалено.
Интересные дела…
Он вбил в поисковик запрос «Александра Савельева, СтарГУ». На экране появились ориентировки поисковых отрядов с фотографией миловидной девушки в круглых очках.
Начал листать. Многие страницы не открывались, другие – содержали отрывочные сведения: студентка филологического факультета найдена мёртвой, есть подозреваемый… В одной статье Савельеву называли очередной жертвой университетского маньяка. Несколько раз мелькала телепередача «Староуральские судьбы», но в ней речь шла не о Савельевой, а о каком-то поэте.
Ему в голову пришла мысль. Он отогнал её раз, другой… Потянулся к тумбочке, снял с зарядки телефон – и набрал номер, записанный чужим почерком на обложке блокнота.
– Алло, Ольга Сергеевна? Это Ребров. Извините, что поздно. У вас найдётся буквально пара минут? Есть вопрос. Вы что-нибудь знаете об Александре Савельевой с филологического факультета?
Писательница, резидентка Дома творчества «Переделкино», выпускница магистратуры «Литературное мастерство» Высшей школы экономики. Героиня проекта «Современники» журнала «Правила жизни» и
Родилась и выросла Петербурге. Окончила Санкт-Петербургский государственный университет и Университетский колледж Дублина. Более шести лет работала в сфере корпоративного обучения.
Резидент Дома творчества «Переделкино», выпускница литературных курсов Ольги Славниковой и Дмитрия Данилова. Публиковалась в журналах «Знамя», «Юность».
В 2025 году роман Анны Баснер «Парадокс Тесея» («Альпина. Проза») о подпольных петербургских реставраторах вошёл в длинный список Национальной литературной премии «Большая книга». Полная версия повести «Последний лист» вышла в сборнике «Круг, петля, спираль» в издательстве «Альпина. Проза».
Родилась в Ленинграде. Работает юристом.
Победительница издательской программы арт-кластера «Таврида» (2021).
Автор романа «Презумпция вины» («Азбука-Аттикус», 2024) и сборника короткой прозы «Коэффициент сцепления» («Перископ-Волга», 2024).
Повесть «Аранхуэсский концерт» в 2022 году была в финале премии «Лицей».
Роман «Знаки безразличия» готовится к выходу в «Редакции Елены Шубиной».
Родился в городе Павлово Нижегородской области. После школы поступил в Московский технический университет связи и информатики. Проучившись там три года, отчислился и поступил в Литературный институт им. А.М. Горького (семинар Олеси Николаевой), который окончил в 2022 году.
Публиковался в журналах «Юность», «Таволга», «Флаги», «Дружба народов».
В 2022 году был выпущен сборник стихов «Автоматическое письмо».
Поэт, переводчик, эссеист. Автор поэтической книги «На фоне белого» («Воймега», 2021). Печаталась в журналах «Арион», «Новая Юность», «Зинзивер», «Аврора», «Сибирские огни», «Новый свет», «Пироскаф», на портале «Полутона». Вела авторскую колонку о современной поэзии на портале «Лиterraтура».
Лауреат премии журнала «Зинзивер» (2014, 2016). Произведения входили в короткий список конкурса «Заблудившийся трамвай», длинный список конкурса «Волошинский сентябрь» в номинации «Рукопись поэтической книги».
Стипендиат Союза писателей Москвы.
Поэт, литературный критик, главный редактор литературного журнала «Пролиткульт». Живёт и работает в Сарове.
Публиковалась в журналах «Арион», «Новый мир», «Звезда», «Знамя», «Интерпоэзия», «Новая юность», «Урал», «Дружба народов» и др.
Автор трёх книг стихов, в том числе «Люди идут по облаку» («СТиХИ», 2023).
Победитель Национальной премии «Русские рифмы» (2019), Международной литературной премии им. Анненского (2021), обладатель специального приза премии им. Фазиля Искандера (2023), дипломант Волошинского конкурса (2024).
Цитируется песня «Ночной разговор», слова Владимира Трошина.
Любые совпадения случайны.
Эта теория происхождения названий нот не считается доказанной.
Строчка из песни
Как грубо! (
Музыкант оркестра народных инструментов (
Журфикс (
Минюстом РФ признан иностранным агентом.
– Добро пожаловать, мадам. Чем я могу вам помочь?
– Я только что увидела на пляже нечто удивительное. Птиц. У вас есть что-нибудь с птицами?
– Ха! Это дрозды. Называется мурмурацией. Минуточку…
Из пьесы Джона Патрика «Странная миссис Сэвидж».
Цивилист – юрист или студент юридического факультета, специализирующийся на гражданском праве.