© Абрамов Д.М., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Обильный весенний дождь, прошедший в ночь с 5-го на 6-е сентября 1932-го года, излил остаток своих потоков и утих. Ветер разогнал густые тропические облака и высветлил серп Луны на небосводе. До сезона дождей ещё было далеко, и дождь в эту пору был редкостью. Теперь ветер шумел в кронах высоких пальм и сушил мокрые джунгли. Редкие дождевые капли осыпа́лись с длинных пальмовых листьев на полог палатки, подсыхающей от влаги. А внутри под пологом глубоким, но тревожным сном военного человека спал бывший есаул Всевеликаго Войска Донского, а ныне командир 1-го батальона пехотного полка «Корралес» («Кораллы»), майор Василий Серебряков. Подушкой ему служило кавалерийское седло, а постелью – казачья шинель, расстеленная на наломанных и густо уложенных пальмовых ветвях.

Бывшему есаулу снились то бескрайняя Донская степь, то неширокая река, где он с детских лет купался с друзьями, то родная станица Арчединская, что раскинулась на правобережье в низовьях реки Медведицы. Его родная степь лежит по правому берегу Дона у его большой излучины. От Арчединской недалече до Усть-Медведецкой – верст пятьдесят с небольшим, летом в седле за день доскакать можно. Да и до Вёшенской не так уж далеко – верст около 100, за два дни конь донесёт.

Карта оборонительных линий и боевых действий в ходе Чакской войны

Забрезжил рассвет. Василий проснулся. Вылез из палатки до ветру. Осмотрелся вокруг, прислушался. Часовые не спали, неспешно обходя лагерь, негромко перекрикивались на испанском…

Устроившись вновь на постели, он не заснул, хотя и смежил очи. Нахлынули тяжёлые воспоминания и мысли. Вспомнилась Гражданская война и разорённая Россия. Он начал воевать в 1916-м. После окончания реального училища его призвали в армию и направили в казачий полк на Юго-Западный фронт. Ему исполнилось тогда 20 лет. Уже там на фронте он проявил себя как умелый, умный и отважный воин. Не раз ходил в разведку, брал языка и приносил важные сведения командованию. В 18-м году он был уже в чине хорунжего и имел два ранения и два Георгия. После развала армии Василий возвратился со своими земляками на Дон. Вскоре после этого примкнул к Каледину. Но Каледин не оправдал его надежд. Тогда он вступил в Добрармию. Уже летом 1919-го года он получил чин есаула. До самой поздней осени 1919-го Серебряков сражался против красных. В декабре 1919-го – марте 1920-го находился в эвакуационных частях в Крыму. Затем после реорганизации донских частей вновь оказался на фронте и сражался под Перекопом. Да, он давно отвоевал на той войне, отвоевал до конца.

После поражения Русской армии Врангеля в Крыму его и многих донцов эвакуировали в Болгарию. Потом он сам перебрался в Югославию. Там Василий зарабатывал на хлеб по приобретенной технической специальности, благо хорошее образование помогало ему. В те годы белоэмигранты в поисках лучшей доли уезжали в различные страны света. В Южную Америку, в республику Парагвай в 1924-м году отправился белый генерал И. Т. Беляев. Под его руководством там сложилась русская колония, куда направлялись многие эмигранты из Европы. Серебряков вместе с другими изгнанниками, которых нужда брала за горло, устремился через океан и добрался сначала до Аргентины, а потом и до Парагвая. Все эти воспоминания роем и вспышками проносились в его голове.

Где-то далеко послышались раскаты орудийных выстрелов. Прогрохотало и вновь стихло… Теперь же вот она – другая война – на другом конце земли.

Дрёма стала одолевать бывшего есаула. Василий словно бредил в своих воспоминаниях последних восьми лет. Он не спал, его слегка трясло (сказывались последствия пережитой лихорадки). Под руководством генерала Ивана Беляева по специальному секретному заданию военного министра Парагвая, бывший есаул Серебряков вместе с русскими офицерами – братьями Львом и Игорем Оранжеревыми, Александром фон Экштейн-Дмитриевым принял участие в 13 важнейших разведывательных рейдах-экспедициях в область Чако. Первая состоялась в октябре-декабре 1924-го года, последняя – в августе 1931-го. Каждая, как правило, длилась от двух недель до нескольких месяцев. Самая продолжительная – в лагуне Питиатута – тянулась полгода.

С отрядом Беляева Серебряков принял участие в открытии и исследовании огромной географической области Чако, по территории почти равной Франции. Разведчики шли по непроходимым джунглям и пустошам той страны, среди обитавших там диких индейских племен. Они заводили среди индейцев гуарани́ друзей, изучали их язык и нравы, так закладывалась база дружеских отношений с аборигенами на случай войны с Боливией. Порой, окруженные в джунглях племенами людоедов («морос», которых боялись даже индейцы), питаясь впроголодь, погибая от жажды, подвергаясь нападениям хищных зверей, разведчики выбирали удобные места для возведения оборонительных сооружений, наблюдательных пунктов, мест для размещения гарнизонов, проведения коммуникаций. Наконец они обнаружили укрытое в сельве огромное озеро с пресной водой разведали и разыскали скрытые пути, ведущие от этого важного источника в Парагвай.

Русские офицеры собрали ценный военно-статистический и этнографический материал. Подробные схемы и наблюдения, места, отмеченные для строительства фортов, скрытые проходы, полученные в экспедициях русскими, дали возможность Парагваю успешно подготовиться к войне за независимость с прогерманской Боливией.

Карта провинции Чако.

На международном уровне Парагваем были заявлены свои права на исследованные русскими волонтерами области Чако. Не единожды сам избежав смерти, Беляев отправил на излечение тяжело заболевшего лихорадкой Серебрякова, а сами разведчики, обессиленные походом, чудом добрались до ближайшего парагвайского форта.

Поэт Николай Поляков – белоэмигрант, казак станицы Усть-Медведицкой, участвовавший в этой экспедиции писал потом:

Почему же в сердце Южной Америки началась война? В приложении к книге А. В. Шталя «Малые войны 1920–1930-х годов» исследователь Владислав Гончаров писал: «К 1920-м годам Парагвай был едва ли не самым бедным государством Латинской Америки. Страна, в середине XIX века по уровню промышленного развития приближавшаяся к государствам Европы, была фактически уничтожена в ходе так называемой Парагвайской войны 1864–1870-го годов, потеряв более половины своей территории. Из почти 1 300 000 населения тогда уцелело лишь около 200 000…»[1].

В том же издании В. Горчаков отмечал: ««Большая часть территории Парагвая представляет собой гористые джунгли или сухие полупустынные нагорья, настолько малоценные и слабо населенные, что после окончания Парагвайской войны никто даже не потрудился провести демаркацию новых границ в отдаленных районах. В результате огромный район Гран-Чако, где сходились границы Бразилии, Боливии и Парагвая, так и остался фактически ничейным. Эта территория площадью около 250 тысяч кв. км, сухая и холмистая на северо-западе, ближе к Боливии и предгорьям Анд, болотистая и непроходимая на юго-востоке, вдоль реки Парагвай. Далее начиналась территория Бразилии, была практически никем не освоена. Здесь жили только немногочисленные индейцы гуарани – почти не изведавшие благ цивилизации, но считавшие себя парагвайцами. Местные жители занимались скотоводством и добывали кору дерева кебрачо, из которой производился танин – дубильное вещество. Боливийцы в Чако практически не появлялись, хотя в правительственных и промышленных кругах Ла-Паса давно обсуждалась идея постройки на реке Парагвай (приток Параны) порта, который дал бы стране выход в Атлантический океан».

Пограничные споры между Боливией и Парагваем относительно области Чако тянулись десятилетиями, поскольку она даже не была толком отображена на географических картах. Когда же в боливийском Чако нашли нефть, стало ясно, что война за парагвайскую часть Чако неизбежна.

На стороне Боливии были американская корпорация «Стандарт Ойл» (в целом и США), а также Германия. Помимо прибылей от эксплуатации нефтяных месторождений, Боливия рассчитывала и на улучшение своих геополитических позиций, так как в случае захвата парагвайской части Чако она получила бы возможность выхода к Атлантическому океану по реке Ла-Плата, что было бы крайне удобно для танкерной транспортировки нефти.

По численности вооруженных сил Боливия превосходила Парагвай в три с половиной раза. По количеству пулеметов – почти в шесть раз, автоматического стрелкового оружия – в два с лишним раза, винтовок – в четыре раза, самолетов – в три с половиной раза (60 против 17)[2]. При этом, рассчитывая на превосходство в воздухе, боливийцы не забыли и о ПВО. В каждой боливийской дивизии[3] имелось по два зенитных пулемёта «Симаг-Беккер» калибра 20 мм. Для боевых действий на суше боливийцы закупили 3 танка «Виккерс» Mk. E и бронемашины системы «Карден-Ллойд». На вооружении боливийской артиллерии появились французские гаубицы «Шнейдер», горные пушки калибра 55 мм, а пехота получила огнемёты и станковые пулемёты «Виккерс» калибра 7,7 мм.

Имея плохо подготовленный офицерский корпус, поражённый коррупцией и казнокрадством, Боливия в вопросе военного управления сделала ставку на приглашённых военных специалистов. В рядах боливийской армии сражались чилийские добровольцы, чехословацкие военные советники. Но костяк руководства составили 120 опытных немецких офицеров, прошедших Первую Мировую (Германскую) войну. Командующим боливийской армией стал генерал Ганс Кундт, сражавшийся в годы Первой Мировой на Галицийском и Польском фронтах. В Боливии он запомнился своим пристрастием к жёсткой дисциплине и немецкой пунктуальностью.

15 июня 1932-го года боливийские войска внезапно атаковали парагвайские форты: «Карлос», «Антонио», «Лопес», «Корралес», «Толедо» и «Бокерон», находившиеся в глубине спорной территории Чако. Недостроенный форт «Корралес» был взят в тот же день, за остальные же завязались бои, причем наиболее упорные бои пошли вокруг «Бокерона»[4] – ключевого пункта парагвайской обороны. В конце концов, боливийцы, обладавшие подавляющим численным перевесом, штурмом взяли и этот форт, но гарнизоны оставшихся фортов стояли насмерть.

Так началась Чакская (боливийско-парагвайская) война, превратившаяся, по сути, в ожесточённое, кровавое противостояние за территориальную целостность и независимость Парагвая. После начала военных действий в Парагвае тут же была объявлена всеобщая мобилизация. Главнокомандующим парагвайской армией был назначен полковник Хосе Феликс Эстигаррибиа – талантливый и решительный военачальник, происходивший из индейцев племени гуарани. Оправившись от первого шока, вызванного внезапным нападением, парагвайцы начали готовиться к контрудару. Генеральный штаб парагвайской армии возглавил Иван Тимофеевич Беляев, бывший генерал русской армии, прибывший в Парагвай из Аргентины в 1924-м году и занимавший до этого должность начальника военного училища в Асунсьоне. В ходе общей мобилизации туземцев (метисов и индейцев), вооруженных винтовками и мачете, численность вооруженных сил была увеличена в двадцать раз – с 3000 до 60 000 штыков и сабель.

Для Парагвая такие образцы современного вооружения были роскошью, и страна закупала пусть недорогое, но необходимое оружие. Эти закупки, сделанные в том числе и за счёт секретного кредита от благожелательно настроенной Аргентины, оказались удачными. Парагвай мог позволить себе закупить лишь винтовки Маузер. В большом числе были закуплены удобные для действий в джунглях датские ручные пулемёты «Мадсен», а также 81-мм миномёты Стокса-Брандта. Эти миномёты стоили в три раза дешевле полевых орудий похожего калибра. Их могли переносить в разобранном виде, что в условиях полного бездорожья оказалось очень эффективным делом. По количеству артиллерийских орудий армия Парагвая не отставала от армии Боливии. У каждой из сторон имелось по 122 артиллерийских ствола. Однако артиллерийские системы, закупленные Парагваем незадолго до войны, не имели механизированной тяги, средств связи и наблюдения. В ходе войны связь между батареями пришлось поддерживать с помощью конных вестовых, передававших устные команды и сообщения.

К началу 30-х годов в Парагвае сложилась крупная жизнеспособная русская колония. Эмигранты работали преподавателями, врачами, инженерами, агрономами. Их жизнь начала налаживаться, но тут вновь на горизонте замаячила война. С началом военных действий власти Парагвая предложили русским офицерам-эмигрантам принять парагвайское гражданство и поступить на военную службу. И три тысячи русских добровольцев, считавших эту страну маленьким очагом своей новой Родины, вступили в ряды армии Парагвая. Как отмечал тот же Горчаков: «Парагвай сделал ставку на русских белогвардейцев-эмигрантов – они были неприхотливы, бездомны и бедны. Парагвай же готов был предложить им не только офицерские должности, но и гражданство». По разным данным, в рядах вооруженных сил Парагвая в качестве добровольцев воевало от 70 до 100 русских офицеров, причем двое из них – Иван Тимофеевич Беляев и Николай Францевич Эрн – в генеральских чинах. Восемь человек (в том числе Николай Петрович Керманов, Анатолий Николаевич Флейшер и Сергей Францевич Эрн) были полковниками, четыре – подполковниками, тринадцать – майорами и двадцать три – капитанами».

Так, в самом центре Южной Америки, в её малообитаемом и труднодоступном сердце, спустя через 14 лет после окончания Первой Мировой войны по разные линии фронта вновь оказались вчерашние враги – офицеры германской и русской армий.

В начальный период войны боевые действия сводились к осаде (с переменным успехом) боливийцами парагвайских фортов и к боевым столкновениям в джунглях. План генерала Кундта по выходу к городу Консепсьону оказался невыполненным. Отлично изучивший местность генерал Беляев предвидел подобные действия своего противника и хорошо подготовил к обороне расположенный на направлении главного удара боливийцев форт «Нанава». Здесь обновили старые укрепления, возвели новые, а для введения в заблуждение боливийской авиации создали ложные артиллерийские позиции. Противнику не удалось взять форт сходу, и боливийцы начали его осаду.

К этому времени стало понятно, что техническое превосходство Боливии не имеет большого значения в условиях местности Чако. Авиация в джунглях часто была вынуждена бомбить практически вслепую. Двигатели танков и танкеток перегревались в условиях бездорожья и жары, и парагвайцы даже захватили один абсолютно исправный, но брошенный боливийцами танк. Знание местности парагвайцами также стало существенным козырем. Экспедиции генерала Беляева не были напрасными – у парагвайцев, в отличии от боливийцев, были детальные карты Чако. Кроме того, им помогали дружественные индейцы. Уже в сентябре парагвайцы перешли в контрнаступление.

На следующий день – утром 8 сентября из штаба полка «Корралес» пришёл приказ о выдвижении 1-го и 2-го пехотных батальонов к форту «Бокерон». Командирам батальонов в приказе предписывалось выбить из укреплений соединение боливийцев и овладеть фортом. Майор Серебряков предложил комбату соседнего 2-го батальона майору Хосе Мано Фуэрте[5] встретиться на военном совете и обсудить план совместных действий.

Комбаты встретились в лагере 1-го батальона вечером в большой штабной палатке и в присутствии подчинённых офицеров (командиров рот) на совет. Работали и обсуждали наступление над картой, составленной Серебряковым и его соратниками ещё 5 лет назад. Было решено совместными усилиями атаковать форт в ночь 9-го сентября. Провести ночную атаку предложил Серебряков. Опыт Германской войны подсказывал ему, что именно ночная атака может быть удачной. На совете решили выступать в сторону форта этой же ночью силами всех двух батальонов. Батальонные роты Серебряков предложил соединить в четыре штурмовых группы и подойти к форту четырьмя колоннами независимо друг от друга с юга, с востока и с северо-востока. Этим группам предстояло в течении ночи и раннего утра продвинуться к форту, пройдя немногим более 6 сухопутных миль (10–11 русских вёрст), и тайно закрепиться на расстоянии не ближе 1 мили (чуть более полутора версты) от укреплений, занятых противником. Связь и координацию действий договорились осуществлять через вестовых. Атаку договорились начинать двумя группами с востока по сигналу 1-й ракеты. Затем по сигналу 2-й ракеты предполагалось ударить ещё двумя группами с юга и северо-востока. Пуск ракет должен был произвести майор Серебряков. На том совет завершился.

Парагвайские войска в строю

Перед уходом Хосе и его офицеры в той же палатке с офицерами 1-го батальона выпили по паре глотков рома для бодрости и совместно слегка поужинали. На прощание Василий на ломаном испанском пожелал:

– «José, te deseo a TI y a tu gente que no tengas prisa. Soldado alimenta ahora. Antes de atacar, no comas. Actúe con prudencia y seguridad. Cuídate a TI mismo y a tus oficiales. Dios te ayude!» (Хосе, советую тебе и твоим людям не спешить Солдат покорми сейчас. Перед атакой есть не давай. Действуйте обдуманно и наверняка. Главное береги себя и своих офицеров. Помогай тебе Господь!).

– Gracias amigo mío y hermano. Dios nos ayude! (Благодарю тебя друг мой и брат. Бог да поможет нам!) – отвечал комбат 1-го батальона.

С тем они обнялись, и Василий перекрестил Хосе по православному. Тот же сотворил Крестное знамение по-латински и поцеловал персть, как это обычно делают латиноамериканцы. Следом офицеры 2-го батальона тихо ушли в своё расположение.

Перед выступлением Василий надел свои казачьи синие шаровары с красным лампасом, гимнастёрку с двумя георгиевскими крестами и фуражку с красным околышем. С левого бока приторочил шашку, пропустив ремень от ножен под есаульским погоном на правом плече…

Форт «Бокерон» располагался в таком месте, где саванна непосредственно вклинивается в джунгли. Здесь дикий лес как бы расступается, уступая место прерии с редкими купинами кустов и деревьев и переходит в прерию, похожую на лесостепь, покрытую густой, высокой травой.

Беда пришла неожиданно, как это всегда и бывает на войне. Ранним утром восточная штурмовая группа, которую вёл Хосе Фуэрте нарвалась на минное поле. Комбат 2-го батальона погиб почти мгновенно, ибо разрывом мины ему оторвало обе ноги. Вместе с ним погибло или было тяжело ранено ещё пятнадцать солдат из его батальона. Серебрякову и командирам других штурмовых групп повезло больше. Атака колонны Фуэртэ отвлекла боливийцев. Потому другие штурмовые группы почти незаметно для противника начали атаку, нанеся чувствительный удар по форту, открыв шквальный огонь из пулемётов и винтовок. Противник понес потери, но в ответ открыл огонь лёгкой артиллерии. Оценив обстановку, Серебряков приказал медленно отойти от форта метров на сто пятьдесят и перегруппироваться. Момент неожиданности был утрачен из-за потерь на минном поле.

Боливийцы, заметив отход пехоты противника, контратаковали… Серебряков, увидев это, перекинул ремень карабина за спину (прикладом у левой стороны пояса, стволом вверх к правому плечу, как это делали в годы Гражданской войны конные белые казаки для отличия от красных конников и кавалеристов)[6]. Велел немедля подвести ему коня, и, как только вестовой пригнал жеребца, вскочил в седло. Оголил гурду, на глазах у всех своих солдат и офицеров, крутанул ей над головой и призвал своих людей в рукопашную:

– Vamos! Síganme hermanos! Por la Patria, por la voluntad! Por El Tranquilo Don! (Вперёд! За мной браты! За Родину, за волю! За Тихий Дон!)

С этим он тронул коня и ринулся в бой. Его солдаты из племени гуарани с кличем их командира – «Ур-ра!», размахивая мачете, и, подняв приклады винтовок, кинулись в рукопашную сечу вслед за своим храбрым командиром. В скоротечной кровавой схватке, они опрокинули опешившего врага и погнали его к форту. В ходе схватки Серебряков настиг одного из боливийских офицеров, который пытался собрать своих солдат около себя и остановить отступление. Офицер ругался и что-то орал по-немецки. Этот язык хорошо запомнился бывшему есаулу еще по Германскому фронту. Когда конь совсем близко принёс есаула к этому офицеру, тот успел два раза выстрелить по нему из маузера. Но Серебряков успел увернуться. Тут же он крутанул гурдой и нанёс косой секущий удар германцу с левого плеча к груди. Тот, издав истошный вопль, опрокинулся навзничь. Более есаул на него не смотрел. Он возглавил приступ своих солдат к форту.

Однако форт взять не удалось, боливийцы открыли шквальный пулемётный огонь, кося и своих, и чужих. Серебряков отёр окровавленную гурду о лампас, кинул её в ножны и приказал трубить отход…

Спустя два часа после этого боя трое офицеров (креол и двое метисов) подошли к командиру 1-го батальона. За их спиной в некотором отдалении стояла немала группа солдат из племени индейцев гуарани, которые через офицеров пытались что-то узнать у своего водившего их в бой «комбатанте»[7]. Офицер-креол задал вопрос:

– Señor mayor, estos soldados tienen un verdadero sentido de asombro. Por qué llevas esos pantalones azules? (Господин майор, у этих солдат неподдельное чувство удивления. Они спрашивают, почему на вас одеты эти синие штаны?).

Василий грустно улыбнулся и неспешно отвечал, подбирая слова на испанском:

– Estos pantalones azules, en ruso, se llaman pantalones harem – el símbolo de mi nativo, ruso, gran río, que se llama El tranquilo Don-Padre (Эти синие штаны, по-русски называются «шаровары» – символ моей родной, русской, великой реки, которая называется Тихий Дон-Батюшка).

– Es un río grande y ancho? (Это большая, широкая река?) – спросил креол.

– Don es quizás más grande y más ancho que el río Paraguay. Solo Paraguay lleva aguas amarillas con arena y arcilla. Y Don-Padre lleva suavemente sus aguas azules al mar de Azov. (Дон, пожалуй, побольше и шире, чем река Парагвай. Только Парагвай несет желтые воды с песком и глиной. А Дон-батюшка плавно несет свои синие воды в Азовское море).

– Y qué significa esa franja roja en los pantalones azules? (А что означает эта красная полоса на синих штанах?).

Тут Серебряков задумался. Через секунду-другую откровение посетило его, и он вспомнил две строфы из стихотворения своего земляка – казака Николая Полякова, и тут же негромко прочёл их на русском:

– Estos son probablemente poemas, pero no los entendemos, necesitamos una traducción (Это вероятно стихи, но мы их не понимаем, нужен перевод) – произнёс креол.

– De acuerdo, lo explicaré. Muchos otros ríos grandes y pequeños desembocan en el río Don: Donets, Voronezh, Hoper, Osa, Nepryadva», – добавил он, вспоминая название последней реки и староданее предание о Куликовской битве. – Cada río tiene su propia historia, su propio destino. Pero lo principal, ya es el siglo octavo, y tal vez ya los siglos doce, fluye imperceptiblemente en medio del Don, también llenándolo y disolviéndose en él: este es el flujo de sangre rusa derramada en las batallas por la tierra Rusa. Esto es lo que es: una estrecha franja roja entre un amplio río azul. (Хорошо, поясню. В реку Дон впадает много других больших и малых рек: Донец, Воронеж, Хопёр, Медведица, Непрядва… У каждой реки своя история, своя судьба. Но главное, вот уже восьмой век, а может быть уже и двенадцать веков незаметно течет посреди Дона, также наполняя его и растворяясь в нём, – поток русской крови, пролитый в боях за Русскую землю. Вот, что такое – это узкая красная полоса среди широкой синей реки).

– Sí! Se dice épica, Señor mayor! (Да! Это сказано эпически, господин майор! – с чувством удивления и глубокого почтения произнёс креол.

После этого офицер-креол громко перевёл на гуарани́ для солдат рассказ их «комбатанте». Те с пониманием закивали головами и вежливо благодарили командира.

Серебряков по-русски отдал честь, приложив кисть руки к козырьку донской фуражки и откланялся. Офицеры и солдаты отвечали ему тем же.

После неудачного штурма и гибели командира 2-го батальона пехотного полка «Корралес» была поставлена задача найти большую ровную площадку в джунглях, закрепиться там и расчистить её для посадки самолётов.

Восточный Чако это – равнины, субтропического климата со слабо выраженным сухим сезоном. В округе форта господствовали субтропические леса средней высоты и редколесья. Кроны деревьев достигали 12 метров, реже возвышались деревья высотой 16–18 метров. В растительности этой местности наиболее заметны были виды красного дерева – рода «Schinopsis». Общепринятым названием для этих деревьев является «кебрачо», означающее по-индейски «сломай топор», что свидетельствует о твердости древесины. Эти деревья решили не срубать, а рыть у корней яму, закладывать тротиловые шашки и взрывать. В обилии здесь встречали и группы кактусов. Некоторые из них – опунции и цереусы – были древовидными. Реже в западном Парагвае можно было увидеть шёлковые деревья, или «сейба» (Ceiba chodatii). Они напоминали бутылочные деревья (баобабы) Африки.

Серебряков отметил, что в округе форта наблюдается обилие рек, болот и камышовников. Густая растительность речных пойм сильно контрастировала здесь с редкими саваннами остальной части региона. На пути войск встречались довольно разреженные саванны, так называемые «парковые», в которых древесный полог (высота редких деревьев) порой достигал 25–30 метров. Характерной чертой местных саванн являлось и большое обилие термитников.

Ещё одна особенность этих мест – заросли высоких кустарников и низкорослых деревьев – «маторраль» высотой 4–8 м. Вот одну из таких ровных, больших «полян» с зарослями кустарников среди джунглей майор Серебряков и предложил использовать для строительства аэродрома. Он сам подобрал наиболее удобное место верстах в 5-ти юго-восточнее форта «Бокерон».

Силами трех батальонов пехотного полка уже 10 сентября началась расчистка джунглей и кустарника. Одним из этих батальонов стал 1-й батальон майора Серебрякова. Командованием была поставлена задача создать здесь две взлётно-посадочные площадки (две взлетные полосы). Т. е. они должны были построить небольшой временный аэродром, способный принимать, обслуживать и обеспечивать взлёт, посадку и стоянку около полутора десятка самолётов. К работе люди отнеслись с энтузиазмом. Солдаты, офицеры и даже штабные дружно взялись за топоры и мачете, пилы и ножовки, ломы и лопаты. Им была поставлена задача повалить джунгли и кустарники на площади длинной 1148 футов (около 350 метров), шириной 164 фута (около 50 метров). Затем надлежало хорошо расчистить от леса и утрамбовать площадку размером в 984 фута (300 метров) на 131 фут (40 метров). На этой расчищенной и утрамбованной площадке намечалось отмерить и разметить 5 полос шириной не менее 26 футов (около 8 метров) каждая. Две наружные полосы (1-я и 5-я) длинной не менее 984 фута (около 300 метров) предназначались для стоянки самолетов. Самолеты предполагали размещать в восточной части этих полос так как они должны были стартовать с востока и взлетать на запад. Две следующие от краёв полосы (3-я и 4-я) являлись взлетно-посадочными. Точнее южная в основном предназначалась для посадки, северная – для взлёта. Эти полосы надлежало особо хорошо утрамбовать и сделать их длинной не менее 250 метров каждую. Центральная полоса служила разделителем между взлётной и посадочной. Ширина полос – 8 метров была рассчитана на средний размах плоскостей самолета. Майор Серебряков, конечно, принимал участие в устройстве площадки и всё размечал в метрах. У него сохранилась 50-метровая строительная русская рулетка.

В течении восьми дней более 1000 человек трудились с раннего утра до позднего вечера на строительстве небольшого аэродрома. Ни у кого из них не было ни выходных, ни отгулов, ни праздников. На четвёртый день на строительство аэродрома приехал генерал Иван Тимофеевич Беляев, который и возглавил дела. С его прибытием стройка пошла быстрее. С приездом Беляева Серебрякову стало намного легче и на душе, и в делах. Они часто встречались по вечерам, пили по-русски чай и обсуждали все наболевшие вопросы.

Уже 16-го сентября были готовы две полосы, которые приняли первые восемь самолётов на аэродроме. И уже 17-го сентября начались бомбардировки и авиационный обстрел форта «Бокерон». Ещё два дня рабочие группы батальонов расширяли и расчищали периметр вокруг взлётно-посадочных полос. Большая работа велась по трамбовке. Благо стояла сухая и жаркая погода. За все эти дни не прошло ни одного дождя. Каждое утро с шести часов утра Серебряков начинал день с молитвы. В его палатке был установлен образ Богородицы Семистрельная (схожий по каноническому изображению образу «Донской Богоматери»)[8], перед которой всегда теплилась лампада. К нему в палатку приходили офицеры разных батальонов, которые с интересом слушали молитвы на церковно-славянском языке, тихо шептали молитвы на латыни и творили крестное знамение пятью перстами с лева на право – по-католически.

Все эти дни, сопровождавшиеся напряженным физическим трудом и заботами по устройству аэродрома, Серебряков вспоминал о своей любимой. Её звали Ириной. Война и скитания в эмиграции не позволили ему наладить семейную жизнь. Но он был еще полон сил и не терял надежды.

Василий познакомился с ней в Буэнос-Айресе в одном из русских храмов. Тогда ему было 28 лет. Ей же шёл 20-й год. Она выглядела тогда совершенно несчастной и растерянной. На ней было сиреневое чисто выстиранное, но поношенное платье. Её карие глаза были печальны, но наполнены светом переживания и боли. Пряди каштановых волос выбивались из-под голубого платка. Полнокровные уста были плотно сомкнуты и напряжены. Но Серебрякову сильно понравилась эта девушка, потому он осмелился подойти к ней и познакомиться у главного портала, при выходе из храма.

Её семья потеряла в России всё своё состояние и пребывала в полунищете. В Аргентину её родители приехали, потратив последние средства. Двух своих дочерей они вывезли из Крыма, когда Ирине было ещё 16, а её сестре 12 лет. Но тогда у них были хоть какие-то деньги. Теперь же им предстояло всё начинать сызнова, надо было прикладывать все усилия, чтобы прокормить семью, приобрести дом или квартиру, обеспечить будущее своим детям.

Василий сводил Ирину в кинематограф, угостил её кофе с пирожными. Потом они долго гуляли и беседовали. Он рассказывал ей о своей юности, учебе, о родной станице. Она делилась с ним своими воспоминаниями о Новочеркасске, о большом войсковом соборе, что стоял на площади в самом центре города, о своей гимназической жизни. Они читали на память любимые стихи. Затем она просила его рассказать о Гражданской войне. Но об этом он рассказывал неохотно. Правда поведал, как в 1920-м под Перекопом он познакомился с поэтом-казаком Николаем Туроверовым, о том, как тот в офицерской компании читал свои великолепные стихи.

Парагвайские истребители на итальянских самолётах

– Где сейчас этот талантливый поэт? Как сложилась его судьба? – спросила Ирина.

– Я слышал, что он остался во Франции. Слышал, что пишет, публикуется. Но очень тоскует по Родине. Кажется, хотел поступать на службу в иностранный легион, – отвечал Василий.

– Печальная судьба! – промолвила собеседница.

– Сложно нынче судить об этом! Время ещё покажет, – произнёс тогда Серебряков, ибо сам помышлял о военной службе на новой родине.

Шли недели, месяцы. Василий и Ирина встречались всё чаще. Наконец они поняли, что любят друг друга и обручились.

Прошло месяца три после их первой встречи и знакомства. Родители Ирины смогли найти себе работу и сняли небольшую, но уютную квартиру и стали копить деньги на дом. Казалось, что дело идёт к свадьбе. Василий также зарабатывал на жизнь тем, что работал то землемером, то картографом, то топогеодезистом. Словом, порой, когда работы не было он еле сводил концы с концами. Он, конечно, пытался откладывать на свадьбу и на будущую жизнь, однако получалось не очень. И тут Василию пришло письмо от генерала Беляева из Парагвая. Тот писал, что в этой стране складывается большая русская колония, что здесь русским рады и очень ждут их, так как не хватает квалифицированных рабочих рук и хороших специалистов. Но главным было даже и не это. Главным было то, что в Парагвае формируется новая армия, что там нужны опытные офицеры. Мало того, Беляев обещал ему при поступлении на воинскую службу чин майора, равный чину есаула, а также специальную должность и особое задание.

Предложение это было столь заманчиво, что есаул не мог от него отказаться. Во-первых, правительство Парагвая обещало гражданство всем, поступавшим на службу. Во-вторых, его казачья душа маялась от мирной, гражданской жизни. Он не мыслил себя простым инженером, не представлял какое будущее ждёт его. А там в Парагвае его ждала настоящая, интересная воинская служба, повышение в звании, карьера.

Он объяснился с Ириной и её родителями. Она, конечно, плакала, но понимала, что удержать его невозможно. Родители её также согласились, что молодому человеку надо устроиться и найти своё место в жизни. Свадьбу временно отложили, и он уехал в Парагвай, окрылённый мечтой и полный надежд.

Уже к 19-му сентября парагвайцы стянули к форту «Бокерон» практически всю имеющуюся авиацию и до конца сентября практически ежедневно бомбили форт. Особую роль исполняли бомбардировщики системы «Потез». Была предпринята попытка ещё одного штурма, но она оказалась неудачной. Бомбардировки и обстрелы продолжались. Парагвайские самолеты делали не менее двух вылетов в сутки.

– Por favor, no se apresure a sacar conclusions, del Señor! El pez Boquerón estará en nuestras redes (Прошу не спешить с выводами, господа! Рыбка Бокерон ещё попадет в наши сети) – как-то сказал Серебряков своим офицерам.

Боливийская авиация, не имевшая аэродромов поблизости, не смогла прикрыть свои войска с воздуха. В бомбометании и обстреле форта с воздуха принимали участие все парагвайские самолёты, базировавшиеся на аэродроме. Лёгкие самолёты прикрывали бомбардировщики, обстреливая из пулемётов солдат боливийского гарнизона и его пулемётные расчёты «Симаг-Беккер», которые предназначались для противовоздушной обороны. Так пришла латиноамериканская весна[9]. К 25-го сентября парагвайские лётчики стали сообщать, что все деревянные и бревенчатые конструкции форта были разбиты или сожжены. Кладка каменных укреплений форта также была значительно порушена. Гарнизон форта явно понёс большие потери, так как в двух милях западнее «Бокерона» боливийцы развернули большой полевой госпиталь.

Утром 27-го сентября авиационная разведка и разведка полка «Корралес» донесли, что из форта в сторону аэродрома вышел довольно значительны отряд боливийцев численностью более 2 тысяч штыков. По сообщениям разведчиков этому отряду противника была придана артиллерийская батарея из пяти лёгких орудий. И, скорее всего, у боливийцев было около десяти пулемётов.

Вечером того же дня 1-й и 2-й батальоны пехотного полка выдвинулись к форту и закрепились на позициях в 3-х верстах западнее аэродрома. В тот же вечер были отрыты окопы и подготовлены позиции для обороны.

Ночью Ирина приснилась ему. Сначала он увидел её своей женой. Но потом во сне она предстала перед ним как невеста. Первоначально на ней была белая фата и белое шёлковое платье. Потом она показалась ему в чёрной фате и чёрном платье. Следом она спросила у него в каком наряде ей лучше – в чёрном или в белом. Василий, подумав с минуту (как ему привиделось во сне) отвечал, что лучше в белом. Ирина загадочно улыбнулась и всё же вновь явилась ему в чёрном. Он спросил:

– Почему?

– Так мне, больше идёт, – отвечала она.

После этих слов наступила звенящая тишина и пустота окружили его, и он в тревоге проснулся…

Как только Василий открыл глаза. Увидел над собой крону кебрачо. Он поднялся и сел на шинели. Осмотрелся. Всё было тихо в округе. Мирно догорали костры. Часовые тихо ходили по окопам. Солдаты и офицеры спали. Тут он неожиданно вспомнил страшное зимнее сражение под станицей Егорлыкской[10], где чудом остался жив. В те февральские дни 1920-го прошли сильные снегопады и замело. Затем ударили морозы и вьюгой закрутило по всей степи. Кони шли с трудом по глубоким снегам, оставляя последние силы. Мороз, сугробы и снежные заносы косили, выбивали из строя и людей и лошадей. Тогда при отступлении белых соединений из Донских степей к Кубани командование казачьих частей посчитало, что казаки оторвались от красных и впереди нет заслонов. Потому казачьи полки шли без разведки и охранения. На правом фланге двигался 4-й, а на левом – 2-й Донской корпуса.

Но утром 25-го февраля в 10 верстах к югу от селения Среднеегорлыкского разъезды 1-й Конной армии заметили колонны казаков. Тут 6-я конно-кавалерийская дивизия 1-й Конармии под командованием комдива Тимошенко, развернувшись в боевой порядок, ударила артиллерийским и пулемётным огнём по походным колоннам 4-го Донского корпуса, а потом атаковала его. Казаки не ждали удара и побежали. Тогда Серебряков, раненый в плечо, чуть-чуть не попал под шквал пулемётного огня. Но раненый, он усидел в седле, а добрый конь вынес его из той смертельной вьюги.

Он сам не мог понять, почему чудом остался жив тогда…

28-го сентября произошла ожесточенная схватка в лесистой местности Чако под фортом «Бокерон». Тяжёлая артиллерия била со стороны форта. Ей отвечали гаубицы и скорострельные орудия парагвайской батареи. Сражающихся с обеих сторон осыпали комья земли, жутко визжали и свистели осколки, сражая, калеча, убивая людей. В промежутках между боем орудий гулко били пулемёты. Винтовочные выстрелы звучали реже, их глушили удары более мощных видов оружия. Осколки и пули пулемётов прошивали джунгли, срубая ветви и стволы пальм, шёлковых деревья «сейба», кустарников и даже крепких «кебрачо».

Парагвайская пехота отразила атаку боливийцев, в которой противник понёс ощутимые потери. Но и в полку «Корралес» потери были немалые. Более ста человек солдат и несколько офицеров уже выбыло из строя. Многие из них погибли, другие были тяжело ранены.

Не теряя времени, командир 1-го батальона повел за собой в отважную контратаку своих людей. В ходе контратаки, переросшей в штурм форта, на глазах своих офицеров и солдат Василий Федорович Серебряков был сражен пулей на вылет в левую часть груди. Батальоны пехотного полка «Корралес» откатились на свои позиции. Однако судьба, казалось неприступного форта, была предрешена!

Четверо верных солдат-христиан из племени гуарани́ быстро несли через джунгли на носилках своего командира в полевой лазарет, развёрнутый близ аэродрома. Их сопровождало ещё четверо таких же. Они охраняли своего раненого командира и сменяли носильщиков. Они торопились, но ступали осторожно и плавно, скинув обувь, они шли по джунглям босиком, так как из века в век ходили по малозаметным тропам в этих диких лесах их отцы, деды и праотцы – охотники из племени гуарани. Густые зелено-синие джунгли проплывали над их головами!

Раненый Василий периодически открывал глаза и ему казалось, что он плывет на спине, точнее – его плавно несёт по течению в водах родной Медведицы, которая гонит свои воды в Тихий Дон. А вот там за поворотом уже виден Дон-Батюшка. Серебряков был ещё жив. Но рана его была смертельна. Пуля прошла ему прямо под сердце. Кровь стекала на носилки, сочилась сквозь брезент и скапывала на травы. Ему оставалось жить ещё минут десять. Глаза его были открыты, он видел всё…

А вот и поворот! Волна восхищения и радости охватила, подняла его, ибо он почувствовал, узрел, как эта волна внесла его в воды Великой Вечной Вселенской реки…

29-го сентября, разнесенный в пух и прах парагвайской авиацией, обескровленный в жестоких схватках с пехотным полком «Корралес» боливийский гарнизон капитулировал. Это была первая, пусть и не решающая победа в той войне, которая склонила чашу весов в пользу независимости Парагвая.

Жившие в эмиграции генерал Деникин, а также капитан парагвайского флота Туманов, (командовавший в годы Гражданской войны Волжско-Каспийской флотилией) отозвались на подвиг Серебрякова статьями в мировой прессе Русского Зарубежья. Имя этого отважного казака увековечили улица Basilio Serebriakoff в столице Парагвая – Асунсьоне и город Fortin Serebriakoff на северо-западе страны (после войны один из фортов в Чако был назван «Серебряков» – именем русского казака). В храме Покрова Пресвятой Богородицы, отстроенном также в Асунсьоне, имя Серебрякова было запечатлено на памятной мраморной доске. Бессмертным памятником покойному есаулу Всевеликаго войска Донского стали и стихи. Их написал в память о тех боях и о своём земляке поэт Николай Поляков – белоэмигрант, казак Усть-Медведицкого округа:

Сезон дождей завершился, и природа заблагоухала. Стояла тёплая и сухая февральская ночь. В кустах и травах пели и верещали цикады. Лёгкий ветерок ласково касался ветвей пальм. Полная Луна высветлила небо. Редкие облачка порой появлялись на чёрном небосводе полном звёзд и созвездий. Вот такой дивной ночью в джунглях Чако на запад медленно продвигался отдельный кавалерийский эскадрон Первой пехотной дивизии числом в 175 сабель. Копыта и бабки лошадей были обмотаны тряпками. Чтобы кони были спокойны и не ржали, верховые гладили коней по храпам. Кавалеристам было запрещено курить и громко разговаривать. Люди общались только шёпотом. Словом движение происходило в полной тишине. Иногда эту тишину нарушали удары мачете или топора, когда нужно было срубить мешавшую движению, перегородившую тропу, полу-упавшую пальму. Ветви деревьев и пальм хлестали людей и лошадей, но те упрямо шли вперёд.

Впереди эскадрона быстро и умело, хорошо ориентируясь среди чащобы, какими-то своими, известными им одним тропами пробиралась и указывала дорогу кавалеристам босоногая, полуголая разведка из воинов-индейцев гуарани́. Разведчики были разукрашены боевыми и маскировочными рисунками, нанесёнными на лица, торсы, плечи, грудь и даже на ноги. Они использовали в качестве краски сажу, рыжую глину и какие-то, знакомые лишь аборигенам, естественные красители. Только лёгкие штаны, закатанные до самых колен, прикрывали их тела. Они были вооружены луками и стрелами, которыми владели бесшумно и превосходно. Их стрелы могли разить точно в цель за 150 метров. Наиболее рослые индейцы несли в руках недлинные 2-х метровые копья, которые метали до 40, а иной раз и до 50 метров с той же точностью, как и стрелы.

Во главе эскадрона в сёдлах ехали трое. Старшим среди них был капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка. Справа от него ехал его помощник и начальник разведки лейтенант Александр фон Экстейн. А слева начальник штаба – капитан и также бывший есаул кубанского войска Алексей Иванович Пазухин.

Через четверть часа бесшумного движения эскадрона, вынырнув из чащи словно тени, к лейтенанту подошли двое разведчиков-гуарани́. Капитан Касьянов махнул рукой и эскадрон остановился. Индейцы тихо, немногословно и очень быстро что-то сказали лейтенанту на своём языке. Фон Экстейн внимательно выслушав их, утвердительно махнул головой, что-то ответил и гуарани́ вновь растаяли в джунглях.

Командир пулеметного взвода парагвайской армии.

– Что там впереди, Саша? Что они сказали? – спросил Касьянов у лейтенанта, который неплохо знал язык аборигенов и мог с ними объясняться.

– Они сказали, что боливийцы стоят лагерем у деревни Сааведра. Лагерь укреплён плохо, но дорога обстреливается их пулемётами.

– Сколько пулемётов у них?

– Они видели не менее трёх, – отвечал лейтенант.

– Господа офицеры, перед серьёзным делом надо дать отдых людям и лошадям. Мы прошли за сутки более 25 вёрст, – произнёс капитан Пазухин.

– Ты прав, Алексей. До противника ещё далеко. Время у нас есть. Прикажи эскадрону оставить сёдла и командуй отбой, – согласился Касьянов.

Кавалеристы спали вповалку у небольших костров, подстелив под себя пончо. Сёдла служили им подушками. Лошади были рассёдланы, укрыты попонами, обротки и удила были сняты, и те медленно тёрли зубами листья и овес. Пятеро часовых неспешно ходили вокруг лагеря. Не спали и разведчики-гуарани. Они сидели группой в десять человек у своего отдельного костра, тихо разговаривали и что-то варили в небольшом котле.

А трое офицеров расположились у костра на биваке в самом центре лагеря. Касьянов и Пазухин не спали. Они выпили по паре глотков «мескаля»[11] и пекли картошку, закопав клубни в угли. Лейтенант Александр фон Экстейн дремал, склонившись головой на седло.

– Интересные люди эти гуарани́. Лошадей вроде бы знают, любят их, но верхом не садятся. Воюют и ходят только пеши, – произнёс Пазухин.

– Они говорят, что пешком в джунглях передвигаться удобнее. Лошадей используют как тягловую силу. Возят на них вьюки, впрягают их в лёгкие повозки-волокуши, типа двух длинных оглобель, стянутых ремнями, которые крепят на груди и холке лошадей, – включился в разговор лейтенант, ранее, казалось, уже задремавший.

– Однако, какой сметливый и храбрый народ гуарани́. Держатся независимо. Слову своему верны. Внимательно следят за всем, что происходит у нас, – произнёс Касьянов.

– Они утверждают, якобы их древние предки были белыми, как и европейцы. Сколь это правдоподобно? – с интересом спросил Пазухин, пошевелив палкой в углях, пытаясь рассмотреть, как печётся картошка.

– Не спеши, Лёша. Не вороши угли раньше времени. Пусть ещё попечётся. Да и угли ещё слабые, – заметил Касьянов.

– произнёс засыпающий лейтенант.

– Вот ещё один поэт! Скольких таких пришлось повстречать на войне. Или они на войне, как грибы родятся? – с усмешкой произнёс Пазухин.

– Я не часто встречал. Здесь в Парагвае знаю одного – Полякова из донских казаков, – заметил Касьянов.

– О, Борис. Тебе не свезло. Я уже в окопах Германской познакомился с таковыми, и понял, что война пробуждает порой самые высокие и благородные человеческие эмоции.

– Интересно. Поведай, Алексей, – с интересом попросил Касьянов.

– Ну вот, например, Николай Гумилёв. Слышал о нём? – спросил Пазухин.

– Ещё бы! И ты был знаком с Гумилёвым? Где, когда?

– Это произошло в Питере. Весной 1917-го. Выпал мне отпуск, и прямо с фронта мы двинули в Петроград. В кабаке увидел я Гумилёва, там и познакомились. Забыл название той ресторации…Какой-то «Приют…». Точно не помню. Словом, кабак, где собиралась вся питерская богема. А привёл меня туда ещё один поэт. Но об этом потом…, – стал рассказывать Пазухин.

– Он что ж, пил и читал стихи?

– Да, ты знаешь, мы с другом вошли и тот будучи сам из поэтической среды сразу узнал Гумилёва. Совпало так, что Гумилёв тоже приехал с фронта и сидел со своими друзьями-фронтовыми офицерами. Мы сразу к ним подъехали и уселись все вместе. Помню много интересных рассказов, и стихи лились, как и пиво в тот день. А второй раз встретились там же, так пили водку и опять читались стихи. Был там с ним в цивильном друг его, тоже поэт или писатель с простой фамилией Ива́нов. Георгий кажется.

– Я слышал, что Гумилёв слыл немалым храбрецом и героем?

– Немного, не мало, но два Георгия у него красовались на груди, – отвечал Пазухин.

– Вроде бы, большевики расправились с ним? – спросил Касьянов.

– Да, печальная участь. Не пощадили суки этого талантливого и умного человека.

– Надо помянуть его, – произнес Пазухин и перекрестился.

Касьянов же согласно кивнул головой и разлил по кружкам. Они выпили по глотку.

– А тот, кто привёл тебя, что за персона? – спросил Касьянов.

– Знаешь, Борис. То – загадочная личность, артиллерист, прапорщик. Из реалистов сразу на фронт. Стихи писал неплохие. Звали его Кирилл Космин. Мы с ним в Брусиловском прорыве участвовали. Он в нашей конно-артиллерийской батарее служил. Артиллеристы эти здорово нам тогда под Тернополем помогли при прорыве австрийского фронта. И в разведку мы с ним ходили. Это с ним я весной 17-го в Питер в отпуск ездил и с Гумилёвым познакомился. Потом уже после Германского фронта мы пересекались. В 18-м году весной на юге встретились, в Мелитополе. Тогда с Дроздовским на Дон прорывались, вот там и повстречались. Он – молодец, сразу с нами пошёл и дрался у Дроздовского в стрелках пока его в артиллерию не направили. Генерал Деникин тогда начал реорганизацию Добрармии. А я тогда же к кубанцам подался в конницу.

– Да, славное было начало Белого дела! Есть, что вспомнить! – с грустью произнёс Касьянов, – Я у Деникина только весной 1919-го оказался.

– А потом мы встретились в октябре 19-го в Касторной – под Воронежем. И я тогда же познакомился ещё с одни известным поэтом. Зовут его Николай. Всё время путаюсь с его фамилией – Староверов, Трувоверов… Вспомнил – Туроверов! Я его не раз потом слушал и на Лемносе. Когда прощались, а он в Европу уезжал, то столь душевные стихи читал, что до слез тогда пробирало.

– Ну ты даёшь, Алексей! Такую фамилию не запомнить. Ведь это – наш эмигрантский Есенин.

– Ты знаешь, Борис, я о Есенине мало слышал и стихов его не знаю.

– Напрасно, Лёша! Есенин – это новая звезда России. Крестьянский поэт, талант, загубленный советами, – упрекнул Касьянов.

– Уволь, он, как я слышал, спелся с большевиками.

– Навряд ли. Почему тогда его нашли повешенным в гостинице «Англитер»? Такой жизнелюбивый человек, каким был Есенин, сам себя в петлю не сунет.

– Бог – ему судья! Туроверов-то в эмиграции, в Париже. А вот что сучилось с Косминым и с нашим общим другом Усачёвым – неизвестно. В эмиграции я о них ничего не слышал. Наверно остались в России и как-то скрываются от ГПУ и чекистов. Может быть и в лагерях сидят, а может быть уже и в живых их нет, – подметил Пазухин.

– А как тебе сейчас стихи Туроверова? Он ведь и ныне публикуется.

– Стихи-то сильные, но я не силён ни в словесности, ни в филологии, ни в философии. Давай лучше выпьем ещё, да картошку попробуем, испеклась поди, – предложил Пазухин.

Колонна парагвайских пулеметчиков в движении.

Касьянов согласился и разлил спиртное по кружкам. Они разворошили угли и достали из костра с десяток картофелин. Разбудив лейтенанта, предложили ему выпить с ними. Тот отказался от выпивки, но картошке обрадовался. Очистив клубни от горелых мест, присолили. Сдвинув кружки, капитаны выпили за здоровье. Закусили дымившейся горячей картошкой. Та чуть-чуть пригорела, покрылась коричневой корочкой, но была очень вкусна. Лейтенант, покурил, слушая разговор своих сослуживцев, затем укрывшись пончо, вновь отдался сну.

А Пазухин и Касьянов всё предавались воспоминаниям. Теперь они вспоминали о своих любимых женщинах. Алексей рассказывал, как он познакомился со своей будущей женой в Феодосии в 1920-м. Честно поведал, что «снял» её, как девочку в ресторане. Кстати вспомнил и о том, что тогда услышал выступление ещё одного «поэта» – «иуды» Волошина.

– Да, Волошин – масон! Он на белых вроде бы работал, но и красные его не тронули. А не тронули потому, что был двойным тайным агентом ВЧК. В Крыму в конце 1920-го – в начале 1921-го жестокие кровавые расправы были с теми, кто советскую власть не любил, но Волошин все ж в эмиграцию не ушёл. И вот его большевики не тронули, – подметил Касьянов.

– Я бы этого Волошина уже в 20-м к стенке прислонил, но общественное мнение…, мать их! Гнилая интеллигенция! – согласился Пазухин.

– Ну, а когда же ты женился, Алексей?

– Это, друг мой, Боря, уже на Лемносе случилось, после того, как понял я, что она за мной до конца последует. В ноябре 20-го уже за Турецким валом, от Карповой Балки, где нас красные в кавалерийском сражении в конец разнесли[12], я через весь Крым верхом за два с половиной дня к ней долетел в Феодосию. А уж оттуда мы вместе с кубанскими казаками на последнем корабле на остров Лемнос пришли. Понял я, что раз она за мной и в такую дыру последовала, то значит не просто в эмиграцию подалась, – подвёл итог Пазухин.

– А где она сейчас?

– В Асунсьоне, ждёт меня с двумя детьми – с сыном и с доченькой, – отвечал Пазухин.

– Счастливый ты, Алексей. У тебя жена и двое детей! – промолвил Касьянов и вздохнул.

– А ты почему не удосужился? – спросил Пазухин, зевая и потирая глаза.

– Потом как-нибудь расскажу. Ложись, поспи капитан. Завтра тяжёлый день будет, – промолвил Касьянов.

Пазухин утвердительно и сонно качнул головой, устроился на подстилке, подложив под голову седло. Касьянов укрыл его кавалерийской буркой и тот вскоре засопел. А командир эскадрона предался своим нелёгким воспоминаниям.

Комэск Касьянов долго смотрел на догорающие угли костра и пытался обрести покой в душе. Ему казалось, что чувство мира и покоя вот-вот вернётся к нему. Но разговор с Пазухиным и выпивка слишком растревожили его. Потому мысли о любимой женщине вновь приходили к нему и не давали покоя.

Он тогда ещё ротмистр Русской армии Юга России впервые увидел её в театре «Ренессанс» в Севастополе летом 1920-го года. Приехав в Севастополь на несколько дней после контузии с фронта на лечение, он намеревался по предписанию врачей ехать через несколько дней под Феодосию на Чокракские лечебные грязи. Здесь в Севастополе он услышал, что дают какую-то новую музыкальную постановку Кальмана, не удержался и купил билет в театр. Ещё будучи корнетом (после окончания 2-го Московского Императора Николая I кадетского корпуса), он полюбил театр и особенно оперетту.

Прима великолепно пела, исполняя первую роль в недавно полюбившейся российской публике оперетте «Сильва». Чудный, бархатистый контральто[13] певицы и её внешность сразили его. Он дождался её после окончания оперетты у служебного входа, поцеловал руку, представился, подарил цветы и пригласил в ресторан. К его удивлению она согласилась, и они поехали пить шампанское.

Три бутылки полусухого сразу сблизили их, и они перешли на «ты». Она очаровательно курила через мундштук длинную папиросу и пускала кольца дыма ему в лицо. Между ними завязался интимный разговор. Ротмистр крутил концы русых усов и взирал на неё голубыми тёплыми хмельными глазами. Разговор их вроде и был поверхностным, но сопровождался столь яркими и невербальными проявлениями, что им самим казалось будто бы они попали в какой-то сказочный мир. Она неспешно жестикулировала своими гибкими руками и длинными пальцами, что напоминало ему стебли лилий, колеблемых потоками чистых речных вод. Отпивая шампанское небольшими глотками, она томно вздыхала. Её тёмно-синие глаза порой вспыхивали страстью кошки, которая на охоте готовится к нападению. Ярко крашенные уста-кораллы, сахарные зубы взывали к поцелуям. Стрижка под каре, чёлка каштановых волос, длинная шея, доступные для нежных прикосновений и ласк – вызывали в нём неуёмную страсть. Ему хотелось взять её за волосы обеими руками, терзать её своими лобзаниями и душить в своих объятиях. Она медленно и сладострастно откусила кусочек шоколадной плитки, обнажая белоснежные передние зубы, прижав шоколад кончиком языка к нёбу, ожидая, когда тот растает. По телу ротмистра от маковки головы и до чресл прошла волна трепета. Он не выдержал и нежно коснулся своими устами её уст. Она также нежно и томно отвечала ему тем же. Окружающий мир пропал куда-то. В шумящем, спорящем, пьющем, закусывающем, ресторане, казалось остались только они одни.

– Поедем ко мне? – тихо произнёс он ей на ушко.

– Куда к тебе? – столь же тихо спросила она.

– Ко мне на квартиру.

– Едем.

Он поднялся, склонился, поцеловал кисть её правой руки, поцелуями покрыл её тонкие персты. Затем предложил ей руку. Она подала свою и поднялась со стула. Её чуть-чуть пошатывало.

– Голова кружится, – устало произнесла она, туша папиросу в остатках шампанского в бокале.

Ротмистр нежно охватил её талию. Её правая легла ему на золотой погон. Так она смогла опереться на него. Не спеша он повёл её к выходу. За парадным входом в ресторацию благоухал южный, закатный вечер. На улице после дымного, прокуренного ресторана их овеяло и освежило соленым морским ветерком. Грозный, величественный, седой Севастополь отходил ко сну. Где-то со стороны Южной бухты доносился то шум корабельных винтов, то отдалённый грохот якорной цепи, то треск лебёдки, то какие-то другие, неясные звуки, характерные только для приморских городов, располагавших большой гаванью с множеством кораблей и пароходов. Борис позвал извозчика. Тот явился из наступающей синевы, верно где-то рядом ожидал подгулявших пассажиров. Осадил коня, остановил коляску напротив «парочки». Они уселись, и извозчик повёз их по указанному адресу на Георгиевскую балку.

Когда они поднялись на второй этаж, и он закрыл за собой дверь, повернув ключом в замке изнутри квартиры, она обернулась к нему и скинула шляпку и меховую чернобурую накидку на пол. Он же начал быстро расстёгивать ремень и портупею, с притороченной к ним кавалерийской шашкой и кобурой с револьвером. Тем временем она сама стала расстёгивать свою полупрозрачную блузу. Тут они ринулись друг к другу и слились в длительном поцелуе. Следом он начал лобзать её шею и срывать с неё длинную узкую юбку. Она была послушна и своими движениями помогала ему. Его воинская форма и её гардероб разлетались по всей комнате, падая на стулья, на стол, на пол. В экстазе он успел раздеться до голого торса, стянул сапоги, оставаясь в нижнем белье. Она же оказалась почти нагой, и оставалась в одних чулках. Он подхватил её, такую доступную и желанную и понёс на руках в постель.

Потом в постели она охватила его за пояс своими скрещенными ногами, словно не желая выпускать из своих сказочных объятий и пут. Он успевал лобзать перси, шею, бёдра и, казалось, пил её, как дорогое дивное вино. Она бесконечно то стонала, то стенала в экстазе их любовного совокупления. Их безумной страсти казалось не было конца. Она извивалась и билась в его объятиях, расцарапывая его спину и плечи ногтями. Ему порой чудилось, что он в бесконечном и сладострастном, но жестоком и смертельном бою залёг в окопе и шлёт врагу в исступлении пулемётные очереди одну за другой, что осколки от взрывов ранят его сверху.

– Я сгораю от страсти, – шептал он.

– Не сгорай весь, оставь мне себя ещё! Ещё, ещё, ещё! – в исступлении вторила она.

– Ты подобна дрожащему из-за отдачи, рвущемуся из рук пулемёту, горячему от длительной стрельбы и жаркого боя, – вновь шептал он, сжимая её в своих объятиях.

– О, счастье моё! Как же давно мне не хватало этого! – лепетала она своим бархатным контральто, «осыпая» и раня его своими ногтями.

Даже после того, когда изнеможение охватило его, он застонал, но продолжал целовать её глаза, шею, плечи, колени и стопы. Казалось, что её естество, словно дивный цветок источает какой-то чудный нектар, вокруг которого он словно пчела всё кружил и не мог оторваться. Что-то дивное творилось той летней крымской ночью в небольшой севастопольской квартире! Та ночь в жизни Бориса Касьянова стала одной из тех незабываемых, которые зрелые мужчины помнят и вспоминают до конца своей жизни.

В этом полуобморочном любовном бреду они пребывали двое суток. Потом его приму вновь отвлекла сцена. Но после сцены они вновь ехали в ресторацию, а затем на квартиру, и так день за днём. Время прекратило свой ход для Бориса. Ему показалось, что нет ни войны, ни ран, ни смерти, ни болезней. Все эти дни в Севастополе он жил в каком-то сладостном, бархатном тумане. Но их медовый роман был недолог, так как он через десять дней был вынужден на несколько дней уехать в Феодосию, чтобы отметиться там по поводу лечения. Хотя любовь уже излечила его.

Пулемётный расчёт и солдаты парагвайской армии.

Вернувшись из Феодосии, Касьянов смог увидеться со своей примой только два раза. Один раз после спектакля, второй раз уже на вокзале, когда она провожала его на фронт. Он тогда уезжал в Мелитополь. Она была явно расстроена и смахивала слёзы, навернувшиеся на глаза. Он целовал её и обещал вернуться живым. Но в России они больше не увиделись. Гражданская война разлучила их надолго.

Только после Галлиполийского сидения[14] Касьянов смог разведать, где она выступала со своей труппой. Он нашёл её в Праге весной 1924-го года. Их встреча была тёплой, но всё же он почувствовал, что она переменилась и, вероятно, охладела к нему. Явно у неё был иной обожатель и богатый покровитель. Он не осмеливался допытываться об этом. А она ничего не рассказывала о своей жизни за последние годы. Да и насколько возможна была их встреча после трагедии и эвакуации из Крыма в ноябре 1920-го года? Откуда могла она знать, остался ли он жив после жестоких сражений и разгрома Русской армии, под Каховкой, Мелитополем, Перекопом, Карповой балкой, у Юшуня. Он понимал это и мысленно оправдывал её.

Борис вновь приложил все усилия к тому, чтобы вновь войти в её сердце. Но теперь он был беден и практически бездомен. Они встречались полтора месяца. Возможно, она опять увлеклась им. Зачастую их встречи в кафе и в гостинице оплачивала его прима. Он пытался работать то грузчиком, то стропальщиком, то таксистом, но достаточно заработать не получалось. Касьянов явно чувствовал и видел, что не может удовлетворить её материальных запросов, а жить за её счёт он не хотел и не мог. В Праге и в других городах Чехословакии устроиться ему не удавалось. Средств для их свиданий, тем более на совместную жизнь не хватало. И тут ему пришло письмо из Южной Америки. С болью в сердце он объяснился с ней, и к её удивлению уехал в Парагвай. Сердце его было разбито. За восемь лет эта боль так и не утихла совсем, а просыпалась при каждом намёке.

Следующим утром 15-го февраля эскадрон был тихо поднят в шесть часов по полуночи. На подъём, умывание и личные потребности ушло 15 минут. Ещё 15 минут хватило на лёгкий завтрак. Кони были быстро оседланы и взнузданы. Разведка бесшумно уже ушла вперёд. Без четверти семь утра эскадрон выступил на запад. Парагвайская кавалерия продиралась сквозь джунгли до самого вечера, лишь иногда останавливаясь на отдых на пол часа. Вечером, когда уже сумерки пали на джунгли и когда запели цикады, Касьянов остановил своих людей и велел занять позиции. Разведчики сообщили, что западнее на расстоянии в полторы мили начинается открытая местность (саванна). Там на перекрестье дорог у большой деревни располагался лагерь боливийцев. Лошадей велено было не расседлывать, но отвести в тыл эскадрона. Вокруг расположения эскадрона были выставлены посты охранения и секреты. Курить и разводить костры запретили. Людям было приказано тихо вести себя, громко не разговаривать, отдыхать, но держать оружие наготове.

Собрав всех офицеров в кружок в стороне от позиций, командир эскадрона и начальник штаба повели совещание. На совещании кроме Касьянова присутствовало ещё шестеро человек. На бурке развернули подробную карту-двухвёрстку, составленную русскими разведчиками ещё лет пять назад.

– ¡Señores oficiales! Tenemos que atacar el campamento Boliviano cerca de la aldea de Saavedra, y luego, por orden del comando, decidimos lanzar un ataque inesperado y poderoso a la fortificación de Pueblo Navidad. Esta misión fue ordenada por nuestro escuadrón de caballería de La primera división de infantería. El enemigo no nos espera. Pero tiene al menos tres puntos de ametralladora. Los cálculos de ametralladoras están protegidos por bolsas de arena. Puestos secretos y guardias expuestos, (Господа офицеры! Нам предстоит атаковать лагерь боливийцев у деревни Сааведра, а затем по приказу командования принято решение нанести неожиданный и мощный удар по укреплению Пуэсто Навидад. Выполнить эту миссию приказано нашему кавалерийскому эскадрону Первой пехотной дивизии. Противник нас не ждёт. Но у него не менее трёх пулемётных точек. Пулемётные расчёты защищены мешками с песком. Выставлены секретные посты и караулы) – объяснял ситуацию на испанском Касьянов.

Пазухин оголив клинок своей шашки, водил её остриём по карте, указывая офицерам на расположение противника.

– Capitán, ¿es posible atacarlos desde la retaguardia o desde los flancos? (Господин капитан, возможно ли атаковать их с тыла или с флангов?) – спросил креол – один из лейтенантов (комвзвод).

– El terreno no permite eludir al enemigo desde la retaguardia o golpear desde los flancos (Местность совершенно не позволяет обойти противника с тыла или ударить с флангов), – отвечал начальник штаба.

– Bajo el fuego de las ametralladoras, podemos perder todo el escuadrón. Y nuestra tarea es noquear a los Bolivianos y ocupar un punto en el pueblo en el cruce de carreteras (Под огнём пулемётов мы можем потерять весь эскадрон. А наша задача – выбить боливийцев и занять пункт у деревни на пересечении дорог), – заметил усатый старший лейтенант из метисов.

– Claro, teniente. Pero no atacaremos sus ametralladoras con las fuerzas del escuadrón (Совершенно верно, лейтенант. Но мы не будем атаковать их пулемёты силами эскадрона), – отвечал Касьянов.

– ¿Cuál es nuestra tarea? (В чём заключается наша задача?) – спросил лейтенант креол.

– La tarea del escuadrón también es suya, Caballeros, noquear al enemigo del campamento después de eso, сómo se destruirán los nidos de ametralladoras (Задача эскадрона и ваша, господа, выбить противника из лагеря после того, как будут уничтожены пулемётные гнёзда), – отвечал Пазухин.

– ¿Y cómo se desactivarán las ametralladoras enemigas? (А как будут выведены из боя пулемёты противника)? – поинтересовался креол.

– Y esta es la tarea de la sede y la inteligencia. Pido a los señores oficiales que se dispersen y regresen a sus deberes. Preparen a la gente para la batalla. Espera al equipo al ataque (А это уже задача штаба и разведки. Прошу господ офицеров разойтись и вернуться к своим обязанностям. Готовьте людей к бою. Ждите команды к атаке), – закончил совещание Касьянов.

– Начальника штаба и командира разведгруппы прошу остаться, – добавил комэск уже только по-русски.

Пазухин и фон Экстейн остались. Прочие офицеры разошлись.

– Наша задача, господа, снять расчёты пулемётов противника за три минуты до начала атаки эскадрона, – произнёс Касьянов.

– Когда начнём? – спросил Пазухин.

– Утром, в пять часов, ещё до рассвета, – отвечал комэск.

– Борис, разреши мне? Я не раз ходил в разведку, лез под колючку, брал языка – попросил Пазухин.

– Нет, Алексей. Это – не разведка. Это – диверсионно-штурмовой бросок. Твоё дело – вести эскадрон в напуск на лагерь противника. Для кавалерии и конницы в современной войне главное – неожиданность нападения. Пулемётами займемся я и лейтенант с его разведчиками, – безоговорочно произнёс Касьянов.

– Господин барон, твои стрелки-гуарани́ смогут тихо, близко подобраться и снять секреты, а потом и расчёты двух пулемётов, что установлены левее и правее лагеря и фланкируют подходы к нему? – спросил он у фон Экстейна.

– Должны, – было ответом.

– Ну а третий? – спросил Пазухин.

– А с третьим займемся мы с лейтенантом. Как, Александр?

– Займёмся. Только нужно взять с собой пару гранат, – отвечал лейтенант.

Парагвайская пехота на марше.

– Да, этот третий пулемёт, установленный как раз на скрещении дорог, будет последним, после того, как гуарани́ снимут два первых и дадут знак об этом, – произнёс комэск.

– Значит два разрыва гранат будут означать начало атаки? – уточнил Пазухин.

– Вы догадливы, господин капитан, – тихо резюмировал Касьянов.

Предрассветным утром смолкли даже цикады. Деревья, кусты, травы, реки, озёра и болота, с крокодилами, прочими гадами и земноводными, насекомые, птицы и звери, всё замерло или уснуло как бы на час или полчаса перед восходом солнца. В воздухе повисла мельчайшая паутина лёгкого, влажного тумана, образующего росу. В этот час люди и животные спят особо крепким сном. Только самые опасные хищники, такие как ягуар или оцелот[15] выходят на охоту. Но самой опасной охотой в этот час становится та, которую ведёт человек.

Как раз в этот час десять разрисованных, закамуфлированных индейцев и два офицера в униформе цвета «хаки», выбрались из джунглей, и, где согнувшись, вперебежку, где ползком, двинулись к позициям боливийского отряда, занимавшего перекрестье двух важных дорог в провинции Чако. Лагерь боливийцев спал крепким сном. Часовых видно не было. Подобравшись ближе к вражескому лагерю, разведчики разделились на три группы. Одна группа из пятерых гуарани́ поползла левее, а вторая из пятерых – правее. Они тихо подобрались к спящим боливийским секретам и без звука перекололи часовых копьями и ножами. Это стало ясно по тихому свисту-клёкоту белохвостого дымчатого коршуна, которому так натурально подражали индейцы.

Двое офицеров подползли к лагерю и замерли недалеко от пулемётного гнезда, прикрывавшего перекрёсток. Они с тревогой смотрели в верх – в светлеющее небо. И вот сначала слева, а через несколько секунд справа вверх взметнулись две стрелы с горящей у наконечника паклей. Это был знак к броску. Всё было тихо. Вероятно, пулемётный расчёт боливийцев спал у пулемёта, устроившись на мешках с песком. Два офицера бесшумно поднялись и сделали бросок в сторону пулемётного гнезда. Не добежав метров двадцати до пулемёта, они замерли. Вырвав кольца с предохранителями, метнули гранаты и пали на землю. Два разрыва, взметнулись вверх и, казалось, разворотили пулемётное гнездо. Ещё через несколько секунд раздался конский топот, а следом лихой казачий свист встревожил и рассёк округу. Кавалерийский эскадрон парагвайской армии во весь опор нёсся на очнувшийся от сна лагерь боливийцев. Раздались первые хаотичные выстрелы и крики. Конский топот и гул атаки нарастали ежесекундно. Но тут совершенно неожиданно для офицеров, метнувших гранаты, ударил боливийский пулемёт. Он дал три явно прицельных и длинных очереди.

– Кто-то уцелел, суки! – прошипел лейтенант с досадой и злостью в голосе.

Касьянов поднявшись, присел и, развернувшись на восток, увидел, что пулемётными очередями положило и вышибло из строя с десяток лошадей, выбив из сёдел около полутора десятков кавалеристов. Верховые стали останавливать и разворачивать коней. Комэск понял, что Пазухин увидел – один пулемёт не подавлен, остановил атаку и стал возвращать эскадрон вспять – в укрытие. Теперь всё решали секунды…

Пулемёт дал ещё две длинных очереди и замолчал. Опыт и интуиция мгновенно подсказали, что закончилась лента и пулемётчик перезаряжает. Комэск тут же вытянул последнюю гранату, притороченную у пояса за спиной и метнулся к пулемётному гнезду.

– Стой! Борис, Стой! – прокричал лейтенант, пытаясь задержать командира.

За две-три секунды Касьянов стремительно пробежал около двадцати шагов и почти достиг пулемётного гнезда. Но пулемётчик успел перезарядить и дать короткую очередь. А комэск, падая грудью на ствол боевой машины успел выдернуть кольцо чеки и катнуть гранату в сторону расчёта.

Взрывом вновь разметало гнездо, но Касьянов остался лежать грудью к земле, прикрывая пулемёт собой. Лейтенант метнулся вслед за своим командиром. Подбежал, развернул командира, бережно положив его на спину. Пятна густой, алой крови обильно выступали у комэска на груди, пропитывая маскировку цвета «хаки».

– Зачем так? Борис! Дыши, не закрывай глаза, сейчас тебя повезут в санбат. Держись! – взывал к нему лейтенант со слезами на глазах.

– Пулемёт горячий,…отдача… и дрожал, как живой…, – пролепетал комэск в ответ и тяжело выдохнул, чтобы больше не дышать.

Солнце вставало над джунглями, озаряя первыми потоками света поле боя. Лейтенант поднялся и посмотрел на восток, утирая слёзы и прикрывая ладонью глаза от солнечных лучей. Эскадрон вновь перешёл в атаку и в развёрнутом строю атаковал расположение противника. Через четверть часа боливийцы бежали, полностью оставив лагерь, бросив оружие, пулемёты, убитых и оставив десятки раненых на милость победителя.

Капитан парагвайской армии Борис Павлович Касьянов, бывший ротмистр Псковского лейб-драгунского Ея Величества полка, погиб 16 февраля 1933 года у деревни Сааведра. Его эскадрон разгромил боливийский отряд, прикрывавший важное стратегическое направление и скрещение дорог в провинции Чако. Посмертно Касьянову было присвоено звание майора. В честь него названы дорога, мост и улица «Mayor Kasianoff» в Асунсьоне. Сам он похоронен возле православного храма в столице Парагвая.

Удивительно ли? Поэтическая строфа, написанная сразу после победы в Великой Отечественной войне советским поэтом-фронтовиком Николаем Заболоцким, оказалась очень созвучной подвигу русского героя Чакской войны, хотя поэт верно не знал об этом герое. Вероятно, все войны похожи, и на каждой из них есть место подобным подвигам:

Сообщение о том, что в конце сентября 1932-го года капитулировал боливийский гарнизон форта «Бокерон» быстро разнеслось по всем частям и соединениям вооружённых сил Парагвая. Это известие было воспринято с большим воодушевлением и вдохновило всех без исключения солдат и офицеров. Сдача форта и капитуляция боливийцев укрепили патриотический подъём парагвайского народа, проявившийся уже в самом начале войны. Это же послужило и причиной того, что командование вооружённых сил решило начать наступление на запад. Теперь целью парагвайской армии стал форт «Кораллес».

Схема первого сражения за форт Нанаву в январе 1933

Стояла сухая прохладная для этих мест погода начала октября. Полным ходом шла южноамериканская весна. Солнце сияло на небосводе целыми днями. Ночью и ранним утром температура не опускалась ниже плюс 12 градусов по Цельсию. Днём не поднималась выше 22. Местные такую погоду считали прохладной, и даже холодной, но для русских эмигрантов сложно было придумать что-нибудь лучше.

В один из таких ярких весенних дней бывший ротмистр Добровольческой и Русской армии, а ныне командир 3-го пехотного полка парагвайской армии майор Салазкин Сергей Сергеевич, получил пакет из штаба дивизии. Распечатав его, и прочитав письменное указание начальства, он отпустил конного штабного офицера и велел своему вестовому собрать старших офицеров полка на совещание. Предстояло обсудить план действий. Восемь офицеров собрались в сравнительно большой штабной палатке за разборным деревянным столом. На столе была разложена карта провинции Чако.

– Señores oficiales, he recibido la orden del comando de avanzar hacia el fuerte Coralies y llevar a cabo un reconocimiento en la batalla (Господа офицеры, мной получен приказ командования выдвинуться к форту «Кораллес» и провести разведку боем), – объявил подчинённым комполка.

– Señor comandante, ¿es nuestra tarea dominar el fuerte? (Господин командир, в нашу задачу входит овладение фортом?) – спросил старший лейтенант, начальник разведки – метис по имени Санчо Куэльо, указывая на расположение форта на карте.

– Claro! El mando tiene grandes esperanzas en nuestro regimiento. Pero si no logramos tomar Coralesus, al menos podremos equilibrar nuestras fuerzas con las del enemigo en este sector del frente. Estamos investigando la situación. (Конечно! Командование возлагает на наш полк большие надежды. Но если нам не удастся взять «Кораллес», то хотя бы сможем соразмерить свои силы с силами противника на этом участке фронта. Мы, наконец, разведаем обстановку), – отвечал майор.

– Señor mayor, me atrevo a señalar que tenemos una clara falta de municiones. Todavía hay suficientes cartuchos para rifles y ametralladoras. Pero especialmente pocas granadas de mano. (Господин майор, смею заметить, что у нас явный недостаток боеприпасов. Патронов для винтовок и пулемётов ещё хватает. Но особенно мало ручных гранат), – заметил капитан-креол – начальник по снабжению.

– Cuánto tiempo se tarda en entregar una munición completa de granadas? Sí, y los cartuchos tienen que reponerse (Сколько времени потребуется на доставку полного боекомплекта гранат? Да и патроны есть необходимость пополнить), – задал вопрос майор.

– Ya he presentado un informe y una solicitud para reponer municiones. Pero creo que solo lo traerán en una semana. En la parte trasera, todos los vehículos están ocupados. Todos se entregan en Carretas, se aprovechan de caballos y toros. (Мной уже поданы рапорт и запрос на пополнение боеприпасов. Но думаю привезут лишь через неделю. В тыловых частях все автомобили заняты. Всё доставляют на возах, запрягают лошадей и быков), – отвечал зам. по снабжению.

– No, Caballeros. ¡No esperaremos ni un día! Hablaremos mañana al amanecer. Ascenso a las cinco de la mañana y marcha hacia Adelante. (Нет, господа. Ждать мы не будем ни дня! Выступаем завтра же с рассветом. Подъём в пять утра и походным порядком вперёд…)

– Cómo vamos a luchar si nos quedamos sin munición? (Как же мы будем сражаться, если закончатся патроны?) – с удивлением спросил капитан-снабженец.

– Si Dios quiere, los cartuchos y las granadas nos alcanzarán en la marcha. No hay tiempo que perder. Si Dios no lo permita, los cartuchos se agotan, tenemos bayonetas, culatas de rifles, machetes. Finalmente, palas, cuchillos y hachas. (Даст Бог, патроны и гранаты догонят нас на марше. Нельзя терять время. Если же не дай Господь, патроны закончатся, у нас есть штыки, приклады винтовок, мачете. Наконец – лопаты, ножи и топоры), – твёрдо произнёс комполка.

– Pero fue ineficaz incluso en la época de los conquistadores en el siglo XVI! (Но это было неэффективно даже во времена конкистадоров в XVI веке!) – с удивлением произнёс капитан-снабженец.

– Créanme, Caballeros, en el frente Alemán en 1915, he visto repetidamente a soldados rusos repeler ataques y golpear a soldados alemanes en combates cuerpo a cuerpo. Y nuestros soldados ahora están luchando por la Patria y no cederán a los soldados rusos de la guerra Alemana. (Поверьте, господа, на Германском фронте в 1915 году, мне не раз приходилось видеть, как русские солдаты отбивали атаки и били германских солдат в рукопашных схватках. А наши солдаты сейчас сражаются за Родину, и не уступят русским солдатам времён Германской войны), – убеждённо произнёс майор.

Многие офицеры были удивлены словами своего командира, но одобрительно закивали головами. Капитан-снабженец пожал плечами, вздохнул и вынужден был согласиться со всеми.

– Les pido a todos que comiencen a preparar la transición de la mañana y regresen a sus unidades (Прошу всех приступить к подготовке утреннего перехода, и вернуться к своим подразделениям), – приказал майор. – Y tú, Sancho, la mañana, media hora antes de la presentación, se adelantaron reconocimiento y seguridad para evitar que nos emboscaran (А ты, Санчо, утром за пол часа до выступления вышли вперёд разведку и охранение, чтобы нам не попасть в засаду), – добавил он, обращаясь к начальнику разведки.

– Lo haré, comandante. (Всё исполню, командир), – было ему ответом.

За полтора дневных перехода пехотный полк под руководством майора Салазкина без шума и суеты прошёл около 25 миль[16] и скрытно остановился в 2 милях от форта «Корралес». Боливийский гарнизон явно не подозревал о том, что противник находится так близко. Однако разведка донесла, что форт охраняется хорошо; караул несёт свою службу, часовые меняются каждые два часа, вокруг форта на расстоянии винтовочного выстрела были выставлены хорошо замаскированные пикеты и форпосты с пулемётами.

Для того, чтобы узнать какова численность и вооружение гарнизона, майор Салазкин и начальник разведки решили выделить из состава полка специальный отряд численностью в 300 человек. Все они были добровольцами. Офицерам этого отряда была поставлена особая задача. Руководил этим отрядом старший лейтенант Санчо Куэлью.

Вечером специальный отряд ушёл на северо-восток. В скоротечной и внезапной схватке парагвайцы овладели двумя форпостами юго-восточнее форта. В бою погибли трое боливийцев и один парагваец. В руках парагвайцев оказались два пулемёта, были взяты пятеро пленных. С этих форпостов парагвайские солдаты обстреляли форт. Быстро приближалась ночь. Боливийцы не рискнули атаковать противника в наступавшей темноте. На это и рассчитывал майор Салазкин. Той же ночью вокруг форта и произошла серьёзная перегруппировка сил парагвайского полка.

Ранним утром – около 5.30 парагвайский отряд вновь открыл огонь по форту с юго-востока. Боливийцы, ожидая атаки, стянули все свои пулемёты и большую часть полевых орудий в этот сектор обороны. Началась ожесточённая пулемётно-артиллерийская дуэль. Через пол часа после начала этой перестрелки на глазах офицеров и солдат боливийского гарнизона специальный отряд парагвайцев начал отступление. Боливийцы не заставили себя долго ждать и стремительно выдвинулись из форта силами двух батальонов – до 450 штыков для преследования отступавших. Ещё через двадцать минут эти два батальона боливийцев оказались почти в полном окружении и были обстреляны с трёх сторон. Оказавшись в засаде, боливийские солдаты стали бросать оружие и сдаваться в плен.

А тем временем другой крупный отряд парагвайской пехоты численностью до 500 штыков без шума и выстрелов стремительно двинулся на штурм форта с севера. Когда оставшиеся в укреплениях форта боливийские солдаты и офицеры поняли, что произошло, было уже поздно перетаскивать орудия и пулемёты. Молча, без единого крика бойцы парагвайской армии преодолели земляные эскарпы и валы, по приставным лестницам и канатам быстро полезли на каменные и бревенчатые укрепления. Зазвучали первые выстрелы, но они не остановили натиска парагвайцев. В дело пошли штыки, приклады и мачете.

Эту штыковую атаку возглавил сам майор Сергей Салазкин. Винтовка со штыком в его руках стала страшным оружием. Он сам «посадил» на штык германского офицера, а затем приколол ещё двух солдат. Обветренный, в порванной униформе цвета «хаки», забрызганный вражеской кровью, с винтовкой и штыком наперевес, в окружении своих остервеневших от крови, офицеров и солдат, он выглядел устрашающе.

Не ожидавшие столь решительного штурма, перетрусившие боливийцы стали бросать оружие. И четверти часа не прошло как боливийский гарнизон выкинул белый флаг. И над фортом «Кораллес» вновь водрузили знамя Парагвая. В плен к парагвайцам сдались около 700 офицеров и солдат противника. Из них было 45 человек легкораненых. Противник потерял 105 человек убитыми и 128 человек тяжелоранеными. В пехотном полку майора Салазкина 27 солдат приняли смерть как храбрецы, ранено было всего 10 человек.

Через три дня в форт прибыли боеприпасы и подкрепления. Полк Салазкина был усилен двумя пехотными ротами, отдельным эскадроном кавалерии и лёгкой миномётной батареей. В общем к 1258 бойцам полка добавились ещё 120 штыков, 155 сабель и шесть миномётов системы «Стокс-Брандт» калибром 81-мм. Теперь целью этого соединения стало вторжение на территорию, ранее контролируемую Боливией. Для сопровождения пленных в глубь парагвайской территории было выделено 2 офицера, 50 пехотинцев и 20 кавалеристов. Раненых боливийцев распределили по ближайшим полевым лазаретам.

Вскоре соединение под командованием майора Салазкина выступило на запад. В те дни парагвайские силы, общей численностью около 15 тысяч штыков и сабель, перешли в решительное наступление в Северном Чако. Боевые действия развернулись по всему фронту, если вообще корректно называть фронтом пунктирную линию опорных пунктов с «брешами» и промежутками в десятки километров. 8-го октября 1932-го года парагвайцы заняли форты «Рамирес» и «Кастильо», боливийский форт «Лара» пал 11-го октября, форт «Юджра» – 12-го октября, а форт Арсе был взят 23-го октября. В плен к противнику попало 80 боливийских солдат и 8 офицеров, парагвайцам достались «богатые» трофеи, в первую очередь вооружение, включая ручные пулемёты и пистолеты-пулемёты в значительных количествах. Двумя днями позже, 25-го октября, парагвайские войска захватили форт «Рохас-Сильва», 26-го – форт «Алиуата» и, наконец, 30-го октября наступила очередь форта «Фернандес». Прорвав к началу ноября линию боливийских фортов, парагвайцы, возглавляемые полковником Хосе Феликсом Эстигаррибией, устремились вглубь территории, контролируемой боливийцами. Значительно уступавшие противнику в численности боливийские силы (около 4000 штыков) довольно беспорядочно отходили под нажимом 1-го армейского корпуса парагвайской армии (в его составе появилась новая – 4-я пехотная дивизия). 5 ноября боливийцы предприняли ряд контратак в районе форта «Платанильос» и смогли задержать парагвайское продвижение.

Окончательно боливийцы остановили противника лишь на подступах к форту «Сааведра». 4-го декабря 1932-го года состоялся первый воздушный бой за Гран-Чако: парагвайский Potez 25 (лейтенант Бенитос Вера с офицером-наблюдателем) был сбит боливийским Vickers Type 143 Bolivian Scout (капитан Рафаэль Пабон). Оба парагвайца погибли.

Под давлением общественности и части военных президент Боливии Саламанка назначил командующим в Чако генерала Ганса Кундта, который потребовал форсировать мобилизацию и преступил к планированию наступательных действий.

Войска, под началом майора Салазкина вышли к укреплённому городку Акуа-Рика. Разведка сообщила, что боливийцы создали надёжную оборону в округе городка. Майор попытался прорваться к городу с юга, но два батальона его соединения наткнулись на линию окопов с колючей проволокой и пулемётные гнёзда. Салазкин приказал отходить, так как наступление могло сопровождаться большими потерями. Кроме того, он понял, что его соединение слишком далеко выдвинулось на запад и оторвалось от коммуникаций парагвайской армии. Попытка парагвайских частей взять старые боливийские укрепления по всей линии боевых столкновений также не удалась. Война стала приобретать характер позиционной. Для немецких офицеров с их опытом Первой Мировой войны это была знакомая ситуация.

Понимая, что может оказаться в окружении, Салазкин стал отводить своё соединение к ближайшему парагвайскому форту, которым был форт «Нанава»[17]. Через два дневных перехода соединение достигло окрестностей форта и расположилось севернее него. Здесь 3-й пехотный полк соединился с другими частями парагвайской армии – с 5-й дивизией, которой командовал подполковник Иррасобола. По всей линии столкновений начались незначительные бои, которые длились дней десять. В Южной Америке наступило лето. В декабре из штаба дивизии пришло известие, что объявлено Рождественское перемирие.

Затишье, позиционные бои, а следом перемирие привели майора Салазкина в состояние тревожной меланхолии, а порой накатывало и уныние, что совершенно не соответствовало его холерической натуре. Он было запил со своим другом – начальником разведки Санчо Куэльо и пил чуть ли не неделю. Но потом взялся за ум и стал активно заниматься укреплениями позиций, обеспечением полка боеприпасами и продовольствием. Но иногда, особенно вечером у костра, после забот и разъездов, когда он с другом по русской традиции пил чай, приходили часы воспоминаний и размышлений о прошлой жизни. В беседах с Санчо он охотно делился своими воспоминаниями. Тогда наступали минуты молчания, и майор особенно остро вновь переживал прожитое.

Так однажды, тихим и тёплым февральским вечером они с Санчо жгли костерок и беседовали. Котелок с водой висел над костром на шомполе, укреплённом между двумя рогатинами, воткнутыми в землю. Дымились две кружки, полные кипятка. В них заваривался крепкий чай.

– ¿Qué escriben desde casa? (Что пишут из дома?) – поинтересовался Сергей у своего друга.

– Mi esposa dice que los productos son caros. La leche, el maíz, la harina, la carne, todo se ha encarecido una vez y media, (Жена пишет, что продукты дорожают. Молоко, маис, мука, мясо, всё подорожало в полтора раза), – пожаловался Санчо.

– Guerra. Cuando la guerra, las mujeres y los niños sufren sobre todo. (Война. Когда война, женщины и дети страдают прежде всего), – вздохнув молвил майор.

– Los niños son los más patéticos. Crecen rápidamente durante la Guerra. (Детей жалко более всего. Они во время войны быстро взрослеют), – заметил разведчик.

– Pero las mujeres en tiempos de guerra son más queridas y esperadas. (Но женщины во время войны больше любят и ждут), – с усмешкой молвил майор.

– Sergei, me hablaste de tu Última pasión, la criolla de Buenos Aires. Pero supongo que has estado muy enamorado antes. ¿Quién es esta mujer? (Сергей, ты рассказывал мне о своём последнем увлечении – о креолке из Буэнос-Айреса. Но я догадываюсь, что ты и ранее был сильно влюблён. Кто та женщина?), – спросил Куэльо.

– Eso fue hace mucho tiempo. Más en Rusia. (Это было давно. Ещё в России), – отвечал майор.

– ¿Quién es ella? ¿Cantante? ¿La dueña de la tienda? ¿O la noble señora? (Кто она? Певица? Хозяйка магазина? Или благородная сеньора?), – допытывался Санчо.

– Eres meticuloso. Inmediatamente se ve que el jefe de inteligencia. No es ni una, ni la otra, ni la tercera. (Какой ты дотошный. Сразу видно, что начальник разведки. Она – ни то, ни другое, ни третье).

– ¿Quién es? (Кто же?)

– Ella es una maestra. (Она – учитель)

– ¿Profesor? ¿En la escuela? ¿Maestro de qué? (Учитель? В школе? Учитель чего?) – с удивлением спросил разведчик.

– Profesor de literatura rusa y pintura al mismo tiempo (Учитель русской словесности и живописи одновременно).

– О! – с удивлением воскликнул разведчик.

Салазкин замолчал и стал отпивать чай из кружки мелкими глотками. Он продолжал молчать и погрузился в свои думы. Умолк и Санчо, понимая, что его «команданто», предался личным воспоминаниям, в которых ему пока не было места.

Перед мысленным взглядом Сергея явилась женская классическая гимназия в Севастополе, располагавшуюся на Соборной улице, дом 24. Это было 2-х этажное, кирпичное здание, где служила учителем его любимая женщина. Он много раз провожал её туда и встречал, когда она возвращалась домой. Случилось всё весной 1920-го года в середине марта – начале апреле, когда серо-белые холмы и курганы города и его округи ещё не опушило зеленью. Но познакомился он со своей учительницей не возле гимназии.

Салазкин тогда находился в Крыму и сражался против красных в составе Крымского корпуса генерал-майора Слащёва[18]. В середине марта, из дивизии, стоявшей у Турецкого вала, ротмистр был направлен в Севастополь в целях наведения порядка и реорганизации в частях Добрармии, Донской и Кубанской армий, эвакуированных из Новороссийска в Крым[19]. В те дни в Севастополе и в других портах и черноморских городах Крыма царили неразбериха и столпотворение. Десятки тысяч вооружённых, деморализованных, потерявшихся, лишённых организации и командования, голодных, грязных, больных, оборванных, солдат, казаков, кавказцев и офицеров высаживались с кораблей и транспортов, приходящих с Северного Кавказа в порты Крыма и шлялись, пьянствовали, ютились, ночевали по набережным, кабакам, ресторанам, вокзалам. Необходимо было привести этих людей в чувство, разоружить, обогреть, накормить, вымыть, переодеть и переобуть, перевооружить, переподчинить, свести в новые эскадроны, сотни, роты, полки, бригады и дивизии.

Карта боевых действий на октябрь 1933 года

Вот в эти дни Сергей впервые увидел её и услышал её голос, когда она водила своих учениц в Свято-Владимирский собор. В тот мартовский день она, во главе своих подопечных, стояла у западного портала, и громко рассказывала, что в этом памятном месте похоронены четыре великих русских адмирала: Лазарев, Корнилов, Нахимов и Истомин. Особо отметила, что трое последних, погибли, руководя обороной Севастополя в годы Крымской войны. Затем она повела своих учениц под своды храма и там рассказывала им очень интересные и мало известные вещи. Ротмистр Салазкин старался незаметно следовать за ними, прислушивался и любовался экскурсоводом. Она выглядела великолепно. Голову укрывал голубой платок из-под которого выбивались пышные пряди светло-русых волос. Синева горячих, восторженных глаз, плавные движения красивых рук, светлое короткое пальто, с накидкой из песца, длинная, синяя, юбка, облегающая бёдра, скрывавшая стройные ноги до самых туфель, – всё было прекрасно и шло ей.

Уже в соборе ротмистр осмелился подойти ближе и задать ей вопрос об архитектурных особенностях и зодчих, строивших собор. Взглянув на офицера с долей удивления, она быстро нашлась и отвечала, что закладка собора была произведена 15-го июля 1854 года, и к началу осады Севастополя успели возвести только фундамент. Голос её великолепно звучал под сводами храма. Она рассказывала, что после Крымской войны, в 1862-м году, работы по возведению собора возобновились. Для этого пригласили известного архитектора, Алексея Авдеева. Он жил тогда в Севастополе, сооружал храм святого Николая на Братском кладбище на Северной стороне. Авдеев не был сторонником официального русско-византийского стиля с его обязательным пятиглавием, приверженцем которого был автор предшествующего проекта Константин Тон. Академик Авдеев переработал проект Тона на основе изученной им действительно традиционной византийской церковной архитектуры. В 1881-м году было закончено сооружение подклетной церкви, а в 1888-м году, после смерти Авдеева – завершено строительство верхнего храма. Ротмистр благодарил за рассказ и, казалось, откланялся. Он отошёл в сторону, но продолжал внимательно наблюдать за экскурсоводом. Юные ученицы, по виду гимназистки, с интересом слушали её и тоже задавали вопросы. Она охотно и живо отвечала.

Желание познакомиться с этой дамой – наставницей молодых гимназисток, полновластно овладело им. Он незаметно проследил за тем, как после посещения собора, она отвела своих подопечных к гимназии. Прочёл у входа табличку, поведавшую ему о том, что это – учебное заведение для юных представительниц прекрасного пола. Сразу догадался, что она – педагог, который ведёт там занятия, и что встречать её нужно там после уроков во второй половине дня. Ротмистр оказался прав в своих расчётах и действиях.

Ожидая её недалеко от входа в гимназию, начиная с двух часов по полудни, и прогуливаясь туда-сюда, он зорко следил за выходившими из парадных дверей. И уже на второй день своего патрулирования ротмистр возблагодарил судьбу. Дама, которую он так желал встретить, вышла из гимназии около трёх часов дня и, поправляя накидку из писца и шляпку, остановилась у входа. На самом деле она ещё из окна второго этажа увидела и вспомнила гулявшего офицера, и теперь незаметно рассматривала его. Он понял это и потому открыто указал на себя, поклонившись ей издали. Она благосклонно отвечала тем же, и он смело пошёл ей навстречу. Так состоялось их первое знакомство. Её звали Елена. Её нисколько не смутило и не удивило его предложение. И они быстро нашли общий язык. Но она держала дистанцию. А потом последовали посещения музеев, синематографа, ресторанов, прогулки на катере и прочие свидания.

Командующий наступающими войсками Парагвая полковник Эстигаррибия приостановил продвижение и приказал частям 1-го армейского корпуса перейти к «стратегической» активной обороне. У парагвайцев стали возникать трудности со снабжением и доставкой подкреплений – плечо подвоза увеличилось, автотранспорта категорически не хватало. Начался сезон дождей и Чако-Бореаль превратился в гигантское болото.

Основной целью для своего наступления генерал Кундт и подполковник Дэвид Торо (начальник штаба 1-го армейского корпуса боливийской армии) выбрали парагвайский форт «Нанава» в южной части Чако-Бореаль. В случае его падения для боливийской армии открывалась перспектива прорыва к парагвайскому форту «Исла-Пои», а далее маячила одна из главных целей войны – выход к реке Парагвай.

Задача по овладению «Нанавой» была возложена на 7-ю пехотную дивизию боливийской армии, командиром которой являлся полковник Херардо Родригес. Дивизию усилили артиллерийской бригадой из 16 орудий. С воздуха ей оказывала содействие авиация – 12 самолётов. Всего боливийские силы, выделенные для овладения фортом, насчитывали до 6 тысяч личного состава, наступление планировалось тремя колоннами.

Защищала «Нанаву» 5-я пехотная дивизия парагвайской армии и приданные ей части. Оборонявшиеся располагали артиллерийской батареей из 4-х орудий системы Круппа (калибром 105-мм) и десятью миномётами системы Брандта (калибром 81-мм). Они хорошо укрепили парагвайскую «твердыню»: окопы полного профиля, соединённые ходами сообщения и обнесённые заграждениями из колючей проволоки и колючих кустарников, были «армированы» многочисленными Дзотами и пулемётными гнёздами. Численность личного состава гарнизона этого форта составляла от 2,5 до 3 тысяч человек. Командовал ими подполковник Луис Иррасабаль. Конечно никто в руководстве парагвайских вооружённых сил не знал, что после Рождественского перемирия, у главнокомандующего боливийской армией Кнудта появился новый начальник генерального штаба – талантливый генерал фон Клюг. Именно он руководил новой операцией по взятию форта «Нанава». Разработку операции начали ещё в период Рождественского перемирия. И уже со 2-го января 1933-го года авиация Боливии начала бомбить сам форт и позиции парагвайцев в округе форта.

Светало, когда без четверти 5 утра майор Сергей Салазкин проснулся от нарастающего в небе гула. Он быстро поднялся, накинул поверх нижнего белья маскировочную куртку и вышел из палатки. Солдаты и офицеры его полка также спешно выбирались из палаток и с тревогой всматривались вверх. Часовые взяли винтовки на изготовку, собираясь открыть огонь. Кто-то из офицеров уже сзывал своих солдат готовить пулемёты к бою. Метис-вестовой Салазкина по имени Педро Эль Баутизадо – с тревогой подбежал к нему и по-испански спросил, что прикажет господин майор.

– Inmediatamente, todo el personal tomar las armas y esconderse en las trincheras en las posiciones! Guardia para exponer la guardia exterior y secretos lejanos! (Немедленно, всему личному составу взять оружие и укрыться в окопах на позициях! Караулу выставить внешнее охранение и дальние секреты!), – прокричал майор.

Вестовой тут же побежал с этим приказом по батальонам. Солдаты мгновенно стали одеваться, разбирать оружие, составленное в пирамиды. Следом ротные и взводные командиры повели солдат в окопы.

Не прошло и трёх минут, и ещё далеко не все заняли позиции, как пять боливийских бомбардировщиков оказались над лагерем полка и стали сбрасывать бомбы на лагерь. Но личный состав полка успел оставить место своего ночлега и укрыться под зеленью пальм, деревьев или в окопах. Разрывы бомб вздыбили землю, поднимая вверх разорванные палатки с солдатскими пожитками, лёгкие повозки с продовольствием, повозку с красным крестом, два дощатых туалета. Осколки бомб, ошмётки земли, ветки деревьев, щепки разлетались в разные стороны, осыпая людей, укрывшихся в окопах или припавших к земле. Но тут из кустов по боливийским самолётам ударили два пулемёта. Один из самолётов, явно получив пробоину, задымился, развернулся и взял курс на запад. За ним последовало еще два самолёта. Но два других сделали разворот и вновь пошли атаковать лагерь. Парагвайские пулемёты вновь встретили их массированным огнём. Бомбардировщики быстро сбросили ещё по три бомбы, развернулись и ушли восвояси.

Над развороченным в пух и прах лагерем стояли пыль и дым. Разломанные повозки горели. Офицеры и солдаты, отряхивая с себя землю, пыль и грязь, ощупывали себя, улыбались, шутили. Кто-то закуривал, сдерживая дрожь в руках. Спустя десять минут командиру полка донесли, что в ходе бомбардировки погиб один солдат из хозяйственного взвода, так как тот не побежал в окоп, а решил укрыться под возом с фасолью и мукой. Ещё двое солдат были легко ранены осколками. Боливийскими бомбами разнесло полевую кухню и три воза с продовольствием, примерно половина полевых палаток было размётано или сгорело. Разнесло и палатку с медикаментами, хотя мед персонал полка остался цел. Но пехотный полк майора Салазкина отделался легко.

Прошло ещё пятнадцать минут и люди услышали, как в полутора – двух милях южнее началась массированная бомбардировка форта «Нанава». Мощные, глухие разрывы доносились до них. Земля слегка подрагивала. Вскоре над джунглями южнее поднялся дым. Вероятно, в форте что-то горело.

Комполка и его офицеры, оценив ущерб после бомбёжки, сделали выводы. Новый полевой лагерь полка расположили в стороне. Палаток уже не хватало на всех, а лагерь устраивался на продолжительное время. Потому комполка приказал строить блиндажи, перекрывая их надёжным бревенчатым настилом и двумя накатами грунта. Сам проинструктировал офицеров, чтобы учили солдат как это делается. Мало того, блиндажи и палатки хорошо маскировались ветвями пальм и деревьев. А в том месте, где стоял первый лагерь, по замыслу майора Салазкина и начальника разведки старшего лейтенанта Куэлью, солдаты устроили муляж артиллерийской батареи. Стволами орудий здесь служили, выбранные солдатами, стволы ровных деревьев, выпиленные по размеру артиллерийских.

А ещё, чему стал учить майор офицеров и солдат своего полка, так это – умению согласованно действовать в штыковом и рукопашном бою. Из старых тряпок и мешковины соорудили несколько десятков чучел, на которых солдаты и офицеры с винтовками наперевес отрабатывали удары прикладом и штыком. И ещё он учил, как разить врага холодным оружием: мачете, саблей, ножом, топором. Учил, как делать выпад, как увернуться, как сделать ложное, обманное движение, а затем внезапно ударить с другой руки. Он показывал, где у врага на теле наиболее уязвимые места, куда надо бить в первую очередь, чтобы поразить его.

Штурм «Нанавы» командование боливийской армии предполагало вести с трёх направлений – с севера, с юга и с запада. 10-го 1933-го года января при поддержке трёх бомбардировочных эскадрилий боливийцы пошли на штурм. В тот день полк майора Салазкина занял позиции на расстоянии полторы сухопутной мили северо-западнее форта. Полк прикрыл линию окопов, которую занимали солдаты гарнизона. И когда боливийцы пошли в атаку пехотинцы майора Салазкина открыли столь массированный ружейный огонь, что противник с потерями откатился и более двух суток не предпринимал в этом направлении никаких действий.

Следующее боливийское наступление на форт началось 20-го января в 5 утра под проливным дождём. При мощной артиллерийской поддержке и периодических ударах по парагвайским позициям с воздуха, войскам Ганса Кундта удалось добиться значительных успехов на центральном и южном направлениях – парагвайцы были вынуждены оставить ряд передовых постов и отойти к основной линии обороны.

Северная колонна боливийских сил под командованием подполковника Хасинто Реке Терана не смогла вовремя закончить сосредоточение, хотя выдвижение было начато ещё вечером 19-го января. Эта группа практически не приняла участия в первом штурме «Нанавы». Причина тому – труднопроходимые дебри Чако, залитые проливными дождями. Бомбардировщики боливийской авиации усердно утюжили стволы пальм, замаскированные парагвайцами под артиллерийские орудия, но в тактическом отношении никакой пользы от этих налетов для боливийцев не было.

Северная группировка боливийцев имела задачу не просто атаковать «Нанаву», а, обойдя её, замкнуть окружение форта. Сил на это у Реке Терана явно не хватало, но «Нанава» осталась в полу-окружении. Попытка боливийцев перерезать дорогу между «Нанавой» и Гондрой отрядом численностью в 100 штыков окончилась для них печально. Боливийцы столкнулись с десятикратно превосходящими силами парагвайцев – с полком майора Салазкина и были уничтожены.

Задача по окружению форта была частично решена лишь 24-го января 41-м пехотным полком боливийской армии, прибывшим под командованием подполковника Пантохи в качестве пополнения. Он сумел обойти «Нанаву» с юга и атаковать тылы парагвайцев. Положение бойцам Иррасабаля удалось выправить лишь в рукопашной схватке.

К исходу января после многодневных боёв у парагвайцев возник острый «патронный голод». Доставка боеприпасов по дорогам стала затруднительной, и на помощь защитникам форта пришла авиация. Во избежание потерь при парашютном сбросе грузов парагвайцы построили импровизированную взлётно-посадочную полосу восточнее «Нанавы» и смогли принять несколько самолётов системы Potez 25 с грузами. Парагвайские лётчики умудрились не только прорваться сквозь зенитный огонь и уклониться от боливийских истребителей, они осуществляли взлёт-посадку под артиллерийским огнём противника. Координация действий пехоты и артиллерии в войсках генерала Кундта оставляла желать лучшего.

После этих событий боливийцы прозвали форт «островом дьявола». 24-го января после мощной артиллерийской подготовки противник предпринял очередную атаку с севера. Атакующим казалось, что они почти достигли своей цели – захватили северный сектор обороны форта. Но 3-й пехотный полк майора Салазкина лишь отошёл на промежуточные позиции. Следом, после ослабления огня боливийской артиллерии, солдаты и офицеры 3-го пехотного полка в штыковой контратаке отбили оставленные траншеи.

26 января уже парагвайцы предприняли контратаку в северном секторе обороны. Они выбили боливийцев с их наспех оборудованных позиций. Патронов было мало, их берегли. Да и боливийцы уже растратили свои боеприпасы. В той контратаке участвовали солдаты и офицеры 3-го пехотного полка. Их вёл в бой сам майор Салазкин. Те, кто имел винтовку со штыком, примкнул штык, те, кто не имел штыка, дрался мачете, офицеры шли в схватку с оголёнными саблями. Молча, без выстрелов, без крика парагвайцы бежали к окопам противника. Слышен был только топот солдатских ног. Лишь у самого бруствера Салазкин поднял клинок, и загремело громогласное: «Ур-ра!». 3-й пехотный ворвался в траншеи, занятые противником. И в той траншее завязалась, развернулась, распалилась жуткая, кровавая рукопашная. Парагвайцы, русские, боливийцы, немцы, индейцы, метисы, креолы кололи, секли, рубили с плеча с замахом, гвоздили, валили, добивали…

Карта боевых действий на ноябрь 1933 года

Какой-то боливиец орал:

– Besa mi culo! (Поцелуй меня в зад!)

Кто-то из парагвайцев, скрежеща зубам и сипя, колол штыком:

– Icierra el pico! (Заткни рот!);

– Cagada! (Дерьмо!), – кричал боливийский офицер, орудуя клинком, и сражая парагвайского солдата-метиса.

– Chungo! (Уебище!), – ругался солдат-парагваец – доброволец из студентов, глуша прикладом карабина рядового боливийца.

– Eres muy feo! (Ну ты и урод!), – кричал офицер-немец, расстреливая из маузера в упор, татуированного солдата-гуарани́, дравшегося мачете.

– Corijo tu! (Иди на х. й! Сволочь!), – вопил боливийский солдат, отбиваясь прикладом карабина от наседающего парагвайца.

– З-заполучи, – хрипел комполка 3 майор Салазкин, кромсая штыком рёбра боливийского офицера-креола.

Тут и там лились грязная ругань и матерщина на испанском. В течении десяти минут боливийцы были перебиты или бежали из траншеи. Но 3-й пехотный пребывал в той траншее также не более десяти минут, так как заговорили боливийские орудия, и храбрые парагвайцы были принуждены откатиться назад под огнём артиллерии противника.

Генералы с обеих сторон уже разрабатывали дальнейшие планы военных кампаний, в то время как солдаты и офицеры обеих армий сотнями погибали в атаках и в рукопашных схватках на позициях под фортом «Нанава».

За последнюю декаду января в ходе интенсивных боёв силы сторон под «Нанавой» были полностью истощены, наступала патовая ситуация. Ганс Кундт был вынужден отказаться от дальнейшего штурма форта. В этом районе Чако противники перешли к «позиционным» боям. Лишь рейды патрулей и движение небольших отрядов свидетельствовали о «боевой активности» в округе «Нанавы».

За 10 дней боёв 5-я парагвайская дивизия потеряла убитыми 248 человек. Общие потери парагвайцев под «Нанавой» превышали немногим 500 человек убитыми и ранеными. Потери боливийцев были явно выше 2-х тысяч убитыми, ранеными, попавшими в плен и пропавшими без вести. «Нанава» выстояла.

Уже в начале февраля, когда после обстрелов и бомбардировок Салазкин, находясь в полутора верстах западнее форта, осмотрел его сооружения. Тут что-то очень знакомое вдруг явилось ему. Он вгляделся. В центре форта, на значительной высоте стоял небольшой двуяхърусный бастион, сложенный в основании из природных камней, а выше из белокаменных блоков. Щели амбразур по первому ярусу и бойницы по второму ярусу располагались в стенах бастиона. Около десяти дзотов, сложенных из бетонных блоков и камней, брустверы артиллерийских и миномётных окопов полукольцом окружали бастион и располагались ниже – по скату высоты. Их, в свою очередь, окружали земляные эскарпы[20], валы и пулемётные гнёзда, обложенные мешками с песком, укреплённые фашинами[21], или плетневыми турами, собранными из крепких ветвей, засыпанными щебнем и землёй. Линии окопов, массивы бревенчатых перекрытий, надолбов и колючей проволоки опоясывали всю округу полукольцом на две версты с запада, с юга и с севера. Пальмы и деревья, растущие на территории форта и ранее частично скрывавшие оборонительные сооружения, теперь были поломаны и посечены осколками снарядов, мин и пулями противника. Возвышаясь над этими укреплениями, своими изуродованными стволами они дополняли картину жестоких боёв. Языки огня, клубы порохового дыма поднимались над каменной, выщербленной снарядами кладкой бастиона, над земляными эскарпами и валами. Что-то очень знакомое, но давно забытое вдруг прихлынуло, вспыхнуло в душе майора. Он попытался вспомнить, с какой давно знакомой ему картиной – с грозным, несокрушимым видом оборонительных сооружений связан нынешний вид форта «Нанава», но вспомнить не смог. Ситуация отвлекла его, так как нужно было распорядиться о делах. Спустя минут десять он посмотрел на форт ещё раз. Что-то невероятно сильное и трагически-знакомое влекло его туда.

Спустя два дня он поднялся на бастион и осмотрел округу. Перед ним лежала практически оголившаяся в дни январских боёв, изрытая окопами, снарядами и бомбами местность. С высоты холма и второго яруса майор увидел, что округа просматривается вёрст на восемь, а порой и более. Серые, казалось седые холмы, обожжённые, истоптанные войной, покрытые кустарниками и сгоревшими и сохнущими травами, уже не резали глаза, но успокаивали, навевали высокие, строгие эмоции и мысли. То ли дымка, то ли дымы тлеющих пожаров копились в долинах. Сергей с тревогой и долей смирения взирал окрест и напряжённо вспоминал, когда и где он видел подобное. Вспоминал, но вспомнить не мог.

Упорная «стальная» оборона парагвайских войск в сражениях при Фернандесе, Толедо, в первой битве за форт «Нанава», сделали своё дело. К концу марта 1933-го года боливийские солдаты и младшие офицеры стали унывать. Большие потери в личном составе, ужасные бытовые условия нижних чинов, классовая и этническая пропасть между офицерским корпусом и рядовыми бойцами боливийской армии никак не могли улучшить морального климата в её рядах. Однако далеко не всё ещё было потеряно для северо-западных соседей Парагвая.

После падения форта «Алиуата» 1-я парагвайская пехотная дивизия подполковника Фернандеса оставила форт «Кампо Хордан». Боливийцы перерезали коммуникации противника и уже готовились полностью ликвидировать вражеские силы, оборонявшиеся на седьмом и двенадцатом километрах дороги Сааведра – Алиуата. Парагвайцы были вынуждены отступить на Гондру. Это событие было объявлено «величайшей победой боливийского оружия в войне против жалких парагвайских варваров».

К лету 1933-го года Боливия обладала значительным преимуществом над противником по большинству современных вооружений: в танках, а авиации, в артиллерии, и в огнемётах. А вот в индивидуальном стрелковом оружии, в пулемётах и в миномётах особого преимущества у боливийцев не наблюдалось, особенно после богатых трофеев, захваченных парагвайцами в форте «Арсе» в ходе осеннего наступления. Численно боливийские силы в Чако-Бореаль почти вдвое превосходили парагвайские (55 тысяч против 30). Однако соотношение по «активным штыкам» было не столь впечатляющим. Преимущество парагвайцев заключалось в том, что река Парагвай и узкоколейные железные дороги, позволяли им не распылять личный состав на содержание и оборону инфраструктуры и промежуточных тыловых баз снабжения.

В первой половине июня Сергей получил письмо из Аргентины. Ему писала его креолка. Письмо было преисполнено признаниями страсти, обещаниями верности и молитвами.

– «Mi querido, han pasado seis meses desde mi Última visita a TI y nuestro increíble y caluroso encuentro en Asunción. Desde entonces estoy embarazada. Siento que estoy dando a luz a una hija con el mismo pelo de trigo que tú. (Мой дорогой, прошло шесть месяцев с моего последнего приезда к тебе и нашей удивительной и горячей встречи в Асунсьоне. С тех пор я беременна. Я чувствую, что рожу дочь с такими же пшеничными волосами, как у тебя)», – Сергей утёр капельки пота, выступившие у него на лбу, улыбнулся и перекрестился. С удивлением огляделся вокруг и продолжал читать:

– «Querido, ahora estás lejos de mí, pero puedes estar tranquilo, porque sólo te pertenezco a TI. Mis padres aceptaron nuestra Unión, no sabremos la necesidad de nada. El Señor sabe cómo espero que nos encontremos y creo que Nos unirá» («Любимый, ты сейчас далеко от меня, но ты можешь быть спокоен, ибо я принадлежу только тебе. Мои родители дали согласие на наш союз. Мы ни в чём не будем знать нужды. Господь знает, как я жду нашей встречи, и верю, что Он соединит нас», – писала она, завершая своё письмо.

С ней Салазкин познакомился в Буэнос-Айресе. Тогда наступило католическое Рождество 1931-го года. В те дни небольшая компания подгулявших друзей уговорила его сходить на новый, популярный фильм «Citi Lights» («Огни большого города»), снятый выдающимся американским актером и сценаристом Чарли Чаплином. Этот фильм покорил сердца миллионов зрителей, как в Новом, так и в Старом Свете. Пол фильма Сергей от души хохотал. Вместе с ним хохотали и шутили его друзья. Но потом картина вдруг приобрела сентиментально-лирический жанр. Смех в зале прекратился, и Сергей заметил, что правее, по соседству с ним фильм смотрит очаровательная дама. Она явно внимательно слушала, о чём он говорил со своими друзьями, но верно не понимала их языка. А фильм они обсуждали почти шёпотом, что и вызывало то ли её раздражение, то ли любопытство.

Уже после фильма, когда они вышли из кинотеатра и закурили, продолжая обсуждать картину, к ним неожиданно подошла жгучая брюнетка, по виду креолка, и вежливо попросила прикурить. Её тёмно-синие глаза излучали любопытство и некоторое удивление. На ней было серебристое длинное платье, подпоясанное широким и дорогим кожаным ремнём и спускавшееся почти до щиколоток. Ниже платья виднелись чёрные чулки, а на стопах были тёмно-малиновые, лакированные туфли на каблуке в форме «рюмки». На плечах красовалось лёгкое бобровое манто. На голове поверх превосходно уложенных, шикарных, густых и чёрных волос красовалась маленькая шляпка с узенькой полоской вуали. Своей тонкой правой рукой в лайковой черной перчатке она изящно держала длинный мундштук с тонкой папиросой. Левой придерживала у пояса небольшую кожаную сумочку с ремешком.

– Caballeros, permitanme encenderlo. Probablemente deje mi encendedor en casa. (Господа, позвольте прикурить. Я, вероятно, оставила свою зажигалку дома), – произнесла она на испанском.

Русские офицеры все, как один склонили головы, приветствуя её. И друг Сергея – бывший штабс-капитан Алексей Ивашов мгновенно достал из кармана зажигалку и поднёс к её папиросе голубой огонёк. Она прикурила и, улыбаясь, произнесла:

– Gracias obedientemente!

– Encantado de servirle, senora! (Рады служить Вам, мадам!), – отвечал штабс-капитан от лица русских офицеров.

– Qué galante eres y no te pareces en nada a los hombres locales. Y la pronunciación te delata. ¿Eres probablemente un expatriado de Europa o de Canadá? (Как вы галантны и совсем не похожи на местных мужчин. Да и произношение выдаёт вас. Вы, вероятно, эмигранты из Европы?), – поинтересовалась дама, красиво затягиваясь папиросой и пустив колечко дыма.

– De Europa, querida señora (Из Европы, уважаемая сеньора), – отвечал Ивашов.

– ¡Espera! No lo digas, quiero adivinar de qué país vienes», dijo con una sonrisa. – Probablemente sea de Francia… O no, lo más probable es que haya navegado desde… Suecia, o desde Dinamarca. ¿Adivina? (Подождите! Не говорите, хочу угадать сама, из какой страны вы приехали, – с улыбкой произнесла она. – Вы, вероятно, из Франции,… Или же нет, вы, скорее всего, приплыли из… Швеции, или из Дании. Угадала?

– No, señora, nuestra patria es mucho más grande que Francia, Suecia y Dinamarca juntas, y se encuentra mucho más al este (Нет, сеньора, наша Родина намного больше, чем Франция, Швеция и Дания, вместе взятые, и лежит намного восточнее), – отвечал ей один из компании русских.

– ¡Oh! ¿Eres de Turquía? Pero a los turcos, me parece que no se parecen en nada. (О! Неужели вы из Турции? Но на турок, мне кажется, вы совсем не похожи).

– ¡Tiene razón, señora! Hemos estado en guerra con los turcos durante más de trescientos años (Вы правы, мадам! С турками мы воюем уже более трёхсот лет), – отвечал Ивашов.

– Conozco muy bien la geografía. ¿Qué país es este? ¿Y quién eres? (Я неплохо знаю географию. Что же это за страна? И кто вы?)

– ¿Somos de Rusia (Мы из России) – произнёс штабс-капитан.

– ¿De Rusia? ¡Dios Mío! ¿Y que en Rusia se puede vivir normalmente? Hay frío, nieve y hielo durante todo el año. Solo estos temibles depredadores viven allí, como Er… osos (Из России? О, Боже! И что в России можно нормально жить? Там же круглый год холод, снег и лёд. Там живут только эти страшные хищники – как э-э… медведи), – с удивлением произнесла она.

– Le dijeron una mentira, señora. En Rusia hace mucho calor, especialmente en junio, julio y agosto, no como en Argentina, donde en estos meses el invierno y las lluvias (Вам сказали неправду, сеньора. В России бывает очень жарко, особенно в июне, июле и в августе, не в пример, как в Аргентине, где в эти месяцы зима и дожди), – отвечал Ивашов.

– Y en 1918–1920, señora, todo el mundo estaba especialmente caliente allí. Y por eso hoy estamos aquí (А в 1918 – 1920-х годах, мадам, там всем было особенно жарко. И потому, сегодня мы здесь), – произнёс ещё один офицер из их компании.

– Extraño, bastante extraño (Странно, довольно странно), – произнесла дама и вновь выпустила колечко дыма из своих красивых полнокровных уст.

– ¿Quiere decir que tiene un calor de más de 30 grados centígrados en Rusia, como en Argentina? (Вы хотите сказать, что у вас в России бывает жара плюс 30 градусов по Цельсию, как в Аргентине?)

– (Señora, en el sur de Rusia a menudo hay calor e incluso más de 40 grados. Y en verano hace calor en el Norte de Rusia, hasta más de 25 y aún más caliente) Мадам, на юге России часто бывает жара и даже выше плюс 40 градусов. А летом бывает жарко и на севере России – до плюс 25 и еще жарче, – пояснил Ивашов.

– ¡Increíble! ¡He oído hablar de Rusia de otra manera! (Удивительно! Я слышала о России совсем иное!)

– Señora, mis amigos no le han dicho que cuando tiene verano en Argentina, en estos meses en Rusia, incluso en el sur, llega el frío, a veces hasta menos 20 grados. Entonces la gente e incluso los caballos se congelan en la nieve blanca y profunda (Сеньора, мои друзья не сказали Вам, что когда у вас в Аргентине лето, то в эти месяцы в России даже на юге наступает холод, порой до минус 20 градусов. Тогда люди и даже кони замерзают в белом и глубоком снегу), – наконец вымолвил первые слова Сергей, очарованный креолкой.

Эти слова поразили её, и она с ужасом и недоверием внимательно посмотрела на него.

– ¿Puede argumentar, Señor, que tuvo que congelarse en la nieve? (Вы можете утверждать, сеньор, что вам приходилось замерзать в снегу?) – с вызовом спросила она.

– Todos mis amigos y yo, Su humilde servidor, nunca hemos estado en situaciones como esta (Всем моим друзьям и мне, Вашему покорному слуге, ни один раз приходилось бывать в подобных ситуациях), – произнёс Сергей с почтительным поклоном.

При этом все друзья Сергея утвердительно закивали головами в подтверждение его слов.

– О-о! – произнесла дама, останавливая на нём свой внимательный взгляд. – ¿Eres tan amable que estás dispuesto a ser mi humilde servidor? (Вы так учтивы, что готовы быть моим покорным слугой?) – спросила она, немного помедлив.

– En Rusia, estas palabras se perciben como reglas de buen tono. Pero para usted, señora, estoy realmente listo para ser un sirviente sumiso e incluso un esclavo a sus pies (У нас в России эти слова воспринимаются, как правила хорошего тона. Но Вам, сеньора, я действительно готов быть покорным слугой и даже рабом у ваших ног), – парировал Сергей.

– ¡Acepto Su oferta! A sus amigos, les pido disculpas y gracias por una comunicación cálida y amistosa. Y usted, caballero, puede seguirme y acompañarme a casa. ¡Y ahora! (Я принимаю Ваше предложение! Вашим друзьям я приношу свои извинения и благодарность за тёплое, дружеское общение. А Вы, кабальеро, можете следовать за мной и проводить меня домой. И немедленно!) – произнесла она, вежливо улыбаясь всем остальным и предлагая Сергею свою руку в лайковой перчатке.

Друзья Сергея с удивлением, но вежливо поклонились ей. Сергей же принял её руку, и она повела его за собой в авто. Водитель-метис уже ждал их и услужливо, с поклоном отворил двери кабриолета. Уже усевшись в кабриолет, и велев ему сесть рядом с собой, она назвала себя. Её звали Марией Эрнандес Хименес. Он представился ей тоже. И она, с его разрешения стала звать его Сержио.

Потерпев неудачи на северном фланге, у Толедо и Фернандеса, Ганс Кундт вновь обратил своё внимание на форт «Нанава». Идея овладеть этим опорным пунктом, и тем самым открыть себе путь к реке Парагвай, не покидала немецкого командующего боливийскими войсками. Желание поскорей решить все вопросы, не ввязываясь в многолетнюю затяжную войну, основанное на личном опыте Первой Мировой, руководило главнокомандующим боливийской армии. Для второго штурма форта боливийцы сконцентрировали на этом направлении около 10 тысяч личного состава (в основном – части 7-й пехотной дивизии полковника Херардо Родригеса). Пехота и кавалерия были усилены тремя лёгкими танками «Vickers Mark E» и двумя бронемашинами на гусеничном ходу системы «Carden Loyd Mk VI». Артиллерийская группировка включала три 65-мм, восемнадцать 75-мм, восемь 105-мм орудий и двенадцать 81-мм миномётов (в общей сложности 41 артиллерийский ствол). Также боливийцы располагали доброй сотней станковых, ручных пулемётов и огнемётов. С воздуха эти силы поддерживал авиационный отряд не менее чем из 12 самолётов.

Войсковая и агентурная разведка, авиа-наблюдение и допросы пленных уже в середине июня убедили парагвайского командующего Хосе Феликса Эстигаррибию в том, что свой следующий мощный удар противник нанесёт именно по форту «Нанава». На этот раз командующий – сторонник маневренной войны, несклонный удерживать и сражаться за ту или иную территорию, требовал оборонять и сохранять форт любой ценой. Потеряв «Нанаву» сегодня, через день – другой можно было оказаться на оборонительных позициях близ города Консепсьона под ударами превосходящих сил генерала Кундта. А измотав и обескровив противника на подготовленных позициях, можно было повторить победоносное наступление осени 1932-го года. Форт «Нанава» перекрывал выход боливийских соединений к Консепсьону.

Карта боевых действий на декабрь 1933 года

Роман бывшего ротмистра Русской армии с Марией Эрнандес закрутился столь же стремительно и неожиданно, как подступает водопад в быстротекущей южноамериканской реке. Казалось, река только устремляется вниз по течению, и ничто не предвещает её низвержения с каменной кручи вниз на неизведанную глубину. Сначала, правда, слышен только какой-то гул, а впереди видны мириады радужных брызг и радуг. Но вдруг гребцу или пловцу удаётся увидеть конец речного потока, и он в ужасе пытается остановиться. Но тщетно…

Ещё во время поездки в кабриолете, Мария узнала, где он живёт. Уже через день после знакомства она сама явилась вечером в его маленькую комнатку в дешёвой гостинице. Постучав, и без стеснения войдя к нему, дама после приветствия и нескольких общих слов, пригласила его посидеть в кафе и выпить чего-нибудь горячительного. Сергей согласился. Она приехала за ним в своём кабриолете без водителя и повезла его в одно из дорогих кафе Буэнос-Айреса. Оставив машину на стоянке, они вошли в богатое заведение, и она повела его в отдельный кабинет. Судя по тому, как её встретили управляющий и официанты, здесь она была довольно частой посетительницей.

Официант явился за заказом, как только они разместились за столом. Она, отклонив его попытку что-либо заказать, велела подать на ужин две яичницы, салат, два кофе и бутылку Фернета. Спиртное принесли первым. Официант открыл бутылку и разлил по бокалам, как это и положено в приличных заведениях.

– ¡Por nuestra amistad y por nuestra amistad! (За наше знакомство и грядущую дружбу)! – произнесла дама и подняла бокал.

Сергей кивнул головой в знак согласия. Они выпили. Оказалось, что Фернет – это горький ликёр, настоянный на ромашке, алоэ и кармадоне. Крепость его напоминала крепость самогона, во всяком случае, напиток показался Сергею крепче водки. Ротмистра не удивило то, что они начали пить Фернет без закуски. Он уже привык к этим особенностям латиноамериканского употребления выпивки.

Через четверть часа, когда хмельное слегка ударило в голову они повели непринуждённую беседу.

– Señora, cuando vio nuestra empresa, lo que le atrajo a pedir un cigarrillo y conocernos (Сеньора, когда вы увидели нашу компанию, что привлекло Вас попросить закурить и познакомиться с нами), – спросил Салазкин.

– ¡Sergio! Primero, Llámame María, pero no señora. En segundo lugar, su empresa no se veía muy Argentina. Nuestros hombres no se comportan así. Me di cuenta de que eran unos emigrantes poco comunes. (О, Сержио! Во-первых, зови меня Мария, но не сеньора. Во-вторых, ваша компания выглядела очень не по-аргентински. Наши мужчины так себя не ведут. Я сразу поняла, что вы – необычные эмигранты), – отвечала она.

– Pero aún así, María, ¿qué te atrajo de nuestra compañía? (Но всё же, Мария, что привлекло тебя в нашей компании?)

Она сделала большой и неспешный глоток ликера. Он также приложился к бокалу. Следом она, внимательно и со страстью глядя ему в глаза, стала рассказывать:

– Ya sabes, tus hombres rusos son como osos jóvenes, hábiles y un poco torpes. Incluso caminas y mueves tus brazos como ellos. He visto muchas veces a estas bestias en el circo. (Ты знаешь, ваши русские мужчины похожи на молодых, норовистых и немного неуклюжих медведей. Вы даже ходите и двигаете руками, как они лапами. Я неоднократно видела этих зверей в цирке).

– Interesante comparación! (Интересное сравнение!) – произнёс Сергей.

– Me he dado cuenta de que son muy sociables en su empresa, muy receptivos, muy crédulos el uno con el otro. Más precisamente, estás muy Unido y sientes bien el hombro de un compañero. (Я заметила, что вы очень общительны в своей компании, очень взаимно отзывчивы, очень доверчивы в отношении друг к другу. Точнее, вы очень сплочены и хорошо чувствуете плечо товарища).

– De acuerdo, déjalo así. ¿Por qué de toda la compañía elegiste servirte a mí? (Хорошо, пусть так. А почему из всей компании ты выбрала служить тебе именно меня?)

– Tú mismo te ofreciste, diciendo que estabas dispuesto a servirme e incluso a ser mi esclavo. (Ты сам предложил, сказав, что готов служить мне и даже быть моим рабом).

– Pero este es el lenguaje de una actitud cortés hacia una mujer (Но это же язык учтивого отношения к женщине).

– Nuestros hombres no dicen eso. (Наши мужчины так не говорят).

– Y sin embargo, ¿por qué a mí? (И всё же, почему меня?)

– Te miré en «Citi Lights» y solo estaba esperando la oportunidad de que me hablaras. Y conocer su empresa no fue difícil para mí. (Я рассмотрела тебя ещё во время картины «Citi Lights» и только ждала случая, чтобы ты заговорил со мной. А уж познакомиться с вашей компанией для меня труда не составило).

– Solo te he examinado, María, después de que le pidieras un cigarrillo a mi amigo Aleksei Ivashov. (Я рассмотрел тебя, Мария, только после того, как ты попросила закурить у моего друга Алексея Ивашова).

– Sí, también es guapo e inteligente. ¡Pero eres más pura que él! (Да, он тоже красив и умён. Но ты явно породистее его!) – пошутила она.

Они выпили ещё и ещё. Практически только тогда, как они опустошили бутылку, им принесли салат и яичницу. Сергей не помнил, как они ели. Зато хорошо запомнил, как они пили кофе и как она загадочно курила, пуская колечки дыма.

Они оставили кафе уже в полной темноте. Мария села за руль, хотя была прилично пьяна. Сергей вдруг вспомнил сюжет из фильма ««Citi Lights»», где богатый, пьяный в стельку бизнесмен вез Чарли Чаплина по ночным улицам большого города и подумал, что сейчас увидит продолжение того сюжета в реальной жизни. Но Мария вела машину очень аккуратно. Поле многих поворотов, и езды по улицам, где она хорошо ориентировалась, затормозила на краю какого-то почти безлюдного парка. Остановила и они продолжали сидеть в кабриолете. Она было собралась закурить вновь. Но он попросил не делать этого. Тогда она, внимательно и со страстью взглянув на него, произнесла:

– Mi querido rubio de ojos azules, te deseo apasionadamente. ¿Debería pedirte que me beses primero? (Милый мой голубоглазый блондин, я страстно желаю тебя. Неужели я должна просить тебя, чтобы ты первый поцеловал меня?)

– ¡Oh, mi codiciada! (О, моя желанная!) – только и смог промолвить он.

После этих слов они впились усами в уста и начали пить друг друга. Потом он в страсти лобзал её шею, руки, оголял её плечи, оставляя синие и розовые следы своих поцелуев. А она в исступлении шептала:

– Mi querido, maravilloso hombre con el pelo del color del trigo maduro y los ojos del color del azul celeste, no tengas miedo, Bésame y llévame. Soy toda tuya…(Милый мой, чудный мужчина с волосами цвета зрелой пшеницы и глазами цвета небесной голубизны, не бойся, целуй и бери меня. Я вся твоя…).

Не заметив, как-то сами-собой они перебрались на широкое заднее сиденье. Он, сам не понимая зачем, сумел освободить её от платья по пояс, стремясь исцеловать всю. Туфли, панталончики, чулки стянула она сама, столкнув их на пол кабриолета. Затем она сорвала с него рубашку, оголив его до торса…Он же целовал её шею, плечи, грудь, руки, живот…

Звёздное небо южного полушария мириадами звёзд высвечивало среди пальмовых ветвей. Легкий морской ветерок ласкал лица и оголённые части тел. Мягкие сиденья кабриолета плавно скрипели, амортизаторы легко пружинили и покачивали машину под ритм их страстных движений. Она же продолжала теребить вихры на его голове и повторяла:

– ¡Oh, mi querido, mi trigo Sergio! (О мой милый, мой пшеничный Сержио!)

Их любовная эйфория продолжалась чуть ли не до утра. Сергей не мог насытиться совокуплением с ней. Она – бесконечно ласкала его. Когда же страсть улеглась, Мария достала из какого-то футляра на спинке переднего сиденья большой плед, и они улеглись на заднем сиденье, укрывшись им. Так и заснули, тесно прижавшись друг к другу. Спали же, пока не взошло солнце.

Их встречи стали постоянным явлением. Они попали в водопад любви и встречались по четыре – пять раз в неделю. Вожделению и страсти их, казалось, не будет конца. Но водопад опасен для тех, кто ввергся в его поток. Слишком велика опасность разбиться о камни. Они не разбились, не попали в водоворот, но выплывать на берег бурлящей реки им пришлось порознь…

Мария оказалась единственной дочерью из очень богатой и известной семьи креолов, представителей имущего класса – собственников крупных плантаций соевых бобов, цитрусовых, винограда, владельцев завода по производству мясной продукции. Казалось, что Сергею пришло время хорошо устроить свою жизнь.

Но в январе 1932-го года Ивашов сообщил Сергею, что получил письмо от генерала Беляева с приглашением приехать в Парагвай. Он собрался ехать по его призыву и поступить на службу в парагвайскую армию, ибо Боливия готовилась к войне и нападению на Парагвай. Беляев приглашал всех русских эмигрантов, желающих продолжить военную службу в парагвайской армии и защищать её. Боевой горн для Салазкина протрубил вновь!

Русская военная эмиграция услышала призвание своих соотечественников, поселившихся в соседней свободной стране. Многие русские военные и инженеры поехали в Парагвай, чтобы защитить его рубежи. Долг позвал бывшего ротмистра Белой армии Сергея Салазкина, защищать эту страну от вторжения с запада. Что было делать? Сергей был профессиональным солдатом и защитником уже в седьмом поколении. Мария умоляла его не уезжать. Но шестым чувством, как потомок испанских конкистадоров, она осознавала, что в этом русском офицере есть нечто такое, что невозможно переменить или сломать. Со слезами она всё же отпустила его.

Он уехал в Парагвай, ибо не мог поступить иначе. Но Мария стала приезжать к нему в Асунсьон. Так она навестила его три раза. Последний раз она побывала у него уже после начала войны – в июле 1932 года.

В марте 1933-го года Салазкин получил письмо из Буэнос-Айреса. Писала Мария. Она сообщала, что родила дочь и назвала её Суело (что по-русски означало Утешение). Сергей, конечно, в ответ отправил ей письмо, полное эмоций и радостных ожиданий. Тут же он бурно отметил рождение дочери со своими офицерами. Но следом фронтовые дела отвлекли его.

За полгода, прошедших со времени первого сражения под «стенами» «Нанавы», командир 5-й парагвайской пехотной дивизии Луис Иррасабаль, продолжал настойчиво готовить форт к новым боям и совершенствовать его оборону. В апреле-мае 1933-го года генерал Иван Беляев специально неоднократно посещал форт, чтобы ознакомиться с его военно-инженерной подготовкой к предстоящим боям. Вместе с генералом Николаем Эрн он принял деятельное участие в подготовке форта к грядущим боевым действиям

Благодаря рекомендациям генералов Беляева и Эрна были отрыты новые окопы. Между ключевыми узлами обороны прорыли несколько километров ходов сообщения. Были вырыты и устроены, укреплённые мешками с песком и брёвнами, пулемётные гнёзда и орудийные позиции. Там, где у защитников форта были наиболее уязвимые позиции, русские военные инженеры указали места для установки дополнительных проволочных и минных заграждений. Располагая данными о возможном применении противником бронетехники, парагвайцы попытались по мере возможности организовать и противотанковую оборону.

Майор Салазкин присутствовал в тот момент при разговоре и осмотре позиций, которые вели Беляев, Эрн и Иррасабаль. Они находились тогда недалеко от главного бастиона форта и осматривали позиции в бинокли.

– Coronel, ¿cómo se propone resistir el ataque de tanques y vehículos blindados? (Полковник, как вы намереваетесь противостоять атаке танков и бронетехники?), – задал вопрос генерал Беляев.

– Creo que nuestra artillería se encargará de esto. Gracias a sus órdenes, estamos bien abastecidos con el suministro de proyectiles y minas (Я думаю наша артиллерия справится с этим вопросом. Благодаря вашим приказам мы хорошо обеспечены подвозом снарядов и мин), – отвечал Иррасабаль.

– Pero eso no es suficiente. Ya sabes, en 1920, el ejército Rojo pudo detener el ataque de nuestros tanques en la cabeza de puente de kakhov gracias a los fosos antitanque y escarpas. Por supuesto, su artillería también funcionó bien, pero el principal obstáculo para los tanques fueron las estructuras de ingeniería de tierra (Но этого недостаточно. Вы знаете, в 1920-м году Красная армия смогла остановить атаку наших танков на Каховском плацдарме благодаря противотанковым рвам и эскарпам[22]. Конечно артиллерия их тоже работала неплохо, но главным препятствием для танков были земляные инженерные сооружения), – заметил Эрн.

– Estoy de acuerdo, Señor general. Pero aún así, acercaría nuestras armas a la línea de defensa, especialmente porque estarán protegidas por estructuras de ingeniería (Согласен, господин генерал. Но всё же я бы придвинул наши орудия поближе к линии обороны, тем более, что они будут защищены инженерными сооружениями), – добавил Иррасабаль.

– Buena idea. Estoy de acuerdo con usted, coronel (Хорошая мысль. Согласен с вами, господин полковник), – отметил Беляев.

– Николай Францевич, насколько я помню это были британские танки системы «Mark-V» и «Mark-A»? – спросил уже по-русски Беляев у Эрна.

– Так точно, Иван Тимофеевич. Красные потому и смогли активно использовать артиллерию и свои бронемашины, что их инженер-фортификатор Карбышев хорошо подготовил оборону Каховского плацдарма.

– Дмитрий Карбышев – насколько я помню, – неплохой военный инженер, хорошо знающий минное дело. Он воевал в 8-й армии у Брусилова в 1916-м. Мне пришлось быть участником Луцкого прорыва[23], и мы были немного знакомы. Потом, я слышал он перешёл к красным и подвизался у них.

– Вы правы. Неприятная история, Иван Тимофеевич. В 1920-м он прославился своей жестокостью и безразличием к мирному населению, насильно согнанному красными на строительство оборонительных сооружений Каховского плацдарма. Тогда под Каховкой тысячи безвинных людей так и не смогли возвратиться домой, погибли от голода и болезней.

– Да, право. Будем надеяться, что Провидение не оставит этого Карбышева. Но вернёмся к нашим делам.

– Смею заметить, Иван Тимофеевич, что те британские танки системы «Mark-V» и «Mark-A», были довольно тяжелы и неповоротливы. А современные «Vickers Mark E» и бронемашины на гусеничном ходу системы «Carden Loyd Mk VI» более манёвренны и скорострельны.

– Что же надо будет учесть и этот аспект.

Вскоре на предполагаемых направлениях танковых атак выкопали противотанковые рвы и устроили эскарпы и надолбы из брёвен. Имевшиеся в распоряжении полковника Иррасабаля восемь 75-мм орудий были выдвинуты к передней линии обороны и подготовлены к ведению огня по танкам прямой наводкой. Ещё две 105-мм гаубицы, а также десять 81-мм миномётов, предполагалось, использовать с закрытых позиций, в глубине укреплений.

Только общая численность личного состава 5-й пехотной дивизии, приданных ей частей, в том числе 4-й пехотной дивизии и кавалерийской бригады, сосредоточенных близ форта, не достигала и 9 тысяч штыков и сабель.

Холодным утром 4-го июля 1933-го года, в начале девятого часа, взрыв мощной мины, заложенной боливийцами в нескольких десятках метров от парагвайских позиций, привел в движение все окрестности в округе на десяток миль. Сотни снарядов обрушились на позиции форта «Нанава». Разрывами, дымом, поднятыми в воздух ошмётками земли, пылью, обломками деревьев и порванной листвой окутало и осыпало окопы, блиндажи, дзоты, пулемётные гнёзда. Грохотало, гремело, рвало и свистело минут пятнадцать. Следом на три-четыре минуты наступила тишина.

После мощной артиллерийской и авиационной подготовки боливийские части 7-й пехотной дивизии пошли на штурм форта. Все усилия атакующих были сосредоточены на флангах. Северная и южная группировки насчитывали примерно до 4 тысяч штыков каждая. Там в атаку шли танки и бронетехника. Эти фланговые силы поддерживала артиллерия и миномётные батареи. Солдаты, шедшие в наступление, были вооружены пулемётами и огнемётами. Центральная группировка насчитывала около тысячи штыков. Их прикрывали четыре орудия 75-мм калибра.

Артиллерийская батарея парагвайской армии

На северном фланге обороны два боливийских танка «Vickers Mark» шли в передних рядах наступления. Первый с башенным орудием, продвигаясь вперёд, вёл прицельный огонь по пулемётным гнёздам форта. Его орудие смогло «накрыть» три пулемёта парагвайцев. Однако, он должен был долго маневрировать среди окопов, рвов и эскарпов. Это сильно задержало его продвижение и мешало прицельно бить из орудия. Парагвайская артиллерия 75-мм калибра усиленно обстреливала танк, и наконец вывела его из строя. Он остановился среди парагвайских укреплений, а экипаж покинул его.

Второй – танк с двумя пулемётными башнями («англичанин»), покинул поле битвы из-за того, что после удара миномётным снарядом заклинило одну из башен[24]. Командир танка, боясь потери ориентации и опасности окружения, вывел машину из боя, и увёл её к боливийским окопам на своих траках.

Но всё же боливийская бронетехника сделала своё дело. На фронте шириной около 2-х километров боливийская пехота и спешенные кавалеристы дружно атаковали укрепления противника, предварительно подавленные авиацией, артиллерией, огнемётами, башенными орудиями и пулемётами танков. С большими потерями им удалось занять первую линию обороны парагвайцев, а затем вклиниться и во вторую. К двум часам по полудню в рядах защитников северного сектора форта началась паника…

Подполковник Франсиско Брисуэла, руководивший обороной на северном фасе форта и всё чаще получавший удручающие донесения об отступлении отдельных батальонов, приказал:

– «Cobardes que dejaron su lugar en la batalla sin una orden, para disparar en el acto, a pesar de los rangos y los méritos pasados (Трусов, оставивших своё место в бою без приказа, расстреливать на месте, невзирая на чины и прошлые заслуги)».

Командир 5-й парагвайской дивизии полковник Иррасабаль снял часть сил с центрального сектора обороны и ввёл в бой резервы. Они контратаковали боливийцев на северном фланге и вернули ряд утраченных позиций. В те часы из резерва на передний край был выдвинут 3-й пехотный полк майора Салазкина. Заняв полу-опустевшие окопы, солдаты и офицеры полка повели плотный прицельный огонь по противнику.

Сначала в рядах боливийцев царила эйфория, однако плотный огонь пулемётов и миномётов с фланговых позиций парагвайской обороны не позволил им продвинуться дальше и развить успех. Парагвайская артиллерия сосредоточила огонь на своих собственных окопах, захваченных врагом, и «перемалывала» живую силу противника. Несколько лёгких парагвайских самолётов накрыли пулемётным огнём боливийцев, прорвавшихся к форту с севера. Напряжённый бой длился примерно до пяти вечера, затем его интенсивность стала постепенно спадать, ночь прошла с небольшими стычками и редкими перестрелками

Тем временем на правом, южном, фланге атака 7-й боливийской дивизии пошла не по плану. Артиллерия слишком рано перенесла свой огонь с передовых позиций в глубину парагвайской обороны. Пулемётные гнёзда форта так и не были подавлены артиллерией боливийцев. Силы, шедшие в атаку, были остановлены плотным пулемётным огнём парагвайцев. Пулемётчики положили около трёхсот боливийцев перед окопами форта. Остальные откатились назад.

Зенитный расчёт парагвайской армии

Действия двух гусеничных бронемашин не принесли ожидаемого результата. Одна из них застряла в противотанковом рве, а другая была подбита. Станковые пулемёты парагвайцев, использовавших бронебойные патроны, смогли размолотить «бронированный орешек». Но боливийский танк «Vickers Mark» с башенным 47-мм орудием сквозь шквал огня смог пробиться к вражеским позициям. Он уничтожил несколько пулемётных гнёзд парагвайцев, но, лишённый поддержки пехоты и опасаясь остаться в окружении, был вынужден откатиться назад.

Утром 5-го июля, ещё до восхода солнца, парагвайская артиллерия произвела короткий, но мощный орудийный обстрел боливийских батальонов, вклинившихся в оборону форта. Несколько парагвайских самолётов сбросили бомбы на врага и ушли в тыл. Следом шесть штурмовых групп 5-й дивизии пошли в атаку на противника. Одну из этих групп возглавлял майор Салазкин. Винтовка со штыком была зажата в его руках. Под свист пуль он поднялся из окопа и повёл 300 добровольцев своего полка с криком: «Ура!». Офицеры и солдаты, вставшие за ним, вторили ему. А из соседних окопов повёл добровольцев на врага старший лейтенант Санчо Куэльо. И русское «Ур-ра!» разлилось над линией позиций на целую версту.

Враг открыл прицельный пулемётный и ружейный огонь. Десятки смельчаков, рванувшихся навстречу врагу, пали на землю замертво. Десятки других были ранены и обливаясь кровью, корчились на земле, превозмогая боль. Но через пять минут парагвайские добровольцы метнули ручные гранаты в окопы, занятые боливийцами, а затем ворвались туда. Русское «Ура!», стихло, посыпался испанский мат. Парагвайская артиллерия, следом ручные гранаты, а потом уже штыки и мачете сделали своё дело. В окопах завязалась рукопашная…

К полудню последние 25 боливийцев, из нескольких сотен, ворвавшихся днём раньше на парагвайские позиции во главе с лейтенантом Феликсом Рейесом Лагуной, сдались в плен. Мачете и в этот раз оказались парагвайским «клинком победы».

Генерал Кундт не смирился с провалом. Боливийская артиллерия вновь «заработала», поливая осколочными снарядами и шрапнелью[25] отбитые парагвайцами окопы. Офицеры и солдаты 5-й дивизии укрылись в занятых ими укреплениях, а местами стали и окапываться. На исходе 5-го июля Кундт дважды бросал своих солдат в лобовые атаки на форт с севера. Ожесточённый огонь и перестрелка остановили боливийцев. На этот раз парагвайцы удержали позиции.

Во второй половине дня боливийские соединения временно отхлынули от форта на милю, но огрызались, посылая снаряды и пулемётные очереди противнику. Парагвайские части, расположенные в округе форта, пополнялись и заново группировались. В тот час майор Салазкин направлялся в штаб форта к полковнику Иррасабалю. Где-то, что-то горело и дымило. То там, то тут периодически звучали выстрелы и раздавались орудийные залпы. В воздухе крутилась пыль, поднятая разрывами. Свистели пули. Отдельные колонны войск или отряды спешно передвигались вдоль окопов и позиций. Остывали тяжёлые орудия, осыпанные пылью и землёй. Солдаты орудийных расчётов, прокопчённые дымом, крутились около пушек и готовились к новому бою. Поблизости – кучи отстрелянных гильз. Мешки с песком у стрелковых и пулемётных гнёзд, фашины, разваленные взрывами, поваленные плетневые туры, засыпанные щебнем и землёй, линии окопов, массивы бревенчатых перекрытий, надолбов и колючей проволоки, вновь навеяли майору картину, когда-то увиденную им – образ из прошлого века.

Салазкин остановил коня метрах в ста пятидесяти северо-восточнее центрального бастиона и внимательно всмотрелся. Оголённая, истоптанная, изрытая снарядами и окопами, господствующая над округой высота с небольшим каменным, венчающим её бастионом, предстояла перед его взором. На верхнем ярусе этого каменного укрепления была видна группа офицеров, а впереди них у самых бойниц стоял полковник Иррасабаль и что-то разглядывал в бинокль на западе.

И здесь бывшего ротмистра ошеломило. Он вздрогнул словно от яркого синего света, сошедшего на него откуда-то сверху. Вспомнил то, что напоминало ему о глубоко пережитом в прошлом. Ему явилось, как ранее любимая им женщина – учитель женской гимназии в Севастополе привела его на Малахов курган. Они долго ходили там и осматривали бастион и памятники, связанные с обороной кургана. На второй день она повела Сергея на осмотр панорамы Франца Рубо «Оборона Севастополя», размещённой в специально построенном круглом здании на месте 4-го бастиона. Как опытного военного человека, увиденное на Малаховом и при осмотре панорамы, глубоко поразило и запало ему в душу. Он живо представил тогда значение и масштаб героических и в то же время трагических событий, отразившихся в судьбе и мисси России шестьдесят с лишним лет назад. Фигура полковника Иррасабаля, смотревшего в бинокль с верхов бастиона, была совершенно идентична фигуре адмирала Нахимова, смело рассматривавшего в подзорную трубу колонны атакующего противника. Вероятно, талантливый живописец увидел и написал этот сюжет, как центральный узел всей композиции.

И вот теперь и Малахов курган, и панорама Рубо, воскресшие перед глазами бывшего ротмистра Русской армии, обрели естество уже не в прошлом Севастополя и России, а в реальной жизни майора Парагвайской армии.

Утром 6-го июля прошла короткая, но жёсткая артподготовка боливийской артиллерии. Их самолёты также нанесли бомбовые и пулемётные удары по окопам и узлам парагвайской обороны. Следом боливийцы, перегруппировавшие свои силы за ночь, вновь устремились к форту. На южном направлении они попытались прорваться дважды. Но тщетно. На северном фасе их пехота снова и снова шла в атаку. Артиллерия практически смолкла, но беспрерывно били пулемёты, перекрывая выстрелы винтовок и карабинов. То там, то здесь вспыхивали струи огнемётов. То там, то здесь, боливийские самолёты кружили над фортом и пытались оказать помощь своей пехоте. Вода в кожухах пулемётов закипала так, что ей можно было заваривать кофе. Уже к полудню защитниками форта было отбито 15 атак. Боливийцы положили перед окопами и траншеями северного сектора форта около 200 солдат и офицеров.

«Упрямый немец» Ганс Кундт понял, что ему не «разгрызть» парагвайскую оборону, и стал отводить войска на запад. К вечеру сражение стало постепенно стихать. Ситуация на позициях вокруг форта постепенно вошла в статичное положение. Стычки патрулей и кавалерийских разъездов, рейды в тылы противника, короткие перестрелки – обыденность «позиционной» войны вновь накрыла округу.

«Лобовая авантюра» немецкого генерала при двух штурмах форта «Нанава» стоила боливийской армии более двух тысяч человек. Общие потери Парагвая в июльских боях под Нанавой составили около 650 человек (включая раненых и пропавших без вести). Из них 149 человек погибли на поле боя у форта.

Ганс Кундт подал прошение об отставке, но президент Боливии Саламанка не принял отставку. Он дал генералу шанс проявить себя ещё раз, хотя огромные потери ужасали и «решительного президента».

Эстигаррибия был в восторге от того, что ему удалось сдержать противника. Однако благоразумие не оставило командующего. На контрнаступление он не решился. Боливия по-прежнему была очень сильна. Часть погибших при «Нанаве» захоронили традиционным способом. Наступала жара и потому большую часть останков, павших в боях, из-за боязни эпидемии предали огню.

Ещё до окончания войны оба сражения под Нанавой стали сравнивать с подобными событиями Первой Мировой. Те, кто лично видел, да и те, кто слышал или читал об этой битве, называли её «Верденом Чако»[26]. Волны пехотных атак, лязг танковых гусениц, гром орудий, звонкие плевки миномётов, авиаудары, «пламенные приветы» огнемётов и горячие пулеметные очереди – картина поистине грандиозная и почти апокалиптическая для Южной Америки первой половины XX века.

В середине июля Сергей получил новое известие из Буэнос-Айреса. Писал ему Алексей Ивашов, находившийся на лечении после ранения в Аргентине. Он сообщал, что у него появилась связь с советским акционерным обществом «Южамторг», работавшем в Буэнос-Айресе. Там завязалась небольшая торговля между Аргентиной, Бразилией и Советами[27]. Так вот в Буэнос-Айрес из Севастополя и Одессы нет-нет, да приходили корабли. Из этого акционерного общества ему и передали письмецо, адресованное Сергею Сергеевичу Салазкину, от какой-то неизвестной дамы из Севастополя. Её подпись на конверте по вполне понятным причинам была совершенно неразборчива. Точного обратного адреса также не было. Было написано только слово: «Севастополь». Судя по штемпелю на конверте, письмо было написано ещё в 1928-м году и долго искало своего адресата. Ивашов обещал выслать это письмо Салазкину отдельным конвертом.

И действительно, через день Салазкин получил ещё один конверт из Буэнос-Айреса с письмом, вложенным в потрёпанный старый конверт, присланный из страны Советов. С трепетом он раскрыл его и узнал давно забытый, красивый почерк учительницы словесности:

– «Здравствуй, дорогой, милый Сергей! Не знаю, когда дойдёт до тебя это письмо, но чувствую и надеюсь, что когда-то дойдёт. Молюсь за тебя, и Господь явно слышит мои молитвы.

Как ты жив и здоров? Надеюсь, что, жив. Но я лишь очень приблизительно знаю, где ты сейчас. Твой след затерялся в 1922-м году, после Галлиполийского лагеря. От тех, кто вернулся в СССР после 1922-го года, я узнала, что ты перебрался куда-то в Латинскую Америку. Я решила написать и отправить тебе письмо со знакомыми людьми, хотя это связано с большим риском. Так или иначе, но я была обязана написать и известить тебя о том, что у меня в феврале 23-го года родился ребенок. Это – мальчик – твой сын. Я назвала его Дмитрием в честь своего покойного отца. Отца расстреляли большевики в ноябре 22-го года.

Дорогой Сергей, я живу с сыном одна. Замужем не была и не пойду. Но фамилию сменила. Сыну пошел восьмой год. В этом году он пойдёт в школу. В той школе я – учитель русского языка и литературы. Дмитрий растёт любознательным и резвым мальчиком. Очень похож на своего отца.

Не надеюсь получить ответ от тебя. Но уверена, что права в своём желании написать тебе. Прощай милый. За сына не беспокойся. Бог тебе в помощь!».

В письме не было ни подписи, ни даты, ни даже инициалов. И Сергей понял почему. В тот день он сильно напился со своим другом старшим лейтенантом Санчо. Он почти ничего не рассказал ему о Елене, но слёзы то и дело наворачивались ему на глаза. И Сергей сам не понимал, почему они текут; были то слёзы счастья, или слёзы печали и утраты?

Дальнейшей задачей парагвайского командования в районе форта «Нанава» было стремление, как можно дальше отбросить боливийские войска от форта на запад. Потому 5-я пехотная дивизия была усилена и хорошо довооружена. Бои западнее форта продолжились в сентябре и в октябре. В одном из этих боёв со своим полком участвовал и майор Салазкин. Он в который раз повёл своих офицеров и солдат в штыковую, но вражеские пулемётная очередь остановила его. Первая пуля прошла на вылет в грудь, вторая – вошла в правое плечо. Но майор был ещё жив. С поля боя его отправили в санитарный батальон, расположенный восточнее «Нанавы». Когда Сергея несли на носилках мимо форта, он, истекающий кровью, приподнялся на руках и долго смотрел на оборонительные сооружения и бастион. Он видел и понимал, что это был его, непокорённый врагом Севастополь. Затем, обессиленный, упал на спину и потерял сознание.

Командир полка парагвайской армии Сергей Сергеевич Салазкин, бывший ротмистр (корниловец-текинец) Добровольческой Русской армии, погиб 30-го октября 1933-го года под фортом «Нанава». По другим данным, он умер от полученных ран 13-го ноября того же года. В его честь в Асунсьоне названа улица: «Comandante Sergio Salaskin».

Верден «Чако»! Автор этих строк, как и миллионы россиян, никогда не видел Вердена и его окрестностей. Но для этого нет необходимости ехать во Францию и осматривать его музеи. Для этого достаточно увидеть Брестскую крепость, Сталинград и Мамаев Курган, Севастополь с его Малаховым курганом, с панорамой Рубо «Оборона Севастополя» и Сапун-горой.

Стихи малоизвестного современного поэта России очень созвучны подвигу командира пехотного полка парагвайской армии Сергея Салазкина, сражавшегося за форт «Нанава» в 1933-м году:

Остывающие воды Каспия всё более светлели и голубели. Ветер гулял по морским просторам и гнал буруны волн, мерно накатывающих на берег у города-порта Баку. Туманы всё более окутывали вершины дальних гор, обрывавшихся у моря. Белые облака плыли по небосводу, периодически закрывая яркое солнце, которое уже не грело столь сильно, как это бывает в августе и сентябре. Листва деревьев блекла и слетала с ветвей под порывами морского ветра. Травы уже давно высохли и источали яркий аромат сухостоя и зрелых семян. Природа медленно засыпала и, несмотря на волнение моря, готовилась к зиме. Стоял октябрь 1915-го года.

Но этот осенний покой неожиданно был нарушен ржанием тысяч коней, топотом конских копыт, говором тысяч мужских голосов, смехом, шутками, ударами молотков, шипением точильных кругов, грохотом окованных железом колёс, а порой и выстрелами. То там, то тут, варили в котлах кашу или взвар, устанавливали палатки, устраивали коновязи, перековывали коней. В те дни у берегов Каспийского моря в округе города Баку появилось множество верховых, вооруженных людей, одетых также, как испокон века одеваются кавказские джигиты, собравшиеся на войну. Но то были русские казаки Северного Кавказа.

Одна половина казаков похожа на горцев. Тут и там мелькали темно-синие, серые длинные (почти до каблуков) черкески с газырями, ярко-синие или чёрные бешметы, высокие лохматые папахи. Все воины по большей части смуглые, бородатые, головы под папахами бритые, как у черкесов. Другая половина – на черкесов похожа мало. Здесь по большей части все лица бритые. Но все казаки, как один – усатые. Да и черкески хоть тёмные, но покороче. Бешметы у всех красные, как и отвороты на черкесках, да и газыри поменьше. И папахи-то, не такие лохматые и невысокие, чаще из стриженой овчины. Верхи папах – красные, ровно рассечённые золотыми крестами на четыре части. А из-под папах чубы торчат.

Но у тех, и у других на поясах старинные кинжалы, гурды, атаги, шашки в ножнах, с рукоятями, оправленными серебром. А за спиной винтовки. И все при погонах. Как подует холодный ветер с моря, так на плечах у воинов – длинные бурки и серые, синие суконные, остроконечные башлыки. Но почти не слышно среди воинов гортанных кавказских наречий, все говорят на диалектах единого русского языка, и все кладут на себя крестное знамение. Редко среди этого казачьего скопления можно было увидеть серую солдатскую шинель артиллериста или пехотинца.

Две казачьи дивизии – Терская и Кубанская числом около 14 тысяч сабель были в те дни сосредоточены близ Баку. Им были приданы 6 конно-артиллерийских батарей числом в 38 орудийных стволов.

С середины 1915-го года Германия и Турция стали добиваться вовлечения в войну Персии и Афганистана против держав Антанты. Берлин и Стамбул сделали ставку на «джихад» и стали поставками оружия и подкупом сановников и чиновников поднимать мусульманский Восток на «священную войну» против «гяуров-завоевателей» – против русских и союзных им англичан. В успехе своего дела они не сомневались, так как подобный опыт «джихада» у них уже имелся. Так в самом начале войны в горной Аджарии местные аджарцы-мусульмане под воздействием турецких эмиссаров уже поднимали восстания против России.

Территория Персии позволяла нанести кратчайший удар по нефтеносному Баку. Через этот город лежал удобный проход на Северный Кавказ. А там – горцы Дагестана – сотни этносов, исповедующих ислам. Вдруг случится так, что окажись турецкие войска севернее Главного Кавказского хребта – на Тереке, а потом и на Кубани, им бы оказали помощь местные народы. А это – потеря Россией всего Северного Кавказа. Через Персидскую провинцию Хорасан и Афганистан можно было совершить поход и на Туркестан – также на азиатское владение Российской империи. И там местное население исповедует ислам. Таким образом, план создания пантюркистского государства «Туран», который вынашивал один из лидеров Османской империи Энвер-паша, обретал вполне четкие очертания.

Один из русских очевидцев описал то, что происходило в городах Персии в тот период: «Мусульмане всего мира восстают против гнета и насилия, – повсеместно говорилось в проповедях священнослужителей в мечетях и речах дервишей на площадях. – Сунниты – турки уже подняли меч против Креста… Шииты, очередь за вами! У порабощенных народов есть один друг – народ немецкий… У ислама защитник перед Аллахом – пророк, а на грешной земле – германский император».

Вслед за словами начались дела. В персидские города начали пребывать караваны с немецким оружием, а германские и турецкие инструкторы формировали отряды фанатиков и наёмников, которых обучали партизанским действиям. Деятельность инструкторов контролировало верховное турецкое командование, а ключевые посты в штабах турецкой армии принадлежали германским генералам.

Большая часть членов правительства Персии (включая премьер-министра, фактически правившего страной вместо юного Ахмед-шаха) встала на сторону немцев. Дипломатические миссии стран Антанты подверглись в стране разгрому и разграблению, российский и британский флаги – поруганию. В Исфахане фанатики-террористы убили русского вице-консула Каверу. Остальные дипломаты были вынуждены искать убежища в представительствах нейтральных государств. Опасаясь за свои жизни многие русские чиновники, служащие, торговцы и миссионеры были вынуждены спешно покинуть Персию.

Среди тысяч казаков и сотен солдат, расположившихся в окрестностях Баку периодически появлялись офицеры, также одетые в черкески, но с золотыми погонами на плечах. Среди них в серой черкеске и в белом бешмете в белой высокой папахе на голове, усатый с небольшой бородкой – генерал-лейтенант Николай Николаевич Баратов – командующий этими войсками. А рядом с ним в общевойсковом кителе и в фуражке – полковник Николай Францевич Эрн. Есть и другие офицеры в общевойсковой форме и в фуражках. Мало того, среди русских офицерских кителей и фуражек, нет-нет мелькнёт британский френч и британская фуражка, а то и пробковый шлем с полями.

С 23-го августа 1915-го года наместником Его Императорского Величества на Кавказе, главнокомандующим Кавказской армией и войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск стал Великий князь Николай Николаевич. Прибыв в конце августа 1915-го года на Кавказ, бывший Верховный главнокомандующий России Великий князь Николай Николаевич первым делом объехал войска, чтобы вникнуть в обстановку, показать себя и людей посмотреть. Встречали Великого князя всюду радушно. И потому что был из Романовых, и потому что имел несомненные боевые заслуги перед Отечеством. В полках и дивизиях в таких случаях накрывалось походное угощение («дастархан») в лучших традициях кавказского гостеприимства. «Дастархан» был накрыт для Николая Николаевича и в штабе 1-й Кавказской казачьей дивизии. Обязанности тамады («тулумбаши») на столь ответственном застолье взял на себя сам генерал Баратов, тонкий знаток кавказских обычаев и неистощимый в застольных речах собеседник.

Посреди застолья Великий князь, то ли забыв кавказский обычай, по которому без разрешения тамады никто не может обратиться к присутствующим с тостом, то ли, не пожелав с ним считаться в силу своего положения, вдруг встал и начал говорить.

– «Извините, Ваше Высочество, – вежливо перебил его Баратов, – Вы оштрафованы!»

На недоуменный вопрос Великого князя, в глазах которого зажглись недобрые огоньки, командир казачьей дивизии спокойно ответил лаконичным, но достаточно емким пояснением сути этого кавказского обычая и предложил подвергнуться штрафу – осушить большой кубок вина. Сказано было так, что член семьи Романовых без малейших возражений подчинился…

А спустя несколько дней перед генералом-генштабистом Николаем Николаевичем Баратовым командованием Отдельной Кавказской армии была поставлена особая задача «до объявления войны Персией России поднять престиж русского имени. С момента же объявления войны занять Тегеран с целью закрепления политического положения России в Персии». Чтобы пресечь стратегическую диверсию со стороны Турции и Ирана, в Ставке Верховного главнокомандующего Русской армии было принято решение сформировать Экспедиционный кавалерийский корпус и ввести его на территорию Персии.

Этот корпус был сформирован в октябре 1915-го года в окрестностях Баку. Во главе корпуса был поставлен генерал Баратов, а начальником штаба стал полковник Николай Францевич Эрн. На первоначальном этапе корпус состоял из двух Кавказских казачьих дивизий (кубанцев и терцев). Всего – около 14 тысяч сабель и штыков при 38 орудиях. Вскоре в Баку приехал и сам командующий Кавказским фронтом Великий князь Николай Николаевич.

Группа офицеров расположилась на причале Баку. Среди них находились и люди в синих кителях – офицеры военно-морского ведомства. Обсуждали вопросы погрузки. У причала и на ближнем рейде уже стояли девять кораблей пригодных для транспортировки войск (из них: 4 военных парохода флотилии, 2 баркаса, парусная морская баржа и 2 транспортно-пассажирских парохода). На дальнем рейде стояли две канонерских лодки и две парусно-паровых шхуны. Это было охранение. Ожидали прибытие товарно-пассажирских пароходов. Море в те часы было спокойным и лёгкий бриз приносил на берег запахи морского простора, соли и йода. Охотясь и ловя рыбу, над водой кружили чайки и бакланы. Их клёкот плавно сливался с тихим плеском волн.

– Сколько бойцов и коней в среднем может взять на борт один транспорт? – задал вопрос генерал Баратов начальнику порта – капитану второго ранга.

– Водоизмещение у наших судов разное. Пароходы Каспийской флотилии более двухсот человек и двухсот коней на борт не возьмут. Правда, наша парусная баржа около пятисот человек с таким же количеством коней примет. На средне-тоннажные транспортно-пассажирские пароходы сможем погрузить на каждый не более трёхсот человек и трёхсот коней, ваше превосходительство. Те же, что помощнее, как «Михаил Колесников», «Императрица Александра», «Скобелев», или «Дуэль», до пятисот человек и пятьсот коней на борт возьмут, – отвечал капитан второго ранга.

– Сколько этих товарно-пассажирских ожидаете и когда? – спросил Баратов.

– Телеграфируют, что сегодня – завтра, ваше превосходительство, подойдут ещё двенадцать. Весь торгово-товарный флот Каспия соберется, – отвечал начальник порта.

– А как будет происходить погрузка? Есть ли какие сложности? Одно дело – люди, другое дело – кони? – задал вопрос полковник Эрн.

– Да, господин полковник. Лошадей, конечно, казакам надо будет заводить спешившись, но осёдланными и крепко держать под узду, – было ответом.

– Я так понимаю, что матросы перекинут сходни с нижних палуб прямо на пирс? – вновь спросил Баратов.

– Так точно, господин генерал.

– Какова средняя ширина сходней, господин капитан второго ранга? – поинтересовался Эрн.

– Обычно для такой погрузки на флоте используют средние сходни – два метра шириной. Но для погрузки орудий потребуются более широкие мостки.

Тут к офицерам на причал неожиданно присоединился сам Великий князь. Высокий и худощавый, он на голову был выше, окружавших его офицеров.

– Господа офицеры! – послышалось обращение Баратова.

Все офицеры, развернулись в сторону прибывшего, встали по стойке смирно и отдали честь командующему Кавказским фронтом.

– Продолжайте господа, – по-деловому произнёс Великий князь, прикладывая в ответ руку к козырьку.

– Нам надо единовременно в течение дня погрузить около сорока сотен личного состава и такое же количество коней. Да прибавьте к тому и 20–25 орудий, с полным боекомплектом, с передками и с четвёркой лошадей на каждое орудие. Ну, наконец, и ещё три стрелковых батальона.

– Я думаю, что 16–17 пароходов и транспортов вполне будет достаточно. Да ещё две канонерские лодки и две шхуны в целях охранения, – произнёс начальник порта.

– Хорошо. Задача ясна, господа офицеры? – строго поставил вопрос Великий князь.

– Ясна, Ваше высочество! Думаю, что выражаю общее мнение господ офицеров, – отвечал полковник Эрн.

– Ещё раз повторюсь, господа, погрузка должна быть единовременной, однодневной, как и высадка, связанная с овладением намеченного порта. Мы не имеем права на задержку, ибо противник не должен узнать о наших намерениях и воспрепятствовать нашей экспедиции, – чётко произнёс Баратов.

– Когда предполагаете начать погрузку, Николай Николаевич? – обратился Великий князь к Баратову.

– Думаю, после завтра рано утром – то есть 14-го октября, Ваше Высочество, – отвечал Баратов.

Великий князь согласно махнул головой и, обратившись к начальнику порта, спросил:

– Господин капитан второго ранга, когда вы ожидаете прибытие последних транспортов и кораблей?

– Сегодня вечером – завтра к полудню придут последние. Кто на ближний рейд встанет, кто будет швартоваться у пирса, Ваше высочество, – отвечал начальник порта.

– Ясно, будем надеяться, что всё успеем в срок, – произнёс Великий князь.

Поздно вечером 13-го и ранним утром 14-го октября полковые священники отслужили молебны в сотнях, в батальонах и в батареях, окропили святой водой православных воинов, коней, оружие и орудия. А следом конные колонны, разделенные на сотни, орудия, впряжённые в передки, и пешие батальоны двинулись в порт на погрузку. Шли с песнями. Кони ржали и фыркали. Цокали кованные копыта. Пехотинцы мерно чеканили шаг. Колёса орудий грохотали по мостовым, и корабельным сходням. Матросы поднимали якоря, где-то ставили паруса. В корабельных котлах пароходов клокотал пар, приводивший в действие и заставлявший работать поршневые штоки, шатуны и коленчатые валы. Гудки пароходов и транспортов тревожили округу порта. Словом, всё гремело, звенело и шумело. Ко второй половине дня 16 пароходов, транспортов и 4 корабля охранения вышли на рейд Бакинского порта и взяли курс на юг.

Утром 17-го октября российские корабли встали на рейде персидского города-порта Бендер-Энзели. Русские офицеры штаба экспедиционного корпуса собрались на палубе парохода «Императрица Александра» и в бинокли рассматривали порт и город. Там было всё тихо.

– У Энзели интересное расположение. Порт стоит на узком полуострове, отделяющем от Каспийского моря Энзелийскую лагуну, раскинувшуюся за ним не столько вглубь берега, сколько вширь. Огромная дельта Белой реки и основное устье её находятся гораздо восточнее, – произнёс полковник Эрн.

– Акватория порта довольно широка. Где будем высаживать войска, господа офицеры? Ваши предложения? – задал вопрос Баратов.

– Я думаю надо высаживаться восточнее вон у той бухты – в которую впадает река Сефид, – отвечал Эрн, указывая рукой левее. – Думаю там довольно глубоко и пароходы могут подойти вплотную к причалу.

– Надо бы спустить две шлюпки и разведать, – произнёс кто-то из штабных офицеров.

– Да. И пусть канонерские лодки подойдут ближе к берегу и развернут орудия в сторону порта, чтоб все видели! Начинаем выгрузку десанта! – приказал Баратов.

В течении всего дня и ночи в городе не случилось ни одного выстрела, не произошло ни одного инцидента. Под прицелами орудий и прислуги российских канонерских лодок и шхун город и порт словно вымерли. Местные корабли и лодки также оставались у причалов. Даже местные рыбаки в те два дня не выходили в море. Тридцать девять казачьих сотен, три батальона пехоты сошли и 20 орудий свезли на берег без происшествий. Морской рейд экспедиции был совершён стремительно и неожиданно для врага. Высадка основных сил экспедиционного корпуса в Энзели вызвала панику среди прогерманской и протурецкой элиты Персии. Мало кто мог ожидать, что союзники Антанты открыто вмешаются в борьбу за центр Азии. Остальные части Экспедиционного корпуса входили на сопредельную территорию по суше. 29-го октября 1915-го года корпус сосредоточился в Казвине, занятый российскими войсками немногим ранее. Генералы Юденич и Баратов блестяще осуществили ввод корпуса в Персию. Неприятель был дезинформирован всеми возможными средствами.

Шах увидев, что сила всё же на стороне русских, распустил меджлис и отправил в отставку правительство. Однако, часть персидского руководства не успокоилась. Враждебные России силы сконцентрировались в районе Хамадан и Султан-булаг. В Куме создали «Временное национальное правительство». Но раздуть восстание Баратов не допустил.

Русские войска восстанавливали власть русских консулов, разоружали жандармов и рассеивали отряды наёмников. Баратов очень эффективно организовал зачистку захваченной территории от отрядов наемников и немецко-турецких диверсионных групп, обеспечив контроль над огромной территорией. В Хоросане русские войска разгромили отряды, навербованные германо-турецким командованием.

Затем по решению командования вооружённых сил России на Кавказе Экспедиционный корпус был разделен на два отряда. Первый отряд, во главе с полковником Фисенко, двигался прямо на Хамадан. Второй отряд, под командованием полковника Колесникова[28], наступал на Кум, служивший центром прогерманских сил. В Хамадане и Куме находились отряды шахской жандармерии под командованием прогермански настроенных шведских инструкторов. В округе этих городов действовали кочевые племена, которые поддерживали турок. Эти кочевники благодаря турецким и германским офицерам были вооружены не только винтовками и карабинами, но даже пулемётами и гранатами. Руководил этими силами один из курдских племенных вождей Эмир-Наджен. При нём как военный советник и наблюдатель состоял немецкий разведчик лейтенант фон Рихтер.

Превосходство регулярных подразделений над малоорганизованными отрядами всадников кочевых племен Персии позволило силам Экспедиционного корпуса генерала Баратова добиться успехов на всех участках.

Яркое солнце грело уже не столь сильно, как в октябре, и тем более как в начале ноября. Стояла сухая и прохладная погода. Сильный ветер гнал и поднимал в воздух пыль и песок, превращая их в небольшие смерчи. Солдаты, казаки и офицеры укрывали и укутывали лица башлыками и шарфами, спасая рот, нос и глаза от этих напастей.

К началу декабря части Экспедиционного корпуса под командованием полковника Фисенко[29], выйдя в округу Хамадана, подошли к городку Джуреган. Перед корпусом лежало довольно узкое, но глубокое горное ущелье, через которое к Джурегану вел каменный мост, переброшенный через ущелье. За ним – дорога. По дну ущелья в развалах камней протекала небольшая горная река. Противоположная сторона моста была укреплена стеной, наспех сложенной из горного камня, положенного на глиняном растворе. Там же по сведениям разведчиков – казаков-терцев располагались несколько пушек и два или три пулемёта. Судя по данным тех же разведчиков, мост охранял пеший отряд жандармерии и несколько сотен конных башибузуков[30]. В общем для защиты моста и дороги на Джуреган и Хамадан было собрано около двух тысяч человек. Когда авангардный отряд корпуса вышел к мосту, то по нему был открыт орудийный и пулеметный огонь. Командир авангарда отвел своих людей на расстояние, недоступное для огня противника.

Полковник Фисенко собрал офицеров штаба, командиров казачьих полков и командиров стрелковых батальонов на небольшом холме, с которого мост хорошо просматривался. До моста было около трёх вёрст. Сюда противник мог достать артиллерийским снарядом. Но на холме заросли кустарника и редкие акации хорошо маскировали русских офицеров. С другой стороны, офицерам в бинокли были видны окрестности.

– Господа, этот мост и ущелье, пожалуй, последнее препятствие на пути к Хамадану. Мост защищён артиллерией и пулемётными гнёздами. До Хамадана осталось около 20 вёрст, может быть менее. Ваши предложения, господа, – начал Фисенко.

– Позвольте, Михаил Георгиевич? – произнёс полковник Эрн.

– Слушаю Вас, Николай Францевич.

– Господа, далее за мостом дорога по краю плато идёт всё время на подъём. Плато располагается левее дороги. Оно невысокое, но с распадами камней и скалами. Там трудно пройти коннице и артиллерии. Ущелье постепенно превращается в горную долину и уходит на юго-восток до самого Хамадана. Справа – низины, оазисы, сады и поля. Потому предлагаю направить небольшой отряд конницы в обход моста западнее и ударить заградительному отряду противника во фланг или в тыл, – стал предлагать Эрн.

– Но противник может встретить нашу конницу уже на дороге пулемётным огнём. У него там могут быть замаскированные пулемётные гнёзда, – заметил один из офицеров штаба.

– Мы откроем артиллерийский огонь с закрытых позиций. Накроем прислугу их орудий и проведём ложную атаку батальоном нашей пехоты. Это отвлечёт их силы в сторону моста, – заметил один из командиров стрелкового батальона.

– Этот манёвр важная, но не основная часть общего плана, по овладению мостом, – отметил полковник Фисенко.

– Господин полковник. По горным склонам, камням и скалам даже налегке идти тяжело, но всё же, думаю, что с помощью надёжного проводника из местных можно сделать вылазку, пробравшись через ущелье. Направим туда пластунов. Они с левого фланга к мосту выйдут и наведут шороха, – высказал своё суждение есаул Ястребов – один из офицеров Терского казачьего полка.

Среди офицеров последовали высказывания и споры.

– Михаил Георгиевич, последнее предложение есаула Ястребова считаю важным, требующим внимания и обсуждения. Ведь противник не ждёт нас с той горной стороны. Тем более, что среди камней и скал нашим пластунам будет легко укрыться, – высказал своё мнение полковник Эрн.

– Согласен, Николай Францевич, давайте обсудим, – произнёс Фисенко, махнув головой.

Ранним утром, около пяти часов, сотня терцев пластунского батальона, тихо перейдя реку, миновала ущелье и столь же бесшумно поднялась на плато в двух верстах юго-восточнее дороги и моста. Казаки лезли на скалы, иногда подставляя своим товарищам плечи. Другие, что половчее, закидывали прочные плетёные веревки с крюками в расселины между скал. Подтягиваясь, лезли по этим верёвкам до ближайших уступов или небольших площадок. За час самые умелые пластуны преодолели довольно крутой склон и вылезли на каменистое плато. Оттуда они на верёвках подтянули концы канатов, которые закрепили за стволы деревьев или за тяжёлые камни. Уже по этим канатам наверх стали подниматься остальные казаки пластунского батальона.

Следом, около шести утра, батарея Экспедиционного корпуса открыла огонь по предмостному укреплению противника. После четырёх залпов, когда прислуга орудий противника была перебита или выведена из строя русской шрапнелью, две стрелковых роты выдвинулись к мосту и открыли беспорядочный, но шквальный ружейный огонь. Орудия у моста молчали. Пешая жандармерия, прячась за уцелевшую местами каменную кладку, вступила с русскими стрелками в перестрелку. Кочевники, крутясь на своих лошадях недалеко от моста также пытались принять участие в стрельбе. Но меткие пули русских легко сшибали их с коней.

И вдруг с нагорной стороны по защитникам моста открыли огонь пластуны-терцы. Их русские пули клали наповал жандармов и кочевников. Затем сверху вниз полетели гранаты. Сопротивление жандармов было сломлено. Они стали бросать немецкие винтовки «Маузер 98» и охотничьи карабины той же системы. Конные кочевники дали шпоры коням и те унесли их в разные стороны подальше от места боя. Через четверть часа всё было кончено. Русский корпус овладел мостом через ущелье и двинулся прямой дорогой на Хамадан.

Город был занят российскими войсками 3 декабря. Затем силами корпуса разгромлены диверсионные отряды противника в районе Боруджерда, Доулетабада, Кума. Горные перевалы Экспедиционный корпус преодолевал при поддержке артиллерии. Значительная часть германских и турецких инструкторов была уничтожена. Отряды неприятеля рассеивались, разбегаясь в дальние, приграничные области – подальше от Тегерана и Хамадана. Многие представители германской и турецкой агентуры ради своего спасения поспешили перейти границу в горах Курдистана и укрыться на территории Османской империи. Трофеями казаков стали 22 устаревших орудия. Некоторые пушки, отлитые ещё в середине XIX века, и взятые у неприятеля, стреляли ядрами.

В итоге Хамаданской операции Экспедиционному корпусу генерала Баратова удалось обезопасить левый фланг Кавказской армии от действий германо-турецких отрядов. Главным результатом операции стала ликвидация очагов восстания в Персии против Антанты. Далеко идущие планы Энвер-паши по созданию мега-государства «Туран» рухнули в одночасье. Цель операции была достигнута.

Кумская операция была предпринята почти одновременно с Хамаданской. В составе Кумского отряда полковника И. Н. Колесникова были 1-й Запорожский и 1-й Горско-Моздокский полки (6 казачьих сотен, 2 роты стрелков и 2 орудия). Целью операции было овладение городом Кумом, расположенным в 250 км к югу от базы корпуса в Казвине. Кум являлся главным центром германской агентуры во главе с графом Георгом фон Каницем. Там же располагалась резиденция комитетов национальной обороны и защиты ислама, созданная демократической фракцией меджлиса. Противники шаха, обосновавшиеся в городе, провозгласили образование национального правительства и выпустили воззвание с призывом к населению выступить против правительства и войск Антанты. Силы противника, расположенные в Куме, оценивались в 2 тыс. штыков и сабель при 2-х орудиях.

Выступив из Казвина 23-го ноября, Кумский отряд подошёл к селению Лалекян 3-го декабря. Западнее Кума располагалось до трёх конных и одной пешей сотен противника. Разгромив их 4–5-го декабря, русские оставили часть сил в Лалекяне и выступили к Саве, занятому двумя тысячами наёмников германского консула. При сближении с русскими противник бежал. Город Сава был взят 7-го декабря.

8-го декабря русские подошли к Куму. Германский консул, иранские парламентарии и 3 тысячи жандармов бежали на юго-восток в Кашан. Поскольку в городе находились почитаемые шиитские святыни, командир корпуса князь Баратов вызвал на переговоры представителей местного духовенства и губернатора Кумской округи, с которыми договорился о порядке ввода и размещения войск. В Куме Баратов оставался до вечера 8-го декабря, а затем отбыл в штаб. 9-го декабря отряд Колесникова вступил в Кум, тем самым прикрывая Тегеран с юга. Накануне были получены известия о готовящемся наступлении ещё одного отряда противника на столицу. Тогда генерал Баратов отдал приказ Тегеранскому отряду наступать на Рабат-Керим.

Запорожский полк был оставлен в Куме для контроля и охраны дороги на Исфахан. 1-й Горско-Моздокский полк в дальнейшем занял Боруджерд в Лурестане, с целью держать под контролем территорию племени луров. К этому времени войска корпуса частью сил вышли на северо-западные, а несколько позже и на южные подступы к Тегерану.

Выдвинутый в декабре 1915-го года из Туркестанского военного округа Хорасанский отряд Русской армии численностью в 1 тысячу штыков и сабель при 4 орудиях, обезвредил германо-турецкие группы, следовавшие через Южные районы Персии к персидско-афганской границе. Далее Хоранский отряд совместно с английским отрядом в Систане установил подвижную завесу на фронте Биржент – Систан – Оманский залив, не допуская проникновения германо-турецких агентов в Афганистан.

Однако в начале февраля 1916-го года в городе Эль-Кут (в Месопотамии) турецкими войсками была блокирована десятитысячная группировка британских войск под командованием генерала Чарльза Таунсенда. Корпус генерала Николая Николаевича Баратова по просьбе английского командования продолжил наступление. К этому времени в корпусе числилось 9 тысяч 800 штыков и 7 тысяч 800 сабель при 24 орудиях. 16-го февраля 1916-го года части корпуса вошли в Керманшах, а в конце апреля взяли под контроль город Ханкин в Месопотамии. Однако помочь генералу-майору Таунсенду генерал Баратов уже не успел. Не веря в близкую помощь, британский генерал Чарльз Таунсенд 29-го апреля 1916-го года вместе со своим корпусом сдался турецким войскам в осажденном Эль-Куте. По данным британского исследователя А. Байкера в плен к туркам попали 13 тысяч 164 солдата и офицера британской армии.

Баратов прекратил наступление и отошел к северу. В округе Ханкина и Хамадана господствовала эпидемия малярии. Опасаясь широкого распространения болезни среди личного состава корпуса, Баратов отвёл свои войска от малярийного приграничья.

«Лишь генерал Баратов с его начальником штаба полковником Эрном непрерывно ориентировались в обстановке, дабы они могли правильно выполнить возложенный на колонну маневр», – докладывал командованию генерал Масловский.

Пришёл май. С ним накатила и изнуряющая жара. Пальмы и акации опустили свои ветви. Ни ветерка, ни облачка на небе. Страдали и люди, и кони. Воды в колодцах не хватало. Начался падёж лошадей. Стволы орудий и винтовок, кожухи пулемётов нагревались так, что притронешься – руку обожжёшь. Положишь куриные яйца на лафет пушки, подержишь так пол часа, и они испекутся. Солдаты и казаки сливали воду с кожухов пулемётов и чай заваривали. Но с продовольствием становилось всё сложнее. Не хватало прежде всего хлеба. Точнее его уже совсем не было. Зерно и мука закончились уже феврале.

Но и ещё одна беда пришла. Появились первые больные, заразившиеся малярией. В полках из-за малярии выбыло из строя уже по сотне – другой человек. Лекарств и медперсонала для лечения этой болезни не хватало.

Для того, чтобы обеспечить тягу артиллерийских орудий и боеприпасов, офицерам дали приказ закупать у местного населения верблюдов. Благо верблюды были в основном послушны и хорошо справлялись с таким делом. Правда, с верблюдами вместе пришлось нанимать и их хозяев, так как коневоды не могли управиться с этими животными.

В Хамадане в начале мая генерал Баратов вновь собрал военный совет. Обсуждали итоги сдачи корпуса генерала Таундсена в Эль-Куте. Кроме того, надо было срочно решать проблемы взаимодействия с союзниками-британцами, обеспечением корпуса продовольствием, боеприпасами, медицинским обслуживанием, лекарствами. Офицеры штаба и старшие офицеры корпуса были собраны в особняке на окраине города, занятом под размещение штаба. Многие были в лёгких летних гимнастёрках, с расстёгнутым воротом. Казачьи офицеры, без погон, также в лёгких и светло – серых бешметах. Вместо папах и фуражек на головах лёгкие повязки из белой ткани. Генерал Николай Баратов в белом подпоясанном бешмете, с кинжалом на поясе, и тоже без папахи. Все расположились вокруг большого стола, на котором была разложена карта боевых действий. Совет длился уже час с лишним и многие вопросы обсудили, а исполнение их распределили среди офицеров штаба. Теперь разговор шёл о взаимодействии с союзниками.

– Господа, командование Кавказским фронтом, очень озабочено отсутствием прямых контактов с армией союзников в междуречье Тигра и Евфрата. Но от нашего корпуса требуют совершить такую операцию, которая позволит наладить связь с союзниками, – изложил свою позицию генерал Баратов.

– Город Майдешт, ваше превосходительство, – наиболее удобная позиция для совершения рейда в сторону британских войск, расквартированных в Месопотамии в окрестностях Али-Гарби, – стал докладывать полковник Эрн. – Пусть этот контакт и взаимодействие будут только формальными, но они произведут важный поворот в настроениях и в умах наших союзников и нашего командования.

– Необходимо решить, какими силами будет совершена эта операция и что нужно для её обеспечения, – произнёс генерал.

– Следует перебросить в Майдешт один из казачьих полков. Так мы создадим базу для установления контактов с британцами. Но для самой операции выделить не более одной сотни добровольцев и назначить в руководство отважного, умного офицера. Необходимо обеспечить этих людей продовольствием и запасом воды.

– Господа, думаю, что нужно прирядить к этой сотне ещё и десятка два запасных лошадей под сёдлами. Их можно будет использовать и для несения вьюков, – добавил один из офицеров штаба.

– Нет, господа. Запасных лошадей надо беречь для броска через пески и камни Месопотамии. Но необходимо придать этой сотне десяток верблюдов, для несения вьюков и боеприпасов. Верблюды позволят нам успешно совершить этот манёвр. Кроме того, потребуются немалые средства для покупки фуража, продовольствия воды и подкупа местных вождей и старшин, – высказал своё мнение полковник Эрн.

– Вы правы, Николай Францевич. Наша финансовая служба выделит достаточные средства для покупки продовольствия, фуража, подарков местным вождям, для покупки десяти верблюдов, – согласился генерал.

– И ещё одно условие, господа. Казаки должны сами выбрать оружие, которым им предстоит действовать в ходе операции. Кроме того, важно чтобы в отряде были хорошие проводники и переводчики. Предстоит рейд по местам со сложным рельефом и полудиким населением, которое к представителям России дружеских чувств не испытывает и для которого будет весьма заманчиво захватить казачьих лошадей, оружие и снаряжение.

– Согласен, Николай Францевич, – резюмировал Баратов.

– Позвольте ещё несколько слов, ваше превосходительство. На роль переводчика у меня есть хорошая кандидатура. Это – некий Ахмед-хан – сотник Персидской Казачьей Его Величества Шаха бригады. Он хорошо знает иранский, турецкий и арабский языки. Человек не робкий, дружит с русскими, пользуется уважением у Шаха, – добавил Эрн.

– Хорошо. Господа офицеры, прошу преступить к исполнению, – заключил генерал.

От Керманшаха до Али-Гарби по прямой около 300 верст. С учетом похода по горам, пустыне, ущельям и обходным тропам Луристана путь почти удваивался. Рейд по тылам турецкой армии пролегал по владениям воинственных кочевых племен луров – народа, населяющего историческую область Малый Луристан на западе Ирана. Кочевники говорили на языке лури, (близком курдскому и иранскому). Луры делились на племена, разделяющиеся на более мелкие родственные группы. Большинство их – мусульмане-шииты. Во главе племён стояли ханы и военная аристократия.

С начала войны в Луристане активно действовали турецкая и германская разведки. Главная задача германо-турецких дипломатов и разведчиков состояла в создании сплошного заслона из местных племен между русскими и английскими войсками. Они же должны были препятствовать манёврам русских войск на правом фланге турецкой армии южнее озера Ван на Кавказском фронте. С этой целью племенам луров в большом количестве поставлялись немецкие охотничьи карабины системы «Маузер» и боеприпасы, подкупались вожди племён.

В приказе командира корпуса № 515 от 26-го апреля 1916-го года командиру 1-й сотни 1-го Уманского полка сотнику Гамалию предписывалось: «Выступить на Зейлан, Каркой, Карозан и далее на Зорбатию, с задачей – войти в связь с Британской армией, действующей в Месопотамии. Вам надлежит выяснить подробно состав, расположение и текущие задачи для действий англичан, а также – состав и расположение турок, действующих против них… Вам надлежит двигаться весьма осторожно и с большой осмотрительностью…

По установлении связи и выяснения обстановки у англичан – возвращайтесь обратно в Керманшах. Если удастся дойти до Зорбатии, то подробное донесение пришлите через английские искровые станции».

По этому приказу сотник Гамалий, не встретив в обусловленном месте разъезда англичан, мог вернуться назад, к своим войскам. Однако, провожая сотню, генерал-лейтенант Николай Баратов отозвал есаула в сторону и сказал:

– «Василий! Верю, ты пройдешь и выполнишь задачу полностью. Но береги себя и людей». Генерал произнёс эти слова не в приказной форме, а сердечно, внимательно посмотрел в глаза, обнял и поцеловал сотника. Генерал понимал, что посылает всю сотню почти на верную смерть. Затем Гамалию была отпущена довольно большая сумма – 50 тысяч рублей золотом, монетами по 5 и 10 рублей. Деньги должны были передаваться скрытно от глаз казаков и окружения хана.

27-го апреля сотня в составе 4 обер-офицеров, 107 казаков со 125 лошадями и десятью верблюдами выступила из города Майдешт в поход на юго-запад. Казаки вели запасных лошадей в поводу. За ними следовало десять верблюдов с лёгкими вьюками на горбах. Верблюдов вели пятеро пеших персов. Казаки шли через перевалы, ночевали биваком в горах и в кочевьях мелких племен.

С начала рейда проводник из племени луров повел сотню по крайне сложному горному маршруту, лошади срывались в пропасть или гибли от тепловых ударов. Средняя температура воздуха в этих горных местах в мае – днем плюс 26, ночью – плюс 5–8 градусов. Всего за время рейда погибла 21 лошадь. В начале маршрута долгое время отряд не мог набрать воды. Почувствовав на себе недоверчивые взгляды казаков, проводник попытался скрыться, но был схвачен. Только после угрозы сотника повесить его, проводник указал нужное направление. С помощью переводчика-сотника Ахмет-хана Гамалий допросил проводника. На вопрос, почему он ведет отряд столь сложным маршрутом, тот ответил, что ему было приказано делать это, чтобы русские сюда больше не пришли. Тогда сотник наградил проводника и пообещал, что, если тот поведёт отряд дальше по удобной и короткой дороге, то будет награждён вторично. Если же будет и далее плутать, то получит пулю. Аргументы подействовали. Кочевник поклялся вести нужной дорогой.

Уже в конце апреля отряд достиг границы и пошёл по гористым полупустыням и пескам Месопотамии. Перед путниками лежали то невысокие горные перевалы, то усеянная холмами каменистая степь с песками и редкими участками хорошей земли, пригодной для возделывания. Ландшафт был сравнительно однообразен и уныл. Правда поздней весной эти земли еще были покрыты сохнущими травами и увядающими тюльпанами, крокусами. По берегам редких горных рек поднимались пирамидальные тополя, чахлые пальмы. В предгорьях и на прилегающих горных склонах встречались заросли кустарников: миндаля, фисташки, кизила и рощи из низкорослого дуба, реже – низкорослые – хвойные деревья. В этих местах казаки и их проводники стали двигаться вечером и утром – в первой половине дня. Остальное время они прятались в низинах, поросших верблюжьей колючкой, тамариксом и чёрным саксаулом или в небольших оазисах. В полдень жара в этих местах поднималась до плюс 30 градусов, а порой и выше. Ночью температура опускалась до плюс 7, а порой и 5 градусов. Дневная жара сушила землю и камни, суховей гнал пыль, песок и сорванные ветром травы и перекати-поле. Тогда путники укладывали лошадей и верблюдов, ставили лёгкие навесы. Сами ложились среди животных или усаживались среди кустов чёрного саксаула, розового тамарикса и чахлой хвои, пытаясь оставаться в тени, и под защитой кустов, укрываясь от солнца и колючего ветра. Разводили небольшие костерки, заваривали чай или варили взвар, чтобы ослабить нескончаемую жажду.

Луры заявляли о своем нейтралитете в войне, но чужаков встречали настороженно, а то и враждебно. Были ночные нападения на казачьи караулы. Порой с гор на казаков катились камни. Верно коварные луры нарочно сталкивали их, чтобы испугать путников. Сложилась и своеобразная тактика движения отряда. Приблизившись к кочевью того или иного племени, головной взвод окружал стоянку. Затем входила сотня и сотник Гамалий, оценив численность и силу кочевников, вызывал к себе хана или старшину. К богатым и влиятельным шел с переводчиком сам и объяснял, что пришла авангардная сотня корпуса и что корпус прибудет сюда через два дня. Просил предоставить казакам фураж и довольствие, за что щедро платил. Потом незаметно подносил подарки очередному вождю или хану (кому – перстень, кому – кинжал, кому – чашу, оправленную серебром, кому – небольшой персидский ковёр для совершения намаза, ну и тому подобное). С улыбкой, слегка тряхнув звонкой монетой и показав, что внутри вкладывал в ладони хозяина мешочек с чеканным российским золотом. Некоторым вождям вручал личные письма от генерала Баратова. Хану говорил, чтобы никто из кочевья не выезжал, так как все тропы охраняются казачьими разъездами.

После этого начиналось угощение. А утром есаул предлагал хану проводить сотню до следующей кочевки или оазиса. В пути за ханом и его приближенными следили специально назначенные казаки, которым в случае попытки к бегству приказано было стрелять. На следующей кочевке повторялось то же самое. Предыдущий хан оставался гостем при сотне и возвращался к своим только после выступления отряда уже со следующим ханом. Зная особенности психологии кочевников, поступать иначе Гамалий не мог. Не совершай он этого, любая кочевка встретила бы казаков выстрелами или заранее ушла до их прихода. Поступай сотник иначе, можно было с большой долей вероятности ожидать удара кочевников в спину. Тактика, выбранная хитрым Гамалием, позволила продемонстрировать кочевникам надежную линию поведения и сохранить людей. Коварство и хитрость аборигенов были понятны и известны опытным казакам.

Вожди некоторых кочевий занимали откровенно враждебную позицию. Так, один из них, сообщив, что держится нейтралитета, заявил, что не пропустит русский отряд через свои владения к англичанам. Если же казаки, вопреки его желанию, пойдут к англичанам – отдаст приказ своим людям не давать фураж.

Тогда Гамалий пригрозил, что пойдёт на соединение с англичанами даже пешим строем, а если ему помешают, то применит оружие. Но всем будет лучше, если за хорошие деньги ему продадут фураж. Тактика сотника оказалась удачной. Вождь луров согласился пропустить отряд через свои земли. В знак признательности для вождя и его сына на следующий день казаки устроили джигитовку. От восхищения кочевники подняли такую стрельбу над головами, что Гамалий, опасаясь, не откроют ли они сгоряча огонь и по казакам, на всякий случай привел сотню в полную боевую готовность. Так, уважая обычаи и нравы кочевников, умело используя многовековой опыт общения казаков с горцами и не скупясь на денежное вознаграждение, сотник смог заручиться поддержкой влиятельных вождей-луров, которые оказывали содействие и нередко предупреждали казаков о засадах на пути.

К полуночи 6-го мая отряд тихо подошел к лагерю англичан. С караульной службой у союзников было не всё в порядке. Часовые не заметили казаков и подпустили русских вплотную к своим постам. Произошло замешательство. Двое британских часовых были явно ошеломлены появлением незнакомцев и не успели даже открыть предупредительную стрельбу в воздух, как были разоружены. Бородатые воины в кавказских одеждах, в лохматых шапках с длинными ножами мгновенно разоружили их и вывернули им руки. Однако часовым вскоре дали позвонить по телефону в караульное помещение. Затем у поста появился дежурный офицер, и выяснилось, что пришли русские. Но ведь на месте казаков могли оказаться и турецкие диверсанты!..

Тут же собрались все британские офицеры. Русских встретили великолепно. Казаки отдали должное отличному шотландскому виски, которым их щедро угостили хозяева. От предложения англичан смешивать виски с содовой вежливо отказались, продолжали потреблять чистый напиток. Наутро был назначен общий парад войскам и джигитовка. Последняя была принята с явным удивлением. Увидев, что вытворяют в сёдлах русские казаки, то ныряя под брюхо коню, то вставая обеими ногами на седло на полном скаку, англичане пришли в восторг. Через день переправившись через Тигр, для встречи с офицерским собранием, сотник Василий Гамалий провел переговоры и обменялся с англичанами информацией.

Вскоре была получена телеграмма от начальника штаба английской армии генерала Лека, выразившего желание видеть русского сотника в Басре. В сопровождении хорунжего Константина Перекотия и переводчика Ахмет-Хана он отправился пароходом по Тигру. В Басре в главной квартире британской армии Василий Гамалий представился генералу и изложил свою задачу. Начальник штаба передал для генерала Баратова интересовавшие его сведения, включая карты с указанием дислокации сил англичан и турок. Затем генерал Лек в присутствии офицеров и перед строем английских пехотинцев произнес речь по поводу первой, установленной казаками «живой связи» между союзниками. От имени монарха Великобритании он наградил сотника Гамалия, хорунжего Перекотия и переводчика-сотника Ахмет-Хана Военными крестами.

22-го мая, распрощавшись с англичанами, Гамалий выступил со своей сотней выполнять очередную задачу генерала Баратова. Он должен был разведать окрестности Зорбатии в направлении на Керманшах. Час выступления и маршрут сотник скрывал от всех, опасаясь турецких шпионов, так как английская разведка сообщила, что в ущелье на предполагаемом маршруте возвращения организованы засады. Из Али-Гарби, ориентируясь по звездам, через пустыню их вел проводник-араб. Перед выступлением англичане предупредили сотника, что для перехвата и уничтожения его отряда турки выслали большой эскадрон. Поэтому в этот раз Гамалий решил обойти восточнее большое встречное ущелье.

На одной из стоянок сотню недружелюбно встретили кочевники. Начались переговоры. Выяснилось, что кочевникам был отдан приказ местного хана «делать с казаками, что угодно». По истечение полутора часов после начала переговоров в сотне пало 7 лошадей. Есаул понял, что фураж, который поставили кочевники, был отравлен и приказал прекратить переговоры. Но от мирных луров пришло известие, что на перевале попали в засаду две сотни Уманского полка, шедшие навстречу Гамалию. Эти сотни отступили с небольшими потерями. Вскоре было отмечено и передвижение турецких войск с целью перехватить русский отряд. Но Гамалий отвёл сотню от очередной беды.

В начале июня сотня, не потеряв ни одного человека, вернулась в город Майдешт, где дислоцировался 1-й Уманский казачий полк. За этот беспримерный рейд сотника Гамалия наградили орденом Святого Георгия 4-й степени. Офицеров сотни наградили орденами Святого Владимира 4-й степени, а всех казаков – Георгиевскими крестами. Полковник Эрн лично вручал награды, поздравлял, жал руки отважным казакам и обнимал их. Возвращению героев все радовались так, как будто родные сыновья или братья возвратились домой – в большую русскую семью. Разлука с Родиной, чуждое окружение, голод, болезни, раны, смертельная опасность так сплотили русских людей Экспедиционного корпуса, что социальные различия, чины не препятствовали их тёплому и дружескому общению между собой. Офицеры обращались к личному составу со словами не иначе как: «братец», «братцы», «детушки». Рядовые и простые казаки к старшим и офицерам не иначе как: «отец родной – ваше благородие», к старшим казачьим офицерам, как в старину: «батька». Всё это пережил, навсегда запомнил и далее нёс в своём сердце всю жизнь Николай Францевич Эрн.

Там – в Месопотамии он редко получал письма из дома. За год – всего два. Но он знал, что его любимая жена Мария, его отрок-сын и маленькая дочка любят, ждут и молятся за него. Но отныне его семьёй стали ещё офицеры, казаки и солдаты Экспедиционного корпуса, оторванные, как и он, от Родины на долгое время, заброшенные судьбой и волей военачальников за сотни вёрст от неё в суровые пески, горы и пустыни. Всё это он осознавал, чувствовал и ценил.

Тогда же – в мае 1916-го года Персия была полностью очищена силами русского Экспедиционного корпуса от пронемецких и протурецких отрядов. Их участники были вынуждены уйти на территорию Османской империи

В июле 1916-го года против Экспедиционного корпуса генерала Баратова была брошена 6-я турецкая армия. Турецкое командование направило против Экспедиционного корпуса части своих войск, освободившиеся после капитуляции британского корпуса в Эль-Куте. Русский корпус, хоть и был к тому времени усилен, но многие казачьи полки потеряли до половины личного состава из-за эпидемии малярии. Генералу Баратову пришлось отступить на триста вёрст севернее, оставив Керманшах, Кум и Хамадан. Но корпус постоянно давал о себе знать, маневрируя и отражая удары противника.

В ноябре в Тегеране произошла попытка государственного переворота, однако Султан Ахмед-Шах укрылся в русском посольстве, а войска генерала Николая Николаевича Баратова подавили восстание. Члены Меджлиса, участвовавшие в перевороте, беспрепятственно бежали на запад.

В конце 1916-го года, заболевший малярией и получивший ранение в ногу, полковник Николай Эрн был направлен на лечение в Россию. Он не видел свою семью уже более двух лет, но теперь после ранения и болезни у него появилась возможность наконец встретиться с ними.

К началу 1917-го года, Николай Эрн, получивший под командование 18-й Северский драгунский полк, стал последним русским генералом, чье производство в генеральский чин было подписано Государем Николаем II. Выздоравливающего генерала сильно беспокоила судьба его сослуживцев и соратников по Экспедиционному корпусу. Он постоянно вёл переписку, узнавал и получал какие-то сведения о боевых действиях корпуса в Месопотамии. Но всё, что он узнавал более и более усугубляло его переживание и боль за своих сослуживцев и разочарование в той власти, которая установилась в России после февральско-мартовских событий.

Зимой и весной 1917 года на Кавказском фронте наступило затишье. Небывало снежная и суровая зима сильно затрудняла боевые действия. Экспедиционный корпус генерала Баратова оказался полностью отрезанным от основных сил Кавказской армии. Тем не менее, 17-го февраля 1917-го года корпус Баратова перешел в наступление. В его составе к тому времени находилось 13 батальонов и дружин пехоты, 66 эскадронов и сотен кавалерии, 39 пулеметов, 50 орудий и одна инженерная рота. Всего под рукой Баратова было 10673 штыка и 7357 сабель. Овладев Хамаданом и на правом фланге городом Сене, 25-го февраля корпус занял весь район Керманшаха. А 13-й корпус турецкой армии отходил с боями.

Между тем 4-го апреля 1917-го года Экспедиционный корпус генерала Баратова занял Ханекин. В направлении Кызыл-Рабат была выслана казачья сотня, вновь установившая связь с британскими войсками. Помимо этого, связь со штабом английского командующего в Месопотамии Ф. С. Мода была установлена по радио. Периодически туда направлялись и штабные офицеры.

Но тут политическая ситуация в России и климат Месопотамии совершили своё подлое дело. К началу лета 1917-го года нездоровый тропический климат Месопотамии, привёл к тому, что малярия в некоторых частях корпуса вывела из строя до трёх четвертей личного состава. Это вынудило генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова приостановить продвижение своих частей в Месопотамии. Генерал отвёл части корпуса в более благоприятные по климатическим условиям горные районы Персии. Для наблюдения за турками и для связи с англичанами были оставлены только две сотни казаков.

В июне 1917-го года англичане убедили Командование Кавказского фронта начать наступление на Мосул в персидском Курдистане. Для этого наступления сил у генерала Баратова не хватало, но отказать союзникам было невозможно. План дальнейших совместных действий составил начальник английского генерального штаба генерал Робертсон. Он предлагал русским нанести удар на Мосул, англичане усиливали натиск в зоне реки Тигр.

10-го июня 1917-го года на Мосул начали наступление части 7-го Кавказского корпуса, 13-го июня на Киркук двинулся корпус генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова. Дислоцировавшаяся недалеко от расположения английских войск 1-я Кавказская дивизия корпуса, где находился 1-й Уманский казачий полк, передавался в оперативное подчинение английскому генералу Моду. Несколько дней наступление развивалось успешно, но уже 22-го июня 1917-го года турки нанесли контрудар и вынудили части корпуса вернуться на исходное положение. Наступление оказалось неудачным.

И причин тому было как минимум две. Первая заключалась в том, что у корпуса заканчивались снаряды. О том, чтобы погасить снарядный голод в России, поражённой революцией, никто не позаботился. Не хватало медперсонала и лекарств для раненых и больных. А второй главной причиной стало то, что британцы никакого содействия корпусу Баратова не оказали. Правда появилась и ещё третья причина. В тылу корпуса развернулось партизанское движение местных кочевников. Подавить его не было возможности, ибо русская артиллерия замолчала, так как, снарядный голод окончательно поразил все части корпуса. Снарядов практически не осталось. Патроны для пулемётов и винтовок ещё были. Но и их берегли.

Катастрофу довершила небывалая жара, и новые вспышки эпидемий. Положение русского Экспедиционного корпуса генерала Баратова стало невыносимым. В частях корпуса начался голод. Да и воды-то хорошей, не то что родниковой или колодезной, но и речной воды казаки, солдаты и офицеры уже пошёл третий год, как не пили. Воду, мутную словно молочный обрат, брали из местных колодцев или арыков. И сколь не фильтровали её через бинты или тряпки, муть и осадок так и оставались в ней. Лишь порой из дальних горных рек привозили в бочках хорошую свежую воду.

Войска находились в крайней усталости. Люди ещё держались, но кони не выдержали. В корпусе начался широкомасштабный падёж лошадей. Казачьи сотни сводились и превращались в пластунские батальоны. А в батальонах и ста человек было не насчитать. Полевые лазареты стояли переполнены не столько ранеными, сколь больными. В лазаретах ни лекарств, ни бинтов не найти. Больных лечили спиртом, касторкой, отпаивали отваром полыни, шиповника, народными средствами. Врачи, медсёстры в большинстве своём уехали в Россию. Те же, кто остался выбивались из сил. Свежих частей и пополнений из России было уже не дождаться. Но воинские погосты с крестами вокруг частей Экспедиционного корпуса постоянно пополнялись.

Командование Кавказского фронта решило перенести Мосульскую операцию на осень. Но с осени 1917 года начался развал Кавказской армии. О наступлении уже никто не помышлял.

Что же касается генерал-лейтенанта Николая Николаевича Баратова, то принимая прошлые заслуги перед Отечеством, Временным правительством от 8-го сентября 1917-го года он был произведен в генералы-от-кавалерии. Но чем могла помочь ему та генеральская кавалерия, если его казаки, солдаты и офицеры были забыты, оставлены, брошены этим правительством, которое перехватило власть в России лишь на короткое время.

Военнослужащие Экспедиционного корпуса до последнего сохраняли верность присяге, но вскоре эта верность потеряла всякий смысл и стала никому не нужна. К началу зимы казачьи и стрелковые части стали покидать свои позиции и организовано отходить к Большому Кавказу, а оттуда – на Кубань и Терек. После заключения Советской Россией сепаратного мирного договора в Брест-Литовске русская армия и вместе с нею Кавказский фронт перестали существовать. 10 июля 1918 года генерал от кавалерии князь Николай Николаевич Баратов подписал свой последний приказ по Экспедиционному Кавказскому корпусу о его расформировании.

Страшным и тяжёлым было возвращение частей корпуса генерала Баратова, да и всей Кавказской армии зимой 1917 – 1918-го года на Родину. Одним из очевидцев тех событий был Николай Кочку́ров – в будущем молодой российский и советский писатель, известный под творческим псевдонимом Артём Весёлый. Он ярко описал события того трагического отступления из Персии и Закавказья на Северный Кавказ:

– «В Баланджарах затор… По вагонам, закутавшись в бурки и овчины, спали и так валялись казаки и туркмены, осмоленные жирным солнцем Месопотамии. Домой они везли одни уздечки да крылья седельные, а кони их потонули в песках, погибли в походах. У костров обсушивались и дремали солдаты и казаки Экспедиционного корпуса генерала Баратова. За три долгих горьких года они выходили все дороги и волчьи тропы от Кавказа до Мосул-диальских позиций и обратно. Иные за всё время походов хлеба настоящего и на нюх не нюхали и давно уже забыли вкус хорошей воды. Цинготные десны их сочились гноем, литую мужичью кость ломала тропическая малярия, язвы и струпья разъедали шкуру томлёную… Непролазна ты, грязь урмийская, остры камни Курдистана. Глубоки пески Шарифхане! Стлался тяжёлый разговор. Огни костров выхватывали из темноты то высветленную оковку приклада, то бамбуковые костыли раненого, то одичавшие, точно врезанные в голодное лицо, глаза.

В эшелонах смеялись и плакали гармони, пылали песни. Между путями отхватывали русского и гопака, в почернелых, обожжённых зноем и стужей лицах веселой тревогой блестели глаза; топотом, гиком и хлопаньем жёстких ладоней заглушали в себе тоску, голод, страх и отчаяние…

На горизонте переливались сочные бакинские огни, а в Баладжарах было холодно, голодно и неприютно. Толпами валили в город, но и там хлеба не было. С Каспийского моря перекатом шёл воевой ветер и чёрным стоном штурмовал горы»[31].

Николай Францевич Эрн родился в 1879-м году в Тифлисе в семье вышедшего в дворяне из простых аптекарей управляющего Закавказскими военно-аптечными складами. Все дети в семействе Эрнов были крещены в православии и до конца жизни сохранили глубокую веру. Он окончил 2-ю Тифлисскую мужскую гимназию и Елисаветградское кавалерийское юнкерское училище. Ещё совсем молодым в чине корнета он был направлен на подавлении восстания в Северном Китае[32]. Затем служил в 43-м драгунском Тверском полку, дислоцировавшемся на Кавказе. В 1906-м году окончил Николаевскую Академию Генерального штаба.

В годы Первой Мировой войны в чине подполковника был начальником штаба 66-й пехотной дивизии. Это было в пору знаменитой Евфратской операции, проведенной генералом Н. Н. Юденичем и закончившейся блестящей победой русских войск. Затем в чине полковника он был назначен начальником штаба 1-й Кавказской казачьей дивизии. Следом его ждала служба в рядах Экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Не приняв революцию, Николай Францевич вступил в Добровольческую армию, в которой занимал пост помощника дежурного генерала штаба Главнокомандующего. После разгрома Добровольческой армии на юге России, а затем Русской армии в Северной Таврии и в Крыму, он с семьёй эвакуировался в Болгарию. Некоторое время генерал со своей семьёй жил в Югославии (в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев). После эвакуации остатков Белой армии из Крыма генерал-майор Эрн состоял при штабе генерала Врангеля в сербском местечке Сремски Карловцы. Он преподавал военную историю в Николаевском кавалерийском училище и в Крымском кадетском корпусе в 1921–1924-м годах в городе Белая Церковь (в провинции Банат). Училище было расформировано летом 1924-го года, генерал потерял работу, и вся его семья оказалась на грани нищеты. С 1924-го года для русской эмиграции в Европе наступили трудные времена. Когда и корпус, и училище были закрыты, генералу пришлось покинуть Югославию.

«Он решил ехать в Южную Америку, так как его пригласили друзья – князья Тумановы ехать в Бразилию, куда их пригласил друг, в общину, где работали на земле», – вспоминала дочь генерала Наталья Николаевна Эрн.

Николай Францевич занял деньги и вместе с Тумановыми поехал в Бразилию. Его супруга Мария осталась в Белграде и жила, зарабатывая преподаванием музыки. Она была великолепной пианисткой. Дочь Наталия уже училась в институте. Когда корабль, на котором Николай Эрн со своими друзьями подошёл к берегам Бразилии, то стало известно, что там разразилась буржуазно-демократическая революция. Пассажирам на дали сойти на берег. Их пароход взял курс на Уругвай. Лишь там эмигранты смогли сойти на берег. Уже скоро они испытали все «прелести» эмигрантской жизни. Князь Туманов устроился на работу в порту, а княгиня Туманова играла на рояле в кинематографе. Демонстрация немых фильмов, сопровождавшихся исполнением музыкальных сочинений (особенно на фортепьяно или на рояле) позволяло музыкантам заработать в кино.

Благодаря Ивану Беляеву бывший генерал Русской армии Николай Эрн получил приглашение приехать в Парагвай. Ему пообещали должность преподавателя военной школы. Планировалось, что он будет преподавать тактику и фортификацию. Поскольку денег у бывшего генерала не хватало, то по замыслу Беляева таким эмигрантам прислали и билет. Не раздумывая Николай Францевич поехал в Парагвай. Это произошло в 1924 году.

К сожалению, он ни слова не знал по-испански. Но уже через две недели он должен был приступить к чтению лекций. Однако у бывшего генерала была очень хорошая память, не зря он в своё время служил офицером Генерального Штаба. В день ему пришлось учить по двести слов. Это было невероятно тяжело. Однако во всём этом был Божий Промысл, и Эрн прочёл свою первую лекцию. Но первое время его знания испанского не выходили за рамки того, что он читал своим курсантам. В последствие его слушатели рассказывали ему, какое впечатление он на них произвел. Курсанты и кадеты очень полюбили русского генерала и, слава Богу, он за год неплохо освоил испанский.

Как только дочь закончила институт в Белграде, жена Мария написала об этом Эрну. Он немедля собрал все свои сбережения и, заказав билеты, оплатил приезд жены и дочери Наталии в Парагвай. Затем отпросился у руководства и взял отпуск в своем училище, уехав в Аргентину на семь дней. Николай Францевич встречал своих родных в Буэнос-Айресе у самого причала.

Стояла солнечная сентябрьская весенняя погода. Со стороны Атлантики сильный, тёплый ветер гнал редкие облака. Волны накатывали и бились о мол и волнорезы, вздыбливаясь бесчисленными взрывами брызг, откатываясь и пенясь. Ветер овевал людей, стоявших в порту Буэнос-Айреса на причале, потоками запахов океана и мириадами мельчайших капелек соленой влаги. Корабли поскрипывали цепями якорей, слегка покачивало на волнах катера, лодки подбрасывало и качало сильнее. Чайки и другие морские птицы парили над водой и кричали. Ветви пальм на берегу гнулись, развивались, словно приветствуя людей, сходящих с парохода. На душе у всех: тревога, ожидание. На лицах – улыбки и волнение. Все вглядывались в поток идущих по сходням и искали знакомые лица. Кто-то уже махал рукой и что-то кричал, узнав родное лицо, кто-то ещё поспешно искал глазами с замиранием сердца.

Слёзы радости вдруг наполнили глаза у двух женщин, когда те, сойдя с парохода, оказались в объятиях мужа и отца.

– Боже мой! Николенька неужели мы опять видим тебя! О, эти долгих и страшных четыре года! – всхлипывая и утирая слёзы повторяла Мария Давыдовна.

Николай Францевич обнимал жену правой рукой и, прижимая к себе, целовал её и говорил:

– Ну будет, будет Маруся. Всё миновало, мы теперь вместе. Вместе до конца.

– Ах, папа, папа, как мы натерпелись на этом пароходе. Особенно когда подошли к берегам Бразилии. Мы уже надеялись сойти на берег, а там – революция! – с волнением рассказывала дочь.

– Видишь, Наташенька, всё в руце Господа нашего Иисуса Христа! Все эти испытания он посылает нам во Спасение! Но он же нас и милует, – уверял Наташу Николай Францевич, целуя дочь в голову и обнимая её левой рукой.

– Ах, Николенька, всё это так, да только пережить-то всё непросто, – говорила Мария Давыдовна.

– Хорошо, хорошо мои родные. Самое страшное позади. Будем строить здесь свою жизнь, – увещевал Николай Францевич.

А на глаза бывшего генерала Русской Армии, прошедшего огни и воды, пережившего столько невзгод, закалённого войной, смертью и жизнью, также накатывали слёзы. Он смахивал их незаметно для своих родных. Но его душа и сердце ликовали. Про себя он благодарил Господа за всё происходящее и был совершенно счастлив в те минуты.

А через год Николая Францевича в очередной раз посетило чувство полного счастья. В Асунсьон добрался с семьёй и поселился недалеко от них его брат Сергей.

По инициативе и приглашению Николая Францевича Эрна в квартире князя Язона Туманова 1-го августа 1926-го года состоялось «Общее Собрание русских православных христиан, живущих в городе Асунсьоне и в провинциях Республики Парагвай». Общее собрание в составе 31 члена постановило организовать общину Православной Церкви в Асунсьоне. Собрание изложило и выработало основные положения устава православной общины Парагвая. Председателем общины был выбран Алексей Каширский и секретарём Георгий Бенуа. Для изыскания средств на строительство храма был избран комитет из четырех человек: Н. В. Бобровского, В. Н. Пестрикова, Н. М. Голубинского и Н. Ф. Эрна.

Руководство православной общины Парагвая направило письма с просьбой о помощи председателю Архиерейского Синода Русской Православной Церкви за рубежом (РПЦЗ) митрополиту Антонию (Храповицкому), управляющему русскими православными приходами в Западной Европе митрополиту Евлогию (Георгиевскому) и управляющему русскими приходами Южной Америки протопресвитеру Константину Изразцову. Кроме того, община Парагвая обратилась за помощью к местным православным арабам и сербам. 26-го сентября того же года подавляющим большинством было решено приступить к строительству храма и организации прихода.

Руководство быстро оценило знания и опыт бывшего генерала и вскоре его пригласили преподавать в Академии Генерального Штаба. Уже в Академии ему заплатили за целый год вперёд. На эти деньги Николай Францевич оплатил приезд в Парагвай семьи своего сына. Сын Николая Францевича, Борис, окончил Николаевское кавалерийское училище в Сербии. Но ещё юношей в 16-летнем возрасте он добровольно, в чине корнета, пошёл служить в драгунский полк в Вооруженных силах Юга России. Как и все другие молодые участники Белого движения он всю свою юность отдал Гражданской войне.

Сына и сноху с внуком бывший генерал встречал уже в Асунсьоне на железнодорожном вокзале. Паровоз со свистом выпустил пар и произвёл несколько гудков, тормозя у начала платформы. Колёса медленно катящихся вагонов, подрагивали на стыках рельс. Запахло тлеющим углём и дымом. Наконец поезд остановился. Диспетчер вокзала, что-то неразборчиво объявил по-испански в громкоговоритель. Когда Борис с женой Еленой и сынишкой сошли с поезда в этом неизвестном им городе, то на перроне у головного вагона их ждали три родных человека – отец, мать и сестра Бориса. Женщины, конечно, сразу заплакали от радости и стали целоваться. А мужчины крепко обнялись и троекратно расцеловались.

Потом дед берёт на руки пятилетнего внука, прижимает его к себе, и, гладя по русой голове, шутя спрашивает:

– Как же зовут тебя, сынок?

– Николенька, – отвечает мальчик.

– А ты знаешь, кто я такой?

– Знаю. Папа рассказывал, что вы – мой дед.

– Выходит ты у нас Николай Борисович? И мой тёзка?

– Мама зовёт меня Николенька! – отвечает малыш.

– Как вырастишь, внук, будут со́други, и соратники твои звать тебя Борисовичем, – опять шутит дед.

– Какие со́други и соратники? – спрашивает внук.

– Это значит – друзья и сослуживцы.

– Вы говорите неправильно, таких слов не бывает, – наставляет внук деда.

– Я говорю, как в старину говорили. Подрастёшь, узнаешь. И ещё, милый мой, Николенька Борисович, обращайся ко мне просто: «ты». Ведь мы с тобой родные! – вразумляет дед.

Малыш хлопает глазками, и с вопросом смотрит на отца: мол правда ли. Отец улыбается и кивает головой. И это означает, что старших надо слушать. Дед не обманет.

А бывший генерал, отпускает внука, накладывает на него Крестное знамение и благодарит в душе Господа, за то, что наконец-то семья в полном сборе. Пришло время жить, работать, строить храмы и молиться, воспитывать внуков.

Первые три года Эрны жили все вместе и снимали небольшой дом в пригороде Асунсьона. Затем Борис устроился на хорошую работу и купил себе отдельный небольшой дом и участок.

В те годы Николай Францевич Эрн стал ближайшим соратником Ивана Тимофеевича Беляева. Следом этот русский генерал возглавил и Южноамериканский отдел РОВС[33].

5-го сентября 1927-го года представители русской колонии в Асунсьоне во главе с церковным комитетом встретили «хлебом и солью» архимандрита Пахомия. Это был первый настоятель первого православного прихода в Асунсьоне. В помещении временного храма (в бывшем «Русском доме») был отслужен благодарственный молебен. Затем состоялось общее чаепитие. 11-го сентября архимандрит Пахомий совершил первую Божественную литургию.

Храм был построен к началу сентября 1928-го года по чертежам русского эмигранта – военного инженера капитана Георгия Шмагайлова. Постройкой храма безвозмездно руководил инженер Николай Снарский. Храм целиком был построен руками русского населения Асунсьона. Вся утварь, плащаница, ковчежец, большие подсвечники и все остальное сделано было руками прихожан. По стенам висели иконы, украшенные полотенцами с русской вышивкой и цветами.

26-го октября 1928-го года храм Покрова Пресвятой Богородицы освятил протопресвитер Константин Изразцов в сослужении с архимандритом Пахомием. Был утверждён Устав прихода. На основании законов Парагвайской Республики князь Язон Туманов осуществил юридическую регистрацию прихода.

Ещё в конце 1920-х годов в Парагвай приехала семья русских эмигрантов Ретивовых. Отец и сын Ретивовы – Митрофан Иванович и Сергей Митрофанович были давно в дружеских отношениях с Эрнами. Митрофановы особенно Сергей часто бывали в гостях у Эрнов. Частенько приезжал и брат Сергей со своей семьёй. После русского застолья они, как обычно, шли к фортепьяно и музицировали. Мария Давыдовна, как правило, исполняла, а все остальные, рассевшись вокруг, с удовольствием слушали.

Иногда мать и дочь пели дуэтом. Голос у Натальи был высокий и бархатистый, но к тому же у неё был и природный слух. Когда она пела под аккомпанемент матери русские романсы Сергей Ретивов весь превращался в слух. Но порой Наталья исполняла и вокал. Особенно великолепно ей удавались народные песни. Часто в доме Эрнов звучали: «В горнице моей светло», «Ах ты, душечка – красна девица», «На муромской дорожке», «Три свидетеля». Их исполнение словно напоминание, словно таинственный зов, навевало светлые чувства и память об утраченной Родине. Да и вся компания с большим душевным волнением, а порой и со слезами на глазах внимало этим родным напевам. Сергею особенно нравились эти песни, и он раз от разу просил Наталью повторить то одну, то другую.

Мало того, Наталья великолепно танцевала и порой устраивала с женой своего дяди Еленой небольшое выступление в жанре балетного искусства. Она упорно занималась балетной гимнастикой и специальными упражнениями, привлекая к этому занятию и других молодых знакомых дам. Но в исполнении балетных танцев ей не было равных.

Со временем Николай Францевич стал замечать, что Сергей часто приезжал к ним по вечерам после работы и приглашал Наталью то сходить с ним в синематограф, то в театр, а то и просто погулять по вечернему Асунсьону. Наталья с удовольствием соглашалась. Гуляя под сенью пальм, кебрачо, чаньяр, гуаяковых деревьев, по тропинкам пригородного парка, они подолгу беседовали. Он часто рассказывал ей о своих научных интересах, связанных с исследованиями Африки. Рассказывал о своих экспедициях туда и замыслах, связанных с исследованием «Чёрного континента». Наталья с интересом слушала, порой что-то увлеченно спрашивала, порой удивлялась и даже пугалась.

Как-то Сергей поведал ей и о своих встречах, беседах с известным российским поэтом и исследователем Николаем Гумилёвым, который столь же, как и он сам «болел» этой темой. Она знала о Гумилёве, с восхищением читала его стихи, но никогда и предположить не могла, что тот был оригинальным исследователем и страстным путешественником, пять раз совершившим экспедиции в Северо-Восточную Африку. Мало того, она с удивлением узнала, что многие редкие фотографии, документы и артефакты, полученные или добытые им в экспедициях, хранятся в Санкт-Петербургской академии наук и Музея антропологии и этнографии[34]. Но трагическая судьба Гумилёва, о которой рассказал ей Сергей, вызвала у Натальи возмущение и слёзы.

– Сколько ещё таких же упрятанных на каторгу, в ссылку, погубленных и расстрелянных! – с сокрушением произнёс Сергей.

– Несчастна Россия, и её ожидают страшные испытания, коль позволила палачам-чекистам, погубить такого талантливого поэта и исследователя! – заключила Наталья в конце рассказа.

На прогулку они уходили около шести – семи часов, а возвращалась она всегда к 11 часам вечера и никогда не опаздывала. Сергей провожал её до самого дома. Но однажды июньским вечером Наталья пришла домой около 12 часов ночи, вся взволнованная и растревоженная.

– Почему ты так припозднилась, доченька? – спросила Мария Давыдовна.

Наталья загадочно и немного нервно улыбнулась, и пожала плечами.

– Я вижу ты очень встревожена, что с тобою? – спросил Николай Францевич.

– Сергей сделал мне предложение. Я не отказала, но отвечала, что решать будут мои родители. Он согласился с этим. Завтра он приедет к нам и будет просить моей руки у тебя папа, и у мамы.

И действительно на следующий день Сергей приехал к ним при полном параде, одетым с иголочки – в новом костюме и с букетом роз. Эрны пили чай на небольшой веранде. Он поднялся по ступеням, снял шляпу, поздоровался, поклонился, поцеловал руку Марии Давыдовне, а затем Наташе, подарил ей цветы. Все заулыбались. Сергея пригласили к столу, но он отказался. Следом попросил родителей невесты выслушать его. Тогда родители пригласили его в дом. Все прошли в гостиную. Сама Наташа, покраснев и сомлев от удовольствия, отлучилась, сказав, что пошла за вазой для цветов. А Сергей, обратившись в первую очередь к главе семейства, произнёс:

– Уважаемый Николай Францевич, я и ваша дочь любим друг друга. Любим давно. Она согласна осчастливить меня и стать моей женой. Но без Вашего с Марией Давыдовной решения и благословения мы не можем вступить в брак.

– Вы намерены венчаться, Сергей? – спросил отец семейства.

– Конечно. Мы обвенчаемся в нашей Православной церкви, – было ответом.

– А где вы будете жить, решили? – спросила Мария Давыдовна.

– Думаю, что сначала поживем у меня, на съёмной квартире, а далее посмотрим.

– Ну насчёт съёмной квартиры, ещё обсудим, – отвечала собеседница.

– Хорошо, Сергей. А ты, Маша, принеси образ Спасителя и образ Богородицы Казанской. Да позови Наталью. Благословим молодых, – произнёс глава семейства.

Это произошло вечером 12 июня 1932 года…

Но через несколько дней всем русским эмигрантам в Парагвае стало не до венчаний и свадеб. Как только началась Чакская война Николай Францевич Эрн встал в ряды защитников нового Отечества. В чине старшего лейтенанта парагвайской армии, как и отец, добровольно принял участие в Чакской войне сын Николая Францевича Борис Эрн. Добровольцем в ряды парагвайской армии вступил и брат генерала – Сергей Францевич. Плечом к плечу с Эрнами на защиту новой Родины встал бывший офицер Добрармии Сергей Митрофанович Ретивов. Его отец Митрофан Иванович поступил на службу в парагвайскую армию военным врачом.

Когда в округе форта «Нанава» наметился прорыв боливийской армии, генерал Николай Эрн был направлен туда вместе с генералом Беляевым. Стояло жаркое январское лето 1932 года. Русские генералы приняли активное участие в создании инженерных сооружений и надежных линий укрепленных позиций. Но ещё одной важной инициативой стало реализация их замысла по формированию разведывательно-диверсионных групп, действующих в тылах боливийских войск. И Беляев, и Эрн имели немалый опыт подобных мероприятий, которые проводила Русская армия в годы Первой Мировой.

В небольшом лагере, устроенном в джунглях в миле восточнее форта, было сформировано три отряда. Набраны они были в основном из индейцев, среди которых преобладали гуарани. В первом отряде числилось немногим более ста воинов. Этим отрядом руководили братья Оранжереевы. Два вспомогательных отряда насчитывали примерно по тридцать человек. Этими отрядами руководили офицеры-метисы, хорошо знавшие язык гуарани и иных индейских племён области Чако.

Генералы Беляев и Эрн вместе с полковником Иррасабалем устроили смотр этим специальным группам. Солдаты этих отрядов были вооружены винтовками, гранатами, мачете. Но кроме того у многих воинов были луки со стрелами, копья для метания, боевые топорики, ножи. Большая часть воинов была одета в маскировочные куртки и штаны, но были и те, кто не носил ничего кроме штанов. На их торсах красовалась боевая, маскировочная раскраска.

Однажды ночью все три группы ушли малоизвестными тропами в тылы боливийской армии и растаяли в джунглях на западе. Никто не заметил этого выдвижения. Все задачи этих диверсионных отрядов были известны только старшим и высшим офицерам парагвайской армии и потому хранились в тайне.

Существенное численное и техническое преимущество боливийцев всё отчётливее сводилось на нет, из-за их оторванности от тыловых баз. Отсутствие железнодорожного транспорта и труднопроходимых джунглей сделали своё дело. Диверсионные группы, возглавляемые братьями Оранжереевыми провели несколько удачных операций, которые, ещё более усугубили положение боливийских войск. К 20-му января штурм форта окончательно провалился. Наступило временное затишье.

Боливийские войска были измотаны многочисленными безуспешными атаками, огромными потерями, колоссальными проблемами со снабжением всем необходимым, от боеприпасов и продовольствия до медикаментов и воды, и, конечно, болезнями. Парагвайцы тоже страдали от болезней, но в Чако-Бореаль они гораздо лучше знали театр военных действий. Для более оперативного управления войсками парагвайский командующий, полковник Эстигаррибия, переформировал свои силы в Чако, разделив их на два армейских корпуса.

В августе 1933-го года Ганс Кундт попытался взять штурмом форт «Фалькон». Операция окончилась неудачей, как и при штурме форта «Нанава». Позиции вокруг форта и сам форт в инженерном отношении были хорошо оборудованы и укреплены опять же благодаря стараниям генералов Эрна и Беляева. Оба русских генерала присутствовали при штурме «Фалькона» и оказывали содействие командованию форта. Довольно легко заняв первую линию обороны и вклинившись во вторую, боливийцы, в конечном итоге были вынуждены отойти на исходные позиции. Фланговые удары парагвайских частей с хорошо укреплённых позиций не позволили противнику развить успех.

В один из дней в ходе сражения за форт «Фалькон», когда определился перелом в пользу парагвайской армии и стало ясно, что враг отступает, Николай Францевич встретил Сергея Ретивова. Тогда наступил зимний августовский вечер и стало смеркаться, но время от времени ещё грохотали выстрелы орудий, сотрясая землю, бухали и звенели своими стволами миномёты. Генерал зашёл по приглашению в один из офицерских блиндажей поужинать. Недалеко раздался взрыв и с потолка блиндажа сквозь брёвна посыпался песочек. Тут среди встречающих его, улыбающихся офицеров, он и увидел знакомое, родное русское лицо. Майор Сергей Ретивов, отдал ему честь и протянул ему руку. Потом был ужин с ромом, тосты офицеров. Более других офицерам понравился короткий и ёмкий тост генерала Эрна, когда тот подняв кружку с ромом и произнёс:

– Por la victoria! (За победу!).

После ужина генерал увёл майора Ретивова за собой. Они вышли из блиндажа на воздух. Стрельба прекратилась и наступила ночь, озаряемая вспышками ракетниц. Уселись на пустой снарядный ящик, брошенный на землю в ближнем окопе. Их было не видно с запада, так как у окопа был высокий бруствер. Сергей закурил небольшую самокрутку с хорошим бразильским табаком. И они заговорили.

– Как тебе служится тут, Сергей? – спросил генерал.

– Я оказался в очень хорошем и дружном подразделении, Николай Францевич, – произнёс майор. – Меня уважают и ценят.

– Это очень хорошо. Ну а как твоя личная жизнь?

– Вы, хотите спросить, господин генерал, пишу ли я Наталии? Конечно пишу.

– А она отвечает тебе?

– Да. За этот год с лишним мы уже отправили друг другу не один десяток писем. Но видите ли…

– Почему ты осторожен? Она писала мне, что ты отвечаешь ей довольно холодно.

– Вы – военный человек, Николай Францевич, и прекрасно понимаете, что может случиться всё, что угодно…

– Что тебя останавливает? Ведь я же вижу, что ты любишь её. Неужели ты думаешь, что она предпочтёт тебя кому-то другому? – с вызовом спросил генерал.

– У меня нет и в мыслях такого. Точнее, если я погибну, это будет лучшим выходом для нас обоих. Но представьте себе, что я буду ранен и ранен тяжело. Представьте, что я стану инвалидом.

– Она никогда не оставит героя войны! – промолвил Эрн.

– Вот этого я и боюсь более всего! Никоим образом не хочу и не смею связывать Наташу какими-либо обещаниями или клятвами. Она должна быть свободна в своём выборе!

– Эх ты, герой! Навыдумывал, Бог знает, чего. Твоя Наташа – дочь русского генерала!

– У неё перед глазами и в душе столько примеров. Далеко ходить не надо. Посмотри на её мать Марию Давыдовну. Мы обручились с ней, когда я был ещё корнетом. Но тут меня отправили на войну в Китай. Так она ждала меня два с лишним года и дождалась. А ты упал духом.

– Но ведь всё может случиться, Николай Францевич!

Генерал поднялся на ноги.

– Всё в руце Господа. Молись, воюй, люби и жди. Бог услышит твои молитвы. Давай поднимись и выброси окурок. Благословлю тебя, – приказал, как отрезал генерал.

Сергей встал и склонил голову.

В сентябре 1933-го года, близ Арсе, захваченном парагвайцами в ходе осеннего наступления 1932-го года, произошла битва при Кампо-Гранде и Посо-Фаворито. Войска Хосе Феликса Эстигаррибии (7-я парагвайская пехотная дивизия подполковника Ортиса и другие части) окружили три боливийских пехотных полка 9-й пехотной дивизии. Часть боливийцев, при помощи ударов из-вне, смогла пробиться к своим, но более 500 человек, измученных невыносимой жаждой, голодом, подавленные сильным огнём противника, сдались в плен.

В своей ставке, в городе Паоло-Санто – в крепости Исла-Пои, полковник Эстигаррибия встречал президента Парагвая Эусебио Айялу. В тот же день состоялся военный совет. Там присутствовали генерал Эрн и генерал Беляев.

Всё военное руководство и сам президент съехались в городок с крепостью 3-го октября. Совет проходил в двухэтажном здании, построенном в мавританском стиле, обсаженном пальмами и окружённом высокой оградой. Вокруг ограды была выставлена немалая охрана с четырьмя пулемётами по углам. Когда вошёл президент, то все присутствующие встали и замерли в ожидании команды. Главнокомандующий приказал приступать к совещанию и все, заняв удобные позы, склонились над большой картой, разложенной на широком столе.

– Caballeros, quiero escuchar una opinión sobre la disposición general de nuestras fuerzas (Господа, я хочу выслушать мнение об общем расположении наших сил), – произнес президент.

Полковник Эстигаррибия изложил диспозицию в общих чертах, на доступном, для невоенных людей, языке. Президент слушал внимательно, а затем вновь задал вопрос:

– ¿Qué piensa hacer a continuación, coronel? ¿Cuáles son los planes del comando? (Что вы намереваетесь делать далее, полковник? Каковы замыслы командования?)

– Creo que llega un punto de inflexión en la campaña de este año, y posiblemente en toda la guerra. Tenemos que dar un golpe tan decisivo que debe privar completamente al enemigo de la iniciativa. Tengo la intención de atacar a los Bolivianos en el frente central (Наступает, как я думаю, переломный момент кампании этого года, а возможно и всей войны. Нам необходимо нанести столь решительный удар, который должен полностью лишить противника инициативы. Я намерен атаковать боливийцев на центральном участке фронта.), – произнёс Эстигаррибия, указывая карандашом на карте.

– General Belyaev, ¿cómo evalúa esta propuesta desde el punto de vista de las capacidades estratégicas? (Генерал Беляев, как вы с точки зрения стратегических возможностей оцениваете это предложение?) – спросил президент.

– Señor presidente, mi colega el general ERN y yo estamos totalmente de acuerdo con el Señor coronel. (Господин президент, я и мой коллега генерал Эрн, полностью согласны с господином полковником), – было ответом.

– ¿Con qué fuerzas se propone llevar a cabo esta operación, coronel? (Какими силами вы намереваетесь осуществить указанную операцию, полковник?) – задал вопрос брат президента полковник Хуан Айяла.

– Tengo la intención de asignar para esto partes de las Divisiones 6, 7, 8 y, al menos, dos, o mejor tres Divisiones de artillería. (Намереваюсь выделить для этого части 6-й, 7-й, 8-й дивизий, и, как минимум, два, а лучше три артиллерийских дивизиона), – отвечал Эстигаррибия.

– ¿En qué dirección vas a atacar al enemigo? (В каком направлении вы собираетесь нанести удар по противнику?) – задал вопрос президент.

– Supongo que es mejor atacar aquí y aquí, desde el sur y desde el Norte, tomando las partes del enemigo en pinzas y luego rodeándolo por completo (Предполагаю, что лучше всего ударить здесь и здесь – с юга и с севера, взяв части противника в клещи, а затем полностью окружить его), – отвечал полковник, водя карандашом по карте.

Все окружающие внимательно рассматривали то, что показывал полковник и обдумывали сказанное. И тут поднял руку и попросил слово генерал Эрн:

– ¿Puedo, señores, dar mi opinión? (Позвольте, господа, высказать своё мнение?)

– Sí, general, es muy importante. (Да, генерал, это очень важно.), – произнес президент.

– Creo que el Señor coronel, en parte, subestima las fuerzas del ejército Boliviano en el flanco sur de nuestras tropas. Al oeste del fuerte «nanawa» todavía hay batallas persistentes, pero el enemigo puede retirarse fácilmente allí y transferir sus fuerzas al Norte, aquí, a Aliuata (Я думаю, что господин полковник, частично недооценивает силы боливийской армии на южном фланге наших войск. Западнее форта «Нанава» ещё до сих пор идут упорные бои. Но противник может легко отступить и перебросить свои силы севернее – вот сюда – к Алиуате), – сказал генерал и указал карандашом.

Слова генерала вызвали оживление. Молчание было нарушено. Офицеры штаба и командование негромко заговорили между собой, обсуждая сказанное.

– Entonces, ¿Cuáles son sus preocupaciones, general? (В таком случае, в чём состоят ваши опасения, генерал?) – спросил полковник Хуан Айяла.

– El hecho es que, retrocediendo hacia el Norte, el general Kundt podrá atacar el flanco izquierdo de nuestras unidades que avanzan (Дело в том, что, отступив севернее, генерал Кундт сможет нанести удар в левый фланг нашим наступающим частям), – было ответом.

– Pero de la misma manera, los Bolivianos podrán atacarnos tanto desde el sur como desde el Norte. (Но таким же образом боливийцы смогут нанести нам удар как с юга, так и с севера), – высказал своё мнение один из офицеров штаба.

– Y aquí, señores, estoy de acuerdo con la opinión del coronel Estigarribia. Desde el Norte, desde arce, nada nos amenaza. Desde el Norte, desde arce, nada nos amenaza. En esta dirección, estamos bien protegidos por el terreno (afluentes del río Paraguay) y una serie de nuestros fuertes (А вот здесь, господа я соглашусь с мнением полковника Эстигаррибия. С севера – от Арсе нам ничто не угрожает. В этом направлении мы хорошо защищены рельефом местности (притоками реки Парагвай) и рядом наших фортов, – произнёс генерал Беляев.

– ¿Qué sugiere, general Ern? (Что же вы предлагаете, генерал Эрн?) – спросил президент.

– Tanto yo como mi colega, el general Belyaef, proponemos lanzar un ataque concéntrico desde el Norte y hacia el centro de la posición del enemigo – desde el este (И я и мой коллега генерал Беляев, предлагаем нанести концентрический удар с севера и в центр позиции противника – с востока), – отвечал генерал.

– Bien, Caballeros, hablemos de esta propuesta. (Хорошо, господа, давайте обсудим это предложение), – произнёс президент.

В конце концов командование парагвайскими войсками пришло к мнению, что для успешного наступления необходимо сконцентрировать максимум сил на центральном участке фронта. Затем двумя сходящимися ударами, с севера, от Арсе, и с востока, от Гондры, окружить части 9-й и 4-й боливийских дивизий. План был одобрен, и полковник Хуан Айяла, назначенный командиром I армейского корпуса, приступил к подготовке операции.

Генерал Кундт, в свою очередь, также поспешил встретиться с президентом Боливии. В Ла-Пасе его встречали как героя. Кундт скрыл от политического руководства многие неудачи, включая полтысячи боливийцев, попавших в плен под Кампо-Гранде. Генерал вернулся в свою ставку в Муньосе в приподнятом настроении, вдохновлённый оказанными ему почестями, и полностью уверенный в своём полководческом гении.

Подполковник Оскар Москосо, прекрасно знавший положение дел в боевых частях и тыловых базах, предложил высокопоставленному «мигранту» из Европы отвести войска на линию Магариньос – Платанильос для сокращения фронта. Подполковник объяснял это необходимостью увеличения плотности боевых порядков, подготовки резервов, отдыха и восстановления боеспособности армии. Эти предложения были отвергнуты генералом Кундтом. Споры и диалог были бесполезны.

Для проведения операции парагвайцы сосредоточили только на направлении главного удара, с севера, около 18 тысяч штыков и сабель – части 6-й, 7-й, 8-й и Резервной дивизий, а также две артиллерийские группы (дивизиона). Противостоявшие им 4-я и 9-я боливийские дивизии насчитывали около 10 тысяч штыков. Позже, стянув к Алиуате подкрепления, генерал Кундт довёл численность своих войск в этом районе до 13,5 тысяч штыков.

Первые активные действия шести парагвайских полков, разведка боем, в северном секторе начались 23-го октября. Все атаки противника были отбиты боливийцами. 30-го октября, с северо-запада, со стороны «Фалькона», в наступление перешла Резервная дивизия. Под её мощными ударами части 9-й боливийской дивизии отошли к Алиуате, но смогли прочно закрепиться на второй, основной линии обороны. Казалось боливийцы остановили натиск парагвайских соединений. Командир 9-й дивизии полковник Бансер даже отправил телеграмму лично президенту Саламанке с уверением в стойкости вверенных ему частей и уверенности в конечной победе.

Парагвайцы, продолжая атаки на Алиуату с севера, 12-го ноября нанесли мощный удар по 7-й боливийской дивизии на южном фланге, у форта «Нанава». Около четырёхсот боливийцев попали в плен. Генерал Кундт посчитал этот удар всего лишь отвлекающим маневром. В целом германский генерал не сильно ошибался. Он начал стягивать к Алиуате части со всех участков фронта: из центра (из района Гондра), с юга (от форта «Нанава») и с северного фланга – из-под Фернендеса (из округи Эррера).

28-го ноября Кундт лично прибыл на передовой командный пункт у блокпоста 22-го километра дороги Алиуата – Сааведра. Он надеялся сдержать фронтальные атаки противника, усиливая свою 9-ю дивизию. При этом он полностью игнорировал сообщения свой же авиаразведки о сосредоточении парагвайских сил северо-восточнее его левого фланга. Ганс Кундт не мог поверить, что парагвайцы решатся стянуть в этот район три четверти своих сил. Не мог представить, что, прорвав оборону мощными ударами по флангам, они сожмут стальным кольцом его дивизии.

Кундт, как классический представитель германской военной элиты, отказывал «полудиким туземцам», коими считал парагвайское командование, в способности мыслить оперативно. О, как ярко порой в самые ответственные периоды истории проявляется философия германского идеализма, ментальности и самоуверенности! Через 9 лет почти в 13 тысячах километров от Алиуаты, на Волге – под Сталинградом, соотечественники Кундта откажут генералам Красной Армии в способностях к стратегическому мышлению, завязнут в изнурительных городских боях, ослабив фланги, и…! Но это уже совсем другая история, которая не тогда, а только ныне известна всему миру[35].

Наспех сформированный отряд майора Брандта предпринял попытку прорыва со стороны Сосы на фронте 6-й парагвайской дивизии. Но это случилось тогда, когда уже было слишком поздно. Все контратаки ударной группы Брандта были успешно, хотя и не без потерь отражены парагвайцами.

Утром 28-го ноября командующий парагвайской армией Эстигаррибия вызвал к себе Эрна. Стоя над картой боевых действий, командующий поздоровался, но без промедления обратился к нему с вопросом:

– General, ¿cómo ve la situación estratégica en este momento? (Генерал, как вы видите стратегическую ситуацию на сегодняшний момент?).

– Creo que es necesario un ataque inmediato en dirección al suroeste. Hay que sortear Aliuata desde el oeste. Aquí. (Считаю, что необходим немедленный удар в направлении на юго-запад. Необходимо обойти Алиуату с запада. Вот здесь), – отвечал Эрн, указывая по карте карандашом.

– ¡Seguro! Este plan no se me ha pasado por la cabeza desde hace dos días. ¡Con este golpe cortaremos a Aliuata de Saavedra y llevaremos a los Bolivianos a las pinzas! (Несомненно! Этот план не выходит у меня из головы уже второй день. Этим ударом мы отрежем Алиуату от Сааведры и возьмём боливийцев в клещи!), – радостно и с убеждением воскликнул Эстигаррибия.

– Totalmente de acuerdo con usted (Полностью с вами согласен), – произнёс генерал.

– Inmediatamente, en coche, nos dirigimos a la sede del I cuerpo de ejército a Juan Ayal. Tenemos que ponernos de acuerdo. (Немедленно, на машине едем в штаб I армейского корпуса к Хуана Айялу. Надо согласовать этот вопрос.

Эстигаррибия с Эрном прибыли в штаб своего I армейского корпуса в Арсе вечером 28-го ноября. Без доклада они вошли в «кабинет» полковника. Командующий быстро перешёл к делу. Завязался бурный диалог, так как полковник Айялу, не был готов к столь решительным предложениям и, тем более, к неожиданным боевым действиям. Командующий всячески пытался убедить его. Суть его предложения сводилась к тому, чтобы незамедлительно обойти противника и ударить по северо-западному флангу 9-й боливийской дивизии. Генерал Эрн присутствовал при этом остром споре и пытался также воздействовать на полковника Хуана Айялу.

– ¡Señor coronel, la Providencia no nos perdonará la inacción o la dilación! Comandante Estigarribia, muy bien versado en la situación estratégica. ¡Escucha su opinión! (Господин полковник, Провидение не простит нам бездействия или промедления! Командующий Эстигаррибия, прекрасно разбирается в стратегической ситуации. Прислушайтесь к его мнению!) – увещевал генерал.

– No puedo poner en juego fuerzas significativas y poner en riesgo todo el curso de la operación (Я не могу ставить на карту значительные силы и подвергать риску весь ход операции!) – нервно отвечал Айяла.

– Coronel, la historia no perdonará ni a usted ni a mí esta demora. ¡Estamos obligados a realizar esta maniobra rápida pero importante en la dirección suroeste! (Полковник, история не простит ни вам, ни мне этого промедления! Мы обязаны предпринять этот стремительный, но важный манёвр в юго-западном направлении!) – уже срываясь на крик, взывал Эстигаррибия.

– ¡No! Despedidse. ¡No puedo hacerlo! (Нет! Увольте. Я не могу пойти на это!) – уже криком отвечал полковник.

– Que te jodan! (Ну и пошёл ты на…!), – крикнул ему в ответ Эстигаррибия.

– Señor comandante, el coronel le pidió que lo despidiera, así que despídase. Tome el asunto en sus propias manos. Estoy totalmente de su lado y estoy dispuesto a asumir la responsabilidad del progreso de la operación con usted. (Господин командующий, полковник просил вас уволить его, так увольте! Берите дело в свои руки. Я полностью на вашей стороне и готов нести с вами ответственность за ход операции), – решительно произнёс Эрн.

– Muy bien, vamos, general. No tenemos nada más que hacer aquí. (Хорошо, идемте, генерал. Нам тут более нечего делать), – произнёс командующий и вышел вон из «кабинета», хлопнув дверью.

Убедившись в неуверенности и близорукости командира корпуса, будущий маршал принял на себя командование наступающими частями. Полковника Ортиса он назначил командовать правым флангом группировки, действовавшей со стороны Арсе. Генерал Эрн в те дни находился при штабе командующего Эстигаррибия и участвовал в наступательной операции парагвайских войск.

4-го декабря парагвайский передовой отряд под командованием Мануэля Фернандеса перехватил дорогу Сааведра – Алиуата на 31-м километре. Затем основные силы 7-й пехотной дивизии вышли на тылы 9-й боливийской дивизии и обошли Алиуату с запада. Следом – 6-го декабря парагвайцы перерезали дорогу на Сааведру на 22-м километре.

Когда в ночь на 7-е декабря мощным ударом с востока части 1-й «Железной» парагвайской дивизии подполковника Рафаэля Франко прорвали фронт под Гондрой на линии 4-й дивизии боливийцев, их командование запаниковало. Только генерал Кундт сохранял стойкость и бодрость духа. Возможно Франко и на этот раз, как во время летних боёв, действовал без приказа, на свой страх и риск. Не исключено, что удар с востока вовсе не входил в планы Эстигаррибии[36]. Возможно, и то, что удар 1-й дивизией был нанесён раньше срока, и обстановка на фронте сама подтолкнула подполковника Франко вперёд. Но даже беглый взгляд на карту боевых действий показывает, что недальновидно и неразумно было бы не воспользоваться положением 1-й парагвайской дивизии для удара в направлении 22-го километра. Так как этим ударом замыкалось кольцо окружения боливийской группировки, и туда уже прорвалась 7-я дивизия парагвайской армии.

Бойцы 7-й пехотной дивизии взяли 7-го декабря, превращённый в развалины город Алиуаты. 8-го декабря 1-я и 7-я парагвайские дивизии соединились, замкнув тем самым кольцо окружения, накрыв «в котле» более чем 10-ти тысячную группировку противника – две полнокровных дивизии боливийской армии у Кампо-Виа (Кампо-Виктория). Только решительный полковник Пеньяранда, ставший командиром I-го боливийского армейского корпуса, с небольшой частью сил 4-й дивизии, числом около полутора тысяч штыков, смог пробиться сквозь боевые порядки противника и отступить на юг к Сааведре.

Окружённые боливийские части пошли на прорыв 10-го декабря. Но никакой связи с главными силами у окруженцев не было. Отчаянный бросок на юг не увенчался успехом. Авангард окружённой группировки попал под бомбардировку собственной авиации. Прорыв удался лишь одному полку и некоторым подразделениям, примкнувшим к нему. Майор боливийской армии – упрямый и смелый немец Херман Буш вывел из окружения чуть менее тысячи человек. Но 11-го декабря, после нескольких дней упорных боёв в «котле», потеряв всякую надежду на помощь с «большой земли», 9-я боливийская пехотная дивизия и остатки 4-й дивизии сложили оружие. В плен сдалось около 8 тысяч человек. Но самой значительным успехом стало то, что парагвайской армии досталось более 70 орудий и миномётов разного калибра с достаточным количеством боеприпасов. Всё это поступило на вооружение в дивизии и полки. Теперь парагвайцы получили явное преимущество над боливийцами в артиллерии. Трофеи, взятые довольно бедной в техническом отношении парагвайской армией, впечатляли. Парагвайцы получили: примерно 11 тысяч винтовок, около 1 тысячи единиц автоматического оружия (станковые и ручные пулемёты, пистолеты-пулемёты), 60 миномётов и 24 артиллерийских орудия различных систем, около 80-ти автомашин и 2 танка.

Понимая безнадёжное положение окружённых частей и угрозу Сааведре с севера, Ганс Кундт приказал своей 7-й пехотной дивизии отступить из-под форта «Нанава» на запад, к Муньосу. 13-го декабря эта дивизия прошла мимо разрушенного форта Сааведры. А уже вечером в Сааведру вошли передовые части парагвайской армии. Следом 18-го декабря боливийцы уничтожили свою штаб-квартиру в Муньосе и отступили на запад, а в след за ними в форт вошли бравые парагвайцы Эстигаррибии.

В конце 1933-го года воздушная разведка парагвайцев обнаружила значительные бреши в боливийских позициях в районе Кампо-Виа. Парагвайцы незаметно для противника сконцентрировали значительные силы и 3-го декабря начали операцию, закончившуюся окружением двух боливийских дивизий. Здесь боливийцы потеряли 2 600 человек убитыми, а 7 500 их солдат и офицеров попали в плен. Парагвайцы вновь захватили огромные трофеи: 45 орудий, 536 пулемётов и около 8 тысяч винтовок. Это позволило парагвайскому командованию сформировать новые части.

Грандиозное для того времени сражение, закончилось в итоге полной победой русской военной школы, как и остальные эпизоды той военной компании в провинции Чако. Наступил перелом в Чакской войне!

Генерал Кундт подал в отставку, а на его место был назначен Пеньяранда, уже ставший генералом. А пленные боливийские офицеры сокрушались:

– «Всё кончено, Кундт предал нас, война проиграна!».

Генеральского чина за эту победу был удостоен Хосе Феликс Эстигаррибия – командующий силами парагвайской армии в Чако. Президент Парагвая Эусебио Айяла, решил, что война действительно окончена, и что Боливии теперь остаётся только капитулировать, вполне возможно даже на почётных и весьма выгодных для неё условиях. Поэтому 19-го декабря 1933-го года было заключено двадцатидневное перемирие.

Но боливийские офицеры, не попавшие в плен в Кампо-Виа, думали иначе. Уже 24-го декабря, празднуя Рождество, Пеньяранда, Торо, Москосо и Буш обсуждали вопросы реорганизации старой и формирования новой боливийской армии, забыв о катастрофе, постигшей их совсем недавно.

Большинство парагвайских офицеров назвали это перемирие предательством национальных интересов страны. Войну пора было заканчивать любой ценой, и как можно скорей. Как ни странно, но и многие боливийцы годы спустя считали примерно также, но только теперь уже по отношению к национальным интересам Боливии. Если бы не нефтяные гиганты, продажные политики и не реваншисты из среды военного руководства, то, по их мнению, перемирие можно было использовать для заключения более выгодного для страны мирного договора. Мира без многих тысяч жертв, которые ещё предстояло заплатить народам Боливии и Парагвая.

Иного мнения придерживалось руководство рокфеллеровской Стандард-Ойл, не желавшее уступать «столь перспективный нефтеносный район», как Чако, своим британским конкурентам из Роял Датч Шелл. Многие исследователи считают, что именно североамериканская компания Стандард-Ойл была инициатором заключения временного перемирия в декабре 1933-го года, финансирования мобилизации и организации «новой боливийской армии» – главной причиной продолжения и затягивания войны. Именно так являет себя и выглядит подлинный «звериный оскал капитализма».

А с началом 1934-го года парагвайцы перехватили инициативу окончательно и начали тщательно подготовленное наступление вдоль рек Монте-Линдо и Пилькомайо, на северо-запад. В условиях наступившего сезона дождей боливийская техника вязла и ломалась, а босоногие парагвайские солдаты, несмотря на численное превосходство противника, упорно продвигались вперёд. За два месяца наступления они продвинулись вглубь Чако на 200 километров, взяв в плен ещё более 7 тысяч боливийских солдат и офицеров.

Но теперь ситуация поменялась. Коммуникации парагвайцев сильно растянулись. Коме того, они вышли в район засушливых плоскогорий – привычную для боливийцев местность. В начале мая 1934-го года боливийские войска нанесли контрудар по передовому форту парагвайцев «Канада» и осадили его. Оборона «Канады» длилась с 10-го по 25-го мая, всё это время парагвайцы снабжали окружённых по воздуху. В конце концов парагвайские подкрепления сняли осаду, и наступление продолжилось.

В июне парагвайские войска вышли к форту «Балливиан», который находился практически на границе собственно боливийской территории. 25-го июня произошло самое значительное воздушное сражение войны над городком Эль-Кармен.

Лига Наций, стремясь добиться перемирия и начать переговоры между враждующими сторонами, пыталась достучаться до обеих сторон, но её призывы были пропущены мимо ушей. Тогда Лига Наций наложила эмбарго на поставку вооружений участникам конфликта, которое, однако, многократно нарушалось. За спинами воюющих стран стояли конкурирующие нефтедобывающие компании США и Британии.

А тем временем, в октябре 1934-го года, боливийская армия при поддержке с воздуха начала наступление в районе города Эль-Кармен. Генерал Эрн руководил инженерными работами по укреплению парагвайских позиций. Благодаря его усилиям и таланту на подступах к городу была создана глубоко эшелонированная система обороны. Две линии окопов, пулемётных гнёзд и дотов охватывали Эль-Кармен с запада, с юго-запада и с северо-запада. Перед первой линией укреплений и между двумя этими линиями на наиболее опасных участках и в низинах были установлены проволочные заграждения, надолбы и рогатки. Туда же были стянуты значительные силы артиллерии числом 46 орудий и более 60 миномётов.

Наступление боливийцев силами более 10 тысяч штыков было легко отражено парагвайцами, которые сами перешли в контрнаступление и 17-го ноября штурмом взяли форт «Балливиан». 26-го ноября 1934-го года парагвайские войска захватили боливийский аэродром Самахуате.

К концу 1934-го года парагвайскими войсками было взято в плен более 30 тысяч боливийских солдат и офицеров. Наступил 1935-й год, и парагвайские войска перейдя государственную границу, существовавшую до июня 1932-го года, перенесли боевые действия на территорию противника. Вооружённые силы Боливии были разгромлены и дезорганизованы. Война источала свои силы, переходя от широкомасштабных сражений, жестоких боёв к скоротечным схваткам и небольшим перестрелкам.

Кое-где вдоль размытой линии фронта или в небольших очагах сопротивления боливийских войск ещё грохотали последние разрывы артиллерийских снарядов и мин, ещё нет-нет, да слышны были короткие пулемётные очереди и выстрелы винтовок, когда майор Сергей Ретивов, получив отпуск, как по причине лёгкого ранения, так и в целях решения личных дел, приехал домой в Асунсьон…

Солнечным июньским утром храм Покрова Пресвятой Богородицы в Асунсьоне светился сотнями свечей и лампад. В храме было хорошо прибрано, а на каменном полу лежала широкая ковровая дорожка, постеленная от аналоя до самой паперти. После того, как священники отслужили литургию, колокола в арках над центральным порталом смолкли. В церкви осталось около полусотни прихожан. Все были одеты по-праздничному. Мужчины были в лёгких костюмах, а некоторые даже во фраках. Но двое среди них были в парадной форме парагвайской армии. Один – старшего возраста, был в чине полковника. Другой – ещё молодой – в чине капитана. Дамы были в праздничных длиннополых платьях. Молодые женщины одели модные шляпки, старшее поколение укрыло голову дорогими покровами, окаемлёнными по краям кистями. Молодые люди улыбались, радовались чему-то, шутили. Люди старшего поколения переговаривались, что-то обсуждая, но тоже улыбались.

Почти у самого аналоя стоял мужчина средних лет, в парадной форме офицера – майора парагвайской армии. Правее его стоял седовласый муж пожилого возраста, вероятно, отец офицера. Дьякон раздувал кадило около алтарной преграды, а священник просматривал и подбирал нужные тексты в богослужебных книгах. Было видно, что все ожидали кого-то. Офицер, стоявший у аналоя также периодически, с волнением оглядывался и посматривал на открытые двери западного портала. Так прошло около четверти часа. Потрескивали, горящие свечи пред образами, издавая аромат тающего воска, слегка коптили лампады. С улицы порой долетали крики попугаев и каких-то других птиц.

Наконец с улицы донеслись звуки подъехавших автомобилей. Хлопнули дверцы, послышался разговор. Ещё через несколько минут седой мужчина в генеральском мундире Русской армии с погонами генерал-майора вошёл в храм, ведя за правую руку стройную молодую женщину в белоснежном свадебном платье. Голова и лицо её были закрыты ажурной фатой. Перекрестившись на образа алтарной преграды, генерал поклонился и повёл свою молодую спутницу к аналою. Подведя её к офицеру в форме майора парагвайской армии, он негромко сказал несколько слов и передал её правую руку в левую руку офицера. Тот улыбнулся и благодарил генерала. Невеста откинула полы фаты и раскрыла лицо. Священник также улыбнулся, огладил бороду, принял кадило из рук диакона и начал венчальную службу. В таинстве брака сочетались раб Божий Сергий и раба Божия Наталия. У генерала от Месопотамии до Латинской Америки, седого, одетого в русскую воинскую форму, на глаза наворачивались слёзы…

А через неделю 12-го июня 1935-го года между Боливией и Парагваем было подписано соглашение о прекращении огня, которое фактически завершило Чакскую войну.

Офицер Кубанского казачьего войска, георгиевский кавалер, герой Первой Мировой Андрей Григорьевич Шкуро в 1915-м году был произведён в есаулы «за отличие в делах». Излечившись от очередного ранения и пользуясь затишьем на фронте, он предложил командованию проект формирования специального партизанского отряда. Получив одобрение, в декабре 1915-го – январе 1916-го года есаул приступил к его организации. «Конный отряд особого назначения» формировался в основном из кубанских и терских казаков-добровольцев.

Возглавив отряд, есаул Шкуро маневрировал и совершал диверсии в тылу противника. Сначала он проявил себя на Западном фронте, затем – в Минской губернии, и, наконец, в Южных Карпатах. В ходе своих стремительных рейдов его казаки взрывали и уничтожали мосты, железнодорожные пути и стрелки, артиллерийские склады, обозы с продовольствием и снаряжением.

Чёрное знамя «Кубанского конного отряда особого назначения» несло то изображение волчьей головы, то шапки из волчьего меха. Боевой клич казаков, подражающий волчьему вою, и символы знамени породили неофициальное название этого отряда, прозванного «Волчьей сотней». Немцы уже оценили голову Шкуро в 60 тысяч рублей. Отряд же прославился на фронте своей лихостью.

Поручик уланского полка Георгий (в быту Юрий) Михайлович Бутлеров, узнав о подвигах Шкуро и его казаков, подал рапорт о переводе его в «Конный отряда особого назначения». Однако командование не сочло нужным удовлетворить просьбу, изложенную в рапорте поручиком. Его вызвали в штаб полка и начштаба подполковник Георгиевич объявил, что поручик нужен сейчас здесь, и должен нести службу в составе 12-го уланского Белгородского полка 12-й кавалерийской дивизии. Бутлеров временно отложил своё решение служить под началом есаула Шкуро.

Терские казаки

К исходу 1916-го года «Конный отряд особого назначения» под командованием генерала графа Ф. А. Келлера был расквартирован близ Кишинёва. Тогда же Шкуро дослужился до чина полковника. Отряд совершал набеги на тылы германских войск на Румынском фронте. Но тут началась Февральская революция. Это не остановило неугомонного казачьего предводителя. Он подал рапорт о своём переводе в состав Кавказского Экспедиционного корпуса генерала Баратова. Вместе с ним подали рапорты и некоторые его соратники.

В апреле 1917-го года Шкуро и несколько офицеров-кубанцев из его окружения были переведены на Кавказский фронт. Там они приняли участие в боевых действиях против турецких войск. Затем его поставили во главе отдельного «партизанского» отряда, продолжившего традиции «волчьей сотни». В распоряжении полковника Шкуро оказались три конные сотни при 2-х орудиях и 6-ти пулемётах.

В Персии в русском Экспедиционном корпусе генерала Баратова, Шкуро совершал глубокие рейды по турецким тылам, крушил и нарушал их коммуникации, взрывал склады. Со своими казаками он доходил до границ Месопотамии, где по приказу генерала Баратова вступал во взаимодействие с британскими войсками. После начавшегося исхода русских соединений Экспедиционного корпуса из Персии в Россию, Шкуро прикрывал их отход. Затем в начале декабря 1917-го года у границы Российского Закавказья он распустил отряд и уехал на Северный Кавказ.

Во второй половине декабря 1917-го года полковник Шкуро организовал новый партизанский отряд в районе Кисловодска, где в то время жила его семья. Там он был ранен в стычке с неизвестными, после чего в Кисловодске лечился в госпитале. По распоряжению одного из красных комиссаров Шкуро был арестован и отправлен под охраной в Пятигорск к Григорию Анджиевскому[37]. Тот в свою очередь направил Шкуро во Владикавказ с заключением о его контрреволюционной деятельности. По одной версии председатель Совета Народных Комиссаров Терской народной республики С. Г. Буачидзе[38] принял решение об освобождении Шкуро под честное слово.

По другим свидетельствам Шкуро совершил побег из тюрьмы в Кавминводах. Во главе отряда числом 80 верных ему казаков Шкуро бежал на Кубань. С мая 1918-го года он повёл широкомасштабную, открытую борьбу с большевиками. Природная лихость, склонность к авантюризму и неожиданным решениям выдвинули его в первый ряд военачальников Белого движения. В мае 1918-го года он начал подготовку восстания казаков в округе станицы Бекешевской Баталпашинского отдела Кубанской области. Ночью 10-го июня 1918-го года казаки Бекешевской первыми подняли восстание против советов под началом Шкуро. На следующий день станица Суворовская примкнула к восстанию, усилив Шкуро более чем на 250 сабель. Из Суворовской казачий полковник повёл свой отряд в станицу Воровсколесскую. Там к восставшим присоединились казаки числом 300 штыков и сабель[39]. Свой первый бой восставшие приняли 12-го июня под станицей Бекешевской. Это была короткая, но жестокая схватка с красными карателями. Те были разбиты и бежали, а победителям досталось 400 винтовок и 3 пулемёта. Отряд Шкуро потерял всего 10 бойцов убитыми и 12 ранеными. Уже 14-го Шкуро выступил к станице Баталпашинской. «Волчья сотня» возродилась и повела борьбу против советской власти и большевистских порядков.

Пламя восстания заполыхало в самом сердце Северного Кавказа. В окрестных станицах казаки, стреляли, вешали большевиков и их сторонников, порой упраздняли и советскую власть. Казачество всё яснее осознавало, что советы – власть большевиков, что эта власть не оставит казаков в покое, не смирится с их исконными дедовскими порядкам, законами и устоями жизни, наработанными в течение веков. Казаки всей своей русской, православной душой чувствовали, знали, что они – суть той древней великорусской воли, проложившей России «дорогу на простор» – в бескрайние пределы Евразии, что они носители того уникального начала Русского Человека, который вёл всю остальную Россию за собой. Селясь, осваиваясь в необжитых, диких и опасных местах, у рубежей Православного мира, этот уникальный тип Русского Человека вступал в общения с десятками разноликих, разноязыких и разноверных народов. Он находил с ними общий язык, сживался, роднился и в значительной степени, приобщал их к своей культуре, или же воспринимал и воспроизводил в своей среде самые лучшие и яркие стороны этой ранее чужой культуры и традиции, освещая их Православием. И всё это накладывало на российское казачество особую миссию, особую значимость и уникальность, включая и осмысление, сохранение этой значимости. История Терского казачества, сложившегося на Северном Кавказе, наиболее ярко выражала эту сторону жизни, характеризуя общение великороссов с народами на стыке Европы и Азии. История эта насчитывала к началу XX века уже около четырехсот лет.

Городок Андреев (Андрей)

В 1520 году в связи с присоединением к Москве Великого княжества Рязанского, произошло первое переселение вольных и части городовых рязанских казаков на Волгу, Яик (Урал), Дон и Терек. Следом в 1557-м году атаман Андрей Шадра, о котором упоминает в своей «Истории Российской» историк В. Н. Татищев, с тремя сотнями единомышленников ушёл с Дона в Кумыцкие степи на Терек. В устье реки Акташе он основал городок под названием Андреев, дав начало Гребенскому казачеству[40].

Те́рские казаки-«гребенцы́» – селились на Северном Кавказе вдоль рек: Терек, Сунжа, Аргун, Асса, Кура, Малка, Кума, Подкумок. Терское казачье войско – второе по старшинству в казачьих войсках. Официально оно ведёт своё начало с 1577 года, когда Терские казаки впервые действовали под царскими знамёнами.

Широкий путь русских на Кавказ открылся при царе Иване IV Грозном после присоединения Астраханского ханства (1556) и женитьбы царя на кабардинской княжне Марии Темрюковне (1561). К этому времени казаки на Тереке, Сунже, Аграхане уже жили не менее полувека. Некоторые историки связывают появление сунженских (гребенских) и аграханских (каспийских) казаков даже с поморами-ушкуйниками, мигрировавшими по Волге и Каспию в XIII – XIV веках. Характерно, что в составе большого кабардинского посольства 1556-го года, просившего о вхождении в состав России, были и казаки Притеречья, которые заявили о покорности царю Ивану IV и о даровании им царской милости. По преданию, царь пожаловал гребенцов рекою Терек, велел беречь кабардинскую вотчину. И в дальнейшем известны совместные делегации и сборы казаков и кабардинцев в Москве и Астрахани.

Но доподлинно известно, что в 1563-м году воевода Плещеев во главе 500 стрельцов впервые пришёл на реку Терек. Вслед за стрельцами на Тереке появились и волжские казаки (потомки донских), которые разорили кочевья ногайского мурзы Тинехмата (территория западного Прикаспия к северу от Терека называлась Ногайской степью). В 1567-м году в районе современного Кизляра русские воеводы построили Терский город, который под давлением Турции им пришлось оставить. В 1577-м году русские из Астрахани вновь отстроили Терский город. На Терек начался приток русских переселенцев, связанный с репрессиями против волжских казаков стольника Ивана Мурашкина. Во время похода князя Хворостина в Дагестан (1594) около 1000 терских казаков присоединились к русскому войску. Но поход не удался. Также неудачным был поход воеводы Бутурлина (1604), к которому вновь присоединились терские казаки. Однако неудачи воевод превратили Терек в относительно вольное место для казаков и беглых людей. К рубежу XVI – XVII веков известны четыре казачьих города на Тереке и Сунже: Терки, Тюменьский новый городок, Сунженский городок и городок Андрей.

В дальнейшем Терские казаки, единые в своей множественности, делились на: гребенских, низовых терцев, аграханцев, кизлярцев, моздокцев, горцев, сунженцев.

Первоначально городок возведен был в устье Сунжи. Несколько раз сносился, восстанавливался и переносился. Как город сформировалось в дельте Терека на исчезнувшей ныне речке Тюменке (левобережье русла Старого Терека к северо-востоку от Кизляра). Город являлся оплотом укрепления Великорусского государства на Северном Кавказе и Западном Прикаспии. Расположение города делало его важным военно-стратегическим пунктом на южных окраинах страны. Административно он относился к Астраханскому краю, имел своего воеводу, который, в свою очередь, подчинялся астраханскому воеводе.

В 1565-м году в Кабарду (в старорусском варианте в «Черкасскую землю») по просьбе Кабардинских князей было отправлено русское посольство во главе с воеводой Григорием Семёновичем Плещеевым и стрелецким головой Григорием Врасским. В те годы князь Кабарды Темрюк Идарович возглавил борьбу кабардинцев против экспансии Крымского ханства. В сентябре 1565-го года на помощь князю кабардинцев (в старорусском – к «пятигорским черкасам») Темрюку, царь Иван IV направил два военных отряда. Первый отряд возглавлял воевода князь Иван Дмитриевич Дашков. Под его рукой были «дети боярские муромцы и мещеряне», а также «все казаки Рязанской украйны». Во главе второго отряда был поставлен воевода Матвей Иванович Ржевский-«Дьяк». Ему подчинялись черкасские казаки и стрельцы.

В 1566-м году было отправлено посольство от князя Темрюка в Москву с просьбой, «чтобы государь пожаловал для бережения от недругов его, велел город на реке Терке усть Сююнчи реки [в устье Сунжи] поставить с русскими ратными людьми, вооруженными пушками и пищалями». С июня по август русские отряды воевод Ивана Дашкова и Матвея Ржевского воевали в Кабарде на стороне Темрюка против Кабардинского князя Пшеапшоки Кайтукина. В декабре Темрюк Идарович через своего сына Мазлова, отправленного посланцем в Москву, вновь просил Ивана IV поставить крепость «на Терке реке усть Сююичи реки» «для брежениа от недругов его». 2 февраля 1567-го года «отпустил царь» Иван IV из Москвы князя пятигорских черкас Мазлова Темрюковича, и, согласно просьбе его отца, послал с ним воевод «для городового дела»: князя Андрея Семёновича Бабичева и Петра Протасьева: «отпустил царь и Великий князь для городового дела князя Андрея княж Семенова сына Бабичева да Петра Протасьева со многими людьми, да наряд, пушки, пищали с ними в Черкасы послал, а велел на Терке-реке Темгрюку-князю по его челобитью город поставити». Отряд шёл по Волге на судах «со многими людьми, да и вёз наряд, пушки и пищали». На Тереке, в районе впадения в него реки Сунжи, русским отрядом был построен острог (согласно русским источникам, это была территория Кабарды). По крымским свидетельствам, на реку Сунжу русских людей пришло тогда «тысячи две-три». Так самая ранняя русская крепость на реке Сунжа была построена в начале 1567-го года. Крепость эта стала камнем преткновения для Турции и Крыма. Сам факт появления русского города восприняли как вмешательство России в пределы подконтрольных им территорий. Находившийся в качестве посла в Крыму русский посол А. Ф. Нагой прислал в Посольский приказ отчет о посольстве и недовольстве крымского хана Девлет-Гирея постройкой русской крепости на реке Сунже. Вскоре крымский хан Девлет-Гирей сам прислал царю Ивану Васильевичу грамоту с требованием снести Терский город. В ответной грамоте крымскому хану царь Иван IV писал, что город возведен по просьбе его тестя Темрюка Идарова: «А город на Терке-реке поставити велели по Темрюкову-княжому челобитью, что есмя его пожаловали, взяли дочь его за себя. И мы для своего имени его пожаловали, город для его береженья поставили есьмя велели на его земле и от недругов его велели есмя беречи». Эта мотивировка постройки крепости на реке Терек многократно повторялась и в 1568-1570-м годах в дипломатической переписке с Крымом и в наказах русским гонцам, посланным к крымскому хану. Русские прочно укоренялись на берегах Терека и в предгорьях Северного Кавказа.

Поход турецко-татарского войска 1569-го года через Азов и Дон на Астрахань закончился неудачно. Однако султан продолжал доказывать, что владеет черкасской, в том числе кабардинской, землей и уничтожит крепость в устье Сунжи. Готовясь к новой войне с Ираном, султан стремился обеспечить свободу пользования северокавказским путем, который вел в Закавказье. Настойчивые требования султана и хана снести Терский город и «отпереть» астраханскую дорогу, известия из Крыма о военных приготовлениях хана и о крымских походах на Кабарду, в то время как война за Ливонию продолжалась, заставили Ивана Грозного дать распоряжение снести русскую крепость на Сунже. Т. о., первая русская крепость на Северном Кавказе – Терский город просуществовала всего 4 года и была снесена в 1571-м году.

Однако ситуация от этого не изменилась – на этом месте продолжали селиться русские беглые – «гулящие люди» и казаки, промышлявшие разбоем, охотой, рыбной ловлей. Тёплый, мягкий климат, порой безлюдные, порой опустошённые войнами земли, горные и речные долины с непуганой дичью, Терек и его полноводные притоки, изобилующие рыбой – привлекали русских казаков и беглых людей. Понемногу, обзаводясь хозяйством и семьями, возделывая плодородные земли, русские убедились в том, что здесь можно собирать хорошие урожаи пшеницы и овощей. Фруктовые деревья: яблони, груши, смоквы удивляли обилием своих плодов. Но более всего русского земледельца радовала лоза (виноград), дарующая в конце сентября после долгого и жаркого лета полновесные гроздья сладких ягод.

Укоренившись на этой земле, казаки испросили себе прощение у царя Ивана Грозного и, присоединившись к Терскому казачьему войску, обязались охранять пограничные владения.

Через 7 лет Россия вновь установила свой приоритет в овладении существенной частью Северного Кавказа. Поводом явилось обострение турецко-иранских отношений. Весной 1578-го года в Москве во главе большого посольства побывал Кабардинский князь Камбулат Идарович Черкасский. Его приезд был связан в первую очередь с предстоящей турецко-иранской войной и стремлением султана и крымского хана овладеть северокавказским путем. Кабардинцы, как и десять лет назад, просили царя построить русскую крепость при впадении Сунжи в Терек для охраны перевоза [переправы] через реку. Московское правительство, стремившееся владеть этим важным узлом, отправило на Терек воеводу Луку Новосильцева для строительства острога.

Сам воевода писал об этих событиях: «А Камбулат-князь… бил челом государю, чтоб государь наш пожаловал их, велел им город поставить в Пятигорских черкасах на Терке-реке, на усть Сунцы-реки, и плотников бы пожаловал дал, кому город делати, и воеводу бы своего пожаловал послал с вогненым боем, который бы их оборонял от крымского царя и от иных недругов их. И государь наш царь и Великий князь пожаловал их, послал меня, Лукьяна, воеводою в Черкасы со многими людьми и с вогненым боем и плотников для городового дела. И яз, пришед в Черкасы в Пятигорские, и на реке на Терке на усть Сунцы-реки город поставил». В устье Сунжи русскими повторно был построен острог, в котором закрепились стрельцы и городовые казаки.

Уже осенью 1578-го года Крымский царевич Адиль-Гирей с 35-тысячным войском по требованию турецкого султана проследовал через Северный Кавказ в Закавказье на помощь туркам, сражавшимся в Иране.

В своих отчетах в Разрядный приказ воевода Лука Новосильцев писал тогда: «А как крымский калга Алды-Гирей царевич шел своею ратью мимо государя нашего город Терку и лез Сеунчю-реку у Горячево Колодезя, а с ним было ратных людей с пол-третьятцать тысечь, и прислал ко мне, государеву воеводе, в Терку прошати у меня дороги, и казаков бы мне государевых в то время велети унятии, чтоб им Сеунчю-реку [Сунжу] от терских казаков перелести здорово». Но в иранских владениях крымское войско было разбито, а Адиль-Герай убит. Остатки татарских войск численностью 10 тысяч человек возвращались в Крым прежней дорогой. По письменному отчёту воеводы Новосильцева, крымцы «перелезли Сеунчю-реку далече от Терского города, безвестно… И яз, их дошед, з Божию помочью и государевым счастьем тех людей побил на голову и лошадей их отогнал». Из текста очевидно, сколь важна была служба терских казаков, живших по Тереку и охранявших государев городок и как важен был факт использования дороги и переправ в условиях присутствия на Сунже русского острога.

В войне с Ираном Турция позже имела успех в Закавказье. И в значительной степени это было обусловлено тем, что северокавказским путем через Дербент в тыл иранским войскам проходили по приказанию султана войска крымского хана и турецкие отряды. Русский острог и терские казаки, чинившие препятствия на пути движения крымско-турецких войск, являлись для турецкого султана и крымского хана актом прямого вмешательства России в северокавказские дела. Вновь от Москвы было потребовано объяснения по этому поводу. Звучала угроза и настояние снести городок и унять терских казаков. Под давлением турок в 1579-м году острог был снова оставлен. Он просуществовал в междуречье Терека и Сунжи чуть более года. Точная дата снесения острога осталась неизвестной.

Иван Грозный в своей грамоте от 1580-го года дипломатично отвечал крымскому хану, что крымцев в 1578-м году «пограбили» черкасы, «а изводят на наших казаков». Строительство крепости царь объяснял тем, что он «учинил кабардинцев под своею рукою», полагая, что они «безгосударственные люди». Но и после ликвидации русской крепости конфликты Турции и России в районе Сунженского перевоза не прекращались. Уже в 1583-м году военачальник турецких войск в Дагестане Осман-паша при проезде из Дербента в Крым подвергся нападению терских казаков. Как свидетельствовал Осман-паша, «собрався на Терке государя вашего казаки человек с тысячю. И пришли на меня, и яз их побил всех, только утеклых человек з 200». Русский посол в Турции Борис Благой на этот выпад отвечал, что по требованию султана «тот город государь наш велел сметати и воевод и людей велел с Терка всех свести. И на Терке людей никаких не осталось ни одного человека. А то ныне нечто живут на Терке воры – беглые казаки. А государь наш того не ведает и на Терке людем своим жити не велит никаким». Однако выдворить русских казаков с берегов Терека и из предгорий Северного Кавказа стало уже невозможно.

В связи с этим эпизодом путь через Северный Кавказ получил название «Османовской дороги», а брод через реку Сунжа – «Османов брод». После этих событий турки пытались построить три города на Тереке для обеспечения «бесстрашного похода» в Иран. Немалый турецкий обоз со строительными материалами и рабочими уже направлялся к Дербенту, чтобы строить крепости, но терские казаки не дали осуществиться этим замыслам, устроили засаду и перебили охранение вражеского обоза. Все строительные материалы оказались в их руках. Но всё же Россия лишь на время официально утратила власть над северокавказской дорогой.

Кроме как «Терским городом», эта крепость также именовалась «Тюменским новым городом» и «Тюменским острогом на Терке». Вероятно, это название пошло от реки Тюменки, либо, от наименования ранее существовавшего здесь города Тюмени.

До 1586-го года правительство царя Фёдора I Иоанновича приказало восстановить крепость на Тереке, чему способствовал ряд причин. С одной стороны, московское правительство стремилось закрыть проход в Закавказье турецким союзникам и посольствам. С другой, необходимо было препятствовать строительству на Тереке турецких крепостей. Ну и наконец, надо было создать условия, препятствующие новому крымско-турецкого походу на Астрахань. В сентябре 1588-го года в Астрахань, после некоторого перерыва, прибыло посольство из Кахетии. Его целью, как и нескольких последовавших за ним кахетинских посольств, был вопрос о постройке русской крепости на Тереке, чтобы держать там «многих людей» и перекрыть «от бесермен» дорогу в Грузию. В 1588 – 1589-м годах в дельте Терека на его протоке – реке Тюменке, воеводами Михаилом Бурцевым и Иваном Протасьевым был основан острог. Он был бревенчатым, вооружением его был «наряд [пушки]», основной силой острога были стрельцы с «огненным боем». Первым воеводой в Терки в 1589-м году был назначен князь Андрей Иванович Хворостинин.

Стратегически важным на Северном Кавказе, имеющим также первостепенное политическое и хозяйственное значение в XVI веке являлось место слияния рек Терека и Сунжи. Здесь скрещивались сухопутные военные и торговые пути между землями Северо-Восточного Причерноморья и землями у побережья Западного Каспия. Через этот же узел шли пути из России на Кавказ – в Грузию, Кабарду, Чечню, Дагестан. Из Крыма вели пути на Кавказ, в Астрахань, в Иран. Здесь, на Тереке и Сунже, находились удобные броды и переправы. Потому это место служило предметом соперничества между Северокавказскими феодальными правителями, Россией и Турцией, вместе с ее вассалом – Крымским ханством. Владетель волостей Притеречья и Присунжья – скрещения дорог, имеющих в тот период международное значение, получал преобладающий политический вес на всем Северном Кавказе. Русские письменные источники позволяют фиксировать присутствие гребенских и горских казаков в восточной части Терско-Сунженского междуречья в 70-90-е годы XVI века, когда казаки, находясь на службе московского царя, охраняли этот край[41]. Они несли службу в дозорах и в сторожах, создавали заставы на подступах к российским опорным пунктам – Сунженским городкам, сменявшим один другой у места слияния Терека и Сунжи.

В 1590-м году на старом месте у слияния Сунжи с Тереком русские воеводы построили новый острог. В отличие от двух первых, он получил название Сунженский, потому что Терским городом был назван построенный в 1588-м году в устье Терека новый российский форпост «Тюменский новый городок». Благодаря строительству двух российских крепостей путь из Крыма в Дербент снова оказался под русским управлением.

В 1589-м году русские послы Семён Звенигородский и Торх Антонов в сопровождении большого отряда и обоза шли в Грузию мимо старого городища (1578-1579-го годов). При возвращении их в 1590-м году в отчете было указано: «А послы Семен и Торх пришли на Суншу ко государеву острогу майя в 31 день». Возможно, Сунженский острог был воздвигнут силами того отряда, что сопровождал послов в Грузию. Тогда из Терского города были посланы провожатыми русских послов 250 астраханских и терских пеших казаков, 43 терских вольных казака и 90 конных стрельцов.

Основная цель российской политики на Кавказе в 1590-е и в начале XVII века русское правительство стремилось ослабить военные успехи Турции в Закавказье и турецкое влияние на Северном Кавказе и, использовав сложившуюся обстановку, продвинуться в сторону Ширвана, чем обеспечить пути сношения с Грузией и Азербайджаном. В 1591-м году Москва предприняла поход на шамхала – главу крупного феодального владения в Дагестане. Строительство в 1588-м году Терского города в устье Терека, в 1590-м году Сунженского острога в устье Сунжи, и поход в 1591-го года на шамхала явились одной из причин набега крымского хана Казы-Гирея на Москву в 1591-м году.

Поход на Москву в 1591-м году завершился полным провалом. Потому в последующий период состоялся еще ряд походов русских войск. Целью их было прервать сношения шамхала с Турцией и Крымом, «очистить» дорогу русским послам и войскам через Дагестан в Грузию и отрезать крымско-турецким силам путь в Закавказье через Северный Кавказ. Поход русских войск возглавил воевода Григорий Засекин, который занял устье р. Койсу (Сулак). В 1593-1594-м годах воевода Андрей Хворостинин поставил там Койсинский острог.

В 1592-м году в Турцию были посланы в качестве послов Григорий Нащокин и подьячий Авдей Иванов. Им пришлось дать ответ на многие вопросы, вызывавшие протест Турции, раздражение по поводу похода Григорий Засекина в Дагестан, постройки Терского города и набегов донских казаков. Послы отвечали: «О войне на шевкала мы не ведаем, и как есьмя поехали от государя своего, про то не слыхали. А город на Терке поставлен давно по челобитью кабардинских черкас для береженья. А черкасы кабардинские из давних лет служили отцу государя нашего. И ныне служат Великому государю нашему по-прежнему». Русский посол намеренно умолчал о постройке в устье Терека нового царского Терского города и вел речь о Терском городе 1567-го года. Постройка обоих укреплений значительно усилила позиции России на Северном Кавказе. Благодаря им путь из Крыма в Дербент (Железные ворота) снова оказался под русским контролем.

Ирано-турецкая война, начатая в 1578-м году, продолжалась и тянулась с перерывами до 1639-го года. Естественно, русские укрепления на Тереке вызывали недовольство Турции. В 1593-м году в Москву была доставлена грамота турецкого султана Мурада царю Федору Ивановичу с требованием возвратить пленных, снести Терский и Сунженский остроги: «Да на Терке, да на Сунще остроги поделали, да на море блиско Дербени на Кулзумском море (Каспийском море) городы поставили. Да усть реки Сунши, где впала Сунша в Терку, тут остроги поделали. И под нашим, в счастье пребывающим государством, под Дербенью несколько времян стоят, …, и тем людем шкоту чинят и побивают. И то нам подлинно ведомо». Перечисляя русские остроги на Северном Кавказе, султан имел в виду Терский город 1588-го года, Сунженский острог 1590-го года и Койсинский 1593-го года.

Гребенской казак Терского войска

В ответной грамоте турецкому султану Мураду царь Федор Иванович писал: «А на Терке, на Сунше, в Кабардинской земле и в Шевкальской городы наши велели есьмя поставить для того, что изначала кабардинские и горские черкасские князи и шевкальской были холопи наши резанских предел и от нас збежали с Резани и вселились в горы». Этот вымысел о русском происхождении кабардинцев и даже кумыков должен был оправдать строительство русских крепостей в землях горцев. Далее в царской грамоте султану, как и в прежние годы, повторялось то, что кабардинцы «в царской воле учинились», а отец Федора Ивановича взял в жены дочь кабардинского князя Темрюка. И по челобитью кабардинских князей «велели есьмя в Кабардинской земле и в Шевкальской, на Терке и на Сунше, городы поставить и людей своих в тех городех устроили для береженья. А людей турецких и крымских велели пропущати безо всякого задержанья и зацепки, и дорогу твоим ратным и торговым людем через Кабардинскую землю отворити велели».

Согласно письменным источникам в XVI–XVII вв. установились непосредственные связи кабардинцев с казаками, проживавшими на Тереке. В 1628-м году служилые иноземцы С. Фрич и И. Герольд видели казачьи гребенские острожки, расположенные на берегах Терека выше укреплённых селений (вероятно усадеб), принадлежавших сыновьям (Ильдару и Келмамету) малокабардинского владетеля Ибака-мурзы. Известно, что в первых российских крепостях на Северном Кавказе постоянно и совместно несли службу и проживали терско-гребенские казаки и кабардинцы. В частности, Сунженский острог занимали гребенские казаки и служилые инородцы князя Муцала Сунчалеевича. С созданием города в устье Терека также вместе с казаками там поселился кабардинский князь Мамсрук со своими слугами и подданными. Позднее подобное прослеживалось в Кизляре.

Пророссийская позиция казаков в этот период формировалась во многом под влиянием кабардинцев. Родоначальник рода князей Черкасских Сунчалей привел в подданство царю Ивану Грозному нижнетерское Тюменское владение, превратившееся потом в терское воеводство. Затем его сын и внук «служили русским интересам верою и правдою». А кабардинский владелец Каспулат в 1661-м году получил от царя Алексея Михайловича жалованную грамоту, по которой он «в Терском городе, над Охочаны и над Черкасы, которые нам, великому государю, служат на Терке, быти князем и их в ратном строеньи и во всех наших делах ведать и судить».

Наделение кабардинских князей определенными административными полномочиями расширяло их власть, предоставляло возможность руководить, объединять действия пророссийских сил на Тереке. Кабардинцы и казаки Терека выполняли общую и важную политическую миссию – приводили к присяге новых подданных России. Так, в середине XVII века по указанию терского воеводы к шамхалу Дагестана были посланы кабардинцы и казаки для получения «шерти»[42] и взятия аманатов[43]. Кроме того, они сопровождали послов, охраняли дороги, перевозы, российские крепости, оказывали необходимое содействие терским воеводам.

Связь кабардинцев с русским государством «не была искусственной, покоилась не на завоевании и принуждении», а на добровольном согласии и сознании, что, только опираясь на помощь и поддержку Москвы, кабардинцы могут сохранить свою независимость, самостоятельность и самобытность от притязаний крымских ханов и других соседей. Поэтому даже в то время, когда, казалось, Российское государство, находилось на грани падения под ударами захватчиков, «кабардинцы посылали своих послов к царю и заявляли о своей верности и готовности служить ему». Аналогичные выводы можно сделать и в отношении терско-гребенского казачества.

На протяжении XVI – XVIII веков кабардинцы и казаки постоянно заявляли о подданстве (присяги приносились каждому новому царю). Но оно понималось, прежде всего, как служба («быть постоянно на службе и идти туда, куда царь прикажет»), за которую полагалось жалование. Со второй половины XVII века жалование выплачивалось регулярно и превратилось в один из источников обеспечения. Более всего терцы нуждались в огнестрельном оружии и продовольствии. От российского правительства они получали пушки, ружья и порох, а также сукна и деньги.

С одной стороны, новые подданные обязывались защищать интересы России, выступать против ее недругов, а с другой стороны, российские власти должны были оказывать им всяческую помощь и покровительство («земли кабардинские оберегать»). Все это обусловило тесное военное взаимодействие кабардинцев и казаков. Так, уже в 1569-м году кабардинцы вместе с гребенцами участвовали в разгроме турецких войск под Азовом. В XVI–XVII веках вместе с кабардинцами гребенцы участвовали в походах на Казыевы улусы, на шамхала Дагестана, на крымцев и ногайцев, обороняли Сунженский острог и другие российские укрепления от персидских, кумыкских и других войск. Кабардинцы и казаки защищали интересы России не только на Северном Кавказе, но и далеко за его пределами. В 1645-м году они помогали защитникам Черкасского городка. В 1677-м году казаки Терека вместе с черкасами-кабардинцами князя Каспулата сражались с турецкими и крымскими войсками под Чигирином (в Малороссии). И не случайно то, что в военной области казаки ценили и заимствовали кабардинское холодное оружие, конское снаряжение и т. п. До конца XVIII века казаки Терека посылались на службу в Кабарду, оттуда получали необходимые сведения, обменивались подарками с кунаками. Известны и встречи кабардинских князей в казачьих городках.

В процессе дальнейшего взаимодействия происходило заимствование в области материальной и духовной культуры кабардинцев и терских казаков. Добрососедские отношения облегчались сходным хозяйственно-культурным типом и связанными с ним ментальными установками, общими политическими устремлениями.

Не последнюю роль в налаживании отношений с казаками и Россией сыграла христианизация кабардинской знати. Во второй половине XVI века крестились сын Темрюка Михаил (что позволило ему стать московским боярином), затем – его сын и племянник. В XVII веке крещение приняли Сунчалей Сунчалеев, Алей-мурза Алегуков и ряд других представителей кабардинской знати. Вскоре этот процесс затронул и низы кабардинского общества. Так, в 1637-м году кабардинский мурза Муцал Черкасский сообщал о крещении в Терках его дворовых людей. Кабардинские ясыри (холопы-пленники), которые бежали в русские крепости и станицы, принимали крещение, назад их бывшим господам не выдавали. Указанный процесс привел к появлению компактных поселений крещеных кабардинцев. Например, уже в XVII веке рядом с крепостью Терки находились Черкасская слобода и квартал новокрещеных черкас.

В казачьи городки бежали и оседали здесь те, кому грозило наказание за проступки, кровная месть и т. п. В начале 30-х годов XVII века посол шамхала сообщал о беглом «черкашенине», который «жил у казаков». В свою очередь известно, что «воровские казаки» тайно жили в Черкасской слободе, где их «кормил» уздень[44] Казбеков.

Часть служилых кабардинцев, вошедших в состав казачьих войск на Тереке, со временем приняла крещение, обрусела, и лишь фамилии (Черкасский, Черкесов, Губжоков, Тамазин и пр.) напоминали о прежних этнических корнях. В целом, кабардино-казачьи связи и совместная служба оказали серьезное влияние на политические процессы, протекавшие на Северном Кавказе, на формирование кавказских черт в культуре гребенцов и терцев.

Служилые инородцы, находившиеся под началом кабардинских владетелей (князей Бековичей-Черкасских) многие десятилетия, в дальнейшем составили ядро Терско-Кизлярского войска, образованного в 1735-м году. В этом войске служили лучшие на Северном Кавказе разведчики, проводники, переводчики.

С укреплением позиций России на Тереке, особенно во второй половине XVIII века поток кабардинских ясырей, которые бежали в крепости и станицы, усилился. Переселение кабардинцев в российские пределы привело к привлечению их к казачьей службе. С основанием Моздока в 1765-м году была создана Моздокская казачья команда, которая состояла из крещеных осетин и кабардинцев. Ими руководил кабардинский князь Кургока (в крещении Андрей) Кончокин. Казаки этого отряда большей частью выполняли функции разведчиков, переводчиков, вестовых, военных почтарей и т. п.

В первой половине XIX века казачье-кабардинские отношения приобрели новые черты. Если раньше кабардинцы служили в основном в казачьих частях Моздока и Кизляра, то теперь география их службы значительно расширилась. Помимо армейских полков Северного Кавказа офицеры-кабардинцы проходили службу практически во всех казачьих войсках (Донском, Черноморском, Оренбургском, Уральском и в других). Сведения о них содержатся в справочном издании исследователя А. В. Казакова, опубликовавшего около 900 биографий кабардино-адыгских офицеров, сражавшихся на стороне России в дореволюционный период, дослужившихся до высоких чинов и наград. Но по признанию автора даже эти материалы далеко не полны.

Одна часть кабардинцев указами правительства зачислялась в казачье сословие, другая – сохраняла особый статус «казачьих братьев» (т. е. служила в Горском полку по мере необходимости, военной опасности и пр.)[45].

Анализ послужных списков, опубликованных исследователем А. В. Казаковым, показывает, что в первой половине XIX века значительная часть кабардино-адыгских казачьих офицеров (чуть более 100 чел.) проходила службу в линейных войсках и полках: в Волгском, Горском, Моздокском, Хоперском, Лабинском, Владикавказском, Кубанском, Кавказском, Сунженском, Ставропольском, Гребенском. Т. е. кабардино-адыгские казачьи офицеры служили практически во всех линейных подразделениях Северного Кавказа. Они представляли разные сословные группы горского общества (князей, дворян, даже вольноотпущенных холопов). Но подавляющая часть казачьих офицеров происходила из узденей.

Почти треть офицеров-кабардинцев в этот период были выходцами из казачьей среды[46]. И в конце XIX века черкесы (кабардинцы) были здесь второй по численности этнической группой, составляя около трети населения. Казаки-кабардинцы начинали службу рядовыми и благодаря своим дарованиям и храбрости впоследствии становились офицерами (от хорунжих до войсковых старшин).

Включение в первой половине XIX века кабардинцев в состав линейных казачьих частей было обусловлено рядом причин. С одной стороны, старые казачьи группы на Тереке по-прежнему были ориентированы на прием людей со стороны. И северокавказская среда выступала постоянным внешним источником демографического роста казачьих общин. С другой стороны, включением кабардинцев и других «инородцев» в состав казачества правительство пыталось решить ряд проблем, в частности, пополнить казачьи части, которые несли серьезные боевые и иные потери. Кроме того, по мнению верховной власти, совместная служба должна была сближать русских и горцев, а система поощрений (чины, должности, ордена, и пр.) – способствовать созданию слоя северокавказцев, преданно служивших российскому государству. Наличие в ряде казачьих полков на линии большого количества старообрядцев приводило к тому, что власти из-за недоверия к ним предпочитали назначать командирами мусульман. Наконец, кабардинцы, переходя в казачье сословие и даже в православие, пытались решить земельную проблему (наделялись земельными наделами по достаточно высоким нормам, как в местах нового, так и прежнего проживания). Причисление к казачьему сословию для не богатых и мелкопоместных узденей открывало новые социальные перспективы и возможности.

В целом, включение кабардинцев в состав линейного казачества, начавшееся в XVIII и продолжившееся в первой половине XIX века, способствовало дальнейшей интеграции северокавказцев в российскую военную и социальную структуру, что можно рассматривать как одно из проявлений тенденции к равноправному историческому партнерству народов Северного Кавказа. Во второй половине XIX – начале XX века служба кабардинцев в казачьих частях не была столь заметна. В основном, моздокские кабардинцы продолжали нести службу в полках Терского казачьего войска (Волгском, Кизляро-Гребенском и др.) и даже занимали командные должности. Так в русско-турецкой войне 1877–1878-го годов 2-м Горско-Моздокским полком Терского казачьего войска командовал кабардинец Т. Х. Алтадуков[47].

Терские казаки уже с середины XVI столетия установили добрососедские отношения с чеченцами. Живя бок о бок, иначе поступить было нельзя. Особенно близким для казаков оказался чеченский тейп варандой, часто принимавший крестьян, бежавших от крепостной зависимости. По свидетельству очевидцев, почти вся артиллерия имама Шамиля обслуживалась беглецами. Неслучайно и сегодня варандой называют «русским тейпом». Но был и обратный процесс. Чеченцы, пытавшиеся скрыться от исламской экспансии, переправлялись через Терек и оказывались в казачьих селениях. Многие из них обосновались в станице Червленная (ныне – Шелковский район Чечни).

Терские казаки часто являлись кунаками чеченцев, они гордились такой дружбой и передавали ее из поколения в поколение. Толстой писал, что вплоть до второй половины XIX столетия «казацкие роды считались родством с чеченцами, у кого бабка, у кого тетка чеченка была».

С казаками часто роднились представители чеченского тейпа гуной. Здесь традиционно был высокий процент смешанных браков. Среди терских казаков даже в типе их наружности проглядывают черты, общие с горцами; особенно характерны эти черты у казачек. Интересное наблюдение о генетическом смешении русских и чеченцев оставил в 1915-м году краевед Ф. С. Гребенец. Он так описывал женщину станицы Новогладковской: «Она приобрела легкий стан от кавказского горца, а от казака заимствовала рост, мускульную силу и трезвый характер русской женщины»[48].

С XVII столетия началась активная исламизации Чечни. Источники отмечают, что процесс этот проходил чрезвычайно болезненно. Нередко дагестанские мюриды приказывали вырезать тех, кто противился воле Аллаха, целыми селениями. Многие чеченцы, не пожелавшие принимать новую веру, стали постепенно заселять свободные левобережные территории и окрестности терских поселений. Некоторые из них в итоге оказались основателями будущих казачьих станиц. Так, основателем станицы Дубовской считается чеченец из тейпа садой по имени Дуба. Со временем многие левобережные села и пастбища сохранили древние чеченские названия.

Утихающие и вновь возобновляющиеся волны переселения продолжались вплоть до эпохи Петра I. К. этому времени чеченцы вошли в тесное соприкосновение не только с бытом казаков, но и с обычаями христиан-староверов, с которыми были вынуждены вместе покидать обжитые места правобережья Терека.

В начале XIX века уже непосредственно мусульманские старейшины способствовали выселению за Терек чеченцев, не желающих исполнять предписаний ислама. Находясь в положении мусульманских протестантов, они были чужими и среди христиан, и среди магометан. Единственным местом, где их прияли оказались казачьи станицы.

Одной из причин непринятия чеченцами ислама стали традиции свиноводства, от которых многие не захотели отказываться. Точно установлено, чеченцы целыми семьями и даже родами принимали христианство – так они более органично вписывались в терский казачий этнос, а их потомки стали уже полноценными казаками. Хотя история знает более редкие и обратные примеры, когда уже терцы обращались в ислам.

Оказаченные чеченцы были более адаптированы к местному климату, чем переселенцы из глубин России, среди которых фиксировался больши́й процент заболеваемости и смертности. Отмечались случаи, когда почти все русское население, к примеру, Каргалинска, Кизляра, Святого Креста покидало уже обжитые места, спасаясь от болезней. А некоторые станицы, в их числе, Святой Крест, неоднократно подвергались полному опустошению. Это и способствовало устойчивости нахской антропологии, и преобладанию чеченской топонимики.

Казаки-гунойцы всегда хорошо знали свою родословную, и, приезжая в село Гуной, безошибочно показывали дома своих предков. В Гуное существует легенда о том, как исламский проповедник шейх Берса сбросил с горы котел со свининой, после чего значительное количество представителей этого тейпа выселилось на Левобережье Терека.

Тейпы гуной и варандой долго сохраняли родословные связи с казаками. Только в одной станице Червленной в середине XX столетия проживало несколько десятков фамилий казаков гунойского происхождения, среди которых: Гришины, Асташкины, Гулаевы, Денискины, Велик, Тилик, Полушкины, Тихоновы, Метрошкины, Рогожины[49]. Ученые подтвердили их этнографическую и антропологическую близость чеченцам. Любопытно, что порой внешнее сходство представителей обоих этносов было настолько сильным, что исследователи не могли отличить в станицах чеченских детей от казачьих.

Российский писатель чеченского происхождения Герман Садулаев считает, что процесс взаимопроникновения казацкой и горской культур был взаимным. Так, по его мнению, спустившиеся с гор вайнахи именно у казаков научились ватажничеству, корпоративности, разбойным операциям и лихому молодечеству.

Первые тесные связи осетин-горцев с казачьим населением Терека относятся к XVI веку, когда появились станицы Гладковская, Курдюковская и Щедринская. С этого времени численность станичников увеличивалась не только за счёт беглых крестьян, но и за счёт горцев. Со многими горскими обществами казаки поддерживали тесные экономические связи. Известно, в частности, что осетины имели довольно оживленную торговлю со станицами Щедринской и Червленной. Но самое тесное сотрудничество осетин и терских казаков началось с XVIII века, когда был основан Моздок. Первые осетины-горцы появились в Моздоке в 1764-м году, т. е. уже через год после основания крепости. В это время здесь проживало 6 осетинских семей. В 1785 году в Моздоке уже насчитывалось 223 осетина, составлявших 88 семейств. Со дня появления первых осетин в Моздоке их стали привлекать к воинской службе. В 1764 году была сформирована горская команда из осетин и кабардинцев для несения охранной службы. Некоторые из них впоследствии стали офицерами и были награждены боевыми наградами.

Начиная с XIX века, к первой группе переселенцев-осетин, именовавшихся «цайта», прибавилась вторая группа – осетин-«ерашти» из дигорского клана. Как и цайта, ерашти переселились на равнину по причине нехватки земли и притеснений со стороны местной знати. Первыми переселенцами из Дигории, основавшими в 1804 году в 25 километрах от Моздока поселение Черноярское, стали братья Кургосовы, капитан русской службы Тавсурко и священник Алексей. Вслед за Кургосовыми в Черноярское быстрыми темпами стали переселяться другие семьи из Дигорского ущелья, а также осетины-«иронцы». Уже спустя год поселение насчитывало 40 дворов.

Через пять лет после основания Черноярского на моздокскую равнину переселилось селение Масыгкау Дигорского клана. В трех километрах от Черноярской они построили селение, названное Ново-Осетинское, но в народе долгое время хранилось название «Масыгкау».

Первоначально, дигорские переселенцы несли службу на охранных постах, пока в 1824 году не произошло знаменательное событие – поселения Черноярское и Ново-Осетинское были переименованы в станицы, а их жители причислены к казакам. С этого времени казаки-осетины на равных со всеми терцами участвовали во всей деятельности Терского казачества. В 1850 году в двух станицах было 207 дворов, а в 1900 году – 533 двора. Кроме этого, при осетинских станицах существовали еще хутора Тускаева, Елбаева, Гокинаева, Аркалова, Савлаева.

Здесь стоит отметить, что до 1824 года еще не существовало не только Терского войска (образовалось в 1860 году), но и даже Кавказского линейного войска (образовалось в 1832 году). Будущее Терское войско именовалось – «поселенные на Кавказской линии». В 1824 году по инициативе Главнокомандующего на Кавказе генерала А. Ермолова из Моздокской горской команды, казаков Луковской и Екатериноградской станиц, нескольких русских и осетинских селений (переименованных в станицы) был образован Горский казачий полк. В 1870 году он был объединен с Моздокским полком в Горско-Моздокский казачий полк. В большинстве своем в этих частях и служили казаки-осетины станиц Черноярская и Ново-Осетинская.

Сейчас трудно сказать, чем руководствовался генерал Ермолов, зачислив в казаки осетин. Возможно, это была попытка привлечь на свою сторону некоторую часть горцев. Будущее показало, что генерал Ермолов очень прозорливо увидел в осетинах «цайта» и «ерашти» верных союзников.

Казаки Горско-Моздокского полка

При том, что большинство населения станиц Черноярской и Ново-Осетинской были потомки переселенцев-дигорцев, среди них встречались и выходцы из других субэтнических сообществ. Так появились Цаллаговы из селения Унал Алагирского ущелья, Белаевы и Тотиевы (ставшие Латышевыми) – из Нарской котловины. Некоторые из беглых осетин, опасаясь преследования своих феодалов, записались на русские фамилии – Ивановы, Горчашевы и другие. Также стоит отметить, что почти все из переселенцев осетин-мусульман крестились, и лишь некоторые сохранили прежнюю веру (Тургиевы, Мистуловы). Всего в осетинских станицах проживало более 70 фамилий. Одни фамилии принадлежали одной семью, другие нескольким десяткам. Отдельные фамилии проживали в обеих станицах.

Примечателен и тот факт, что, несмотря на неоднократные перемещения казачьего населения на Северном Кавказе, казаки-осетины смогли сохранить компактность проживания, при этом оставаясь неотъемлемой частью всего казачества.

Военная доблесть, лихость, удаль, беззаветная отвага и решимость – победить или умереть – все эти качества объединяли казаков и осетин. Военное дело стало основным ремеслом уроженцев станиц Черноярской и Ново-Осетинской. Уже в 1843 году, в первом для них большом сражении, черноярцы продемонстрировали качества настоящих воинов – отвагу, храбрость и мужество. 3 марта 1843 года, отражая нападение отряда одного из наибов имама Шамиля в районе Моздока, погибла почти вся осетинская казачья сотня. В 1903 году в память об этом событии был сооружен памятник, на котором были запечатлены имена погибших героев.

В составе Горского и Моздокского полков казаки-осетины участвовали в многочисленных походах и сражениях во время Кавказской войны, в русско-турецкой войне 1828–1829 гг., в походе на Польшу в 1831 году, в Восточной (Крымской) войне 1854–1856 гг. и в русско-турецкой 1877–1878 гг. С отличием казаки-осетины показали себя в Русско-японской и Первой Мировой войнах.

На апрель 1913-го года в Терском казачьем войске служило 338 офицеров, из них русских было 256, остальные 72 – представители кавказских народов. Из этих 72-х: три ингуша (приписные казаки: полковник Нальгиев и его сыновья), один армянин (генерал Арютинов), остальные осетины. Если учесть, что много терских казаков служило в Кубанском казачьем войске (около 40 генералов и офицеров), в других казачьих войсках и различных частях русской армии, то получается, что к началу Первой Мировой войны на службе находилось около 400 генералов и офицеров-терцев. Из них осетином (уроженцем двух из семидесяти станиц Терского войска) был примерно каждый четвертый. На июль 1914 года, начало Первой Мировой войны, они были распределены по всем терским частям.

Из полков Терского казачьего войска больше всего офицеров-осетин служило в 1-м Горско-Моздокском полку. Целый ряд офицеров-осетин Терского войска проходил службу в различных частях русской армии. В Кубанском казачьем войске: есаулы Иван Гулуев, Архип Белаев, Александр Сосиев, подъесаулы Георгий Хутиев и Петр Галаев. В Забайкальском казачьем войске служили: есаулы Иван Хамилонов и Александр Сабеев. В Дагестанском полку служили: подполковник Яков Хабаев, ротмистр Даниил Хабаев и штаб-ротмистр Георгий Кибиров, а в Осетинском конном дивизионе – штаб-ротмистр Николай Гуржибеков и прапорщик Николай Цаллагов. Старшим адъютантом штаба 13-й кавалерийской дивизии был штабс-капитан Георгий Татонов. Он и Георгий Хутиев – единственные из осетин-казаков, окончившие Академию Генерального Штаба (во всем Терском войске таких офицеров было всего несколько человек). В Кавказском запасном кавалерийском дивизионе служил штаб-ротмистр Иван Хабаев. В рядах 17-го драгунского Нижегородского полка были поручик Константин Тускаев и корнет Михаил Хабаев. Офицером-воспитателем в Николаевском кавалерийском училище Санкт-Петербурга служил подъесаул Абубекир Тургиев. По управлению Государственного коннозаводства числились полковник Петр Тускаев и поручик Андрей Вазагов. Все вышеназванные офицеры – терские казаки, но в частях Терского войска служили и числились офицеры-осетины, не являвшиеся казаками.

Большое количество офицеров из этих станиц объясняется несколькими факторами. Во многом, это началось с момента зачисления жителей Черноярской и Ново-Осетинской в Терское войско и получения некоторых льгот. Это привело к тому, что осетины-ерашти стали смотреть свысока на остальных осетин. Со временем они превратились в некую «касту избранных». Даже брачные союзы с осетинами не казаками они старались не допускать. В то же время, военная карьера помогала казаку устроиться в жизни, они получали работу (хотя и опасную), затем пенсию, возможность дать детям хорошее образование. В условиях земельной тесноты все это было немаловажным фактором. Свою роль сыграло и крещение осетин-ерашти, хотя при этом оставшиеся мусульмане ни в чем не ограничивались в правах. Более того, из четырех первых генералов, выходцев из осетинских станиц, трое были мусульмане.

В который раз подтверждается факт, что казачьего народа в этнографическом смысле нет. Казачий народ сложился в России, как значительное социальное явление, национально-политическая сила и своеобразный духовный мир, со своим историческим укладом жизни, формировавшимся веками.

Первопоселенцы-казаки, оказавшись среди горцев, быстро переняли хозяйственные занятия местного населения – рыбачили, плетя сети из конопли особого сорта, которая была широко распространена на чеченских землях и в Кабарде; охотились, используя методы и приемы, привычные горцам во время ловли зверя. Живя в соседстве с горцами, русские переселенцы переняли от них и завели породы лошадей, наиболее приспособленных к местным условиям. Русские переселенцы заимствовали у горских народов не только местные породы скота, но и способы его содержания. Казаки нередко отгоняли свой скот на летние пастбища, часто нанимая для этого пастухов-ногайцев. Существовали и другие формы выпаса скота. Скотоводческое хозяйство давало казакам, как и горцам, необходимые для жизни продукты, утварь, одежду.

В XVII – XIX веках гребенские и горские казаки роднились с наиболее известными и чеченскими и кабардинскими династиями, представленными военной элитой этих народов. Казаки сватали и выкупали невест у чеченцев и кабардинцев. Многие казачьи семьи гордились таким родством и поддерживали родственные и дружеские отношения со своими сородичами-иноверцами.

Горцы также многое заимствовали у русских. Представители горской знати стали строить для себя большие бревенчатые дома в русском стиле. С XIX века чеченская и кабардинская знать стала одеваться на русский манер и носить русские костюмы. Переняли горцы и многие способы приготовления различных традиционных русских блюд.

Уже в XIX веке в казачьих станицах можно было наблюдать смешанное строительство жилищ: русские бревенчатые избы – и горские сакли в одном дворе. Горское влияние ощущалось и в домашней обстановке. На стенах, украшенных чеченскими истангами – традиционными войлочными коврами – висело оружие: кинжалы, шашки, разное другое оружие кавказского горца. На полу стояли пестрые сундуки, а на них разложены перины, ковры и коврики азиатского образца. В сакле, где казак жил зимой и летом вместе со своей семьей, большинство членов её и сидело по-чеченски, поджавши под себя ноги; …«и из мебели в ходу чаще чеченская треногая скамеечка, нежели стул или русская скамья».

Оружие для чеченца, кабардинца, осетина и казака – спутник жизни. Среди чеченцев было много искусных оружейников – мастеров по изготовлению кинжалов, шашек, позднее – огнестрельного оружия. Особым мастерством отличались атагинские и даргинские оружейники. Славились булатные клинки, называвшиеся «атага́», по имени чеченского аула, где они изготовлялись. Слава о них проникла даже в казачьи песни:

«Уж потешилась ты вволю – наша шашка – атага́…!»

В наиболее крупных терских станицах устраивались по пятницам и воскресеньям большие базары. У казаков издавна существовал обмен, обусловленный обоюдными потребностями, с горцами Северного Кавказа. Из-за Терека и из Кабарды в станицы пригоняли лошадей, привозили черкески, бурки, башлыки, лес, таркалы, обручи.

Местные кавказские традиции проявились и в одежде казаков и казачек. Они переняли более приспособленную к местным условиям удобную, практичную, в то же время – изящную одежду горцев. Одежда и манера ее ношения гребенскими казаками являлись подражанием чеченским и кабардинским джигитам. Казаки носили кавказскую бурку, мягкие сапоги, папаху, башлык, черкеску, бешмет. Украшали себя кавказским поясом, кинжалом и газырями с металлическимм или серебряными наконечниками. В большей степени горский покрой одежды повлиял на костюм казачек. Гребенские казачки носили сверх юбки и кофточки черный сатиновый бешмет с широкими отворотами рукавов, на груди нанизывали на цепочку серебряные монеты… Костюм казачки вполне походил на костюм, который носили осетинки или чеченки.

Но самое главное, то, почему они оставались русскими среди множества иных народов и племён – так это то, что они сохраняли свой язык и свою веру, унаследованную ими от отцов и дедов. Но в местах ранних поселений казаков со второй половины XVII века распространилось старообрядчество, так как многие представители древлеправославной веры, гонимые правительством, бежали на Терек и распространили там своё вероучение, нашедшее благодатную почву среди значительного числа беглых и гулящих людей. Казаки в массе своей, не одобрявшие крепостнической политики правительства, активно проводившейся во второй половине XVII – XVIII века, явно сочувствовали проповедям старообрядцев, обвинявшим власти и официальные церковные круги, в проведении крепостнического курса.

Среди казаков особенно активно распространилось беспоповство, хотя возможно иногда казаки прибегали и к услугам беглых попов. Их проповедники-священники явно отличались от священнического сословия официальной Православной Синодальной Церкви, так как вели жизнь мирскую, как и все остальные казаки. От казны священникам-старообрядцам выплачивалось мизерное жалование и существовать им приходилось, в основном, за счёт приношений станичных казаков-прихожан. Правда часовни и молельные дома, казаков-староверов порой находились в весьма ветхом состоянии. Часто там отсутствовали даже самые необходимые богослужебные принадлежности. Да и сами священнослужители казаков-старообрядцев не отличались особенно чистотой нравов и часто были замечены в пьянстве.

Обозревая историю терских казаков-староверов обнаруживаем в политике российского правительства по отношению к ним явные отличия, в сравнении с той, которая проводилась в других областях России. Уже в середине XIX столетия какое-либо силовое давление на терских староверов практически исчезло, ибо их принадлежность к военно-служилому сословию являлось надёжным гарантом от посягательств на их веру. Поскольку Россия нуждалась в казаке-воине, она была готова оставить без внимания его конфессиональную принадлежность. На основе анализа архивных материалов видно, что наибольшее число старообрядцев служило в полках раннего образования: Гребенском, Кизлярском и Моздокском. В других полках, образованных из числа переселенцев с Дона и с Кубани в более позднее время (в XVIII – начале XIX века), влияние старообрядчества было менее значительным.

К началу XX-го века общая численность терских казаков превышала 278 тысяч человек. Самым древним ядром их являлись староверы, число которых достигало 15-ти тысяч человек.

В казачьем отношении к вере, к сбережению «Бога в душе» проявлялся народный характер, самобытность казачества, отстаивавшего право свободного выбора, во что верить и как верить. В целом же для казачества религия выступала своеобразным духовным и нравственным мерилом в повседневной жизни. Трепетно сберегая «Бога в душе» терцы, по образному выражению философа-казака А. Ф. Лосева, переживали «самоутверждение личности в вечности». Искренне веря в Бога, казаки терпимо относились ко многим религиям, так как в терско-гребенских станицах представители неправославных верований появились давно. Ещё в процессе формирования казачества на Тереке целыми группами в его состав входили пассионарии многих этносов, живших по соседству или волею судьбы попавших в Терские края. Так, в среде казачества были и горцы-магометане и калмыки-буддисты. Всего же в терское казачество влилось до 40 этносов, представлявших различные конфессии и вероучения. Внимательное изучение проблемы значения религии в духовной жизни казаков показывает, что долгое время идея казачества преподносилась как «борьба за Веру, Царя и Отечество».

Богата боевой славой, военными и хозяйственными традициями многовековая, древняя история Терского и Гребенского казачества! Всечеловечность русского Человека, по сути – православного христианина, проявила себя во всей полноте на протяжении многовекового периода общения с ближними ему народами. На вопрос же о том: «Кто ближний мой?», – ответил в проповеди Сам Спаситель мира. Но вот разразилась революция 1917 года. Следом вывернул на изнанку историю России большевистский октябрьский переворот. Пришла и установилась власть большевиков, казалось, сначала справедливая, понятная и простая. Но христианское отношение к ближнему было подменено большевистской властью лозунгами и бредовыми теориями о интернациональном единстве всех трудящихся. Россия и подавляющее большинство представителей её сословий оказались не готовы противостоять агрессивному интеллигентско-пролетарскому меньшинству, несущему новую, ниспровергающую традиционные устои идеологию. Православная Русская Церковь в тот период, ослабленная в период синодального правления, не смогла выдвинуть из своих рядов лидера, который мог бы повести за собой российское большинство. Не явилось тогда из церковной среды таких святых и праведных, как митрополиты Московские Пётр или Алекси́й, Се́ргий Радонежский или Иосиф Волоцкий, патриархи Филарет или Гермоген, и даже таких, как митрополит Филарет Московский или Иоанн Кронштадтский.

Казаки же довольно быстро, быстрее иных сословий России оценили угрозу и увидели подмену. Власть Советов и большевиков быстро показала казачеству свой истинный лик и характер; коварный, разрушающий все эти устои и порядки. Временные иллюзии, связанные с надеждами на советскую власть, на Северном Кавказе быстро растаяли весной 1918-го.

В те дни поручик Бутлеров наконец добрался до восставших казачьих станиц и получил возможность встретиться со своим героем. Но встреча эта чуть не стоила головы поручику. Он, одетый тогда в драную солдатскую шинель, с солдатской фуражкой на голове, шёл по ночам от станицы к станице. Днём прятался и спал на сеновалах, в заброшенных ригах, овинах, скотных дворах. За отворотом шинели у поручика был спрятан револьвер. Документы и погоны его были зашиты в подкладку. У него с собой в солдатском вещмешке был небольшой запас сухарей, головка сахару, кулёчек чаю и кисет махорки. Но попался Юрий на том, что поздним вечером развёл костерок в небольшой балке, поросшей кустарником. Набрав воды из ручейка, он хотел было вскипятить чаю, но не успел привесить котелок на жердь над костром, как совсем рядом услышал шорох и лёгкие шаги.

– А ну стой! Не вздумай, стрелять! Руки-то подними вверх! – прозвучал негромкий приказ на чистом русском.

Юрий поднял руки, а котелок с водой съехал по жерди вниз и почти залил костёр.

– Хто таков, а ну кажи?! – прозвучало уже на южнорусском диалекте.

Вслед за этим кто-то передёрнул затвор. У Юрия похолодело под сердцем.

– А вы кто такие? Чего хотите? – набравшись смелости, спросил поручик.

– Будешь задавать вопросы, в ответ пулю получишь, – вновь прозвучало на твёрдом русском.

– Оружье маешь? Дак положь у чоботив, – сказал тот же на южно-русском.

Юрий утвердительно махнул головой и, достав револьвер, положил его к подошвам сапог. Тут же из кустов вышел офицер-сотник в серой черкеске и красном бешмете с винтовкой в руках. За ним следом вышли два рядовых казака в черкесках и в кубанках. Один также держал винтовку наперевес, другой держал обнажённую гурду. Увидев это, поручик с облегчением вздохнул и, перекрестившись, молвив:

– Слава Богу!

– Шо тут ховаешьси? Лазутчик, красный? – угрожающе спросил казак с обнажённой шашкой.

– Подожди, Силенков, дай разобраться, – произнёс офицер.

Да, шо с им разбираться, ваш бродь. Пулю на его жаль. Сей час развалю его гурдой, и нэхай ховаэтся в ентем логу. Побачте, яка на ём сряда. Большевик, к собачьей его матери, – зло произнёс казак, крутя шашкой и готовясь нанести удар.

– Не крути гурдой казак, не бери греха на душу. Не красный я. К вам шёл, – почуяв беду, вымолвил Бутлеров.

– А вот час сей и подывымся, чи ты ни красный, як тоби кровя пустым, – грозно произнёс казак.

– Ради Бога, господин сотник, позвольте достать документы. Я – офицер, пробираюсь в отряд полковника Шкуро, – умоляюще промолвил Бутлеров.

– Какой он большевик, видишь, как Крест на себя наложил? – сказал сотник, поднимая руку и предупреждая этим удар казака.

– Егда смерть в глаза лызэ, и болшевик Хрест на себя положить, – произнёс второй казак, что держал винтовку.

– Предъяви документы! – приказал офицер

Казак с гурдой отступил. А Бутлеров трясущимися руками разорвал подкладку шинели, достав удостоверение и свои погоны. Сотник, засветив фонарик, внимательно прочёл поданные документы, рассмотрел погоны и, наконец, приказал:

– Поручик Бутлеров, следуйте за нами!

– А ну пшёл! – толкнув Юрия в спину прикладом, велел казак. – Замыслиши тикать, али стрэбать, куля тэбэ догонить, – добавил он.

Через час Бутлеров был доставлен в штаб, где после тщательного допроса, кто он, откуда и куда идёт, где воевал, готов ли воевать в отряде полковника Шкуро, ему вернули документы и вручили только казачью шашку, зачислив в состав пластунской сотни под начало сотника Литовченко. Вручение шашки означало, что, сражаясь холодным оружием, он должен был доказать свою верность Белому делу и добыть в бою винтовку. Лишь после того ему обещали вернуть револьвер.

Дело не заставило себя долго ждать. В бою под станицей Бекешевской поручик Бутлеров показал себя храбрецом и в штыковом бою срубил двоих красных.

В течение 14-го – 15-го июня отряд вел кровопролитные бои в округе Бекешевской и города Кисловодска. Партизаны вновь захватили много оружия, снаряжения, денег и, кроме того, вывезли из Кисловодска нескольких членов бывшей императорской фамилии.

После боев в округе Кавминвод Шкуро предполагал захватить станицу Баталпашинскую. Бой за станицу произошёл 18-го июня. Это была упорная и кровавая схватка. Кубанцы пошли в атаку, а две сотни терских казаков-пластунов вышли в тыл на правый фланг красных. Однако оказалось, что неприятель был вчетверо сильнее, так как в Баталпашинской у красных было сосредоточено около 7 тысяч штыков и сабель. Мало того, у неприятеля было явное преимущество в артиллерии и в боеприпасах.

Орудия красных открыли огонь ещё издали и смогли отбить фронтальную атаку казаков. Началась перестрелка. Но в самый разгар боя в станице неожиданно завязался рукопашный бой. То пластуны-терцы и кубанцы смогли прорваться почти в центр позиций противника. Вместе с пластунами в той атаке участвовал и поручик Юрий Бутлеров. Подобравшись вплотную к станичным постройкам по небольшому логу, пластуны обогнули какой-то овин, и тут им навстречу в штыки ударили красные. С шашкой-атагой в правой и револьвером в левой Бутлеров оказался в самом центре рукопашной сечи. На его глазах пластуны стали сажать на штыки, колоть и сечь красных кинжалами и гурдами. Те также ловко орудовали прикладами и штыками. Поручик видел, что какой-то солдат с красной лентой на папахе и в разорванной гимнастёрке летит на него с винтовкой и штыком наперевес. Бутлеров успел увернуться, и в прыжке нанёс косой удар атагой влево. Солдат охнул, словно споткнувшись упал на колени. Поручик, не раздумывая, тут же выстрелил ему в голову. Следующим ударом он снёс правую кисть руки матросу в тельняшке, целившему в казака. Матрос заорал благим матом, упал на спину и стал кататься по земле. Тут его и закололи казаки. Но вдруг с крыши большого дома с противоположной стороны ударил пулемёт, и пластуны прянули за овин. Затем последовал приказ отступать и оставить станицу. Силы были слишком неравны…

Потери красных были велики, особенно после рукопашного боя. В отряде Шкуро раненых оказалось 20 бойцов. В основном это были казаки, попавшие под артиллерийский и пулемётный огонь. Несколько человек были тяжело ранены в штыковой атаке. Вскоре они ушли из жизни. Батюшка из храма Баталпашинской отпел героев. Хоронить же покойников повезли в родные станицы.

К концу июня отряд Шкуро насчитывал уже около 7 тысяч сабель и штыков. 24-го июня белые партизаны приняли неравный бой с красными, попав в окружение под станицей Воровсколесской. Ночью отряд почти без потерь вырвался из вражеского кольца. 27-го июня казачий полковник сосредоточил свои силы в 4-х верстах от Воровсколесской. Там на военном совете он принял непростое для казаков решение. Чтобы сохранить отряд следовало идти на соединение с Добровольческой армией Деникина на Кубань. Добрармия вела тогда бои в районе Тихорецкой. Шкуро двинул свои силы на Ставрополь. Часть белых партизан не захотела оставлять свои станицы. Полковник Шкуро никого не удерживал силой, и тогда численность его отряда сократилась до 4-х тысяч бойцов.

В конце июня 1918-го года отряд Шкуро захватил станицу Темнолесскую, позже Бешпагир, Птичье, а 7-го июля был взят и Ставрополь. В знак благодарности за освобождение города от большевиков 15-го августа 1918-го года, в день празднования Успения Пресвятой Богородицы, духовенство после молебна на площади кафедрального Софийского храма Ставрополя преподнесли полковнику Андрею Шкуро икону. При этом церковная площадь была «запружена народом, и акт благодарности духовенства носил торжественный характер».

В августе большая часть отряда Шкуро влилась в состав Добрармии и перешла под начало полковника Улагая. Но традиции «Волчьей сотни» были сохранены в отряде. Казаки-повстанцы значительно пополнили ряды Добровольческой армии Деникина. Оставшуюся часть лета белые партизаны провели в боях в окрестностях Ставрополя.

Тем временем в июне 1918-го года Георгий Бичехаров – известный руководитель национального движения осетин и других горских народов на Юге России[50] поднял на Тереке антибольшевистское восстание. Он собрал немалый отряд числом около 12 тысяч штыков и сабель, который возглавил осетин-мусульманин генерал-майор Эльмурза Мистулов. Терское казачество поддержало Бичехарова и Мистулова. Осетинский народный совет, также приступил к формированию своей армии и объявил призыв мужчин нескольких возрастов. Хотя армия и не была создана, осетинское население в целом сочувственно отнеслось к восстанию. Но население ингушских и чеченских аулов приняло сторону красных.

На IV-м съезде трудовых народов Терека, созванном во Владикавказе 23-го июля 1918-го года, примирительно настроенные к Ленину и большевикам социалисты и казачья фракция во главе с Бичераховым, потребовали ликвидации всех антиказачьих совдепов. Они наивно полагали, что политика репрессий в отношении к казачеству не связана с властью в Москве, но проводится местными большевиками. Однако, прибывшие на съезд представители центральной власти – чрезвычайный комиссар Юга России Г. Орджоникидзе и народный комиссар труда А. Шляпников повели себя нетерпимо и враждебно по отношению к казачеству. Казаки не заставили себя долго ждать. 6-го августа работа съезда была сорвана нападением на город казачьих отрядов, к которым присоединились повстанцы многих осетинских сёл и даже осетины из числа делегатов съезда. Но на помощь большевикам пришли ингуши, и взять Владикавказ казакам и осетинам не удалось.

После поражения под Владикавказом в стане казаков началось брожение. Многие станицы митинговали, решая, продолжать ли войну с большевиками или искать мира. Ряд станиц заявили о нейтралитете. Непростая обстановка сложилась в те дни на Северном Кавказе. Подобно казакам, богатый, владевший пахотными землями и покосами народ Кабарды, имевшие многочисленные стада скота и табуны лошадей карачаевцы и балкарцы, по отношению к советской власти разделились. Многие из них, в отличие от казаков, не хотели воевать против мусульман – чеченцев и ингушей. Предводитель горцев-мусульман Назир Катханов, поддерживая большевиков, сформировал 1-ую Ударную Шариатскую колонну. С другой стороны, князь Даутоков-Серебряков собрал отряд кабардинцев и поддержал восставших казаков. Страсти накалялись. Горцы и казаки, веками жившие в мире, роднившиеся между собой, заключавшие дружеские обеты, бывшие кунаками и свояками, порой и угонявшие друг у друга коней или скот, но очень редко доводившие бытовые споры до кровопролития, вдруг вступили в открытую, непримиримую, братоубийственную войну. Кровь пролилась в схватках и между самими горцами. Осетины и кабардинцы по древней своей традиции и в большинстве своём были всё ж на стороне казаков. Карачаевцы и балкарцы дрались по обе стороны в равной степени. Чеченские и ингушские аулы были на стороне красных, но как показали дальнейшие события, их союз с красными оказался недолговечен.

В течение лета-осени 1918 года Бичерахов был фактическим правителем Терека. Он был избран председателем Терского Казачье-Крестьянского Совета, а затем с образованием Временного Народного Правительства Терской республики стал его председателем. Терские казаки под началом Бичерахова и Мистулова вступили в борьбу и сражались как против терских большевиков и их союзников, так и против их врагов – горцев, коих возглавил Нажмудин Гоцинский[51].

В начале августа уже подъесаул Юрий Бутлеров был направлен офицером связи к Георгию Бичерахову. Он был свидетелем того, как в бою за станицу Грозненскую Бичехаров лично водил в атаку казаков, осетин и кабардинцев. На горячем вороном коне, в синей черкеске и белом бешмете, в лохматой белой папахе и с обнажённым клинком предводитель восставших вёл их за собой.

Разрывы снарядов, пыль и песок повисли в воздухе, свист осколков, визг пуль, дрожь земли под ногами и копытами коней. Повстанцы, атакующие станицу, залегли за плетни, попрятались за стены сараев и сеновалов, кто-то ведёт перестрелку. С крыши какого-то дома прицельно бьёт пулемёт красных. Атака, казалось, захлёбывается. Но тут появляется верховой в белой лохматой папахе, крутит гурдой и гортанными криками то на русском, то на осетинском призывает:

– Казаки, братья, за веру, за волю! Мефзымэры! Иратта, разма! (Братья! Осетины, вперед!)

И казаки, осетины, кабардинцы поднимаются во весь рост и, обнажая клинки, с криками бросаются туда, где засел враг, огрызающийся выстрелами винтовок и пулемётными очередями. Кто-то, скошенный очередью «максима» упал вниз лицом, обливаясь горячей кровью, бьющей из груди, кого-то на бегу сразила меткая пуля, но он сгоряча пробежал еще несколько шагов и словно припал на колени, а потом завалился на бок, кому-то пуля прошила правое плечо, и он, выронив винтовку со штыком, и замедляя ход, стал зажимать левой рукой рану, из которой хлестала кровь. Но большинство, разгорячённое атакой и призывом своего вождя, добежало до вражеских позиций. И тут началось!

Кубанские казаки

Окованные приклады, штыки, шашки, кинжалы – всё пошло в ход. Выстрелы почти прекратились. Даже пулемёт и орудия замолчали. Но их сменили гортанная брань и матерная ругань, срежет зубов и скепанье стали. Вот матрос ударил молодого осетина в синем бешмете штыком в бок. Но молодой терской казак – кунак осетина ссёк тому матросу правую руку по самое предплечье. Вот кабардинец заколол кинжалом под сердце пожилого бородатого солдата. Но другой солдат – помоложе, всадил кабардинцу штык между лопаток. Какой-то солдат с красной повязкой на рукаве получил удар прикладом в голову и, охнув, рухнул навзничь. А рядом с ним пал терской казак, получивший пулю в грудь навылет. Казалось, это братоубийство будет ещё более нарастать, а люди превратятся в зверей. Но тут с шашкой в руке явился всадник в синей черкеске на вороном жеребце и во весь голос заорал:

– Комиссары предали! Красные бегут!

А красные солдаты и матросы, услыхав это, словно очнулись и стали быстро отступать, оставляя место схватки. Их почти никто не преследовал. Через пять минут бой прекратился полностью. Победители стали оказывать помощь раненым, порой перевязывая и своих, и чужих. А ещё через пять минут кто-то вспомнил, как Бичехаров, прокричал, что красные отступают, а комиссары предали, и все вдруг дружно захохотали. И этот истерический и полубезумный хохот сотрясал людей ещё четверть часа.

За хорошо укреплённую станицу Боргустанскую, казаки и осетины дрались с ещё большим ожесточением. Тут штыковые и рукопашные случались ещё чаще, так как патронов у повстанцев становилось всё меньше. Патронный и снарядный голод сковывал манёвренность повстанческих отрядов.

И таких схваток было немало. Бутлеров постоянно курсировал между отрядом Шкуро и соединениями повстанцев. Обо всём он подробно докладывал казачьему полковнику. А тот отправлял Бичехарову с подъесаулом важные сведения, повозки с патронами и снарядами. Но силы оказались неравны. В ходе боев восставший Терек со всех сторон был окружён частями Красной армии. К ним примкнули союзники – горцы и так называемые «интернационалисты», включая, 1-й отдельный Китайский отряд чекистов. Китайцы в карательных действиях отличались особой жестокостью. От них пощады не было ни раненым, ни пленным, ни мирному населению, поддержавшему восставших. Тяжёлые бои развернулись за станицу Грозненскую, которую большую часть времени удерживали за собой большевики, и за станицу Боргустанскую, которую в ходе кровопролитных боёв защищали казаки.

Тем временем в августе 1918-го года полковник Шкуро с двумя смешанными сотнями хопёрцев и терцев отправился в Баталпашинский отдел набирать новую партизанскую бригаду, так как еще не все станицы восстали против советской власти. Недовольство этой властью нарастало. Казачий полковник смог поднять на борьбу с большевистскими советами ещё несколько тысяч казаков.

12-го сентября в Моздоке был созван чрезвычайный Казачье-Крестьянский съезд, призвавший «поднять оружие против изменников». Таковыми считались узурпировавшие власть на Тереке Орджоникидзе и его сторонники – большевики. Однако, в отношении к советской власти и к социалистическому государственному строю в РСФСР и в Баку Казачье-Крестьянский совет был настроен лояльно. Мало того, он запросил у Бакинского совета военной помощи против Орджоникидзе. Но это были последние, наивные, несбывшиеся надежды и призывы.

Поздней осенью 1918-го года восстание всё же с трудом было подавлено большевиками. В станице Прохладной 7-го ноября 1918-го года, не желая принять позорную сдачу в плен, застрелился Эльмурза Мистулов. Через день 9-го ноября станица была взята большевиками. Однако, отряду казаков в 2 тысячи сабель под командованием генерала Колесникова и отважного Бичерахова удалось прорваться на восток, на Червленную и далее на Порт-Петровск. Другая группа войск числом 4 тысячи бойцов во главе с полковниками Кибировым, Серебряковым и Агоевым с боями отступила через горы на запад в район Баталпашинска, где присоединилась к Добровольческой армии Деникина. В ходе боёв и репрессий на казачье население Терека, включая женщин, стариков и детей пали тяжкие испытания и утраты. Вместе с повстанцами, оставляя родные станицы, спасаясь от мести большевиков и китайских карателей, отступали тысячи мирных жителей.

Именно в это же время Таманская красная армия численностью 27 тысяч штыков, 3 с половиной тысячи сабель при 15 орудиях отступала с боями с Таманского полуострова вдоль побережья Черного моря на Новороссийск и Туапсе. Далее красные таманцы прорывались к своим через Кавказский хребет на северо-восток[52]. Вместе с Таманской армией шли колонны беженцев – мирного населения численностью около 10 тысяч человек. И всё это отступление также сопровождалось жуткими трагедиями и утратами.

Древние противоречия и обиды между казаками и иногородними, между населением долин и горцами, между православными и мусульманами, споры, давно утратившие силу и, казалось, ушедшие в небытие, вдруг возродились и обрели новую силу. Над Северным Кавказом заполыхало пожарище кровавой Гражданской войны – трагедии более страшной, чем Германская война, так как в этой братоубийственной войне не щадили не только противника, но и мирное население.

Всё это своими глазами видел и по-своему переживал молодой подъесаул Бутлеров. Неразрешаемые, чудовищные в своей неприглядности и жути вопросы и проблемы вставали и возникали в его уме и душе. Ранее, казалось, единый и понятный ему родной русский народ и другие народы России, за которые он дрался на Германском фронте и готов был отдать жизнь, вдруг неожиданно, почти на ровном месте перессорились внутри самих себя и передрались насмерть.

– И для чего нужны были эти великие жертвы Германской войны? Для чего эти сотни тысяч жизней сильных людей, готовых умирать за Родину, загубленных на полях сражений? Для того ль, чтоб в страшной братоубийственной мясорубке перебить ещё в несколько раз больше? – спрашивал сам себя ротмистр.

И, хватаясь за голову, понимая, что неспособен ответить на эти страшные вопросы, он наливал себе стакан самогона и пил. Самогон лишь на время притуплял эту душевную и умственную боль. Но она возвращалась снова и снова, особенно после каждого кровопролитного боя. Бутлеров не мог силой или волевым решением изменить ход своей жизни. Но он в душе просил Бога лишь о том, чтобы тот, как-то остановил безумную череду этих страшных и трагических событий. Порой же Юрию казалось, что он интуитивно ищет смерти и эта мысль пугала и останавливала его, не давая принять крайнее решение.

Тем временем 9-го ноября 1918-го года Шкуро был назначен начальником Кавказской конной (с ноября – 1-й Кавказской казачьей) дивизии, развёрнутой на основе Кубанской Партизанской отдельной бригады. В ноябре того же года он участвовал в деятельности Кубанской рады. Полковник придерживался великодержавных взглядов и был настроен против сепаратистов-самостийцев, выступающих за автономию Кубани.

За боевые отличия 30-го ноября 1918-го года Андрей Григорьевич Шкуро был произведён в генерал-майоры. В декабре новый генерал был награждён Кубанской радой крестом Спасения Кубани 1-й степени. В конце 1918-го – начале 1919-го годов по ходатайству станиц Кардоникской, Беломечетинской Бекешевской Баталпашинского отдела и Николаевской Лабинского отдела Шкуро был утверждён в звании «почётного старика» этих станиц.

В конце 1918-го – начале 1919-го годов казачий генерал участвовал в боях на Кавказе. Его войска осенью 1918-го года наконец заняли станицу Баталпашинскую, 29-го декабря 1918-го года – Ессентуки, 5-го января 1919-го года Шкуро взял Кисловодск.

Набрав в Кисловодске специалистов и техники, он организовал в Баталпашинске производство снарядов, патронов, сукна, кожаных сапог, бурок и полушубков для Белой армии. В Зеленчуке по его же приказу началось строительство лесопильного завода для восстановления разрушенных станиц. Позже его войска вынуждены были отступить из Кисловодска, им удалось вывезти многих представителей дворянства. В их числе: князей Голицыных, Волконских, Оболенских, графов Воронцовых-Дашковых, Бенкендорфа, Мусина-Пушкина, промышленников: Нобеля, Гукасова, Манташева, Рябушинского, спасавшихся от красных на известном кавказском курорте.

На Кубани Шкуро сформировал новый отряд. Яков Александрович Слащёв[53], служивший в то время начальником штаба у Шкуро, впоследствии описал эти события, отметив, что советская власть закрыла базары и стала отбирать излишки продуктов. И тогда совершилось «чудо», так как «идея Отечества, не находившая до этого отклика в массах, вдруг стала понятна… настолько, что организации отрядов не приходилось уже агитировать, а станицы сами присылали за офицерами и выступали „конно, людно и оружно“».

Среди добровольцев, вливавшихся в ряды Добрармии, было много молодёжи. Подъесаул Бутлеров, приставленный к делу организации новых соединений, теперь все силы полагал на то, чтобы обучить новобранцев, добиться боевого слаживания и установления единоначалия над отдельными отрядами. Он с головой ушёл в дело, что значительно отвлекало его от неразрешимых проблем. Теперь молодой подъесаул вошёл в непосредственное подчинение генерала Слащёва, выполняя его распоряжения и часто советуясь с ним. Тот заметил талантливого, молодого и опытного офицера и между ними завязались добрые, деловые, почти дружеские отношения.

Так в течение месяца Шкуро сумел организовать и вооружить в Баталпашинском отделе ещё одно соединение численностью около 5 тысяч штыков и сабель.

В трудах и в кровавых боях прошёл и завершился 1918-й год. На большей части Северного Кавказа всё же преобладала Добрармия и союзные ей силы. Положение красных было более шатким и неустойчивым. В феврале 1919-го года Шкуро вступил в командование группой войск 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии (по сути Конного корпуса).

Ранней весной соединение генерала Шкуро, срочно перебрасывали на Дон. В начале марта Донское казачество восстало против советов в Верхнедонском округе. Центром восстания стала станица Вёшенская. Силы восставших превышали более 30 тысяч сабель и штыков, но у них было мало боеприпасов и артиллерии. Красные обложили восставшие станицы и стали быстро стягивать кольцо окружения. Казаки отчаянно сопротивлялись. Вступив на земли Всевеликого Войска Донского, кубанцы и терцы оказали большую поддержку донцам, оттянув от восставших станиц значительные силы Красной армии.

В одной из первых схваток на Дону казачий генерал 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии предварительным отступлением и обманным манёвром отрезал обозы одной из дивизий Красной армии. Утром силы Шкуро в конном строю обрушились на красных. Три стрелковых полка РККА сложили оружие. Шкуро сдались пять тысяч человек. Многие из них потом добровольно влились в состав Добрармии.

В ночь на 7-е апреля Добровольческая армия подошла к Горловке. Один из стрелковых корпусов Белой армии сковал силы Махно вдоль железной дороги Рутченково – Ясиноватая – Скотоватая. В этот момент конный корпус Шкуро ударил со стороны станции Доля вдоль железной дороги, что вела в Мариуполь. Тут же генерал приказал немедленно взорвать железнодорожные мосты к северу от города, чтобы блокировать красных и не дать им возможность получить подкрепления. В том ночном бою подъесаул Бутлеров повёл за собой один из отрядов пластунов и спешенных казаков на штурм бронепоездов, защищавших городскую железнодорожную станцию. Атака была отчаянной и стремительной. Красные знали, что силы Добрармии сосредоточены недалеко, но точное местоположение белых было им неизвестно. От шквала пулемётного огня «максимов» атакующих спасла тёмная южная ночь. С бронепоездов били орудия, выплёвывая смертельные горячие очереди, рокотали пулемёты. Окрестности, покрытые чёрной, ночной вуалью, озарялись вспышками выстрелов и разрывами снарядов, прочерчивались трассами очередей. Но, Слава Богу, красные били наугад в разных направлениях, скорей для успокоения. Потому их огонь нанёс небольшой урон колоннам штурмующих. Казаки подобрались к противнику вплотную, а следом по сигналу полезли на орудийные платформы и бронированные вагоны. И вновь закипела рукопашная сеча. Личный состав красных бронепоездов, чаще всего набранный из матросов, железнодорожных рабочих и добровольцев солдат-большевиков был крепко спаян, дрался увереннее и жестче, чем солдаты стрелковых полков, набранные из мобилизованных крестьян. Но в рукопашной схватке и они уступали казакам и горцам из состава конного корпуса Шкуро. В почти кромешной темноте, словно в преисподней, раздались громкие: лязг железа, матерная ругань, стоны, проклятия. В том ночном бою неожиданный штурм сделал своё дело. И через полчаса горячего боя казаки захватили два бронепоезда. Ещё час раненых и попрятавшихся по вагонам, отстреливающихся красных добивали без жалости. Этих было приказано живыми не брать. Но казакам и без приказа было всё ясно. К утру подъесаул Бутлеров отёр какой-то чужой, рваной гимнастёркой пот с лица, а со своей серой черкески вражескую кровь. Затем дрожащей рукой принял кружку горилки, поданную ему вестовым казаком-кубанцем, перекрестился и выпил её до дна, занюхав и утёршись рукавом.

9-го апреля Добровольческая армия захватила Юзово, Авдеевку, Благодатное и Анадоль, развернув свои силы и закрепившись севернее Волновахи. Это был значительный успех белых. При взятии станицы Иловайской, в плен к Шкуро сдались почти полторы тысячи красноармейцев. Всё это были мобилизованные крестьяне южных и чернозёмных губерний. Затем генерал-майор наголову разбил конную группу Махно. За эти успехи генерал Юзефович представил 32-летнего Шкуро к произведению в чин генерал-лейтенанта. В след за этим казачий генерал-лейтенант был назначен командующим конным корпусом, состоящим из двух дивизий. Весной – летом 1919-го года корпус Шкуро участвовал в боях в Новороссии, за Екатеринослав, Харьков.

Именно Харьков стал местом русской боевой славы. Ко второй половине июня 1919-го года основные силы Добровольческой армии (большая часть сил 1-го армейского и 3-го Кубанского конного корпусов – 6 пехотных и конных дивизий) под командованием генерала Май-Маевского вплотную приблизились к Харькову, контролируемому Красной армией, и начали готовиться к штурму. Основное наступление на город планировало силами 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова с юга и юго-востока. 20-го июня началось концентрическое наступление на Харьков, со стороны Волчанска, Чугуева, Змиёва и Лозовой.

Существенную роль во взятии Харькова белыми сыграл рейд Терской дивизии генерал-майора Сергея Топоркова по тылам Красной Армии. Безостановочно наступая и тесня перед собою части 13-й и 8-й армий РККА, Терская дивизия 15-го июня взяла Купянск, и затем, обойдя Харьков с севера и северо-запада, отрезала сообщения харьковской группы РККА с Ворожбой и Брянском. Терцы уничтожили несколько эшелонов с подкреплениями, захватили в плен большую группу пленных и нескольких комиссаров.

С 20-го июня на подступах к городу завязались бои у железнодорожной станции Лосево, а затем в районе Паровозостроительного завода. В это же время силы красных заняли оборону у станции Основа. Несколько атак Добрармии на станцию оказались отбиты. Большие потери понёс сводно-стрелковый полк Добровольческой армии. К 21-му июня Терская дивизия вышла на Белгородское шоссе и неожиданно попыталась атаковать Харьков с севера. Но под натиском броневиков РККА терцы отступили на север, потеряв часть артиллерии и обозного имущества. Затем дивизия отошла от шоссе восточнее и выпустила из города значительные силы Красной армии, которые отступали в сторону Белгорода. Приказа удерживать красных в городе не поступало.

Решающую роль в прорыве обороны Харькова сыграли Дроздовские части 1-го Армейского корпуса под командованием полковника Туркула, переброшенные под Харьков по железной дороге из района Изюма и Балаклеи. Высадившись 23-го июня из вагонов за несколько вёрст до узловой станции Основа, дроздовцы 24-го июня с утра атаковали позиции красных, опрокинули их, и преследуя отступающих по железнодорожной ветке до станции Харьков-Левада, перешли реку Харьков по деревянному мосту у харьковской электростанции. Перейдя мост, бойцы Добрармии вошли в центральную часть города по улице Кузнечной. Сопротивление дроздовцам на центральных улицах города оказал броневик красных «Товарищ Артём». Однако вскоре он вышел из строя по техническим причинам. Экипаж бронемашины, состоявший из 4-х матросов, оставил броню и попытался скрыться. Но дроздовцы разоружили матросов и тут же в присутствии народа расстреляли их на Николаевской площади у стены Харьковской городской думы. Харьковчане так настрадались от советской власти и произвола большевиков, что полностью поддержали дроздовцев.

Принявший 25-го июня командование красными частями гарнизона, Александр Пархоменко с отборным отрядом харьковских большевиков, курсантов и моряков в ходе контратаки овладел привокзальным районом города. Это была последняя попытка красных спасти положение. Отряд Пархоменко был окружён. Основные силы Добровольческой армии вступали в город уже утром 25-го июня по пути, проложенному дроздовцами, и высадились на Южном вокзале. После короткой стычки они захватили бронепоезда и бронеплощадки, оставленные красными.

Войска Добрармии следовали по улице Екатеринославской парадным маршем в сторону центра города. Возглавлял парадный строй командир дроздовцев генерал Витковский. Дроздовцы идут: загорелые, исхудавшие, усатые; чёткий, печатный шаг, стройные ряды бойцов, фуражки с малиновым верхом, где-то чёрные, где-то выцветшие гимнастёрки, стройные линии винтовок и штыков, блистающих на солнце. Всё – люди, готовые умереть за Россию. Фотографы того времени донесли до потомков память о тех событиях. Ими был отснят Белозерский полк Белой армии, входивший в город. Во главе шёл командир полка полковник Штейфон. Подъесаул Бутлеров хорошо запомнил этот день 25-го июня, так как сам был в том парадном строю. Кубанские и терские соединения входили в город вслед за дроздовцами. На Екатеринославскую высыпали тысячи горожан. Все кричали «Ура!», бросали шапки и шляпы в воздух, рукоплескали войскам. Девушки и женщины в белых блузах, синих передниках и красных юбках с букетами роз и ромашек встречали колонны бойцов-освободителей.

Терцы и кубанцы ехали верхом. Казаки щурились от солнца, улыбались, заткнув ногайки за пояса, поправляя лохматые папахи, подкручивая усы и оглаживая бороды, приветственно махали девушкам руками. Кони цокали подковами о мощёную камнем мостовую, бряцали дедовские шашки, кинжалы, правленые серебром, под ветерком развивались флажки на высоких пиках, подрагивали винтовки за правым плечом. Тем временем отряд Пархоменко к ночи опять завязал бой. Прорвав кольцо окружения к утру 26-го июня, Пархоменко оставил город.

Белая Добрармия отбила русский Харьков у красной Украины. А бойцов Добрармии засыпали цветам, встречали овациями, угощали всем, чем могли. До поздней ночи на улицах толпился народ. Обсуждали события, пили за здоровье освободителей, играли гармошки, гитары и скрипки, люди пели и танцевали. В экстренном выпуске харьковской газеты «Новая Россия» от 25 июня 1919 года сообщалось о тех событиях:

«К 9 часам центр города был уже занят войсками Добровольческой Армии. Дальнейшему их продвижению было оказано сопротивление большевиками, засевшими на Холодной горе, где ими были установлены орудия и скрыты в зелени горы пулемёты. После недолгой перестрелки добровольцы орудийным огнём заставили замолчать батареи красноармейцев и шаг за шагом под пулемётным и ружейным огнём очистили гору от последних отрядов большевиков. Остатки красной армии отступили по Григоровскому шоссе, так как все железнодорожные пути были перерезаны ещё утром. Этим объясняется и поспешность, с которой запоздавшие комиссары покидали днём в автомобилях Харьков. Население города оказало вступившим войскам самый радушный приём».

В результате Харьковской операции Добровольческая Армия уничтожила сильный узел сопротивления РККА на пути к Москве[54]. Белым достались огромные трофеи: бронеавтомобили, бронепоезда, пулемёты, амуницию и боеприпасы. Добрармия овладела важным промышленным центром. Таким образом ВСЮР захватили не только важный в стратегическом отношении город, но также пополнили свои ресурсы и получили возможность использовать промышленный потенциал Харькова. 2-го июля 1919-го года, учитывая взаимодействие частей 3-го Кубанского конного корпуса с британскими войсками, король Георг V наградил генерала Андрея Шкуро орденом Бани. А уже 3-го июля Деникин, посетив Харьков, провозгласил свою Московскую директиву и начался Поход на Москву. Город стал местом размещения командующего Добрармией – генерала Май-Маевского.

В конце лета 1919-го года в ресторане лучшей гостиницы Харькова «Метрополь», напротив которой находилась штаб-квартира Добрармии, Шкуро вместе с командующим Май-Маевским устроил банкет по случаю присвоения ему звания генерал-лейтенанта. Звучали здравицы, лилось шампанское, затем вино и водка. В изобилии было и закусок. После здравиц и поздравлений вышел пианист в чёрном фраке, поклонился публике, выпил поднесённый ему от генеральского стола бокал шампанского, и в банкетном зале зазвучало фортепьяно. Тут из-за кулис вышла стройная, обаятельная дама с круглым приятным лицом и курносым носиком и под аккомпанемент запела. Это была Надежда Плевицкая – известная исполнительница народных песен и романсов, прозванная в своё время государем Николаем II «курским соловьём». Бархатным мелодичным голосом она спела: «За царя, за Русь святую», что вызвало бравурные и долгие аплодисменты. Затем исполнила «Чайку», «Однозвучно гремит колокольчик», что также порадовало слух уже хорошо подогретой кампании. Пела и ещё что-то в том же репертуаре. Празднование продолжалось. Офицеры стали закуривать. И тут заиграл небольшой оркестр: три скрипки, контрабас, виолончель и два саксофона. Зазвучала плавная танцевальная мелодия. Кавалеры стали приглашать дам.

На том банкете подъесаул и познакомился со своей будущей женой. Он заметил эту молодую, красивую даму, сидевшую за одним из боковых столов. Она мало общалась с подругами и молча, слегка омочив губы, маленькими глотками отпивала шампанское из бокала. Её пышные русые волосы были заплетены в косы, красиво уложенные на голове. Маленькая шляпка ловко уместилась, между кос. Но более всего подъесаула подкупило небольшое пенсне, сквозь стёкла которых на окружающих смотрели внимательные и умные синие глаза. Он встал из-за стола и пригласил её к танцу. Она не отказала и с удовольствием пошла с ним под руку.

Устав танцевать они присели у её стола и пили холодное шампанское. Меду ними завязался непринуждённый разговор. Её звали Натальей. Она окончила высшие женские курсы в Киеве в 1914 году по физико-математическому отделению. Ее отец служил в Телеграфной конторе Харькова и сделал протеже дочери, устроив её техническим инспектором (инженером) в той же конторе и на Телефонной станции. Наталья увлечённо и непринуждённо рассказывала ему о себе, с интересом расспрашивала Юрия о его службе. К концу вечера Бутлеров понял, что не может и не хочет расставаться с этой умной, красивой и приветливой женщиной. Провожая её домой, он, перед входом в парадный подъезд её дома, неожиданно склонился, поцеловал ей руку, а затем столь же стремительно и неожиданно приник к её устам. Она не сопротивлялась и отвечала ему взаимностью.

Через две недели он повёл её под венец.

Во время Московского похода Донской конный корпус Мамонтова получил приказ занять Воронеж. 17-го сентября 1919-го года казаки неожиданно прорвали линию фронта и успешно выполнили приказ, взяв около 13-ти тысяч пленных и много вооружения. Донцы пошли в глубокий рейд по тылам красных. Командование Красной армии в короткий срок сформировало ударную группировку войск, которым была поставлена задача взять Воронеж и разгромить правофланговые соединения самых боеспособных частей армии Деникина с последующим наступлением на Курск в тыл главных сил Добровольческой армии. В октябре красные начали масштабное наступление на Воронеж на нескольких участках фронта. В состав этой группы РККА входили: самые боеспособные 4-я и 6-я конные дивизии Конного корпуса Семёна Будённого с подчинёнными ему конной группой Филиппова и 56-й кавалерийской бригадой, 42-я стрелковая дивизия и 13-я кавалерийская бригада 13-й армии. Вспомогательная роль была возложена в данной операции на 12-ю стрелковую дивизию 8-й армии. В целом в ударной группе было 12 тысяч штыков, 8,4 тысячи сабель, 94 орудия, 351 пулемёт.

Ей противостояли: 3-й Кубанский генерала Шкуро, переброшенный под Воронеж, 4-й Донской генерала Мамонтова, а также приданные им конный корпус Добровольческой армии и 3-й конный корпус Донской армии (Всего: 5,3 тыс. штыков, 10,2 тыс. сабель, 60 орудий, 337 пулемётов, 6 броневиков, 3 танка).

Главный удар красных в направлении Воронеж – Касторная наносил 1-й Конный корпус Будённого (7600 сабель, 147 пулемётов, 21 орудие). Непосредственная задача, поставленная корпусу командованием, заключалась в том, чтобы встречным боем разгромить 4-й Донской и 3-й Кубанский корпуса противника в районе Воронежа и создать условия для выхода 8-й армии к реке Дон.

Кульминация сражения пришлась на 19-е октября, когда корпуса Шкуро и Мамонтова, усиленные пехотой (9500 сабель, 2000 штыков, 42 орудия, 235 пулемётов), силами двенадцати конных полков нанесли удар на стыке 4-й и 6-й кав. дивизий в направлении на Хреновое. Мало, кто из командования белых в тот момент знал, что ком. кор. Будённый, стремясь ослабить наступление корпусов Мамонтова и Шкуро, бросил навстречу им, приданные ему части новобранцев 12-й стрелковой дивизии (8-й армии). В завязавшемся сражении, когда части корпуса генерала Шкуро вступили с ними в лобовое столкновение и уже, казалось, отбросили 12-ю дивизию, Будённый ввел в бой еще свежую 4-ю кав. дивизию своего корпуса. Эта дивизия неожиданно атаковала в левый фланг, наступающие части корпуса Шкуро. Кубанская конница не выдержала удара превосходящего числом противника и в ходе кровавой схватки отошла на несколько верст западнее.

Подъесаул Бутлеров участвовал в обходном маневре кубанцами высот, на которых закрепились стрелковые цепи красных. Совершенно неожиданно для казаков после трехверстного галопа, с холмов на них покатилась лава красной конницы, преследующей кубанский полк, что еще двадцать-двадцать пять минут назад сам успешно атаковал и захватил высоты, выбив оттуда батальоны 12-й стрелковой дивизии.

Кубанские казаки

Под обстрелом кубанцы потеряли уже полторы сотни сабель. Две тачанки с пулеметами поливали их с высоты. Красных вдвое больше. И вот уж красная конница мнёт и давит кубанцев.

– Надо спасать казаков! – мелькает в голове Бутлерова.

И тут какой-то есаул кричит в силу всей глотки:

– Со-отня! В отры-ыв! За-а мной! – указывая направление гурдой…

Кубанские и терские сотни гонят коней на запад.

Стремясь сравнять положение, а затем взять инициативу в свои руки, генералы Мамонтов и Шкуро ввели в бой передовые части Донского корпуса, направив их удар в левый фланг 4-й кав. дивизии корпуса Будённого. Но красный ком. кор, предугадав маневр белого командования, ввел в бой самые боеспособные части – 6-ю кав. дивизию корпуса и бросил ее навстречу донцам.

Ох уж эта 6-я кавалерийская дивизия! Прославленная, лихая, полу-разбойничья, полупартизанская, набранная из беднейших казаков и иногородних юга России в корпус Будённого. По всей удали и ловкости – те ж казаки, но лишенные звания казачьего сословия и всех его привилегий, и, потому, еще страшнее и злее самих казаков! Сам Семен Михайлович Будённый из них. Из того ж южнорусского теста, из того ж южнорусского плебса. Голь и рвань, «гулящие люди», «голытьба», «голутва» казачья – так назывались они в XVII «бунташном» веке. Но, именно с такими «голутвенными» казаками Степан Разин сначала бил и грабил купеческие караваны на Волге, а потом разорял Персидские города по берегам Каспия. Освобождал атаман из «магометанского плена» десятки тысяч русских «полоняников», татарами и ногайцами захваченных, уведенных, и проданных в рабство к персам. А ведь не смогли сделать того ни русские дворяне, ни бояре, ни даже сам «Великий государь Всеа Великая и Малая и Белая России самодержец» Алексей Михайлович. А ныне-то многие из «голытьбы» да «иногородних» прошли германскую войну, да все большей частью в кавалерии.

В той жуткой сече подъесаул Бутлеров получил хорошую возможность познакомиться с бойцами этой лихой красной дивизии. Много казаков полегло в схватке с ними! Эта красная голытьба стала вскоре ядром Первой Красной Конной Армии.

Тем временем отброшенная на запад, кубанская конница к полудню вернулась в исходное положение. Красные, казалось, перешли к обороне. Генерал Шкуро перегруппировал конные части своего корпуса для нового удара. Но Будённый оказался хитрее. Части 4-й кавалерийской дивизии, незаметно по одной из балок были переброшены верст на шесть юго-западнее. Обойдя 3-й Кубанский корпус, они вышли ему во фланг и тыл. Туда же красный ком. кор. направил, подчинённую ему, конную группу Филиппова.

Два полка кубанцев идут аллюром и разворачиваются лавой (более тысячи сабель). Левее кубанцев в полуверсте беглый огонь ведут две батареи белых. И вовремя! Клубится пороховой дым. Из балки к подъему на высоту вышло до двух эскадронов конницы. Красные знамена развеваются над ними. Воздух и земля дрожат от раскатов орудийных залпов. Пороховой дым застилает все вокруг. Но легкий ветерок развеивает его. Лава красных, разгоняя коней, несется вверх по склону.

– Их тут немногим менее двух тысяч сабель! Четыре полка! – оценивает ситуацию Бутлеров и выпрастывает шашку из ножен.

Из левады открывают огонь казачьи пулеметы, сметая десятки верховых, но лава красных безостановочно катится навстречу врагу. Кубанская конница встречает красных хлестким ружейным залпом, а затем сабельным ударом. Над степными высотами и логами несется:

– Ур-аа! Аа! Даё-ошь-шь!

Топот копыт, лошадиное ржание, звон клинков, ружейные выстрелы, крики сраженных. Кубанская конница, лишь частично отразив и ослабив удар красных, откатилась на юго-запад, перегруппировала свои силы и начала маневрировать. Но силы были явно неравны. Красные подтягивали все новые свежие части и вводили их в сражение. Конные полки Донского корпуса Мамонтова также маневрировали, и, пытаясь найти слабое место в плотном, смыкающемся полукольце частей Красной армии, наносили им короткие, но ощутимые удары. Но тщетно. Бой шёл до глубокой ночи 19-го октября. Будённый, заняв Монастырщину и Острожку, подошел к Воронежу.

Несколько дней сражение еще продолжалось у восточных окраин города. Гулко громыхали броней и били из орудий бронепоезда, заливались и рокотали пулеметы. 20-го октября Конный корпус красных вновь перешел в наступление, но белые за ночь организовали умелое сопротивление и красные были отбиты. Подошедшие на помощь Будённому, части 12-й дивизии повели наступление на Масловку и далее на запад к реке Воронеж. Тогда белые, предвидя окружение, провели маневр и отвели часть войск за реку Дон перед фронтом 15-й и 16-й дивизий Красной армии. Наконец 23-го октября Конный корпус Будённого во взаимодействии с 12-й и 15-й стрелковыми дивизиями 8-й армии начал наступление на Воронеж и после ожесточённых боев 24-го октября ворвался в город. Однако корпуса Мамонтова и Шкуро умело вырвались из намечавшегося окружения под Воронежем и вывели с собой всю артиллерию и материальную часть.

А что же корпус Будённого? Заняв Воронеж и отбросив корпуса Шкуро и Мамонтова западнее Дона, несмотря на огромный моральный подъем, царивший в частях, Буденный всё же не достиг главного: оба корпуса белых понесли тяжелые потери, получили ощутимый удар, но не были разбиты. Продвижение красной конницы приостановилось, она перешла с галопа на рысь, а следом «поползла», затопталась на месте. 29-го октября 4-я и 6-я дивизии корпуса с трудом отбросили белых к Землянску, выйдя на фронт Павловск – станция Латная. Здесь решался вопрос о дальнейшем направлении движения красной конницы. А 31-го октября Конный корпус Будённого был усилен 11-й кавалерийской дивизией из резерва фронта. Так Буденный получил еще 600 штыков, 6300 сабель, 222 пулемёта, 26 орудий.

В конце октября 11-я кавалерийская дивизия подходила к Задонску, а 1-го ноября ком. кор. отдал приказ, которым эта дивизия 2-го ноября должна была занять позиции за правым флангом корпуса у Переловки. И тогда же 1-го ноября правофланговая 4-я дивизия Конного корпуса красных вновь перешла в наступление и овладела Землянском. Белые отошли на юго-запад, но на другой день 2-го ноября шестью конными полками повели контрнаступление в районе Старой и Нижней Ведуги. Совершив маневр, Будённый отбил наступление и к вечеру вышел в указанный район. Командование телеграфировало ему, приказывая выйти на Касторную. По данным разведывательных сводок красных, перед фронтом корпуса Будённого действовали 33 конных и 21 стрелковый полк белых. Они стремились удержать этот важный железнодорожный узел. Битва продолжалось, ибо казаки, сражаясь у берегов Тихого Дона, вновь воспарили духом. В ночь на 5-е ноября красный ком. корпуса отдал приказ № 261 об овладении Касторной.

Оперативные сведения за 5-е, 6-е и 7-е ноября отмечают упорные бои, которые Конный корпус Будённого вёл с белыми за овладение Касторной. Сопротивление противника носило крайне упорный характер, ибо белые отлично понимали, что потеря Касторной и движение Будённого на юг от этого узла грозили самыми тяжелыми для них последствиями. Поэтому в район Касторной были переброшены Кубанская пешая (пластунская) дивизия, 5 бронепоездов и даже 2 танка. Части эти вели бои к югу от Касторной, стремясь нанести удар в левый фланг корпуса Будённого. Район самой Касторной активно оборонялся Терской пластунской дивизией, которая дралась насмерть и несколько раз переходила в контратаки, отбивая красных. Погода и состояние дорог лишали конницу возможности широкого маневра. Белые, имея здесь значительные стрелковые и пехотные части, упорно оборонялись, а по мере возможности наносили короткие удары своими конными полками.

Поздним вечером 6-го ноября на предполагаемом направлении главного удара кубанцы установили и замаскировали 8 пулеметных гнезд. Рано утром, как только расцвело, кубанская конница численностью более полутора тысяч сабель была брошена на левый фланг выдвинувшихся батальонов 42-й стрелковой дивизии. Разведка красных прозевала. Казачья лава выкатилась из лога неожиданно, опрокинула арьергард, расстроила боевые порядки двигавшейся колонны красных. Началось беспорядочное отступление частей 42-й дивизии, которые несли большие потери. Казаки нещадно секли и крошили пешие стрелковые батальоны. Но на помощь отступавшим пришла 13-я кав. бригада. Вновь в холодной, припорошенной снегом степи, завязалась кровавая и горячая сабельная схватка.

13-я кав. бригада красных ударила в правый фланг, наступавшей кубанской коннице. Казаки недолго сопротивлялись, рассыпались и стали быстро откатываться назад. Кто бы ведал, сколько раз пришлось отступать и маневрировать казакам за эти дни! Топот лошадиных копыт, выстрелы, свист! Двести,… сто пятьдесят,… сто метров до замаскированных пулеметных гнезд. Казаки оторвались от красной кав. бригады метров на пятьдесят-шестьдесят. И тут ударили, зарокотал пулеметы. Кинжальным огнем просекло, прошило ряды красной кавалерии. Верховые с шашками и пиками, лошади кувыркались, падали с налета в грязный снег. Рои пуль веером поднимали, взрывали комья мерзлой земли и льда. Пулеметный смерч подсек лаву красных, уложив на землю до двухсот пятидесяти сабель. Красное знамя пало рядом со сраженным знаменосцем. Напор кав. бригады ослабел. Верховые стали поворачивать коней. Началось отступление. Пулеметчики били уже прицельно по небольшим группам и отдельным кавалеристам. Красные, пригибаясь к холкам коней, укрываясь за лошадьми, рассеивались в разные стороны. И казалось, сейчас прозвучит команда контратаковать, казаки вновь ринуться на восток, добивать врага, доделывать то, что не доделали пулеметы. Но не тут-то было…

Из-за ближайшего холма справа во фланг кубанской коннице выкатилось несколько сотен верховых под красным полотнищем. Развернуть пулеметы было несложно, но красные были совсем рядом – метрах в двухстах. Пулеметным огнем можно было побить своих. Недолго думая, казаки ринулись на противника, и вновь завязалась сабельная сеча. Первые ряды красных были смяты. Но силы их прибывали, напор усилился. Посеченные шашками, сбитые пулями, казаки валились с коней. Офицеры кубанского корпуса поняли, что имеют дело уже не только с кав. бригадой, но со свежими частями Конного корпуса Будённого, вступившими в бой. На помощь кубанцам пришло два полка Донского корпуса. Открыв ружейный огонь и приняв участие в рукопашной, они, казалось, уравновесили положение. Но последовал приказ отступать.

Не так-то просто было сломать казаков. Уже 7-го ноября казачьи корпуса Шкуро и Мамонтова вновь попытались сровнять шансы. Они атаковали части 42-й стрелковой дивизии и 13-й кав. бригады 13-й армии, а также те части Конного корпуса Будённого, что наиболее продвинулись на запад и вели бои в 20–25 верстах севернее Касторной.

Положение колебалось как на чашах весов. Инициатива переходила из рук в руки. 8-го – 10-го ноября части Красной армии вышли к участку железной дороги Касторная – Старый Оскол. Но с рассветом 10-го ноября Кубанский и Донской корпуса повели атаку с юга на железную дорогу Касторная-Воронеж. А Будённый был вездесущ. Он растянул полки своего корпуса широким фронтом восточнее и северо-восточнее Касторной. Его части опрокинули казаков и превосходящими силами преследовали их до станции Суковкино (20 верст южнее). Тогда перешли в контрнаступление пластунские части Терской дивизии севернее Касторной. Это вынудило красных оставить Суковкино и принять меры к тому, чтобы не дать противнику продвинуться вдоль железной дороги на восток.

К 11-му ноября определенно выяснилась бесплодность всех попыток корпуса Будённого, ибо соотношение сил было далеко не в его пользу. Три конных дивизии корпуса красных имели против себя две пехотных, два конных корпуса и танки белых. А поскольку плохая погода продолжала сковывать маневры войск, постольку обстоятельства властно требовали содействия Будённому фланговых частей 13-й и 8-й армий.

На 13-го ноября Будённый отдал приказ по корпусу за № 164, в котором ставилась задача перенести центр тяжести действий на левый фланг (южнее), и собрать здесь в кулак (ударную группу) две свои дивизии – 4-ю и 6-ю. Им ставилась задача разбить противника и выдвинуться в район Раздельная – Бычок – Анисовская. 11-й кав. дивизии Будённый приказывал образовать заслон на фронте Архангельское – Орехово. С переходом же ударной группы в наступление, следовало ударить на Касторную и овладеть ею. В приказе подчеркивалась общая установка операции – открытие пути в Новороссию и на Украину.

Ночь на 13-е ноября прошла спокойно. С рассветом же части Конного корпуса Будённого двинулись вперед. Конница была на марше, когда вдруг в полдень начался обильный снегопад, а потом подул северный ветер, да как разгулялась лихая метель.

Туго стало в голой степи. Степь – ни степь, а ледяная, белая пустыня. Ветры воют жутко, а может то поёт песню смерти стая голодных волков. По просторам, затерянным, занесённым барханами снеговых волн и заносов, едут верхом, идут пешком, ведя в поводу промёрзших лошадей, тянут, подталкивают повозки, сани со снарядами, патронами, мёрзлой картошкой, крупой и мороженым салом, впрягаются в артиллерийские упряжки, чтобы коням легче тянуть орудия, движутся прокалённые ветром и морозом люди. Идут, и не то чтобы наперекор ветру. Вьюга-то такая, что крутит, и вертит, и бьёт то в спину, то в правый бок, то в лицо. А лица-то; усы, бороды, глаза всё залепило снегом. Не видно почти ни «чёртова кулака». Степные балки, курганы, левады всё утонуло, сравнялось, кануло куда-то в метельное небытие. Но тянет, откуда-то справа вместе со снежной, крутящейся пеленой печным дымом, навозом и жильём.

Ударная группа красных остановилась в затерянном, степном хуторе. Части 11-й кав. дивизии при содействии полков 42-й дивизии подошли к Архангельскому. Целые сутки бушевала снежная стихия. 15-го ноября, когда она несколько поутихла, в лицо красным подул сильный, холодный встречный ветер. По заметенной, закутанной снегами степи конные полки ударной группы атаковали, завязали бои по всему фронту. Им на помощь с юга подошла 12-я стрелковая. В ходе горячего боя красные вновь взяли станцию Суковкино. Тогда пластунские батальоны терских казаков нанесли контрудар с запада по полкам 4-й дивизии. Это был отвлекающий маневр с целью потянуть время для эвакуации и отвода сил из Касторной. Завязался жестокий, последний бой всей операции. Терцы дрались насмерть, спасая и прикрывая своих соратников. Тем временем командование белых выяснило, что с севера к Касторной пробиваются также части 42-й и 11-й кав. дивизии красных.

Степь занесло снегом по колено. Местами в балках – снега по пояс. Ледяной ветер дует в лицо. Красные сошлись почти штык к штыку с белыми – с такими же, православными, бородатыми, молодыми русскими только казаками пластунского батальона с далекого Терека. И все – и те, и другие, озверев от холода и боли, мечут гранаты, поднимая снежную пыль, калеча друг друга разрывами тола и осколками металла. Сходятся ближе и ближе, стреляют один в другого, почти в упор. А потом, когда уже нет времени и мочи вставить снаряжённый магазин в винтовку, в исступлении идут в рукопашную, и колют друг друга длинными трехгранными штыками, бьют прикладами наотмашь, «в дышло», в лицо, вышибая зубы и глаза, выхватывая кинжалы, засопожные ножи и разят в живот, в грудь, режут глотки…

Направление эвакуации было изменено. Эшелоны белых отправлялись по железной дороге Касторная – Оскол. Первый эшелон со снаряжением, имуществом, боеприпасами подошел к станции Суковкино. Но здесь уже был подорван мост, и вся материальная часть с эшелоном, а за ними и бронепоезда – сделались добычей красной конницы. Кто бы знал, как терские пластунские батальоны дрались в степи. Отступили они только тогда, когда в Касторную ворвались конные части 6-й дивизии. К исходу 16-го ноября остатки разгромленных белогвардейских войск вырвались из окружения в Касторной и были отброшены на юго-запад.

Новое направление движения Конного корпуса Будённого определилось 17-го и 19-го ноября, когда командующий Южным фронтом отдал две директивы. Армиям фронта и Конному корпусу указывались задачи по организации преследования белогвардейских войск. Основная цель определялась как разгром Добровольческой армии. 19-го ноября в интересах усиления темпов наступления Реввоенсовет Южного фронта отдал приказ о создании на базе Конного корпуса Будённого Первой Конной Красной армии.

В те дни Бутлеров, будучи человеком образованным и умным, оценивая ситуацию, всем своим существом и душой понимал и чувствовал, что совершается кульминация Гражданской войны. Видел, что красные так или иначе, но переломили ход боевых действий в свою пользу. Прозревал, что далее начнётся гибельное для Белого движения позорное и страшное отступление. Боялся даже подумать о том, какая судьба ожидает Россию в будущем. Он мало с кем мог поделиться своими мыслями и переживаниями в те дни. Но все эти мысли и переживания душили его, и порой доводили его до отчаяния.

Ожесточенное сражение за железнодорожный узел Касторное продолжалось почти месяц, и закончился победой красных. 15 ноября Красная Армия отбила у белых Курск. Эти успехи открыли РККА путь для продвижения на юг – к Харькову. 23 ноября части РККА заняли линию Рыльск-Льгов-Курск-Тим-Касторное и развили общее наступление на Харьков и Купянск. 12-го декабря пал Харьков. Ни частям 13-й, ни частям 14-й армий красных не удалось сомкнуть кольцо южнее Харькова. Кубанская конница прорвалась по окольной дороге на юг – на Шевченково, а оттуда двинулась на Волохов Яр. Части сводной кавалерийской дивизии также потеснили красных 14-й армии и прорвались к Волохову Яру. Путь на Изюм был открыт.

Но в казачьих частях началось разложение, казаки отказывались воевать и стремились уйти в родные станицы на Дон, на Кубань. К началу ноября численность Кавказской дивизии Шкуро сократилась до 500 сабель. В частях Добрармии начался падёж лошадей, заявил о себе голод, не стало хватать боеприпасов. После падения Харькова ранее дисциплинированное отступление Добровольческой армии к Дону и Северному Кавказу превратилось в беспорядочное бегство. Более других дезорганизованы и разложены были донские казаки. Население, поддерживавшее Добрармию, отступало вместе с ней. Вскоре среди отступавших вспыхнула эпидемия тифа.

Горечь страшного отступления Бутлеров, как и тысячи его соратников пережил тяжело. Голодные, оборванные и злые офицеры, казаки и солдаты с трудом несшие шашки на поясе и винтовки на плече. Отощавшие, сбившие бабки и копыта кони, потерявшие почти все подковы. Брошенные возы и телеги, павшие лошади. Санитарные повозки с красными крестами, полные раненых и умирающих. Тысячи покойников, оставленные незахороненными на милость победителей. Брошенные снарядные ящики, порой с неиспользованными снарядами. Оставленные на произвол судьбы орудия, и даже пулеметы, на застрявших в грязи повозках. А в дополнение к этому страшная, распутица, ледяной ветер со снежными зарядами.

Корпус Шкуро отступал до Новороссийска. Во время «Новороссийской катастрофы» для него, как и для многих других частей Вооружённых сил Юга России, не хватило места на кораблях. Поэтому корпус Шкуро отошёл на Туапсе и далее, на Сочи. Оттуда отдельными отрядами был перевезён в Крым. Как единый корпус существовать перестал. Подъесаул Бутлеров расстался со своим казачьим предводителем после эвакуации в Крым из порта Сочи. Но подъесаул слышал, что в начале 1920-го года оставшемуся не у дел генералу поручили формирование новой Кубанской армии, однако эти части вскоре были переданы генералу Улагаю. Сам же Шкуро из-за ряда военных неудач был уволен из армии генералом Врангелем. Уже в мае 1920-го года генерал оказался в эмиграции. Весной в ходе реорганизации Добрармии и организации Русской армии Бутлеров получил чин есаула. Он ещё воевал летом и осенью 1920-го года под Каховкой, дрался в сражении под Карповой балкой уже в Крыму. Но он понимал, что Белое дело в России проиграно.

В ходе эвакуации из Крыма Бутлеров вместе с женой, как и многие другие казаки был высажен и поселён в лагере на острове Лемнос. Там он и познакомился с есаулом Пазухиным и с донским казаком-поэтом – подъесаулом Туроверовым.

После ликвидации казачьего лагеря на Лемносе в 1921-м году, Бутлеровы уехали сначала в Югославию, а затем – в 1925-м году во Францию. Бывая в Париже, Юрий периодически виделся с Николаем Туроверовым и даже присутствовал на литературных и поэтических вечерах. Бывший есаул часто одевал свою красную парадную черкеску, купленную им ещё на Кубани в начале 1919-го года. Он заплатил за неё тогда немалые деньги. В 1926-м году Туроверов встретил Бутлерова на одной из центральных улиц Парижа, шедшего в яркой черкеске, в папахе, и с казачьим кинжалом на поясе. Вероятно, одно из стихотворений Туроверова и было посвящено есаулу Юрию Бутлерову или кому-то из тех, кто в своё время воевал в 1918 – 1919-м годах в составе 3-го Кубанского (Кавказского) корпуса генерала Шкуро.

Уже из Франции семья Бутлеровых по приглашению пересекла Атлантику и прибыла сначала в Аргентину, а затем в Парагвай. В 1930-м году бывший есаул Бутлеров поступил на службу в армию Парагвая в чине майора. Вскоре после этого началась Чакская война.

Битва при Гондре вынудила верховное командование Боливии отвести войска с фронта 9-й дивизии, оборонявшей форт «Алиуату», оставив перед фортом всего три блокпоста с небольшими подразделениями. Семьсот человек полка «Чакалтайя»[56] заняли блокпост близ Арсе, на дороге, ведущей из «Алиуаты». Полк «Балливиан» был развернут в пяти километрах левее, на базе блокпоста близ Кампо-Гранди. И одна рота полка «Хунин» заняла блокпост близ Посо-Фаворито – в четырех километрах от полка «Чакалтайи».

Разведотряды и диверсионные группы парагвайцев принесли в штаб информацию о малочисленности личного состава и изоляции этих трех боливийских блокпостов. Парагвайское командование, таким образом, было осведомлено о слабости боливийской дислокации, и предприняло решительные шаги. В результате трех одновременных операций, парагвайцы взяли в кольцо боливийские войска. 30-го августа парагвайская артиллерия обстреливала окопы полка «Чакалтайя» – центральный опорный пункт боливийцев. Тем временем пехотные силы парагвайцев атаковали фланги. Небольшой боливийский отряд из форта «Алиуаты», поспешил на помощь к блокпосту на дороге, но не смог прорваться к полку «Чакалтайя». Но второй, более крупный боливийский отряд, состоявший из добровольцев 18-го полка, смог потеснить парагвайцев и пробился к арьергардным позициям «Чакалтайя». Но и парагвайское командование проведя отвлекающий маневр, вновь блокировало центральный блокпост боливийцев.

Командующий боливийскими вооружёнными силами генерал Кундт находился в секторе Булло и контролировал операцию из казарм в Муньосе. Он оставил конкретные инструкции о том, что без его особого разрешения резервный полк боливийской армии – «Лоа» использовать было запрещено. Подполковник Торо – начальник оперативного отдела верховного командования боливийских войск долго не мог связаться с Кундтом, чтобы получить разрешение на развертывание резервного полка, так как положение в полках «Балливиан» и «Чакалтайя» явно ухудшалось. В бедственном положении находилась и 9-я боливийская дивизия.

Торо взял на себя смелость и перебросил полк «Лоа» из Гондры в Кампо-Гранди. Необходимо было спасть полк «Балливиан». Узнав об этом, Кундт высказал Торо своё негодование и отправил его в «Алиуату», чтобы тот лично ознакомился с ситуацией. Уже в «Алиуате» Торо и полковник Банзер (командир 9-й дивизии), пришли к выводу, что основной удар парагвайского наступления направлен на полк «Чакалтайя». Реально у парагвайцев на том направлении было немного сил. Но парагвайское командование совершило отвлекающий манёвр. С другой стороны, в Кампо-Гранди парагвайцы развернули 7-ю дивизию, усиленную свежими частями. Боливийская разведка сработала неудовлетворительно. Силами полка «Лоа» боливийцы смогли укрепить позиции полка «Балливиан», стремясь помешать противнику обойти их с флангов. Но парагвайское командование развернуло свои силы таким образом, что создало угрозу окружения обоих боливийских полков. Сбитый с толку полковник Банзер отправился в Кампо-Гранди. Оттуда он поехал в форт «Алиуату», но дорогу уже держала под контролем парагвайская разведгруппа. В сообщении командира разведгруппы в штаб 7-й дивизии отмечалось: «Мы увидели проезжающий грузовик, в котором находился светловолосый высокопоставленный чиновник… Мы предположили, что он – старший офицер, но воздержались от нападения из засады, не раскрывая своего расположения и сохраняя фактор внезапности».

Кубанские казаки

12-го сентября 1933-го года дорога Харата-Кампо-Гранди была полностью взята под контроль парагвайскими войсками. Боливийские полки «Балливиан» и «Лоа» были полностью блокированы. Главный удар парагвайской армии наносился двумя группами – с севера и с востока. Парагвайское командование намеревалось быстро решить исход сражения, прорвав линию обороны полка «Балливиан».

В том вечерне-ночном сражении с 12-го на 13-е сентября принял участие и майор Юрий Бутлеров – командир кавалерийского эскадрона парагвайской армии, численностью в 155 сабель. Его эскадрон шёл в авангарде северной группы. Следуя за ним, почти бежали три батальона стрелков числом около тысячи штыков и двенадцать пулемётных расчётов. Солнце явно склонялось к горизонту на западе, но было ещё довольно жарко. Наступившая латиноамериканская весна слишком рано дала о себе знать. Хотелось пить. Люди и коня его эскадрона явно страдали от жажды. Седло и потник были горячи и пропитаны конским и человеческим потом. Ещё больше хотела пить пехота, следующая за ним. Но тяжелее всех было пулеметчикам, тащившим на плечах и руках тяжёлые станковые орудия и цинки с патронами. Их рубашки были покрыты разводами пота и подсыхающей соли. Правда, за пехотой тянулся обоз с железными канистрами, полными воды. В прериях утихал птичий гомон, жара спадала, пальмы и кустарники казалось облегчённо опустили свои ветви вниз после дневного зноя. А на землю быстро опускались сумерки, вечерняя тишина и покой. Но Бутлерову было совсем неспокойно.

– Надо перекрыть все их возможные проходы из окружения. Но у меня слишком мало сил чтобы полностью замкнуть это кольцо, – лихорадочно думал Юрий.

Майор понимал значение операции, свою задачу в ней и потому решил действовать также, как действовал генерал Андрей Шкуро в самые ответственные и решающие моменты схватки с врагом. Пехотные батальоны явно не успевали за его эскадроном. Вот тогда и осенило майора. Вспомнились Бутлерову тачанки, так хорошо показавшие себя в Гражданскую. Не раздумывая он решил посадить восемь пулемётных расчётов на повозки и везти их вслед за эскадроном. Через каждый километр велел оставлять по одному расчёту на высотах и перекрестках, в высокой траве, у малозаметных дорог. Лейтенанту разведки и своему вестовому приказал на ломаном испанском:

– Quédate con el primer cálculo de ametralladora. Tan pronto como lleguen los batallones, dígales que, en mi nombre, pongan guardias cerca del nido de ametralladoras en el pelotón. Y que no dejen entrar a nadie ni de un lado a otro. En caso de rechazo – abrir fuego! Y luego a la siguiente ametralladora. Y así seguirme. (Оставайтесь с первым пулемётным расчётом. Как только подойдут батальоны, велите им от моего имени выставить охранение по взводу около пулемётного гнезда. И чтоб не пропускали никого ни туда, ни обратно. В случае отказа – открывать огонь! А затем – к следующему пулемёту. И так за мной во след).

Этот план действий Бутлерова оправдал себя. Со слов и из отчёта лейтенанта разведки, уже ночью, когда часть боливийцев между третьим и четвёртым парагвайскими пулемётными гнёздами пошла на прорыв, то наткнулась на плотный кинжальный огонь с двух сторон и отступила с большими потерями.

Но главное майор вовремя ударил по позициям полка «Балливиан». Его кавалеристы спешились и тихо, словно казачьи пластуны (как учил их действовать командир эскадрона) выбили боливийцев из окопов. Не обошлось и без рукопашной. Затем боливийцы взялись отбивать свои позиции. Но тут заработал пулемётный расчёт, взятый Бутлеровым с собой на повозке. Через три четверти часа подоспели стрелки и заняли окопы. Полки «Балливиан» и «Лоа» оказались в полном окружении. Но самое главное, что парагвайцы оставили окружённых без источников питья и проходов к воде.

В течение ночи парагвайские батальоны атаковали без перерыва и пробили брешь в обороне полка. Боливийцы были вынуждены мобилизовать все свои резервы и, чтобы закрыть брешь, направили в окопы поваров, солдат хозяйственных служб, писарей, курьеров. Полковник Рафаэль Гонсалес Квинт – командир боливийского полка «Балливиан» успел направить связных в соседний полк и запросил подкрепление, но полковник Хосе Каприлес – командир «Лоа», принявший на себя командование обоими полками, отказал. У 9-й дивизии больше не было резервов. Все силы этой дивизии предполагалось использовать для оказания помощи полку «Чакалтайя», защищавшему дорогу на Арче. Боливийское командование полагало, что противник будет наносить основной удар именно в том направлении.

Вечером второго дня осады со стороны форта «Алиуаты» были слышны громкие звуки боя. То рота капитана Замбраны из полка «Лоа», которая первоначально находилась в другом секторе, всё же пошла на помощь окруженцам. Через полчаса бой стих; капитан Хулио Замбрана Байя и многие его сослуживцы погибли при попытке прорыва к своим. Боливийский полк «Аякучо» был отведён от форта «Нанавы» в целях оказания помощи форту «Алиуата». Тогда командир 7-й парагвайской дивизии – полковник Ортис, устроил три линии обороны, обращенные в сторону «Алиуаты». Одна предназначалась для отражения боливийских подкреплений, покидающих окрестности «Нанавы», другая, чтобы беспокоить осажденных, и третья – между ними, чтобы передвигаться и поддерживать ту или иную позицию.

Некоторым самолетам боливийцев удалось забросить окруженцам пакеты с кокой и несколько канистр с водой. Но на третий день осады 15-го сентября, адское солнце усилило жажду в рядах окружённых. Правда четыре грузовика доставили воду в полки незадолго до завершения окружения. Запас был тщательно распределен по половине литра в день на человека. Жажда привела к тому, что боливийские солдаты отказались принимать пищу. В десяти километрах западнее окружённых полков, поредевшая рота боливийского полка «Хунин», оборонявшая Посо-Фаворито была вынуждена сдаться на милость победителям. Сдалось около 140 человек.

Через пять часов парагвайское командование предложило принять капитуляцию боливийских частей. На размышление давался час. Но многие боливийцы к тому времени уже сами сложили оружие и сдались. Посоветовавшись со своими офицерами, полковник Каприлес согласился встретиться с парламентёрами. Затем подполковник парагвайской армии Эухенио Гарай прибыл на командный пункт полка «Балливиан». От имени командира парагвайской дивизии подполковника Хосе Ортиса, он принял и подписал условия капитуляции. И пока боливийская авиация бросала канистры, а парагвайские солдаты предлагали боливийским войскам немного воды, акт о капитуляции был подписан. Капитулировало 509 человек. Среди них: 10 унтер-офицеров, 11 офицеров (включая двух полковников), три хирурга.

Но на центральном направлении полк «Чакалтайя» с помощью двух подразделений предотвратил вторую попытку окружения. Также и боливийский полк «Кампос» три раза подряд контратаковал парагвайцев и смог остановить их. А кавалерийский полк боливийцев «Ланца», смог прорваться на правом фланге парагвайских войск и на время прорвать блокаду, что позволило небольшим отрядам боливийцам выйти из окружения. Но следом парагвайские пулемёты и орудия пресекли попытки прорыва.

Полковник Ортис, непосредственно руководивший всей операцией, сумел до последней минуты хранить в тайне информацию о главном направление удара парагвайской армии, лишая противника времени на перегруппировку сил. Парагвайское командование также отмечало явную медлительность и нерешительность со стороны большинства боливийских командиров, отправлявших лишь небольшие подкрепления туда, где ситуация была почти безнадежной. У пленных боливийцев наблюдались усталость и растущая деморализация, широко распространенные как среди солдат, так и среди офицеров. Младший комсостав и рядовые все больше и больше не доверяли приказам, получаемым от их старших командиров боливийской армии. Сражение при Кампо-Гранди, несмотря на участие в нём небольших подразделений, явилось важным событием в ходе Чакской войны, поскольку знаменовало изменение стратегии парагвайской армии, окончательно взявшей инициативу в свои руки.

Эту войну Георгий Бутлеров закончил в звании (в чине) полковника.

Стихотворение Николая Туроверова «Париж», во многом отразило судьбу участников Гражданской войны, сражавшихся за Белую Россию, ушедших в эмиграцию, но сохранивших память о той войне и неиссякаемую любовь к Родине. В тех строках отразилась и судьба есаула Георгия Михайловича Бутлерова.

Внук великого русского академика Бутлерова, участник Гражданской войны, соратник генерала Андрея Шкуро, бывший есаул Юрий (Георгий) Михайлович Бутлеров стал ещё одним русским героем Чакской войны. Имя «Полковника Бутлерова» носит одна из улиц Асунсьона.

В марте погода на Северном Кавказе портится часто, но март 1918-го года выдался на редкость ненастным и суровым. Частый дождь, сменявшийся заморозками, превращал грунтовые дороги в сплошное месиво из грязи.

В самом начале второй декады марта как-то всю ночь лил дождь, не прекратившийся и утром. Солдаты шли по сплошным озёрам воды и жидкой грязи – по дорогам и без дорог, заплывших и пропадавших в густом тумане, стлавшимся над землёй. Холодная вода пропитывала платье насквозь, текла острыми, пронизывающими струйками за воротник. Шли медленно, вздрагивая от холода и тяжело волоча ноги в разбухших, налитых водою, сапогах. К полудню пошли густые хлопья липкого снега, и подул студёный ветер. Глаза, нос, уши, застилало, захватывало дыхание. Лица кололо словно острыми иглами.

Следом погода вновь переменилась. Неожиданно грянул мороз, ветер усилился, началась снежная пурга. Ослабленная в многочисленных боях и измученная ежедневными переходами то по размякшему, то по оледенелому кубанскому чернозёму, армия изнемогала под ударами стихии. К середине марта в дальних, синеющих горах выпал снег. Люди и лошади быстро обросли ледяной корой. Казалось, все промёрзло до самых костей. Покоробившаяся, будто деревянная одежда сковала тело. Трудно было повернуть голову, трудно поднять ногу в стремя. Древние седые курганы, деревья, крыши и стены куреней, всё покрывала ледяная кора.

Температура упала до 20 градусов ниже нуля. Шинели, промокшие от обильных дождей, оледенели. Раненых, лежавших вповалку на возах и телегах, покрыло ледяным ковром. Дошло до того, что вечером на отдыхе у жидких костров, их невозможно было отогреть, и приходилось сбивать эту ледяную кору штыками и прикладами. Обессилив от холода, раненые и больные один за другим уходили из жизни.

По плану командующего Добровольческой армии генерала Лавра Георгиевича Корнилова добровольцы и кубанские казаки из окрестных станиц должны были атаковать станицу Ново-Дмитриевскую. Корниловцы выступили. Но казаки почему-то в бой не вступили. Армия, превозмогая холод и бездорожье все же достигла окраин станицы. Маленький ручей перед ней из-за дождя превратился в ледяную реку. Офицеры решили переправлять бойцов через этот поток на лошадях по двое. Но вскоре кони отказались идти в воду.

Тогда генерал Сергей Леонидович Марков, взяв в руки винтовку со штыком, встал у кромки берега и громко прокричал:

– Вперёд!

По грудь в ледяной воде генерал перешёл поток. За ним смело и безоглядно шагнули в воду его офицерские роты. Люди окоченевшими кистями рук держали винтовки над головами словно самое дорогое, что у них было в те часы. Сами же, утопая в ледяной и мутной воде кто по грудь, кто и по погоны, отчаянно брели через стремительную реку на другой берег. У красных на околице стояла артиллерийская батарея. Из одного орудия они успели ударить. Снаряд удачно лёг в костёр, вокруг которого пытались согреться промёрзшие добровольцы. Один боец был убит, несколько ранено. Но второй выстрел орудие уже сделать не смогло – замёрз откатник.

И тут прозвучал приказ Маркова:

– Не стрелять! В штыки!

Уже в темноте, красные, не ожидавшие атаки, были выбиты из тёплых хат и куреней штыками промёрзших и вымокших до нитки добровольцев. Правда, станица была занята не вся. Только утром красноармейцы, ночевавшие в дальних куренях, оставили её окончательно. Большая часть отряда красных смогла отойти. Уже по окончании дела стало известно, что кубанский казачий отряд всё же выступил. Однако, сославшись на плохую погоду, казаки вернулись обратно и не приняли участия в атаке. Это не позволило добровольцам организовать преследование противника и добиться его полного разгрома.

Семь комиссаров, попавших в плен, были повешены на площади. Потери добровольцев оказались невелики. Офицерский полк потерял одного человека убитым и 10 ранеными. В других частях было также несколько человек раненых и погибших.

Бойцы отличившегося Офицерского полка в бою у Ново-Дмитриевской, стали называть полк «Марковским». Бой у Ново-Дмитриевской, предшествующие и последовавшие за ним переходы по покрытой ледяной коркой степи, в Добрармии прозвали «Ледяным походом». Утверждённое генералом Марковым название «Ледяной», впоследствии стало применяться в отношении всего Первого Кубанского похода Добровольческой армии.

17-го марта в Ново-Дмитриевской, состоялся военный совет командного состава Добрармии и руководства Кубанского казачества. Атаманы и старшины Кубанского войска отстаивали сохранение «самостоятельной боевой силы». Командование Добрармии в итоге подписало с ними официальный «союзный договор». Воинские формирования Кубанского краевого правительства числом 2 тысячи 185 штыков и сабель были включены в армию Корнилова. Кубанская власть обязалась содействовать пополнению и снабжать Добровольческую армию. Возможно в Кубанском соединении было и более 3-х тысяч 100 бойцов, так как кубанцы постепенно потянулись под знамёна Белого движения.

Началась реорганизация Добрармии. В результате численность армии возросла до 6 тысяч штыков и сабель. Здесь были сформированы 3 бригады по 2 полка каждая. Количество орудий увеличилось до 14. Юнкерский батальон был влит в Офицерский полк 5-й и 6-й ротами и составил 2-й батальон. Всего в полку стало 800 штыков и 12 пулемётов. Рота юнкеров Константиновского военного училища в 150 штыков была влита в Корниловский ударный полк (в ноябре 1917-го года юнкера-константиновцы вместе с корниловцами дрались за Киев). Всего в полку теперь числилась 1 тысяча штыков. 3-й батальон (из казаков) Кубанского стрелкового полка был влит 2-м батальоном в Партизанский полк. Всего в Партизанском полку насчитывалось 800 штыков. Все кавалерийские эскадроны были объединены в 1-й Конный полк. Численность Конного полка выросла до 700 сабель. Отдельными частями остались Чехословацкий батальон и Черкесский конный полк.

Командованием Добрармии была поставлена задача – взять Екатеринодар. Армия стояла в Ново-Дмитриевской до 22 марта. В штабе разрабатывали операцию по взятию столицы Кубани. Добровольцам выдано было жалование за прошедший месяц. Войска отдыхали. Правда пришлось и повоевать – отбивали постоянные атаки красных от станицы Григорьевской.

24-го марта добровольцы всеми силами атаковали станицу Георгие-Афипскую. Но части запоздали, и вместо ночной атаки получился дневной бой. Силы у красных были немалые – до 5 тысяч штыков. Но главное – у них была неплохая артиллерия и 2 бронепоезда. Только к вечеру, благодаря манёвру и фланговому удару конницы Партизанского полка, добровольцам удалось захватить станцию. Противник отступал.

Затем загремели орудия Добрармии, которые подавили пулемёты бронепоезда и вывели из строя его паровоз. Юнкерам 5-й роты «Марковского полка» при артиллерийской поддержке и удалось захватить этот бронепоезд. Тогда же добровольцы успели выгрузить из захваченного на станции горящего эшелона немалые трофеи. Это были ящики с 700 снарядов и с десятками тысяч патронов. Всё это пригодилось для предстоящего, намеченного генералом Корниловым взятия Екатеринодара. Никакого приказа по этому поводу еще не было. Однако, слухи о предстоящем деле разнеслись среди офицеров, казаков и солдат Добрармии и явно приподняли настроение людей.

Тем временем холода и дожди прекратились. С востока ветры принесли сухое тепло Прикаспийских степей и полупустынь. Раз от разу солнышко всё чаще показывалось на небесах и радовало человеческий глаз светом, а душу и естество теплом. Серая и, как казалось ранее, безжизненная, пустая степь понемногу просыпалась, дороги стали подыхать. В вышине появились оголодавшие соколы, кречеты и ястребы, вылетевшие из своих гнёзд и поднявшиеся высоко в небо, чтобы следить за проснувшейся мелкой степной живностью и охотиться. Землеробы – и казаки, и крестьяне, не оторванные войной от своего хозяйства, хорошие хозяева и разумные главы семейств ладили плуги, сошники, бороны, готовясь к яровой вспашке и севу. И вот первые пахари появились в полях, погоняя упряжку быков и упирая железный лемех в жирную, чёрную землю. Война – войной, но семью: детишек, жён, стариков кормить-то надо! «Умирать – ложись, а хлеб – сей!».

Стоял сухой и солнечный день 26-го марта, когда добровольцы начали переправу через реку Кубань у станицы Елизаветинская. От станицы до города всего 18 вёрст – один полуденный марш-бросок; рукой подать, и вот он – долгожданный отдых в богатой и сытой столице Кубанского войска. Там и удобные для постоя дома с водопроводом и удобствами, и кабаки с ресторанами, с запасами продовольствия и пива, и винные заводы, и подвалы с бочками вина, коньячного спирта. Но город заняла и готовилась к обороне Юго-Восточная армия РККА под командованием Автономова и Сорокина.

Соединение Красной армии, оборонявшей Екатеринодар состояло из нескольких отрядов и частей. Конная группа в составе отрядов: И. Кочубея, Г. Мироненко, М. Ильина и других предводителей красных занимала позиции в садах и рощах, примыкающих к северо-восточной части пригорода. Эта красная конница располагалась правее Черноморского вокзала. На Черноморском вокзале и вокруг него размещались: отряд из станицы Тимашевской, Приморско-Ахтарский пехотный полк П. Зоненко, отряд черноморских моряков, 2-й Северокавказский полк Д. Жлобы. На северо-западной окраине города находились: 154-й Дербентский пехотный полк, Латышский стрелковый полк, вновь сформированные отряды рабочих Екатеринодара, а также отряды из станиц Выселковской, Петропавловской, сформированные из иногородних, казачьей бедноты. На левом фланге в районе сельскохозяйственной фермы и кожевенных заводов стояли: 1-й Екатеринодарский пехотный полк, 1-й Северокубанский полк, Кавказский отряд и другие отряды красных. С юга железнодорожный мост и город прикрывал Варнавинский полк, бронепоезд «Истребитель» и другие части, занимавшие оборонительные позиции у станции Энем. Кроме того, в распоряжении командования красных имелся резерв из вновь формируемых рабочих отрядов и беспрерывно прибывавших на помощь Екатеринодару отрядов из Ейска, Тихорецкой, Армавира и других мест Кубанской области. Особенно много добровольцев было из заселённых рабочими городских окраин Екатеринодара, Дубинки и Покровки.

Итого под началом Автономова и Сорокина было 18 тысяч штыков и сабель, несколько бронемашин, 14 орудий. Красные превосходили добровольцев в три раза.

В период с 27-го по 31-е марта 1918-го года Добровольческая армия дралась за столицу Кубани. Сопротивление соединений Красной Армии было ожесточённым. Добровольческие части смогли захватить только предместья города – кожевенный завод и артиллерийские казармы. Однако, небольшой отряд из 2-го батальона Партизанского полка и 2-го батальона корниловцев под общим командованием генерала Казановича смог в ночь на 30-го марта проникнуть в город и дойти почти до его центра. Под началом Казановича было всего 250–300 бойцов с 2-мя пулемётами. И всё же другие части Добрармии не смогли поддержать этого прорыва. Уже утром Казанович вынужден был оставить Екатеринодар из-за малочисленности отряда. Правда, его бойцы смогли вывезти захваченную повозку с 52 снарядами. Это была небольшая, но удача.

Понеся немалые потери под жестоким обстрелом противника, добровольцы дальше продвинуться не смогли. Закончились снаряды. Казаки, мобилизованные в ближайших станицах, разбегались. Погибли многие командиры. В их числе – командир корниловцев полковник Неженцев. Понеся жестокие потери, Добрармия была обескровлена. Её потери при штурме составили около четырёхсот убитых и полутора тысяч раненых.

Когда добровольцы готовилась к последнему броску на Екатеринодар, назначенному приказом на 1-е апреля, неожиданно погиб командующий Добрармией Лавр Корнилов. Генерал велел устроить свой штаб в здание и во дворе одинокой фермы. Туда постоянно скакали связные и старшие офицеры. Несомненно, ферма и привлекла внимание красных артиллеристов. Был ли генерал сражён случайной гранатой? Возможно граната и не была случайной?

В тяжелейших условиях, почти в полном окружении многократно превосходящими силами противника, 31-го марта командование частями армии принял генерал Деникин. Он приказал прекратить штурм. Вечером того же дня им был дан приказ оторваться от противника и отходить. Для прикрытия отступления армии в бой была брошена конная бригада Эрдели, понёсшая большие потери, но остановившая преследователей. В 1-м Кубанском полку его бригады из 700 сабель в строю осталось всего около 200. Армия находилась на грани краха. Бойцы были морально подавлены и физически истощены. Даже старшие командиры порой обсуждали необходимость прекращения борьбы и распыления армии.

Раненые были оставлены в станице Елизаветинской. Из 252-х человек красногвардейцы оставили в живых только 28-м, остальные были заколоты штыками или расстреляны. Гражданская война явила свой страшный лик. Таких расправ с ранеными и пленными в годы Германской войны не позволяли себе ни германцы, ни австрийцы.

Генералу Деникину удалось в условиях непрекращающихся боёв, провести армию через станицы Медведовскую и Дядьковскую, а затем вывести её из-под фланговых ударов. По пути в станицах вновь было оставлено почти 500 человек раненых. В Дядьковской раненых оставили в здании школы. Уходя, добровольцы всем выплатили жалование – 300 рублей за 2 месяца, оставили с ними несколько сестёр милосердия и врача. Многие из этих людей также были убиты красными. Оставлены были раненые и в станице Песчанокопской, которых впоследствии расстреляли по постановлению станичного схода.

Теперь Деникин планировал двинуться обратно на Дон. Армия фактически представляла собой боевое охранение обоза. На одного добровольца приходилась одна повозка с несколькими ранеными. В немецкой колонии Гнадау 2-го апреля были преданы земле останки Неженцева и Корнилова.

Все эти ужасы и испытания видел и пережил молодой прапорщик Офицерского полка Николай Гольдшмит. К началу апреля армия вновь оказалась в окружении.

Прорыв армии во многом случился благодаря энергичным действиям командира Офицерского полка генерал-лейтенанта Сергея Леонидовича Маркова, отличившегося в бою у станицы Медведовская в ночь со 2-го на 3-е апреля 1918-го года. Это случилось при пересечении железной дороги Царицын-Тихорецкая.

Около 4 часов утра части Маркова стали переходить через железнодорожное полотно. Марков, захватив железнодорожную сторожку у переезда, расположив пехотные части, выслал разведчиков в станицу. Началась спешная переправа раненых, обоза и артиллерии. Внезапно бронепоезд красных тронулся к переезду, где уже находился штаб Добрармии с генералами Алексеевым и Деникиным. Оставалось несколько метров до переезда, и тут Марков, осыпая бронепоезд нещадными словами, бросился к нему наперерез.

– «Стой! Такой, твою мать! Сволочь! Своих подавишь!», – кричал генерал.

К удивлению добровольцев бронепоезд действительно остановился. Марков отскочил в сторону и сразу два трёхдюймовых орудия в упор ударили гранатами по цилиндрам и колёсам паровоза. Завязался горячий бой. Команда бронепоезда открыла шквальный огонь. Но теперь уже артиллерия и пулемёты Добрармии успешно крошили бронированные вагоны и паровоз.

На одном из пулемётов первым номером «работал» прапорщик Николай Гольдшмит. Пока орудия и пулеметы добровольцев были в деле, обоз с ранеными, боеприпасами, продовольствием и штаб, завершали проезд через железнодорожный переезд. Через пол часа переезд был оставлен позади. Команда бронепоезда была перебита, а сам бронепоезд уже горел. Орудия подцепили на передки и также переправили на другую сторону железной дороги. Но тут в дело включилась красная пехота и латышские стрелки. Двум пулемётным расчётам и пяти десяткам бойцов было приказано прикрыть отступление Добрармии. Одним из расчётов этого арьергарда стал расчёт Гольдшмита.

Прапорщик бил прицельно, короткими очередями. Пули его «Максима» взрывали щебёнку вдоль путевого настила, крошили шпалы, рикошетили от рельсов. Но главное – «клали» бойцов противника, которые, то прятались за насыпью, то пытались перебежать через железнодорожный путь. Пули красных ложились и вокруг пулемета. Поник, упал лицом на землю второй номер.

– Ранен?..

Нет возможности и времени перевернуть на спину, кричать в лицо:

– «Ты живой?»

Вода в кожухе закипает. Пули красных роют землю возле колёс «Максима».

Вот она!.. Ударила Николая в левую сторону груди. Прошла на вершок выше сердца. Ладони и пальцы онемели, особенно левая рука. В голове закружилось, всё поплыло перед глазами. Он отвалился от пулемёта на спину…

Всё, что он запомнил потом; его подняли на руки и потащили куда-то. За ними кто-то катил пулемёт. Здесь сознание оставило…

В яростной ночной атаке Добрармия прорвалась из окружения и вывела свой обоз с 3-мя тысячами раненых. Но основным успехом боя стали боеприпасы, захваченные в эшелонах на станции. Бойцы армии взяли более 30-ти снарядных ящиков (360 снарядов) и более 100 тысяч патронов.

Весна к тому времени полностью вступила в свои права. На небе – ни облачка! Солнце не сходило с небес целыми днями и ярко сияя, согревало людей и всё живое своим теплом. Степь, досыта напоённая дождями, быстро зазеленела. И почти за неделю всё в степи преобразилось. Быстро поднялись молодые травы, а вслед за ними, на их изумрудном ковре, яркими алыми мазками вспыхнули пятна распустившихся маков. В полях поднялись и пошли в рост озимые. Купины пирамидальных тополей и акаций, станичные и хуторские сады опушило зеленовато-розовой, молодой листвой. Даже ветви виноградников, ползущие и вьющиеся по плетням, подпоркам, столбам и крышам летних кухонь, покрылись красновато-розовыми побегами молодой лозы. Птицы в рощицах и купинах щебетали и пели денно и нощно. Казаки и крестьяне под присмотром вооружённых станичников выгоняли скот покормиться молодой травой. Людям порой не верилось, что среди всего этого буйства просыпающейся природы царят смертоубийство и война.

Тем временем изменилась и военно-политическая обстановка. Весь юг России был оккупирован германской армией, включая Ростов-на-Дону. Город красные сдали 1-му германскому экспедиционному корпусу без боя. Теперь в Ростове располагался штаб этого корпуса.

Добровольцы продолжили свое движение на север. После череды боёв под Успенской и Лежанкой с отрядами красногвардейцев, добровольцы сами совершили набег на станцию Сосыку и захватили большие трофеи – боеприпасы и снаряжения.

29-го апреля Добровольческая армия вышла на юг Донской области к станицам Мечётинская – Егорлыкская – Гуляй-Борисовка. На следующий день поход, ставший вскоре легендой Белого движения, был окончен. Добровольцы разместились по станицам. Казаки первоначально отказались принять раненых, но после недолгих жёстких переговоров, согласились. Раненых отправили в лазареты Ростова-на-Дону и Новочеркасска. Там в это время уже обосновались немцы, которые довольно благосклонно отнеслись к раненым добровольцам.

Прапорщика Гольдшмита оперировали ещё в полевом лазарете в Егорлыкской. Ранение было проникающим. Но пулю достали, рану промыли, перебинтовали. Но Николай всё же был тяжёл. В начале мая Гольдшмит оказался в лазарете в городе Новочеркасске. Здесь были лекарства, ему стали делать впрыскивания[57] и дело неспешно пошло на поправку. Весна также придала силы раненому Николаю. Она радовала его всплеском жизни и надеждой на будущее.

Тем временем закончился 3-месячный срок, на который добровольцы вступали в армию. Часть добровольцев разъехались по домам. Но через месяц многие вернулись.

«Ледяной поход» наравне с двумя другими «первыми походами» белых добровольцев, стал знаменем и спайкой Белого движения. Одновременно с «Ледяным походом» столь же значимым стал поход отряда Дроздовского[58] от Ясс на Дон и Степной поход донских казаков[59]. Все три похода показали участникам Белого движения, что можно бороться и побеждать при неравенстве сил, в условиях трудной, казавшейся порой безвыходной, обстановки. Эти события подняли на борьбу казаков Дона, Кубани, Терека, привлекая в ряды Белого движения всё новые и новые силы.

Несмотря на проявленные героизм и отвагу, Добровольческая армия в марте – апреле не смогла отвоевать территорию для собственного базирования, не заняла крупного административного центра – Екатеринодара, не подняла тогда кубанских казаков на борьбу с большевиками. Поставленные в начале похода цели достигнуты не были. Но нельзя однозначно утверждать, что поход явился неудачей (в военном отношении – поражением). Одно несомненно – именно три этих похода позволили в условиях тяжелейших боёв и лишений оформить костяк будущих Вооружённых сил Юга России – Белой армии, сохранить офицерские кадры и получить опыт ведения боев в условиях Гражданской войны.

Через несколько месяцев все участники похода получили в награду Знак 1-го Кубанского похода. Участники боевых действий – на Георгиевской ленте, остальные – на Владимирской.

Знак на Георгиевской ленте получил и прапорщик Николай Иосифович Гольдшмит. Он оправился от ранения только в июне 1919-го года. В июле того же года он вернулся в строй уже в чине подпоручика 1-го Марковского (бывшего 1-го Офицерского) полка. Затем было широкомасштабное летнее наступление Добровольческой армии. Марковский полк был развёрнут в дивизию, которая сражалась за Донбасс, вела бои в Малороссии, обороняла Ростов-на-Дону. Потом было отступление на Кубань и эвакуация из Новороссийска в Крым.

11-го мая 1920-го года, после переименования Вооруженных сил Юга России генералом Петром Врангелем в Русскую армию, Офицерская дивизия генерала Маркова была переименована в пехотную дивизию имени того же генерала. В составе 1-го армейского корпуса дивизия Маркова участвовала в боях в Северной Таврии и Заднепровской операции. Николай Гольдшмит был тогда уже в чине поручика. В последнем бою марковцы, не получив поддержки дроздовцев, дрогнули и начали отступать. С трудом они смогли прорваться в Крым.

Затем марковцы охраняли Чонгарский перешеек. Когда красные форсировали Сиваш, началось отступление белых на юг Крымского полуострова. Но марковским полкам приказ об отступлении не был доставлен вовремя. Все белогвардейские части и бронепоезда тогда уже ушли на юг. Командир дивизии понимая, что необходимо принять быстрое решение, в составе 1-го и 3-го полков, поспешно повел бригаду на юг. С опозданием на 3 часа пришло донесение, что следует отступать. Марковцы почти уже догнали свои уходящие колонны. Однако, параллельно им шла многочисленная красная кавалерия.

Южнее со станции Курман-Кемельчи, отстреливаясь, ушли последние два бронепоезда Русской Армии, и марковцы оказались в окружении. Сомкнув ряды на вокзальной площади, они залпами и пулеметными очередями не позволили красной кавалерии вклиниться в их ряды. В тот час поручик Гольдшмит сжимал рукояти «Максима» и давил на спусковой крючок, посылая короткие, огненные, точные и смертельные очереди противнику. Тогда опять в арьергардном бою он был ранен, но уже в правое плечо. Красные отступили, чтобы перегруппироваться. На землю спустились ранние осенние сумерки и позволили марковцам уйти в ночную таврийскую степь без очередных потерь.

Получив пулю, Николай не потерял сознание, помнил всё хорошо. Но зато болевой шок был очень силён. Верные боевые друзья и соратники подставили ему свои плечи и помогли добраться до повозки полевого лазарета. Врач осмотрел его. Слава Богу, пулевой ранение было сквозным. Ни лёгкое, ни артерии, никакие другие важные органы задеты не были. Но он потерял много крови. Рану обработали и забинтовали. Со станции Курман-Кемельчи обоз с ранеными следовал вместе с бригадой. Отрываться от действующих частей было нельзя, так как вероятность оказаться в плену у красных была очень велика. А плен в те дни означал верную смерть!

Бригада из 1-го и 3-го пехотных Марковских полков, возглавляемая полковником Петром Сагайдачным, участвовала в последних сражениях Русской армии в Крыму в начале ноября 1920-го года. Затем Марковская дивизия вместе с другими частями Русской Армии была эвакуирована из Крыма. 27 ноября в Галлиполи остатки дивизии были сведены в Марковский полк и Марковский артиллерийский дивизион. Рана Николая зажила довольно быстро, и он вскоре встал в строй. С 18-го декабря 1920-го года уже в чине капитана Гольдшмит в команде конных разведчиков Марковского полка служил в Галлиполи. Там же он получил чин штабс-капитана.

После того, как Галлиполийский лагерь был расформирован Николай временно обосновался в Праге. Там он снял военный мундир и устроился работать на строительстве топогеодезистом, хотя порой по совместительству работал и топографом. Благо образование, полученное в России, позволяло. Дотоле одинокий, ведущий холостой и вольный образ жизни, он вдруг женился. Эта была ещё одна яркая история в его судьбе.

Пришло православное Рождество 1926-го года. Гольдшмит в компании друзей решил отпраздновать начало Святок. После утренней литургии в русском храме Успения Пресвятой Богородицы на Ольшанах, компания направилась в полюбившийся ей «вычеп»[60]. На улице было холодно. Стоял лёгкий морозец, но на небе сияло солнце. Выпал лёгкий снежок и лежал на каменной мостовой. Они вошли в полуподвальное помещение пивного кабака. Ярко пылал камин и было хорошо натоплено. Электрического освещения не было, горели свечи, неяркий свет проникал через оконца, расположенные у основания кирпичных сводов. Николай скинул пиджак, и повесил его на вешалку, оставшись в одной белой сорочке. Друзья заказали по три кружки пива сразу на каждую персону, уселись за большой стол. Официант принёс по первой. Николай заметил, что в этот вечер пиво разносила ещё и «сервирка»[61]. Тем временем друзья чокнулись, выпили, завели разговор, допивая первую, и уже ждали, когда официант принесёт вторую партию.

В баре курили, пили, оживлённо и громко разговаривали. Кто-то из подвыпившей публики за соседним столом случайно толкнул «сервирку», державшую поднос с полными кружками. И тут бедная женщина, не удержав подноса, опрокинула его на спину Николаю, сидевшему за столом с друзьями. Одна из кружек упала на пол и разбилась. По плечам, по спине, и между лопаток у Николая потекло. От неожиданности он выругался и готов был уже дать неловкому обидчику в морду, но встав со стула и обернувшись, увидел испуганные голубые, прекрасные женские глаза…

Десница, сжатая в кулак, разжалась. Кто-то охнул. Но тут же раздался смех его друзей, перешедший в громогласный хохот. Николай улыбнулся, через секунду усмехнулся. Следом даже мужчины и дамы за соседними столиками, захохотали от души. Друг Николая – Алексей Пазухин изрёк сквозь приступ смеха:

– С омовением, тебя Коля!

– Ха-ха-ха! Коля, эта дама, излила на тебя священный эль! – сквозь слёзы смеха прошипел ещё один его товарищ.

– О, мой хосподин, прошу, ради Бога, простыть мэньа! – произнесла женщина. – Я отмыват, сушит и выгладыт ваш «козил», э-э – сорочка.

– Мадам, не волнуйтесь, оставьте. Я благодарен вам за это омовение, – только и смог произнести сквозь смех Николай.

После этих слов он поцеловал ей руку и уселся за стол. А она через пять минут принесла и поставила им на стол поднос с пятью полными кружками пива, налитыми за счёт заведения.

Спустя три часа, когда Николай и его кампания уходили из «вычепа», он подошёл к ней, взял её руку в свои и спросил:

– Мадам, как я смогу вновь увидеть вас?

– О, ни мадам! Ни – же́на. Ди́вка! Zítra večer budu doma (Завтра вечер буду дома). Стршижковска ulice (улица), дженена́кт (одиннадцать), – негромко отвечала официантка.

Её звали Вера.

Она сама открыла дверь, когда он позвонил у входа с улицы. И тут букет роз лёг в её ладони. Николай поцеловал ей руку. Она покраснела от удовольствия и промолвила:

– Jak jste galantní! (Как вы галантны!).

Потом он пригласил её в ресторан. Она не отказала, но попросила его подождать четверть часа, чтобы приодеться. Он, присев на стуле, подождал её в маленькой прихожей. Она вышла к нему одетой для прогулки, хотя он сразу и не рассмотрел этого. Они прошли до ближайшей остановки трамвая, а потом поехали на нём ближе к центру города. Николай уже неплохо знал Прагу и привёл Веру в один из знакомых ему ресторанов. Там они разместились за небольшим уютным столиком. Николай заказал красное сухое и они повели непринуждённый разговор. Официант принёс и открылку бутылку «Мерло», затем разлил по бокалам. Они выпили.

– Ty jsi Rus? (Ты – русский?) – спросила Вера.

– Я – русский, точнее россиянин, но не великоросс, – отвечал он.

– Jaké je tvé celé jméno, Nikola? (Как твоё полное имя, Никола?) – спросила она.

– Николай Иосифович Гольдшмит, – отвечал он

– Tvoji rodiče jsou Židé? (Твои родители – евреи?) – спросила Вера.

– На это вопрос сложно ответить однозначно. Такие фамилии носит очень много как природных немцев, так и детей Сиона. Мои предки перебрались в Россию в самом конце XVIII века. Они были католиками. Но уже мой дед принял Православие. А я – с колыбели крещён в этой вере, – медленно, пытаясь хорошо проговорить каждое слово, чтобы ей было понятно, рассказывал Николай.

– Zajímavé příjmení (Интересная фамилия), – произнесла Вера.

– Да. Фамилия в переводе с немецкого означает – «Ювелир» – «Klenotník» – отвечал он, переводя на чешский, а затем попросил:

– Расскажи мне о себе, Вера.

Вера отпила из бокала терпкого красного вина и стала рассказывать. Она родилась в большом селе в большой крестьянской семье близ городка Рудны. Она была старшей дочерью и потому ей с юных лет пришлось не столько учиться, сколько работать. С четырнадцати лет она работала, прачкой, потом мыла посуду и убиралась в богатых домах, и вот наконец, когда ей исполнилось восемнадцать, дальние родственники родителей позвали её работать официанткой в пивной бар в Прагу. В этом пивном баре она уже отработала около года и хоть уставала, но была довольна заработной платой и более-менее престижным местом. Больше половины своей зарплаты она теперь отсылала родителям, потому, что им приходилось растить ещё двоих братьев и двоих сестёр.

Николай внимательно слушал и смотрел на неё. Одета она была почти скромно; модная шляпка, синее платье чуть ниже колен, с небольшим разрезом на груди, серые чулки, кремовые туфли. Но её доброе и приветливое лицо заставляло любоваться им. Голубые глаза, густые светло-русые волосы, заплетённые в косы на затылке, прямой носик и полнокровные губы, – всё нравилось ему в ней.

– Díváš se na mě tak pozorně, Nikolaji. (Ты так внимательно смотришь на меня, Николай) – произнесла она.

– Это потому, что ты очень нравишься мне – «moc se mi líbíš», – тихо отвечал он.

Вера опустила глаза, и её щёки слегка порозовели. После ресторана Николай проводил её до дома. Так началось их знакомство, переросшее в любовь. Они стали встречаться при первой возможности. Через две недели Вера пригласила его к себе…Через три месяца она приняла православие, и они повенчались в русском храме Пресвятой Богородицы на Ольшанах.

В 1928-м году они перебрались в Париж. Уже из Парижа в 1930-м году Николай Гольдшмит с женой эмигрировал в Парагвай. В Парагвае в 1931-м году он поступил на службу в Парагвайскую армию в чине капитана. Некоторое время и в первые полтора года Чакской войны он служил начальником отдела картографии в Генеральном штабе парагвайской армии. За это время Николай неоднократно бывал на фронте и выполнял важные картографические работы в округе фортов «Нанава» и «Фалькон». Во многом ему помогал и консультировал его генерал Беляев, обладавший огромными знаниями в вопросах картографии Чако.

В один из пригожих и прохладных зимних дней конца июля 1933-го года капитан Гольдшмит работал со своим помощником-лейтенантом Яго Хермосо близ форта «Фалькон». Многочисленные, невысокие холмы и сухие пальмовые и кустарниковые редколесья[62], окружавшие форт, были погружены в тишину. Ни зверя, ни человека! Казалось, жизнь сосредоточилась только внутри форта и в его ближайшей округе. Лишь изредка то там, то тут над холмами высоко в воздухе парили хищные птицы. Их тревожный, хищный клёкот периодически достигал человеческого уха.

Неожиданно подъехав на грузовике, капитана и застал генерал Иван Беляев. Офицеры отдела картографии были столь заняты работой, что не заметили его появления. Капитан работал с нивелиром[63] и теодолитом[64] на вершине холма близ форта. Рядом с ним находилась артиллерийская буссоль[65]. Также с нивелиром работал лейтенант, который располагался метрах в ста пятидесяти от капитана на ближней к форту высоте.

– Прошу прошения, что нарушаю ваш рабочий режим, капитан. Здравствуйте, – произнёс генерал.

Гольдшмит оставил нивелир, улыбнулся, отдал честь генералу и поздоровался.

– Мне указали, где вы работаете, и я поторопился застать вас. Меня очень интересует один вопрос, касающийся вашей работы, – объяснился Беляев. – Вы наносите на карту все вычисленные высоты и обозначения? – спросил он.

– Так точно, господин генерал. Наношу и очень подробно записываю все параметры.

– Благодарю вас, капитан. Эта работа скоро пригодится нашим артиллеристам, особенно при наводке орудий. Обобщите и передайте все ваши вычисления и записи начальнику артиллерии форта «Фалькон». Но мне пришлите копии.

– Будет исполнено, господин генерал. Ну а как скоро пригодятся наши вычисления и расчёты?

– Предполагаю через неделю – возможно дней через пять – в начале августа.

– Неужели после неудачи под «Нанавой» боливийское командование ещё имеет возможность атаковать? – серьёзно спросил капитан.

– Поверьте, капитан, у них ещё достаточно сил. Их наступательный потенциал ещё далеко не исчерпан. Перелом в этой войне ещё не наступил, хотя, казалось, что их неудача под «Нанавой» и есть этот перелом, – отвечал генерал.

Тем временем капитан достал портсигар, раскрыл, вынул небольшую сигару и закурил. Затянулся.

– Конечно, сражение под «Нанавой» – немалый вклад в разгром противника. Но я также, как и вы, господин генерал, нахожу, что до перелома ещё мы не дожили. Однако, поражение под «Нанавой», лишило боливийцев инициативы, – высказал своё мнение капитан.

– Поверьте, капитан, они скоро попробуют свои силы здесь или где-то рядом.

– Хочется надеяться, что наши старания не останутся напрасными, – произнёс Николай.

– Не останутся, поверьте мне! Я слышал, что вы, Гольдшмит – корниловец и хорошо показали себя в «Ледяном походе»? Да и в Русской армии у генерала Врангеля тоже отметились, – молвил генерал.

– Бывало всякое, господин генерал, – отвечал Николай.

– Я скоро подумаю о вашем будущем, – промолвил Беляев.

Форты, расположенные севернее «Нанавы», генерал Беляев готовил к надёжной обороне не напрасно. После провала наступления в районе «Нанавы» и отхода 4-й боливийской дивизии от Гондры генерал Кундт решил взять форт «Фалькон» (Рохаса Сильву). Этим манёвром он попытался изменить общее впечатление о потере им стратегической инициативы. Не дожидаясь подкреплений, чтобы восстановить свои истощенные и уставшие подразделения, Кундт послал часть своих сил в новое наступление. Правда, этим силам пришлось преодолеть большое расстояние. По его приказу 3-го августа 1933-го года два полка 9-й дивизии под командованием майора Х. Родригеса вышли из форта «Алигуаты» и направились на северо-восток. После двух дней изнурительного марша 5-го августа боливийцы неожиданно вышли к форту «Фалькон».

Сторожевые посты и секреты парагвайцев проспали стремительную атаку противника. Боливийские подразделения, с легкостью овладев первыми линиям обороны парагвайцев, атаковали вторую линию и попытались её взять. Однако, форт был очень хорошо подготовлен к обороне в артиллерийском отношении. Как только боливийцы пошли в атаку на вторую линию, артиллерия парагвайцев начала крушить боевые порядки боливийцев. Потеряв внезапность, напоровшись на плотный артиллерийский огонь и столкнувшись с подошедшими подкреплениями противника, майор Родригес потерял много людей. Кроме того, оказавшись без боеприпасов, он был вынужден отступить в близлежашие горы, окопаться и занять оборону. После короткого отдыха поредевшие боливийские полки вернулись в «Алигуату».

Удачная оборона форта «Фалькон» быстро явила свои результаты. 12-го сентября 1933-го года 7-ая парагвайская дивизия подполковника Ортиса, насчитывающая около 3 тысяч штыков, успешно окружила два боливийских полка, которые защищали передовые позиции в округе форта «Алигуата» южнее Кампо-Гранде. Кундт и его начальник штаба Торо ошибочно полагали, что центр тяжести атаки противника будет направлен южнее Арсе. Но удар пришёлся на левый фланг – на Кампо-Гранде, где действовала почти вся усиленная парагвайская дивизия.

Боливийское командование отправило подкрепления в Кампо-Гранде, но этих сил было явно недостаточно. Да и ситуация к тому времени стала почти безвыходной. Боливийцы, продержавшись трое суток. Изнурённые жарой и жаждой, когда на одного бойца приходилось только пол-литра воды в день, они сдались 15-го сентября. Тогда капитулировали 509 солдат и офицеров. После этих боев среди боливийских военных началась деморализация. Они все больше и больше не доверяли приказам, которые получали от своего высшего командования.

После захвата Кампо-Гранде парагвайская армия освободила район Арсе и стала контролировать дороги из Арсе в Фернандес и из Арсе в Пуэсто-Соса и Муньос, что было непременным условием для последующего наступления на юг. Хосе Феликс Эстигаррибия получил звание генерала и стал единственным офицером в этом звании в парагвайской армии, участвовавшим в боевых действиях до конца войны.

Вскоре, в ходе военных действий, при формирования новых частей, и, верно, по рекомендации генерала Беляева капитану Гольдшмиту предложили занять должность командира 3-го кавалерийского полка в парагвайской армии уже в чине майора. Николай не раздумывая согласился.

В апреле 1934-го года майор Гольдшмит был вызван в ставку – в форт «Исла-Пои» в городке Пало-Санто к командующему Эстигаррибия. Вместе с ним в «Исла-Пои» прибыли комдивы и командиры полков 2-й и 7-й пехотных дивизий. Здесь в большом и просторном блиндаже генерал Феликс Эстигаррибия объявил им о своём решении нанести неожиданный удар по крупной группировке противника, расположенной в округе Боливийского форта «Балливиан» у самой линии боливийской границы. Генерал высказал своё мнение о необходимости прокладки дороги и концентрация парагвайских войск. Затем приступили к обсуждению. Когда очередь дошла до майора Гольдшмита, то командующий задал ему несколько вопросов.

– ¿Cuántos Sables tiene, mayor? (Сколько сабель в вашем распоряжении, майор?).

– Hasta la fecha, 755 Sables, Señor general. (На сегодняшний день 755 сабель, господин генерал).

– ¿Hay muchos guaraníes en su regimiento? (В составе вашего полка много индейцев гуарани?).

– Más de 200 cientos de personas. Aproximadamente la mitad de ellos no se sientan en sillas de montar, sino que prefieren, según la tradición, luchar a pie o luchar en reconocimiento y sabotaje. Es cierto que no se niegan a moverse en carros. Bueno, la segunda mitad, en su mayoría jóvenes, dominó voluntariamente la Equitación. (Более 200-х сот человек. Примерно половина из них не садятся в сёдла, а предпочитают по традиции воевать в пешем строю или подвизаться в разведке и заниматься диверсиями. Правда, они не отказываются передвигаться на повозках. Ну а вторая половина, в основном молодёжь, охотно освоили верховую езду), – разъяснил майор.

– ¿Estos soldados conocen bien la zona del río Cañada esperanza? (Эти солдаты хорошо знают местность в округе реки Каньяда Эсперанса?).

– Creo que lo saben, Señor general. (Полагаю, что знают, господин генерал).

– Esto es muy importante, ya que tenemos que construir un nuevo camino (o un buen sendero) en esta área. (Это очень важно, так как нам надо проложить новую дорогу [или хорошую тропу] в этой местности).

– Creo que nuestros soldados pueden hacer frente a esta tarea. (Думаю, наши солдаты справятся с этой задачей).

После этих вопросов военный совет продолжался ещё два часа.

Боливийский форт «Балливиан» представлял собой довольно мощный узел обороны у реки Пилькомайо, рядом с аргентинской границей. Его защищал I армейский корпус полковника Торо. Здесь было сосредоточено 18 тысяч штыков, 20 орудий, на вооружении корпуса было 600 ручных и станковых пулемётов. Для того, чтобы отсечь эту группировку от основных сил боливийской армии, парагвайцы разработали маневр по её обходу с севера и начали подготовку к операции – прокладку новой дороги (тропы) и концентрации войск. Прокладка тропы шла в сухих субтропических лесах Чако. Несмотря на то, что работы велись скрытно, по ночам, боливийской авиаразведке удалось выявить активность противника на этом направлении. Парагвайские войска, не подозревая о том, что их обнаружили, были окружены боливийскими войсками, которые скрытно подошли к тропе, чтобы устроить засаду, и ждали, пока значительное количество парагвайских войск тронется в путь.

Части парагвайской армии попытались обойти с фланга и захватить крупную крепость – форт «Балливиан». Это был краеугольный камень обороны Боливии вдоль границы с Аргентиной. Битва произошла примерно в 60 км к юго-западу от Каньяда Стронгест, недалеко от высохшего русла реки под названием Каньяда Эсперанса

10-го мая 2-я и 7-я парагвайские дивизии I-го армейского корпуса численностью 5,5 тысяч штыков и сабель начали наступление. Они прошли между районами обороны I-го и II-го боливийских корпусов по проложенной дороге и вошли в боевое соприкосновение с ослабленной, как казалось, 8-й боливийской дивизией. Затем, уже 15-го мая, нащупав разрыв в боливийской обороне – между 3-й и 8-й дивизиями 2-я парагвайская дивизия начала обходить 8-ю боливийскую с севера[66].

Парагвайская кавалерия и пехота бесшумно продвигались на юго-запад среди сухих холмистых лесов провинции Чако по тропе Лобрего – маршруте между первыми парагвайскими линиями и Каньяда-Эсперанса. Майор Гольдшмит во главе своего кавалерийского полка шёл в составе 2-й пехотной дивизии. Он был в седле и, периодически поднимаясь на стременах, останавливал коня и в бинокль всматривался вперёд – на юго-запад, туда, где двигались передовые колонны дивизии. Его разведчики-гуарани периодически приносили неутешительные сведения.

– Me confunden los datos de nuestra inteligencia. Nuestros oficiales de reconocimiento del regimiento informan que tenemos 15 millas por delante no hay parte boliviana hasta el cauce del río Cañada esperanza. (Меня смущают данные разведки. Наши полковые разведчики сообщают, что впереди по курсу движения на пятнадцать миль нет ни одной боливийской части до самого русла реки Каньяда Эсперанса), – произнёс майор, отрывая бинокль от глаз.

Он произнёс это, обращаясь к начальнику штаба полка – капитану Педро Кобреро.

– Parece que los Bolivianos huyen hacia el oeste hacia el fuerte Ballivian. (Похоже боливийцы бегут на запад к форту «Балливиан»), – ответил тот.

– No, amigo mío, los exploradores informan que sus unidades se dirigen hacia el Norte. Ellos se separan ante nosotros. (Нет, мой друг, разведчики сообщают, что их отряды движутся в северном направлении. Они словно расступаются перед нами).

– Y, sin embargo, se retiran. Casi no encontramos resistencia. (И всё же они отступают. Мы практически не встречаем сопротивления).

– Es malo que no haya resistencia en nuestro camino. (Вот это-то и плохо, что сопротивления на нашем пути нет).

– ¿Crees que están maniobrando? (Ты думаешь, что они маневрируют?).

– Me temo que sí. Pero hay muchas otras razones para el descontento. (Боюсь, что так оно и есть. Но немало и других причин для недовольства).

– ¿Qué te confunde Nicolás? (Что тебя смущает Николай?) – спросил капитан Кобреро.

– Es muy malo que tengamos pocas ametralladoras y ninguna artillería en absoluto. (Очень плохо, что у нас мало пулемётов и совсем нет артиллерии), – отвечал он начальнику штаба.

– Y también me temo que la pelea comenzará inesperadamente para nosotros, y no como lo planea nuestro comando. (И ещё боюсь, что схватка для нас начнётся неожиданно, и не так как это планирует наше командование).

Майор оказался прав. Схватка завязалась неожиданно примерно в 60 км к юго-западу от Каньяда Стронгест. Боливийцы атаковали недалеко от высохшего русла реки под названием Каньяда Эсперанса. Место было ими выбрано удачно, так как болотистые берега сохнущей реки прикрывали их с левого фланга. В этих диких местах 19-го мая 1934-го года усиленная 9-я пехотная с юго-запада, и 3-я боливийские дивизии с северо-востока, ударили под основание парагвайского «клина» и отсекли его от основных сил. Казалось, парагвайцы были стиснуты со всех сторон. Но, почуяв неладное, они среагировали моментально. «Отважные гуарани» не стали дожидаться милости от боливийцев и пошли на прорыв. 8-я парагвайская дивизия полковника Ортиса смогла пройти по бездорожью, лесами и холмами, параллельно путям, перехваченным противником. С тяжёлыми боями значительная часть парагвайского корпуса вырвалась из котла. Вместе с этими частями вышел из окружения и 3-й кавалерийский полк майора Гольдшмита. Но сам майор и несколько десятков добровольцев из его полка остались в арьергарде, чтобы прикрывать отход своих товарищей.

Из окружения удалось вырваться не всем. Наиболее глубоко вклинившаяся в боливийские порядки 2-я дивизия подполковник Х. Веры, замешкалась и не смогла оторваться от противника. С ней остался и один из батальонов 7-й дивизии. Под началом капитана Д. Эстигаррибии, двести солдат и офицеров этого батальона в течение шести дней сдерживали атаки многократно превосходящих сил противника, прикрывая отход своих товарищей.

Парагвайский отряд численностью 250 человек, посланный для наблюдения за передвижениями боливийцев, также был окружен и в конечном итоге взят в плен 25 мая на тропе Лобрего. Однако, целой парагвайской дивизии удалось вырваться из окружения вместе с несколькими разрозненными подразделениями.

Николай Гольдшмит залёг за пулемётом системы «Льюис» и в прицел следил за приближающимися, крадущимися солдатами противника. Его пулемётное гнездо было хорошо замаскировано – укрыто ветвями пальм и какими-то травами. Враг явно не видел его. Николай сейчас не думал о том, что ждёт его через полчаса, через час или два. Нет, он вспоминал, как прощался со своей Верой, уходя на войну, вспоминал, как расставался со своими сослуживцами-однополчанами, приказав им идти в прорыв из окружения. Он тогда успел поручить своему другу – начштаба полка Педро Кобреро передать письмо жене. Николай внимательно следил за приближающимся противником, но представлял, как Вера получит письмо, обрадуется, развернёт его и прочтёт в самом начале, написанные им, слова любви…Далее его фантазия словно окутывалась туманом. Но на душе у Николая было спокойно, торжественно, бесконечно высоко…

Опытный глаз военного человека чётко различал границу, за которой поражение противника огнём пулемёта ещё малоэффективно. Он почти интуитивно определял тот рубеж жизни и смерти, с которого нужно жать на спусковой крючок.

И вот этот момент наступил. Пришёл неотвратимо, навсегда, жёстко и просто. Правый указательный плавно надавил курок. Железная машина, сеющая смерть, забилась в его руках. Короткие очереди хлёстко стеганули свинцовыми гроздьями по цепи противника. Там не ожидали. Кто-то залёг, кто-то открыл огонь, кто-то упал и уже корчился в предсмертных судорогах.

Через тридцать секунд Николай сменил позицию – пули боливийцев стали ложиться совсем рядом. Ещё одна короткая очередь, затем ещё одна… Пули врага содрали кору с кебрачо в нижней части ствола. Николай залёг.

Рядом ударил ещё один пулемёт – это бил по врагу его ординарец-метис, прикрывавший командира. Слава Богу, однополчане, уходя в прорыв, оставили им два пулемёта и несколько цинков с патронами.

Николай поднял голову, увидел, как бесшумные стрелы гуарани разят боливийцев с флангов. Те в ответ открывают огонь из винтовок и автоматов по невидимому врагу, скрывавшемуся в джунглях. Словно мощным мачете пули срубают ветви пальм и кустарника. Птицы разлетаясь во все стороны с криками и кружат над лесом.

Николай ещё раз устроился за поваленным деревом, прицелился, дал две коротких очереди. Словно ударами кирки на стволе дерева вновь выдрало щепу… Николай понял, что по нему прицельно бьёт вражеский пулемёт.

– Неплохо бьют, суки, – подумал про себя майор. – Посмотрим кто-кого перебьёт!

С этим он перекрестился и дал ещё очередь. Пулемёт противника захлебнулся. И тут в середину груди толкнуло что-то огненное. В голове закружилось, в глазах померкло. Последнее, что он запомнил, как два разведчика-гуарани тащат его в глубь леса, закинув его руки к себе на плечи…

Сражение при Каньяда Стронгест – длилось с 10-го по 25-е мая 1934 года. Это сражение считается крупной победой боливийской армии за всё время той войны. Боливийцам эта победа далась дорого. Они потеряли до пятисот солдат и офицеров убитыми и ранеными.

Да, целой дивизии парагвайской армии удалось прорвать окружение, но всё же это была крупнейшая победа боливийцев. Потери парагвайских дивизий составили более 400 человек убитыми, более 1500 пленными. Несколько сотен парагвайцев пропало без вести. Трофеи, захваченные боливийцами в ходе этого сражения, не могли возместить им ущерба от катастрофы Кампо-Виа, но захваченный автотранспорт, артиллерия, стрелковое и лёгкое вооружение, боеприпасы и провиант стали не только моральным удовлетворением победителям. На войне любой трофей оказывается к месту, если только он не ведёт к дезорганизации и разложению личного состава.

Командир 3-го кавалерийского полка майор Николай Иосифович Гольдшмит погиб близ Каньяда-Строгест 20-го (возможно 22-го) мая 1934-го года. Имя его запечатлено на памятнике русским воинам, что стоит на перекрестке у площади «Federación Rusa» в Асунсьоне.

Белой позёмкой, а местами и лёгким снежным покровом укрыло степи и перелески в верховьях Оскола, Тихой Сосны и Северского Донца. Холодный степной ветер нагонял тяжёлые облака с северо-запада и рвал последнюю листву с вековых дубов в небольших дубравах, оседлавших глубокие лога. Только сосны зеленели на серо-белом ковре замерзающей и уходящей в зимний сон южнорусской степи. Уже давно не пели птицы, не стрекотали кузнечики, не слышно было шелеста трав. Только гром орудий и пулемётные очереди своими раскатами тревожили округу. Топот кованных копыт, ржание коней, да воинские команды и матерная ругань вторили им. Десятки тысяч стрелков и пехотинцев, тысячи верховых, сотни артиллерийских упряжек и тачанок, шли, бежали, неслись, колесили по степи во всех направлениях, совершая манёвры, окружая, выходя из окружения, прорываясь, устремляясь то на юг, то на запад, то на восток.

Под Воронежем Конно-кавалерийский корпус Семёна Буденного[67] к 24-му октября[68] разгромил конно-кавалерийские корпуса Белой армии, генералов Шкуро[69] и Мамонтова[70]. Ожесточенное сражение за железнодорожный узел Касторное продолжалось почти месяц, и закончился победой красных. 15-го ноября Красная Армия отбила у белых Курск. Эти успехи открыли РККА путь для продвижения на юг – к Харькову. 23-го ноября части РККА заняли линию Рыльск-Льгов-Курск-Тим-Касторное и развили общее наступление на Харьков и Купянск. Главный удар в направлении Харькова нанесли 14-я армия под командованием Уборевича[71] и 13-я армия под командованием Геккера[72]. 13-й армии также была поручена задача захвата Купянска во взаимодействии теперь уже с 1-й Конной армией Буденного, сформированной на основе Конно-кавалерийского корпуса. 8-й армии РККА была поставлена задача наступать в направлении Старобельска.

Белые предприняли попытку контрудара на стыке 13-й армии и 1-й Конной. Они сосредоточили конно-кавалерийские корпуса генералов Мамонтова и Улагая[73] в районе Волчанска и Валуйков. Однако 28-го ноября красные перешли в контрнаступление, заняв линию Сумы-Обоянь-Старый Оскол-Острогожск-Лиски-Бобров, в то время как 1-я Конармия и 13-я армия Уборевича продвинулись далеко вперед, захватив Новый Оскол. Ожесточенное кавалерийское сражение завязалось и продолжалось четыре дня – с 3-го до 7-го декабря. Но 1-я Конармия имела явный перевес в численности, в подготовке, в вооружении и потеснила белых.

Командование РККА, не упуская инициативу, действовало быстро и смело. К 9-му декабря 13-я армия захватила Волчанск, 1-я Конная заняла Волоконовку и Валуйки. 8-я армия взяла Бирюч. Тем временем 14-я армия прорвала оборону белых между Ахтыркой и Грайвороном, захватив Белгород, Богодухов и Валки. К утру 11-го декабря 14-я армия заняла Мерефу и отрезала белым пути отхода на юго-запад. В то же время 13-я армия обошла Харьков и захватила Купянск, расположенный к востоку от него.

В те судьбоносные для России дни инспектор артиллерии Вооружённых сил Юга России генерал Иван Тимофеевич Беляев получил приказ командующего армией генерала Май-Маевского прикрыть отступление корпусов Белой армии от Харькова. Частям Добрармии предстояло с боями прорываться на юг между двумя группировками красных. С юго-востока Харьков обошла 13-я армия красных под началом Геккера. С юго-запада под Меферой путь к отступлению белым перекрывала 14-я армия Уборевича. Надо было не допустить, чтобы части РККА сжали клещами корпуса Добрармии под Харьковом. Кольцо окружения могло замкнуться в течении суток. Именно генералу Ивану Беляеву предстояло найти выход из сжимавшейся подковы.

Единственная дорога, по которой можно было прорваться из Харькова – дорога, ведущая на юг – юго-восток – на Чугуев, а далее на Изюм. Это генерал Беляев понимал хорошо. Он тут же приказал сформировать четыре артдивизиона из наиболее боеспособных батарей. По его приказу в эти дивизионы отгрузили десять подвод со снарядами. Лучшие лошади были отобраны в упряжки.

Первым делом утром 11-го декабря (по Григорианскому календарю) Беляев приказал первому артиллерийскому дивизиону (числом 8 орудийных стволов), под прикрытием двух стрелковых батальонов дроздовцев выдвинуться на левый берег реки Уды между Роганью и Чугуевом, по возможности окопаться и укрепить позицию близ моста через реку. Второму артдивизиону (числом 8 орудий), под прикрытием одного стрелкового батальона был дан приказ занять позицию в устье Уды, при впадении её в Донец. Третьему и четвёртому дивизионам (числом 14 орудийных стволов) был приказ выдвинуться и занять позиции восточнее Чугуева, у села Печенеги на правом берегу Северского Донца. Эти дивизионы прикрывали два наиболее боеспособных эскадрона сводной кавалерийской дивизии. Всё остальное должны были совершить сами отступающие части Добрармии. Отдельные её наиболее боеспособные батальоны вышли к Чугуеву и Малиновке и заняли там оборонительные позиции.

Генерал И. Беляев (в цетре) в окружении офицеров и солдат

Белые оставляли Харьков. Сам Беляев решил принять бой на берегу Северского Донца. Он не знал, удастся ли ему выжить в том бою, но знал точно, что со стороны 13-й армии ему придётся сдерживать более серьёзный удар. Он понимал какой манёвр предпримет красный командарм 13-й. Беляев правильно и вовремя угадал, что Геккер пошлёт свою ударную группу на Малиновку, а свой правый фланг прикроет Северским Донцом и небольшими силами пехоты. Вот здесь генерал и намечал прорыв белых по окольной дороге на Шевченково. Его артиллерия должна была прикрыть отступление основных частей. Прорваться к Чугуеву по берегу Уды частям 14-й армии Уборевича вряд ли бы удалось. Там второй артдивизион был хорошо прикрыт устьем Уды и Донцом. Уже рано утром 12-го декабря Иван Тимофеевич прибыл на артпозицию на берегу Северского Донца близ моста. Восточнее располагалось большое село Печенеги. Там дымились печные трубы, слышны были пенье петухов и лай собак.

Дивизионы занимали береговую линию протяжённостью в версту. В промежутках между орудиями разместили десять пулемётных расчётов и спешенных стрелков-кавалеристов. На правобережье Донца всё было тихо. Разжигать огонь, громко разговаривать было запрещено. Даже лошадям храпы завязали полотенцами и шарфами. Орудия укрыли ветвями деревьев или скрыли в низинах. Беляев устроился с биноклем около высокого пирамидального тополя, стоявшего на прибрежном холме. Ствол дерева увивал хмель, увядшие листья которого медленно осыпались. В этих зарослях генерала было практически не видно.

Около 9 часов утра по левому берегу реки ближе к дороге Купянск-Чугуев началось движение крупных пеших и кавалерийских масс. Артиллерии красных пока видно не было. Генерал, сняв пенсне, внимательно следил в бинокль за противником.

– Поручик, ещё раз напомните командирам батарей. Без моего приказа огонь не открывать. Пусть красные вклинятся и глубже увязнут в бою на подступах к Малиновке – приказал он негромко адъютанту.

– Будет исполнено, ваше превосходительство, – столь же тихо отвечал поручик, приложив руку к козырьку фуражки, и тут же быстро ушёл исполнять приказание.

Прошло ещё три четверти часа. Вдали на западе уже вовсю слышен был гул нарастающего боя, и генерал увидел в бинокль движение артиллерии противника. Четвёрки лошадей тянули передки и орудия. Тут же на возах и телегах везли ящики с боеприпасами.

– Поручик, – негромко позвал генерал. – Прикажите немедленно открыть прицельный огонь по колоннам противника за рекой. Они подтягивают артиллерию. Огонь, немедленно огонь! Дать пять залпов один за другим, – уже громче приказал Беляев.

Поручик развернулся, поднял руку и махнул белым платком. Не прошло и минуты, как 14 орудийных стволов извергли огонь с правого берега реки, нанося удар по войскам противника, двигавшимся по дороге, лежавшей верстах в трёх от них на левобережье. Адъютант махнул вновь, затем вновь и вновь. Орудия продолжали греметь…

Когда стрельба прекратилась и дым начал рассеиваться, генерал стал внимательно всматриваться в бинокль. Вражеский дивизион был разгромлен. Передки орудий, да и сами орудия были разворочены, на некоторых были разбиты лафеты, другие потеряли колёса. Но разрывы продолжались, хотя артиллерия белых замолчала. Вероятно, рвались снаряды боекомплекта. Однако, через четверть часа красные стали подтягивать к левому берегу несколько батальонов пехоты.

Ещё через четверть часа послышались ружейные выстрелы и пулемётные очереди с левого берега Северского Донца. Беляев вновь приказал открыть орудийный огонь. Пулемёты также включились в дело. В течении часа через реку шла жаркая перестрелка и грохотала артиллерия Беляева. Вскоре и красные подтянули две артбатареи. Разрывы снарядов рушили берег реки, рвали и ломали ветви и стволы деревьев. Свистели осколки и пули. Среди артиллеристов и солдат охранения было уже несколько десятков убитых и раненых.

Ещё через час батареи красных были подавлены, но и в дивизионах белых из 14 орудий осталось только 9. Вся округа сотрясалась от грохота. Видимо под Малиновкой и на берегах Уды шла жестокая схватка. Явно, ни частям 13-й, ни частям 14-й армий не удалось сомкнуть кольцо южнее Харькова. И тут кубанская конница прорвалась по окольной дороге на юг – на Шевченково, а оттуда двинулась на Волохов Яр. Части сводной кавалерийской дивизии также потеснили красных 14-й армии и прорвались к Волохову Яру. Путь на Изюм был открыт. В полдень красные отступили к Купянску. Генерал Беляев приказал впрягать коней в передки, цеплять орудия и везти их к мосту через Донец. Из 14 пушек лишь 7 были годны для боя. Разбитые орудия генерал приказал оставить. Раненых и убитых положили на лафеты и на возы. Вскоре колонна Беляева двинулась через место прорыва на юг. В двух дивизионах, прикрывавших дорогу отступления с запада – на берегах Уды, из 16 осталось лишь 11 орудий, годных для боя. Но человеческие потери там исчислялись десятками убитых и раненых. Западные дивизионы отошли с берегов Уды вслед за сводно-кавалерийской дивизией. Последними из-под Чугуева и Харькова отходили обескровленные, лишённые организации полки донских казаков и хорошо слаженная и боеспособная Дроздовская дивизия. Дроздовцы сдерживали напуски красной конницы, атаки их пехоты и смело контратаковали.

К вечеру 12-го декабря Харьков был взят 14-й армией Уборевича. 1-я Конармия отошла в направлении Сватово и заняла его 17-го декабря, стремясь перекрыть белым отход от Харькова. Но Будённому это не удалось. Вступление большевиков в Харьков было воспринято местными жителями довольно радостно. Ещё в июне 1919-го года харьковчане приветствовали Добрармию. Однако к августу 1919-го года население, особенно рабочие, разочаровалось в правлении белых. Особое недовольство вызвали слухи о том, что генерал Деникин намеревался передать власть в городе генералу Шкуро, который устроил повсеместный террор. Недовольных властью белых, рабочих-саботажников, вешали на улицах города десятками. Но это продолжалось недолго. Взятие Харькова позволило красным продолжить свой марш на юг и к началу 1920-го года вернуть Донбасс.

После падения Харькова ранее дисциплинированное отступление Добровольческой армии к Дону и Северному Кавказу превратилось в беспорядочное бегство. Более других разложение и дезорганизация проявились в частях донских казаков. Население, поддерживавшее Добрармию, отступало вместе с ней. Вскоре среди отступавших вспыхнула эпидемия тифа.

Весь позор и ужас этого страшного отступления был пережит генералом Беляевым во всей полноте. Голодные, оборванные и злые офицеры и солдаты, с трудом несшие винтовки на плече. Брошенные снарядные ящики, порой с неиспользованными снарядами. Оставленные на произвол судьбы орудия, и даже пулеметы, на застрявших в грязи повозках. Отощавшие, сбившие бабки и копыта кони, потерявшие почти все подковы. Брошенные возы и телеги, павшие лошади. Полные раненых и умирающих санитарные повозки с красными крестами. Незахороненные, оставленные на милость победителей, покойники – те, что умерли от тифа или ран, сложенные рядами у околиц сёл и посёлков. А в дополнение к этому страшная, распутица, ледяной ветер со снежными зарядами.

Этот ужас продолжался две недели. Многие из военных, как и большинство гражданских, отступали и бежали к Ростову-на-Дону, на Кубань, на Таманский полуостров, а там и ещё далее – в Новороссийск. Но Беляев и подчинённые ему офицеры решили прорываться в Крым, через уезды, занятые махновцами. К ним примкнули несколько сотен солдат и казаков. В этом отряде установилась жёсткая дисциплина, сплочённость и взаимопомощь. Генерал и его окружение слышали, что на Перекопе и на Чонгаре уже стояли боеспособные, готовые драться насмерть части Добрармии под началом генерала Якова Слащёва[74]. От Изюма отряд Беляева пошел западнее – на Барвенково. Тем более, что с востока над отступавшими нависала 1-я Конная Будённого, взявшая Сватово и устремившаяся к Кременной. Затем Беляев повёл своих людей на Павлоград. От Павлограда они вышли на Вольнянск. За Вольнянском отряд Беляева принял бой с отрядами Махно. Шесть орудий, которые удалось сохранить в ходе отступления, помогли им отбить атаки конницы махновцев. Далее последовал прорыв на Мелитополь. Северная Таврия раскрыла перед ними свои просторы. До Крыма было уже недалеко. Иван Беляев успел со своими сослуживцами и попутчиками прорваться в Крым через Геническ по Арабатской косе[75] ещё до того, как красные обложили полуостров с севера и перекрыли перешеек и другие дороги. Но на Арабатской стрелке части генерала Слащёва уже заняли оборонительные позиции. Беляев и его люди вышли к Джанкою. В Крыму дела обстояли намного лучше. На полуострове не ощущалось прежней безысходности и утрат. Ярко светило солнце, было прохладно, но сухо. Работали полевые лазареты и госпитали. Здесь соблюдался порядок, раненым оказывали медицинскую помощь, голодных и вшивых кормили, стригли, обстирывали, переодевали. Шло переформирование разрозненных, потрёпанных частей. От Джанкоя Беляев направился прямиком в Севастополь. Там Ивана ждала жена Александра.

В 1920-м году в Крыму Беляев в основном оставался не удел. Вероятно, командование Русской армии Врангеля припомнило ему его высказывания против реквизиций продовольствия у крестьян и предложение создать специальные охранные роты для препятствия грабежам. Однако генерал, как мог, оказывал помощь своим сторонникам и друзьям из среды командования в деле организации обороны Турецкого вала. Он несколько раз вновь и вновь приезжал на Перекоп и инструктировал войска по вопросам военно-инженерной и артиллерийской подготовки. В 1920-м году Иван Тимофеевич вместе с остатками разгромленной врангелевской армии вынужден был покинуть Россию. Минуя Константинополь, он уехал в Сербию. А в 1923-м году Беляев вместе с супругой был уже в Буэнос-Айресе.

Жизнь бывшего генерал-майора в Аргентине могла сложиться непросто, если бы не неожиданный визит и покровительство баронессы Жессе де Лева, покойный муж которой был в свое время хорошим знакомым его отца. С её помощью бывшему белому генералу удалось найти работу. Он стал преподавателем немецкого и французского языков в одном из колледжей. Иван Тимофеевич, не теряя времени, совершенствовался в испанском языке, изучение которого, начал в юности. Через некоторое время на страницах газеты «Эль Либераль» появилось несколько рассказов о русской революции, впервые подписанных именем: «Хуан Белайефф». Их автор не оставлял замысла создания новой русской колонии на южноамериканской земле. Главная идея автора заключалась в том, чтобы сохранить до лучших времен все положительное, что создала монархическая Россия. При этом русская община, по его мнению, должна была носить исключительно «гражданский» характер, а основными принципами обустройства русской колонии должны были стать аполитичность и воспитание в духе традиционных ценностей русской культуры в надежде на будущее возрождение России.

Позднее Беляев писал:

– «Я мечтал об одном. В море продажного разврата и растления я надеялся найти горсть героев, способных сохранить и возрастить те качества, которыми создалась и стояла Россия. Я верил, что эта закваска, когда совершится полнота времен, когда успокоится взбаламученное море революции, сохранит в себе здоровые начала для будущего. Если нельзя было спасти Россию, можно было спасти ее честь».

В одном интервью журналисту К. К. Парчевскому, командированному в Латинскую Америку редакцией парижской газеты «Последние Новости», Беляев заявил:

– «В то время как Россия и русский народ погибают в большевистском разложении, в Парагвае может создаться новое ядро. Сюда можно перенести всю русскую культуру, литературу, музыку, науку, и они взойдут здесь пышным цветом».

Однако все его контакты и разговоры в русской колонии Буэнос-Айреса заканчивались желанием в любой форме отделаться от надоедливого генерала и его идей, которые грозили пошатнуть материальное положение «старожилов». Дело в том, что в Аргентине уже сложилась сильная русская колония, состоявшая из переселенцев, обосновавшихся там ещё в конце XIX – начале XX века. Но они, как с горечью говорил Беляев, были заняты только собой. Заботы белых эмигрантов их не интересовали.

В конечном итоге верхушка аргентинской колонии нашла союзника в лице генерала Сергея Павловича Бобровского. В результате тому пришлось сыграть роль главного противника идеи гражданско-патриотической эмиграции. Его именем прикрывались те, кто стремился дискредитировать Беляева, подвергнуть сомнению не только его авторитет, но и генеральский чин. И тогда, не видя никаких перспектив для русских в Аргентине, Иван Тимофеевич обратил свой взор на загадочную мечту своего детства, на Парагвай – страну, куда он и переехал в 1924-м году.

Почему именно туда?

С раннего детства Иван был предоставлен самому себе. Его мать Мария Эллиот умерла через пять дней после его рождения, и отец вскоре женился вторично. К сожалению, мачеха не сумела найти общий язык с детьми от первого брака. В результате родителей Ивану заменили книги. Проводя долгие часы в домашней библиотеке, мальчик зачитывался романами Майна Рида и Фенимора Купера, подолгу рассматривал географические карты и атласы.

В эти годы произошло его первое «знакомство» с Парагваем. Оно состоялось на чердаке усадьбы, где в архивах прадеда – адъютанта генералиссимуса А. В. Суворова – он нашел старинную карту столицы Парагвая – Асунсьона. Эта экзотическая страна поразила юное воображение. Мальчик буквально влюбился в смелый и мужественный народ, который до последней капли крови сражался с захватчиками[76]. Иван был очарован героической борьбой парагвайцев, всем сердцем воспринимал трагическую судьбу этого народа. Именно поэтому он видел возможность для русских эмигрантов найти здесь свою вторую родину.

В кадетском корпусе у Ивана Беляева почти не оставалось свободного времени. Все время было поделено между военными дисциплинами и страстью, захватившей его всерьез. Иван с трудом выкраивал часы для занятий по географии и антропологии с академиком Сергеем Федоровичем Ольденбургом (дальним родственником по материнской линии). Он штудировал книги об индейцах, выписанные из университетской и академической библиотек, изучал испанский язык.

1924-й год – время первого признания Советского Союза странами Западной Европы – стал «черным годом» для десятков тысяч русских эмигрантов в Европе. Начались гонения на бывших белогвардейцев в Болгарии, в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев. Тысячи русских семей лишились работы в Турции, ухудшилось положение русских эмигрантов во Франции, Бельгии и Люксембурге.

Для начала Иван Тимофеевич посетил парагвайское представительство в Буэнос-Айресе. В Парагвае в это время происходила очередная смена власти. Временным президентом страны стал Луис Альберто Риарт, а потом его сменил ставший во второй раз президентом Элихио Айяла. Потому Беляев был поначалу принят сухо. Одиннадцать месяцев спустя ситуация изменилась. В осуществлении планов русскому генералу помог бывший президент Парагвая доктор Мануэль Гондра Перейра и военный агент полковник Санчес.

Теперь парагвайцы охотно приняли бывшего белого генерала и приветствовали его желание дать русским возможность обустроиться в новой для них стране. И вот в марте 1924-го года Иван Тимофеевич сел вместе с женой на пароход «Берна», шедший вверх по реке Парана до столицы Парагвая города Асунсьон. Дивная природа, благоухающие зеленью и экзотическими растениями берега Параны восхитили супругов Беляевых. Они с любовью и благодарностью взирали на леса и прерии своей будущей родины.

Прибыв в Асунсьон, Беляев начал хлопотать об организации русских колоний на парагвайской земле. Он приводил веские аргументы в пользу своей затеи, говоря об огромных неиспользованных землях в провинции Чако, способных прокормить тысячи новых переселенцев и помочь воплотить в жизнь идею гражданско-патриотической эмиграции. С самых первых шагов в Парагвае Ивана Тимофеевича не покидало ощущение, что он ходит по родной земле. Его поразило сходство вокзала в Асунсьоне с Царскосельским вокзалом. Сам Асунсьон напоминал ему Владикавказ. В столице страны было всего пять автомобилей и одна мощеная улица, но зато здесь работало электрическое освещение, а жизнь была дешева и спокойна. Вот что писал о Парагвае сам Беляев:

«В то время, как неудержимый порыв влек меня в очаровательные пустыни, к тем самым индейцам, которых я уже знал с детства, прочитав все о них, что мы достали, вплоть до библиотеки Императорского географического общества и Академии наук и которых я сумел воплотить в своей душе именно такими, какими я их нашел, моя жизнь двоилась под влиянием другой великой задачи: найти уголок, где бы все святое, что создавала вечная святая Русь могло сохраняться, как в Ковчеге во время потопа до лучших времен.

В первой четверти настоящего столетия своим патриархальным укладом жизни Парагвай напоминал состояние России в начале этого столетия. Асунсьон походил на небольшой губернский город, вроде Владикавказа. Города Эмкарнасион и Консепсион напоминали уездные городишки вроде Луги и Гдова. 8-го марта 1924-го года, когда я прибыл сюда, в столице было всего пять автомобилей (машины президента и военного министра и три торговых). Ближайшая к пристани улица была вымощена. Самые крупные здания были: дворец, кабильдо и трибунал. Солдаты и полиция обычно носили ботинки в руках, а барышни близ моего дома надевали чулки и ботинки, чтобы появиться в центре обутыми. Трамваи и свет уже существовали, в центре города был огромный базар, заваленный пататой, маниокой и фруктами, а на улице Пальмас было несколько хороших магазинов. Но жизнь была удивительно дешева и спокойна. Парагвайское песо (18,75 аргентинского) соответствовало 5 русским царским копейкам, а за 5 сентаво можно было купить все: кило хлеба, мяса любого сорта, литр молока, кило овощей и фруктов. Хорошая квартир стоила 400–600 песо, трамвайный билет – 2 сентаво, почта и телеграф, даже с заграницей, – пустяки. Корову можно было купить за 800, коня – за 400. Прислуга нанималась за 500 песо в месяц.

Я знал Парагвай уже с детства, т. к. с семилетнего возраста увлекался индейцами, а 16-летним юношей мечтал о возрождении этой героической страны, задушенной завистниками, – точно так же, как зависть немцев, англичан и пр. давила Россию и не давала ей выбиться в политическом и культурном отношении вплоть до Первой Мировой войны. Страну, условия и население я знал прекрасно, с испанским языком был знаком и за 11 месяцев в Аргентине овладел им вполне. Так я бросил работу профессора, 400 аргентинских в месяц, и явился в Парагвай по приглашению президента Гондра и военного атташе полковника Санчес».

В Асунсьоне бывшего белого генерала периодически посещала тоска по утраченной Родине. Он не унывал, но часто с грустью вспоминал прошлое. Он не зря прожил первую половину своей жизни, так как много работал и многое планировал. Усиленная работа дала свои результаты. По рекомендации профессоров Н. А. Богуславского и И. В. Мушкетова Беляев был принят в Императорское Географическое общество. Лекции Петра Петровича Семенова-Тян-Шанского, пример Николая Николаевича Миклухо-Маклая вдохновляли и звали навстречу новым открытиям.

После окончания военного училища начались проблемы. Сказалось перенапряжение в годы учебы, стали беспокоить боли в сердце. В результате Беляев получил отпуск и поехал на Кавказ для поправки здоровья. Но интерес к научным изысканиям не оставлял его в покое. На Кавказе им была написана брошюра «На земле хевсуров», ставшая его первым научным трудом.

В 1906-м году Беляев вернулся в Санкт-Петербург. В это время произошли два события, нарушившие относительно спокойный ход его жизни. Первым было поражение России в войне с Японией. Как патриот Иван остро переживал то, что происходило на дальневосточных границах его Родины. По своим убеждениям Беляев был классическим монархистом. Он был искренне убежден в особой исторической миссии России, которая не предполагала принятие ценностей демократического Запада. События Русско-японской войны лишь утвердили его в этом мнении, вызвав возмущение «провокационным» и «антирусским в своей основе» поведением европейских держав, особенно Великобритании и США.

Вторым, ещё более трагическим событием стала для него неожиданная кончина жены. Он знал, что его Татьяны не всё в порядке с сердцем, и что у неё бывали сердечные приступы. Однако, она наблюдалась у врача, пила лекарства, соблюдала режим. И всё же смерть его ещё молодой, любимой им женщины, которой не исполнилось и 25 лет, стала для него личной трагедией. Иван долго не мог оправиться от случившегося. В минуты отчаяния в голову стали приходить мысли об эмиграции в далёкий, но желанный Парагвай, ну хотя бы военным инструктором. Однако чувство долга удержало его на Родине.

Вновь он вновь женился только через семь лет – в 1913-м году. Знакомство его со второй женой Александрой произошло на Всероссийской кустарной выставке устроенной Главным управлением землеустройства и земледелия в Санкт-Петербурге. Это случилось в марте 1913-го года. Выставка расположилась в здании гербария Ботанического сада на Аптекарском острове. Организаторами был издан уникальный каталог с изображениями экспонатов выставки, краткими пояснениями к ним и обзорными очерками по пятнадцати направлениям кустарной промышленности. Места участникам выставки предоставлялись бесплатно. На выставке были представлены русские костюмы различных губерний, орудия труда и быта, русские игры и забавы. Ивана, конечно, более всего интересовала сельская земледельческая техника, новые плуги, с регулируемым сошником, облегчённые бороны, землемерные инструменты: отвесы, линейки, циркули, ватерпасы[77] нескольких типов. Но один из разделов выставки был посвящен игрушечным промыслам. Каких только игрушек тут не было: деревянные игрушки и игрушки из папье-маше, картонажные и глиняные, из фарфора и мастики, елочные украшения и погремушки, мягкие игрушки из плюша, куклы из эластичной массы, оборудование для подвижных игр, кегли, крокет, обручи и прочее. Вот среди этих экспонатов Иван и увидел милую девушку, которая с удивлением и улыбкой на лице рассматривала все эти диковины. Голубые глаза её светились и излучали удовольствие. Пышные русые волосы были красиво и аккуратно убраны и покрыты шляпой с широкими полями. Короткая шубка была распахнута. А под шубой на ней красовалось великолепное синее, приталенное платье, закрывавшее ноги до самых каблуков. Иван набрался смелости, подошёл и представился ей. Она с улыбкой любезно и благосклонно назвала себя и подала ему руку в чёрной лайковой перчатке. Иван склонился и поцеловал поданное ему. Она ещё раз улыбнулась. Далее они пошли вместе, живо обсуждая всё, что попадалось им на глаза.

Александре Александровне Захаровой он сделал предложение уже в мае, спустя два месяца после их знакомства. Она дала согласие, а её родители благословили их. Они венчались в храме Смоле́нской иконы Божией Матери на Васильевском острове. Вторая женитьба вернула Ивану надежду на семейное счастье. Но она же поставила Крест на военной карьере в гвардии. Его супруга происходила из купеческого сословия. Это вынудило Ивана оставить Лейб-гвардии Павловский полк, где строго соблюдались законы «чистоты дворянской крови».

Накануне Первой Мировой Беляев поступил на службу в 1-й Кавказский стрелково-артиллерийский дивизион. Судьба его на фронте Первой мировой не особо отличалась от судеб большинства кадровых, верных присяге офицеров старой Русской армии. За сражение в Карпатах в 1915-м году он был представлен к ордену Святого Георгия. В резолюции было указано, что орден и Крест были получены «за спасение батареи и личное руководство атакой». Вскоре он был ранен…

Вот подлинные, живые, рождённые войной, наполненные вдохновением и горечью строки фронтовых переживаний и воспоминаний Беляева о событиях 1915-го года:

«…Телефонисты, всем немедленно занимать оставленные позиции – сейчас начнется атака! Вызвать мне начальника штаба корпуса. Вы слышите? Ну да, сейчас нас атакуют, я остаюсь на месте!..

– В оружие! Ротам занять боевые участки!

– Орудия к бою.

Ружейная и пулеметная трескотня заглушают последние слова.

Австрийцы уже под гребнем. Коркашвили слева. Шихлинский справа присоединяются своими выстрелами к общему концерту. Там, как слышно, уже бьют на картечь. Потом вдруг все затихает, но лишь на мгновенье… Весь ад просыпается вновь, но в нем уже не слышно более знакомого рева наших орудий…

– Ваше высокоблагородие! Честь имею представить вам замок 2-го орудия. Оно осталось в руках у неприятеля!

Передо мною наводчик с затвором в руках…

– Разведчики, ко мне!.. Передай замок поручику Коркашвили, а сам веди меня на место! Петро, дай несколько выстрелов во фланг австрийцам против 1-го взвода и скатывай орудия на тыловую позицию. Здесь им не место в цепи. Господин полковник, иду выручать своих.

– Далеко?

– Будет шагов шестьдесят.

Мы нагоняем редкую цепь – это 13-я рота Курского полка.

– Братцы! Австрийцы ворвались на нашу батарею… Не дадим ее врагу… Вперед, за мной!

– Вперед, вперед, ребята! – повторяют мою команду два бравых черноусых унтера. – Не задерживайтесь, молодцы, вперед, вперед!

Над нашей головой, разрываясь и вспыхивая голубым пламенем, как град сыплются австрийские пули. Проклятые, вопреки всем договорам и конвенциям, стреляют разрывными (пулями). Где-то внизу, правее, слышится осипший голос Шихлинского, который уговаривает пехотных солдат: “Братцы, дело общее”!

– Близко?

– Двадцать шагов.

– Братцы! Наша пушка в руках у врага. Вырвем ее у австрийцев! В штыки, ура!

– Ура!.. Ура!..

Мы залегли сейчас же за гребнем. Впереди нас, вверх колесом и с сорванным щитом лежит мое орудие и, перекинувшись через лафет, тела его защитников…

Противник не выдержал натиска. Австрийцы уже в мертвом пространстве, на своей опушке… Нельзя терять ни секунды.

– Разведчики, вперед, к орудию!

Кириленко и наводчик бросаются под лафет. За ними еще двое и еще… Они расшатывают орудие, стараясь поднять его на колесо. Австрийцы проснулись и сыплют в них пулями… Они прикрываются щитом… Поднимают пушку… и скатывают ее по круче…

Орудие спасено…

– Скатывай орудие на тыловую позицию. Я пойду доложить командиру полка.

– А там, на правом фланге, как будто намечается успех, – встречает меня полковник Панфилов. – Вы слышали «ура»?

– Простите, это мы нашумели… Оба орудия уже на тыловой позиции. Указывайте цели!

– Теперь бейте по их батареям. По той, горной, впереди, и по гаубицам, что в направлении на скалу. Здесь австрийцы засели в мертвом пространстве с фронта, мы будем бить их ружейным и пулеметным огнем, были бы патроны. Можете помочь нам доставлять их из парка? Иначе не продержимся.

– В моем распоряжении парки всего дивизиона. Я эшелонирую их до местного парка, они галопом будут доставлять вам все, без перерыва. Пойду распорядиться.

Генерал И. Беляев (в центре) в окружении офицеров парагвайской армии

– А потери? Моих два нижних чина убиты и один ранен, по-видимому, смертельно. Но я в отчаянии: убит мой младший офицер, почти ребенок – князь Церетели… Что я скажу его матери?

– Я его представлю к Георгию… вместе с командиром 13-й роты. Он тоже убит – четвертый сын командира дивизиона Кавказской гренадерской бригады… все они убиты. Он ездил на две недели жениться, и вот теперь.

– Что тут такое? Вы уходите на тыловую позицию? – спрашивает меня неожиданно выросший, как из-под земли, штабной. На нем чистенькая шинель и все с иголочки.

– “У меня приказ начальника отряда генерала Май-Маевского расстреливать всякого, кто сойдет с позиции”.

– Прика́жете вернуть австрийцам мои орудия? – спрашиваю опешившего штабного.

– Но у меня приказ… Я начальник штаба корпуса!

– Оставьте его, – кричит издали полковник Панфилов. – Это герой, я представляю его к Георгию за спасение батареи и личное руководство в атаке, которой он восстановил положение у нас на правом фланге, когда австрийцы сбили нас с позиции и захватили батарею.

На батарее меня ожидало новое горе: убит наповал мой верный трубач. Стакан разорвавшейся гаубичной шрапнели ударил его между лопаток, и он свалился без единой раны, без единого вздоха. Он был также любимцем, всей батареи. Ему на месте вырыли могилу, поставили белый крестик с надписью и убрали холмик цветами…

Бой длился без перерыва три дня и три ночи. Даже под Варшавой я не слышал такого ружейного огня. Парки летали галопом, едва успевая подавать ящики, которые мы поднимали на руках на гребень и распределяли по ротам. Мы все время били по обеим батареям ураганным огнем, заставляя их оставить в покое наших стрелков. Проливной дождь не мог загасить бешеного огня. К концу боя все великолепные чинары на гребне стояли голые… Солдаты ободрали кору, чтоб накрываться ею от дождя… Многие деревья были срезаны пулеметным огнем.

На четвертые сутки противник исчез. Перед нашими окопами окровавленные тела устилали землю в пять рядов. Между ними расхаживал полковой священник, неистово ругая санитаров, которые, не заботясь о раненых, выворачивали им карманы.

– Мы взяли пленных от различных 20 батальонов, – говорил Панфилов. – Думают, что у противника было не менее 5000 потерь. Как вы полагаете?

“Но знаю, что вы не считали”, – вспомнились слова Лермонтова.

Австрийцы откатились на 20 верст. А на другой день отступили и мы на 15. Почему?

Это было началом Великого Отступления Русской Армии…Курский полк ушел в другой отряд. Удивительно, он отделался потерями, ничтожными по сравнению с потерями противника. Солдаты уходили такие же веселые и беспечные, с булками на штыках, шли так же бодро, как пришли.

Вспомнилось “Слово о полку Игореве”: “И вы, куряне, под трубами, повитые, концом копия вскормленные”.

Мы остались одни при полках 74-й дивизии,…Наши арьергарды занимают ряд высот, отделенных между собой незащищенными пространствами в 5–6 верст.

Наш «Ляс Чарный» напоминает собой корабль, врезавшийся носом в необозримые луга и поля, где лишь кое-где виднеются рощи. Особенно выделяется одна, слишком близко подходящая к нашему правому флангу. У левой опушки нашего леса ютится покинутая жителями деревушка Ясиновец. Мы с командиром одного из полков дивизии подъезжаем туда уже в темноту, и он указывает мне линии, где пехота роет свои окопы.

Кроме наших батарей, мне придается еще мортирная под командой капитана Докучаева, бывшего моего товарища по 2-й бригаде…

Наблюдательный пункт я выбрал себе «на носу корабля», под прикрытием раскидистых деревьев и кустов. Со мной поместился Шихлинский и телефонисты всех батарей. Свою батарею я оставил на прогалине, в версте сзади, прочие по обе стороны леса: 1-я под укрытием деревушки, 3-я за уступом леса. Наблюдательный пункт Докучаева был рядом с моим, всего в 30 шагах, а его батарея крутой траекторией внедрилась в чащу леса. Таким образом, мы могли бить тремя батареями в любую сторону и всеми четырьмя с фронта. Я вернулся на ночлег, когда уже стемнело. За полчаса до рассвета мы были разбужены отчаянной стрельбой по всему фронту.

– Тревога! По местам! Орудия к бою!

Застегивая портупею на ходу, я лечу с разведчиками на наблюдательный пункт.

– Ни днем, ни ночью не дают покоя! – вырвалось у меня. Пехота отдыхает в резерве, офицеры уезжают на несколько дней или недель в тыл залечивать свои раны… Но нам нет отдыха!

Впоследствии Дзаболов не раз напоминал мне эти слова:

– Бог тотчас же услышал вашу молитву, – прибавлял он при этом всякий раз.

Австрийцы атаковали нас без поддержки артиллерии. Впоследствии я не раз слыхал от пленных, что их артиллерийские начальники – почти поголовно евреи – наблюдают издалека, откуда ничего не видно.

Атака была отчаянная. Наша пехота, – это уже не был ни Курский полк, ни наши кавказские стрелки. Наблюдательный пункт находился всего в 300 шагах от линии огня. Но ураганный огонь всех батарей, сосредоточенный на главной точке атаки, сделал свое дело. Наступление было отбито. Впереди наших окопов остались только раненые, которые махали платочками, умоляя прекратить огонь.

– Прикажи остановить стрельбу, – обратился ко мне Шихлинский, – дадим им убрать раненых.

– Ваше высокоблагородие! Говорит начальник дивизии. Иван Тимофеевич, дорогой! Что у вас там делается? От командиров полков не поступает никаких донесений. Ближайший в 8 верстах от окопов. Вы там совсем близко. Скажите, в чем дело?

– Сейчас все спокойно, ваше превосходительство! Австрийцы рассчитывали захватить нас врасплох, но были отбиты артиллерийским и ружейным огнем. Теперь перед фронтом остались одни раненые…

Казалось, бой затих… Но вот опять вызывает меня мой правофланговый разведчик Алавердов.

– Ваше высокоблагородие, в опасной роще, которую вы мне поручили наблюдать, заметно какое-то движение. Как будто устанавливают пулеметы.

– Пойду направлю туда батарею Докучаева, – говорю я Шихлинскому. – Пускай угостит их парой своих снарядов.

– Ты бы не высовывался из блиндажа…

Но добрые советы чаще всего пропадают даром. Я уже лежу на окопчике Докучаева.

– Махните-ка по этой роще!

– Слушаю.

В эту минуту чувствую удар по боку и сильную боль в руке. Кругом сыплются ветви, срезанные пулеметным огнем.

– Я убит?.. – Передаю команду старшему. – Носилки! Поддерживая левою разбитую правую руку, иду в блиндаж. Санитары уже тут. Появляется розовый бинт, меня раздевают.

– Вот человек, – говорит Антоненко, – сквозь просадило, а крови нету. Хватаюсь рукой за спину: между позвонков застряла пуля, она торчит под кожей, словно наперсток! Спереди маленькое сквозное отверстие.

– Не трогай руками! – кричит Рустам-бек. – В окопе это верный столбняк! Ложись на носилки, пусть они тебя несут на перевязочный пункт.

– Ну, прощайте! Телефонисты, передайте батареям; я ранен и передаю команду капитану Шихлинскому. Всем чинам сердечную благодарность за блестящие действия в сегодняшнем бою.

– В ногу, ребята, чтоб не побеспокоить раненого! – но четверо молодцов несут меня так заботливо, что я чувствую себя как младенец в руках любящей матери. Временами их сменяют другие, я вижу, как они отстают, чтобы стереть слезы… Меня несут мимо моей батареи. Я останавливаю носилки.

– Не вздумай говорить, – протестует доктор, – это может убить тебя.

– Но как же я могу расстаться с батареей, не попрощавшись…

– Радуйтесь, братцы! Мы победили, враг отступает по всему фронту. Стойте твердо, бейтесь крепко и… помолитесь о своем командире.

Мои солдаты вынимают платки.

До перевязочного пункта 8 верст. Только однажды, при переезде через какой-то ровик меня слегка встряхнули. Я лежу неподвижно, глядя на голубое небо, просвечивающее сквозь листву ясеней и кленов. На душе все ясно и спокойно, как в церкви в тихий воскресный день…».

Весной 1916-го года после лечения в госпитале Беляев вернулся в строй. Летом 1916-го года, командуя дивизионом тяжелых гаубиц, он участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве[78].

В 1917-м году Иван Беляев, произведенный в генерал-майоры, остро переживал моральное разложение армии, стоявшей, по его мнению, на пороге победы, но «погубившей её митингами и анархией». Отношение Ивана Тимофеевича к Временному правительству было крайне негативным, а его деятельность он считал однозначно гибельной для армии и государства. В марте 1917-го года на вокзале во Пскове, когда к генералу подошёл унтер с красным бантом на лацкане шинели, окружённый взводом пьяных, революционно-настроенных солдат, и потребовал снять погоны, Беляев ответил:

– «Дорогой мой! Я не только погоны и лампасы, я и штаны поснимаю, если вы повернете со мною на врага. А на “внутреннего врага”, против своих не ходил и не пойду, так вы уж меня увольте!»

В мае 1918-го года генерал-майор Беляев смог добраться до Новочеркасска. Там шло формирование частей Добровольческой армии. Генерал-лейтенант И. П. Романовский предложил ему должность начальника артиллерии. Командующий Добрармии А. И. Деникин поддержал его. У Деникина Иван Тимофеевич некоторое время исполнял обязанности заведующего снабжением армии. Однако вскоре он был отозван с этого поста самим командующим.

Генерал П. Н. Врангель отзывался об Беляеве как о человеке «прекрасной души», «храбром и добросовестном офицере», хотя и отмечал, что тот не всегда разделял и поддерживал взгляды своего начальства. Беляев выступал против реквизиции продовольствия у крестьян и предлагал создать специальные охранные роты, которые препятствовали бы грабежам. Все чаще и чаще он задумывался над тем, что цель не оправдывает средства, что избранные белыми методы не приближают, а, напротив, отдаляют освобождение России. Он с горечью наблюдал, как падает моральный дух в рядах его сподвижников, как порой деградируют люди, сражающиеся за Белое дело. И нет ничего удивительно в том, что самостоятельно мыслящий офицер, не мог долго удержаться на высокой должности.

Летом 1919-го года Добровольческая армия овладела Харьковом, и командующий приказал генерал-майору Беляеву наладить работу по выпуску оружия для фронта на остановившемся с начала войны харьковском паровозостроительном заводе. Иван Тимофеевич с головой погрузился в порученное дело. Пик успеха белых на Южном фронте, пришедший на лето – осень 1919-го года, оказался лишь прелюдией грядущей катастрофы. В ноябре 1919-го года командующим Добровольческой армией был назначен генерал А. П. Кутепов. При нем генерал-майор Беляев получил должность инспектора артиллерии армии и полную свободу действий в управлении всем её артиллерийским хозяйством.

«Кутепов относился ко мне с полным доверием, которое возрастало с каждым днем. Подобно Врангелю, он совершенно не мешал моей инициативе, но в то время, как с Врангелем я не знал покоя ни днем, ни ночью, здесь я был окружен полным комфортом, в котором нуждался после болезни, – писал о том времени Беляев. – Штаб следовал за войсками в экстренном поезде. Обедали мы все вместе – генералы, начальник штаба и я, что давало мне возможность поддерживать с ними непрерывную связь. У меня был свой вагон, где помещался я, заведующий артиллерийской частью полковник Хохлов и адъютанты. Лошади и конвой следовали все время за нами в том же составе, так что я мог поддерживать живую связь с войсками. Но войска были разбросаны на широком фронте, и это было не так-то легко. Однажды под Змиевым я чуть не поплатился за это. Когда я явился на находившуюся там на позиции мортирную батарею, маленький отряд, к которому она была придана, находился в полном окружении.

Путь на мост был под угрозой полка ГПУ, адъютант полковника Ползикова, рекогносцировавший путь, отступая, бесследно исчез, очевидно, попав в плен. Мы с Ползиковым отходим во главе полуроты, прикрывающей орудия. Подойдя к мосту, я обратился к солдатам: «Когда крикну “Ура”, бросайтесь все в штыки на мост и тащите за собой орудие». Противник не принял атаки, нам удалось даже захватить адъютанта полка, который сбился с дороги и попал к белым… Уже светало, когда мы очутились по ту сторону реки, я попал как раз к обеду.

– А вы только что ходили в атаку? – удивленно спросил у меня Кутепов. Он узнал об этом от Ползикова. Это ему пришлось по вкусу.

В Изюм мы прибыли рано утром. На улицах никого не было, только продавщица цветами. Когда я приблизился, к ней подошли две молоденькие барышни.

– Какие чудные цветы! Сколько! Три рубля? Ах, как дорого!

– Для вас не будет дорого, – сказал я. Я заплатил старухе и предложил каждой по букету.

– Не стесняйтесь принять это от старого солдата, – сказал я им, – ведь мы уже больше не встретимся.

В Харьков корпус вошел порядочно потрепанный после упорных боев. Общее количество штыков было ничтожно. В батареях оставалось по одному, по два орудия, прочие пришли в негодность, пулеметов почти не было. Заняв город и выдвинувшись на его окраину, мы едва держались.

Но значение этого успеха было колоссально. Мы захватили главный индустриальный центр южного края: Харьковский Паровозостроительный завод был первым в России. Кроме того, Харьков являлся первым коренным русским городом, моральное значение его было колоссально. Отсюда можно было дать начало новой России. Население не встретило нас взрывом восторга, оно было слишком подавлено красным террором. Но интеллигентные классы были прекрасно сориентированы и горели чувством истинно русского патриотизма».

Беляев прекрасно понимал вред репрессивной политики в отношении собственного народа и добился от А. П. Кутепова принятия срочных мер по укреплению дисциплины в армии. Отныне в Вооружённых силах Юга России за убийства и грабежи мирного населения вводилась смертная казнь. Однако принятие этой меры уже явно запоздало…

Летом 1924-го года через эмигрантскую газету «Новое время», выходящую в Белграде, И. Т. Беляев направил обращение ко всем русским, вынужденным жить за пределами Родины. Он обратился «ко всем, кто мечтает жить в стране, где он может считаться русским». Беляев призывал приехать в Парагвай и создать там национальный очаг, чтобы сохранить русскую культуру и традиции, оградить «детей от гибели и растления».

Военный министр Парагвая генерал Скенони 29-го июня 1924-го года передал Беляеву устное согласие президента Элихио Айялы на создание в Парагвае русского «культурного ядра». Ему было поручено организовать приезд в страну двенадцати специалистов (инженеров, путейцев, конструкторов, геодезистов и т. д.) для содействия восстановлению экономики Парагвая. При этом каждому специалисту гарантировалось жалование депутата парламента страны от 2500 до 5000 песо в месяц. Было отмечено, что первая группа станет базой для последующей иммиграции. Иван Беляев взял на себя ответственность за то, чтобы приглашенные специалисты имели соответствующую квалификацию и диплом, а также гарантировал непричастность каждого из них к службе в рядах Красной армии. На призыв Ивана Тимофеевича быстро откликнулись инженеры: Георгий Шмагайлов, Александр Пятицкий, инженер-путеец Евгений Авраменко, конструктор Борис Маковский, военный врач Евгений Тимченко.

В 1925 году по специальному приглашению парагвайского правительства в Асунсьон приехал бывший профессор Инженерной академии Санкт-Петербурга Сергей Павлович Бобровский, возглавивший группу русских инженеров, основавших «Союз Русских Техников в Парагвае». В свою очередь, Союз пригласил переехать в Парагвай инженеров: Алексея Каширского, Александра Богомольца, Бориса Воробьева, Владимира Башмакова и других, сформировавших впоследствии Национальный департамент Министерства общественных работ.

К сожалению, очень скоро из разговоров с военным министром Беляеву стало ясно, что, прежде чем приступить к созданию «Русского Очага» в Парагвае, русским придется в очередной раз воевать. С 1924 по 1932 год Иван Тимофеевич и ряд его русских помощников – группа топографов, геодезистов, геологов и разведчиков совершила тринадцать экспедиций в Чако.

«В то же время назревал конфликт с соседями, – писал Иван Беляев о тех событиях. – Правительство всячески старалось избежать этого, но это делало опасным какие-либо шаги. Несколько пограничных стычек в 1928 году и позднее доводили напряжение до кризиса. Между тем боливийцы проникали все глубже в страну. В конце 1930 года я находился в наполовину организованном штабе, начальником которого был назначен подполковник Эстигаррибия. С помощью его блестящего сотрудника, майора Фернандеса, мне удалось зафиксировать полную картину вооружения противника, наших сил и сравнительное состояние военных коммуникаций. Соотношение сил, по мнению военного министра генерала Скенони, было 1:8, и, по его мнению, сопротивление было невозможно. Но, кроме этого, все преимущества были на нашей стороне: внутренние линии операции позволяли в 24 часа выбросить подкрепления на любую точку. Патриотизм солдата и его воинственный пыл были выше похвал. Младшие офицеры были отлично подготовлены рядом революций.

Чако было превосходно исследовано. Мы имели полное господство на реках и линиях железных дорог. Касадо прошла на 190 км в глубину. Благодаря озабоченности внутренними делами, северные леса были покинуты без внимания, но я, по возможности, продолжал их исследовать, пользуясь всеми случаями (Карлоса Касадо и др.). В декабре 1930 меня вызвал генерал Скенони и подал мне письмо: «Элебук! Десять боливийцев на мулах прошли знак близ Питиантуты, которую ты поручил охранять. Если ты не явишься немедленно, Питиантута попадет в их руки…».

Самой тяжелой и продолжительной оказалась экспедиция в лагуне Питиантута она тянулась полгода. Тот 1930 год оказался самым трудным в судьбе русских первопроходцев Южной Америки. Разлив притоков Параны[79] и болота с малярийными комарами вставали на их пути. Экспедиция была тогда довольно многочисленной. И потому уже на исходе первого месяца встала проблема с продовольствием и водой. К сожалению, питьевой воды в тех местах явно не хватало.

«Питиантута была центром всех невидимых индейских коммуникаций в направлении на тыл противника, а также и наших. В пять дней оттуда можно было выйти на железную дорогу Касадо на 153 км, отрезав, таким образом, все наши гарнизоны, прикрывавшие селения вместе со штаг бом Кецаго, и выйти на берега Парагвая. Генерал Скенони понял опасность, и я был немедленно отправлен туда, а за мной отряд войск для ее занятия. Там произошло первое столкновение, ознаменовавшее начало военных действий», – позднее писал Беляев.

Ещё одной бедой для экспедиции стали страшные хищники – леопарды. Их грозный рык периодически тут и там сопровождал экспедицию, когда она пробиралась сквозь джунгли. Леопарды не боялись из засады нападать на отставших или одиноких людей. И однажды леопард набросился на индейца-носильщика, шедшего в хвосте отряда. С трудом людям удалось отбить у хищника этого человека. Но зверь покалечил его, оставив на его спине и плечах глубокие раны – следы когтей и зубов. После этого события Беляев приказал стрелять в диких кошек при первом их появлении на пути отряда. Люди, напуганные нападением, стали стрелять по кустам и зарослям при каждом постороннем шорохе. И это тоже стало проблемой, так как индейцы, жившие в этих местах, могли подумать, что стрельба была открыта по ним. Тогда генерал приказал беречь патроны и стрелять только в случае прямой угрозы со стороны хищников.

Тяжелее было справиться с малярией. Лекарств не хватало. Приходилось небольшими группами отправлять больных в редкие посёлки и городки, до которых можно было добраться на лошадях. Но несколько человек всё же умерло от малярии.

Индейцы, обитавшие здесь были немногочисленны, но прекрасно знали все дороги и уголки этого края. Когда они выходили навстречу отряда, Беляев одним из первых встречал их и пытался наладить с ними контакт. Он не жалел подарков для вождей аборигенов, угощал их, усаживая за общую трапезу, пытался вести с ними разговор. Порой проводники из индейцев, сопровождавших экспедицию, знали или понимали язык аборигенов и могли объясняться с ними. Это быстро решало исход дела. Беляев заводил дружбу с кем-либо из вождей, просил проводников. Дружественные индейцы приносили с собой продовольствие, показывали, где можно найти источники чистой воды.

Наконец благодаря индейцам экспедиция открыла и нанесла на карту большое озеро с пресной водой, столь необходимой в этих довольно засушливых местах. Скорее всего, озеро представляло из себя давно образовавшуюся старицу большой реки. Возможно то была старица реки Паранаиба, возможно и реки Риу-Гранди. Озеро питалось глубокодонными родниками и не давала старице пересохнуть или превратиться в болото.

При этом, благодаря исключительной общительности русского генерала, местные индейцы, до этого очень настороженно и даже враждебно относившиеся к белым пришельцам, стали верными союзниками официального Асунсьона. У них Иван Тимофеевич получил индейское имя Алебук («Сильная рука») и был выбран касиком (главой) клана Тигров. Короче говоря, он стал для индейцев не просто своим, но почти Богом. Один из парагвайских офицеров даже написал по этому поводу:

– «Если генерал Беляев когда-нибудь вздумает опубликовать свои воспоминания, люди узнают, какими трудностями, жертвами и страданиями была оплачена попытка обжить Чако и превратить индейцев, обитающих в пустыне, в наших лучших друзей и союзников в войне против боливийских захватчиков».

Пренебрегая опасностями, испытывая нужду и голод, Беляев и его спутники нанесли на карту обширнейшие участки неведомой территории, вошли в контакт с племенами, полностью оторванными от цивилизации, и разоблачили зловещие легенды, копившиеся вокруг них. Территория Чако перестала быть загадкой. На первом Конгрессе Панамериканского института географии и истории, состоявшимся в декабре 1932 года, делегат Парагвая Рамос Хименес, обосновал права своей страны на восточную часть Чако Бореаль. Выступление Хименеса базировалось на географических открытиях в Чако, совершенных под руководством «отважного ученого, которому Парагвай обязан многим». Делегатами были отмечены заслуги Беляева как картографа, биолога и климатолога, впервые составившего целостное описание этого географического района. Особо были отмечены этнографические заслуги Беляева.

Беляев положил начало исследованиям об индейцах Чако, ранее совсем не известных парагвайцам. До прихода испанцев на территорию Чако Бореаль, которая в последствии вошла в состав Парагвая, здесь господствовало сильное и многочисленное племя гуарани́. Испанцы, покорившие страну в XVI веке, пользуясь враждой местных касиков (вождей) друг к другу, не найдя там ни золота, ни серебра, ни драгоценностей, вскоре потеряли к ней интерес.

Вскоре её хозяевами сделались миссионеры-иезуиты. Они крестили индейцев и завоевали их полное доверие. Прививая им христианские нормы жизни, иезуиты приучали аборигенов к оседлому образу жизни и регулярному труду. Особенно ярко миссия иезуитов сказалась на судьбе индейцев гуарани́, которые активнее других принимали христианство. Но испанские и португальские власти решили вооружённым путём изгнать иезуитов из этих мест и положить конец их миссиям. Иезуиты не подчинились этому решению. Кровопролитная война, в которой главным защитником миссий стали гуарани́, длилась 4 года (1754–1758) и окончилась победой испано-португальских войск. Затем в 1768-м году последовало полное изгнание иезуитов из всех испанских владений в Америке. Многочисленные и богатые миссии и поселения пришли в упадок. Индейцы впали в бедность и вернулись кочевой жизни в лесах. Но некоторые миссии и поселения превратились в обычные латиноамериканские города[80].

Карта провинции Чако.

В то время как испанцы пытались препятствовать смешанным бракам, в Парагвае такие браки поощрялись. В результате образовался особый народ, на 95 % говорящий на языке гуарани́ (второй официальный язык в Парагвае), с высоким процентом индейской крови, которые с большой привязанностью относились к чистокровным индейцам, особенно к тем, кто говорил на гуарани́ и жил в отрыве от цивилизации.

Сами гуарани́ считали себя особым народом, который ничего общего не имеет с индейцами. Назвать гуарани индейцем – это значить оскорбить настолько, что он свободно мог пустить в ход нож или револьвер. Себя гуарани́ относили к белой расе. Путешествия Беляева в Чако стали первым шагом на пути к преодолению исторического отчуждения между народами Парагвая, началом долгой борьбы русского ученого за человеческие права индейского населения Чако Бореаль.

Открывая миру индейцев Чако, Беляев рассказывал о них, прежде всего, самим парагвайцам. Беляев считал, что ни в одной из американских стран коренное население не представляет такого интереса для этнографа, как в Чако Бореаль. Он отмечал, что различные группы аборигенов живут здесь на различных уровнях примитивной культуры и в различной степени контакта с цивилизацией.

Самые благородные племена Чако – тобас, мокко, сасиагуай. Они отличались высоким ростом. Внешний вид представителей этих племен, особенно в одеянии вождей, казался эталоном индейской красоты. Беляев отмечал, что безукоризненное сложение, энергичные черты лица и природное великодушие сообщают мужчинам этих племён дух благородства, а женщинам – ауру чистоты. Наиболее многочисленное и наиболее сопротивляющееся напору цивилизации было племя чиригуанос. Но они вели себя мирно, если не чувствовали опасности по отношению к своим женщинам. При описании племени чамакоко, Беляев отмечает, то мужчины были низкого роста, но очень выносливы и трудолюбивы. Женщинам этого племени нравилось раскрашивать лица и пользоваться ароматическими веществами. В целом индейцы Чако – порядочные и высокоморальные люди, физически превосходящие многих других. Они очень умеренны во всем, лишены жажды денег. Беляев считал, что путь к открытию их способностей лежит через серьезное отношение к ним.

Как лингвист Беляев составил словари испанский-макка и испанский-чамакоко. Он сделал доклад о языке племени макка, где выделил санскритские корни обоих индейских языков и проследил их восхождение к общей индоевропейской основе. Ему принадлежит теория об азиатской прародине коренных жителей Американского континента, которая была подкреплена записями фольклора индейцев макка и чамакоко, собранными исследователем во время путешествий в Чако.

Ряд трудов Беляев посвятил религии индейцев Чако. Он убеждённо свидетельствовал о схожести верований индейцев с ветхозаветными сюжетами, о глубине их религиозного чувства и в этой связи об универсальном характере основ христианской морали. Беляев разработал новаторский подход к вопросу о приобщении индейцев к современной цивилизации. Он принципиально выступал против любого насилия или навязывания индейцам европейской культуры сверху. Своей практической деятельностью он отстаивал принцип взаимообогащения культур Старого и Нового Света задолго до того, как эта концепция получила широкое признание в Латинской Америке. Всечеловечность Русского Православного Человека в который раз во всей полноте явила себя теперь уже в Новом свете.

Результаты исследований группы Беляева пригодились Парагваю достаточно скоро, так как 15 июня 1932 года боливийские войска внезапно атаковали парагвайскую армию.

Александра Александровна – Аля (как звал её Иван в семье) провожала мужа на фронт. Она собрала вещи, накормила Ивана, заварила чай. Сидя за столом они вели невесёлый, тревожный разговор.

– Я понимаю, Саша, что тебе нелегко отпускать меня на войну. Но тебе ведь не привыкать, – произнес Беляев после продолжительного молчания.

– Иван, знаю, что будешь осторожен и не полезешь на рожон. Ты уже не молод, а там нужны силы. Если что-то случится я надолго тебя не переживу, – отвечала Александра.

– Поверь, у меня хватит опыта, сохранить себя. Обещаю.

– Да, не забывай о своём обещании. А я буду молиться за тебя каждый день по несколько раз, – настаивала жена.

– Милая, ты даже не представляешь сколько раз твоя молитва спасала меня. Я чувствовал её в самые опасные моменты моей жизни, – успокаивал её Иван.

– И ещё, прошу тебя, ради Бога, помни не только обо мне, и о тех кому ты ещё очень нужен в этой жизни.

Слёзы навернулись ей на глаза. Дрожь и слёзы слышались в её голосе.

– Хорошо, моя дорогая, – обещал он.

Потом они пили чай. После чая Иван поднялся из-за стола и прочёл благодарственную молитву. Затем взяв вещмешок и чемодан в руки, направился к выходу. Александра провожала его. Они вышли во внутренний дворик своей небольшой усадьбы.

Стояла влажная, но тёплая погода. Небо было затянуто облаками. На улице накрапывал лёгкий дождь. С ветвей пальм и с широких листьев шёлковых деревьев стекали ручейки дождевой воды.

Александра троекратно поцеловала мужа и перекрестила его. Он целовал её в уста. Так они распрощались. За ним пришла легковая машина. Иван погрузил на заднее сиденье свои вещи и, усевшись рядом с водителем, отправился в дальний путь на запад.

Уже в августе 1932-го года Беляев отправился с отрядом в 6 тысяч штыков и сабель вверх по реке Парагвай, чтобы освободить захваченный боливийцами форт «Карлос Антонио Лопес». Однако главным врагом оказались не боливийцы, успевшие к приходу Беляева покинуть форт, а малярия. Вскоре весь отряд был поражен болезнью. Тем временем главные силы боливийцев переместились на более освоенные ими территории к югу от Питиантуты.

Сам Беляев сообщает о тех событиях так:

– «По взятии обратно Питиантуты я остался там для организации обороны на случай возможного ответа со стороны боливийцев. Вскоре весь маленький отряд, в том числе и я, стал жертвой малярии, занесенной боливийцами. Никаких медикаментов не было, патрулирование неслось лишь теми, у кого не было в этот день пароксизма. В сущности, это было совершенно напрасно, боливийцы обрушились на главный фронт. Очнувшись от пароксизма, я сел на коня и в пять переходов, по 30 км каждый, достиг Касадо (ж.д.), находившейся в 160 км. Четверо моих индейцев шли за мной следом, прибывая на полуденный завал. Я расседлывал и пускал пастись коня, а сам оставался почти без чувств до следующего утра, когда снова мог сесть в седло. Следующий день я шел беспрерывно, а на следующий – лишь опять до 12 часов дня.

Температура доходила до плюс 41 градуса. К счастью, индейцы были здоровы и своими заботами окружали меня, как только мы подходили к бивуаку. На железной дороге заботами капитана Ингрос, командира саперного батальона, я был погружен в вагон, снабжен хиной, целый ящик которой был отправлен в Питиантуту, и прибыл в порт Касадо. Заботами профессора Рекальде и уходом С. де Эстигаррибия и дона Хозе Касадо я был поставлен на ноги в восемь дней и тотчас вновь уехал в распоряжение командующего под Бокероном».

Сам ещё страдавший от малярии, в сопровождении четырех индейцев Беляев отправился под форт «Бокерон», где развернулись решающие бои. Туда он прибыл в сентябре. Там вместе со своим русским соратником майором Василием Серебряковым Беляев принял участие в планировании и строительстве аэродрома.

В начале боевые действия представляли собой беспорядочные и малоэффективные стычки в джунглях и борьбу за отдельные укрепленные пункты. Потом постепенно стало складываться какое-то подобие линии фронта. Обе стороны возводили на контролируемых ими территориях земляные укрепления. Парагвайцы, руководимые Беляевым, добавили к этому широкую сеть минных полей. Обе армии зарылись в землю и опутали свои позиции колючей проволокой. Беляеву пришлось позаботиться и о том, чтобы построить ряд укрепленных позиций и максимально блокировать осаждённый форт.

Его воспоминания и записи из его дневника, с последующей публикацией их в виде мемуаров, рисуют яркую картину происходивших событий и образы его соотечественников, вступивших на защиту новой Родины:

«Туда (под «Бокерон») я был вызван немедленно после первой стычки. Уже позднее, в штабе полковника Эстигаррибия, я получил телеграмму о том, что группа русских направляется в Чако: Щекин, Серебряков, Касьянов, Салазкин, Ширкин, Бутлеров, Ходолей, затем Корсаков, Малорож, Тарапченко, Дедов и Экштейн. Они были первыми. Я послал им поздравление. Вскоре они появились на фронте, а за ними Малютин, Тарапченко, Дедов. …и остальные показали себя с места блестящими офицерами.

Серебрякова я видел дважды под «Бокероном», где его бесстрашие вызывало общий восторг. «Нечего кланяться пулям, – говорил он офицерам, – ведь это неприятельские». Одна пуля пробила ему фуражку, другая прошла между ног. Накануне взятия Бокерона была дана команда – приказание атаки. Он пал ближе всех, в 20 метрах от неприятеля.

«Кэ линдо дия Gui lindo dio, – сказал он на рассвете, – пара морир! para morir». – Это было безумие, но, когда он поднялся, солдаты хватали его за ноги, чтоб не допустить встать, но он тут же пал, пробитый двумя пулями. На другой день форт выкинул белые флаги, несмотря на сопротивление коменданта полковника Марсака, так как запасы были полностью истощены, все подкрепления отбиты…

Остальные четверо были во 2-й кавалерийской у майора Ортис Кабрал, прекрасного человека и моего старого друга. Касьянов командовал эскадроном, я также его видел на линии огня, как всегда спокойного, выдержанного, выделявшегося мягкостью и деликатностью обращения.

Вскоре получил эскадрон и Бутлеров, в Доброармии бывший у Слащева и выработавшийся в партизанской войне. Я видел его позднее. Он обладал великолепной ориентировкой, ясным взглядом, абсолютным хладнокровием в делах. Выражался он по-испански плохо, держал ординарца, который передавал его лаконические, но ясные приказания на гварани (гуарани́), но его командование вселяло полную веру в подчиненных…

Полковник Эстигаррибия оставил меня в своем распоряжении и поручил мне наблюдение за артиллерией, которая была прекрасно подготовлена технически, обладала идеальным вооружением, но не имела наблюдательных аппаратов и только лишь ничтожное количество телефонного имущества. Благодаря этому лишь личным примером было возможно убедить того или другого юного офицера наблюдать свои выстрелы – в этих случаях двумя-тремя снарядами достигался полный успех.

В то же время это дало мне возможность бывать на всех передовых линиях и создавать ясную картину происходящего, о чем командование судило лишь по донесениям.

Я пытался убедить Командующего дать мне полное распоряжение 4 орудия с 500 снарядами и телефоном, ручаясь разбить укрепление за два часа времени, как делал это в Великую войну. О том же неизменно старались и прочие русские офицеры. Но я встретил совершенно непонятное тупое сопротивление и единственно, чем мог быть полезен, случайно вырывая инициативу на короткий момент.

800 солдат и офицеров гарнизона «Бокерон» сдались окружавшим их 3000 парагвайцев исключительно вследствие его полной изоляции, т. к. попытки подвести подкрепление извне были ведены недостаточными силами и своевременно ликвидированы. При дальнейшем наступлении я двигался с передовыми частями в направлении на форт Сааведру, ставший главным очагом неприятельского сопротивления, и при взятии Джукрос, Аро и Алигуате с цепями вошел в Платопильос. Оттуда одним ударом можно было выйти на сообщения Сааведры в Муньосе, но генерал Эстигаррибия не принимал доводов подчиненных, а меня, хоть и выслушивал, но, в большинстве случаев, безрезультатно…

Если взятие Питиантуты означало 25 процентов от общего успеха, то “Бокерон” уже довел его до 50 процентов, и лишь ряд последующих ошибок затянул войну на три года».

За операцию по взятию форта «Бокерон» Иван Тимофеевич Беляев в соответствии с декретом президента республики Эрнесто Айала получил воинское звание – дивизионный генерал. Вскоре он был назначен инспектором артиллерии при штабе командующего парагвайскими войсками в Чако полковника Эстигаррибиа. После взятия «Бокерона», парагвайские войска отбили у боливийцев и форт «Корралес», потерянный в первые дни войны. Но при попытке штурмовать боливийские укрепления, построенные в Чако еще до начала войны, парагвайцы были отброшены с большими потерями.

Целью задуманного генералом Кундтом наступления был выход к реке Парагвай в районе города Консепсьон, что позволило бы боливийцам перерезать тыловые коммуникации парагвайской армии. На направлении намеченного главного удара находился парагвайский форт «Нанава», в районе которого Гансом Кундтом было заблаговременно создано почти двукратное превосходство в силах. Однако вероятность удара на форт «Нанава» рассматривалась Беляевым еще во время его экспедиции в Чако в январе – феврале 1925-го года. Тогда он тщательно исследовал всю близлежащую местность, выявил ее тактические характеристики, подготовил в специальном докладе министру обороны предложения по усилению оборонительных сооружений, составил подробные карты местности.

Перед самым началом боливийского наступления генералы Иван Беляев и Николай Эрн хорошо подготовили форт к обороне. Под их руководством возвели новые укрепления и усилили старые. Чтобы сбить с толку боливийскую авиацию, имеющую подавляющее превосходство в воздухе были спланированы и искусно изготовлены ложные артиллерийские позиции. Оборонительные сооружения создавались в том числе и из подручного материала – из крепчайшей древесины кебрачо, в изобилии имеющейся в этой части провинции Чако.

Таким образом, удар по форту «Нанава» не стал неожиданным. Несмотря на подавляющее превосходство Боливии в боевой технике и живой силе, их наступление ожидали огромные трудности, так как боливийцы плохо знали местность, а местные индейцы встретили их враждебно. Парагвайская же армия имела подробные карты, составленные Беляевым. Те же индейцы с готовностью помогали ей, служа проводниками по непроходимым для чужаков болотам.

Уже 2-го января 1933-го года боливийские самолеты произвели бомбардировку позиций парагвайских войск, заблокированных в форте «Нанава». 10-го января 1933-го года боливийские войска при поддержке с воздуха трех эскадрилий бомбардировщиков начали штурм форта «Нанава», обороняемого частями 5-й парагвайской дивизии подполковника Луиса Иррасабаля.

Фронтовой опыт подсказал генералу Ивану Беляеву, как ослабить давление боливийских частей на форт «Нанава». В 1915– 1916-м годах он сражался с германцами в Карпатах – пересеченной и лесистой местности. Да и Николай Эрн имел немалый опыт партизанской борьбы и специальных операций, так как большую часть Первой Мировой провёл в Экспедиционном корпусе генерала Баратова в Месопотамии. Вот тогда обоим генералам и пришла интересная и оригинальная идея.

Братья Лев и Игорь Оранжереевы приехали в форт «Нанава» по приглашению Ивана Тимофеевича в самом начале 1933-го года.

Старшие офицеры из состава 5-дивизии во главе с её командиром были собраны в штабной палатке на совещание. Слово взял генерал Иван Беляев.

– Señores oficiales, los hemos reunido para discutir un asunto importante. Tenemos que formar un equipo pequeño pero especial, compuesto exclusivamente por voluntaries. Pero estos voluntarios solo pueden ser indios que conocen bien estos lugares. (Господа офицеры, мы собрали вас, чтобы обсудить важный вопрос. Нам необходимо сформировать небольшой, но специальный отряд, состоящий исключительно из добровольцев. Но этими добровольцами могут быть лишь индейцы, хорошо знающие эти места), – начал генерал.

– Señores, veo que sus palabras del respetado general Belyaev causan cierta sorpresa. Y por lo tanto, agregaré de mí mismo que este escuadrón realizará tareas exclusivamente especiales. Estas tareas incluyen: redadas de reconocimiento, sabotajes, provocaciones, ataques falsos, distracciones, simulaciones (Господа, вижу, что у вас слова уважаемого генерала Беляева вызывают определённое удивление. И потому добавлю от себя, что этот отряд будет выполнять исключительно особые задания. К этим заданиям относятся: разведывательные рейды, диверсии, провокации, ложные, отвлекающие удары, имитации), – добавил от себя полковник Иррасабаль

– ¿Quién estará al mando de esta unidad? Se necesita un buen conocimiento de las lenguas indígenas. (Кто будет командовать этим отрядом? Здесь нужно хорошее знание индейских языков) – задал вопрос командир 3-го пехотного полка майор Салазкин.

– Quiero presentarles a los señores de los Invernaderos (Оранжереевых) que me conocen desde hace mucho tiempo y que conocen bien la provincia del Chaco. Han realizado varias operaciones de reconocimiento conmigo en esta área y conocen bien varios idiomas y dialectos indios. (Хочу представить вам давно знакомых мне и хорошо знающих провинцию Чако господ Оранжереевых. Они неоднократно совершали со мной разведывательные операции в этой местности и неплохо знают несколько индейских языков и диалектов), – добавил Беляев и указал на Льва и Игоря.

Те встали и поклонились окружающим. Один из батальонных командиров офицер-метис задал вопрос на языке гуарани́. Лев, быстро и охотно отвечал тому. Это вызвало удивление и одобрение у многих присутствующих. Все заговорили, обсуждая предстоящее начинание.

– Señores oficiales, les pido que trabajen en sus compañías, batallones y regimientos e identifiquen a los voluntarios más confiables. Tendrán que explicar el propósito de la organización del destacamento y enviarlos a la sede de la division. (Господа офицеры, прошу провести работу в ваших ротах, батальонах и полках и выявить наиболее надёжных добровольцев. Этим людям надо будет объяснить цель организации отряда, и направить их в штаб дивизии), – произнёс генерал Николай Эрн, прерывая оживление среди офицеров.

– Caballeros, necesitamos asignar voluntarios 15–20 de cada batallón. En general, tenemos que recoger 150–200 los guerreros más inteligentes y listos para el combate. Y dígales que eligen sus propias armas. (Господа, нужно выделить по 15–20 добровольцев от каждого батальона. В общем нам нужно собрать 150–200 наиболее сообразительных и боеспособных воинов. И скажите им, что они сами выбирают себе оружие), – добавил генерал Беляев.

– Caballeros, les pido que procedan a esta tarea de inmediato. Considere que la orden ya ha entrado en vigor. (Господа, прошу приступить к исполнению данного поручения немедленно. Считайте, что приказ уже вступил в силу), – завершил дискуссию полковник Иррасабаль.

Через три дня в небольшом лагере, устроенном в зарослях в миле восточнее форта, было сформировано три отряда. В главном отряде числилось около ста воинов. Этим отрядом руководили братья Оранжереевы. Два вспомогательных отряда насчитывали по тридцать человек с небольшим. Этими отрядами руководили офицеры-метисы, хорошо знавшие язык гуарани́ и иных индейских племён области Чако.

Генералы Беляев и Эрн вместе с полковником Иррасабалем устроили смотр этим специальным группам. Солдаты этих отрядов были вооружены винтовками, гранатами, мачете. Но кроме того у многих воинов были луки со стрелами, копья для метания, боевые топорики, ножи. Большая часть воинов была одета в маскировочные куртки и штаны, но были и те, кто не носил ничего кроме штанов, но нанёс на тело боевую, маскировочную раскраску.

Наступившей ночью все три группы ушли малоизвестными тропами в тылы боливийской армии и растаяли в джунглях на западе. Никто не заметил этого выдвижения. Даже часовые и секреты парагвайских войск ничего странного не увидели и не услышали той ночью. Все задачи этих диверсионных отрядов были известны только старшим и высшим офицерам парагвайской армии и потому хранились в тайне.

Тёплая, летняя январская ночь спустилась на джунгли провинции Чако. Мириады насекомых издавали какие-то понятные им одним звуки ночной жизни, свистя, треща, жужжа, и подзуживая. Полная Луна высветлила небеса. Вокруг небольшого лагеря боливийских войск, расположившегося на пространстве, поросшем кустарником, казалось всё было тихо. Трое часовых с винтовками и примкнутыми штыками прохаживались по периметру лагеря и негромко перекрикивались, вероятно озвучивая пароли.

Спустя два часа после того как стемнело и в лагере произвели отбой, небольшая группа индейцев, одетых в камуфляж или разрисованных по всему торсу под окраску джунглей подобралась к часовым и одновременно сняла их стрелами. Каждого часового поразили не менее, чем три стрелы и каждый пал на землю без звука. Лагерь спал. Затем индейцы бесшумно подобрались к обозу, в котором на больших возах были установлены шесть железных бочек объёмом по 500 литров. От бочек пахло бензином и соляркой. Индейцы подложили под бочки по паре гранат, обвязали их бикфордовым шнуром и протянули шнуры длинной по пятьдесят метров. Как только шнуры были подожжены, диверсанты отбежали от лагеря метров на двадцать пять. Через полторы минуты под двумя бочками рванули гранаты. Пламя взрыва охватило ещё две бочки. Ещё две бочки были подожжены и подорваны индейскими стрелами, у наконечников которых были зажжены пучки смолёной пакли.

В боливийском лагере всё пришло в замешательство. Схватывались огнём палатки, горели возы с продовольствием, горело оружие, шквал огня жёг и убивал людей. В ту ночь со стороны высоты, которую занимал форт «Нанава», было хорошо видно, как милях в 12-ти юго-западнее полыхнуло большое зарево и спустя секунд десять до ушей парагвайцев, оборонявших форт, донёсся гул далёких взрывов.

Ещё через день диверсионная группа под руководством братьев Оранжереевых произвела подрыв и уничтожение транспорта, доставлявшего снаряды и патроны. Транспорт двигался на восток по дороге, пробитой в джунглях, в 20 милях северо-западнее форта. И опять в ход пошли индейские ножи, луки со стрелами, несущими горящую паклю, а затем копья и гранаты. Когда повозки и машины охватил огонь, стали рваться снаряды. Осколки поражали людей, секли джунгли, срубая ветви, а порой лианы и стволы деревьев. Транспорт и многие солдаты, сопровождавшие его, были уничтожены. Боливийцы, оставшиеся в живых, сдались в плен.

Существенное численное и техническое преимущество боливийцев всё отчётливее сводилось на нет, из-за их оторванности на 300 километров от тыловых баз. Отсутствие железнодорожного транспорта и труднопроходимых джунглей сделали своё дело. К 20-му января штурм форта окончательно провалился. Наступило временное затишье.

Диверсионные группы братьев Оранжереевых возвратились из рейда к исходу января. Они взорвали и уничтожили ещё два транспорта с оружием и продовольствием. В отдельном лагере в окрестностях форта они находились на отдыхе около двух недель. Затем пополнив личный состав, боеприпасы и продовольствие, они вновь ушли в джунгли на запад.

Но парагвайское командование понимая, что боливийцы не остановятся на этом. Генерал Беляев ещё трижды приезжал в округу форта и руководил инженерными работами.

10-го мая 1933-го года Парагвай наконец-то официально объявил войну Боливии. 3-го июня парагвайская авиация нанесла удар по боливийскому укрепленному пункту Платинильос. Следомб-го июля 1933-го года боливийские войска начали новый штурм форта «Нанава». На этот раз наступление шло под прикрытием двух огромных почти семитонных танков «Виккерс», управляемых немецкими капитанами Брандтом и фон Криесом. С воздуха атаку поддерживали десять бомбардировщиков. Впереди наступавших колонн шли устрашающего вида огнеметчики. Парагвайцы ответили на это градом гранат и артиллерийским огнем. Один из головных танков, подожженных парагвайцами, надолго задержал общее наступление. Другой «Виккерс» удалось остановить за шестьдесят метров до передовых окопов.

Отбив восемь волн боливийских атак на форт «Нанава», 14-го июля 1933-го года парагвайцы перешли в решительное контрнаступление. Боливийские потери вновь составили свыше 2-х тысяч человек. Ставший к тому времени генералом Хосе Феликс Эстигаррибиа, посетивший поле битвы под Нанавой, был поражен видом искалеченных тел, оторванных рук и ног боливийских солдат, разметанных убийственным огнем парагвайской артиллерии по всем близлежащим деревьям.

В сражении за форт «Нанава» генерал Кундт принес в жертву лучшую часть своей армии. Общие боливийские потери составили свыше 4-х тысяч человек. Парагвайцами же по инициативе начальника Генштаба парагвайской армии Беляева, неплохо знавшего прямолинейность тактики немецкого генерала и хорошо изучившего приемы германской армии на полях Первой Мировой войны, были созданы укрепрайоны, оснащенные минометами, пулеметами и окруженные минными полями с колючей проволокой. С этих баз парагвайцы совершали рейды против боливийцев.

Солдаты и офицеры парагвайской армии у захваченного боливийского танка.

К октябрю месяцу поражение боливийцев стало очевидным. Более того, парагвайские войска генерала Эстигаррибиа начали хорошо подготовленное наступление вдоль рек Пилькомайо и Монте-Линдо в северо-западном направлении.

В ноябре 1933-го года президент Боливии Даниэль Доминго Саламанка отправил генерала Кундта в отставку с поста главнокомандующего. Эта отставка стала следствием не только военных неудач, но и пошатнувшегося положения самого президента, обвиненного оппозицией во всех военных просчетах. На пост главнокомандующего был назначен генерал Энрике Пеньяранда дель Кастилло.

В конце 1933-го года по инициативе Ивана Тимофеевича и его брата Николая, а также парагвайского консула Хуана Лапьерра в Париже был создан «Колонизационный центр по организации иммиграции в Парагвай». Центр начал вербовку бывших офицеров и солдат белых армий в армию Парагвая. Почетным председателем центра был избран бывший председатель Донского правительства и преемник Петра Николаевича Краснова на посту атамана Войска Донского Африкан Петрович Богаевский[81]. Два раза в месяц начала выходить газета «Paraguay», девизом которой стали слова: «Европа не оправдала наших надежд. Парагвай – страна будущего».

Для организации русских колоний парагвайским правительством были выделены большие территории в междуречье рек Парагвай и Парана. В это же время Парагвай и Боливия заключили очередное «Рождественское перемирие».

9-го января 1934-го года, по истечении трехнедельного перемирия, парагвайские войска начали новое наступление в Чако. Теперь главный удар был направлен на боливийский форт «Балливиан» на реке Пилькомайо. Однако уже в начале марта боливийские войска остановили парагвайское наступление.

В апреле 1934-го года из Марселя в Южную Америку отправился первый пароход с русскими эмигрантами – около 100 казаков Добровольческой армии. В письме к генералу Ивану Беляеву председатель «Колонизационного центра» атаман Африкан Богаевский отметил «уверенность казаков в покровительстве» Беляева и выразил надежду на «беспрепятственное продолжение начатого процесса».

В начале мая 1934-го года боливийские войска атаковали передовой парагвайский форт «Канада». Форт был окружен, но парагвайские летчики организовали снабжение гарнизона по воздуху. 25-го мая подошедшие на подмогу парагвайские части деблокировали гарнизон форта «Канада». В июне месяце парагвайские войска вновь начали наступление на форт «Балливиан».

В начале июля 1934-го года Николай Беляев брат Ивана Тимофеевича проводил из Марселя вторую группу – 90 человек русских эмигрантов. В августе была подготовлена к отправке третья группа.

В это же время неугомонный Беляев разработал и подал для рассмотрения в Палату депутатов парагвайского парламента проект закона о правах и привилегиях русских переселенцев. Этот проект предусматривал свободу вероисповедания, создание национальных школ, сохранение казачьих обычаев и традиций, общинного владения землей. Проект вводил полный запрет на продажу спиртных напитков ближе, чем за пять километров от создаваемых станиц. В нем отвергалась дискриминация приезжающих по возрасту, полу, имущественному положению, физическим или умственным способностям. Все прибывающие освобождались на десять лет от уплаты пошлины на ввоз имущества.

Всего до конца 1934-го года в Парагвай было отправлено шесть групп русских эмигрантов. Теперь это движение приобрело массовый характер.

К концу 1934-го года парагвайскими войсками было захвачено более 30 тысяч пленных боливийцев. Наступил 1935-й год, и парагвайские войска перенесли боевые действия на территорию собственно Боливии, атаковав нефтяные месторождения у города Вилья-Монтес в шестидесяти километрах севернее аргентинской границы. В апреле месяце боливийская оборона была прорвана парагвайскими войсками по всему фронту. В конце мая боливийский гарнизон города Вилья-Монтес был окружен со всех сторон.

Парагвайские солдаты двигались на запад, распевая русские солдатские песни, переведенные на испанский язык и язык гуарани́. Тем временем генерал Беляев сопровождал в поездке по Чако специальную комиссию Лиги Наций по примирению. Последние победы Парагвая в корне изменили дипломатическую конъюнктуру. Возглавлявший комиссию американский дипломат Николсон остался очень доволен разумной и конструктивной политикой Парагвая. Он был потрясен военными успехами страны и развитием событий на фронтах. При этом комиссия Лиги Наций была в корне не удовлетворена позицией Боливии, не позволившей ее членам посетить боевые позиции боливийских войск в Чако

В частности, «Записках русского изгнанника» Беляев рассказывает, как после взятия города Питиантута парагвайскими войсками он занимался организацией его обороны на случай контратаки боливийцев[82].

Парагвайское наступление прекратилось лишь в 1935-м году. Подойдя вплотную к боливийскому нагорью, армия из-за растянутости коммуникаций вынуждена была остановиться. Истощенная же до предела Боливия уже не могла организовать эффективного контрудара. В этих условиях правительство Боливии обратилось в Лигу Наций с просьбой о посредничестве в заключении перемирия с Парагваем.

В результате 12-го июня 1935-го года между Боливией и Парагваем было подписано соглашение о прекращении огня, которое фактически завершило Чакскую войну, в ходе которой погибло 89 тысяч боливийцев и 40 тысяч парагвайцев (в плену оказалась почти вся боливийская армия – 300 тысяч человек).

28-го октября 1935-го года был подписан мирный договор между Боливией и Парагваем. После этого в Буэнос-Айресе открылась затянувшаяся на три года мирная конференция, и только в 1938-м году был подписал Договор о мире, дружбе и границах, в соответствии с которым Парагвай сохранил за собой три четверти территории Чако, а Боливия в обмен получила выход к реке Парагвай в узкой двадцатикилометровой полосе. Впрочем, это приобретение оказалось бесполезным – порт и железная дорога к нему так и не были построены. Но главная причина, из-за которой началась война, оказалась несостоятельной – никакой нефти в Чако так и не было обнаружено.

Карта военных действий, составленная генералом Этигаррибия

Асунсьон – площадь Героев, белокаменный Национальный пантеон… Здесь покоится прах защитников Парагвая. На металлических дощечках – сотни имён, составляющих славу страны: имён испанских, индейских и… русских… Русские имена в парагвайской столице и других городах страны носят улицы и проспекты: «Команданте Беляев», «Команданте Саласкин», «Команданте Канонников», «Офисьеро Серебряков» и другие. На карте Асунсьона значится «улица России». На западе страны есть город «Фортин-Серебряков». Там же стоит памятник русскому генералу Беляеву – главному военному советнику парагвайской армии… В какие только концы света не забросила судьба русских воинов в изгнании! И здесь, в отдаленном уголке мира, вписали они свои имена на скрижали русской доблести и чести.

Замечательно приятное впечатление производит Русская Церковь Асунсьона. Маленькая, уютная под громадным развесистым деревом на ветвях которого кричат дикие попугаи. С помощью русского протопресвитера Константина Изразцова построена она самими русским населением Асунсьона. Вся утварь, плащаница, ковчежец, большие подсвечники и все остальное сделано руками прихожан. По стенам висят иконы, украшенные полотенцами с русской вышивкой, цветами. На редкость прекрасный хор под регентством доктора Гайдукова поёт в храме. Хорошо ведет службу отец Михаил Кляревский. Каждое слово произносит с большим чувством. После окончания Чакской войны (1932–1935) в храме поместили шесть небольших плит, на которых выбиты имена шестерых русских офицеров, погибших в этой войне.

Генерал Беляев. В 1937 году Беляев, к тому времени уже оставивший военную службу, стал во главе борьбы за права парагвайских индейцев. Но Национальный патронат по делам индейцев, которым руководил Беляев, не получил ни денег, ни земель для организации колоний, а сам директор вскоре был смещён со своего поста.

В апреле 1938-го года в Национальном театре Асунсьона с аншлагом прошла премьера спектакля первого в истории Америки индейского театра об участии индейцев в Чакской войне. Через некоторое время труппа из 40 человек под руководством Беляева выехала на гастроли в Буэнос-Айрес, где их ждал громкий успех.

В октябре 1943-го года Беляев наконец получил «добро» на создание первой индейской колонии, которой было присвоено имя Бартоломе де лас Касаса. В следующем году Беляева восстановили в должности директора Национального патроната по делам индейцев с признанием всех прошлых заслуг и присвоением звания Генерального администратора индейских колоний.

Когда началась Великая Отечественная война и Гитлер бросил свои дивизии на СССР, а стало быть – на Россию, белый генерал Беляев с болью в сердце переживал первые поражения, понесённые Красной Армией. А ведь еще двадцать один год назад он сам сражался против этой армии. Но теперь – в 1941-м эта Красная Армия являлась плоть от плоти вооружёнными силами Красной, но живой России. Тогда с 1941-го до конца 1950-х годов в парагвайских избах и домах русских эмигрантов на стенах рядом с портретами государя-императора Николая II стали вешать портреты генерала, а потом и маршала Георгия Жукова. После 1945-го года маршала уже изображали в погонах, со звёздами и крестами на отвороте классического, офицерского русского кителя XIX-го века. Перед иконами, которые были вывезены из России, горели лампады. За тридевять земель от Родины, русские люди в Латинской Америке молились за Победу русского оружия в страшной войне на уничтожение против германского нацизма.

Во время Второй Мировой войны генерал Беляев поддержал СССР в борьбе с Германией. Умер Иван Тимофеевич 19-го января 1957-го года в Асунсьоне. По завещанию генерала, его тело было передано совету старейшин гуарани для погребения на территории индейских поселений в специально устроенном по такому случаю саркофаге. Хоронили Ивана Беляева с воинскими почестями как генерала, почётного гражданина Парагвая и почётного администратора индейских колоний.

Рукопись воспоминаний генерала Беляева была привезена в СССР из Аргентины ещё в 1960-ые годы племянницей генерала реэмигранткой Е. М. Спиридоновой. Комментарии к тексту были составлены дальней родственницей И. В. Кузнецовой. В 1970-е годы архив Ивана Тимофеевича Беляева взялась изучать этнограф В. А. Вышневецкая (Прищепова). Тогда в России о генерале Беляеве появились её первые печатные работы. За первые два десятилетия XXI века об Иване Тимофеевиче сказано довольно много: опубликованы монографии Б. Мартынова «Парагвайский Миклухо-Маклай» и «Русский Парагвай. Повесть о генерале Беляеве, людях и событиях прошлого века», статьи И. Кузнецовой, Н. Гладышевой. Все исследователи высоко оценивают деятельность Ивана Тимофеевича как гуманиста и подвижника. Все авторы отмечают его громадный вклад в сближение русского и парагвайского народов. Впервые российский читатель смог познакомится с первоисточником – с мемуарами бывшего белого генерала, русского подвижника и героя Парагвая.

Генерал Эрн. Об этом русском герое Парагвая немалую информацию в своих воспоминаниях оставила его дочь Наталья.

«Война проходила далеко от Асунсьона, так что нас она не коснулась. В это время в Асунсьоне делали спектакли с благотворительной целью, чтобы помогать госпиталям… После войны папа остался на военной службе, работал в Генеральном Штабе до конца своей жизни. Последнее время по болезни он перестал ходить на службу и хотел выйти в отставку. Но его очень любили офицеры, и правительство ему отказало в отставке и сказало, что он умрет, будучи членом войска. Так до конца своей жизни он получал свое генеральское жалование и мог спокойно жить. На русском поприще папа тоже много чего сделал для русской колонии. Его усилиями была построена церковь, хотя ни у кого не было денег и их было мало, но папа настоял, они заняли деньги и построили храм. Также основал русскую библиотеку и образовал русское общество «Union Rusa», которое имело свое здание, где люди могли встречаться».

По свидетельствам дочери Николай Эрн продолжал помогать русским, приезжавшим в Латинскую Америку во время Второй Мировой войны. Большая эмиграция русских из Манчжурии и из Северного Китая, также наблюдалась после 1945-го года, когда Китай выбрал путь коммунистической ориентации. Этим людям Эрн помогал, чем мог, до конца своих дней. Но в его деятельности не были исключены ошибки и заблуждения, вызванные неприятием коммунистической идеологии, но которые можно если не оправдать, так объяснить. В годы Корейской войны 1950–1953-го годов Эрн занимался вербовкой русских эмигрантов в армию США.

Кроме храма, в имении, арендованном в нескольких километрах от Асунсьона, Николай Францевич и местный священник Котляревский устроили обитель, в которой они организовали куриную ферму и завели пчеловодство. Здесь же наладили кустарное производство восковых церковных свечей. Предполагалось, что там за небольшую плату может найти приют любой одинокий русский человек, ищущий тихой трудовой жизни.

В последние годы жизни генерал Эрн много писал на религиозные темы. В 1948-м году в Асунсьоне Братством имени Святого Апостола Иоанна Богослова была издана брошюра Николая Францевича «Жизнь и духовное миросозерцание Екатерины Сиенской», в 1951-м – «Хвалебная песнь Божией Матери», а в 1954-м – «Внутренняя Мистическая жизнь души христианской». В 1960-х он издавал Духовные листки «У ног Христа», в которых печатал свои статьи: «Жажда духовного перерождения», «Живое чувство бытия Бога», «Духовная эволюция». В последние годы жизни он разрабатывал историю 16-го драгунского Тверского полка. Скончался Николай Францевич 19-го июля 1972-го года в Асунсьоне.

Его жена – Мария Давыдовна Эрн (урожденная Векилова) – скончалась в Асунсьоне 26-го января 1963-го года. Их сын Борис Николаевич Эрн с 1936-го по 1949-й годы продолжал службу офицером в парагвайской армии. Позже он переехал в США, поселился в Нью-Йорке и стал там издателем знаменитой «Русской газеты». Полковник Сергей Францевич Эрн после войны работал инженером и внес большой вклад в строительство Асунсьона.

Наталия (Tala Ern de Retivoff), дочь Николая Францевича и Марии Давыдовны Эрн, известна как основательница одной из первых в Латинской Америке школ классического балета (сначала «Academia de Danzas», а потом «Ballet Cl: isico у Moderno Municipal»). Ее муж – Сергей Митрофанович Ретивов – тоже кадровый военный, но больше известен как ученый-исследователь бассейна реки Конго в Африке, как автор нескольких книг. В Парагвае его отец Митрофан Иванович работал врачом Красного Креста.

Только участие русских офицеров смогло превратить десятки тысяч мобилизованных неграмотных парагвайских крестьян в настоящую армию, способную защитить свою страну. Участие русских солдат и офицеров в Чакской войне было весьма весомым: русские были начальниками штабов, командирами дивизий и полков, батарей и батальонов, рот и даже взводов… Такого вклада русского офицерства в оборону чужой страны, ставшей второй Родиной, не знала ни одна страна в мире.

Историк и исследователь А. Р. Кармен[83] констатировал: «Под их командованием успешно воевали пехотные части, эскадроны и артиллерийские батареи на всех фронтах. Они обучали своих парагвайских коллег искусству фортификации, бомбометания, современной тактике боя, своим примером и героизмом не раз поднимали солдат в атаку, а их гибель всегда была достойна славы русского офицера».

Армию Парагвая фактически пришлось создавать с нуля. Если к началу 30-х годов парагвайцы имели лишь малочисленные военизированные отряды, то к концу войны русскими офицерами была создана мощная регулярная армия в полном смысле этого слова. В ней уже служили: артиллерийские специалисты, блестящие кавалерийские офицеры, военные инженеры, связисты, картографы, инструкторы по всем видам вооружения, военные врачи и ветеринары. К тому же, в отличие от германских, чешских, чилийских военных советников, а также наемников в боливийской армии, русские сражались не за деньги, а за независимость страны, которую хотели видеть и видели своей Родиной. Великолепная подготовка русских, их опыт Первой Мировой и Гражданской войн дали блестящие результаты. И это притом, что армия противника абсолютно доминировала в живой силе и боевой технике. Многие из русских принесли на алтарь спасения Нового Отечества свои жизни. Но эти люди реализовали себя до конца…

Ну а что касается философского, теософского и духовного осмысления тех событий и русских героев – их участников, то волей Провидения эти люди обрели Новую Родину, так как заслужили её, ибо были готовы к этому подвигу. В отличие от миллионов тех белоэмигрантов, кто остался в Европе, так или иначе приближая или ожидая краха Советской власти, они решились предоставить России «возможность» жить и развиваться так, как в своё время захотел её народ, временно выбравший путь не «Божьей милости», а «Божьего попущения»! Мало того, русская эмиграция привнесла в Латинскую Америку живое слово Православной Церкви. Духовный опыт и многовековая история Российского бытия далеко от Родной земли, проявленные этими людьми, стали исполнением канонов и правил Русского Всечеловечества.

Офицеры и солдаты Парагвая

Офицеры и солдаты боливийской армии

Офицеры и солдаты парагвайской и боливийской армий

Боливийский экипаж у бронемашины

Парагвайские солдаты на привале

Боливийская техника, захваченная парагвайцами

Боливийские орудия, захваченные парагвайцами

Беляев И. Т. Записки русского изгнанника. СПб., 2009. – 399 с.

Гладышева Наталья. Уголок России в Парагвае // Спецназ России. № 11 (74) – 02 (77). 2002–2003. С. 92–113.

Шталь А. В. Малые войны 1920–1930-х годов. – М.: ACT; СПб.:Terra Fantastica, 2003. Приложение I. Война Чако. Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru.Шталь

Нечаев С. Ю. Русские в Латинской Америке. «Издательский дом «Вече», 2010.

Материалы Википедии.

Шталь А. В. Малые войны 1920–1930-х годов. – М.: ACT; СПб.:Terra Fantastica, 2003. Приложение I. Война Чако. Сайт «Военная литература»: militera.lib.ru.

Военно-воздушные силы Боливии к июню 1932-го года (началу войны) насчитывали 60 самолётов различных типов, от старых многоцелевых бипланов вроде французских «Бреге» 19А» до более современных истребителей, вроде британских «Виккерс» Тип 155 (модификаций «Боливиан скаут» и «Вэндэйс»).

Парагвайская авиация к началу войны состояла всего из 17 самолётов, преимущественно раритетов. В их число входили старые итальянские разведчики «Ансальдо», два истребителя «Моран-Солнье», учебные французкие «Анрио» HD-32 и один относительно новый итальянский истребитель «Савойя» S-52. В 1929-м году этот устаревший воздушный флот пополнился 5 французскими бомбардировщиками «Потез» и истребителями-монопланами «Вибо». В том же году парагвайцы разжились учебными американскими бипланами «Консолидейтед-Флит 2».

В лучшем случае численность этих дивизий соответствовала численности европейских полков.

Бокерон – это небольшая рыбка, которая больше известна как анчоус. Водится она по всему миру и имеет разные виды. Это – тип Австралийского или Перуанского анчоуса. Но «Бокерон» – это испанское название рыбки, которая обитает в Средиземном море.

José Mano Fuerte.

В конце XIX века, когда в армии на смену винтовке система «Бердана» ввели 3-линейную винтовку, от казачьих офицеров в военную прессу стали поступать и негативные отзывы. Дело было в том, что рукоятка затвора новой казачьей винтовки имела «с вертикальной плоскостью вдвое больший угол (90 градусов) сравнительно с углом у берданки, где он был 47 градусов». Это было важно для казаков, так как рукоять затвора при ношении новой винтовки через левое плечо «всей тяжестью» упиралась в поясницу и в бедро верхового казака. Это влекло за собой «вредные последствия» и для казака, и для затвора. В 1890-е годы казачьи офицеры объясняли казачью традицию ношения винтовок, через правое плечо. «Казаки, большинство которых вооружено пиками, носят, в силу того обстоятельства, в противоположность драгунам, винтовки через правое плечо», – стали говорить казачьи офицеры уже в конце XIX века. Примечательно, что практически все кавалерийские части к началу XX века перестали вооружаться пиками. Но казачьи войска, главным образом, образом донские казаки отстояли свое право сохранять на вооружении это смертоносное, но эффективное «архаичное» оружие. Яркий ренесанс пики произошел у казаков во время Первой Мировой войны.

В переводе с испанского на русский язык «комбатанте» означает: «сражающийся», «истребитель», «воин».

Образ считается достаточно редким и аутентичным из-за того, что Богоматерь не держит на руках младенца Христа. Ее название и есть описание, ведь Богородица изображена с семью стрелами в груди. Иконография схожа с православным образом «Умягчение злых сердец». Семистрельная икона выглядит именно так, поскольку является аллегорией на евангельскую легенду. Согласно преданию, Симеон, который был еврейским священнослужителем, взял на руки Христа и понял, что он Божий сын. Праведник произнес несколько пророческих слов об Иисусе, предрек колоссальные изменения, которые он принесет миру, а Богоматери сказал «и Тебе Самой оружие пройдет душу». Считается, что именно поэтому дева Мария изображается без Христа на руках.

Предание гласит, что образ оберегает воинов и защитников; дарует выздоровление, успокаивает душу, исцеляет тело, оберегает от травм; защищает от конфликтов с людьми; смиряет человеческий гнев, раздражительность; помогает в смягчении сердец людей, враждебно настроенных; помогает помириться супругам, родственникам, близким людям.

Подробнее: https://sunlight.net/wiki/semistrelnaya-ikona-bozhej-materi-v-chem-pomogaet-obraz.html

Первый день весны в Парагвае и Аргентине – день равноденствия 22 сентября.

Самое крупное кавалерийское сражение Гражданской войны эпохи войн начала XX века в котором с обеих сторон участвовало более 25 тысяч сабель. Произошло 24–25 февраля 1920 года.

«Мескаль» – предшественник текилы.

В ночь на 8-е ноября 1920-го года части 6-й армии РККА в количестве 20 тыс. штыков при 350 пулемётах и 36 орудиях внезапной атакой через обмелевший Сиваш выбила с Литовского полуострова отдельную Кубанскую казачью бригаду М. А. Фостикова (1,5 тысячи бойцов при 12 орудиях). Выйдя в тыл позициям, которые занимали белые на Турецком валу, красные начали наступление на Армянск. В ночь с 8-е на 9-е ноября части Русской армии Врангеля оставили Турецкий вал и отошли на вторую линию обороны, к Юшуни. С утра 9-го ноября части 6-й армии вышли ко второй линии обороны белых на участке между озером Красное и Сивашем близ селения Карпова Балка. Но прорвать оснащённую пулемётами и артиллерией оборону белых не удалось. К полночи 9-го ноября красные расположились в 1 км от позиций Русской армии. На рассвете 10-го ноября 51-я дивизия РККА атаковала позиции белых и овладела первыми двумя линиями траншей. Уступом за ней развернулась и перешла в наступление Латышская дивизия. 15-я и 52-я дивизии РККА также перешли в наступление и сбили с позиций 13-ю стрелковую дивизию Русской армии, но были вновь остановлены артиллерийским и пулемётным огнем. Затем контрударом со стороны оз. Сиваш красных отбросили к Литовскому полуострову. К ночи на 11-е ноября конный корпус белых генерала Барбовича, нанёс удар красным, и готовился выйти в тыл всей группировки 6-й армии РККА. С рассветом 51-я и Латышская дивизии вновь атаковали позиции белых под Юшунью. Бросив в контратаку против них Терско-Астраханскую бригаду генерал-майора Агоева, Барбович основными силами своего корпуса атаковал 15-ю и 52-ю дивизии красных. Однако контрудар белых был остановлен 7-й и 16-й кавалерийскими дивизиями 2-й Конной армии и большим отрядом махновцев. После чего к вечеру правый фланг белых был отброшен за озеро Круглое, а левый – на 6–7 км к югу от Юшуни. В ночь с 11-го на 12-го белые начали отводить свои части на юг.

Контральто – самый низкий женский певческий голос с широким диапазоном грудного регистра.

Стояние лагерем регулярных частей Русской армии на полуострове Галлиполи в окрестностях греческого (на то время) города с тем же названием. Преимущественно это были части 1-го Армейского корпуса генерала Кутепова. Войска эвакуировались из Крыма в ноябре 1920-го года. Последние части покинули лагерь в мае 1923-го года.

Оцелот – хищное млекопитающее из семейства кошачьих, обитающее в Южной Америке. Является одним из самых необычных и красивейших хищников. В то же время кошка оцелот малоизучена. Считается одним из самых ярких и загадочных на сегодняшний день.

25 сухопутных миль – немногим более 40 км.

Имя – название «Нанава» состоит из 6 букв. Первое упоминание фамилии Нанава встречается в XVIII–XIX веках, именно в это время появляются фамилии у людей военного сословия, служилых людей и у купечества. Поначалу только самое богатое – «именитое купечество» – удостаивалось чести получить фамилию Нанава. В это же время начинают именоваться и многочисленные дворянские роды. Именно на этот временной промежуток приходится появление знатных фамильных названий. Фамилия Нанава наследуется из поколения в поколение по мужской линии (реже по женской).

14-го мая 1919-го года полковник Слащёв за боевые отличия был произведён в генерал-майоры. Со 2-го августа 1919-го он – начальник 4-й пехотной дивизии Вооруженных сил юга России (ВСЮР), состоявшей из сводных бригад 13-й и 34-й пехотных дивизий, Симферопольского офицерского полка, отдельной конной бригады в составе Донского и двух Кубанских казачьих полков и конвоя начальника дивизии (всего 2500 штыков и 2 тыс. сабель при 50 орудиях). 6-го декабря 1919-го назначен командующим 3-го армейского корпуса (13-я и 34-я сводные бригады, развёрнутые в дивизии, численность 3,5 тыс. штыков и сабель). Корпус действовал на левом фланге, сражаясь против петлюровцев и махновцев. 27-го декабря 1919-го года Слащёв во главе корпуса занял укрепления на Перекопском перешейке, не допустив захвата Крыма Красной армией. Зимой 1919–1920-го гг. руководил обороной Крыма. С февраля 1920-го года он – командующий Крымским корпусом (бывшим 3-м армейским). 25-го марта 1920-го года произведён в генерал-лейтенанты с назначением командующим 2-м армейским корпусом (бывшим Крымским).

К 11-му марта 1920-го года передовая проходила всего в 40–50 километрах от Новороссийска. Казаки не сумели пробиться на Тамань, и в результате многие из них оказались в Новороссийске с единственной целью – попасть на корабли. Донская и Кубанская армии, к тому времени полностью дезорганизованные, отходили в большом беспорядке. Оборону держали только остатки Добровольческой армии, к тому моменту сведённые в Добровольческий корпус, но они с трудом сдерживали натиск РККА. Всего группировка Вооруженных сил на Юге России в районе Новороссийска накануне эвакуации составляла 25 200 штыков и 26 700 сабель. Пароходов не хватало. Часть из них запаздывала из-за штормовой погоды, часть не сумела вовремя прийти на помощь из-за карантина, установленного в иностранных портах 27-го марта Красная армия вошла в Новороссийск. По оценке советских историков, красные взяли в плен 22 тысячи офицеров и солдат белых армий (в основном казаков). Красной армии достались огромные табуны лошадей и много военной техники.

Эска́рп (фр. escarpe «откос, скат») изначально – крутой внутренний откос рва долговременного или полевого укрепления. В наше время также – противотанковое (противотранспортное) земляное заграждение в виде высокого (2–3 м) крутого среза ската возвышенности (берега реки), обращённого к противнику и имеющего крутизну от 15 до 45°.

Фаши́на (нем. Faschine от лат. fascis – «связка прутьев, пучок») – связка прутьев, пучок хвороста, перевязанный скрученными прутьями (вицами), верёвками или проволокой. Бывают лёгкие и тяжёлые фашины. Последние (длиной 5–10 метров диаметром 0,6–1,2 метра) начиняются крупной галькой, щебнем или землёй. Фашины применяются в фортификации, для укрепления высоких насыпей в береговых укрепительных сооружениях, в дорожном строительстве для устройства дорог на болотах (гатей) и так далее. Фашины применялись в прошлом для заполнения рвов при штурме крепостей. Фашинами заваливали топкие места, рвы и прочее, клали под насыпи батарей, использовали для укрепления откосов у поверхности воды.

Утром 14-го октября 1920-го года началось наступление соединений Русской Добровольческой Армии Врангеля на эшелонированную оборону РККА на Каховском плацдарме. Позиции Красной армии были укреплены и подготовлены к обороне Д. М. Карбышевым (бывшим подполковником инженерных войск царской армии). В первые часы сражения, 8 из 12 участвовавших в атаке танков Русской Армии были подбиты артиллерией и бронеавтомобилями «Гарфорд-Путиловец». Один танк застрял, провалившись в обрушенный блиндаж, после чего красная пехота забросали его гранатами. Пехота Русской Армии, поддерживающая танки, была отсечена пулемётным огнем. Только трём танкам удалось отойти на исходные позиции. Остальные машины стали трофеями красных.

Луцкий прорыв 1916-го года – Брусиловский прорыв.

Возможно ручная граната, миномётная или противопехотная мина, возможно и осколочно-фугасный снаряд стали тому причиной.

Шрапне́ль – вид взрывчатого артиллерийского снаряда, предназначенный для поражения живой силы противника и представляющий особый вид картечной гранаты.

Битва при Верде́не (фр. Bataille de Verdun, нем. Schlacht um Verdun), также Верде́нская мясорубка – совокупность боевых действий немецких и французских войск во время Первой Мировой войны на Западном фронте, проводившихся с 21-го февраля по 18-е декабря 1916-го года. Одна из крупнейших и одна из самых кровопролитных военных операций в Первой Мировой, вошедшая в историю как хрестоматийный пример войны на истощение. В ходе сражения французские войска сумели отразить широкомасштабное наступление немецких войск в окрестностях города Вердена.

Двусторонние контакты латиноамериканских государств с СССР продолжали развиваться через советское акционерное общество «Южамторг», главная контора которого находилась в Буэнос-Айресе.

Полковник Колесников Иван Никифорович. Православный. Казак ст. Ищерской Терского казачьего войска. Общее образование получил во Владикавказской военной прогимназии. На службу поступил 15.07.1877-го. Окончил Ставропольское казачье юнкерское училище. Полковник (06.12.1911). С 19.07.1912-го командующий льготного состава 2-го Горско-Моздокского полка Терского казачьего войска, с которым вступил в Первую Мировую войну. На 24.02.1915-го в том же чине и должности. Временный командир бригады 1-й Терской казачьей дивизии (22.08. – 06.12.1914-го). Командир 1-го Запорожского Императрицы Екатерины Великой полка Кубанского казачьего войска (с 30.04.1915-го) в Персии в отряде генерала Баратова. Командующий 1-й бригады 5-й Кавказской казачьей дивизии (08.02.1916-1917-го). Генерал-майор (пр. 22.10.1916) с утверждением в должности. Командующий 1-й Кубанской казачьей дивизией (с 26.09.1917-го). Командир 3-й Кубанской казачьей дивизии (с 12.1917). Участник Белого движения на юге России. С 04.03.1918-го в Добровольческой Армии.

Полковник Фисенко Михаил Георгиевич. Православный. Родом из казаков Терского казачьего войска. Образование получил в Донском кадетском корпусе. На службу поступил 01.10.1892-го. Участник русско-японской войны 1904 – 1905-го годов. С 06.12.1911-го полковник. С 13.03.1913-го – командир 1-го Уманского полка Кубанского казачьего войска. Участник Первой Мировой войны. Награжден орденом С в. Георгия 4-й степени (17.05.1915-го за отличие). С 04.07.1915-го года командующий 1-й бригадой 1-й Кавказской казачьей дивизии. С 29.02. по 17.12.1916-го года нач. штаба сводной Кубанской казачьей дивизии.

Башибузуками казаки называли конных кочевников.

Артём Весёлый. Россия кровью умытая. М., Воениздат. 1990. С. 40–41.

Ихэтуа́ньское (Боксёрское) восста́ние. Ихэтуани по-китайски – «отряды гармонии и справедливости», восставшие против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая в 1898–1901 годах.

РОВС – эмигрантская военная организация – Русский Общевоинский Союз.

Уникальные коллекции и документы, привезенные выдающимся русским поэтом Николаем Степановичем Гумилевым из его поездок в Эфиопию, тогда называвшуюся Абиссинией. Экспедиция состоялась в 1913 году по заданию Санкт-Петербургской академии наук и Музея антропологии и этнографии.

Спустя 9 лет соотечественники Кундта и их союзники совершили точно такой же просчёт под Сталинградом. Немецкие потери тогда составили: 960 тысяч солдат и офицеров, 900 самолетов, 500 танков, 6 тысяч артиллерийских орудий. После капитуляции немецкой группировки под Сталинградом столь же значительны были и материальные потери. Красная Армия захватила 5700 орудий, 1300 минометов, 12700 пулеметов, 150 000 винтовок, 10 000 грузовиков, 750 самолетов, 1666 танков и бронемашин (из них 571 полугусеничных), 10 679 мотоциклов.

Довольно широко распространено мнение, что Франко и на этот раз действовал без приказа, на свой страх и риск, и что удар с востока вовсе не входил в планы Эстигаррибии. Это утверждение весьма спорно, и распространилось скорее из желания придать ещё более романтический ореол личности народного героя, социалиста-патриота и будущего главы Республики, так много сделавшего за свой короткий президентский срок для простых парагвайцев. Не стоит уподобляться генералу Кундту, отказывая Эстигаррибии в обладании здравым смыслом.

Григорий Анджиевский. После Февральской революции Г. Г. Анджиевский был избран членом Пятигорского совета и председателем полкового комитета 113-го полка, перешедшего на сторону большевиков. В сентябре 1917-го года участвовал в создании большевистской организации в городе Пятигорске. Следом он возглавил городской комитет РСДРП(б). В марте 1918-го года Анджиевский был назначен 1-м заместителем председателя Терского областного народного съезда, признавшего власть СНК РСФСР. Позже Анджиевский был избран председателем Пятигорского совета. Летом и осенью 1918-го года руководил рабочими отрядами в борьбе против белогвардейских формирований А. Г. Шкуро и Г. Ф. Бичерахова. В октябре 1918-го года участвовал в подавлении мятежа, организованного командующим войсками Северо-Кавказской советской республики И. Л. Сорокиным.

Буачидзе С. Г. в 1912-м году эмигрировал через Турцию за границу. С 1914-го года работал совместно с болгарскими социал-демократами-тесняками, но уже в 1915-м году был выслан из Болгарии. Проживал в Швейцарии, где работал по заданиям ЦК РСДРП(б). После Февральской революции по заданию Ленина Буачидзе организовывал отправку в Россию второй группы политэмигрантов. В апреле 1917-го года возвратился на родину. Участвовал в I и II съездах народов Терека в качестве члена Терского народного Совета. Избирался председателем Терского Совета народных комиссаров. Затем был избран председателем Владикавказского комитета РСДРП(б). С марта 1918 года стал председателем СНК Терской народной республики. Убит в июне 1920-го года на митинге белоказаками около Апшеронских казарм во Владикавказе.

200 конных и около 100 пластунов.

В результате походов иранской армии Хосров-хана (1651–1653) многие казачьи поселения на Тереке прекратили своё существование, а сами казаки ущли в тень пророссийской Кабарды, которая вела борьбу как против кумыков в предгорьях Дагестана, так и против ногайских татар на Кубани. Вероятно, именно тогда терских казаков начинают называть гребенскими, то есть горными, живущими на «гребне» (Терском хребте), в междуречье Терека и Сунжи. Терские казаки приобрели свою идентичность, восприняв элементы культуры, генотипа и антропотипа местных кавказских племён (осетин, черкесов, кабардинцев, чеченцев).

Археологические исследования ряда ученых дают сведения о расселении кабардинцев в XVI – XVII веках в западных районах современной Чечни. Русские письменные источники этого же периода подтверждают эти изыскания известиями о появлении поселений кабардинских князей и мурз по Тереку и Сунже. Низовья Сунжи, район её впадения в Терек и междуречье были в ту эпоху местами поселения гребенских и горских казаков.

Шерть – письменный договор.

Аманаты – заложники.

Уздень – представитель свободного военно-служилого сословия на Северном Кавказе.

Потомки этих казаков и по сей день проживают в Моздоке и его окрестностях, а также в ряде селений Курского района Ставропольского края. Они составляют субэтническую группу, которая наряду с особенностями диалекта, культуры и истории сохраняет разную религиозную принадлежность (3,5 тыс. христиан и 1,5 тыс. мусульман).

Например, А. А. Губжоков 1806 г.р. в послужном списке значился как сын казака станицы Луковско́й. Станица была основана казаками с Дона в 1770 году, но вскоре она стала многонациональной.

В русско-турецкой войне 1877–1878 годов 2-м Горско-Моздокским полком Терского казачьего войска командовал Т. Х. Алтадуков, награжденный орденом св. Георгия и золотой шашкой с надписью: «За храбрость».

По мнению этнографов, в начале XX века практически в каждой новогладковской женщине текла чеченская кровь.

Совместно с группой экспертов антропологом Л. П. Шерашидзе и этнографом И. М. Саидовым были обследованы терские казаки, расселившиеся от Алпатова до Кизляра.

Бичерахов Г. Ф. деятель антибольшевистского движения на Юге России, предводитель Терского восстания. Осетин, православный, из терских казаков станицы Новоосетинской. Он являлся сыном вахмистра Собственного Его Императорского Величества конвоя Фёдора Бичерахова. Окончил Санкт-Петербургское реальное училище и Императорское Московское техническое училище. В ноябре 1917-го года вернулся в Терскую область с Юго-Западного фронта и участвовал в провозглашении советской власти в Терской области. В тот период разгорелась вражда и вооружённое противостояние казачества, пытавшегося объединиться с осетинами, кабардинцами, балкарцами и карачаевцами против чеченцев и ингушей, собиравшихся в отряды и грабивших всех остальных горцев. Бичерахов был избран комиссаром Моздокского отдела Терской области, а затем – председателем Совета Моздокского отдела. По поручению областного народного съезда Г. Ф. Бичерахов успешно возглавлял чрезвычайную комиссию для улаживания конфликтов между чеченцами-алдинцами и населением станиц Грозненской, Романовской и Ермоловской. Бичерахову удалось спасти станицу Котляревскую от разгрома и примирить враждующие стороны (казаков и кабардинцев). 30-го июня 1918-го года Георгий Бичерахов призвал разоружить хозяйничавшие в Моздоке красноармейские части. Этот ультиматум был отвергнут советами, и казаки начали штурм Моздока. Одновременно артиллерия открыла огонь по казармам красноармейцев. К вечеру Моздок был в их руках. В ходе ожесточенных боев красные потеряли более 300 бойцов.

Нажмудин Гоцинский – призывал к отделению горских народов Северного Кавказа от России.

Прорыв Таманской армии совершался в период 17 августа по 17 сентября 1918 года…

В рамках Белого движения времен Гражданской войны в России 1917–1923 годов, Яков Александрович Слащов (10 января 1886 – 11 января 1929) был ведущим командующим Крымской армии барона Врангеля. Известный среди своих подчиненных как «генерал Яша», вступил в Добровольческую армию в декабре 1917 года и в мае 1918 года был назначен начальником штаба соединения Андрея Шкуро. В мае 1919 года ему было присвоено звание генерал-майора, в мае 1920 года – генерал-лейтенанта, а в декабре 1919 года он был назначен командующим Крымско-Азовским корпусом Добровольческой армии. В конце декабря 1919 года ему удалось отбросить от Перекопского перешейка части Красной Армии и предотвратить проникновение большевиков на Крымский полуостров (январь-март 1920). Слащов и его помощник Шаров прославились своими казнями (расстрелами и виселицами) в отношении к большевикам и евреям. Порой резкая критика Слащовым решений Врангеля привела к тому, что его обвинили в неподчинении и лишили звания. Тогда генерал удалился в Константинополь. Находясь в эмиграции, Слащёв затосковал по Родине, примирился с Советами и вернулся из Константинополя в Москву в 1921 году. Он опубликовал мемуары под названием «Крым в 1920 году» (1924) и читал лекции на Высших офицерских курсах «Выстрел». В 1929 году он был убит в своей московской квартире евреем Лазарем Каленбергом, очевидно, в отместку за казнь его брата в годы Гражданской войны.

Климент Ворошилов впоследствии называл Харьков за его неприступность «Красным Верденом».

фр. Place de la Concorde – Площадь Согласия – центральная площадь Парижа, выдающийся памятник градостроительства эпохи неоклассицизма. Находится в VIII округе Парижа на правом берегу Сены, в центре города между Елисейскими полями (с запада) и садом Тюильри (с востока). Является второй по величине во Франции (после площади Кинконс в Бордо). Носила имя короля Людовика XV, поскольку её территория, находившаяся в собственности короля, была предоставлена городу королём Людовиком в 1743 году. После свержения монархии называлась Площадью Революции; современное наименование получила решением Директории 25 октября 1795 года в знак примирения сословий по окончании революционного террора. В 1937 году ансамбль площади был внесён в перечень исторических памятников Франции. Площадь Согласия – один из примеров создания архитектурного ансамбля в тесной застройке средневекового города.

Чакалтайя (на языке индейского племени молло) означает «мост ветров» или «место встречи ветров».

Уколы с лекарствами.

Похо́д дроздо́вцев Я́ссы – Дон, («Дроздовский поход», «Румы́нский поход») 26-го февраля – 25-го апреля 1918-го года – переход Первой Отдельной бригады Русских добровольцев под командованием полковника М. Г. Дроздовского с Румынского фронта на Дон для соединения с Добровольческой армией генерала Л. Г. Корнилова и совместной борьбы против советской власти. Поход стал одним из наиболее значительных эпизодов в истории первого этапа Белого движения на Юге России наряду с «Ледяным походом». Поход был столь же тяжёлым. В бою под Ростовом с намного превосходящими силами красных на завершающей стадии похода дроздовцы оказали большую помощь Войску Донскому, оттянув на себя из Новочеркасска крупные силы красных. Через несколько дней дроздовцы, соединившись с восставшими казаками, заняли столицу Войска Донского. В результате присоединения дроздовцев Добровольческая армия почти удвоилась численно, значительно пополнилась и материальная часть. Но главное – приход Дроздовской бригады на главный театр Гражданской войны придал новые силы антибольшевистскому сопротивлению Юга.

После самоубийства атамана Каледина 29-го января 1918-го года, ввиду необходимости оставления Дона под натиском большевиков, был образован добровольческий отряд во главе с походным атаманом войска Донского генерал-майором П. Х. Поповым численностью 1727 человек боевого состава: 1110 штыков, 617 сабель при 5-ти орудиях и 39-ти пулемётах. Походный атаман Пётр Харитонович Попов не хотел уходить с Дона и отрываться от родных мест, поэтому он не стал присоединяться к Добровольческой армии для совместного похода на Кубань. Донские казаки направились к расположенным в Сальских степях зимовникам, где было достаточно продовольствия и фуража для коней. Позже отряд пополнился калмыками генерала И. Д. Попова (сотни полковника Абраменкова, войскового старшины Кострюкова, подъесаула Аврамова и сотника Яманова). С пополнениями отряд вырос к концу марта 1918-го года до 3-х тысяч бойцов. В самом походе потери были невелики (к концу марта погиб 81 казак), но большинство их (свыше 1600 человек) погибло в боях ещё до мая 1919-го года. К марту 1920-го года их осталось только 400 человек.

«Pivnice» (пивная, пивной бар), «výčep» (пивная, распивочная, разливочная). Кроме того, слово «вычеп» используется для обозначения барной стойки – рабочего места бармена, где находится разливочный кран),

«Servírka» (прислуга, официантка).

Льянос – редколесья и полусаванны Южной Америки.

Нивели́р (от фр. niveler – «уравнивать», «ставить в уровень») – геодезический инструмент для нивелирования, то есть определения разности высот между несколькими точками земной поверхности. С помощью нивелира можно определить угол наклона, относительную высоту объекта, сделать разметку. Основной метод определения превышений – геометрическое нивелирование. Привычный для нас внешний вид этот измерительный прибор приобрел только в конце XIX века, когда российский ученый-геодезист Д. Д. Гедеонов в 1890-м году изобрел высокоточный оптический нивелир.

Теодоли́т – измерительный прибор для определения горизонтальных и вертикальных углов при топографических съёмках, геодезических и маркшейдерских работах, в строительстве и т. п. Основной рабочей мерой в теодолите являются лимбы с градусными и минутными делениями (горизонтальный и вертикальный). Теодолит может быть использован для измерения расстояний нитяным дальномером и для определения магнитных азимутов с помощью буссоли. Теодолит стал современным точным инструментом в 1787-м году, когда Джесси Рамсден представил свой знаменитый теодолит, сконструированный по заказу Британского геодезического общества.

Геодезический инструмент для измерения углов при съёмках на местности, специальный вид компаса. Имеет визирное приспособление. Шкала буссоли часто бывает направлена против часовой стрелки («обратная», или буссольная шкала), что облегчает прямое, без вычислений, взятие магнитных азимутов. Артиллерийская буссоль в военном деле – прибор для топографической привязки и управления артиллерийским огнём, представляющий собою соединение компаса с угломерным кругом и оптическим приспособлением

Фаркау Брюс У. (1996). Война в Чако: Боливия и Парагвай, 1932–1935 годы. Greenwood Publishing Group. С. 177–182. ISBN 0-275-95218-5

Будущая 1-я Конная РККА.

Даты даны уже по (новому) Григорианскому календарю.

В феврале 1919-го года Шкуро вступил в командование группой войск 1-го армейского корпуса Кавказской Добровольческой армии. Прибывшие на Дон кубанские части Шкуро оказали большую поддержку донцам. При взятии Иловайской наголову разбил конную группу Махно. За всё это, по представлении командующего Добровольческой армии генерала Юзефовича, 32-летний Шкуро был произведён в чин генерал-лейтенанта и утверждён командующим 3-м конным Кубанским корпусом, состоящим из двух дивизий. Летом 1919-го года корпус Шкуро участвовал в боях на Украине, за Харьков, Екатеринослав. Во время Московского похода 3-й Кубанский корпус Шкуро получил задачу занять Воронеж, что казаки успешно совершили 17-го сентября. Однако в октябре красные начали масштабное наступление на Воронеж, и 11-го октября Шкуро и Мамонтов оставили город под натиском конницы Будённого. В казачьих частях началось разложение, бойцы отказывались воевать и стремились уйти в родные станицы на Кубань. К началу ноября численность Кавказской дивизии Шкуро сократилась до 500 человек. Корпус Шкуро отступал до Новороссийска. Во время «Новороссийской катастрофы» для него, как и для многих других частей Вооружённых сил Юга России, не хватило места на кораблях. Поэтому корпус Шкуро отошёл на Туапсе и далее, на Сочи. Оттуда отдельными отрядами был перевезён в Крым. Корпус прекратил существование.

После образования ВСЮР и переформирования Донской армии с 23-го февраля 1919-го года генерал Мамонтов – командующий 1-й Донской армией. Затем командир 2-го сводного казачьего корпуса. В июле 1919-го года назначен командиром 4-го Донского конного корпуса. Осенью 1919-го года генерал-лейтенант Мамонтов получил назначение на пост командующего конной группы, в состав которой входили 4-й конный корпус, остатки 3-го конного корпуса Шкуро и сводная кавалерийская дивизия.

С 11-го октября 1919-го года 23-летний Уборевич командовал 14-й армией Южного фронта во время наступления Добровольческой армии на Москву, однако, реальное управление красными войсками осуществляли военспецы – бывшие офицеры Русской императорской армии. С середины октября по конец ноября развернулось генеральное сражение. Силам красных (ударная группа, 13-я и 14-я армии) противостоял 1-й армейский корпус Добровольческой армии. В ходе 39-дневного сражения в несколько раз превосходившая противника группировка красных остановила продвижение добровольцев на Москву, вынудив их начать отступление на юг. При этом красные активно использовали манёвр, в том числе и кавалерийской дивизией Примакова. Без оперативной паузы 14-я армия начала Харьковскую наступательную операцию, в ходе которой также активно применялись охваты с фланга и манёвр кавалерией. 11-го декабря 1919-го года 14-я армия взяла Полтаву, а 12-го декабря – Харьков.

С 9-го мая 1919-го по 24-е февраля 1920-го Геккер – командующий 13-й армией Южного фронта. Под его командованием армия участвовала во всех важнейших операциях фронта против армий А. И. Деникина, ставшего в 1919-м году главным фронтом Гражданской войны. В мае – июне 1919-го года армия с боями отходила на север от Ростова-на-Дону и Таганрога, затем участвовала в неудачном августовском контрнаступлении Южного фронта 1919-го (август–сентябрь). В сентябре – октябре 1919-го года в ходе Московского похода Деникина армия отходила на Валуйки, Курск, Ливны, Орёл, затем успешно участвовала в Орловско-Кромской наступательной операции, отбив Малоархангельск и Курск. В ноябре 1919-го – январе 1920-го года армия наступала в Донбассе.

В конце октября 1919-го года генерал Улагай отказался от командования 2-м Кубанским корпусом и сдал его генералу Науменко. В декабре 1919-го года новым командующим Добровольческой Армией генералом П. Н. Врангелем, Улагай был поставлен во главе объединённой конной группы из донских и кубанских конных частей вместо генерала Мамонтова. Однако генерал Улагай, убедившись в низкой боеспособности подчинённых ему частей, отказался от командования в пользу полковника Фостикова. В январе-феврале 1920-го года, генерал Улагай принял от генерала А. Г. Шкуро командование Кубанской армией Вооруженных Сил на Юге России.

Генерал-майор Я. А. Слащёв назначен 6-го декабря 1919-го командующим 3-м армейским корпусом (13-я и 34-я сводные бригады, развёрнутые в дивизии, численностью в 3.500 тыс. штыков и сабель). Корпус действовал на левом фланге Вооруженных сил юга России против петлюровцев и махновцев. Уже 27-го декабря 1919-го года во главе корпуса генерал Слащёв занял укрепления на Перекопском перешейке (Турецком валу), не допустив в дальнейшем, захвата Крыма красными. В начале 1920-го года началась оборона Крыма, а затем и Северно-Таврийская операция. С февраля 1920-го года Слащёв – командующий Крымского корпуса (бывшего 3 армейского). 25-го марта 1920-го произведён в генерал-лейтенанты с назначением командующим 2-м армейским корпусом (бывшим Крымским).

Для Крыма хватало дорог на материк через Перекоп и Чонгар. Дорога по Арабатской стрелке была своеобразным черным ходом и могла не использоваться годами. Для местных жителей из Генического уезда песчаная дорога по Арабатке служила для срочной необходимости съездить в Керчь. Как правило такой возможностью пользовались местные рыбаки.

Против Парагвая в 1864–1870 гг. воевали Аргентина, Бразилия и Уругвай.

Ватерпас – прибор в форме буквы «А» с отвесом при вершине и меткой на перекладине для регистрации отвесной линии. Применялся для нивелирования, а порой и для навигации.

Бруси́ловский проры́в (Луцкий прорыв, 4-я Галицийская битва) – фронтовая наступательная операция Юго-Западного фронта Русской армии под командованием генерала А. А. Брусилова во время Первой мировой войны, проведённая 22 мая (4 июня) – 7 (20) сентября 1916 года, в ходе которой было нанесено тяжёлое поражение армиям Австро-Венгрии и Германии и заняты Буковина и Южная Галиция. Крупнейшее сражение Первой мировой войны по суммарным потерям.

Река Парана образуется на территории Бразилии в южной части Бразильского плоскогорья в результате слияния рек Паранаиба и Риу-Гранди. От слияния притоков Парана течёт преимущественно в юго-западном направлении. В верхнем течении река пересекает лавовое плато, из-за чего русло осложнено многочисленными порогами и водопадами, в том числе водопадом Урубупунга высотой до 12 м. На левом притоке – реке Игуасу – находятся известные водопады Игуасу высотой до 72 м. После порожистого участка река выходит на Лаплатскую низменность, по которой течёт до устья. В этом районе (на севере провинции Корриентес) располагаются водно-болотные угодья Ибера, которые являются вторыми по площади в мире. Ниже слияния со своим крупнейшим притоком – рекой Парагвай – Парана поворачивает на юг и раздаётся вширь до 2 км, делясь на много рукавов, проток и стариц. За городом Дьяманте, выйдя на равнинные пампасы, река расширяется до 3, а местами и до 5 км. От города Росарио река поворачивает на юго-восток и образует обширную дельту со множеством проток и рукавов, которая тянется около 130 км, расширяясь с 18 до 65 км. Дельта состоит из 11 крупных рукавов, главный из которых – Парана-Гуасу. После слияния с рекой Уругвай Парана образует обширный мелководный эстуарий – залив Атлантического океана под названием Рио-де-ла-Плата.

В 1608-м году в Парагвае основали свои первые поселения испанские иезуиты, которым скоро удалось создать здесь теократически-патриархальное государство, единственное в своем роде во всей всемирной истории. В 1610-м году была основана редукция Нуэстра-Сеньора-де-Лорето. К 1620-му году иезуитских редукций было уже 13, а их население, состоявшее исключительно из индейцев, насчитывало около 100 тыс. человек. В том же году редукции впервые подверглись нападению бразильских работорговцев (бандейрантов). К 1639-му году иезуиты добились права создавать ополчение из гуарани, которое вооружалось огнестрельным оружием. В 1641-м году это ополчение (под командованием касика Игнасио и двух иезуитов) разбило крупный отряд бандейрантов из Сан-Паулу. Эта победа с одной стороны обезопасила редукции от рейдов работорговцев, а с другой стороны вызвала опасение, что иезуиты смогут использовать вооруженных индейцев в политических целях.

У иезуитов были постоянные столкновения с гражданскими властями колонии, но они выходили из них в основном победителями и фактически были почти совершенно независимыми от метрополии. Ещё большей независимости достигли они в 1726-м году, когда они добились королевского декрета, в силу которого их поселения (скучившиеся к этому времени по реке Парана вследствие поражений, нанесенных им соседними португальскими колониями) были изъяты из ведения парагвайских властей и подчинены отдаленному губернатору Ла-Платы. В 1750-м году Испания и Португалия заключили договор, в силу которого 7 иезуитских поселений (восточные миссии) должны были перейти к португальским владениям. Иезуиты не захотели подчиниться этому решению. Кровопролитная война, главным участником которой стали индейцы гуарани́, длилась 4 года (1754–1758) и окончилась победой испано-португальских войск. Затем последовало полное изгнание иезуитов из всех испанских владений в Америке в 1768-м году.

Богае́вский Африкан Петрович родился 27-го декабря 1872-го года в станице Каменской Донецкого округа. Русский военачальник, один из командиров Добровольческой армии и руководителей Белого движения на Юге России. Атаман Всевеликого Войска Донского. Генерал-лейтенант. Первый атаман Всевеликого Войска Донского за Рубежом. Скончался 21-го октября 1934-го года в Париже.

Беляев И. Т. Записки русского изгнанника. СПб.,2009. – 399 с.

Александр Романович Кармен (03 июля 1941 – 24 августа 2013), советский, затем российский латиноамериканист. С 2002 года преподаватель МГИМО, исполнительный директор Фонда поддержки неигрового кино им. Р. Кармена.