Символом Милана является гигантский змей, пожирающий кричащего ребенка. Первый город Северной Италии имел и другие тотемы: мохнатого кабана, золотую Мадонну и, совсем недавно, дизайнерские лейблы, сделавшие Милан столицей мировой моды. Но восьмисотлетний образ извивающейся змеи, вонзающей клыки в извивающееся, залитое кровью тело младенца, остался его самым популярным символом, украшающим флаги и барельефы на городских стенах, значок Alfa Romeo и футболку «Интернационале». Это странно угрожающий символ для народа, чаще ассоциирующегося с семьей и едой, и странно грубый для города, чье искусство достигает возвышенных высот «Тайной вечери» да Винчи – и большинство миланцев обычно заявляют, что не знают его значения. Однако в более откровенные моменты некоторые признаются, что подозревают: образ сохранился благодаря тому, как он освещает темную истину в сердце их города: динамизм и достижения, которыми славится Милан, зависят, среди прочего, от того, кого ты готов уничтожить.

В те четыре дня, которые они провели в Милане в конце ноября 2009 года, прежде чем ее отец убил ее мать, а затем стер все ее следы с лица земли, Дениз Коско почти могла поверить, что ее семья преодолела свою особую тьму. Дениз было семнадцать. Ее мать звали Лея Гарофало, тридцатипятилетняя дочь мафиози, а отца – Карло Коско, тридцатидевятилетний контрабандист кокаина. Лея вышла замуж за Карло в шестнадцать, родила Дениз в семнадцать, в двадцать один стала свидетельницей того, как Карло и его брат убили человека в Милане, а в двадцать два помогла отправить Карло в миланскую тюрьму Сан-Витторе. Дениз выросла в бегах. Шесть лет, с 1996 по 2002 год, Лея пряталась сама и прятала дочь в узких извилистых переулках средневекового города Бергамо у подножия Альп. Лея превратила это в игру – две южанки, скрывающиеся в сером севере Италии, – и со временем они стали друг для друга целыми мирами. Когда они гуляли по вымощенным булыжником улицам Бергамо, эльфийская парочка, держась за руки и закручивая темные волосы за уши, люди принимали их за сестер.

Однажды ночью в 2000 году Лея взглянула из их квартиры и увидела, что горит ее старый Fiat. В 2002 году, после того как украли скутер и подожгли их входную дверь, Лея сказала Дениз, что у нее для них новая игра – и рука об руку с десятилетней дочерью вошла в карабинерскую часть, где объявила пораженному дежурному, что будет давать показания против мафии в обмен на защиту свидетеля. С 2002 по 2008 год мать и дочь жили в государственных безопасных домах. Последние восемь месяцев, по причинам, которые Дениз понимала лишь отчасти, они снова были предоставлены сами себе. Три раза люди Карло настигали их. Три раза Лея и Дениз сбегали. Но к весне 2009 года Лея была измотана, без денег и говорила Дениз, что у них осталось два последних варианта. Либо они каким-то образом найдут деньги, чтобы сбежать в Австралию, либо Лея должна помириться с Карло.

Если ни то, ни другое не казалось вероятным, примирение с Карло по крайней мере казалось возможным. Государство прекратило попытки осудить его, используя показания Леи, и хотя это ее бесило, это также означало, что она больше не была для него угрозой. В апреле 2009 года она послала мужу сообщение, что они должны простить и забыть, и Карло, казалось, согласился. Угрозы прекратились, и больше не было сгоревших машин. Карло начал брать Дениз в поездки по родным местам в Калабрии. Одним сентябрьским вечером он даже уговорил Лею на свидание, и они уехали на побережье, разговаривая до раннего утра о том лете, когда они встретились, все те годы назад.

Поэтому когда в ноябре 2009 года Карло пригласил жену и дочь провести несколько дней с ним в Милане, и Дениз, прикрыв трубку рукой, вопросительно посмотрела на мать, Лея пожала плечами и сказала: «Ладно, устроим себе небольшой отдых». Воспоминания Леи о Милане зимой были воспоминаниями о холодном, мрачном городе, деревьях, похожих на черные молнии на фоне неба, ветрах, обрушивающихся, как лавины, на улицы, гонящих перед собой небольшие муссоны ледяного дождя. Но Дениз полюбила бы миланские магазины, Лее и Карло нужно было поговорить о будущем Дениз, и с того лета Лея ловила себя на мысли, что снова задумывается о Карло. Двадцать лет назад он держал ее лицо в своих горилоподобных руках и обещал увезти ее от мафии и всех убийств – и Лея поверила ему главным образом потому, что он, казалось, верил самому себе. Лея до сих пор носила золотые браслет и ожерелье, которые Карло подарил ей тогда. Не было также сомнений, что Карло любит Дениз. Может, Дениз права, подумала Лея. Возможно, они трое смогут начать сначала. Мысль о том, что новая любезность Карло была частью какого-то замысловатого плана, чтобы застать ее врасплох, казалась просто слишком надуманной. Были и более простые способы убить человека.

Лея Гарофало с самого начала превосходила Карло Коско. Карло заслужил свое положение в кланах, но Лея родилась принцессой мафии, Гарофало из Пальярелле, дочерью аристократов Ндрангеты восточного побережья. Карло был широкоплечим и красивым, как медведь, но Лея была куда изящнее, ее природную элегантность подчеркивали высокие скулы, стройная фигура и длинные густые темные вьющиеся волосы. Карло с его запинающимся итальянским и угрюмым, немногословным характером никогда не был так заметен, как когда он был с Леей, которая говорила с изысканностью северянки и страстью южанки, смеясь, споря и плача в одни и те же пять минут. В любом другом мире естественным ходом вещей было бы то, что Лея бросила Карло через несколько лет после свадьбы и не оглядывалась назад.

По крайней мере Карло старался не злорадствовать, подумала Лея. Он попросил друга принести 100 евро на билеты в Милан. Когда Лея и Дениз прибыли на центральный вокзал города, помпезный стеклянно-мраморный памятник Муссолини северному порядку и силе, сам Карло встретил их на черном Audi и отвез в отель Лозанна, уютное местечко в переулке в квартале от Корсо Семпионе, миланских Елисейских полей, и в нескольких шагах от их старой семейной квартиры на Виале Монтелло. И следующие четыре дня Карло отказывался даже обсуждать прошлое. Он не упоминал Ндрангету, или то, как Лея нарушила омерту, или то, как она почти разрушила все, ради чего работали он и его братья. Вместо этого, как сказала Дениз, они втроем наслаждались «тихим и приятным» мини-отпуском, таким семейным отдыхом, которого у них никогда не было. Миланские шоу-румы Ferrari и магазины Armani были в миллионе миль от козьих пастбищ Калабрии, и Карло, казалось, был рад, что его жена и дочь наслаждаются этим. С пальто, накинутым на плечи в миланском стиле, а Лея и Дениз в джинсах и теплых пуховых куртках, они втроем бродили вдоль каналов и по отполированным каменным площадям, ели пиццу и канноли и разглядывали витрины в галерее XIX века напротив пышного миланского готического Дуомо. Карло платил за все: одежду для Дениз, ужины на троих, кофе и джелато. Карло даже устроил так, чтобы женщины сделали брови в салоне красоты, принадлежавшем его другу Массимо. В другой раз, когда у Леи кончился гашиш, Карло вызвал кузена, Кармине Вентурино, и проследил, чтобы она не платила.

Конечно, все было неидеально. Дениз была занята культивированием подростковой зависимости от сигарет и отвращения к тяжелой итальянской еде. Карло, видевший жену и дочь лишь во второй раз за тринадцать лет и заметивший, как они похожи, не мог не перенестись назад в тот день, девятнадцать лет назад, когда шестнадцатилетняя Лея сбежала с ним в Милан. Тем временем Лея изо всех сил старалась держать нервы под контролем. Она просила Карло никому не говорить, что она в Милане, но он уже представил ее Массимо и Кармине, а Кармине, например, казался Карло больше, чем просто другом. У нее также было повторяющееся чувство, что за ними следят.

Лея обнаружила, что возвращается к старой привычке. Матери Дениз давно требовался косяк-другой, чтобы просто заснуть ночью, и, как свидетельствовали окурки, найденные Дениз в их номере, теперь она также постоянно курила в течение дня. Сон и покой, конечно, были хороши и настоящей редкостью для Леи. Но можно было усомниться в мудрости курить травку рядом с Карло, мафиози, который последние тринадцать лет гонялся за ней по всей Италии, пытаясь убить.

Тем не менее поездка прошла лучше, чем могла опасаться Лея. Изначально она просила Дениз оставаться с ней, когда рядом был Карло, потому что, как сказала Дениз, «если я была там, с ней ничего не могло случиться». Однако вскоре Лея почувствовала себя достаточно безопасно, чтобы оставаться наедине с мужем. В ночь на 23 ноября Дениз легла спать рано, а Лея и Карло поужинали вдвоем. Если годы напрягли нервы Леи, время, казалось, расслабило Карло. Теперь он был здоровяком, с толстыми ушами, коротко стриженной головой и носом боксера, но его манеры были мягкими и внимательными. Когда Лея упомянула планы Дениз поступить в Миланский университет, Карло предложил присматривать за ней. Когда Карло сам признался, что отложил для дочери 200 000 евро, а Лея отчитала его за десятки тысяч, потраченные на попытки их выследить – «и без всякой причины, потому что ты всегда приезжал слишком поздно!» – Карло, что было необычно, стерпел упрек. После того как он оплатил счет, Карло покатал Лею по городу, и пара скользила по пустым улицам в тишине, просто наслаждаясь видами и обществом друг друга. Карло был так рассеян, что проехал на красный свет, чем привел Лею в восторг, которой выпало увидеть, как большой мафиози пытается выкрутиться из ситуации со штрафом.

Наблюдая за ними вместе в те дни – Лея курила и смеялась, Карло потирал свою бычью шею и позволял улыбке смягчить хмурое лицо, – Дениз сказала, что можно было увидеть, что они когда-то любили друг друга. Можно было даже поверить, что у них троих все получится. Трое «ели вместе» как семья, сказала позже Дениз. Карло показывал им, какой он «заботливый и добрый». И нельзя было отрицать, что Лея все еще была хороша. Даже без гроша в кармане и несмотря на все, что случилось, ее мать все еще была редкой и прекрасной вещью, калабрийской лесной феей с тем же чистым духом, который отличал ее от всех других девушек в Пальярелле все те годы назад. Карло, была уверена Дениз, наверняка снова влюблялся в Лею. «У меня абсолютно не было плохих мыслей о моем отце», – сказала она.

Последний день Леи и Дениз в Милане был 24 ноября 2009 года. Женщины планировали уехать на ночном поезде в 23:30 обратно в Калабрию. В своем номере в «Лозанне» Лея и Дениз собирали вещи. Чтобы помочь донести сумки до вокзала, Карло пригнал большой серый Chrysler, который он одолжил у друга.

Пока он грузил их чемоданы, Карло спросил Дениз, не хочет ли она поужинать этим вечером с кузенами: дядей Джузеппе, тетей Ренатой и их двумя сыновьями, восемнадцатилетним Доменико и пятнадцатилетним Андреа. Дениз должна ухватить шанс провести время с семьей, сказал Карло. Ночь наедине также даст ее родителям возможность обсудить кое-что напоследок.

Дениз согласилась. Затем они с Леей пошли в город, чтобы сделать последние покупки. День был пасмурным, температура чуть выше нуля, и от гранитных зданий веяло тупым холодом. Камеры видеонаблюдения позже зафиксировали Лею в черной куртке с поднятым меховым воротником и Дениз в толстой белой куртке с капюшоном и черным рюкзаком сверху. Мать и дочь бродили по аркадам, согреваясь в кафе и перекусывая в «Макдоналдсе», просто радуясь тому, что они вместе в городе и, на этот раз, не оглядываются через плечо.

Через час после наступления темноты, незадолго до 18:00, Дениз позвонила Карло. Она сказала, что они с Леей находятся возле Триумфальной арки в парке Семпионе, недалеко от отеля. Через несколько минут Карло подъехал на «Крайслере», включил аварийку и напомнил Дениз через окно водителя, что ее ждут на ужине у кузенов. Лея, которая уже села в машину, не хотела идти: даже если у нее наладились отношения с Карло, она не хотела иметь ничего общего с его семьей. Карло предложил отвезти Дениз, а затем вернуться, чтобы взять Лею на тихий ужин. После того как все поедят, Карло и Лея снова заберут Дениз, и все трое отправятся на вокзал. Женщины согласились. «Увидимся на вокзале, мама», – сказала Дениз Лее, прыгая в машину. «Позже, – ответила Лея, выходя. – Я пойду выпью чего-нибудь».

Карло отвез Дениз в дом № 6 на Виале Монтелло на окраине миланского Чайнатауна. Большая грязная шестиэтажка без лифта, состоящая из более чем ста квартир, расположенных вокруг унылого внутреннего двора, дом № 6 на Виале Монтелло некогда принадлежал больнице Маджоре, одному из первых публичных госпиталей Европы, открывшемуся в 1456 году. Но место пришло в упадок и было позже заброшено, и в 1980-х годах Ндрангета из Пальярелле захватила его как жилой центр для своего героинового и кокаинового бизнеса. Первый этаж теперь был заполнен полдюжиной дешевых китайских магазинчиков – бакалеей, прачечными, табачными, – чьи металлические ставни были украшены витиеватыми граффити. Большинство квартир были домом для иммигрантов из Китая, Румынии, Албании, Польши, Эритреи и Нигерии, арендаторов, чей собственный неопределенный юридический статус гарантировал, что они не были друзьями закона. Остальное было отдано примерно дюжине семей мафии. Карло, Лея и Дениз жили в одной из квартир в начале 1990-х. Старшие братья Карло, Вито и Джузеппе, все еще занимали другие квартиры со своими женами и детьми. Именно в эти комнаты каждый год доставлялись тонны кокаина и героина, перед тем как их переупаковывали и отправляли на север, в Европу.

Карло оставил Дениз с тетей Ренатой в 18:30 в баре «Барбара», кафе под управлением китайцев на площади Байамонти в конце Виале Монтелло, затем уехал за Леей. Дениз заказала эспрессо. Рената сказала, что на ужин минестроне и холодные закуски. Дениз сказала тете, что не очень голодна, поэтому они с Ренатой пошли в азиатский супермаркет через несколько дверей, чтобы купить ей маленький лоток суши. Дениз попыталась заплатить, но Рената и слышать об этом не хотела.

Оглядываясь назад, Дениз скажет, что примерно тогда игра в притворство прекратилась. Вернувшись в квартиру кузена на втором этаже на Виале Монтелло, Дениз съела суши одна. Затем она сидела с Ренатой, Доменико и Андреа, пока они ели суп и мясо перед телевизором. Вопреки семейному воссоединению, описанному Карло, ее кузены то и дело выходили и заходили весь вечер. Ее дядя Джузеппе даже не был дома, что было вдвойне странно, учитывая важный футбольный матч в тот вечер: «Милан» против «Барселоны» на выезде. Было еще кое-что. Когда Дениз раньше проводила время с Ренатой, она помнила, как думала, что ее тетя ревнивая жена, всегда звонящая Джузеппе, чтобы спросить, где он, с кем, что делает и когда придет домой. Дениз заметила, что в тот вечер Рената не позвонила Джузеппе ни разу.

Дениз, у которой за годы жизни в бегах развилось шестое чувство на подобные вещи, начала ощущать, что что-то не так. Около 20:00 она позвонила матери. Телефон Леи был недоступен. Это тоже было странно. Лея всегда следила, чтобы ее телефон был заряжен. Дениз отправила матери смс. «Что-то вроде “Где ты, черт возьми?”», – сказала позже Дениз в суде.

Важный матч начался в 20:40. «Барселона» быстро забила. Дениз отправила Лее еще пару смс. Ответа все не было. Рената сказала Дениз не беспокоиться о курении при семье – никто не скажет Карло – и по мере того, как вечер тянулся, Дениз обнаружила, что курит одну сигарету за другой. Ее кузены застонали, когда «Барселона» забила второй гол незадолго до перерыва. Где-то после 21:00, как раз когда Дениз начала по-настоящему нервничать, Джузеппе высунул голову в дверь, отметил счет и присутствие Дениз, затем снова ушел. Через несколько минут после этого зазвонил телефон Дениз. Это был Карло. Он приедет через несколько минут, чтобы забрать Дениз и отвезти ее на вокзал. Она должна ждать его внизу, в квартире дяди Вито на первом этаже.

Дениз попрощалась поцелуями с кузенами и тетей, затем спустилась по лестнице к Вито. Карло еще не приехал, поэтому жена Вито, Джузеппина, приготовила кофе. Было уже после 21:30 – прошло более трех часов с тех пор, как Дениз в последний раз слышала о матери, – и она боролась с нарастающим чувством паники. Через некоторое время в дверях появился Вито. За его спиной, в коридоре, Дениз мельком увидела отца у входа в другую квартиру. Она даже не знала, что Карло в здании. Вместо того чтобы зайти за ней, он разговаривал со своим братом Джузеппе и двумя другими мужчинами. Карло взглянул на дочь и крикнул, что она должна ждать его в машине. Дениз вышла на улицу и нашла «Крайслер». Леи в нем не было. К этому времени было 22:00. Когда Карло сел в машину, Дениз сразу же спросила его: «Где моя мама?»

«Я оставил ее за углом, – ответил Карло. – Она не захотела заходить и видеть всех».

Карло молча поехал на улицу позади Виале Монтелло. Дениз смотрела на него. Он выглядел расстроенным, подумала она. То, как он вел машину, почти не сосредоточиваясь на дороге. «Scossato», – сказала она позже. Потрясенный.

Когда они свернули за угол, Леи там не было. Дениз уже хотела заговорить, но Карло перебил ее. Лея не ждала их, сказал Карло, потому что случилось так, что Лея попросила у него денег, и он дал ей 200 евро, но она закричала, что этого мало, тогда он дал ей еще 200, но она все равно ушла, хлопнув дверью. Они не поужинали. На самом деле, сказал Карло, он вообще ничего не ел.

Карло замолчал. Дениз ничего не сказала.

Ты же знаешь, какая твоя мать, сказал Карло. Никто ничего не может поделать.

Осторожно Дениз спросила отца: «Где сейчас моя мать?»

«Понятия не имею», – ответил Карло.

Дениз подумала, что ее отец ужасно врет. «Я не поверила ему ни на наносекунду, – сказала она. – Ни единому слову». Вся его доброта последних дней, все эти открывание дверей, подача пальто и катание на машине – вся его миланская bella figura – все это исчезло. Карло, казалось, регрессировал. Он казался оголенным, почти первобытным. Он даже не смотрел на нее. И вдруг Дениз поняла. Ужин с кузенами. Звонки Лее, которые не проходили. Бесконечное ожидание. Срочный разговор между мужчинами в квартире напротив. Лея была права все это время. Дениз, которая умоляла мать поехать в Милан, катастрофически ошиблась. «Я знала, – сказала Дениз. – Я знала сразу же».

Дениз поняла еще две вещи. Первое: уже было слишком поздно. Дениз не разговаривала с матерью три с половиной часа. Лея никогда не выключала телефон так надолго и уж точно не делала этого, не предупредив Дениз. Все кончено, подумала Дениз. У него уже было время.

Второе: противостоять отцу было бы самоубийством. Если она хотела выжить, в тот момент она должна была принять судьбу Леи и зафиксировать в своем сознании не как возможную или обратимую, а как свершившуюся и окончательную. Одновременно она должна была убедить отца, что понятия не имеет о том, что случилось, тогда как на самом деле у нее не было никаких сомнений. «Я поняла, что теперь я могу сделать очень мало для своей матери, – сказала Дениз. – Но я не могла позволить ему понять меня». Внутренне Дениз загоняла свои мысли в тупик, в прошедшее время. «Они сделали то, что должны были сделать, – говорила она себе. – Так и должно было закончиться. Это было неизбежно». Внешне она играла себя такой, какой она могла быть несколькими минутами ранее: обеспокоенной дочерью, ищущей пропавшую мать. Скорость событий помогала. Это было абсурдно, даже нереально, как в одно мгновение Дениз потеряла мать, лучшую подругу и единственного человека, который когда-либо по-настоящему знал ее. Ей не нужно было притворяться, что она изо всех сил пытается догнать события. У нее даже было чувство, что если она достаточно сильно этого захочет, то сможет вернуть Лею к жизни.

Именно в таком состоянии, с Карло в оцепенении, а Дениз, ведущей себя так, будто в мире еще есть надежда, отец и дочь разъезжали по всему Милану. «Мы объехали все места, где были, – сказала Дениз. – Где мы пили, где ели пиццу, отель, где мы останавливались, до парка Семпионе. Мы заезжали в местное кафе, в торговый центр, в “Макдоналдс”, где мы обедали, и на вокзал, где мой отец купил два билета для меня и моей матери. Мы объездили весь город. Я все время звонила и писала смс своей матери. И конечно же, мы ничего и никого не нашли».

Около полуночи, сразу после отправления поезда в Калабрию, зазвонил телефон Дениз. Дениз вздрогнула, увидев на экране слово «мама». Но голос на другом конце принадлежал ее тете Маризе, сестре Леи в Пальярелле, и Дениз вспомнила, что перед отъездом в Милан она одолжила телефон у кузена.

Собравшись, Дениз сказала Маризе, что Лею нигде не могут найти и что они только что опоздали на поезд обратно в Калабрию. «Ты что-нибудь слышала от нее? – спросила Дениз у тети. – Она звонила тебе?»

Тетя Мариза ответила, что у нее был пропущенный звонок от Леи где-то после 18:30, но с тех пор она не могла с ней связаться. Мариза звонила, чтобы узнать, все ли в порядке. Дениз ответила, что телефон Леи был недоступен весь вечер.

«Они заставили ее исчезнуть», – сказала Мариза Дениз, прямо так, хотя Карло сидел рядом с Дениз в машине.

«Она была так бесстрастна, – сказала Дениз. – Как будто предполагала, что мы все этого ожидали. Как будто мы все чувствовали то же самое».

Дениз и Карло продолжали разъезжать по Милану до 1:30 ночи. Наконец, Дениз сказала, что искать больше негде, и они должны подать заявление в полицию. Карло отвез ее в карабинерскую часть. Офицер сказал Дениз, что она должна подождать сорок восемь часов, чтобы подать заявление о пропаже человека. Поскольку Карло был рядом, Дениз не могла сказать офицеру, что она и Лея годами прятались от мужчины, стоящего рядом с ней, поэтому она поблагодарила офицера, и они вернулись к Ренате, где ее тетя открыла дверь полуспящая в халате.

Рената была удивлена, услышав, что Лея вообще в городе. «Мы приехали сюда вместе, – объяснила Дениз. – Мы не говорили вам, потому что не хотели создавать проблем». Они втроем постояли в дверях секунду. Дениз поймала себя на том, что смотрит на одежду отца. Он был в ней весь вечер. Это было в той куртке, подумала Дениз. В той рубашке. В тех туфлях.

Карло нарушил молчание, сказав, что продолжит поиски Леи еще немного, и направился обратно к своей машине. Рената сказала, что Дениз может поспать в комнате Андреа. Чтобы попасть туда, Дениз должна была пройти через спальню Ренаты и Джузеппе. «Я видела, что Джузеппе не было, – сказала она позже. – И я проигнорировала это. Я игнорировала все целый год. Я притворялась, что ничего не случилось. Я ела с этими людьми. Я работала в их пиццерии. Я ездила с ними в отпуск. Я играла с их детьми. Даже когда я знала, что они сделали. Мне приходилось быть такой осторожной в том, что я говорила. Они говорили, что моя мать жива, даже после того, как я не видела ее больше года. Я просто делала вид, что не знаю. Но я знала».

В Калабрии исчезновение Леи Гарофало не требовало объяснений. У мафии даже существовал термин для людей, которые однажды просто пропадали: lupara bianca («белое ружье» – прим. пер.), убийство без трупа, свидетелей которому не было. В Пальярелле, удаленной горной деревушке на своде итальянского «сапога», где родились Лея и Карло, люди знали, что произносить имя Леи больше нельзя.

Совсем забыть ее они не смогли бы. Скромная мастерская Леи на первом этаже, со ставнями и водосточными трубами, выкрашенными в розовый цвет жевательной резинки, находилась всего в нескольких метрах от главной площади. Но четыреста жителей Пальяреллы научились жить со своими призраками уже давно. За три десятилетия тридцать пять мужчин и женщин были убиты в ходе мафиозных кровопотерь в Пальярелле и соседнем городке Петилия-Поликастро, включая отца Леи Антонио, ее дядю Джулио и брата Флориано. В таком месте, в такой семье исчезновение Леи могло казаться неизбежным, даже своего рода развязкой. Годы спустя ее сестра Мариза, глядя с улицы внизу на окно Леи на первом этаже, скажет: «Лея хотела свободы. Она никогда не склоняла головы. Но для людей, следующих за Ндрангетой, такой выбор считается очень эксцентричным. Очень серьезным. Хочешь быть свободным? Платишь жизнью». По сути, Мариза говорила, что никто ничего не мог поделать.

Алессандра Черрети знала, что многие ее коллеги разделяли эту точку зрения. Когда она прибыла в Калабрию из Милана семь месяцев назад, став новейшим судьей провинции, ее поразило, как много калабрийцев все еще воспринимали Ндрангету как неизменный факт жизни. За пределами Южной Италии мафию считали фильмом или романом, занимательной, даже гламурной легендой, которая, возможно, имела некую историческую подоплеку, но в эпоху более сложных проблем, таких как финансовые кризисы, изменение климата или терроризм, казалась сказкой ушедшей эпохи. Но не в Калабрии. Как и их более известные «кузены» на Сицилии и в Неаполе, Ндрангета была основана в середине-конце девятнадцатого века. Но в то время как сицилийцы, в частности, видели, как их власть неуклонно подрывается государственными репрессиями и народным сопротивлением, Ндрангета становилась только сильнее.

Организацией по-прежнему управляли ее основатели – 141 древняя семья пастухов и плантаторов апельсинов, правивших уединенными долинами и горными городками Калабрии. Ее рядовые бойцы также продолжали тихо вымогать миллиарды евро в год у калабрийских владельцев магазинов, ресторанов и производителей мороженого – и убивать особо упрямых карабинеров, судей или политиков, которые вставали у них на пути. Однако то, что преобразило Ндрангету, – это новый интернационализм. Теперь она поставляла 70–80% кокаина и героина в Европу. Она вымогала у итальянского государства и Европейского союза десятки миллиардов евро. Она посредничала в незаконных поставках оружия преступникам, повстанцам и террористам по всему миру, включая несколько сторон в сирийской гражданской войне. По подсчетам прокуроров, к 2009 году империя Ндрангеты охватывала пятьдесят стран, четверть планеты, от Албании до Того, связывая мафиозную войну в Торонто с убийством адвоката в Мельбурне, а заявленное владение целым районом Брюсселя – с пиццерией в Куинсе, Нью-Йорк, под названием Cucino a Modo Mio («Готовлю по-своему»), через которую поставляли кокаин. К началу второго десятилетия нового тысячелетия Ндрангета была, по почти любому показателю, самой могущественной преступной группировкой на Земле.

Если безжалостное насилие было топливом этой глобальной империи, то ошеломляющее богатство стало его результатом. По самым точным оценкам прокуроров, каждый год организация получала доход в размере 50–100 миллиардов долларов, что эквивалентно до 4,5% ВВП Италии или вдвое превышает годовой доход Fiat, Alfa Romeo, Lancia, Ferrari и Maserati вместе взятых. Денег было так много, что их отмывание и сокрытие требовали целого второго бизнеса. И калабрийцы настолько преуспели в отмывании денег, пропуская миллиарды через рестораны и строительные компании, небольшие офшорные банки и крупные финансовые институты, даже через голландский цветочный рынок и европейскую шоколадную торговлю, что коллеги Алессандры стали получать сведения о том, что другие организованные преступные группировки – выходцы из Восточной Европы, России, Азии, Африки, Латинской Америки – платили Ндрангете за то, чтобы она сделала то же самое с их состояниями. Это означало, что Ндрангета управляла потоком сотен миллиардов или даже триллионов нелегальных долларов по всему миру.

И именно это, распределение Ндрангетой денег глобальной преступности по всей планете, гарантировало, что калабрийцы присутствовали в жизни каждого. Миллиарды людей жили в их зданиях, работали в их компаниях, покупали в их магазинах, ели в их пиццериях, торговали акциями их компаний, имели дело с их банками и избирали политиков и партии, которых они финансировали. Будучи богаче крупнейших предприятий, банков или правительств, деньги, управляемые Ндрангетой, двигали рынки и меняли жизни от Нью-Йорка до Лондона, Токио, Сан-Паулу и Йоханнесбурга. В первые два десятилетия нового тысячелетия трудно было представить себе другое человеческое предприятие, обладающее таким влиянием на столь многие жизни. Самое примечательное: почти никто о ней не слышал.

Ндрангета – произносится ун-друн-гет-а, слово происходит от греческого andragathos, означающего доблесть и мужество, или от andragathizein, означающего творить добро, – оставалась загадкой даже для многих итальянцев. На самом деле это неведение было обусловлено в равной степени как восприятием, так и обманом. Многим северянам Италии было трудно даже представить богатство или достижения на юге. И контраст был разительным. На севере были Флоренция и Венеция, прошутто и пармиджано, бароло и бальзамический уксус, Ренессанс и Просвещение, «Милан» и «Интер», Ламборгини и Мазерати, Gucci и Prada, Караваджо, Микеланджело, Паваротти, Пуччини, Галилей, да Винчи, Данте, Макиавелли, Марко Поло, Христофор Колумб и Папа Римский. На юге были лимоны, моцарелла и зимнее солнце.

Это, знала Алессандра, была великая ложь объединенной Италии. Две тысячи лет назад юг был колыбелью европейской цивилизации. Но к тому времени, когда северный генерал Джузеппе Гарибальди объединил итальянский полуостров в единое государство в 1861 году, он пытался соединить грамотных, промышленных и культурных с феодальными, необразованными и лишенными канализации. Противоречие оказалось слишком велико. Север процветал в торговле и коммерции. Юг приходил в упадок, и миллионы южан уехали, эмигрировав в Северную Европу, Америку или Австралию.

Со временем провинции к югу от Рима стали известны как Меццоджорно (Mezzogiorno), земля, где полуденное солнце палило над головой, засушливая, дремотная равнина крестьян-фермеров и рыбаков на маленьких лодках, протянувшаяся от Абруццо через Неаполь до острова Лампедуза, в 110 километрах от Северной Африки. Для большей части юга такое широкое описание было неуклюжим стереотипом. Но для Калабрии, «носка сапога», оно было точным. Римляне называли ее Бруттиум, и на протяжении 300 километров с севера на юг Калабрия представляла собой не что иное, как заросли колючего кустарника и голые скалистые горы, перемежающиеся рощами корявых олив и полями мелкой серой пыли. Было жутко пусто: более века эмиграции привели к тому, что калабрийцев и их потомков за пределами Италии было в четыре раза больше, чем на родине. Когда Алессандру везли из Реджо в сельскую местность, она проезжала мимо вереницы пустых городков, заброшенных деревень и покинутых ферм. Ощущалось, будто это последствия гигантской катастрофы – что, если учесть столетия изнуряющей нищеты, так оно и было.

Тем не менее в этом месте была суровая красота. Высоко в горах волки и дикие кабаны бродили по лесам из бука, кедра и дуба каменного. Ниже вершин глубокие трещины в скалах раскрывались в крутые ущелья, по которым неистово неслись к морю ледяные реки. По мере смягчения склона леса уступали место виноградникам и летним пастбищам, за которыми следовали равнины в устьях рек, заполненные лимонными и апельсиновыми садами. Летом солнце выжигало землю, превращая почву в порошок, а колючую траву – в обожженное золото. Зимой снег покрывал горы, а шторма обрушивались на прибрежные скалы и уносили пляжи.

Алессандра задавалась вопросом, не жестокость ли их земли порождала такую свирепость в калабрийцах. Они жили в древних городках, построенных на естественных скальных крепостях. На своих полях они выращивали жгучий перец чили и опьяняющий жасмин и разводили коров с большими рогами и горных козлов, которых целиком зажаривали на очагах, топленных узловатой виноградной лозой. Мужчины охотились на кабанов с ружьями и на меч-рыбу с гарпунами. Женщины приправляли сардины острым перцем и месяцами сушили форель на ветру, прежде чем превратить мясо в пряное коричневое рагу. Для калабрийцев также почти не существовало разделения между священным и мирским. В дни святых утренние процессии сменялись послеполуденными уличными пиршествами, на которых женщины подавали огромные тарелки маккерони с ндюйей – острой, мягкой колбасой из перца цвета молотого кирпича, запивая черным вином, которое окрашивало губы и обжигало горло. Когда солнце начинало садиться, мужчины танцевали Тарантеллу, названную так по эффекту ядовитого укуса тарантула. Под аккомпанемент мандолины, ритм бубна из козьей кожи и песню о несчастной любви, материнской любви или остром ощущении горячей струи крови из сердца заколотого предателя мужчины часами соревновались, кто сможет станцевать быстрее и дольше всех. «Греция Италии», – писали газеты, хотя на самом деле это было оскорблением для Греции. В отличие от своего ионийского соседа, легальная экономика Южной Италии не росла с начала тысячелетия. Безработица среди молодежи, составлявшая более одного из двух, была одной из самых высоких в Европе.

Однако на юге произошло развитие одного рода. Многие южане считали создание Гарибальди итальянского государства с доминированием севера актом колонизации. Уже проклятые за то, кто они есть, они мало заботились о северном мнении о том, что они делают. По всему Меццоджорно, с момента рождения Республики, бандиты были обычным явлением. Некоторые организовывались в семейные группы. За полтора века с момента объединения несколько сотен семей в Неаполе, Сицилии и Калабрии разбогатели. И будучи преступными повстанцами, которые утверждали, что тайно подрывают оккупационное государство, они использовали близость и верность семьи и жестокий кодекс чести и праведного сопротивления, чтобы набросить на свое богатство завесу омерты. Даже в 2009 году калабрийские боссы мафии все еще одевались как фермеры, выращивающие апельсины. Лишь в последние несколько лет итальянское правительство начало осознавать, что эти грубые мужчины, с их птицелицыми женщинами и отбившимися от рук сыновьями, являются одними из величайших преступных воротил мира.

По крайней мере в том, кто управлял Ндрангетой, не было никакой тайны. Отсталость юга была социальной в той же мере, что и материальной. Традиция гласила, что каждая семья – это миниатюрное феодальное королевство, в котором безраздельно господствовали мужчины и мальчики. Мужчины предоставляли своим женщинам мало власти или независимости, даже жизни за пределами существования в качестве вассалов семейной собственности и чести. Подобно средневековым королям, отцы выдавали своих дочерей-подростков замуж, чтобы скрепить клановые союзы. Побои дочерей и жен были обычным делом. Для мужчин женщины были желанны, но бестолковы, им нельзя было доверять в верности или управлении собственной жизнью, и ради их же блага их нужно было строго держать в узде. Женщин, которые были неверны, даже памяти мужа, умершего пятнадцать лет назад, убивали, и делали это их отцы, братья, сыновья и мужья. Только кровь может смыть семейную честь, говорили мужчины. Часто они сжигали тела или растворяли их в кислоте, чтобы наверняка стереть семейный позор.

Такое извращение семьи было бы необычным в любое время и в любом месте. Особенно в Италии, где семья была почти священна. Степень женоненавистничества побудила некоторых прокуроров сравнить Ндрангету с исламистскими боевиками.

Итак, да, калабрийские прокуроры говорили бы, жизнь женщины Ндрангеты, такой как Лея Гарофало, была трагична. И да, бесчеловечный сексизм Ндрангеты был еще одной причиной уничтожить ее. Но это не означало, что женщины были особо полезны в этой борьбе. Почти с самого дня прибытия Алессандры из Милана в апреле 2009 года многие ее коллеги говорили ей, что женщины в мафии – всего лишь ее жертвы. «Женщины не имеют значения», – говорили они. Узнав об исчезновении Леи, они признавали, что новость разбивает сердце, особенно для тех, кто знал Лею и Дениз под защитой свидетелей. Но смерть Леи была лишь симптомом проблемы, настаивали они. Она не имела отношения к причине.

Алессандра не соглашалась. Она не претендовала на особое понимание семейной динамики. Алессандре был сорок один год, она была замужем, детей не было, и ее внешность – стройная, безупречно одетая, с короткими прямыми волосами и четким, мальчишеским пробором – подчеркивала холодный профессионализм. Однако когда дело касалось Семьи, Алессандра утверждала, что логично предположить: женщины играют существенную роль в преступной организации, структурированной вокруг родства. Семья была жизненной силой мафии. Как невидимая, необрезанная пуповина, семья была тем, как мафия доставляла себе питающую, укрепляющую силу. И в сердце любой семьи – мать. Кроме того, возражала Алессандра, если бы женщины действительно не имели значения, зачем мужчинам рисковать всем, чтобы убить их? Женщины должны быть чем-то большим, чем просто жертвами. Будучи сицилийкой и женщиной внутри итальянской судебной системы, Алессандра также кое-что знала о патриархатах, которые принижают женщин, даже полагаясь на них. Большинство судебных чиновников упускали из виду важность женщин Ндрангеты, говорила она, потому что большинство из них были мужчинами. «И итальянские мужчины недооценивают всех женщин, – говорила она. – Это реальная проблема».

В то время, когда пропала Лея Гарофало, доказательства в поддержку взглядов Алессандры были на виду в каждой итальянской газете. Уже два года пресса заполняла свои страницы сенсационными обвинениями и откровенно консервативными взглядами государственного прокурора в Перудже по имени Джулиано Мининьи. Мининьи обвинил американскую студентку Аманду Нокс – при содействии двух мужчин, один из которых был ее парнем пятидневной давности, – в убийстве ее британской соседки по квартире, Мередит Керчер. Мининьи утверждал, что оба мужчины были во власти сатанинского обаяния Нокс. Вслед за Мининьи адвокат по делу описал Нокс как «демоницу… Люцифероподобную, бесовскую… преданную похоти». Мининьи, 59 лет, набожный католик и отец четырех дочерей, позже рассказал документалисту, что хотя вещественных доказательств против Нокс было мало, ее «раскрепощенный» характер и «отсутствие морали» убедили его. «Она приводила парней домой, – размышлял он. – Удовольствие любой ценой. Это лежит в основе большинства преступлений».

В итоге Нокс и ее парень были оправданы по апелляции дважды, а прокуроры подверглись критике со стороны Верховного суда Италии за представление дела с «ошеломляющими изъянами». Но на момент исчезновения Леи до первого обвинительного приговора Нокс оставались дни, и версия событий Мининьи – что незамужняя американка, переспавшая с семью мужчинами, как раз и есть тот дьявольски извращенный тип, который заставит секс-рабов убить свою соседку, – была общепринятой истиной.

Алессандра не читала лекций коллегам о женской эмансипации. В их собственной жизни они были свободны придерживаться любых взглядов, и она не собиралась позволять никому из них думать, что она просит особого отношения. Но когда дело касалось прорыва омерты, окутывавшей крупнейшую мафию Европы, Алессандра утверждала, что у государства есть практические причины обращать внимание на предрассудки бандитов. Ндрангета была почти идеальной преступной организацией, с какой только можно было столкнуться. Она существовала полтора века, нанимала тысячи людей по всему миру и зарабатывала десятки миллиардов в год. Она была не только самым большим препятствием на пути превращения Италии в современное, единое государство, но и дьявольским извращением итальянской семьи, которая была сердцем и сущностью нации. И тем не менее всего несколько лет назад итальянское государство едва осознавало ее существование. Когда она прибыла в Реджо-ди-Калабрия, никто во Дворце правосудия не мог дать Алессандре ничего, кроме приблизительных оценок количества людей, нанятых Ндрангетой, мест ее деятельности или даже, с точностью до 50 миллиардов долларов в год, суммы ее доходов. Та свобода воли и независимость, которую олицетворяла Лея Гарофало, и убийственный шовинизм, обрушившийся на нее в результате, представляли собой один из немногих случаев, когда Ндрангета вышла из тени. В то время, когда прокуроры только начинали понимать, «насколько огромной стала Ндрангета и насколько мы ее недооценили», по словам Черрети, свидетельские показания Леи против Карло Коско также стали одним из первых взглядов прокуроров внутрь организации. Жестокое мракобесие Ндрангеты было не просто трагедией, говорила Алессандра. Это был огромный изъян. При правильном подходе он мог превратиться в экзистенциальный кризис. «Освобождение их женщин, – говорила Алессандра, – это способ уничтожить Ндрангету».

Алессандра Черрети родилась 29 апреля 1968 года в восточносицилийском порту Мессина. За двадцать два года отсутствия она лишь изредка навещала родной город. Теперь она жила в Реджо-ди-Калабрия, городе-побратиме Мессины, в трех милях через пролив, и Мессина почти всегда была у нее на виду. Она поняла, что никогда не замечала, как Мессина меняется в течение дня. На рассвете розовый свет выводил ее площади, бульвары и пальмы из лилового сумрака. В полдень солнце раскрашивало пейзаж в основные цвета: синее море, красные крыши, желтые холмы и белый конус Этны на юге. Закат был неторопливым зрелищем, когда ветер стихал и Мессина погружалась обратно в сумерки под облаками с оранжевыми филигранными краями. Ночь приносила средиземноморское очарование – бездонную черноту, оттененную ожерельем белых огней, нанизанных, как жемчуга, вдоль прибрежной дороги.

Эта картина привлекала художников и писателей поколениями. Однако те, кто вырос у Мессинского пролива, давно поняли, что истина этого места – в том, что лежит внизу. Пролив – это узкая, круто уходящая вниз бездна, образовавшаяся пятьдесят миллионов лет назад при столкновении Африки и Европы, когда Африка прогнулась к центру земли. В этой подводной пропасти стремительные течения, возникающие при встрече Ионического и Тирренского морей, создают одни из самых неспокойных вод во всех океанах. Кипящие водовороты и затягивающие воронки захватывают яхты и рыбацкие лодки. Сворачивающие течения отправляют паромы и грузовые суда в занос к скалам. Те, кто заглядывает в глубину, могут увидеть выброшенных на поверхность с морского дна на глубине 250 метров испуганных рыб с выпученными глазами, а то и акул и китов. Вихревые ветра Пролива отражают эту неразбериху, инвертируя нормальную схему горячего воздуха над холодным, создавая оптическую иллюзию под названием Фата-Моргана, при которой лодки и земля на горизонте кажутся плывущими вверх ногами в небе.

На суше человеческая история отражала это природное потрясение. Реджо и Мессина были основаны греческими колонистами, чей царь Италос в конечном итоге дал стране ее имя. Но три тысячелетия Пролив непрерывно завоевывали и присваивали, сначала сиракузяне в 387 году до н.э., затем кампанцы, римляне, вандалы, лангобарды, готы, византийцы, арабы, норманны, Гогенштауфены (германские короли), Анжуйцы, Арагонцы, испанские Габсбурги (дважды), османы, берберские пираты, реакционные французские Бурбоны и Бонапартисты, пока наконец в 1860 и 1861 годах Реджо и Мессина не были захвачены Джузеппе Гарибальди в войне, объединившей Италию. Богатство ее завоевателей подарило Мессине и Реджо их древние гавани из желтого камня, арабские названия улиц и раннее искусство, нашедшее изысканное выражение в Риацских Бронзах – двух скульптурах обнаженных бородатых воинов, датируемых 450 годом до н.э., обнаруженных ныряльщиком у калабрийского побережья в 1972 году. Но эта ранняя глобализация имела и свои издержки. Именно через порты Пролива в 1346 году из Азии в Европу вошла Черная Смерть, уничтожившая впоследствии две трети населения континента. В 1743 году, к тому времени численность человечества едва восстановилась, чума вернулась во второй раз, убив 48 000 человек в одной только Мессине. Рядом с этими катастрофами смертоносные землетрясения 1783 и 1894 годов были в значительной степени забыты, но не землетрясение и последовавшее за ним двенадцатиметровое цунами 28 декабря 1908 года, которое сравняло с землей и Реджо, и Мессину, убив 200 000 человек. Полностью восстановленные, города-побратимы были вновь разрушены бомбардировками союзников в 1943 году.

Людей Пролива, атакованных бурями и поглощенных катастрофами, можно было простить за мысль, что они прокляты. Многие использовали магию и народную мудрость, чтобы объяснить свои страдания. В «Одиссее» Гомер писал о двух морских чудовищах, живших по разные стороны Пролива. Шестиголовая Сцилла, вырывавшаяся из Калабрии, хватала моряков с палуб их кораблей, в то время как Харибдис с Сицилии засасывала целые лодки под волны своей ненасытной жаждой. Люди объясняли смертоносные извержения Этны, описывая гору как дом Вулкана, а иногда и Циклопа, – оба гневные, громовые типы с низким мнением о смертных. Толчки, которые люди чувствовали под ногами, объясняли смещением хватки Колапезе, сына рыбака, который однажды глубоко нырнул, увидел, что Сицилия держится на единственной, рассыпающейся колонне, и остался в глубине, чтобы предотвратить ее обрушение. Парящие же острова, появлявшиеся над Реджо, считались видениями Авалона, куда фея-колдунья Моргана (в честь которой названа Фата-Моргана) унесла умирающего короля Артура. Там же, говорили, был и «Летучий Голландец», корабль-призрак, обреченный вечно бороздить океаны.

Алессандра пронесет ощущение Пролива через всю свою жизнь. Оно было в том, как зимний холод напоминал ей утренний бриз с городских доков, или как первые дни лета почти мгновенно меняли цвет ее предплечий с алебастрового на медовый. Оно было и в ее неприязни к тому, как люди часто, казалось, предпочитают вымысел правде. В то время как большинство детей были в восторге от того, что росли в мире богов и воздушных замков, Алессандра оставалась равнодушной. Истории о монстрах и феях были занимательны, но они также скрывали смертоносную реальность Пролива. Каждое лето она видела, как береговая охрана Мессины вытаскивала на причал нескончаемую вереницу мокрых, укутанных в одеяла носилок. Как эти досадные, предотвратимые смерти могли быть частью какого-то мистического великого замысла? Мало логики было и в других надуманных легендах, которые сицилийцы сочиняли, чтобы прославить свой остров. В 1975 году, когда Алессандре было пять, двадцатишестилетний житель Мессины по имени Джованни Фьяннакка проплыл до Калабрии за 30 минут 50 секунд – рекорд, который продержался сорок лет. Соседи Алессандры провозгласили Фьяннакку величайшим пловцом на длинные дистанции Сицилии, возможно, всех времен. Реальность же, как знало большинство сицилийцев, заключалась в том, что он рассчитал свой заплыв на особенно сильное течение с востока на запад, которое доставило бы до Калабрии даже резинового утенка.

В другой жизни, в другой стране Алессандра, возможно, простила бы эти иллюзии и доверчивых взрослых, которые их повторяли. Но ее дом был колыбелью Коза ностры. К 1970-м годам сицилийская мафия действовала на острове практически беспрепятственно. Это было государство в государстве, взимавшее налоги посредством вымогательства, распределявшее государственные контракты между мафиозными компаниями, разрешавшее споры, выносившее наказания – и лгавшее, обманывавшее и убивавшее, чтобы сохранить свое положение. И все же никто не говорил ни слова. Любопытным посторонним сицилийцы заявляли, что мафия – это сказка, клише или даже беспочвенная клевета. Между собой ее сторонники характеризовали ее в более мифических терминах, как древнее сицилийское братство, основанное на мужестве, чести и жертвенности. Не важно, что именно сама мафия выдумала эти романтические легенды и приукрасила их более поздним фольклором, как, например, историю о том, как мафиози ехали на союзных танках, чтобы освободить Сицилию во Второй мировой войне. Не важно, что в душе большинство сицилийцев знали, что им лгут. Подобно тому, как островитянам было трудно примириться с безразличием, проявленным к их городу Природой и Человеком, так и большинство предпочитало не сталкиваться с правдой о том, что их собратья-сицилийцы разбогатели, грабя и убивая их.

Алессандра оплакивала соучастие своих соседей в этом обмане, даже понимая его причины. Десятилетия спустя, читая сенсационные газетные репортажи о мафиозных похождениях, она реагировала так же, как в детстве. Факты о тирании и убийствах были очевидны. Зачем приукрашивать их? Однако Алессандра искренне ненавидела то, как посторонние помогали мафии создавать мифы. Через год после ее рождения американский писатель Марио Пьюзо, автор бульварных журналов, продал сценарий, адаптированный по его книге «Крестный отец», студии Paramount за 100 000 долларов. Два года спустя Фрэнсис Форд Коппола снимал Аль Пачино в фильме на натуре в Савоке, в двадцати пяти милях к югу от Мессины.

Фильм, один из самых успешных за всю историю кино, содержал элементы правды. Семья Корлеоне была преступным синдикатом к югу от Палермо. Также в 1950-х годах внутри мафии действительно возникли разногласия по поводу того, стоит ли заниматься наркоторговлей, и этот спор привел к внутренней войне. Непростительным для Алессандры было то, как Голливуд использовал повседневную трагедию южных итальянцев как прием, чтобы сделать свои драмы более захватывающими. Она не разделяла сочувствия Копполы к мужчинам, убивавшим своих жен и подруг. Она не понимала и женщин – пассивных, легкомысленных созданий, позволявших своим мужчинам вести их от любви к предательству и ранней смерти. Она также не узнавала ни мрачного величия, ни траурной напыщенности фильма в крови, заливавшей сточные канавы по дороге в школу. Когда Алессандре было десять, два честолюбивых босса, Сальваторе Риина («мясник из Корлеоне») и Бернардо Провенцано («трактор», прозванный так, по словам одного информатора, «потому что он косит людей»), начали то, что стало тотальной мафиозной войной, убив нескольких сицилийских соперников. Последующее пятнадцатилетие, охватившее большую часть юности Алессандры, стало известно как la mattanza – «бойня». Погибло более 1700 сицилийцев. Мафиози расстреливали в машинах, в ресторанах, когда они шли по улице. В один только день в ноябре 1982 года в Палермо было убито двенадцать мафиози в двенадцати отдельных покушениях. И все же, несмотря на все это, в Мессину приезжали иностранные туристы, спрашивая дорогу в деревню из «Крестного отца». «Нет», – думала Алессандра. Это был отвратительный, намеренный самообман. Это была ложь. Это нужно было исправить.

Когда Алессандре было восемь, ее учительница попросила класс написать сочинение о том, кем они хотят стать, когда вырастут. «Дайте волю воображению, – сказала учительница. – Вы можете быть кем угодно, где угодно в мире». Воодушевленные возможностью сбежать от насилия и страха Мессины, большинство одноклассников Алессандры написали фантазии о том, как станут принцессами, переедут в Америку или полетят на ракете на Луну. Алессандра сказала, что останется на месте. «Я хочу стать антимафиозным прокурором, – написала она. – Я хочу сажать гангстеров за решетку».

Ради осуществления своей мечты в 1987 году, в возрасте девятнадцати лет, Алессандра села на поезд на север, чтобы стать студенткой юридического факультета. Прибыв на следующий день на центральный вокзал Рима, она оказалась в другой стране. Но Алессандра быстро адаптировалась. Она окончила Миланский университет в 1990 году, получила квалификацию магистрата в 1997 году и быстро стала специалистом по организованной преступности. В течение следующих двенадцати лет она расследовала экспансию Ндрангеты на севере Италии, помогала в судебном преследовании за уклонение от уплаты налогов на миллиарды евро в мире искусства, была судьей в громком деле о вербовке террористов и в один спокойный уикенд вышла замуж за подающего надежды офицера карабинеров по борьбе с мафией.

Никто не удивился, что Алессандра вышла замуж «по службе». Мало кто со стороны выдержал бы жизнь супруга прокурора по борьбе с мафией. Широкая автономия, которой пользовались итальянские антимафиозные прокуроры в своих расследованиях, была практически единственной их свободой. Постоянная угроза ее жизни требовала, чтобы Алессандра существовала в изоляции за стальной стеной – в буквальном смысле, как в случае с дверью ее кабинета и ее бронированной машиной – и чтобы ее сопровождали четыре телохранителя двадцать четыре часа в сутки. О спонтанности не могло быть и речи; все ее передвижения планировались за день вперед. Нормальная жизнь – встречи с друзьями и семьей, походы в рестораны, покупки – была почти невозможна. «Мы не ходим туда, где толпа, из-за риска для других», – говорила Алессандра. По той же причине она и ее муж – чью личность она скрывала – давно решили не заводить детей. «Мне пришлось бы бояться за них, – сказала она. – В нашем же положении я не боюсь ни за себя, ни за мужа».

Алессандра не наслаждалась жертвами, которых требовала работа. Но она смирилась с ними, считая их полезными для формирования характера, необходимого ей, чтобы противостоять мафии. Ее ответ на романтизацию и гламур мафии оставался таким же, как в Мессине: настаивание на фактах. Алессандра знала, что для некоторых она могла казаться холодной и отстраненной, живущей серой полужизнью, подчиненной процедурам, дисциплине и доказательствам. Она говорила себе, что ей нужна эта дистанция – от мафиози, от их жертв, даже от жизни, – чтобы сохранять перспективу. Страсть, кровь, семья и трагедия – вот что такое мафия, и мафия была врагом. Она должна была быть противоположностью: интеллектуальной, судебной и бесстрастной.

К сорока одному году то, что когда-то было девичьим упрямством, созрело в выдержку, стоицизм и самообладание. В своем кабинете во Дворце правосудия Алессандра держала стол чистым, а кабинет – спартанским. Помимо фотографии легендарных сицилийских прокуроров Джованни Фальконе и Паоло Борселлино, она повесила только графитовый рисунок Фемиды и пастель Мессинского пролива. Среди ее сотрудников ледяная сосредоточенность молодой женщины-прокурора была излюбленной темой для обсуждений. Она не была напугана или эмоциональна, как предсказывали некоторые мужчины. Скорее, она была непоколебима, скрупулезна и пугающе спокойна – legale, говорили они, – ее упреки были тем более сокрушительны из-за своей бесстрастности, а ее улыбки – тем более обезоруживающи из-за своей неожиданности.

Внутри этой узкой, монотонной жизни Алессандра позволяла себе несколько слабостей. Каждый август она и ее муж уезжали в заграничный отпуск без телохранителей, никому не говоря, куда направляются – «единственное время, когда я могу быть свободной», – говорила она. На полке в ее кабинете стояла коллекция стеклянных шаров со снегом, которые присылали ей друзья из своих поездок по Европе. Алессандра также любила хорошо одеваться. В суд она надевала строгие темные костюмы с простой белой блузкой. В офис – шерстяные зимние шали с кожаными сапогами, или джинсы-стретч с косухой, или туфли на каблуках с летним платьем без рукавов, при этом пальцы на ногах и ногти зимой были выкрашены в шоколадный цвет, а летом – в мандариновый. Дело было не в том, чтобы хорошо выглядеть в глазах мира. Антимафиозных прокуроров редко кто видел. Скорее, дело было в свободе. Делать свою работу и не быть ею ограниченной, принимать ее ограничения и не быть ими сломленной, встречать угрозы десятков тысяч мафиози и отвечать женской грацией и элегантностью – вот что было истинным стилем и, в мире мужской жестокости, проявлением непреклонной и несгибаемой женственности.

Все время пребывания на севере Алессандра внимательно следила за борьбой с мафией на юге. Это была долгая и кровавая битва. После того как государство вмешалось, чтобы попытаться остановить маттанцу в 1980-х годах, мишенью стали также судьи, полицейские, карабинеры, политики и прокуроры. 23 мая 1992 года мафия взорвала полтонны взрывчатки под эстакадой за городом, по которой ехал Джованни Фальконе, самый знаменитый антимафиозный прокурор Италии, со своей женой и тремя полицейскими телохранителями. Взрыв был настолько мощным, что его зафиксировали сейсмографы Сицилии. Услышав новость об убийстве Фальконе, его коллега-прокурор Паоло Борселлино, выросший в том же районе Палермо и всегда находившийся несколько в тени Фальконе, заметил: «Джованни снова меня опередил». Два месяца спустя Борселлино и пятеро полицейских были убиты взрывом заминированной машины у дома матери Борселлино в Палермо. Шесть домов были разрушены до основания, пятьдесят один автомобиль, фургон и грузовик сгорели.

Смерть Фальконе была для итальянцев тем же, чем для американцев – смерть президента Джона Ф. Кеннеди: каждый помнит, где он был, когда услышал эту новость. Для тесного круга сицилийцев вроде Алессандры, взявших на себя борьбу с Коза нострой, потеря их двух чемпионов была глубоко личной. В то время Алессандре было двадцать четыре года, она была выпускницей юридического факультета в Риме, только начавшей обучение на магистрата. Жертвенность Фальконе и Борселлино лишь сделала двух прокуроров еще более героическими в ее глазах. «Они были вдохновением для целого поколения, – сказала она. – Их смерть сделала нас сильнее». По сей день эти два прокурора остаются титанами, с которыми себя сравнивают все итальянские прокуроры. Фотография либо Фальконе, либо Борселлино, а обычно обе, висит на стене в кабинете каждого антимафиозного прокурора Италии, часто сопровождаемая знаменитой афористичной фразой Фальконе. «Мафия – это человеческое явление, и, как все человеческие явления, у нее было начало, эволюция, и у нее будет конец», – была одной из любимых. «Тот, кто не боится смерти, умирает только один раз», – была другой.

Со временем даже Коза ностра признала, что эти убийства были просчетом. Они не оставили политическим хозяевам прокуроров выбора, кроме как отказаться от попыток договориться о мире с мафией и вместо этого попытаться разгромить ее. Десятки тысяч солдат были направлены на Сицилию. Смерть двух прокуроров также вызвала новое осознание их достижений. Главным достижением Фальконе, Борселлино и их двух коллег-прокуроров, Джузеппе ди Лелло и Леонардо Гуарнотта, стало окончательное развенчание великой сицилийской лжи. После десятилетий отрицания Коза ностра была разоблачена не как миф или кино, а как глобальная преступная организация со штаб-квартирой на Сицилии, имеющая обширные связи с бизнесом и политикой в Италии и по всему миру. Кульминацией их расследований, процесса «Макси», стал суд над 475 мафиози, обвиняемыми в преступлениях от вымогательства до контрабанды наркотиков и 120 убийств.

Как же преуспели Фальконе и Борселлино? Многие из их достижений зависели от нового закона 1982 года о преступном мафиозном сообществе (associazione mafiosa), который криминализировал саму связь с мафией, даже без доказательств конкретного преступного деяния. Это, по сути, сделало преступлением уже сам факт рождения в мафиозной семье и было направлено прямо против омерты и близких кровных уз, на которых строилась мафия. Новое законодательство сработало. Сначала горстка, затем десятки, а потом и сотни мафиози стали пентити (буквально «кающиеся»). Множество в остальном невинных членов семей поступили так же. На основе их показаний итальянские прокуроры впервые смогли составить картину внутренней структуры Коза ностры.

Другим нововведением сицилийцев стал отказ от традиционно присущей отдельным прокурорам непредсказуемой автономии. Независимость от политических хозяев, которые часто были объектами антимафиозных расследований, оставалась важной. Но привычный индивидуализм прокуроров часто выражался в менее полезной форме, такой как борьба друг с другом за положение. Напротив, антимафиозные прокуроры Палермо работали как нераздельная команда, «антимафиозный пул» (pool antimafia), как они себя называли, который делился информацией, распределял ответственность и совместно подписывал все ордера. Таким образом, они обеспечивали координацию и эффективность своей работы, которая никогда не зависела от доброго здоровья кого-то одного из них.

Именно поэтому в месяцы после смерти Фальконе и Борселлино другие прокуроры – сначала Джан Карло Казелли; затем сицилийцы Пьеро Грассо, Джузеппе Пиньатоне и его заместитель Микеле Престипино – подхватили дело там, где остановились их легендарные предшественники. И еще за полтора десятилетия прокуроры Палермо и элитная летучая бригада (Squadra Mobile) Палермо в основном завершили то, что начали их предшественники. К середине 2000-х годов почти все боссы Коза ностры сидели в тюрьме, ее связи с высшими политиками были разоблачены, а ее поборы, хотя и существовали, были лишь тенью прежних. Венцом успеха прокуроров стал арест в апреле 2006 года в маленьком скромно обставленном домике под Корлеоне оставшегося capo di tutti capi (босса всех боссов) Коза ностры, семидесятитрехлетнего Бернардо Провенцано, скрывавшегося от правосудия сорок три года. При этом присутствовали Пиньатоне и Престипино.

Во время визитов на Сицилию Алессандра видела преображение своей родины. На улицах Палермо и Мессины новое народное движение под названием Addiopizzo («Прощай, пиццо» – мафиозный сленг, означающий вымогательство) объединило владельцев магазинов, фермеров и рестораторов в отказе платить за «крышу». Тысячи протестующих против мафии шли рука об руку по улицам. Коза ностра, ослабленная, не могла ответить. Когда мафиози забросали «коктейлями Молотова» антимафиозную тратторию в Палермо, жители города нашли владельцам новое помещение на оживленном перекрестке в центре города, где те вновь открылись и быстро стали одним из самых популярных мест в городе. Со временем Палермо и Мессина могли похвастаться магазинами в центре города, которыми управляла активистская группа Libera («Свобода»), продававшая оливковое масло, соусы, вино и пасту, произведенные исключительно фермерами, отказывавшимися платить дань Коза ностре.

Но по мере того, как война с Коза нострой шла на спад, на смену ей пришла новая угроза. Во время маттанцы, через пролив в Калабрии, Ндрангета поначалу играла с мыслью присоединиться к войне Коза ностры против государства и даже сама убила пару полицейских. Но калабрийцы вскоре поняли, что пока сицилийцы и правительство так отвлечены, стратегически верно не становиться на сторону Коза ностры, а перехватить у нее наркобизнес. Ндрангета заплатила долги сицилийцев колумбийским кокаиновым картелям, по сути выкупив их как партнеров латиноамериканцев по контрабанде.

Карло Коско прибыл на север в 1987 году, в том же году, что и Алессандра. Однако намерением Карло было не вписаться в северную Италию, а завоевать ее – и его выбор времени был идеальным. Ндрангета продвигала свою наркоимперию на север через Европу. Милан, новый участок Карло, был ключевым плацдармом в этой экспансии. И никогда еще в Европе в 1990-х и 2000-х не было такого бизнеса, как контрабанда кокаина. Насытив рынок США, южноамериканские производители искали другие территории для роста. Европа, с вдвое большим населением, чем Северная Америка, и схожим уровнем жизни, но с потреблением кокаина в 1980-х годах, составлявшим лишь четверть от американского, была очевидной возможностью. С помощью Ндрангеты картели наводнили континент кокаином. К 2010 году европейский рынок кокаина, составлявший 124 тонны в год, почти сравнялся с американским. В Испании и Великобритании наркотик стал таким же атрибутом среднего класса, как Volvo и воскресные фермерские рынки.

По оценкам итальянских прокуроров, на долю Ндрангеты приходилось три четверти этого рынка. Ндрангета разбогатела так быстро и так сильно, что было трудно уследить. На прослушках карабинеры слышали, как ндрангетисты говорили о зарытых в холмах мешках с гниющей наличностью и списывали потерю нескольких миллионов то тут, то там как несущественную. В порту Джойя Тауро на западном побережье Калабрии офицеры изымали из морских контейнеров по сотни килограммов кокаина за раз, но считали, что находят менее 10% того, что проходит через порт. Представление о том, насколько большой стала Ндрангета, дали ранние часы 15 августа 2007 года – в национальный праздник Успения Богородицы в Италии, – когда двое вооруженных людей из Ндрангеты застрелили четверых мужчин и двух мальчиков шестнадцати и восемнадцати лет, связанных с конкурирующим кланом, возле пиццерии в Дуйсбурге, в промышленном сердце Германии. Северная Европа, по-видимому, теперь была территорией Ндрангеты.

У Италии и Европы появилась новая мафиозная война. И хотя ее империя теперь была глобальной, Ндрангета оставалась так же привязана к Калабрии, как Коза ностра к Сицилии. В апреле 2008 года двое прокуроров, сломивших сицилийскую мафию, Джузеппе Пиньатоне, которому теперь было шестьдесят, и Микеле Престипино, пятидесяти, получили согласие на перевод в Калабрию. Их друг и союзник из летучей бригады Палермо, Ренато Кортезе, отправился с ними. Когда трое искали команду, которая могла бы сделать с Ндрангетой то же, что было сделано с Коза нострой, они поняли, что столкнулись с проблемой. Многие итальянские прокуроры содрогались при мысли о назначении в место, которое все считали и захолустьем, и вражеской территорией. В 2008 году в Калабрии были заполнены только двенадцать из восемнадцати прокурорских должностей, а в провинции было всего пять специалистов по борьбе с мафией. Однако в Милане подала заявку Алессандра. Она сказала начальству, что готова вернуться на юг. Она понимала, что работа будет «более рискованной» и более «трудной и сложной». Это лишь делало ее еще более неотложной.

В апреле 2009 года Алессандра и ее муж собрали вещи в своей миланской квартире и полетели на юг, следуя за солнцем вдоль западного побережья Италии. Когда самолет начал снижение, Алессандра увидела Эолийские острова на западе, затем Сицилию и снега Этны на юге, а потом улицы Мессины внизу. Пролетая над широкой синевой Пролива, она смотрела на белые пенные следы ржавых грузовых судов, огибающих оконечность Апеннинского полуострова и поворачивающих на север к Неаполю, Генуе, Марселю и Барселоне. Не впервые Алессандре пришло в голову, что ленивая дуга этого берега с подходящего расстояния образует форму очень большого пальца ноги.

Новая охрана Алессандры встретила ее в аэропорту Реджо. Они поехали по скоростной трассе в город колонной из двух машин. Дорога поднималась высоко над городом, огибая пыльные террасы, ведущие вглубь калабрийской территории. Внизу были мощеные улочки и обветшалые многоквартирные дома, чьи названия были знакомы Алессандре по десяткам расследований расстрелов и поджогов. Где-то там внизу были и бункеры – целые подземные дома, где годами прятались боссы Ндрангеты, выныривая через потайные двери и туннели, чтобы отдать приказы о новых убийствах и спланировать новый бизнес.

Достигнув северной окраины Реджо, две машины свернули на съезд и нырнули вниз, в город, спускаясь по крутым серпантинам, подпрыгивая на ухабах и выбоинах, опускаясь все ниже по узким, стремительно мелькающим улицам, пока не выехали к самой набережной. Оказавшись на ровной поверхности, водители ускорились и промчались по улицам мимо заброшенных отелей, заколоченных кинотеатров и пустых вилл, прежде чем снова повернуть в сторону холмов и проехать через ворота казармы карабинеров. За свои 3500 лет существования Реджо был средиземноморской державой, колыбелью королевства Италия, норманнской крепостью и курортом Ривьеры. Теперь это был бандитский край. Целые районы были закрыты для карабинеров или прокуроров. Для Алессандры домом на следующие пять лет станет квартира офицера с голыми стенами, втиснутая в крышу казармы с видом на Мессинский пролив.

В ночь исчезновения Леи Дениз проспала полтора часа. На следующее утро, 25 ноября 2009 года, она позавтракала со своей тетей Ренатой, прошла с ней до детского сада, где та работала, а затем провела утро, молча куря сигареты с Андреа и Доменико на соседней площади. Днем Карло позвонил и велел ей встретиться в баре «Барбара». По пути туда Дениз столкнулась с кузеном по линии Леи, Франческо Чераудо, который жил в Генуе. Она рассказала Франческо, что Лея пропала, и спросила, не видел ли он ее. Франческо побледнел. «Ты что-нибудь знаешь?» – спросила Дениз. «Абсолютно нет», – сказал он и пошел дальше.

Весь клан Коско был в баре «Барбара»: Карло, его братья Вито и Джузеппе и тетя Рената. Джузеппе и Рената играли в видеопокер в углу. Джузеппе выиграл 50 евро и неуклюже отдал выигрыш Дениз. Через некоторое время карабинеры позвонили Дениз на мобильный и сказали, что им нужно с ней поговорить. Во время разговора у входа остановилась патрульная машина. Вито спросил, что происходит. «Лея пропала», – сказал ему Карло.

Коско не собирались отпускать ее к карабинерам одну. Вито высадил Карло и Дениз у участка около 20:30, и отец с дочерью вошли вместе. Однако внутри карабинер маршал Кристиан Персурих сказал Карло, что должен поговорить с Дениз без него. Персурих провел Дениз в комнату для допросов. Он сообщил ей, что в Калабрии ее тетя Мариса заявила о пропаже Леи. Мариса также рассказала карабинерам, что Лея давала показания против Ндрангеты и что она с Дениз некоторое время находились под защитой свидетелей. Лея пропала уже более двадцати четырех часов. Персуриху нужна была вся история. Дениз должна была не спешить и ничего не упускать. Разговор будет строго конфиденциальным.

Дениз кивнула. «Если моя мама пропала, – начала она, – то, вероятно, потому что ее убил мой отец».

Маршал Персурих допрашивал Дениз пять часов, закончив незадолго до двух часов ночи. Дениз вышла и увидела Карло, расхаживающего по комнате ожидания и требующего, чтобы офицеры дали ему прочитать ее показания. Увидев дочь, Карло набросился на нее. «Что ты этим людям рассказала?!»

«Ты пригласил нас в Милан, – бесстрастно ответила Де-низ. – Мы провели вместе несколько дней. Ты должен был ее забрать. Но ты не мог ее найти. Потом мы искали ее повсюду».

Карло выглядел неубежденным. Пять часов на это?

По дороге к кузену Карло и Дениз зашли в ресторан «Зеленый дракон» (Green Dragon), названный в честь символа Милана. Внутри был Кармине Вентурино, кузен, который давал Лее покурить гашиша. У Кармине было детское лицо, и он выглядел прирожденным прогульщиком, и Дениз он понравился с момента их встречи на свадьбе в Калабрии прошлым летом. Но в тот вечер им было нечего сказать друг другу. После короткого, приглушенного разговора Кармине и Карло последний отвел дочь обратно на Виале Монтелло. Там Дениз провела вторую ночь в комнате Андреа.

На следующее утро Карло, Дениз и друг Карло, Розарио Курчо, встретились в городе с адвокатом. Карло сказал адвокату, что хочет увидеть показания Дениз. Адвокат спросил Дениз, что она рассказала карабинерам. Дениз повторила то, что сказала Карло: что они с матерью приехали в Милан провести несколько дней с отцом и Лея исчезла в их последний вечер. Она начала плакать. Адвокат сказал, что может организовать освещение исчезновения Леи на национальном телевидении. Было шоу Chi lha Visto? («Кто их видел?»), которое призывало предоставить информацию о пропавших людях. «Ох, блядь!» – воскликнул Карло. Адвокат совершенно не понимал. Карло встал и вышел, оставив Дениз плакать в офисе адвоката.

Придя в себя, Дениз, Карло и Розарио поехали в салон красоты, которым владела подруга Розарио, Элиза. Карло отвел Розарио в сторону для очередного тихого разговора. Элиза спросила Дениз, что происходит. Дениз снова разрыдалась и рассказала Элизе, что ее мать пропала два дня назад. Элиза сказала, что это странно, потому что в тот же вечер Розарио пропал на несколько часов. У них было свидание, сказала Элиза, но Розарио отменил его, а потом выключил телефон. Когда ей наконец удалось дозвониться ему около 21:00, он сказал Элизе что-то про то, что надо починить машину с Кармине. Это было бессмысленно. Почему вдруг срочно понадобилось чинить машину? Почему ночью? Дениз уже собиралась что-то сказать, когда Карло прервал ее, сказав, что отведёт Дениз обратно на Виале Монтелло. Она провела третью ночь в комнате своего кузена.

На следующий день, через три дня после исчезновения Леи, Дениз заметила улучшение настроения у Карло. Он объявил, что они с Дениз поедут в Реджо-Эмилию, недалеко от Болоньи, чтобы переночевать у другого кузена. Они выехали ранним днем. Пока отец вел машину, Дениз молча смотрела, как зимнее солнце мелькало сквозь тополя, словно луч прожектора сквозь прутья забора. Как ее мать могла просто исчезнуть? Как кто-то может быть здесь в одну минуту, а в следующую не остаться и следа? Как она вообще сможет снова разговаривать с отцом?

В Реджо-Эмилии Дениз легла спать рано, а Карло и его кузен пошли ужинать. На следующее утро Карло отвез Дениз обратно в Милан, пересел на синий BMW и объявил, что он и Дениз немедленно уезжают в Калабрию с двумя другими друзьями. Пока они собирали вещи, пришел попрощаться Кармине. Дениз поразило его выражение лица. Жесткое и формальное, подумала она. Что-то в том, как он не смотрел ей в глаза.

С заднего сиденья BMW Дениз наблюдала, как величественные площади и шикарные бутики Милана уступают место плоским серым сельхозугодьям к северу от Флоренции, затем рыжим холмам Тосканы и Умбрии и, наконец, когда солнце садилось в море на западе, возвышающимся черным вулканам вокруг Неаполя и Помпей. Когда они пересекли границу Калабрии, уже стемнело. Дениз почувствовала, как дорога сменилась с гладкого асфальта на изношенную, волнистую поверхность. Машина преодолевала почти бесконечные дорожные работы, затем нырнула в крутую долину Козенцы, скользя по краю обрывов, спускаясь в пропасть, пока не достигла дна долины.

Вскоре Дениз почувствовала, как машина поворачивает налево и ускоряется обратно в холмы. Она отметила более крутые повороты и звук шин, скребущих по рыхлым камням. Холод стекла высушил следы слез до соленой корки. Когда машину наполнил запах сосен, разговор между тремя мужчинами приобрел головокружительный, ликующий тон. «Единственное, что было у меня в голове, – это моя мать, – сказала она. – Я просто сидела сзади и плакала. Но остальные – они были так счастливы. Болтали, улыбались, шутили и громко смеялись».

Через час подъема машина преодолела горный перевал и начала спускаться. На опушке леса, у ручья, они добрались до маленькой деревни. Они направлялись в то единственное место, где Карло мог быть уверен, что Дениз больше не скажет лишнего. Пальярелле.

«Пальярелле» происходит от слова pagliari, означающего укрытие. Название напоминало о том, как тысячи лет, когда зимние снега таяли, калабрийские пастухи вели своих овец и коз по тропе в горы и находили ручей, на берегах которого они неделями пасли животных. Поглядывая одним глазом на волков, а другим на море на горизонте, мужчины собирали сосновые дрова, жарили козлятину, пили вино и спали в нескольких открытых хижинах, которые крыли еловыми ветвями и глиной. В двадцатом веке тропу, ведущую из соседнего городка Петтилия-Поликастро, заасфальтировали, появилось электричество, и пастуший привал превратился в скромное поселение из серокаменных домов с черепичными крышами, собравшихся вокруг маленькой центральной площади. Название сохранилось, как и ручей, который отвели к фонтану на площади, куда в детстве матери посылали Лею и Карло набирать ведра воды на день.

Именно здесь, высоко в замерзших гранитных горах восточной Калабрии, Дениз оказалась на канате притворства в первые недели после исчезновения Леи. Лея была для Дениз не просто матерью. После стольких лет, проведенных вдвоем, она определяла ее жизнь. Теперь Дениз снова оказалась в том месте, откуда ее мать так долго пыталась сбежать, оторванной среди людей, в убийстве которых она была уверена. Невозможно было понять, как себя вести. Без тела и без похорон Дениз не могла оплакивать. Карло рассказывал людям, что Лея сбежала, возможно, в Австралию, и Дениз вынуждена была делать вид, будто ее убийственный отец вовсе не убил ее мужественную мать, а скорее что ее ветреная мать бросила мужа и единственного ребенка и улетела к новой жизни под солнцем. Дениз знала, что ее поразительное сходство с Леей – такие же волосы, такие же скулы – делало ее немедленным объектом подозрений. Хуже того, Карло слишком уж превозносил возвращение Дениз. После многолетних проблем с женой и дочерью босс наконец-то получил обеих своих женщин там, где им место, – и он хотел, чтобы все об этом знали. Через десять дней после исчезновения Леи Карло устроил вечеринку по случаю восемнадцатилетия Дениз, пригласив сотни людей из Пальярелле и Петтилии-Поликастро, и даже купил Дениз машину. Когда Дениз отказалась идти, Карло все равно провел вечеринку.

В основном Дениз проводила дни, пытаясь учиться у своей тети Марисы, с которой теперь жила. С тех пор как Лея впервые выступила с разоблачениями Ндрангеты в 1996 году, Мариса была вынуждена ежедневно играть роль в Пальярелле. Чтобы убедить всю деревню, что им не нужно в ней сомневаться, Марисе приходилось не просто лгать, но и жить этой ложью. В своем сознании она подавляла любые чувства привязанности к Лее и сосредоточивалась вместо этого на обиде на сестру за доставленные неприятности. Дениз поняла, что ей тоже придется научиться ненавидеть свою мать. «Я знала свою тетю и ее семью, – сказала Дениз. – Я знала, как они мыслят. Моей идеей было понять их менталитет и посмотреть, смогу ли я тоже придумать, как здесь жить. Я не хотела закончить, как моя мать. Я хотела продолжать жить».

Дениз была не единственной, кто жил ложью в Пальярелле. Наблюдение за дочерью Леи давало карабинерам одну из лучших зацепок для выяснения судьбы Леи. Но любое напоминание о связи государства с Леей или любой намек на то, что она может продолжиться с ее дочерью, были бы достаточны, чтобы погубить Дениз. Карабинеры решили, что единственным видимым присутствием государства в Пальярелле должен оставаться единственный деревенский полицейский. Однако незаметно и неслышно десятки офицеров день и ночь наблюдали за Пальярелле.

За годы вызов, брошенный мафией, вынудил итальянские спецслужбы к инновациям. Необходимость преследовать жестоких ндрангетистов в горной местности привела калабрийских карабинеров к созданию уникального спецподразделения в стиле Сил специального назначения – cacciatori («охотники»), отряда, состоящего из снайперов, саперов, операторов тяжелого вооружения, пилотов вертолетов и альпинистов. Вид вооруженного вертолета cacciatori, летящего низко над горами Аспромонте, отрезвлял любого, кто сомневался, что государство ведет войну на юге Италии.

Но даже ресурсы cacciatori бледнели по сравнению с теми, которыми располагали итальянские подразделения тайной разведки. Во всем мире лишь немногие специализированные полицейские подразделения имеют право прослушивать телефонные разговоры подозреваемых или вести за ними электронную слежку. В Италии масштаб мафиозной угрозы был таков, что все три полицейские силы – внутренняя полиция (Polizia di Stato), милитаризированные карабинеры (Carabinieri) и Финансовая гвардия (Guardia di Finanza), специализирующаяся на экономических преступлениях, – имели подразделения слежки, насчитывавшие тысячи сотрудников. В 2009 году итальянское государство прослушивало в общей сложности 119 553 телефонные линии и имело 11 119 прослушивающих устройств (жучков). Почти ни один вид разведки не был запрещен. Чтобы установить местонахождение целей, офицеры в штатском следили за ними, снимали их скрытыми мини-камерами и крупными телеобъективами, установленными на расстоянии – в несколько миль через долину в случае с Пальярелле, – и отслеживали сигнал GPS их телефонов. Чтобы выяснить, о чем говорят объекты, они взламывали их текстовые сообщения, телефонные разговоры, электронные письма и чаты в соцсетях.

В Реджо почти весь этаж элегантного здания, служившего штаб-квартирой городских карабинеров, был превращен в гудящее поле электронного шпионажа. В центре находилась диспетчерская, откуда координировались погони и операции. Вокруг нее располагались двадцать меньших кабинетов, каждый из которых был посвящен отдельной операции слежки. Каждая комната была забита десятками экранов, серверов, модемов и извивающимися толстыми черными проводами. Работая без перерыва шестичасовыми сменами, которые шли непрерывно днем и ночью, офицеры в Реджо и идентичная команда в Милане годами следили за боссами вроде Карло. Отобранные за знание диалектов и способность вживаться в шкуру объектов, операторы знали своих подопечных так хорошо, что могли расшифровать смысл их слов по эвфемизму или даже интонации. Калабрийские команды также обладали особым мастерством в установке жучков. Они устанавливали устройства в машины, дома и сады. Они прослушивали подвальную прачечную, чье подземное расположение, блокирующее сигнал, делало ее излюбленным местом встреч Ндрангеты. Они прослушивали апельсиновую рощу, где любил проводить встречи один босс, и по той же причине прослушивали лес. Однажды они даже прослушивали дорогу, по которой прогуливался один босс, разрывая асфальт и укладывая его заново с гудроном, в который были встроены прослушивающие устройства.

Такая предприимчивость приносила результаты. В начале 2008 года группа, охотящаяся на верховного лидера Ндрангеты Паскуале Конделло, которому на тот момент было пятьдесят семь лет и который скрывался восемнадцать лет, заметила, что каждые две недели, словно по расписанию, племянник Конделло отрывается от слежки в центре Реджо, пересаживаясь с заднего сиденья одного мотоцикла на другой в серии отрепетированных пересадок. Карабинеры были убеждены, что эти маневры были подготовкой к встрече с Конделло. Однажды офицер заметил, что племянник всегда носит один и тот же шлем. Несколько ночей спустя офицер карабинеров проколол глушитель на машине, затем проехался туда-сюда перед домом племянника, чтобы заглушить звук взлома, когда второй офицер проник внутрь и заменил шлем на идентичный, но со встроенным маячком. Когда пришло время следующей встречи, карабинеры проследили за племянником через его обычные акробатические пересадки, а затем, используя маячок, дошли до небольшого розового дома в переулке на южной окраине Реджо-ди-Калабрия. Окруженный более чем сотней cacciatori, Конделло сдался без боя.

Именно на этой передовой Алессандра представляла себя работающей, когда переводилась в Калабрию. Но нехватка кадров означала, что по прибытии ее назначили судьей города Реджо. Несмотря на ее знание Милана и Калабрии и интерес к женщинам Ндрангеты, она была вынуждена наблюдать за развитием дела Леи Гаролафо со стороны.

Тем не менее у такого мягкого старта были преимущества. Во-первых, ненапряженный график оставлял много времени для изучения местности. Алессандра следила за ходом текущих расследований, общаясь с офицерами в штабе карабинеров, в нескольких минутах ходьбы от Дворца правосудия. В остальное время она исследовала историю Ндрангеты. В своем кабинете она собрала стопки материалов дел, расшифровок прослушки карабинеров, показаний пентити, академических статей, исторических книг и даже описаний калабрийского фольклора.

Для сицилийки вроде Алессандры происхождение Ндрангеты казалось знакомым. Организация была сильнее всего не в больших городах, а в сотнях маленьких горных деревушек вроде Пальярелле, притаившихся в долинах, уходящих от побережья. Как и на Сицилии, многие из этих поселений были колыбелью одних из первых цивилизаций Европы. Алессандра читала, как в калабрийских пещерах были найдены изображения быков, датируемые 12 000 годом до н.э. К 530 году до н.э. Пифагор преподавал математику в Кротоне (позже Кротоне) на равнине ниже Пальярелле, в то время как жители соседнего Сибариса пили вино, подведенное к их домам по «винодуктам» (vinoducts). Как и сицилийцы, калабрийцы имели свой собственный архаичный язык, в данном случае греканико (Grecanico), греческий диалект, сохранившийся со Средних веков, когда Калабрия была частью Византийской империи.

Еще одно сходство Калабрии с Сицилией: с самого начала это была обособленная земля. Многие долины были доступны только с моря, естественно изолированные крутыми горными склонами, густыми сосновыми лесами и зимними снегами, которые могли отрезать деревни на месяцы. Тысячи лет не было никого, кто защищал бы семьи, жившие в этих долинах. Они ухаживали за оливковыми деревьями, ловили рыбу в океане и вглядывались в горизонт, мимо которого проплывали вторгшиеся армии из Рима, Германии, Аравии, Испании, Франции, Италии и Америки. Они были бедны, выносливы и решительно независимы, и по мере того, как север Италии неуклонно затмевал юг, их отчуждение от остальной части Апеннинского полуострова только усиливалось. Когда в 1861 году группа северян начала посылать чиновников, учителей и карабинеров в долины, чтобы провозгласить власть вновь объединенной Италии, именно семьи отвергли колонизацию, срывали её, и иногда убили колонизаторов.

Поначалу семьи не имели никакого отношения к мафии. Феномен организованной преступности впервые возник в Италии в 1820-х годах с Каморрой в Неаполе, а затем в 1840-х и 1850-х годах с тем, что стало Коза нострой на Сицилии. В обоих случаях обычные преступники оказывались в тюрьме вместе с образованными буржуазными революционерами, которые боролись против иностранного господства и феодализма и часто организовывались в масонские секты. Как патриоты, повстанцы учили будущих мафиози важности праведного дела. Как масоны, они учили их иерархии, а также силе легенд и церемоний.

Когда Сицилия одновременно объединилась с севером Италии и покончила с феодализмом, последовавший хаос дал сицилийским преступникам шанс применить эти новые уроки на практике. Хотя северные герцоги и генералы, возглавлявшие объединение, описывали его как акт модернизации, многие южане рассматривали его как очередное иностранное завоевание. Усугубляя недовольство, немедленным следствием появления частной собственности на Сицилии стала волна имущественных споров. Чтобы защитить себя, землевладельцы, города и деревни создавали группы бдительности, которые за плату охраняли их активы, выслеживали воров и улаживали споры. Чтобы быть эффективными, этим группам требовались люди, способные запугивать других. Закаленные в тюрьмах преступники были естественным выбором.

Вскоре эти банды силовиков стали называть себя мафиози (mafiosi), термин, происходящий от сицилийского слова mafiusu, означающего браваду или спесь. Их новое имя было, по сути, ребрендингом. Жестокие преступники всегда могли внушать страх. Мафиози хотели и уважения. Хотя они не отрицали криминальной корысти, мафиози настаивали, что их дело благородно: защита бедных южан от алчных землевладельцев и угнетающего севера. Конечно, сицилийцы вскоре поняли, что наибольшая защита нужна им от самих мафиози. Так родился рэкет «крыши».

Когда организованная преступность достигла Калабрии поколением или двумя позже, писала Алессандра, она повторила многие из тех же моделей. Как и Коза ностра, калабрийская мафия зародилась в тюрьме. Одним из главных административных центров Калабрии был Пальми, городок на холме с видом на восточное побережье, который, будучи столицей провинции равнины Джойя Тауро (Gioia Tauro piano), имел полицейский участок, зал суда и тюрьму. Весной 1888 года банды хулиганов, многие из них выпускники городской тюрьмы, начали устраивать ножевые поединки в тавернах, борделях и на площадях Пальми. С наступлением летней жары она, казалось, разжигала жестокое хулиганство среди бывших зэков, которые начали буйствовать на улицах, резать граждан ножами и бритвами, вымогать деньги у игроков, проституток и землевладельцев, угонять скот и коз и даже угрожать магистратам, полиции и редакторам газет.

В те ранние дни прототипы гангстеров называли себя каморристи (camorristi), прямой копией неаполитанской мафии, или пиччотти (picciotti), слово, которое британский историк Джон Дики переводит как «пацаны с понтом» (“lads with attitude”). Если их что-то и объединяло, то в основном их щегольской стиль: татуировки, экстравагантные чубчики, шелковые шарфы, завязанные на шее, и брюки, узкие в бедрах и расклешенные у щиколотки. В своей истории трех крупнейших итальянских мафий, Mafia Brotherhoods, Дики описывает, как культура пиччотти распространилась по Калабрии за считанные месяцы. Как и любая молодежная мода, она могла бы исчезнуть так же быстро, не проникни она в горные долины. Там у семей не было особого вкуса к одежде пиччотти. Но удаленная и обособленная внутренняя часть Калабрии была плодородной территорией для движения, чьи методы были в основном физическими, а недоверие к государству – ярко выраженным. И точно так же, как они управляли всем в долинах, семьи вскоре стали управлять и пиччоттерией (picciotterria).

Центральной целью всех мафий было создать консенсус вокруг власти. Всякий раз, когда возникал вопрос о власти – политической, экономической, социальной, божественной – ответом должна была быть мафия. Уникальной удачей итальянских мафий было то, что обстоятельства способствовали привитию их предприятия к самой прочной структуре власти южной Италии: семье. На Сицилии мафия стала известна как Коза ностра, что означает «наше дело», а Наше Дело было, по сути, Нашим Семейным Секретом, перехитрившим северное государство, построенным на близости и послушании родни. Точно так же в Калабрии семьи долин дали пиччотти готовую иерархию, порядок, легитимность и секретность. Именно это – верность крови и родине – стало основой всех грядущих ужасов.

К рубежу XX века калабрийские уличные хулиганы были организованы в местные ячейки, называемые ндрине (ndrine), каждая со своей территорией, рангами и боссом. Поначалу пиччотти были полезны в мелочах: присвоение соседского поля для коров босса, сопротивление требованиям арендной платы от придирчивых арендодателей или выбивание денег за «крышу» у местной траттории. Разбой на дорогах, контрабанда, похищения людей и ростовщичество были прибыльным занятием для более предприимчивых пиччотти. Боссы также брали на себя дополнительные обязанности, такие как разрешение имущественных споров или защита женской чести.

Но по мере того как пиччотти переживали последовательные репрессии властей, некоторые задумались, как можно поменять мнение в отношении государства. Если источник власти внешнего мира заключался в деньгах, рассуждали они, то, возможно, способом атаковать этот внешний мир было выйти в него, украсть его деньги и забрать его власть?

Калабрийская мафия вскоре стала использовать свои деньги для покупки благосклонности карабинеров и судебных властей. После этого последовали взятки политическим партиям, мэриям, государственной бюрократии и итальянскому парламенту. Со временем семьи также смогли внедрить в эти институты своих людей. Инсайдеры затем мошенничали и присваивали средства, направляя государственные деньги в мафиозные подрядные предприятия, такие как строительные фирмы, компании по вывозу мусора и стивидорские компании. Выборы фальсифицировались, покупалось больше лояльности. Тех, кого нельзя было подкупить или запугать, избивали, забрасывали «коктейлями Молотова» или убивали.

Все это было знакомо сицилийке вроде Алессандры. Но калабрийцы превзошли своих собратьев в двух отношениях. Там, где сицилийцы вербовали из определенного района, калабрийцы полагались на семью: почти без исключения пиччотти либо рождались в ндрине, либо вступали в нее через брак. И хотя сицилийцы, безусловно, сочиняли о себе истории, калабрийцы выдумывали легенды, сплетающие честь, религию, семью и южноитальянский сепаратизм в сложную и почти непроницаемую завесу дезинформации.

К началу XX века ндрангетисты возводили свое происхождение к трем средневековым странствующим рыцарям. Эти фигуры встречаются в мифах о создании мафии от Азии до Африки и Европы. В версии Ндрангеты рыцари были испанскими братьями – Оссо, Мастроссо и Карканьоссо, – бежавшими с родины после мести за изнасилование сестры. Высадившись на крошечном острове Фавиньяна у западного побережья Сицилии и укрывшись в сырых и холодных морских пещерах, троица лелеяла чувство праведной обиды и непоколебимой семейной верности долгих двадцать девять лет в неудобной сырости. В конце концов, их обсуждения легли в основу братства, основанного на взаимной защите. С Кодлой Чести (Honoured Society), поклявшейся защищать всех членов, а они – ее, ни один посторонний больше не посмеет опозорить братьев и их семьи. И когда братья почувствовали себя готовыми нести свое творение в мир, Мастроссо отправился в Неаполь, чтобы основать Каморру во имя Мадонны, Оссо отплыл на Сицилию и основал Коза ностру во имя Святого Георгия, а Карканьоссо отправился в землю между своими братьями – Калабрию, – где он основал Ндрангету во имя Святого Михаила Архангела.

Эта история, конечно же, чушь. Калабрийская мафия существует не сотни лет, а едва ли сто пятьдесят. История трех рыцарей также, кажется, скопирована с истории Гардуньи (Garduña), мифического испанского преступного общества XV века, чья легенда основания была бы знакома ндрангетистам со времен, когда Испания правила Калабрией. Ирония в том, что большинство историков пришли к выводу, что сама Гардунья была выдумкой. Так что это был случай, когда мафиози пытались обмануть других выдумкой гангстерского фольклора, которая, по сути, обманула их самих.

Это был далеко не единственный пример мафиозной выдумки. Архаично звучащее название Ндрангеты происходило не от почтенного наследия, а, как выяснил Дики, было современной выдумкой, впервые появившейся в полицейских отчетах 1920-х годов и в газетных статьях 1950-х годов. Алессандра нашла более современные мафиозные вымыслы в виде интернет-видео, сдирающих сцены из американских гангстерских фильмов вроде «Крестного отца» и «Славных парней» и поставленных на калабрийские народные песни. Тексты этих мелодий едва ли были поэзией, но от этого не менее леденящими:

Храни честь семьи.

Отомсти за моего отца.

Мне нужно научиться обращаться с пистолетом и ножом

Потому что я не могу перестать думать об этом.

Боль в моем сердце —

Ее можно остановить, только отомстив за отца.

Затем были «древние» ритуалы. Для сына босса, читала Алессандра, они могли начинаться вскоре после рождения. Новорожденного мальчика клали, брыкающегося и кричащего, на кровать, ключ рядом с левой рукой и нож справа, символизируя государство и мафию. Первой обязанностью матери из Ндрангеты было обеспечить, с помощью нескольких осторожных подталкиваний, чтобы ее мальчик схватил нож и тем самым запечатал свою судьбу. В книге «Устал убивать: Автобиография раскаявшегося ндрангетиста» Алессандра прочла о ранней жизни Антонио Дзагари, сына босса Ндрангеты, ставшего суперосведомителем в 1990 году. В своей книге Дзагари описал испытательный срок в два года, в течение которого юный пиччотто должен был доказать свою состоятельность, совершая преступления и даже убивая, а также заучивая наизусть басню об Оссо, Мастроссо и Карканьоссо и свод правил и социальных предписаний. После этого следовала формальная церемония посвящения. Ритуал начинался, когда Дзагари вводили в затемненную комнату, где группа ндрангетистов стояла по кругу. Сначала Дзагари был исключен из круга. Босс обратился к ндрангетистам, спросив, «удобно» ли им.

«Очень удобно, – ответили они. – С чем?»

«С правилами», – сказал босс.

«Очень удобно», – последовал ответ вновь.

Затем босс «крестил» собрание во имя Кодлы Чести (Honoured Society), «как наши предки Оссо, Мастроссо и Карканьоссо крестили ее… железом и цепями». Он торжественно конфисковал любое оружие. Собрание подтвердило свою верность обществу под страхом «пяти или шести ударов кинжалом в грудь». Затем босс уподобил их общее дело «шару, который странствует по миру, холодному как лед, горячему как огонь и тонкому как шелк». После того как члены круга трижды подтвердили, что готовы принять нового члена, они разомкнули ряды, чтобы впустить новичка. Затем босс надрезал крест на пальце Дзагари так, что кровь капала на горящее изображение Святого Михаила, в то время как он нараспев произносил: «Как огонь сжигает этот образ, так и ты сгоришь, если запятнаешь себя позором».

Это был сигнал для Дзагари произнести клятву: «Клянусь перед организованным и верным обществом, представленным нашим почтенным и мудрым боссом и всеми членами, выполнять все обязанности, за которые я отвечаю, и все те, что на меня возложены – если потребуется, даже ценою моей крови».

Наконец, босс поцеловал Дзагари в обе щеки, зачитал правила общества и произнес проповедь о смирении, острове Фавиньяна и крови – которая, на случай если кто-то потерял нить, была сутью того ледяного, огненного, шелкового и странствующего по миру шара, о котором он говорил ранее.

Было чудом, что кто-то сохранял серьезное лицо, подумала Алессандра. Безусловно, псевдосредневековье представлений Ндрангеты заставляло серьезных историков давиться. Дики сравнивал «торжественный бред» ее ритуала посвящения с церемонией скаутов, скрещенным с «Повелителем мух» и «Монти Пайтоном». Один из самых выдающихся историков мафии Италии, Энцо Чиконте, был столь же пренебрежителен к «фантазиям о Красной Шапочке» Ндрангеты. Но Чиконте предостерегал, что смехотворность не означает бессмысленность. «Ни одна группа людей не может долго существовать, просто используя насилие, просто убивая, воруя и угоняя скот, – им нужна какая-то вера или идеология, – сказал он. – У Ндрангеты не было традиции. Им пришлось ее изобрести».

Это был хороший аргумент, подумала Алессандра. В вере важна не правдоподобность, а вера. Большинство основных религий держатся за неправдоподобные мифы и священные истории, которые они называют чудесами, или действиями Бога. Мало кто из них когда-либо страдал от того, что другие смеялись над ними, – совсем наоборот. Более того, ложь – это именно ложь: выдумка, фикция, обман. Никто не утверждал, что боссы Ндрангеты верили в это. В конце концов, это они ее рассказывали.

Лучшим вопросом было то, почему главарям Ндрангеты такие благопристойные фантазии показались целесообразными. Ответ крылся в их впечатляющем взлете. Каким бы надуманным и вторичным ни казался культ Ндрангеты при академическом рассмотрении, он обеспечил организации лояльность и секретность ее членов, страх и уважение обычных калабрийцев и, как следствие, толстую завесу непрозрачности, под которой она скрывалась от мира. Истории Ндрангеты могли привлекать калабрийцев из-за их собственного недоверия к государству, их чувства театральности или просто потому, что они передавались от отца к сыну с торжественной убежденностью в священной истине. Суть в том, что они работали. Миф был тем, как Ндрангета приписывала себе моральную цель, когда она была очевидно аморальна, как она окрашивала себя в романтические и божественные тона, когда была низменной и кощунственной, и как убеждала других, что она их праведный защитник, даже грабя и убивая их. Миф был тем, как тех, кто внутри организации, убеждали, что они следуют высшему кодексу, а тех, кто снаружи, ставили в тупик даже самые простые вопросы, например кто есть кто. Все это была колоссальная ложь. Но это была ложь, которая объясняла, как почти незаметно для всех небольшая группа семей из диких холмов юга Италии стала самой могущественной мафией XXI века.

Алессандра заворожилась сложностями этого обмана. Ндрангета была необыкновенной головоломкой, многоуровневой мозаикой. Из расшифровок прослушанных телефонных разговоров и записей с жучков она обнаружила, что у ндрангетистов был свой собственный язык, baccagghju (бакаггью), сленг на основе греканико (Grecanico), значение которого было непонятно почти всем, кроме посвященных. Даже говоря по-итальянски, ндрангетисты использовали код метафор для сокрытия смысла. Семья Ндрангеты, находящаяся в преступном партнерстве с другой семьей, описывала себя как «идущая вместе» (walking with) с той семьей. Вместо того чтобы прямо требовать денег за защиту, ндрангетисты просили «пожертвование для кузенов» (donation for the cousins), намекая на тех мужчин в тюрьме, чьи семьи нуждались в поддержке. Если босс описывал человека как «беспокоящего» (disturbing) или «доставляющего неприятности» (troubling), это означало, что он выносил косвенный, но недвусмысленный смертный приговор. Эвфемизмы могли быть очень замысловатыми. Pizzo (пиццо), слово, означающее плату за вымогательство, было термином, происходившим от «куска» (piece) земли, на котором спал в тюрьме заключенный в XIX веке, причем места ранжировались по близости к боссу. За пределами тюрьмы в XX веке оно стало означать дань, которую босс ожидал от недвижимости на своей территории.

Расшифровка истинного смысла языка Ндрангеты была постоянной борьбой. «Ты должен становиться более проницательным, более способным к дешифровке, – говорила Алессандра мужу за ужином в их квартире. – Мафиози очень редко делают прямую угрозу. Вместо этого они посылают сообщения с двойным смыслом». Даже самый маленький жест мог иметь наиважнейшее значение. «Они могут приказать об убийстве, просто посмотрев на кого-то из клетки для подсудимых в суде», – говорила она.

Одним из самых дерзких обманов Ндрангеты были ее отношения с церковью. Ндрангета была явно нехристианской организацией. Но поскольку она происходила из самых римско-католических земель, она просто настаивала на обратном. Она призывала святых, особенно Мадонну и Святого Михаила Архангела. Она имитировала молитвы и церковные службы в своих ритуалах. И она кооптировала и выращивала священников. На мессе некоторые священники в районах Ндрангеты призывали свою паству сопротивляться чужакам. В дни святых они указывали верующим кланяться статуям Мадонны перед домом капо (capo), а на Пасху честь нести статуи Иисуса, Святого Иоанна и Девы Марии была зарезервирована для пиччотти. Самый потрясающий пример подрыва Ндрангетой христианства происходил каждое 2 сентября, когда тысячи людей собирались в городке Сан-Лука в горах Аспромонте на праздник Мадонны ди Польси (Madonna di Polsi). Среди паломников были сотни ндрангетистов, включая глав всех кланов, которые по крайней мере с 1901 года использовали это событие как прикрытие для ежегодного общего собрания Ндрангеты, gran crimine (гран кримине, «великое преступление»). На виду у всех боссы сидели за столом, уставленным пастой и соусом из козлятины, представляли свои годовые отчеты – что они заработали, кого убили – и избирали нового capo crimine (капо кримине, «босса преступлений») на предстоящий год. «Церковь очень ответственна во всем этом, – говорила Алессандра. – Она виновна в некоторых ужасных, ужасных, ужасных вещах».

Хотя организация находила христианство полезным, Алессандра пришла к выводу, что в своей основе Ндрангета была скорее культом крови. Кровь была связью между семьями, составлявшей силу Ндрангеты. Сам акт пролития крови также почитался как источник устрашающей силы. Это привело к некоторым беспощадным вендеттам Ндрангеты. Резня в Дуйсбурге в 2007 году – которую полиция идентифицировала как нападение на празднование посвящения в Ндрангету, когда в кармане убитого восемнадцатилетнего парня нашли сожженное изображение Святого Михаила, – стала последним злодеянием в ссоре между двумя кланами из Сан-Луки. Вендетта началась в 1991 году, когда группа мальчиков из одной семьи бросила тухлые яйца в окно бара, принадлежавшего другой семье. Включая Дуйсбург, с тех пор погибло девять человек. Многие другие были ранены. Чтобы не быть застреленными, ндрангетисты в Сан-Луке прятались в багажнике машины, дабы проехать 100 ярдов. Убийства рассчитывались для максимального ужаса. За год до Дуйсбурга босса одного клана парализовало пулей, прошедшей через позвоночник, когда он стоял на балконе, держа на руках своего новорожденного сына. В отместку жена босса-соперника была застрелена в ее семейном доме в Рождество.

Почему такая жестокость? Для Ндрангеты ответ был прост: чтобы вселять страх и пожинать власть. Для отдельных ндрангетистов вопрос был сложнее. Зачем быть ндрангетистом, если твоя судьба – проводить долгие сроки в тюрьме, причинять невыразимое насилие своим соседям и, с большой вероятностью, умереть молодым? Алессандра решила, что все возвращается ко лжи. Ндрангета использовала свои фантазии о чести, жертвенности, верности и мужестве, чтобы построить тюрьму вокруг своих молодых мужчин, заманив их в клаустрофобную секту, основанную на крови и бойне. Гордость сельским наследием Ндрангеты даже побуждала некоторых ндрангетистов придавать своему насилию рустикальную эстетику. Часто фигурировали свиньи. Семья, выбранная для запугивания, могла обнаружить, что всем ее хрякам перерезали горло. Однажды карабинеры записали, как ндрангетист хвастался, что избил другого мужчину до бессознательного состояния, а затем скормил его еще живое тело своим же свиньям. Кровожадность могла быть и буквальной. Не раз мужчин, верных убитому боссу, видели спешащими на место убийства, окунающими носовые платки в кровь усопшего капо и прижимающими сочащуюся ткань к губам.

Алессандра поняла, что поддельный культ крови, семьи и традиции Ндрангеты также объясняет угнетение ее женщин. Эта женоненавистническая тирания была вполне реальна. Проезжая по маленьким городкам Калабрии, Алессандра редко видела женщин на улице и почти никогда без сопровождения. Тем не менее с гнетущим чувством неизбежности она читала, что консервативные ценности Ндрангеты были еще одной позерской уловкой.

Еще в 1892 году Ндрангета приняла в свои ряды двух женщин-разбойниц. Джон Дики нашел судебные записи 1930-х годов, показывающие, что пиччотти когда-то имели ярко выраженную личную и профессиональную привязанность к проституции как в роли сутенеров, так и клиентов. Но похоже, Ндрангета позже отказалась от проституции, потому что хотя этот бизнес и был прибыльным, он строился на таких качествах, как неверность, слабая дисциплина и двойные стандарты, которые были враждебны порядку и контролю. Замкнутая, застегнутая на все пуговицы, изолированная семейная культура традиционной Калабрии, с другой стороны, была идеальна для организованной преступности. Семейные узы также были тем, как Ндрангета создала глобального преступного спрута из модели калабрийской эмиграции в США, Канаду, Австралию, Южную Африку и Латинскую Америку в 1920-х годах.

Чем больше она читала, тем больше Алессандра понимала, что истинный гений Ндрангеты заключался в кооптации итальянской семьи. Чем больше Ндрангета делала себя неотличимой от традиционной, основанной на семье калабрийской культуры, тем больше любой, думающий о выходе из организации, должен был учитывать, что он отказывается от всего, что знал, и всего, чем был. Для большинства было невозможно увидеть что-либо за ее пределами.

Но, базируясь на семье, Ндрангета не просто укрепляла секретность и лояльность. Она понимала, что сама семья является источником коррупции. Неоспоримая любовь матери к сыну или дочери к отцу – это те узы, которые гарантируют, что даже самый законопослушный нарушит закон. Отцы будут продвигать свои семьи как могут. Дети никогда не предадут своих родителей. Матери прежде всего сделают все, чтобы защитить своих детей и учинить ужасную месть тем, кто причинил им вред. Ндрангета была семьей, усиленной и доведенной до совершенного преступного образования. Это, конечно, было дьявольским превращением. Использование детей было явным насилием над детьми, а извращение семьи в такой стране, как Италия, было отравлением души нации. Но это был и гениальный ход. Если семья была основой ее власти, а семья была сущностью Италии, то семья была тем, как Ндрангета могла развратить страну.

Алессандра была убеждена, что для работы такого кланового предприятия женщины должны играть свою роль. И из ее чтения материалов дел и расследований она вскоре обнаружила, что у них их несколько. Женщины выступали посыльными между мужчинами в бегах или в тюрьме, передавая крошечные сложенные записки – pizzini, – написанные кодом символов и адресованные с помощью числового кода. Если мужчину убивали или он становился недоступен в тюрьме, его вдова могла стать его де-факто заменой и продолжить семейный бизнес. Некоторые женщины выступали казначеями и бухгалтерами.

Самое главное, женщины обеспечивали будущее Ндрангеты, производя на свет следующее поколение ндрангетистов, воспитывая детей с непоколебимой верой в кодекс чести, вендетты и омерты и с яростной ненавистью к чужакам, которые, шептали матери, были слабыми и бесстыдными со своей болтливостью и распутными женщинами. «Без женщин, выполняющих эту роль, не было бы Ндрангеты», – говорила Алессандра. Секретность и власть были целями. Мужская женоненависть и женская покорность, навязанная или даже добровольная, были средствами.

То, что подтверждало влияние женщин внутри Ндрангеты, было то, что хотя они часто были жертвами ее насилия, они также подстрекали к некоторым его актам. Алессандра была поражена, услышав об одной матери из клана Беллокко, которая превзошла всех мужчин в кровожадности. Карабинерам удалось установить прослушку на семейном собрании, созванном для обсуждения, как лучше всего отомстить за смерть одного из их людей, убитого в клановой вражде. Мужчины предложили убить каждого мужчину из враждебной ндрины. Затем заговорила женщина. «Убейте их всех, – сказала она. – Даже женщин. Даже детей». Женщина хотела стереть с лица земли всю семью из тридцати человек.

«Ничто из этого не работало бы без матерей», – подумала Алессандра. И для находчивого и непредвзятого прокурора это открывало заманчивую возможность. В XXI веке должны были существовать и другие Леи Гаролафо, матери из мафии, недовольные своей жизнью и судьбой своих детей. Мать, мадонна, была священной фигурой в Италии, и Ндрангета извратила ее и склонила к своей преступной воле. Должны были быть женщины внутри организации, ненавидящие то, как их используют. Должно было быть возможным для Алессандры предложить этим осведомленным фигурам другую жизнь и убедить их предать своих мужей и отцов. И представьте, если бы ей это удалось. «Это разорвало бы цепь, – говорила она своим коллегам-прокурорам. – Это устранило бы хранителей традиций Ндрангеты. Если бы они забрали с собой и сыновей, то это убрало бы будущих солдат. Это было бы очень особенным, очень важным. Это обеднило бы всю мафиозную семью. Это подорвало бы всю культуру и образ мышления».

Алессандра оттачивала свою теорию. Путь к уничтожению Семьи, начинала она понимать, лежал через ее мам.

В январе 2010 года Пиньатоне и Престипино, наконец, дали Алессандре работу, которую она хотела. С Нового года она станет ведущим антимафиозным прокурором западного побережья Калабрии, охватывая деревни на равнине Джойя Тауро (Gioia Tauro piano), город Розарно (Rosarno) и порт Джойя Тауро. Она будет подчиняться напрямую Пиньатоне и Престипино. У нее также будет второй прокурор в качестве младшего коллеги – Джованни Музаро, тридцатисемилетний юрист на своем первом крупном назначении.

Как и Алессандра, Музаро привлекали динамизм Пиньатоне и Престипино. «Я был очень молод, у них был огромный опыт из Палермо, и они принесли с собой совершенно иной способ работы», – сказал он. Переняв опыт Фальконе и Борселлино, старая модель прокуроров как «одиноких героев» ушла в прошлое, сказал Джованни. Новым лозунгом было сотрудничество. «Они приложили огромные усилия, чтобы создать команду, делиться информацией с коллегами и вести себя как демократия», – сказал он. Каждый член привносил разные сильные стороны. «Алессандрой двигала этика, и она была очень решительна. Пиньатоне обладал великолепной способностью предвидеть события. Престипино был очень умен и очень прагматичен. Он знал все свои расследования и всех своих следователей. Он мог подойти к каждому из нас и сказать: “Может, сходи к Алессандре, и ты найдешь то. Или, может, иди сюда и спроси этого следователя, и они помогут тебе с этим”».

Для Алессандры призом была ее новая территория. Пальми (Palmi), на южном краю эстуария Джойя Тауро, было местом, где родилась Ндрангета. Полтора века спустя равнина (piano) оставалась сердцем империи. Хотя по виду этого места и не скажешь, подумала Алессандра. Ндрангета была богаче большинства глобальных корпораций, и даже в Розарно самая незначительная семья Ндрангеты, как считалось, припрятала три, четыре или пять миллионов евро. И все же в стране янтарных кукурузных полей, оливковых холмов и синих гор, усыпанных деревеньками с красными крышами и великолепными римскими и ренессансными городами, Ндрангета умудрилась превратить свои городки в бородавки неопрятного, бетонного уродства. Объезжая Розарно впервые, Алессандра почувствовала, что прибыла после апокалипсиса. Все выглядело выжженным. Деревья были почерневшими, а их листья – оранжевыми и ломкими. Единственный парк представлял собой лишь меловую гальку и сухие колючие сорняки. Улицы, чей асфальт напоминал разлитую лаву, были усыпаны мусором. Все было покрыто грубыми граффити. И город был мертв. Магазины были закрыты или пусты. Многие дома из шлакоблоков были недостроенными и пустующими, их сады – строительными площадками, а окна без стекол – такими же пустыми, как глазницы черепа. На главной площади никто не сидел на скамейках, никто не ел в ресторанах. С одной стороны детская площадка состояла из ржавых качелей, сломанной горки и разбитого куска бетона, усыпанного обертками, окурками и битым стеклом. Алессандра чувствовала это. Страх. Омерту.

Распутывание парадокса того, как это отчаянное место могло быть домом для такой богатой преступной империи, было ключом к истории современного взлета Ндрангеты. Она началась в 3 часа ночи 10 июля 1973 года, когда небольшая банда крутых парней из Ндрангеты из деревень вокруг Джойя Тауро похитила Джона Пола Гетти III, шестнадцатилетнего внука миллиардера Джона Пола Гетти, прямо у его дома на площади Фарнезе (Piazza Farnese) в центре Рима. Банда держала мальчика в калабрийских горах пять месяцев. Его отец, находившийся в героиновом угаре в момент похищения сына, сначала подумал, что похищение – это розыгрыш, устроенный его сыном, чтобы получить деньги. Похитители позвонили патриарху семьи, Джону Полу Гетти-старшему, и пригрозили отрезать внуку пальцы, если они не получат выкуп в 17 миллионов долларов. Старший Гетти отказался, заявив: «Если я заплачу хоть пенни сейчас, у меня похитят четырнадцать внуков». Чтобы усилить свои требования, банда отрезала Джону Полу III левое ухо и отослала его в газету в Риме. К нему прилагалась записка с угрозой, что второе ухо прибудет через десять дней, если выкуп не будет выплачен. Гетти-старший уступил и заплатил 2,2 миллиона долларов – максимальную сумму, которую его бухгалтеры посчитали налогово-эффективной. Окончательный остаток выкупа в 700 000 долларов он одолжил своему сыну, отцу мальчика, под 4% годовых.

Джон Пол Гетти III так и не оправился от своего похищения и безразличия деда. Он умер в пятьдесят четыре года алкоголиком и наркоманом в инвалидной коляске, став калекой в возрасте двадцати пяти лет из-за почти смертельной комбинации валиума, метадона и коктейлей. Но для Ндрангеты западного побережья эти грязные истоки стали семенами империи. Они организовали еще 150 похищений. В Джойя Тауро они использовали деньги выкупа, чтобы купить строительные грузовики. Люди Ндрангеты в местной администрации обеспечили, чтобы эти грузовики были задействованы по контракту на строительство сталелитейного завода возле порта Джойя Тауро. Когда правительство забросило этот проект как нерентабельный, грузовики перешли на более крупную площадку: расширение самого порта.

Государственные строительные контракты – строительство автомагистралей, высокоскоростных железнодорожных линий и даже ветряных и солнечных электростанций, сопровождаемое ростовщичеством под грабительские проценты, чтобы вытеснить конкурентов из бизнеса, – впоследствии стали гигантским, прибыльным бизнесом Ндрангеты сам по себе. К тому времени, когда Алессандра была назначена на западное побережье, проект по расширению и ремонту магистральной трассы, идущей от западной Калабрии вверх по побережью Италии до Салерно, каким-то образом обошелся государству в 10 миллиардов долларов за три десятилетия, а результатом была все еще лишь череда дорожных работ. Самым крупным источником доходов, однако, был сам порт Джойя Тауро. После завершения расширения порт стал крупнейшим контейнерным терминалом в Италии и шестым по величине на Средиземном море, с пропускной способностью загружать и разгружать миллионы контейнеров в год на причале длиной в три с половиной километра, вдоль которого стояли ряды гигантских кранов. Ндрангета, как единственная власть в районе, имела тотальный контроль. Группа «облагала налогом» каждый контейнер, проходящий через порт, по 1,50 доллара за штуку. Она взимала с операторов порта сборы, составлявшие половину их прибыли, что приносило ежегодный доход в несколько миллиардов долларов. Она использовала порт для отправки оружия по всему миру. И в 1980-х и 1990-х годах, во время маттанцы, именно через Джойя Тауро Ндрангета построила свою кокаиновую империю.

Но, за исключением одной улицы новых домов в Сан-Лука, прозванной Виа Джон Пол Гетти (Via John Paul Getty) в небольшом городке к югу, не было никаких признаков богатства Ндрангеты. Для Ндрангеты фасад бедности был решающим элементом лжи. Это помогало ей избегать внимания государства и добавляло правдоподобности ее заявлениям о том, что она защищает обездоленный юг от угнетающего севера. Ндрангета шла на упрямые ухищрения, чтобы поддерживать свое притворство. Когда Алессандра впервые посетила Розарно, Доменико Оппедизано (Domenico Oppedisano), семидесятивосьмилетний «большой человек» Ндрангеты, все еще мог быть замечен в своем помятом трилби и пыльном костюме, разъезжающим на трехколесном фургоне и развозившим свои апельсины и лимоны на рынок.

Однако для 97% населения Джойя Тауро, не принадлежавшего к Ндрангете, лишения были реальными. Калабрия была беднейшей провинцией Италии. Доходы составляли примерно половину северных, безработица достигала 28%, и даже в 2009 году жареные сони считались деликатесом. Тем временем провинциальное правительство было настолько недееспособным, что в 2008 году миссия по установлению фактов посольства США пришла к выводу, что, будь Калабрия независимым государством, она была бы несостоявшимся.

Когда ее возили по дельте эстуария между Розарно и портом, Алессандре было легко догадаться, кто его разрушил. Территория была покрыта сетью двухполосных шоссе, соединенных спагетти из петляющих съездов и круговых развязок – современной промышленной сеткой, построенной на десятки миллионов евро, пожертвованных Европейским союзом и итальянским правительством. Экономисты и бюрократы в Брюсселе, казалось, представляли себе новую складскую зону для поддержки порта, которая в одиночку переломит экономическую судьбу одного из беднейших районов Европы. Изначально строительные компании Ндрангеты были рады взять предлагаемые государственные деньги. Затем Ндрангета задушила проект. Угрозы, насилие и требования разорительных выплат за «крышу» обеспечили, что все, кроме одной, из предложенных для площадки международных транспортных и логистических компаний либо закрылись, либо так и не открылись. Сорняки и заросли бамбука далеко вылезали на дорогу. Асфальтовые дороги и бетонные площадки трескались и крошились на солнце. Гигантские бугенвиллии карабкались через стены пустых бизнес-парков. Некогда роскошные пальмы чудовищно разрослись, их зеленые звездообразные кроны пожелтели от слоя липкой пыли. Уличные фонари были повсюду, но безжизненны, подключенные к полю больших черных солнечных панелей, быстро исчезающих под высокой травой. Ржавые вывески, некоторые усыпанные дробью, указывали путь к ныне несуществующим предприятиям, чьи ворота были украшены выцветшими на солнце гирляндами международных флагов. Перед одним величественным входом гигантский латунный глобус на шесте стоял под безумным углом, мечта о мировом господстве превращалась, континент за континентом, в маленькую кучку ржавого металла на земле. Единственным признаком жизни было стадо коз, пасущихся в дренажных канавах, заросших маками, лютиками и розовыми и фиолетовыми цветами, и, поодаль, палаточный лагерь нескольких тысяч африканских мигрантов, которых власти, или, возможно, Ндрангета, капризно не пускали на территорию.

Место ощущалось как зона боевых действий. И в каком-то смысле это так и было. Покрывая всю вершину холма высоко над портом, располагался комплекс роскошных вилл и садов, некогда принадлежавших клану Пиромалли (Piromalli), на чьей территории лежал порт. Отсюда Пиромалли обозревали свою империю, как генералы. Государство в конце концов конфисковало собственность, но, поскольку никто не хотел ее покупать, дома и сады пустовали, являясь упрямым и незабываемым напоминанием о том, где лежит реальная власть. Ниже стен виллы находились часовня и кладбище, заполненные барочными могилами ндрангетистов. Поскольку часовня была построена без разрешений, местные власти приказали снести часовню, только чтобы обнаружить, что ни один местный подрядчик не готов выполнить эту работу.

Во всей Джойя Тауро лишь несколько одиноких предпринимателей взялись за это. Одним из них был Антонино де Мази (Antonino de Masi), который в 1990-х решил диверсифицировать семейный конгломерат сельхозтехники в транспортную логистику. Бизнес рухнул под давлением Ндрангеты, и теперь де Мази занимался другими начинаниями, такими как маркетинг убежищ от землетрясений и бездымных печей для пиццы, которые он сам изобрел. Но он отказался покидать свои офисы. Этот простой акт неповиновения дорого ему стоил. Получив множество смертельных угроз, де Мази отправил свою семью жить в Северную Италию. Сам де Мази был вынужден передвигаться на бронированной машине в сопровождении двух телохранителей. Двое солдат итальянской армии в форме с автоматами и замаскированный джип стояли на посту на парковке его офиса. Де Мази описывал себя как «живущего на вражеской территории».

Почему Ндрангета разрушала свою собственную родину? Потому что де Мази был прав. Как состоятельный бизнесмен, имеющий средства для осуществления своих амбиций и смелость не спрашивать разрешения у Ндрангеты, он был ее заклятым врагом. Дело было не в том, что Ндрангета ненавидела развитие. Дело в том, что она не терпела никакой власти, кроме своей. На ее территории не могло быть вторжения внешнего мира и не могло быть выхода из мира, созданного Ндрангетой. Образование, особенно то, что поощряло свободомыслие, не приветствовалось. Возможность вырваться, предлагаемая прибыльной работой у такой фигуры, как Антонино де Мази, также должна была быть уничтожена. Ндрангета даже ограничивала физические пути выхода из этого места. До Реджо-ди-Калабрия был всего один автобус в день. Дороги, построенные строительными фирмами Ндрангеты, не соединялись с провинциальными шоссе или друг с другом. Мосты над автомагистралями и реками соединяли ничто с нигде. Железная дорога, связывающая Джойя Тауро с Европой, заканчивалась в 1,5 километра от порта, что означало, что весь груз из одного из крупнейших контейнерных портов Средиземноморья Европы приходилось загружать на грузовики, принадлежащие мафии, и везти три минуты до станции. В этом заключалось удушающее величие Ндрангеты. Дело было не в деньгах. Дело было во власти.

К 2010 году антимафиозные прокуроры Калабрии наконец-то начали собирать воедино картину того, каким влиянием Ндрангета успела обзавестись. Даже такие ветераны маттанцы, как Пиньатоне и Престипино, были поражены. Там, где когда-то Ндрангета уступала Коза ностре в контрабанде наркотиков, теперь она доминировала во всей европейской торговле незаконными наркотиками. Кокаин производили и очищали в Колумбии, Перу или Боливии, транспортировали на восток, обычно в Бразилию или Венесуэлу, а оттуда через Атлантику в Европу через Карибы или Западную Африку, прежде чем выгрузить в Голландии, Дании, Испании или Италии. Хотя на каждом этапе пути были задействованы другие преступные группы как производители и перевозчики, Ндрангета заняла позицию брокера, надсмотрщика и работодателя во всей цепочке поставок.

Изобретательность была неизменной характеристикой этой империи, особенно в методах перевозки. Для морских маршрутов через Карибы Ндрангета или ее партнеры прятали кокаин под траулерами, полными замороженной рыбы, или внутри банок с ананасами, или зашивали его в бананы, или даже растворяли в бутылках виски. Другой трюк заключался в том, чтобы спрятать груз вместе с дубликатами защитных бирок внутри контейнера, перевозящего иной груз. Наркотик можно было затем извлечь после пересечения Атлантики, обычно на таможенном складе или во время дозаправки, а контейнеры запечатать скопированными бирками и отправить дальше без обнаружения. Чтобы еще больше запутать таможенников, два корабля могли встретиться в открытом океане и произвести дополнительный обмен между контейнерами.

Самолеты предлагали дополнительные возможности. На коммерческих рейсах – через Атлантику в Западную Африку и из Западной Африки в Европу – контрабандисты использовали пассажиров, которые проглатывали до тридцати пластиковых пакетов, что в сумме составляло общий груз в килограмм на человека. Затем они сажали на борт до сорока «глотателей», иногда используя целый класс африканских студентов по обмену, которые могли оплатить несколько лет обучения в зарубежном университете одной поездкой. Члены экипажей самолетов, которые обычно проходили таможню без проверок, были еще одним хорошим вариантом. В основном контрабандисты вербовали отдельных стюардов, но иногда набирали целые экипажи, включая пилотов. Когда были доступны частные самолеты, фриланс-пилоты летали на небольших винтовых машинах с увеличенными топливными баками на малой высоте тысячи миль через Атлантику из Латинской Америки, чтобы приземлиться в Западной Африке. Несколько раз контрабандисты использовали старый Boeing 727, который мог взять десять тонн кокаина за раз и который в 2009 году был обнаружен властями в Мали посреди Сахары, брошенный и сожженный контрабандистами после поломки шасси при посадке. Сухопутный маршрут через Сахару к Средиземному морю был, пожалуй, самой драматичной наркотрассой из всех, с караванами из двадцати-тридцати внедорожников, едущих на север четыре-пять дней прямо через пустыню, ориентируясь по звездам и заправляясь на цепи замаскированных постов.

Как только наркотики достигали Средиземноморья, их могли перевозить из Туниса в Европу на круизных лайнерах или везти против часовой стрелки вдоль побережья, через Ливию и Египет, далее через Израиль и Турцию – путешествие, облегчаемое пограничниками и армейскими офицерами. Чтобы перевозить кокаин по Европе, требовалась высокая степень скрытности. Тонны кокаина перевозились грузовиками из Джойя Тауро в Голландию, спрятанные под цветами, предназначенными для крупнейшего в Европе цветочного рынка, где флористы служили второй цели – отмыванию денег для Ндрангеты. Платежи в обратном направлении также маскировались. Кредиты на миллиарды евро могли загружаться на сотни онлайн-игровых счетов. Однажды 7,5 миллиона евро были отправлены в виде 260 тонн шоколада Lindt.

Прокуроры знали, какие ндрине пользовались таким доверием колумбийцев, что им разрешали брать кокаин в кредит. Они знали, какие семьи диверсифицировались в торговлю оружием. Они расследовали, кто использовал контрабандистские суда на обратном пути для сброса опасных химикатов и ядерных отходов, затопляя лодки у побережья Сомали. Вдоль контрабандистских маршрутов следователи знали, какие таможенные службы, армии, повстанцы, исламисты, чиновники, министры, премьер-министры и президенты получали долю от прибыли. Таможня Мозамбика, промежуточный пункт на малоиспользуемом, полностью португалоязычном маршруте из Бразилии в Португалию через Африку, была куплена почти целиком. То же самое произошло и со всем правительством Гвинеи-Бисау, крошечного западноафриканского государства и еще одной бывшей португальской колонии, где солдаты расчищали дороги от транспорта, чтобы позволить наркосамолетам приземляться.

Больше всего прокуроров заставляло задуматься то, как по мере умножения наград власти умножалось и борьба за нее. На заре 2010 года Западная Африка переживала беспрецедентную волну переворотов, гражданских войн, революций и убийств, движимых борьбой за обогащение от наркоторговли. Обозревая хаос, созданный кокаином, прокуроры поняли, что Ндрангета не просто разрушила Калабрию и подорвала итальянское государство, но сделала то же самое с большими частями планеты. Это придало их миссии новую срочность. Это была не старая история о том, как наркотики калечат тебя. Речь шла о том, как наркотики Ндрангеты разрушили жизни сотен миллионов людей в странах на другом конце света, о местах, о которых мало кто из европейцев даже слышал.

Но даже это не было самой тревожной частью. К 2010 году антимафиозные прокуроры Калабрии стали получать указания на то, что операции Ндрангеты по отмыванию денег подрывают мировые финансовые рынки и даже суверенитет государств. Джузеппе Ломбардо, прокурор, специализирующийся на отслеживании ее денег, заявил, что вместе с ростом Ндрангеты пришла и возросшая финансовая изощренность. Столкнувшись с необходимостью отмывать все возрастающие суммы денег и наблюдая, как мировые фондовые рынки становятся все менее регулируемыми, несколько семей Ндрангеты сделали первые шаги в мир международных финансов в середине 1980-х. Поколение спустя то, что начиналось как эксперимент по диверсификации и легализации, превратилось в гигантский многонациональный бизнес по управлению активами, которым управляли юристы, бухгалтеры и банкиры Ндрангеты в Милане, Лондоне и Нью-Йорке через лабиринт офшорных финансовых центров, специализирующихся на секретности и низких налогах: Кипр, Мальта, Гибралтар, Маврикий, Швейцария, Люксембург, Голландия, Британские Виргинские острова и другие британские зависимые территории. Глобальная рецессия 2007–2009 годов стала особой удачей. По мере того как легальное финансирование иссякало, бизнесы, банки, фондовые рынки и даже политические партии внезапно столкнулись с нехваткой денег. Для Ндрангеты этот кредитный кризис оказался единственным в жизни шансом преобразовать преступную власть в легальную экономическую и политическую мощь по всему миру.

Ндрангетой двигали две мотивации. Ей нужно было безопасно отмыть свои богатства. И она хотела стать настолько незаменимой для мировой экономики, что борьба с ней стала бы актом саморазрушения для любого правительства. По словам Ломбардо, Ндрангета в значительной степени преуспела в обоих начинаниях. «Они стали одним из главных собеседников в преступном мире, – сказал он. – Но гораздо шире, они стали мировой державой».

Первоначально, сказал Ломбардо, Ндрангета покупала политиков, предлагавших государственную защиту, и создавала сеть бухгалтеров, юристов, трейдеров и других посредников внутри банковской системы, что позволяло Ндрангете очищать и инвестировать свои деньги. Но на решающем втором этапе Ндрангета открыла свою финансовую структуру для организованных преступных групп по всему миру: Коза ностры и Каморры, но также китайских триад, нигерийцев, русских, колумбийцев, мексиканцев и преступных группировок со всех уголков планеты. «Ндрангета играет роль сервисного агента для других мафий, – сказал Ломбардо. – Они делают эту сеть финансовых профессионалов, работающих на них, доступной для других мафий. И после этого, когда дело касается финансов, все мафии действуют сообща, как одна большая мафия».

Это означало, что Ндрангета имела в своем распоряжении сотни миллиардов евро. Такой цунами денег возвел ее в «фундаментальное и незаменимое положение на глобальном рынке», сказал Ломбардо, положение, «более или менее необходимое для бесперебойного функционирования глобальной экономической системы». Эта новая центральность предоставила Ндрангете тот уровень защиты, которого она добивалась. Она также дала ей возможность предаваться типичному мафиозному поведению – запугиванию, вымогательству и шантажу – в совершенно новом масштабе. У Ломбардо были данные о том, что Ндрангета регулярно манипулировала ценами на акции или рынками в своих интересах и даже вызывала мини-финансовые крахи, чтобы создать для себя возможности для покупки.

Самым примечательным было то, что прокурор обнаружил вкус мафии к государственному долгу. «Я обнаружил огромное количество капитала, задействованного мафией для покупки государственных облигаций и казначейского долга», – сказал он. Поначалу это открытие сбило Ломбардо с толку. Не было никакого разумного финансового императива покупать облигации: доходность, как правило, была низкой, и гораздо лучшие возможности были доступны в других финансовых инструментах. Но затем он понял, что мотивация Ндрангеты была не только финансовой. «Им не нужно становиться богаче, – сказал он. – Они достаточно богаты. Но наряду с целью зарабатывания денег стоит цель ограничения национального суверенитета». Ндрангета всегда стремилась подорвать государственную власть и авторитет Италии. Теперь она делала то же самое по всему миру. Она делала это, скупая крупные пакеты долга иностранных государств, а затем угрожая этим странам сбросить их долг и спровоцировать финансовый дефолт. Единственным вариантом для страны-должника было позволить Ндрангете использовать свою территорию в качестве базы и места для отмывания денег. На данный момент прокуроры собрали доказательства того, что Ндрангета шантажировала таким образом Таиланд и Индонезию. Ломбардо ожидал, что следующими будут Китай и Индия. «Речь идет о том, чтобы обусловливать глобальную экономическую систему, обусловливать глобальное гражданское население и обусловливать политический выбор наций, – сказал он. – Так Ндрангета становится правителем не только территорий в Италии, но и целых других стран».

Расследования Ломбардо показали Ндрангету не просто угрозой для юга Италии, а глобальным монстром. Хотя другие мафии были более известны, Ндрангета была самой могущественной. Во имя прибыли и власти она сеяла семена войны, хаоса и коррупции от Рио до Роттердама и Рейкьявика. Это была темная изнанка глобализации, воплощенная в плоти и крови. Однако для итальянских антимафиозных прокуроров первостепенное значение имело то, что Калабрия оставалась ключом ко всему предприятию. Любое важное деловое решение – расширить территорию, войти в новый бизнес, устранить соперника – отсылалось обратно на старую родину. В своих бункерах, зарытых под Реджо-ди-Калабрией, Розарно и апельсиновыми рощами равнины Джойя Тауро, боссы решали судьбы наций. Читая последние материалы дел, Алессандру осенило, что со своим новым наступлением на Ндрангету прокуроры держали в своих руках судьбу сотен миллионов, а возможно, даже миллиардов людей.

Стимулами к новой кампании итальянского государства против мафии были различные факторы: возмущение по поводу резни в Дуйсбурге в 2007 году, избрание в 2008 году нового правительства, публично взявшего на себя обязательство положить конец угрозе организованной преступности, и прибытие в Калабрию в том же году Джузеппе Пиньатоне и Микеле Престипино, разрушителей Коза ностры. Борьба с мафией быстро обрела новую энергию и ресурсы. В течение 2008 и 2009 годов карабинеры прослушали миллионы разговоров. Ндрангетисты по-прежнему привычно говорили загадками и метафорами, и в изоляции смысл любого отдельного разговора был неясен. Но вместе взятые и со временем записи сложилась в подлинное откровение: первое в истории властей полное представление о внутренней структуре и динамике Ндрангеты.

Было несколько неожиданностей. До сих пор прокуроры понимали Ндрангету как свободный союз семейных предприятий, каждое со своей территорией. Наблюдение за Реджо-ди-Калабрией и окружающими городками и деревнями показало, что горизонтальная структура из сотен ндрин, каждая из которых автономно управляется семейным боссом, по-прежнему была основой Ндрангеты. Но выяснилось, что над ней существовала новая вертикальная, объединяющая иерархия из одиннадцати рангов. Несколько ндрин вместе составляли группировку под названием locale (локаль), или società (сочета), управляемую верховным вождем (paramount chief), которому помогали бухгалтер и «глава преступлений» (head of crime), курировавший всю незаконную деятельность. Над locali стояли три региональных органа власти, называемые mandamenti (мандаменти), по одному для Тирренского и Ионического побережий и еще один для Реджо-ди-Калабрии. Вместе эти три группы составляли совет, по-разному называемый: la provincial (ла провинчиале), il crimine (иль кримине) или – что заставило Алессандру изумленно перечитать – La Mama (Ла Мама). Над всем этим надзирал capo crimine (капо кримине), или босс всех боссов, который мог созвать суд, или tribunale (трибунале), из старших боссов для суда над равным, обвиняемым в нарушении кодекса. «Мы всегда представляли Ндрангету как множество местных, более мелких организаций, – сказала Алессандра. – Внезапно мы поняли, что у нее федеральная структура и она управляется почти как военная организация».

В 1990-х годах карабинеры уловили слухи о попытке Ндрангеты объединить кланы. В конечном итоге она провалилась. Судя по тому, что карабинеры слышали сейчас, на этот раз реорганизация удалась. Почему? Старые аргументы в пользу лучшей координации для повышения эффективности и дисциплины по-прежнему были актуальны. Но в 2009 году карабинеры обнаружили более зловещую мотивацию: скоординировать согласованную атаку на власти посредством серии убийств и взрывов. 31 октября 2009 года карабинеры сняли особенно наглый саммит Ндрангеты под Миланом, на котором двадцать два босса подняли бокалы за нового городского босса внутри мемориала, посвященного Джованни Фальконе и Паоло Борселлино. Ндрангета отказывалась от своей десятилетиями существовавшей политики осторожного проникновения в пользу прямой конфронтации. Почему эта перемена? Судя по тому, что смогли собрать карабинеры, Ндрангета чувствовала, что ее вынуждают к этому. Новый натиск на организованную преступность привел к арестам сотен мафиози, включая двадцать одного из тридцати «самых разыскиваемых» в Италии, и конфискации активов и предприятий на сумму девять миллиардов евро. Хотя больше всего от операций пострадала Каморра, Ндрангета знала, что следующая на очереди она. Ее боссы решились на агрессивный и объединенный ответ.

Для Алессандры один эпизод, зафиксированный новой разведкой, был особенно значим. Офицеры, наблюдавшие за мафиозной свадьбой в городе Плати (Plati) на холмах 19 августа 2009 года между двумя могущественными кланами, Пелле (Pelle) и Барбаро (Barbaro), были поражены, заметив среди двух тысяч гостей настоящий «кто есть кто» Ндрангеты. Среди них были боссы не только со всей Калабрии, но и из Северной Италии, Европы и таких далеких мест, как Канада и Австралия. «Они приехали со всей планеты в этот крошечный городок в глуши», – сказала Алессандра. Причина этого беспрецедентного саммита вскоре стала ясна. Прослушки и жучки зафиксировали многочисленные упоминания об избрании нового capo crimine, босса Розарно Доменико Оппедизано, назначенного возглавить войну Ндрангеты против государства. Это, казалось, подтверждало важность хорошо посещаемой встречи боссов, состоявшейся несколькими днями ранее в апельсиновой роще Оппедизано. Через две недели после свадьбы повышение Оппедизано было официально подтверждено на ежегодном собрании Ндрангеты, проходившем на фестивале Мадонны ди Польси (Madonna di Polsi) в Сан-Лука.

Алессандру интересовал не сам Оппедизано, а тот, кого он представлял. Она знала, что capo crimine избирался по своего рода преступной меритократии, исходя из того, кто внутри организации считался «самым харизматичным, самым достойным восхищения и самым безжалостным». Босс должен был быть тем, с кем вся Ндрангета могла согласиться, что он превосходит всех в преступном мастерстве, лидером, который обеспечит, чтобы они больше не тратили время и кровь на борьбу друг с другом.

На первый взгляд, семидесятивосьмилетний Оппедизано, с загаром фермера и семьей, которой по рангу уступали как минимум две другие в Розарно, был эксцентричным выбором. Но с ее растущим знанием кланов Алессандра понимала его логику. Больше чем продвижение для Оппедизано, новая должность Доменико подтверждала возвышение кланов западного побережья внутри Ндрангеты. Конкретно она свидетельствовала о доминировании определенной преступной семьи из Розарно, с которой Оппедизано был связан браком. Именно доминирование этой семьи в торговле кокаином вместе с двумя другими семьями Джойя Тауро объясняло, больше всего, впечатляющий рост Ндрангеты за последние три десятилетия. Ее репутация безжалостного насилия гарантировала, что, будучи одной из самых богатых и могущественных преступных семей во всей Италии, она была также одной из самых страшных. «Через Джойя Тауро они контролировали все наркотики и все оружие», – сказала Алессандра.

Однако настолько впечатляющим был прогресс этой семьи и так обнажено их стремление доминировать в Ндрангете, что их ненавидела почти каждая другая ндрина. Более ранняя попытка протащить на пост capo crimine своего собственного семейного босса была яростно отвергнута со всех сторон как неприемлемое оскорбление. Другие семьи могли быть ослаблены в сравнении, но честь требовала сохранить лицо, делая вид, что это не так. Выдвижение Доменико Оппедизано было продуманным компромиссом, сочетавшим характерные для Ндрангеты черты стратегии и умышленного самообмана.

Тем не менее у Алессандры не было сомнений, кто теперь держал власть внутри Ндрангеты. Она видела видео с наблюдения, как члены семьи поднимают тост за Оппедизано шампанским в ночь его избрания. В любой новой войне с Ндрангетой эта семья была бы целью номер один. Их звали Пеше (Pesce).

Лея Гаролафо не была первой ндрангетисткой, выступившей против организации, и даже не первой женщиной. Но она была одной из горстки пентити Ндрангеты и лишь второй женщиной, и история мамы из Пальярелле и дочери босса, перешедшей на сторону государства, прокатилась громом по долинам. Семь лет спустя Лея, скорее всего, была мертва. Послание, которое теперь транслировалось в такие места, как Пальярелле и Розарно, было таким: альтернативы Ндрангете нет. Уйдешь – умрешь. Это было катастрофой для новой войны итальянского государства с мафией. Что же пошло не так?

Долгая борьба Леи с Карло и Ндрангетой была хорошо задокументирована. Она трижды давала пространные показания против Ндрангеты и Карло: в 1996, 2002 и 2008 годах. Из них складывалась картина сельской Калабрии, где выросли Лея и Карло, как потерянного мира, отрезанного от остального человечества стеной жестокой тирании. Для большинства детей Ндрангеты было достаточно просто родиться в таком месте, как Пальярелле, чтобы узнать свою судьбу.

Но Лея была другой. Ее отец, босс ндрины по имени Антонио Гаролафо, был убит тремя братьями из враждебного клана в канун Нового 1974 года, когда ему было двадцать семь, а Лее всего восемь месяцев – и для Леи после этого ничего не имело смысла. Вражда, или фаида (faida), которую убийство ее отца развязало между Гаролафо и Мирабелли (Mirabelli), другой семьей Пальярелле, длилась все ее детство, пока Лее не исполнилось восемнадцать. Когда ей было семь, в 1981 году, дядя Леи Джулио попытался отомстить за брата, открыв огонь на похоронах Мирабелли. Несколько месяцев спустя Джулио убили в отместку. В 1989 году, когда Лее было пятнадцать, прямо перед ней и средь бела дня в центре Петтилии-Поликастро застрелили еще одного ее двоюродного брата. В том же году Гаролафо начали мстить, убив одного из трех братьев Мирабелли. Второго застрелили в 1990 году, третьего – в 1991, а в 1992 году убили Марио Гаролафо, двоюродного брата, который – что иллюстрирует инцестуозный характер вражды – работал на Мирабелли.

Старший брат Леи, Флориано, руководил большей частью кровопролития. Он вовлек свою девятилетнюю сестру, попросив ее спрятать пистолет их дяди, когда ожидался полицейский рейд. Но, несмотря на наставления Флориано о долге вендетты, несмотря на предупреждения Марисы о необходимости хотя бы притворяться, несмотря на всю злость, которую она испытывала из-за смерти отца, и едва ли зная, что какая-то другая жизнь вообще существует, Лея не могла вспомнить дня, когда бы она не видела сквозь ложь. «Лея родилась в семье, где насилие было правилом, – сказал ее бывший адвокат Винченца Рандо (Vincenza Rando), известная всем как Энза (Enza). – Это было “Убей одного из моих – я убью одного из твоих”». Лея видела мир иначе, сказала Энза. Для нее «Ндрангета была культом смерти, а Лея была женщиной, которая любила жизнь. Ндрангета пишет твою судьбу за тебя. Лея хотела написать свою собственную».

Независимость Леи, возможно, исходила от матери. Хотя ее мать вышла замуж за ндрангетиста, она всегда работала, в основном уборщицей в школе в Петтилии. «У нашей матери был совершенно иной образ мыслей, чем у людей здесь, – сказала Мариса. – Она была порядочной женщиной». Именно мать Леи научила ее тому, что Лея всегда говорила Дениз: что образование – это свобода и что обеспечение семьи – это то, что дает женщине достоинство.

Тем не менее их мать не была ласковой, сказала Мариса. Она, Флориано и Лея росли в основном на попечении бабушки и дедушки, которые могли бы быть из другого века. Из троих детей, по словам Марисы, именно Лея, младшая, острее всего чувствовала отсутствие родителей. Она всегда просила фотографии отца, которого, раз она никогда его не знала, могла свободно представлять идеальным: заботливым, любящим и жестоко отнятым у обожаемой дочери. В подростковом возрасте Лея сделала себе на руке маленькую татуировку в виде буквы «А» в честь Антонио. Пока вокруг них бушевало насилие, Лея не могла представить, что ее отец хотел бы, чтобы она провела жизнь, выкраивая короткие моменты покоя на тупиковой работе, как это делала ее мать. «Ты не живешь, – сказала Лея карабинерам в 2002 году. – Ты просто как-то выживаешь. Ты мечтаешь о чем-то – о чем угодно, – потому что нет ничего хуже той жизни». По мере взросления Лея осознала, что свобода, о которой она мечтала, будет невозможна, если она не уедет из Пальярелле.

Трагедия Леи была в том, что, как и многие женщины Ндрангеты, она считала любовь своим выходом. Когда ей было пятнадцать, она влюбилась в деревенского парня, которого знала всю жизнь, крепко сбитого забияку с приплюснутым носом и короткой стрижкой по имени Карло Коско. Карло, которому на тот момент было девятнадцать, вернулся из своей новой жизни на севере и приехал в Пальярелле на каникулы. Что особенно нравилось Лее в нем, так это то, что он, казалось, не имел других амбиций, кроме как работать на честной работе и растить семью. И он жил в Милане, «большом городе, где она могла начать все заново», сказала Энза. Лея и Карло сбежали через несколько недель. Когда ей было шестнадцать, в 1991 году, они поженились и переехали в Милан, где у Карло была квартира в большом, унылом здании на Виале Монтелло (Viale Montello).

Почти сразу Лея поняла, что ее побег был миражом. Дом № 6 на Виале Монтелло принадлежал Ндрангете, и Карло оказался одним из нескольких ндрангетистов, использующих его как базу для торговли кокаином и героином. Лея отвергла кодекс Ндрангеты, но выяснилось, что ее новый муж принял его так полно, что не видел ничего зазорного в том, чтобы обманом жениться на Лее. Хуже всего было то, что выяснилось: Карло работал на брата Леи, Флориано, чья кровожадность в Пальярелле вознесла его во главу ндрины Гаролафо. Лея думала, что она ухаживала за Карло. Теперь ей пришло в голову, что Карло сам искал ее – потому что она была сестрой босса Ндрангеты. Женитьба на ней была повышением для Карло. Для Леи любовь, которая, как она воображала, освободит ее, заманила ее еще глубже в ловушку.

Лея впала в депрессию. По словам Энзы, она несколько раз пыталась покончить с собой. Когда весной 1991 года она забеременела, Лея пыталась сделать аборт. «Она не хотела давать своему сыну или дочери такое же будущее», – сказала Энза. В декабре, на последних сроках беременности, она ушла с Виале Монтелло и уехала на автобусе в больницу в глуши. Она родила одна, девочку. Лея представляла, что, возможно, отдаст ребенка на усыновление куда-нибудь, где Карло никогда не найдет ребенка. «Но когда родилась Дениз, – сказала Энза, – Лея снова влюбилась. Дениз дала Лее причину жить».

Как и все, кто работал над мафиозными делами в Милане, Алессандра знала все о доме № 6 на Виале Монтелло. Огромное историческое здание в центре итальянской деловой столицы, il fortino delle cosche (форт кланов) был не просто мафиозной базой, а шестиэтажным вызовом претензиям Италии быть современным, единым, правовым государством. Ндрангетисты не платили аренду за его 129 квартир, ни налогов, ни счетов за муниципальные услуги, такие как вода или электричество. Они относились к ренессансному особняку с пренебрежением. Паутина проводов свисала с его стен и обрушивающихся балконов. Его дворы и центральный сад были завалены мусором и ржавыми сломанными приборами. Лестничные клетки и углы воняли мочой. Здание было не только центром европейской наркоторговли, оно было источником снабжения для сотен уличных дилеров Милана, особенно в печально известной Пьяцца Байамонти (Piazza Baiamonti), и точкой притяжения для других преступников всех мастей: силовиков, контрабандистов и убийц; политических коррупционеров и махинаторов с государственными контрактами; заблудших полицейских, судей и политиков. И все это нагло на виду. Виале Монтелло было оживленной магистралью всего в километре от центра города и в нескольких метрах от городского полицейского участка. Неудивительно, что дом № 6 на Виале Монтелло был предметом озабоченности миланских антимафиозных прокуроров, державших его под почти постоянным наблюдением.

Для прокуроров отношения внутри дома № 6 на Виале Монтелло в 1990-х годах – между братьями, свояками и даже мужем и женой, и то, как эта динамика в конечном итоге разыгрывалась, – стали важным ранним кейс-стади этой новой восходящей мафии. Именно наблюдая за событиями там, прокуроры смогли составить картину того, что Алессандра описывала как «современный, эффективный, ныне действующий преступный синдикат», чья сила заключалась в «навязывании уважения к средневековым правилам». В конечном итоге прокуроры пришли к выводу, что они борются с культурой и что в доме № 6 на Виале Монтелло у них была особенно поучительная чашка Петри. Среди самых информативных событий, за которыми они наблюдали там, был взлет амбициозного молодого ндрангетиста по имени Карло Коско и его последующий крах от рук жены.

Первым большим шагом Карло по карьерной лестнице была женитьба на сестре босса. По его возвращении в Милан в 1991 году группы наблюдения видели, как подручные Флориано в Милане, Сильвано Тоскано (Silvano Toscano) и Томас Чераудо (Thomas Ceraudo), закономерно вознесли Карло и его братьев, Вито и Джузеппе, к известности, предоставив им контроль над прибыльными наркотиками и рэкетом на Пьяцца Байамонти и соседнем Кварто Оджяро (Cuarto Oggiaro). Как наркоконтрабандист и дилер среднего уровня, а также вымогатель, Карло не гнушался ручного труда. Иногда он просил свою новую жену, Лею, помочь нарезать и упаковывать героин, кокаин и гашиш. Он просил ее и о других услугах, например следить за Антонио Комберати (Antonio Comberiati), конкурирующим ндрангетистом, который жил в здании со своей женой Джиной (Gina).

Комберати был горячей головой и нарушителем спокойствия. Его прозвище было il lupo («волк»). Он ненавидел большинство семей на Виале Монтелло, по-видимому, огорченный тем, что он и Джина не могли зачать ребенка. Но его особенно бесило повышение Карло.

Однажды в феврале 1994 года Лея одевала двухлетнюю Дениз на первый городской карнавал Милана, когда Карло прервал ее, сказав, что видел, как Комберати разговаривал с китайским владельцем магазина, который «нанимал» Карло охранником. Такая договоренность была стандартной для мужчин на Виале Монтелло. Всякий раз, когда карабинеры просили подтверждение занятости, им показывали трудовые договоры, утверждающие, что они работают охранниками у китайских торговцев на первом этаже. Карло беспокоило, что могло происходить между его спонсором и его соперником, и он попросил Лею подслушать с улицы. Лея вскоре услышала, как Комберати настаивал, чтобы магазин закрылся, потому что за ним наблюдают карабинеры. Если Карло потеряет свою «работу», сказал Комберати, тем хуже для него.

Это было для Леи слишком. «Я не смогла сдержаться, – сказала она в показаниях годы спустя. – Я вмешалась и попыталась защитить Карло, сказав, что у нас есть дочь и Карло имеет право остаться здесь, чтобы работать». Комберати, возмущенный тем, что ему противостоит женщина, да еще и жена соперника, закричал в ответ, что он выше Карло по рангу. Затем он пригрозил убить Лею за то, что она посмела ему перечить. «Я здесь главный! – кричал он. – Я командую! Это мое право!»

Драка продолжилась во дворе Виале Монтелло. В конце концов, Джина и несколько других женщин вмешались. Лея побежала обратно в свою квартиру. Карло ждал. Он все слышал. «Не волнуйся, – успокоил он Лею. – Однажды Комберати заплатит».

Как оказалось, первым сделал ход Комберати. В одновременных убийствах в ночь на 30 ноября 1994 года Томас Чераудо был застрелен в Кварто Оджяро, а Сильвано Тоскано был похищен из дома его тещи в Петтилии и убит, его тело бросили в поле за городом. Комберати даже не потрудился отрицать свою вину. Группы наблюдения на Виале Монтелло сообщили, что он немедленно провозгласил себя новым королем Милана.

Но со смертью покровителей Карло и ослаблением позиций Флориано Комберати бросал Карло вызов. Через шесть месяцев после двойного убийства, сразу после полуночи 17 мая 1995 года, Лея спала в постели с Дениз, когда услышала несколько выстрелов, прозвучавших во дворе внизу. Когда она открыла дверь, она увидела тело Комберати, лежащее ничком на бетоне. Шел дождь. Джина кричала, вызывая скорую, и кричала, что убийца все еще в здании. Она начала разбивать окна китайского магазина, в котором, в чем она была уверена, прятался стрелок. Лея наблюдала за ней. Затем она видела, как прибывают скорая помощь и карабинеры. Через двадцать минут в ее дверях появился брат Карло, Джузеппе, возбужденный.

«Он мертв», – сказал Джузеппе.

«Уверен?» – спросила Лея.

Джузеппе хихикнул. «Ублюдок просто не хотел, блядь, умирать, – сказал он. – Как будто в нем сидел дьявол или что-то в этом роде. Но да, теперь он точно мертв».

Джузеппе ушел к себе. Карло появился через несколько секунд.

«Где ты был?» – спросила Лея.

«Караоке», – ответил Карло.

«Врешь», – парировала Лея.

Карло рассмеялся. «Ну, тогда я был в магазине, брал сэндвич».

Позже Лея рассказала карабинерам, что предположила, что Карло стоял в дозоре для Джузеппе, пока его брат стрелял в Комберати, а затем двое мужчин выбросили пистолет на улицу. Было логично, что Джузеппе нажал на курок, сказала Лея, потому что ему «нужно было заработать очки» (needed the points). «Карло они не нужны, – объяснила она прокурорам. – Он уже зять Флориано. Но Джузеппе – никто. Такое убийство дает ему положение. Он становится кем-то».

Со смертью соперника восхождение Карло и возвышение семьи Коско было завершено. Предыдущие поколения Коско были пастухами коз и фруктовыми фермерами. Теперь, благодаря удаче и безжалостности, они стали игроками во взрывающейся международной преступной империи. Сам Карло был правой рукой и шурином Флориано Гаролафо, одного из самых могущественных боссов ндрины во всей Калабрии.

Однако для Леи что-то умерло вместе с Комберати. Ее муж принес насилие в дом, где она жила с дочерью. Годами ранее она пыталась сбежать, и это не сработало. Ради Дениз она должна была попробовать снова. Смотреть на дочь было как смотреть на себя в третьем лице, подумала Лея. Она видела все ясно: все проблемы вокруг них обеих и что им нужно сделать, чтобы преодолеть их. «Она хотела, чтобы у Дениз в жизни были другие возможности, – сказала Энза. – Шанс быть частью культа жизни, дружбы и уважения и быть частью другого типа семьи».

Лея попыталась в последний раз убедить Карло покинуть Ндрангету. Они втроем могли начать заново где-нибудь в новом месте и воспитать своего ребенка таким, каким она захочет, сказала она. Ответом Карло было избить ее. Это была последняя капля для Леи. «Поэтому она решила пойти к карабинерам и рассказать им все о наркоторговле», – сказала Энза.

В мае 1996 года Карло, Флориано, Джузеппе и несколько других были арестованы в доме № 6 на Виале Монтелло. Операция по их задержанию – с использованием четырехсот человек для блокировки улицы и штурма зда-ния – подтвердила новый статус Коско в элите европейской наркоторговли. Карло был переведен в тюрьму Сан-Витторе (San Vittore) на другом конце города.

Хотя она сыграла ключевую роль в его аресте, Лея решила дать Карло последний шанс. В сентябре 1996 года Лея, которой теперь было двадцать два, привела пятилетнюю Дениз навестить его в тюрьме. «Я хочу остаться с тобой, – сказала она ему, – но при одном условии: ты сотрудничаешь с карабинерами и разоблачаешь Ндрангету. Когда ты выйдешь из тюрьмы, мы сможем начать новую жизнь. Или ты продолжаешь эту жизнь, и ты никогда больше не увидишь ни меня, ни Дениз».

Карло перепрыгнул через перегородку между ними и схватил Лею. Он уже сжимал ее горло руками, когда тюремные охранники оттащили его. Он ожидал, что жена будет ему верна. После всей работы и всей пролитой крови маневры Карло окупились. Он был королем Милана. Теперь Лея предавала его и забирала все: его связь с боссом на родине, его положение в братстве, даже его самоуважение как мужчины. Лея нарушила кодекс. Был только один выход. С того дня, сказала Энза, Лея знала, что живет под «смертным приговором».

Лея вернулась на Виале Монтелло в последний раз. Она собрала чемодан, затем позвонила другу, чтобы тот отвез ее и Дениз в монастырь в Бергамо, где они будут в безопасности. Рената, жена Джузеппе Коско, видела, как Лея уходит. «Я хорошо помню день, когда Лея уехала из Милана, – сказала она в суде пятнадцать лет спустя. – Лея смотрела на меня с гневом. Она плюнула на землю. Она поклялась, что больше никогда не ступит ногой в это дерьмовое место. Она кричала, что хочет другого будущего для себя. Другого будущего для своей дочери». И так просто Лея и Дениз исчезли.

Следующие шесть лет были самыми счастливыми в жизни Леи и Дениз. Сначала пара оставалась в урсулинском монастыре (Ursuline convent) в Бергамо, посвященном образованию женщин и девочек. В матери Грате (Mother Grata), управлявшей монастырем, Лея, казалось, обрела родителя, которого у нее никогда не было. Она начала читать впервые за много лет, узнавая о Джованни Фальконе, Паоло Борселлино и Джузеппе Импастато (Giuseppe Impastato), антимафиозном активисте из Палермо, который родился в семье Коза ностры и был убит ими в тридцать лет. Через несколько месяцев Лея и Дениз переехали в маленькую квартиру на Виа Альфьери (Via Alfieri), тихой улице бунгало и двухэтажных домов, выкрашенных в желтый и розовый, недалеко от озера Изео (Lake Iseo). Позже они переехали в город в другое маленькое жилье на Виа Моисей дель Броло (Via Mose del Brolo), тупиковой улице, полной пенсионеров и студентов. Лея работала на фабриках и в барах. Она встретила мужчину. Они с Дениз завели собаку. Лея даже прыгнула с парашютом.

Каждый июнь Лея и Дениз ездили в Пальярелле, чтобы провести летние каникулы с Марисой и родственниками. Возможно, именно эти поездки в Калабрию, где их не беспокоили люди Карло, ввели Лею в заблуждение, что ее побег реален. Когда они были дома, Лея даже разрешала Дениз навещать Карло в тюрьме Катандзаро (Catanzaro jail), куда его перевели из Милана.

Но Карло никогда не выпускал Лею из виду. Когда офицеры, расследовавшие исчезновение Леи, разыскали Сальваторе Кортезе (Salvatore Cortese), убийцу из Ндрангеты, который делил камеру с Карло в Катандзаро с 2001 по 2003 год и с тех пор стал пентити, Кортезе рассказал им, что Карло никогда не прощал Лею. Карло, сказал он, постоянно говорил о том, как Лея предала его и предала Ндрангету. Карло особенно бесило, что она все еще останавливалась у своей семьи в Пальярелле и ходила по деревне одна и у всех на виду. Она выставляла напоказ свою свободу, говорил Карло. Он знал о ее романе в Бергамо и подозревал, раз Лея никогда не приезжала его навестить, что другие заключенные в Катандзаро догадались о том же. Хуже всего было то, что ее брат Флориано ничего не предпринимал по этому поводу. Карло был обижен и снова обижен. Это было невыносимо. «И, – сказал Кортезе, – согласно правилам Ндрангеты, молчание Флориано позволяло Карло обратиться к другим людям чести за разрешением убить Лею».

Тем не менее убить сестру босса было непростым делом. Карло сказал Кортезе, что Лею нужно убрать таким образом, чтобы Флориано поверил, что она сбежала со своим новым любовником. «План физически устранить Лею Гаролафо и избавиться от ее тела, растворив его в кислоте, вынашивался в голове Карло как минимум с начала 2000-х», – сказал Кортезе. Откуда Кортезе это знал, спросили карабинеры? Потому что, ответил Кортезе, он был среди тех, кого Карло просил ему помочь.

Карло знал, что может обмануть Флориано, но не всю Ндрангету. Чтобы осуществить такое дерзкое убийство, ему потребуется одобрение сверху. Подойдя к двум боссам в тюремном дворе, он объяснил, как его честь и честь всей Ндрангеты были настолько опорочены, что восстановить их можно, только омыв кровью. Два босса знали, что Карло прав. Но у них были свои клановые распри. Рассчитав, что вендетта Карло все равно должна ждать его освобождения из тюрьмы, они затягивали.

Карло все еще надеялся, что Флориано выберет долг перед любовью к сестре. То, что его братья подожгли машину Леи в Бергамо в 2000 году, было для Карло способом напомнить Флориано о его обязательствах. Это возымело некоторый эффект. Одним летним днем два года спустя, когда Лея и Дениз были снова в Пальярелле, Лея пошла Дениз купить мороженое в магазинчике на главной площади. Подъехал на машине Вито Коско. Он был взволнован. Он сказал Лее, что устал возить Дениз к Карло. Карло тоже это надоело. Это неправильно, сказал Вито. Лея должна встать в строй.

Лея отказалась. Когда спор накалился, появился Флориано, к тому времени вышедший из тюрьмы и вернувшийся в Пальярелле. Вито прав, кричал Флориано на Лею. Что это за женщина, которая позволяет своему мужу гнить в тюрьме в одиночестве? Что она за сестра для него, Флориано, босса ндрины? Затем, посреди площади, Флориано схватил Лею за плечи и ударил ее по лицу на глазах у всех. Он наклонился над сестрой, глядя так, будто собирался ударить снова. Однако, делая это, он прошептал ей на ухо: «Лея! Ты должна сбежать! Потому что на самом деле я должен тебя убить!»

Дважды Лея убегала от Ндрангеты. Дважды она затягивала ее обратно. За выбор свободы вместо убийственной преступности ее муж хотел ее смерти, Ндрангета требовала этого, а ее брат сказал ей, что он будет тем, кто это сделает. Лея чувствовала, что мир смыкается вокруг нее. 29 июля 2002 года, через несколько дней после ссоры с Вито и Флориано, дверь дома бабушки Лея подожгли, когда Лея и Дениз были внутри. Это было особенно грубое послание Ндрангеты. Выхода не было.

Возможно, потому что это было немыслимо, Ндрангета упустила один выход. Утром 29 июля 2002 года прокурор Сандро Дольче (Sandro Dolce) в соседнем городе Катандзаро получил звонок от начальника карабинеров в Петтилии-Поликастро. «Он сказал мне, что перед ним стоит сестра Флориано Гаролафо. С ней была десятилетняя девочка. Она хотела дать показания о ряде фактов и событий, касающихся ее семьи. Она хотела порвать со своим прошлым и средой, в которой жила».

Дольче сразу понял значимость того, что он услышал. В 2002 году власти очень мало знали о Ндрангете. Несмотря на судебное преследование нескольких ндрангетистов за их роли во вражде в Пальярелле, их знания о произошедшем едва выходили за рамки подсчета трупов. Хотя они успешно осудили Карло и Флориано за наркоторговлю, они также мало знали о структурах и иерархии Ндрангеты в целом. «До того времени у нас были очень скудные знания о внутренней работе Ндрангеты, – сказал Дольче. – Свидетели государства – наш главный источник знаний о любой мафии, а у нас просто не было так много свидетелей от Ндрангеты. Ндрангета была известна, конечно – ее существование не было большим секретом, – но ее внутренняя динамика была неизвестна».

Дольче сразу понял, что ему нужно делать. «Я не поехал в Петилию, – сказал он. – Это маленький городок. Тот факт, что она пошла к карабинерам, уже встревожил бы людей там. Поэтому я не мог лично поехать туда, чтобы выслушать ее показания. Вместо этого я приказал карабинерам срочно перевезти ее в отель за 100 километров оттуда, и я поехал к ней туда. И я два дня только и делал, что слушал, как она говорила».

Особенно Дольче поразило то, насколько Лея отличалась от стереотипа женщины Ндрангеты. Большинство были покорными, невежественными и плохо образованными. Лея была уверенной в себе, знающей и красноречивой. «У нее был другой взгляд на вещи, – сказал Дольче. – Она была непредубежденной. Она хотела своей собственной жизни. Она не хотела зависеть от мужчины или сидеть дома. Она хотела независимости. Она хотела быть главным действующим лицом и субъектом своей собственной жизни. У Леи был характер». Не менее впечатляющим, по словам Дольче, было то, что «она была очень честной. Если бы она не сказала нам, что была замешана в наркотиках, мы бы никогда об этом не узнали».

Показания Леи начинались со смерти ее отца, когда ей было восемь месяцев, и охватывали все, что произошло за последние двадцать восемь лет. Она говорила о вражде в Пальярелле. Она рассказала обо всех убийствах и назвала всех убийц. Она подробно описала, как ее брат Флориано пробивался наверх с помощью пистолета и ножа и как это позволило ему захватить рэкет по сбору денег за защиту и кокаин в Милане, особенно в Куарто Оджяро. Она рассказывала о фасовке и распространении кокаина в доме № 6 по Виале Монтелло. Она описала убийство Антонио Комберати и как Карло и Джузеппе говорили о его убийстве. Наконец, она сказала, что решила стать покаявшейся, потому что чувствовала, что время уходит. Ее самым большим страхом было, что кто-то ворвется в ее дом и застрелит Дениз.

Читая показания Леи спустя годы, прокуроры, расследовавшие ее исчезновение, были поражены их детализированностью. Дольче в свое время отреагировал так же. «У меня был опыт общения с лжепокаявшимися – мужчинами, которые говорят лишь немногое, но не все, – сказал он. – Они делают утилитарный выбор. Они решают сотрудничать, потому что им грозит пожизненное заключение». Но Лея была другой, сказал он. Ее сотрудничество было «более искренним и более эффективным. Она сказала все, что знала. Она ничего не скрыла. Можно было почувствовать, как ее выбор причинил ей страдания и боль. Но у нее был очень достойный вид. Она была очень решительной и гордилась тем, что сделала».

Чем больше новая команда калабрийских прокуроров читала о Лее, тем больше их поражало то, как семью годами ранее, за два дня допросов и по собственной инициативе, Лея в одиночку доказала свою теорию о том, что матери являются ключом к уничтожению Ндрангеты. Показания Леи равнялись беспрецедентному взгляду изнутри на Ндрангету. Ее мотивация – дать Дениз лучшую жизнь – была чистой и неудержимой. Лея должна была сподвигнуть итальянскую судебную систему на полный пересмотр ценности женщин в борьбе с мафией. Безусловно, были все основания полагать, что июль 2002 года стал началом совершенно новой главы в войне с мафией. Это делало расследование исчезновения Леи еще более критически важным. Что же произошло?

Лея была завораживающим сочетанием беззаботности и целеустремленности. Она легко смеялась, потому что жизнь дана для того, чтобы жить, но она взрывалась, если чувствовала, что ее свобода или свобода Дениз под угрозой. Она знала, что ей и Дениз было бы безопаснее, если бы она смогла принять жалкое, рабское существование матери и жены Ндрангеты. Но для Леи это означало умереть в любом случае. Если счастье, которым она наслаждалась как свободная женщина, и возможности, которые Дениз имела вне Ндрангеты, часто затмевались ужасом, то это была цена, которую, по мнению Леи, им пришлось заплатить.

В тот день, когда Лея вошла с Дениз в участок карабинеров в июле 2002 года, она была парализована страхом. Аннализа Писано, тогда тридцатичетырехлетняя, была дежурным государственным защитником. «Был список адвокатов для работы со свидетелями, сотрудничающими с правосудием, – сказала она. – Думаю, они выбрали меня, потому что я жила рядом и была женщиной». Высокая, с короткими светлыми волосами и деловым видом молодого уголовного адвоката с собственной практикой, Аннализа приехала в участок, позвонила в звонок в комнате ожидания и села, не подозревая, что мать с маленьким ребенком, тихо сидящая рядом, была ее новой клиенткой. «Но затем офицер карабинеров подошел и сказал: “Это девушка, которая попросила вашей помощи. Она сделала выбор говорить”. И у нас было пятнадцать минут на подготовку, прежде чем началась процедура».

Аннализа помнила, как думала, какая Лея была «такая маленькая, такая худая, и Дениз такая крошечная». Она задавалась вопросом, как они справятся с гигантским шагом, который делают. «Почти нет слов, чтобы описать выбор, который сделала Лея, – сказала Аннализа. – Я видела, что она была ослеплена ужасом, в состоянии сильной тревоги и стресса. У нее была мысль о своем брате, что он может предпринять какие-то действия, чтобы примириться с Карло и сохранить статус-кво. Но она пыталась, как и все матери, быть мужественной, потому что с ней была ее дочь». Аннализа старалась проявить сочувствие, говоря Лее, что она получит помощь и поддержку от государства. Провинциальные карабинеры, охранявшие ее, не помогали. «Вы действительно заинтересованы в сотрудничестве? – грубо спросил один офицер. – Потому что если нет, вы останетесь здесь».

Первой задачей государства было оценить, стоят ли Лея и Дениз защиты. После двух дней показаний Лея была признана искренней, и ей с дочерью была предоставлена государственная защита. Процесс, бюрократический и банальный, не соответствовал грандиозности происходящего. Ведь именно так покаявшаяся отрекалась от верности семье и родине, бросала все и всех, кого когда-либо знала, принимала, что отныне и навсегда она будет в состоянии войны с одной из самых безжалостных мафий мира, и вверяла свою судьбу государству, которое с рождения учили презирать.

Первоначально Лея и Дениз перевезли в Асколи-Пичено, небольшую тихую провинцию к востоку от Рима. Лея сказала Дениз, что они должны притворяться сестрами. У них даже были новые вымышленные имена: Алессандра де Росси и ее младшая сестра Сара. Но Дениз постоянно забывала правила, называя Лею «мама» или «ма», и через несколько недель Лея сменила их имена на Мария и Дениз Петало, чтобы любой, подслушавший их, мог принять «ма» за прозвище Леи.

Хотя им не угрожала опасность, Лея и Дениз находили свою новую жизнь трудной. Они редко оставались на одном месте достаточно долго, чтобы пустить новые корни, переехав шесть раз за шесть лет. Для Леи, для которой свобода означала возможность быть общительной, изоляция была особенно тяжелой. Единственной ее связью с внешним миром был мобильный телефон, данный ей прокурорами, который она использовала для разговоров с Аннализой. «Мы разговаривали каждый день следующие шесть лет, даже по субботам и воскресеньям, – сказала Аннализа. – Все это время я была ее единственной точкой контакта с внешним миром».

Несмотря на усилия государства, Лея также чувствовала постоянную угрозу за каждым углом. Однажды в августе 2003 года она прочитала в газете, как Вито Коско, тогда тридцатичетырехлетний, застрелил двух мелких наркодилеров, которые его оскорбили. Одна из пуль Вито также убила двухлетнюю девочку. Четвертая жертва, шестидесятилетний мужчина, ставший свидетелем стрельбы, скончался на месте. Вито отсиживался в доме № 6 по Виале Монтелло три дня, прежде чем позвонить карабинерам и приказать им приехать и арестовать его. Газеты назвали убийства «резней в Роццано» по названию городка под Миланом, где они произошли.

Вражда Гарофало – Мирабелли также продолжала бушевать. В сентябре 2003 года кузена Леи, Марио Гарофало, застрелили в машине на перекрестке за пределами Пальяреллы. В июне 2005 года Флориано, которому тогда было сорок, шел к своей входной двери в Пальярелле, когда из тени вышел человек с дробовиком. Флориано побежал. Мчась через огород, он пересек главную дорогу и свернул в переулок. Стрелок побежал за ним и выстрелил ему в спину. Флориано упал на забор. Стрелок перезарядился, подошел к Флориано и несколько раз выстрелил ему в лицо, разнеся голову до обрубка.

Хотя Лея часто боялась Флориано при его жизни, теперь она была убеждена, что ее брат умер, потому что отказался убить ее. Карло вышел из тюрьмы в декабре 2003 года. Убийство Флориано восемнадцать месяцев спустя не могло быть совпадением. «Это моя вина, что его убили», – сказала она Маризе. Чувство вины разрушало ее. Не лучше было и то, что в ее безопасном доме охранники ухмылялись и говорили ей, что угроза ее жизни миновала. Они ничего не понимали. Ни того, что, вероятно, именно Карло убил Флориано. Ни того, что с гибелью Флориано Карло теперь не только правил Ндрангетой Пальяреллы, но и унаследовал задачу восстановить ее честь, убив Лею. Угроза для Леи взлетела до небес. Она стала бодрствовать ночью и спать днем, пока Дениз была в школе. Даже тогда она держала нож под подушкой.

Лея не зря боялась. Карло начал свои поиски в день выхода из тюрьмы. Он заглянул в монастырь в Бергамо, объяснив, что он родственник, и спросил монахинь, есть ли у них контакт с его кузиной. В ноябре 2004 года Дженнаро Гарофало, член ндрины Карло, некогда работавший помощником полицейского, появился на своем старом участке в Монце, пригласил старых коллег на пиццу, а затем небрежно зашел в систему защиты свидетелей, чтобы найти адрес Дениз, который значился как дом № 9 по Виа Джованни Руджиа, Перуджа. Позже в суде Дженнаро утверждал, что не видел ничего дурного в желании отца знать, где находится его дочь. «Карло всегда хорошо обращался с Дениз, – объяснил он. – В Пальярелле он следил, чтобы Дениз хорошо ела и одевалась. У нее всегда были сережки».

В начале 2005 года Карло послал двух своих людей, Розарио Курчо и Джованни Печи, найти Лею в Перудже. Адрес на Виа Джованни Руджиа оказался полицейским участком. Когда люди вернулись к Карло ни с чем, он в ярости послал их обратно. Однако к тому времени в Пальярелле уже разошлись слухи, что Карло настигает Лею, и один кузен приехал в Перуджу, чтобы предупредить ее. Лею и Дениз быстро перевезли во Флоренцию. Но Карло был неумолим. В 2006 году он послал другую кузину, Женевьеву Гарофало, встретиться с Леей с посланием, что Карло хочет ее видеть и отложил для Дениз 200 000 евро. «Это ловушка, – сказала Лея Дениз. – Он пытается заманить нас обратно в Калабрию». Лея, без сомнения, была права. Тем не менее настойчивость Карло давала эффект. Лея чувствовала себя все более запертой в тюрьме паранойи.

Алессандра имела достаточно опыта работы с защитой свидетелей, чтобы не удивляться тому, что переживала Лея. Система не была идеальной. У мафии всегда были свои люди в судебной системе, передававшие информацию о местонахождении покаявшихся. Также существовало внутреннее противоречие между попыткой защитить человека и одновременным предоставлением ему свободы. Иногда эта потребность в личном освобождении заставляла свидетелей подвергать себя опасности. Мотивацией Леи всегда было дать Дениз другую жизнь. Но она также страстно желала освободиться сама – и ей это едва ли удалось. Она не могла выходить без сопровождения. Она не могла разговаривать с незнакомцами. Она должна была жить покорно и тихо, завися от скудного пособия. Это было жутко похоже на жизнь в Ндрангете. Некоторые офицеры, охранявшие ее, казалось, считали ее не более чем провинциальной деревенщиной из Калабрии, которая обманула государство и сорвала куш. Правда же заключалась в том, что жертвы, которые она принесла в своей борьбе с мафией – рискуя жизнью, бросая семью и друзей, – были куда больше, чем когда-либо принес бы любой рядовой провинциальный полицейский.

Лея начала сопротивляться. Она требовала видеться со своим парнем из Бергамо. Она просила не размещать ее в городах с калабрийским населением. Она уходила в город, никому не сказав. Она отказывалась принимать жалобы своих охранников на ее поведение. «Почему я должна защищаться от государства, которое должно защищать меня и мою дочь?» – спрашивала она. Дениз, как подрастающая девочка, тоже становилась трудной. «Лея объясняла дочери, почему они переезжают и почему им нужно менять имена, – сказал прокурор Сандро Дольче, – потом дочь рассказывала об этом в школе, и им снова приходилось переезжать».

По мере того как месяцы превращались в годы, у государства стали возникать сомнения в Лее и Дениз и по другим причинам. Процедура для перебежчиков мафии заключалась в том, чтобы держать их под строгой охраной, пока их показания оцениваются, подтверждаются и проводятся любые судебные процессы. Только после этого правительство давало им постоянное новое имя, дом и работу. Но Лея не только оказалась сложной в обращении, но и без других покаявшихся, подтверждающих ее показания, у следователей возникли трудности с построением убедительного дела против Карло. Показания Леи, в основном описывающие то, что она слышала, но не видела, сами по себе были недостаточны для арестов или вынесения обвинительных приговоров. «Мы расследовали долгое время, но так и не нашли достаточного подтверждения, – сказал Дольче. – Потом меня сменил коллега, который был очень строг в своей оценке: того, что у нас недостаточно для арестов, и глупостей, которые делала Лея. Итак, в феврале 2006 года Лея и Дениз были исключены из программы».

Аннализа немедленно добилась для Леи и Дениз временной отсрочки, пока она обжаловала решение о их исключении из программы защиты свидетелей. Но Лея была разбита. Государство нарушило слово. Оно обещало ей и ее дочери новую жизнь. Затем предало их. Она ожидала, что государство будет преследовать в судебном порядке каждое преступление, о котором она рассказала. Оно не преследовало ни одного. Хуже того, взяв ее показания, государство без нужды подвергло Лею и Дениз еще большей опасности, чем прежде. Итальянское государство, решила Лея, немногим лучше Ндрангеты. Ирония заключалась в том, что если бы Лея была настоящей ндрангетистой – если бы она участвовала в сделках, воровстве и убийствах, – она была бы полезнее властям. Казалось, они наказывали ее за честность.

В июле того же года она позвонила Аннализе. «Я передумала, – сказала она. – Я выхожу из программы». Дениз позже сказала: «Моя мать решила отказаться от государства. Она полностью потеряла в них доверие. Наша жизнь была изнурительной, и ради чего? Ее показания оказались бесполезными».

Аннализа, зная, что у Леи теперь все более резкие перепады настроения, сумела уговорить свою клиентку. «Все чаще она оказывалась потерянной в реальности, которая была больше ее, – сказала Аннализа. – Вы должны помнить, что она была всего лишь девушкой, всего тридцати двух лет. Она думала, что ее мир и все ее планы рушатся вокруг нее». Но Лея уже подала официальное заявление о выходе из программы, и до того, как Аннализа смогла добиться ее повторного принятия, она и Дениз были предоставлены сами себе. Это было ужасно, сказала Аннализа. Государство умыло руки в отношении Леи и Дениз. Ее муж-мафиози пытался убить ее. У Леи никого не было. И поэтому, – сказала Аннализа, – это легло на меня».

Аннализа делала все возможное. В ноябре 2006 года она переехала ближе к месту, где жили Лея и Дениз. Она стала, как она сказала, «больше матерью, чем адвокатом». Но Лея оставалась неуравновешенной и недоверчивой. Дениз, которой в декабре 2006 года исполнилось пятнадцать, тоже больше не была девочкой, играющей с матерью в прятки, а все чаще – подростком со своим собственным мнением. Лея ограждала свою дочь от большей части правды о Карло. Ценой невинности Дениз было то, что она не понимала, почему теперь, когда они с Леей вышли из программы защиты свидетелей, она не может увидеться с отцом. «Дениз постоянно спрашивала, – сказала Аннализа. – Она настаивала, давила и давила. Лея звонила мне каждый день, потому что не могла справиться с Дениз – вы знаете, какие бывают подростки». Аннализа пыталась выступить посредником между матерью и дочерью. Дениз ответила требованием, чтобы адвокат нашла способ для нее встретиться с отцом. Аннализа категорически отказалась. «Я сказала Дениз, что для нее совершенно неприемлемо встречаться с отцом. Мне стоило только увидеть ужас в глазах Леи, когда произносилось имя “Коско”. Но я думаю, Дениз стала ненавидеть меня после этого».

Ища помощи, где только могла, Лея ненадолго переехала с Дениз обратно в Бергамо, где Лея искала совета у Матери Граты и нашла работу в баре. Затем они переехали в Фабриано, где они тоже жили раньше и где у Леи был старый парень. В конце 2007 года Лея пришла в кафе в Риме, которым управляла антимафиозная группа «Либера». Она встретила президента «Либеры», отца Луиджи Чиотти, который связал ее с адвокатом, работавшим в организации на добровольных началах.

Лея встретилась с Энцей Рандо в ее таунхаусе в центре Модены. Две женщины были очень разными. Лея, которой сейчас было тридцать три, была свободолюбивой и страстной, и осознание того, что она может умереть в любой день, придало ей решимость проживать каждый день как последний. Энце было за пятьдесят, она была невысокой, аккуратной и консервативной. Но на их первой встрече Лея принесла пирожные, затем села и выложила историю своей жизни. Почти сразу Энца полюбила ее. «Лея была прекрасной, – сказала она. – Очень умной и очень смелой».

Аннализа часто была строга с Леей, особенно когда дело касалось Дениз. Хотя Энца не могла предложить Лее намного больше, чем Аннализа, для Леи, после шести лет изоляции, она была новым лицом, готовым слушать. И с того момента, как появилась Энца, Аннализа почувствовала новую дистанцию между собой и Леей. «Произошли изменения, – сказала Аннализа. – Я поняла, что другой адвокат дает ей советы. Что-то было не так. Я чувствовала, что теряю Лею. И подумала, что лучше остановиться прямо сейчас. Такие накладки – несоответствия, противоречивые советы – могли быть очень опасными для Леи».

С разбитым сердцем Аннализа написала письмо Лее, предлагая свою отставку. «В глубине души я надеялась, что это встряхнет Лею и она передумает, – сказала она. – У нас были взлеты и падения, но шесть лет – это долгий срок». Вместо этого в июне 2008 года Лея приняла уведомление Аннализы.

В сентябре 2008 года, во многом благодаря многолетним апелляциям и заявлениям Аннализы, Лея и Дениз были снова приняты в программу защиты свидетелей. Их перевели в Бояно, маленький городок недалеко от Кампобассо в центральной Италии. Дениз хорошо устроилась в своей новой школе и вскоре обзавелась новой группой друзей. Но к этому моменту душевное состояние Леи перешло от параноидального к расстроенному. Она по-прежнему бодрствовала всю ночь, спала днем и держала нож под подушкой. Теперь она купила сторожевую собаку и начала брать уроки боевых искусств. Однако ничто не могло смягчить одиночество. У нее не было друзей в Бояно, и с уходом Аннализы не было никого, с кем можно было поговорить. Без государственных документов, дающих ей новую личность, она также не могла рискнуть работать, опасаясь, что ее имя в записи сотрудника выдаст ее местонахождение. «Все это была куча дерьма, – говорила она Дениз. – Просто гигантская трата наших жизней».

«Ей было так одиноко, – сказала Дениз. – И без работы она не могла быть независимой, не могла обеспечивать нас своими силами, и для нее это было настоящим поражением».

Однажды в апреле Лея решила написать президенту Италии Джорджо Наполитано:

Я молодая мать, доведенная до отчаяния. Сегодня я нахожусь вместе со своей дочерью в изоляции от всего и всех. Я потеряла все. Свою семью. Свою работу. Я потеряла свой дом. Я потеряла бесчисленных друзей. Я потеряла все ожидания от будущего. Я рассчитывала на все это. Я знала, на что иду, когда сделала свой выбор.

Но ее жертвы были напрасны, писала Лея. Ее показания не привели ни к арестам, ни к обвинительным приговорам. Она и Дениз страдали семь лет без причины. А затем государство выбросило их. Лея писала, что теряет веру в справедливость. «Худшее в том, что я уже знаю судьбу, которая меня ждет. После нищеты приходит смерть. Незаслуженная и неоправданная, но неизбежная». Кто еще сделал бы такой выбор, как она? – спрашивала она.

«Сегодня, господин Президент, вы можете изменить ход истории. Я все еще верю, что человек может жить в этой стране с честью и достоинством. Пожалуйста, господин Президент, дайте нам знак надежды. Помогите невинным жертвам несправедливости».

Но когда Лея пошла отправить письмо в Бояно, она заметила пару на углу улицы, которая, казалось, наблюдала за ней. Женщина была в наушнике. Когда Лея приблизилась, женщина полезла в сумку. Лея подумала, что она достает пистолет. «Я не поверила ей, – сказала Дениз, когда Лея рассказала ей позже, – но меня там не было, я этого не видела, а моя мать определенно верила, что есть кто-то, кто хочет причинить ей вред. Она была очень напугана. Она решила не отправлять письмо и сказала мне, что мы снова выходим из программы защиты».

Второе заявление Леи о выходе из государственной программы стало последней каплей для ее администраторов. Они дали ей и Дениз две недели на то, чтобы освободить их безопасный дом, и посоветовали ей никогда больше не подавать заявку. Лея и Дениз снова были одни, и на этот раз навсегда.

Однако у Леи был новый план. Она позвонила своей сестре Маризе и попросила передать сообщение Карло. «По сути, она сказала: “Ладно, я сказала кое-что, что было для тебя неудобным, – вспоминала Дениз. – Но я все отозвала, и не будет никакого суда, и никто не будет опозорен. Так что ты должен оставить меня в покое и оставить в покое мою дочь”».

Лея хотела выйти из программы защиты свидетелей, сказала Дениз, потому что процесс был «абсолютно бессмысленным». Один плюс был в том, что если государство не использует ее показания, то у Карло нет причин убивать ее. Она просто хотела вернуться в Пальяреллу, чтобы ее оставили в покое и она могла тихо растить их дочь. Взамен, сказала она, Карло сможет видеть Дениз, когда захочет. «Она просто больше не хотела беспокоиться о своей жизни и моей жизни», – сказала Дениз.

Карло согласился. Через несколько дней Мариза приехала забрать Лею и Дениз из Бояно и отвезти их обратно в Пальяреллу. Лея отказалась видеться с Карло и оставалась в доме с задернутыми шторами. Для Дениз это был первый шанс за девять лет увидеть своего отца. «Он возил меня на машине, в рестораны, к своим друзьям, кормил у себя дома, – сказала она. – Он сказал, что мы должны переехать в Пальяреллу и что я могу закончить там среднюю школу». Дениз сказала, что хочет закончить школу в Бояно, где у нее были друзья. Она попросила Карло снять там квартиру, потому что ей и Лее негде было жить. Карло согласился и на это. После Пасхи он и Дениз поехали в Кампобассо, в короткой поездке на автобусе от Бояно, и сняли первую показанную им квартиру недалеко от школы в старом городе на один месяц. Карло затем разместил в квартире Дениз, свою мать Пьеру и своего племянника Доменико – сына дяди Джузеппе. Поскольку он платил, Карло сам переехал туда на несколько дней.

Лея была в ярости из-за того, как Карло втискивался обратно в их жизнь. У нее не было выбора, кроме как принимать его деньги ради дочери. Тем не менее пока Дениз, Карло, мать Карло и племянник Карло спали в квартире, Лея отказалась встречаться с Карло и ночевала на улице в машине. «Мы годами спали в одной кровати, – сказала Дениз. – Ей было тяжело».

Давление немного ослабло, когда Карло вернулся в Милан. Но атмосфера в квартире оставалась отравленной. 24 апреля тридцать пятый день рождения Леи прошел без празднования. В другой день она поссорилась с матерью Карло, Пьерой, говоря, что ей не следует здесь быть, и что она, Лея, должна заботиться о Дениз, раз уж она справлялась семнадцать лет. Вскоре после этого Лее пришлось отвезти Пьеру в больницу с подозрением на гипертонию. Когда Карло услышал, что его мать заболела, он приехал обратно из Милана.

В ночь, когда Пьеру выписали из больницы, Лея, беспокоясь о своей свекрови и не в силах отрицать сыновнюю любовь к матери, оказалась за ужином со всей семьей Коско. Это был первый раз за тринадцать лет, когда Карло и Лея были в одной комнате. Лея была готова взорваться. Когда Пьера закричала, что Лея делает ее больной – «она убивает меня своими криками», – Лея, державшая в руке нож для хлеба, взорвалась. Что Пьера вообще здесь делает? Почему они все здесь? Какого черта здесь делает Карло? Лея и Дениз все эти годы прекрасно справлялись сами. Она замахнулась ножом на Карло и закричала на него. Ты должен уйти, сказала она. Убирайся к черту отсюда прямо сейчас! Уходи сейчас! Уходи сейчас!

«Я плакала все это время, – сказала Дениз. – Но мой отец ничего не сказал. Он просто взял два чемодана, которые привез с собой, поцеловал меня в щеку и ушел».

Без денег Лея и Дениз по-прежнему зависели от Карло. Они нуждались в нем даже для таких мелочей, как починка сломанной стиральной машины в квартире. В начале мая Дениз и Лея поехали на четырехдневный поп-фестиваль в Рим, вернувшись в Кампобассо рано утром 5 мая. В 9 утра Карло позвонил Дениз и сказал, что сегодня придет мастер починить стиральную машину. Дениз сказала «хорошо» и легла спать. Лея заснула на диване.

Через несколько минут раздался звонок в дверь. Лея сунула нож в задний карман и открыла дверь чисто выбритому мужчине в джинсах и синей куртке, с татуировкой на одной стороне шеи, несущему ящик с инструментами с наклейкой Винни Пуха сбоку. Мужчина сказал, что пришел починить стиральную машину. Лея впустила его и провела на кухню. Она наблюдала, как он нажимает несколько кнопок на машине. Он не открывал свой ящик с инструментами. Он спросил Лию, как работает машина. Лея посмотрела на него. «Если тебе нужно убить меня, сделай это сейчас», – сказала она.

Мужчина набросился на Лею, и она вытащила нож из заднего кармана. Он засунул два пальца ей в горло, пытаясь задушить. Лея ударила его в пах. Ящик с инструментами упал на пол. Наверху Дениз услышала грохот. «Я спустилась вниз, и этот мужчина и моя мать были схвачены в объятиях друг с другом, – сказала она. – Сначала я подумала, что это мой отец, потому что он был смуглым и в такой же куртке, как у моего отца».

Дениз прыгнула на мужчину и начала бить и пинать его. Она увидела его лицо: это был не Карло. Тем не менее мужчина, казалось, узнал Дениз. Он посмотрел на нее с шоком, сбросил обеих женщин и бросился к двери. Дениз погналась за ним и схватила его за горло. «Кто тебя послал?! – закричала она. – Кто тебя послал?!»

«Отпусти меня!» – заорал мужчина и выбежал.

Дениз пошла помочь Лее, которая истекала кровью. Они вдвоем осмотрели ящик с инструментами, который оставил нападавший на Лию. Внутри не было сантехнических инструментов, а вместо них – клейкая лента, проволока, веревка, ножницы, пила и латексные перчатки. Лея вызвала карабинеров, которые допросили ее и Дениз и сняли отпечатки пальцев. Как только они ушли, Лея сказала Дениз, что хотя важно иметь официальную запись о нападении, они не могут рассчитывать, что карабинеры обеспечат их безопасность. Они собрали вещи, сбежали вниз к машине Лии и уехали в гостевой дом, стараясь припарковаться на другой улице. Пробыв в своей комнате весь день и всю ночь, они рано утром следующего дня уехали, не заплатив, и отправились на главную площадь, где Лея поставила палатку напротив здания мэрии. Там, где все могли их видеть, им было безопаснее, сказала она.

Лея и Дениз были убеждены, что Карло послал убийцу, чтобы убить Лею. Тем не менее когда позвонил Карло, Дениз договорилась встретиться с отцом в городе. «У меня не было выбора, – сказала она. – Если человек хочет причинить тебе вред или убить тебя, ты либо позволяешь ему, либо притворяешься его другом».

Однако, когда Дениз увидела Карло, она не смогла сдержаться. Она набросилась на него. Она обвинила его в попытке убить ее мать. Карло закричал в ответ, что нападение не имеет к нему никакого отношения.

«Но ты единственный знал о сломанной стиральной машине!» – сказала Дениз.

«Ваши телефоны прослушиваются! – закричал Карло. – Вы были в программе защиты! Кто угодно мог знать о стиральной машине! Кто угодно мог послать этого парня!»

Дениз на секунду опешила. Затем она сказала: «Я больше никогда не хочу тебя видеть. Я ухожу с мамой».

Лея хотела бы, чтобы они вдвоем могли уехать в закат, как хотела Дениз. Но без денег, без государственной защиты и без адвоката их единственным вариантом было следовать первоначальному плану, вернуться в Калабрию и снова попытаться добиться от Карло перемирия. Они свернули палатку, сели на поезд до Калабрии и переехали в дом матери Леи в Петилии, где все три женщины делили кухню, одну спальню и крошечную ванную. Лея заменила старую деревянную входную дверь на новую металлическую. Помимо того что она выходила на несколько метров купить сигареты, она оставалась дома.

Для Леи жизнь в Петилии и Пальярелле была более душащей, чем когда-либо. Она должна была предполагать, что большая часть деревни может пытаться убить ее. Она ссорилась с немногими людьми, которых видела.

Дениз не выносила находиться в квартире с матерью. Почти не осознавая этого, она обнаружила, что втягивается в рутину жизни клана, каталась по окрестностям с отцом, когда он приезжал из Милана, обедала с ним и его друзьями. В Пальярелле не было возможности вести себя иначе. Но когда она возвращалась домой с новыми джинсами, кроссовками или курткой, Лея, которая воспитала дочь, чтобы та презирала материализм, приходила в ярость.

Что удивило Дениз, так это то, что Карло, казалось, тоже находил ситуацию невыносимой. Однажды он попросил дочь поехать с ним в отпуск. Когда Дениз спросила Лею, и ее мать сначала согласилась, но в последний момент передумала, Карло взорвался. «В тот раз я действительно поняла, как сильно мой отец ненавидит мою мать, – сказала Дениз. – Он оскорбил ее при мне и сказал, что всю мою жизнь моя мать принимала за меня все решения и до сих пор это делает. Он не мог этого вынести».

Другим это может показаться странным, сказала Дениз, но она верила, что ее родители когда-то любили друг друга. Теперь она начала представлять, что они снова будут вместе. Много в их разговоре той ночью было о том, куда Дениз должна пойти в университет. Лея предпочитала Катандзаро, а Карло настаивал на Милане. Лея была обижена тем, что Дениз может захотеть уехать от нее. «После всего, через что она прошла, после всего, что она сделала для меня, она сказала, что я неблагодарна», – сказала Дениз. Тем не менее это были обычные родительские разговоры. Тем временем Дениз и Карло снова привыкали к обществу друг друга. «Мы разговаривали по телефону, ходили на пляж, ужинали вместе», – сказала Дениз.

19 ноября 2009 года Лея и Дениз приехали во Флоренцию. Лея должна была предстать перед судом по обвинению в хулиганском нападении несколькими годами ранее, когда она ударила по лицу подростка на улице, после того как та обвинила Дениз в попытке украсть ее парня. Слушание по делу должно было состояться 20 ноября. Энца согласилась представлять Лею. Накануне Дениз и Лея ходили по магазинам, разглядывая витрины. Дениз заметила толстовку, которая ей понравилась, но она знала, что у Леи не будет денег на нее, и боялась, что мать продаст золотую цепочку и браслет, подаренные Карло, чтобы купить ее. Поэтому Дениз позвонила отцу. Карло сказал, что новая одежда – не проблема, и предложил, чтобы после суда она и Лея приехали в Милан и они все вместе пошли за покупками.

Когда Энца услышала об этом плане, она сказала Лее: «Это плохая идея. Карло пытается тебя убить». Но, сказала Энца, «Лея была сильной женщиной, и она решила». Лея сказала своему адвокату: «Это Милан, не Калабрия. Большой город. Везде люди. Я никогда не буду одна, и Дениз будет со мной. Ничего не случится. Он не успеет ничего организовать».

В день суда Энца добилась для своей клиентки официального предупреждения. Спустя несколько часов Лея и Дениз сели на вечерний поезд в Милан. Наблюдая, как они уезжают, Энца решила попытаться остановить их в последний раз. «Вернитесь, – написала она своей клиентке. – Выходите в Пьяченце. У “Либеры” есть место, где вы будете в безопасности».

Когда они приближались к Милану, Лея отправила свой ответ. «Спасибо, мой адвокат, спасибо. Но мы с Дениз должны попытаться устроить свою жизнь. Благослови вас Бог. Благослови нас всех».

«И это было последнее, что я слышала от нее», – сказала Энца.

За два часа до рассвета в первое воскресенье 2010 года сквозь пустынные улицы Реджо-ди-Калабрия можно было услышать треск скутера. Два человека пригнулись к ветровому стеклу, защищаясь от январского холода. Впереди сидел стройный мужчина в темной куртке и узких джинсах, темный шлем надвинут на длинные волосы. Позади него сидел более полный мужчина в джинсах и темной куртке. Несмотря на скорость, с которой пара мчалась по обледенелой брусчатке, второй мужчина отказался держаться за своего спутника. Вместо этого в руках он бережно держал объемистую холщовую сумку, почти как ребенка.

Проследовав несколько минут вдоль береговой линии, пара свернула от моря и круто поднялась вверх к центру старого города. Они проехали мимо освещенных прожекторами стен Кастелло Арагонезе, построенного норманнами и расширенного испанцами в пятнадцатом веке. Достигнув садов замка, водитель выполнил широкий разворот, сбросил газ и позволил мотоциклу плавно скатиться по брусчатке обратно вниз с холма. Через несколько ярдов он остановился перед внушительными металлическими воротами, удерживая мотоцикл на склоне ногами и держа руку на акселераторе. Позади него мужчина наклонился к своей сумке и запахнул куртку, как будто пытаясь закурить. Внезапно возникла искра. Из сумки вырвались языки пламени. Мужчина спрыгнул с мотоцикла и побежал к воротам, размахивая горящей сумкой высоко и широко, словно лассо, чтобы избежать пламени. Водитель добавил газу и позволил мотоциклу медленно скатиться вниз по холму. Мужчина бросил сумку, побежал обратно к движущемуся мотоциклу, запрыгнул на него, и пара с ревом умчалась. Спустя секунды сумка взорвалась.

В предрассветной тишине грохот взрыва прокатился по Мессинскому проливу, подобно грому. Шум разбудил казармы карабинеров, где находилась квартира Алессандры. Несколько часов спустя на пресс-конференции командир карабинеров описал бомбу как примитивное устройство – палку динамита, прикрепленную к десятикилограммовому газовому баллону, – знакомое любому, кто имел дело с рэкетом на юге Италии. Кроме некоторого ущерба воротам и ограждению, серьезных разрушений не было.

Это не означало, что нападение не было серьезным. Мэр Реджо, торговая палата, председатель и вице-председатель итальянского парламента, даже глава итальянского государства, президент Джорджо Наполитано, направили властям Реджо послания солидарности. Италия объявила войну самой могущественной мафии в мире. Мафиози начали Новый год, сигнализируя о своем намерении нанести ответный удар.

Ставки в этой новой борьбе радикально возросли за предыдущие несколько месяцев. Благодаря многолетнему наблюдению итальянское государство впервые получило полную картину структуры Ндрангеты и ее кокаинового бизнеса. Прокуроры теперь осознавали весь масштаб миссии, которую они предприняли. Их приоритет также был ясен: западное побережье Калабрии, сердце кокаинового бизнеса. Этим объяснялась цель бомбы, взорванной у здания суда Реджо, места отправления правосудия в Калабрии столько же времени, сколько существует Ндрангета, и в 2010 году – офиса генерального прокурора Калабрии, курировавшего конфискацию мафиозных активов. Если Ндрангета любила посылать сообщения, то это было самым недвусмысленным предупреждением группы: прокуроры Калабрии должны прекратить свою кампанию или столкнутся с насильственными последствиями. Но пока Алессандра и ее коллеги осмысливали последствия предупреждения, они сделали и второй вывод. Чтобы спровоцировать такую реакцию, их репрессии, должно быть, имели эффект.

Последовали и другие признаки того, что Ндрангета западного побережья испытывала давление. Через неделю после взрыва в Розарно вспыхнули трехдневные беспорядки. Насилие началось, когда группа подростков из Ндрангеты, по-видимому, от скуки ищущих острых ощущений, выстрелила из пневматического ружья в палаточный лагерь за портом Джоя-Тауро, где жили более тысячи мигрантов из Западной Африки. Сотни африканцев прошли маршем в Розарно, протестуя, сжигая несколько автомобилей и вступая в стычки с полицией. Хулиганы из Розарно, вооруженные железными прутьями, установили блокпосты. По крайней мере двое мужчин из Розарно пытались сбить мигрантов на улице. Более двадцати африканцев получили ранения, многие были избиты, трое – ранены выстрелами. В конце концов, прибыли силы полиции по борьбе с беспорядками. По приказу министра внутренних дел они выслали каждого последнего африканца – всего 1200 человек – из города. Розарно и его жители, сказал министр Роберто Марони, стали несчастными жертвами «слишком большой терпимости».

Но если пиччотти из Розарно считали такой бесстыдный расизм победой, они ошибались. Во главе с папой Бенедиктом XVI насилие вызвало осуждение и возмущение по всей Италии. Один из лидеров оппозиции, Луиджи Манкони, заявил, что, выслав африканцев, власти стали соучастниками в создании «самого белого города в мире». Внимание СМИ также обнажило жалкое лицемерие Ндрангеты – которая, как выяснилось, нападала на тех самых людей, которых сама же привезла в Розарно работать сборщиками фруктов за мизерные 3 евро в день. Прожектор, направленный на Розарно, также дал офису Алессандры возможность одержать очень публичную победу. Через день после того, как насилие стихло, в то время как взгляд Италии был все еще прикован к Розарно, ее офис арестовал семнадцать подозреваемых в принадлежности к клану Беллокко, главным соперникам Пеше в городе, и конфисковал активы на несколько миллионов евро.

Почти сразу же Ндрангета снова споткнулась. Девять дней спустя в Реджо, за несколько часов до прибытия президента Наполитано, чтобы подтвердить свою поддержку властям Калабрии в их новой войне, телефонный звонок привел карабинеров к угнанному автомобилю, припаркованному рядом с его маршрутом. В машине находились две бомбы и два пистолета. Но то, что должно было запугать, быстро достигло прямо противоположного эффекта. Звонивший был арестован почти немедленно и обвинен в связях с мафией. Визит Наполитано состоялся, хотя теперь он смог создать образ мужественного человека, бросив вызов угрозе мафии его жизни и, на территории Ндрангеты, провозгласив «переломный момент» в борьбе с ней. Последним оскорблением стало то, что к концу месяца Реджо-ди-Калабрия была выбрана местом для нового итальянского агентства, задачей которого был захват мафиозного бизнеса и превращение его в магазины «Либеры» или офисы для полицейских, судей либо налоговой службы. Как ответный удар, это ощущалось унизительным поражением.

Но даже если Ндрангета проиграла первые схватки в войне с государством, борьба была далека от завершения. Алессандра, в частности, была убеждена, что ключевая слабость в стратегии государства означала, что оно никогда не сможет победить. Пиньятоне и Престипино были свободомыслящими людьми, которым не составляло труда представить, что женщина-член Ндрангеты может быть так же полезна, как женщина-прокурор. Но среди рядовых сотрудников «итальянские прокуроры все еще не расследовали дела женщин», – сказала Алессандра. Многие категорически отвергали саму идею, что женщины могут служить правосудию хоть как-нибудь. («Я имею в виду серьезно, у женщин же есть глаза и уши», – сказала Алессандра.) Они также отказывались видеть что-либо, кроме исключения, в том, что Алессандра наблюдала в Розарно: к началу 2010 года мужчины Ндрангеты поняли, что власти оставляют их женщин в покое, и начали давать им власть. Черрети описала присоединение к их команде как обретение наконец «благодатной почвы» для своих идей. По всей провинции как минимум две женщины стали главами кланов. Тем не менее, сказала Алессандра, «нам все еще было очень трудно заставить наших коллег поверить, что женщины играют какую-то роль».

Алессандра понимала, что если многие прокуроры и карабинеры едва ли могли представить себе женщину-члена Ндрангеты, то они сразу же отвергнут идею о женщине из Ндрангеты, обладающей силой восстать против своих мужчин. «Это была еще одна форма того же предрассудка, – сказала она. – Убеждение, что никто, и уж тем более не женщина, не станет говорить о своей собственной семье, не говоря уже о том, чтобы свидетельствовать и обвинять свою собственную семью». Она признавала, что для этого потребуется необычайная смелость. Но списывать это со счетов как невозможное значило гарантировать, что это никогда не произойдет. «Когда правосудие показывает людям, что оно сильно и что государство присутствует и может помочь вам, если вы хотите сотрудничать, – сказала она, – тогда вы находите появляющихся коллаборационистов».

В сущности, считала Алессандра, это был провал восприятия. Всякий раз, когда многие ее коллеги-мужчины видели женщин и детей, они видели семью и ничего больше. Большинство казалось неспособными определить, что семья может представлять в таком месте, как Розарно или Пальярелле: живой, дышащий преступный организм. «Вся структура, семейный характер, затрудняют для многих людей даже признание этого проблемой», – сказала она. Снова Алессандра сталкивалась с проницательным пониманием семьи Ндрангетой. «Роль, которую играет семья и женщины, делает их такими трудными для отслеживания». Иногда ей казалось, что она, Пиньятоне и Престипино – единственные, кто видит то, что прямо перед ними: женщин, которые одновременно были матерями, мафиози и потенциальными свидетелями государства. В этом была проблема Леи Гарафало. Государство воспринимало ее слишком упрощенно: как жертву домашнего насилия, проблемного свидетеля, жертву. Только один прокурор, Сандро Дольче, понял все, чем была Лея, и все, что она предлагала государству. Алессандре нужна была еще одна мать из Ндрангеты, чтобы изменить мнение ее коллег.

Как оказалось, их будет две.

Согласно принципам кланового соперничества, тридцатиоднолетняя Джузеппина Пеше и тридцатилетняя Мария Кончетта Каччола вряд ли могли быть подругами. Пеше возглавляли самый могущественный клан в Розарно, который правил городом с 1920-х годов. Каччолы были силовиками у их соперников, Беллокко. Пеше и Беллокко иногда сотрудничали в бизнесе, и даже их дети иногда женились друг на друге. Но по мере того, как Пеше поднимались все выше по новой вертикальной иерархии Ндрангеты, имя Беллокко означало все меньше – и Беллокко ненавидели Пеше за это.

Джузеппина и Кончетта тоже не были похожи. Джузеппина была крутой, женой члена Ндрангеты, которая заставила мужчин в своей семье позволить ей стать полноправным членом Ндрангеты. Существовали ограничения на то, что женщина могла делать в организации. Убийства и насилие были исключены, а любое участие в вымогательстве, коррупции или контрабанде наркотиков ограничивалось ведением бухгалтерии и передачей сообщений между мужчинами. Но Джузеппина пренебрежительно относилась к любому мужчине, который представлял ее ниже себя, и выражала свое непреклонное равенство мальчишеской внешностью. Она носила объемные шерстяные джемперы с V-образным вырезом поверх дешевых мешковатых рабочих рубашек. У нее не было времени на макияж. Ее грязно-каштановые волосы были стрижены неряшливым пробором, какой угодно длины, лишь бы не мешали, и из-под них ее карие глаза смотрели на мир с пустотой, передающей пугающую близость с жестокостью.

Кончетта не могла быть более непохожей. Она не принимала участия в делах мужчин, и ее знания о них не выходили за рамки сплетен о том, где находятся бункеры и кто кого убил. В отличие от Пеше, мужчины Каччола не принимали даже намека на независимость или самоутверждение у своих женщин, и они держали Кончетту взаперти в доме неделями напролет. В редких случаях, когда ей разрешали выйти, ее личным бунтом было появляться безупречно одетой, словно она светская львица. Она предпочитала узкие джинсы с расстегнутыми блузками, которые свободно ниспадали на ее надушенную грудь. Ее иссиня-черные волосы были уложены в длинную волнистую прядь, ниспадавшую на лоб, уложенную за ушами и игриво взмывавшую на плечах, как трамплин для прыжков на лыжах. Она выщипывала брови, делала восковую эпиляцию ног, красила ногти на руках и ногах и сочетала темные оттенки сливы и алого на губах с густой тушью и легкой лиловой дымкой на глазах. Если внешность Джузеппины подразумевала равенство с любым мужчиной, то Кончетта представляла себя совершенно непохожей на них.

Несмотря на различия, Джузеппина и Кончетта были близкими подругами с детства. Когда они росли в Розарно в 1980-х, город был холодным, жестким местом с нелюбящей жизнью, где девочек могли избить просто за то, что они вышли из дома без сопровождения. Однако Розарно был маленьким, и как школьницы Джузеппина и Кончетта видели друг друга каждый день на игровой площадке или на улице. Когда они приближались к подростковому возрасту, их жизнь также следовала одинаковому предписанному курсу, который – поскольку в городе не было средней школы, а девочкам из Ндрангеты не разрешалось его покидать – означал скорый брак, за которым следовало материнство.

Джузеппина закончила свое образование в тринадцать лет. К тому времени она уже встретила своего будущего мужа, двадцатилетнего Рокко Палайю, отец которого управлял оружием для клана Пеше. В четырнадцать Джузеппина сбежала с Рокко, обычное в Розарно событие, известное как «фуйтина». В пятнадцать она родила первого из трех детей пары, Анджелу. К тому времени Рокко не делал ничего, кроме как курил травку и валялся дома весь день, поэтому Джузеппина пошла работать в семейный магазин. Вскоре Рокко был арестован и посажен в тюрьму за связи с мафией.

У Кончетты всегда было труднее, чем у ее подруги. Когда ей было одиннадцать, ее брат Джузеппе застал ее играющей на улице с несколькими местными мальчиками. Он избил ее, оттащил домой за волосы и запретил ей снова выходить из дома одной. После этого Кончетта никогда не ходила за пиццей или мороженым. «Ты знаешь моего брата Пеппе, – говорила она. – Если бы он увидел меня, знаешь, он убил бы меня». Когда Кончетте было тринадцать, она встретила своего двадцатиоднолетнего будущего мужа, Сальваторе Фиглицци, и сбежала с ним. Когда ей было всего пятнадцать, Кончетта родила Альфонсо, первого из троих детей пары. Сальваторе вскоре тоже упекли за решетку.

Ко времени его ареста Сальваторе уже регулярно избивал Кончетту. Однажды он приставил пистолет к ее голове. Когда Кончетта пожаловалась отцу, он ответил: «Это твой брак и твоя жизнь. Разбирайся сама». Кончетта могла ожидать улучшений, пока Сальваторе был в тюрьме. Вместо этого ее отец взял на себя роль жестокого воспитателя, однажды ударив ее по лицу до падения на землю на улице, когда она опоздала с поездки по магазинам в Реджо. Тем временем, во время супружеских свиданий в тюрьме, Кончетта зачала второго ребенка, Таню, затем третьего, Розальбу, которую она назвала в честь своей матери.

К двадцати годам Джузеппина и Кончетта остались одни: замужем за мужьями-заключенными и матерями троих детей каждая. Они встречались у школьных ворот, в поликлинике или в семейном мини-маркете Пеше, где работала Джузеппина, напротив дома семьи Каччола. Обе женщины пытались как-то справиться со своими ситуациями. Кончетта, как сказала Джузеппина годы спустя, сквозь слезы, каким-то образом оставалась «солнечной девушкой». «Сильной. Она была оптимисткой… Она так заботилась». Подобно тому, как Лея в Пальярелле, Кончетта поддерживала себя мечтой о настоящей любви, которая унесет ее прочь от всего этого. Пока Сальваторе сидел в тюрьме, она начала фантазировать, что она вовсе не избиваемая жена мелкого гангстера, а женщина, трагически разлученная со своей любовью. На свидания в тюрьму она наносила алую помаду с густыми тенями и обрамляла лицо густыми длинными локонами. Она писала Сальваторе меланхоличные письма. «Я выхожу утром отвести детей в школу, но у меня нет контактов ни с кем», – писала она в 2007 году. «Как я могу жить, если я не могу даже дышать? Если я не могу даже поговорить ни с кем? Мой отец любит видеть меня несчастной от рассвета до заката. Если бы я только могла иметь хоть немного душевного покоя. Я бы заплатила чем угодно, приняла бы что угодно, ради маленького спокойствия. Я не знаю, как долго я смогу продержаться без тебя».

Если Кончетта выживала, уходя в фантазии, то Джузеппина выдерживала исключительно силой воли. Как и Кончетту, ее избивал муж. Но Рокко бил Джузеппину не потому, что она выходила одна, не потому, что смотрела на других мужчин, и даже не просто потому, что мог, а потому что Джузеппина настаивала на том, чтобы говорить не вовремя. «Он бил меня, когда я говорила то, что думала, – сказала она. – Он нападал на меня, чтобы заставить меня замолчать».

После того как Рокко попал в тюрьму, отец Джузеппины, Сальваторе, велел ей, как и Кончетте, сидеть взаперти дома. Он отказался отпускать ее в колледж, разрешить развод с Рокко или продолжить уроки игры на фортепиано. «Ты никуда не пойдешь, – кричал он. – Ты будешь заперта в доме». Способом Джузеппины сохранить хоть какую-то автономию стало вступление в семейный бизнес. За несколько лет она стала передавать сообщения между боссами в тюрьме, отмывать деньги и курировать сбор пиццо. Позже она говорила, что ей не нужно было объяснять, что делать. «Я жила в этой семье. Я дышала этим – превосходством, властью и привилегиями. Я знала, потому что была там. Я всегда знала, с самого детства».

С каждым годом Джузеппина все глубже постигала Ндрангету. Она прекрасно знала ее структуру власти. Номинальным главой клана был дядя Джузеппины, Антонино. Однако, поскольку он сидел в тюрьме, текущими делами занимались другие. По праву первородства первым кандидатом на замену Антонино должен был стать отец Джузеппины, Сальваторе. Но Сальваторе никогда не был лидером: с детства его прозвище было «u babbu» – шут, клоун. Мантия лидера вместо этого легла на плечи сына Антонино и кузена Джузеппины, Франческо «Чиччо» Пеше, вспыльчивого человека, склонного к гневным и жестоким вспышкам, который обладал абсолютной властью вместо отца.

Ндрангета управлялась как автократия. Но позже Джузеппина будет настаивать, что это была власть, добровольно принимаемая ее подданными. В Ндрангете тирания воспринималась как эффективное лидерство, и именно она требовалась для обладания и удержания власти. Однако в основе, говорила Джузеппина, ндрина была коллективом. «Они решали вместе, как семья, кто получал государственные контракты, кто занимался вымогательством, кто курировал торговлю наркотиками. В этом сила клана – что мы все вместе, члены семьи».

Внутри ндрины от пиччотти вроде Джузеппины ожидали помощи в любом необходимом качестве. Ее работа давала Джузеппине всесторонний взгляд на империю Пеше. Дом ее 78-летней бабушки, Джузеппы Бонарриго, часто служил оперативной базой и местом встреч. Там семья долго обсуждала деликатный вопрос о том, сколько пиццо брать. Молодые мужчины склонялись к тому, чтобы выжимать из всех как можно больше, однажды даже вымогая билеты для всей семьи у приезжего цирка. Старшие мужчины предостерегали от перегибов, утверждая, что разорение бизнеса никому не выгодно. Другим пунктом обсуждения было то, как делить добычу. Джузеппина видела, как многие пиччотти пытались сопротивляться передаче своих доходов в общий семейный котел, как того требовали правила. Однако все соглашались, что от уплаты пиццо не может быть исключений. «Посторонний не может сказать нет, потому что боится, – сказала Джузеппина. – Мужчины шли и просили деньги, словно оказывали людям услугу. Но все знали, что отказать нельзя».

Джузеппина узнала и другие стороны бизнеса. Ее отец Сальваторе, кузен Чиччо и муж Рокко перевозили кокаин через порт Джоя-Тауро и прятали пакеты в доме, готовые к дальнейшей транспортировке. Однажды, пробираясь через бесконечные дорожные работы на трассе А3 из Реджо-ди-Калабрии в Салерно, ее брат показывал, какие участки принадлежат Пеше, а какие – другим кланам. Правила Ндрангеты также требовали, чтобы у каждого клана был запас автоматических винтовок и пистолетов. Рокко и его брат закопали арсенал Пеше по всему городу, завернув оружие в пластик и изоленту. «Мы готовы к войне», – любил говорить Рокко.

Именно огневая мощь Пеше гарантировала, что семью боялись или, как они предпочитали считать, уважали. В городе люди расступались перед Джузеппиной. В ресторанах счет никогда не появлялся. В продуктовых магазинах менеджер выходил лично обслужить ее. Если она шла к врачу, она проходила прямо в начало очереди, и «никто не мог мне ничего сказать, потому что я была частью семьи». Однажды она пошла к лору в Джоя-Тауро. Услышав ее фамилию, врач осведомился о здоровье ее племянницы и дочери, а затем снизил цену до минимальной, сказав, что хочет передать «привет моему дяде и моей семье».

Но если семья наслаждалась своей местной славой, то другие виды внимания вызывали у них паранойю. Способность полиции и карабинеров подслушивать казалась невероятной. Они прослушивали телефонные разговоры, снимали интерьеры домов с расстояния в несколько километров, устанавливали скрытые камеры возле домов и школ и размещали жучки практически везде – в машинах, стенах и каминах, в садах и школах, даже под камнями в саду бабушки Джузеппины. Пеше покупали детекторы жучков, чтобы вынюхивать эти устройства, а также глушилки для блокировки их сигнала и собственные сканеры для прослушивания радио карабинеров. Тем не менее им часто приходилось шептаться и использовать язык жестов в собственных домах. Чиччо постоянно говорил другим: «Не болтайте лишнего». Не раз его паранойя заставляла его разбивать телефон и телевизор, выкручивать все лампочки в доме и выбрасывать все на улицу.

Это недоверие заставляло многих боссов скрываться. Большинство искало убежища в секретных подземных бункерах, глубоко зарытых в сельской местности. Это было не так плохо, как звучало. Боссы обставляли свои бункеры светильниками, телевизорами, кухнями и удобными кроватями. Некоторые строили свои убежища в скалах, чтобы иметь вид на море и закат. Другие наслаждались идиллическими местами в садах или оливковых рощах. Однако Пеше, будучи инстинктивно территориальными, строили свои бункеры в городе, часто под собственными домами. Прежде чем его арестовали в 2005 году, отец Джузеппины годами скрывался в бункере, который потратил тысячи евро на обустройство под полом дома своей матери, бабушки Джузеппины.

Если уважение было для Пеше всем, то позор был неприемлем по той же причине. Предателей и неверных нужно было не просто убить. Они должны были исчезнуть с лица земли и не оставить никаких напоминаний о бесчестии, которое навлекли на семью.

К 2010 году Микеле Престипино расследовал ряд смертей в Калабрии, включая некоторые, официально зарегистрированные как самоубийства, которые, он подозревал, были убийствами чести. В одном из самых недавних случаев вдова по имени Доминика Легато в 2007 году прыгнула насмерть с балкона в Розарно. По крайней мере так сказал полиции ее сын. Джузеппина, Кончетта и каждая женщина в Розарно подозревали другую версию событий, как и коронер, обнаруживший ножевые раны на руках Доминики, что указывало на то, что она пыталась отбиться от нападавших, когда падала. Через несколько месяцев мужчина из Розарно, с которым, как говорили, у Доминики был роман, также исчез.

Полная ярость гнева Ндрангеты Розарно могла быть ужасающей. Еще более тревожным было то, как Ндрангета могла поддерживать эту ярость. В 1979 году, когда ей было двадцать пять, муж Кончетты Терезы Галлучи, каменщик, погиб в результате несчастного случая, упав с четвертого этажа здания, которое он помогал строить для Пеше. У Кончетты и ее мужа было трое детей. Более десяти лет спустя она завела отношения с двадцатитрехлетним Франческо Алькури. Однажды ночью в ноябре 1993 года в Розарно Алькури получил девять пулевых ранений в пах и умер через одиннадцать дней в муках. Кончетте, которой сейчас было сорок, удалось бежать в Геную на севере Италии, где жила ее сестра. Один вечер, через четыре месяца после приезда, она открыла входную дверь своей сестры и получила пулю в голову. Затем нападавшие застрелили 72-летнюю мать убитой, когда та в ночной рубашке вбежала в гостиную, а потом убили ее 22-летнюю племянницу, пока та спала в своей постели.

Пеше были крайне скрытны в отношении собственных семейных позоров. Не для них было внимание, сопровождавшее обнаружение мертвого тела. Давным-давно Пеше рассчитали, что раз кладбище Розарно – самое очевидное место для сброса тела, то оно будет последним местом, где кто-то станет искать. Там, под полом в семейной часовне, был похоронен дед Джузеппины, Анджело Ферраро, убитый за связь на стороне. Рядом с ним лежала Аннунциата Пеше, кузина Джузеппины, которая предала мужа и всю Ндрангету, сбежав с полицейским. Похищенная с улицы средь бела дня в 1981 году, она была застрелена в шею боссом Антонино Пеше, в то время как ее старший брат Антонио наблюдал. Наградой Антонио за его непоколебимую верность стало повышение до доминирующего положения внутри ндрины для него и его ближайшей семьи.

Подобные убийства не оставляли сомнений в цене предательства. Мера отчаяния многих женщин Ндрангеты заключалась в том, что мужчины постоянно находили необходимым их совершать. Возможно, это было неизбежно. Матери Ндрангеты знали, что их сыновья вырастут убийцами и наркоторговцами, которым суждена тюрьма и ранняя могила. Они знали, что их дочерей выдадут замуж, как и их самих, едва достигших половой зрелости, за более старшего, жестокого, преступного мужа. Они ожидали, что потеряют и своего жестокого, преступного мужа из-за смерти или тюрьмы. Столкнувшись с жизнью, в которой то, что Кончетта называла «бессердечными мужчинами» Розарно, гасили весь свет и радость в мире, едва ли удивительно, что женщины городка хватались за любую крупицу сладости, которую могли найти.

Многие мужчины, казалось, понимали это. Их реакцией было не ослабление хватки, а упреждающие действия, особенно когда, оставшись без мужа (умершего или в тюрьме), жена члена Ндрангеты оказывалась одна. Кузина Кончетты, Джузеппина Мультари, была заперта дома как рабыня с того дня в 2005 году, когда мужчины Каччола убили ее мужа, их же кузена, за то, что он был наркоманом. Когда ее брат попытался противостоять Каччола по поводу их обращения с сестрой, он тоже исчез.

Когда муж Кончетты, Сальваторе, попал в тюрьму, ее отец и брат решили почти полностью запретить ей выходить из дома. Но такая ограниченная консервативность ослепила их перед фактом, что они живут в двадцать первом веке, где дружба – или нечто большее – всегда на расстоянии клика. «В землях Ндрангеты интернет – это открытое окно в закрытый мир, – сказала Алессандра. – Он знакомит женщин со свободным миром. Он склонен провоцировать своего рода эмоциональный прорыв».

Так и произошло с Кончеттой. «Она начала исследовать мир через интернет», – сказал Джузеппе Креаццо, прокурор в Пальми, который позже будет расследовать дело семьи Каччола. Кончетта обнаружила, что ей нравятся новости о знаменитостях: очаровательные люди, ведущие прекрасную жизнь. Она представляла, как знаменитые пары вместе смотрят закаты и выходят по вечерам. Вскоре, по словам Креаццо, она начала искать друзей для себя. Она зарегистрировалась в Facebook. И медленно внутри нее начало расти чувство. «Каждый день, – сказал Креаццо, – Кончетта чувствовала себя все более и более готовой к бунту».

К середине 2009 года Кончетта регулярно переписывалась с мужчиной из Розарно, переехавшим в Германию. Джузеппина, более решительная, зашла дальше своей подруги, начав тайный роман с мужчиной по имени Доменико Костантино, с которым она работала на семейной фабрике по производству засахаренных фруктов. «Он был первым мужчиной, который когда-либо заботился о моих детях, – сказала Джузеппина. – Он был первым мужчиной, который уважал меня как женщину, первым, кто когда-либо любил меня».

Почти в любом другом месте Европы любой из этих романов заслуживал бы осуждения или, возможно, понимания. В Розарно Кончетта и Джузеппина рисковали жизнью. Мерой безлюбовности их жизней было то, что обе женщины без колебаний шли на эту опасность.

В Пальярелле карабинеры наблюдали за развитием еще одной запретной связи.

Для Дениз день рождения без Леи сменился Рождеством без Леи, затем Новым годом без Леи – все они прошли в квартире Леи, наверху, над ее матерью. Однажды вечером семья друга взяла Дениз в ресторан на побережье на ужин – но кто-то привез рождественские подарки из Милана. Другой раз, когда Карло отвез дочь к дантисту, Дениз позволила себе представить, что было бы самым естественным в мире спросить у отца, нет ли у него новостей о пропавшей матери. Карло резко ответил, что Дениз должна понять наконец, что ее мать бросила их. Он ничего не знает о том, где она и что делает.

У Дениз уже были сложные отношения с едой. Теперь она прибегла к перееданию, чтобы снять стресс, набрав двадцать килограммов за несколько месяцев. Если Карло и заметил, то не показал беспокойства. Тетя Дениз, Мариза, отвела племянницу в клинику, но когда это оказалось неэффективно, она тоже мало чем еще помогла Дениз.

Отчаявшись, Дениз обратилась к человеку, которого ее отец назначил присматривать за ней в Пальярелле. Карло приказал тридцатиоднолетнему Кармине Вентурино сопровождать Дениз, куда бы она ни пошла и, прежде всего, держать ее подальше от властей. Кармине целыми днями возил Дениз. Он давал ей карманные деньги. Он работал с ней в семейной пиццерии Коско в Петилии. Когда Дениз в январе поступила в новую старшую школу, именно Кармине помог ей устроиться. Наблюдая за всем этим, группы наблюдения начали испытывать беспокойство. Офицеры знали, что Карло велел Кармине присматривать за Дениз. Но это выглядело как нечто иное.

Особенно неудобным для офицеров было то, что они узнали о передвижениях Кармине в ночь исчезновения Леи. Записи телефонных разговоров показали, что Кармине десятки раз разговаривал с Карло в часы после исчезновения Леи и в последующие дни. Кармине мало что говорил по существу в своих звонках. Но его тон был паническим, а передвижения – беспорядочными. Его GPS показывал, что он несколько раз выезжал за город в дни и ночи после 24 ноября. Записи его голоса показали, что он отчаянно пытался найти ключи от склада и что, найдя их, он продолжал возвращаться в это место. Кроме того, подумали офицеры, Кармине был временным соседом Карло по квартире и одним из его ключевых подручных. Он должен был быть замешан.

3 февраля карабинеры в Кампобассо объявили, что у них достаточно доказательств, чтобы арестовать Карло за организацию нападения на Лею в ее квартире в мае 2009 года. Они задержали Карло как раз тогда, когда Дениз вернулась из школы. Наблюдая, как ее отца уводят в наручниках, Дениз узнала выражение его лица – такое же, как в ту ночь, когда пропала Лея. Репортаж в газете об аресте Карло на следующий день сопровождался фотографией другого человека, обвиненного в нападении в Кампобассо, Массимо Сабатино. В газете говорилось, что Сабатино был сообщником ее отца и уже находился в тюрьме по обвинению в наркопреступлении.

Спустя два месяца офицеры, расследовавшие исчезновение Леи, могли быть довольны своим прогрессом. У них был главный подозреваемый, для которого они установили мотив и возможность, а из материалов дела Леи у них была обширная документация, подтверждающая их обвинения. Удобно, что Карло теперь также был арестован за другое нападение на Лею. Но дело об убийстве против Карло имело и огромный изъян: отсутствие тела. Без него прокурор не мог даже сказать наверняка, что Лея умерла, не говоря уже о том, как.

Затем карабинерам повезло. Массимо Сабатино, тридцати шести лет, был преступником-рецидивистом с длинным списком судимостей за грабежи и наркоторговлю. Когда ему вручили обвинительное заключение по делу о нападении в Кампобассо, он уже находился в тюрьме Сан-Витторе по обвинению в торговле героином после ареста в декабре 2009 года. Медлительный и малограмотный, Сабатино передал обвинительный лист своему другу и сокамернику Сальваторе Соррентино, который был задержан в Милане в январе за побег из-под домашнего ареста по окончании пятилетнего срока за ограбление. Пока Соррентино изучал документ, Сабатино объяснил своему другу, что несколько лет он работал на босса Ндрангеты в Милане по имени Карло Коско. Его связь с Карло была через его сестру Рози, которая была помолвлена с Розарио Курчо, одним из людей Карло.

Однажды в апреле 2009 года, сказал Сабатино, Карло предложил ему 25 000 евро, поехать в Кампобассо и взыскать долг за наркотики с женщины, жившей там. Позже Карло уточнил план, сказав, что Сабатино должен пойти под видом мастера по ремонту стиральных машин, связать женщину, оттащить к своему фургону и отвезти ее в Бари на восточном побережье Апулии, где его будут ждать Карло и его братья. Карло также дал ему 50 литров серной кислоты, чтобы везти их в фургоне. Сабатино сказал, что он сделал, как велели, но похитить женщину не смог, потому что ее дочь, которой там не должно было быть, появилась из ниоткуда и набросилась на него.

Соррентино сказал, что согласно обвинительному заключению, отпечатки пальцев Сабатино были найдены на стиральной машине в квартире. Сабатино согласился, что это возможно: он надевал латексные перчатки, но порвал их в борьбе с женщинами. Соррентино добавил, что женщину, которую пытался похитить Сабатино, звали Гарофало – имя, знакомое любому в Ндрангете. Сабатино утверждал, что он никогда не знал личности женщины. Соррентино сказал, что согласно обвинительному заключению Лея была не только женой Карло, но и пентитой (сотрудничающей со следствием), которая давала против него показания.

Сабатино начал понимать, что у него настоящие неприятности. Он рассказал Соррентино, что знает о второй, успешной попытке похитить Лею в Милане 24 ноября. Хотя Сабатино подчеркнул, что сам не участвовал, он предположил, что Лея теперь мертва. Он добавил, что у него нет алиби ни на май, ни на ноябрь.

Соррентино согласился, что все выглядит плохо. Сабатино, наверное, светит пожизненное. Сабатино выругался. Карло – ублюдок, сказал он. Он не заплатил ему за работу в Кампобассо и даже отказался дать денег на адвоката, когда его арестовали в декабре.

Сабатино не знал, что делать. Но его сокамерник Соррентино знал. День спустя он отправил письмо миланскому прокурору, расследующему исчезновение Леи, предложив передать все, что рассказал ему его друг, в обмен на смягчение приговора. Прокуроры, сначала скептичные, успокоились, когда Сабатино перевели в другую камеру и его новый сокамерник сделал заявление, подтверждающее многие из тех же деталей. Когда прокурор напрямую допросил Сабатино, он лгал так неумело – сначала утверждал, что должен был взыскать долг с Леи, потом утверждал, что грабил ее, потом признался, что пытался похитить ее, – что ему удалось лишь укрепить дело против него самого и Карло.

Для следователей дело начинало выглядеть завершенным. Но Сабатино дал им еще кое-что. По словам Соррентино, Сабатино утверждал, что братья Коско также убили в прошлом двух мужчин Гарофало. Сабатино даже назвал Джузеппе Коско стрелком в первом убийстве, добавив, что оно произошло в миланском жилом доме в 1995 году. С учетом искажений тюремных слухов, это казалось подтверждением обвинения Леи в том, что Джузеппе Коско застрелил Антонио Комберати в доме № 6 по Виале Монтелло в мае 1995 года. Утверждение о том, что Коско убили второго Гарофало, по-видимому, относилось к гибели в 2005 году брата Леи, Флориано, убийство которого осталось нераскрытым. Вот оно, наконец, доказательство, подтверждающее обвинения Леи. Не поверив при жизни, ей воздали должное после смерти.

Однако оставалась загадка того, что случилось с Леей. В Катандзаро, внизу на побережье под Пальяреллой, прокуратура сообщила Аннализе Писано, что ее бывшая подзащитная пропала. «Они сказали мне четко, что это должна быть люпара бьянка (белая люпара, убийство без тела)», – сказала она. Хотя они с Леей не разговаривали полтора года, Аннализа все еще чувствовала с ней сильную связь. В ту ночь, сказала Аннализа, «мне приснилась Лея. Она была на складе, окруженная пламенем, и просила меня о помощи. Она звала меня по имени. “Аннализа!” Но все говорили ей “Нет!”» И каждую ночь с тех пор и до того дня, годы спустя, когда Лею нашли, Аннализе снился один и тот же повторяющийся сон. «Люди спрашивали меня: “Откуда ты знаешь, что ее сожгли?” И я отвечала: “Потому что я ее вижу. Можете верить мне или нет”. И я не из тех людей, кто верит в такие вещи. Но я видела ее. Почти каждую ночь. Она сидела на стуле, на складе, окруженная огнем, звала меня. И в этот момент я просыпалась».

Для Дениз арест Карло лишь обострил вопросы о смерти ее матери. Как Карло ее убил? Он застрелил ее? Задушил? Перерезал горло? Он заставил одного из своих людей сделать это? Она кричала? Это было быстро или он затягивал? Он пытал ее? В какой момент Лея поняла, что умрет? Узнает ли Дениз, когда придет ее собственный час?

Хотя арест Карло должен был принести некоторое облегчение, в Пальярелле он лишь усложнил для Дениз задачу поддерживать ложь. В середине февраля, накануне ее первого визита к Карло в тюрьму, группа наблюдения перехватила сообщение от Дениз к Кармине. Дениз сходила с ума. Ситуация была невозможной, сказала она. Как она может продолжать притворяться, когда ее отец в тюрьме по обвинению в попытке убить ее мать? Как она может смотреть ему в глаза? «Кармине меня успокоил, – сказала Дениз. – Он заставил меня смеяться. Он заставил меня чувствовать себя хорошо».

Передышка была временной. Когда Дениз на следующий день поехала в тюрьму Катандзаро с дядей Вито, она плакала все время. Вито пытался проявить сочувствие, но, казалось, не знал как. «Плакать, когда твой отец в тюрьме, а мать пропала, – это естественно», – бесстрастно сказал он.

Кармине ждал Дениз, когда она вернулась. Оказавшись в доме тети, она сломалась. «Это был час, когда я плакала и ела одновременно, – сказала она позже. – Я была в таком отчаянии. Я не думала о том, кому доверяю, а кому нет. Я отчаянно нуждалась в ласке. Я плакала. Я ела. Я кричала: “Оставьте меня в покое! Я должна идти туда, куда я не хочу идти, жить там, где я не хочу жить, с людьми, которых я подозреваю? Что вы хотите, чтобы я делала? Смеялась?” То, что я страдала, никто не может понять». В конце концов, Кармине просто обнял Дениз. Они обнимались, казалось, целую вечность. Потом они поцеловались.

В течение следующих нескольких недель группа наблюдения видела, как Дениз и Кармине стали неразлучны. «Она влюбилась в этого парня, а он в нее, – сказала Энца. – Она смогла открыться ему, говорить с ним и плакать с ним». Но Дениз также помнила, что Кармине был членом ндрины Карло. Она снова и снова спрашивала его, что он знает о том, что случилось с ее матерью. «Он всегда говорил, что не знает и не хочет знать, – сказала Дениз. – У меня никогда не было ответа». Давление на Дениз усиливалось еще и тем, что ее роман с Кармине был еще одной вещью, которую она должна была хранить в тайне. «Кармине велел мне абсолютно ничего никому не говорить, – сказала она. – Если бы мой отец узнал, он бы пришел в ярость. Он дал Кармине задание сопровождать меня и контролировать меня, а не встречаться со мной. Никто не должен был знать, что мы видимся. Мы встречались в полночь на лугах за Пальяреллой, чтобы никто не узнал».

Не имея возможности выразить почти ни одной своей мысли и постоянно настороже, чтобы не выдать свои истинные чувства, Дениз целыми днями молчала. «Я не могла кричать [о] том, что они сделали, – сказала она. – Я не могла крикнуть: “Вы все убийцы!”» Когда в начале марта Коско попросили ее написать отцу в тюрьму, она согласилась, но обнаружила, что ей почти нечего сказать.

Папе

Даже если ты далеко от меня, ты все еще рядом со мной.

Я люблю тебя,

Дениз

P. S. Не беспокойся обо мне.

P.P.S. Я могла бы достать тебе кабана, если хочешь. Как видишь, как и ты, я человек немногих слов. Но то, что я пишу здесь, – это то, что я никогда не могла бы сказать тебе. Я просто хочу, чтобы ты был в порядке.

25 февраля, в публичной демонстрации своей лояльности семье, Дениз подписала официальный отказ от своего права на защиту свидетелей. Тайно, однако, она восстановила контакт с Энцей и другими активистами из «Либеры», спрашивая, могут ли они спрятать ее, если она уедет из Пальяреллы. 5 марта она также тайно встретилась с карабинерами во второй раз и дала дополнительные показания. Для офицеров новые показания Дениз заполнили большинство оставшихся пробелов в жизни Леи, вплоть до последних часов. Но для Дениз переживание той ночи лишь усилило ее стресс. Она не могла отвязаться от мысли, которая, казалось, звучала в ее голове все громче: что она должна сбежать из Пальяреллы, как ее мать.

В начале апреля 2010 года, когда ее тетя уехала на несколько дней, Дениз воспользовалась шансом. Она села на автобус до Кротоне, затем пересела на поезд дальнего следования на север. Через день она прибыла в безопасный дом «Либеры» недалеко от Турина. «Я должна была уехать, – сказала она своим хозяевам. – Они не дали бы мне жить». Сначала Коско не заметили, что Дениз уехала. Но когда одна неделя превратилась в три, скрывать это было уже невозможно. 23 апреля Вито Коско приехал из Милана и столкнулся с Марисой и ее мужем, пытаясь узнать, куда уехала Дениз.

В тот же день группа наблюдения перехватила серию звонков между Марисой и Дениз. «Вито был здесь! – сказала Мариса. – Где бы ты ни была, ты должна быть здесь завтра! Они говорят, что просто хотят поговорить с тобой. После этого ты можешь уехать куда угодно». Не вернуться означало послать Ндрангете сообщение, чтобы она шла к черту, сказала Мариса.

«Я знаю, что должна вернуться, чтобы поговорить с этими придурками», – ответила Дениз.

«Слушай, они просто хотят чувствовать себя спокойно, – сказала Мариса. – Они хотят знать, что ты понимаешь, что ты должна делать».

«Что я должна делать?! Что я должна делать?! – закричала Дениз. – Я должна молчать! Я должна быть остановленной!»

«Так пошли их всех! – сказала Мариса. – Но мы все здесь так устали от этого бардака. И я думаю, как только они узнают, где ты и что ты делаешь, они успокоятся. Вито собирался к твоему отцу, но не поехал, потому что не знал, что ему сказать. Прямо сейчас они боятся, что ты снова в программе».

«В программе, в которой была твоя сестра!»

«Они просто боятся, Дениз, – сказала Мариса. – Дениз не должна слишком много думать о том, что она должна делать. Она не должна воображать худшее. Им все равно, где ты или как ты. Их волнуют только они сами. Их волнует только то, чтобы никто не говорил правду».

Дениз вернулась в Пальяреллу на следующий день. Вито, по-видимому, успокоенный, улетел обратно в Милан. Дениз должна была ждать неделю, прежде чем снова навестить отца в тюрьме. Перспектива снова говорить с Карло пугала ее не меньше, чем в прошлый раз. Она снова обратилась к Кармине. «Мне нужно ждать неделю, – написала она ему. – Я знаю, что ты думаешь, что я не права, но я просто хочу получить шанс на другую жизнь».

«Это неделя, когда ты можешь все изменить, – ответил Кармине. – Никто не стоит на пути к жизни, которую ты хочешь. Просто делай все правильно, и остальные успокоятся».

Реальность, как выяснила Энца годы спустя, была прямо противоположной. Братья Карло держали его в курсе поведения Дениз. Она не становится лучше, говорили они ему. Когда Дениз исчезла, Карло сказал братьям, что принял решение. Если и когда она появится снова, она должна умереть. Карло добавил, что проще всего будет, если это сделает Кармине.

Кармине, все больше влюбляясь в Дениз, наполовину ожидал этого. Он уже решил ослушаться. Но теперь, когда он поступил, часы пошли. Босс отдал приказ, что его единственная дочь, которую он любил, должна быть убита. Это было не решение, которое он принял бы легкомысленно. Но, учитывая неустойчивое поведение Дениз, он, должно быть, заключил, что оно неизбежно. Карло должен был защитить ндрину и Ндрангету. Он должен был обеспечить соблюдение кодекса. Женщины были собственностью организации и хранительницами ее чести, которых нужно было лелеять или устранять по мере необходимости долга. Теперь, когда он принял решение, он хотел быстрейшего исполнения своих приказов. По мере того как предательство Кармине становилось очевидным для Карло в течение следующих недель и месяцев, он знал, что Карло заставит его дорого заплатить за это.

Лея Гарафало

Алессандра Черетти

Реджо-ди-Калабрия – родина Ндрангеты

Сан Луча. Святилище, где на протяжении десятилетий проходят встречи руководства Ндрангеты

Жозефина Песче в день ареста

Жозефина Песче – одна из руководительниц Ндрангеты

Мария Кончетта Канчьолла

Мать Жозефины Песче – Анджела Ферраро и сестра Жозефины – Марина Песче

Похороны Леи

Наше исследование роли женщин в организованной преступности опирается на традицию палермских исследований – таких как конференция La donna nelluniverso mafioso («Женщины во вселенной мафии»), организованная Факультетом педагогических наук в феврале 1997 года, и работы Терезы Принципато и Алессандры Дино, включая книгу Mafia e donna, le vestali del sacro e dellonore («Мафия и женщины, весталки чести и святости») (Флакковио, Палермо 1997), а также исследования Умберто Сантино и Анны Пуглиси.

Но зачем распространять изучение роли женщин в преступной деятельности мафии на другие криминальные организации за пределами Италии? Прежде всего эта тема остается малоизученной, особенно в международном контексте, что придает исследованию увлекательный, «новаторский» характер, хотя и сопряженный с трудностями, такими как получение актуальных данных. Сравнение практик внутри сицилийской мафии и других «мафиозных группировок» позволяет глубже понять этот мир в Италии, выявить сходства и различия, а также развенчать упрощенные мифы и клише. В любом случае, это ценный шанс углубить понимание организованной преступности на международном уровне. Мы благодарим город Палермо за поддержку и финансирование наших исследований в рамках его проекта по развитию культуры законности.

В этом введении я обозначаю ключевые аспекты для изучения темы. Первый – необходимость контролировать интерпретационные «предубеждения». Исследователи неизбежно оперируют предвзятыми концепциями, которые могут влиять на трактовку данных. Эти предубеждения следует максимально сдерживать; исследование должно опираться на эмпирический анализ данных, а не на общие стереотипы.

Эмпирический анализ, конечно, не отрицает, что роль женщин в организованной преступности – результат сложного сочетания факторов; не все аспекты поддаются строго эмпирическим методам, и интерпретация в некоторой степени неизбежна. Тем не менее она не должна игнорировать фактические данные.

Здесь я представлю потенциально значимые факторы, разделив их на «эндокриминальные» и «экзокриминальные». Первые относятся к внутренней «логике» преступной деятельности, вторые – к социокультурному или экономическому контексту, взаимодействующему с преступником извне. Эндокриминальные факторы включают историко-криминологические аспекты, культурные коды и организационные структуры конкретных групп (например, жесткие централизованные vs. подвижные горизонтальные; примитивные vs. технологически развитые). Так, культурные коды устоявшихся итальянских мафий (Коза ностра, Ндрангета, Каморра) несут традиционный мужской шовинистический отпечаток, теоретически оставляя женщинам мало автономии. Однако в более горизонтально структурированной Ндрангете, сфокусированной вокруг famiglie di sangue (кровных семей), женщины чаще играют практическую роль, так как cosca (банда) совпадает с семьей. Это подчеркивает важность организационного аспекта и базовых ценностей. Организационно-инструментальная логика преступной деятельности также влияет на криминологический уровень: тип преступного поведения определяет пространство для женщин. Речь идет о более или менее традиционном ассоциативном поведении (активные роли поддержки или руководства внутри организаций) и о внеассоциативном поведении, связанном с «изощренными» преступлениями (наркоторговля, мошенничество, отмывание денег), не требующими формального членства.

Некоторые исторические судебные решения показывают, что вспомогательные (часто ненасильственные) роли женщин в преступных сообществах признавались еще в XIX веке – например, vivandiera (поставщик), postina (почтальон) или messaggera (посланник) у банд разбойников. Тот факт, что такое поведение часто не считалось наказуемым, можно объяснить культурным стереотипом о преступниках-мужчинах; этот стереотип долго влиял даже на судей, смягчая наказание для женщин-мафиози, которых считали «пассивными субъектами», подчиненными мужчинам.

С другой стороны, хотя это случается редко, женщины иногда берут на себя руководящие роли в кризисных ситуациях – например, когда босс в тюрьме, в бегах или недееспособен. Как отмечает Массари на примере Сакра Корона Унита: «Отсутствие мужчины и временное положение женщины напрямую связаны и логически вытекают друг из друга». Конечно, для этого требуется сильная, уверенная, предприимчивая личность женщины с высокой осведомленностью о культуре насилия.

Примеры женщин, возглавивших организации в кризис, есть и в других странах. Однако не всегда ясно, связано ли это именно с отсутствием подходящих мужчин или с высоким криминальным потенциалом самих женщин.

В рамках внеассоциативных типологий поведения (наркоторговля, мошенничество, отмывание денег, управление незаконным бизнесом) на международном уровне наблюдается рост активного участия женщин. С точки зрения функциональной логики преступной деятельности, это можно объяснить тем, что женщины, именно как женщины, реже вызывают подозрения, что облегчает уклонение от полицейского контроля и судебного преследования.

Теперь обратимся к «экзокриминальным» факторам, влияющим на роль женщин в криминальной среде. Не претендуя на полноту, перечислю их:

– социокультурное развитие (общее или контекстуальное);

– эмансипация женщин в плане потенциального равенства с мужчинами;

– экономические условия (безработица, борьба за выживание, культ успеха и прибыли – кратко: нужда и/или жадность);

– психологические особенности личности (сила характера, харизма, агрессивность, предрасположенность к насилию, лидерские качества).

Я включаю личностные черты в «экзокриминальные» факторы, так как следует отвергнуть идею о «врожденной» криминальной психологии; определенные черты могут предрасполагать к преступности лишь во взаимодействии с контекстом или криминальной средой.

Особо рассмотрим растущую тенденцию женской эмансипации в смысле ослабления подчинения мужчинам. Как и в какой степени это поощряет более активную роль женщин в преступных организациях и преступности в целом?

На первый взгляд кажется, что рост числа женщин в ролях, выходящих за рамки традиционной помощи (например, «добытчики», «посыльные», «сборщики денег», менеджеры, отмыватели), можно объяснить культурной эволюцией и личной эмансипацией с признанием активного сотрудничества или соруководства и значительного равенства с мужчинами. Но возникают вопросы: действительно ли это экспрессивная эмансипация в движении от традиции к современности? Или это «частичная», «неполная» или «кажущаяся» эмансипация, характеризующаяся постоянной гибридизацией традиции и современности.

Что касается итальянских «мафий», вторая концепция («частичной» эмансипации) кажется доминирующей, поскольку в них сосуществуют элементы современной эмансипации и архаичного примитивизма. Анализ случаев женщин в главах Моники Массари и Омбретты Инграски репрезентативен: даже исполняя руководящие роли в качестве замены мужей, эти женщины способны проявлять власть и насилие (легитимированные их связью с мужчинами), но при этом остаются объектами мужского господства и насилия. Например, Мария Серрайно, влиятельная фигура в Ндрангете, регулярно подвергалась избиениям и психологическому насилию со стороны мужа.

Как отмечает Инграски, «очевидный паритет, достигнутый женщинами внутри мафиозного синдиката, может проявляться в рабочей сфере, но не в личной». Возникает вопрос: имеем ли мы дело скорее с «псевдоэмансипацией» (по ее определению), чем с подлинной? Рассмотрим ситуацию в других странах.

Во всех главах о Германии, Японии и Аргентине упоминается «эмансипация» как фактор вовлечения женщин в преступные роли. Развитие нелегальных рынков под влиянием социально-экономических изменений и глобализации создает возможности для женщин; их растущее присутствие в криминальном мире интерпретируется как инструмент (пусть и спорный) борьбы с дискриминацией и достижения гендерного равенства. Манабу Миядзаки, например, поддерживает этот тезис применительно к Японии.

Связь между эмансипацией и преступностью также рассматривается в главе о Германии, где отмечается рост участия женщин (около 35,7%) в отмывании денег. Однако вопрос о подлинности этой эмансипации остается. Одно из объяснений – женщины «эмансипируются» через семейные связи и доверие, становясь исполнительницами преступлений, приносящих незаконный доход, или отмывательницами денег, чей пол делает их менее заметными для правоохранительных органов. В главе об Аргентине также предлагается связь между ростом уровня образования женщин и увеличением их активных криминальных ролей, особенно в розничной торговле наркотиками. Здесь выделяются две категории: дипломированные безработные, вступающие в наркоторговлю из экономической нужды, и те, кто делает это для поддержания статуса или из жадности.

Даже при возросшей эмансипации в Аргентине мы наблюдаем сосуществование старого и нового. Преступление выступает инструментом освобождения лишь в контексте неполной или искаженной современности – своеобразного перехода. Но существуют ли эти проблематичные связи между преступностью, традицией и современностью? Говоря о «кажущейся» эмансипации, не навязываем ли мы реальности моральные предубеждения? Наше исследование предпринимает первые шаги к ответам на эти вопросы.

В глобализированном мире «локальные» переменные кажутся утратившими актуальность при анализе социальных, экономических и политических явлений. Термины вроде «транснациональная организованная преступность» или «мафии» применяются к колумбийским картелям, китайским триадам и итальянским группировкам, подразумевая, что местные различия стерлись из-за унификации экономических методов.

Однако такой анализ был бы упрощением. Как утверждает Кастельс, «чем глобальнее становится организованная преступность, тем сильнее ее компоненты подчеркивают культурную самобытность… сохраняя этнические, культурные и, где возможно, территориальные основы. В этом их сила. Преступные сети, вероятно, опережают транснациональные корпорации в способности сочетать культурную идентичность и глобальный бизнес» (Кастельс 2000: 210).

Неаполитанская каморра фундаментально отличается от сицилийской Коза ностры по происхождению, структуре, деятельности и роли в обществе. Сицилийские мафиози презирают каморристов: Томмазо Бузетта назвал их «шутами» судье Фальконе (1993:99), а пентито Сальваторе Мильорино отмечал их показную и открытую деятельность (интервью, 22 августа 1997:29). Региональный контекст четко обозначает различия, включая роль женщин.

Женщины сицилийской мафии воспринимаются как подчиненные жены, не вмешивающиеся в дела мужей. Напротив, женщины Каморры всегда были более вовлечены и осведомлены. Они не пассивны, а составляют активный костяк организации, участвуя в преступной деятельности как по необходимости, так и по умыслу. Они не остаются в тени отцов, братьев или мужей, эволюционируя из системы поддержки ведущих действующих лиц. Женщины занимают формальные роли в Каморре – от директоров «подставных» компаний до стратегических руководителей, принимающих решения и даже совершающих убийства. Например, в мае 2002 года в Лауро перестрелка между женщинами кланов Грациано и Кавас привела к трем погибшим и шести раненым («Убийца Донн», Cronache di Napoli, 29 мая 2002: 1), подтверждая их статус ключевых игроков.

Трансформацию ролей женщин в послевоенный период (особенно последние 20 лет) объясняют три фактора: (1) изменения в гражданском обществе; (2) первая война Каморры 1970–1980-х гг. между разными криминальными моделями; (3) гибкая структура Каморры без жесткой иерархии, давшая женщинам пространство для активности в преступной и семейной сферах. По мере превращения Каморры из традиционной группировки в современную «денежную машину» женщины перешли от поддержки к управленческим ролям.

Эта эволюция отражает изменения в неаполитанском обществе: женщины выходят из частной сферы в публичную, совмещая семью с работой. Как отмечает Клэр Лонгригг: «Неаполитанки играют более активную роль в обществе, чем женщины других регионов Италии, и преступный мир – не исключение» (Longrigg 1998:35).

Превращение женщин из невидимок в ключевых фигур проходило в три этапа:

1) 1950–1976: женщины как часть системы поддержки;

2) 1976–1990: женщины в роли защитниц мужчин;

3) 1990–2000: женщины как самостоятельные преступницы.

Каждый этап наследует черты предыдущего, с вариациями между кланами и регионами. На первом этапе женщины Каморры, подобно описанным Зиберт (1996) в сицилийской мафии и калабрийской Ндрангете, оказывали эмоциональную и финансовую поддержку («сицилийская модель»).

В период с 1950 по 1976 год женщины каморры обеспечивали постоянную поддержку каморристам как неофициально, так и формально. Однако даже на этом раннем этапе они начинают отходить от традиционных форм поведения и демонстрируют независимость голоса от своих мужчин. На втором этапе женщины защищают своих мужчин. Эта модель поведения явно отличается от сицилийской. На этом этапе произошло много изменений из-за конфликта криминальных моделей: первая война Каморры в 1980-х годах между Nuova Camorra Organizzata (NCO) во главе с Раффаэле Кутоло, который стремился навязать модель, основанную на Кампании, и бандами контрабандистов, находящимися под влиянием Cosa Nostra, альянса Nuova Famiglia (NF), который стремился навязать более традиционную модель, основанную на сицилийском кодексе поведения. Это имело последствия для женщин Каморры и их поведения. Во время этой войны, хотя немногие женщины были явно вовлечены в деятельность высшего уровня и большинство из них были лишь частью системы поддержки, некоторые женщины были вовлечены открыто и защищали своих мужчин, насколько это было возможно. Средства массовой информации, однако, не воспринимали их как играющих значительную независимую роль, потому что боссы мафии не допустили бы этого; но, как предположили многие судьи, на самом деле они, возможно, играли гораздо более важную роль, чем принято считать, хотя это трудно задокументировать. На третьем этапе женщины сами по себе становятся главными игроками в Каморре и преступниками. Это может быть связано с тем, что больше не было мужчин, подходящих в качестве лидеров, или потому, что женщины чувствовали, что обладают навыками, необходимыми для того, чтобы быть такими же хорошими, если не лучше, чем их коллеги-мужчины.

Решающий поворотный момент в этой хронологии приходится на период между вторым и третьим этапами, когда женщины Каморры перестали быть просто системой поддержки и стали крупными игроками. Окончание первой войны Каморры в начале 1980-х годов породило криминальный хаос: существовало так много различных форм Каморры с разными ролями и видами деятельности, что традиционный кодекс чести, подобный сицилийскому, больше не мог преобладать даже в тех кланах, которые были «мафиозизированы» (т.е. колонизированы сицилийской мафией в 1970-х и 1980-х годах). Это позволило женщинам найти пространство, где они могли бы играть активную роль. Этот третий этап также совпадает с феноменом pentito в Кампании (преступники становятся свидетелями государства в обмен на более мягкие приговоры), что дало женщинам возможность заявить о себе в ответ на последствия, которые эти показания имели для уничтожения кланов.

Давайте теперь подробнее рассмотрим каждый из трех этапов. На первом этапе женщины неофициально координировали сети Каморры низкого уровня. Они создали условия, которые побудили их сыновей стать каморристами. Они продавали контрабандные американские сигареты, бензин и наркотики, а также получали краденое на углах улиц, чтобы заработать денег для своих больших семей. Они прятали украденное оружие и незаконные товары и даже укрывали беглых боссов от полиции и судей. Но они также сыграли важную роль в зарождающейся организации, представляющей каморру в местном сообществе: например, «Донна Джемма», жена контрабандиста Форчеллы Пио Витторио и мать будущего босса Форчеллы Луиджи Джулиано, представляла клан Джулиано; а Фортуна, жена Винченцо л'Американо, была могущественным гуаппо (умником Каморры) в 1950-е годы. Формально они становились директорами призрачных «подставных компаний» и получали государственные контракты, как это было в 1960-х годах с Марией Орландо, матерью Лоренцо Нуволетты из клана Нуволетта, или Антониеттой Ди Костанцо, женой Антонио Орландо, дяди Лоренцо Нуволетты, также из клана Нуволетта.

Однако один эпизод из той эпохи, который ясно показывает меняющуюся роль женщин Каморры и то, насколько независимыми они должны были стать, – это история прекрасной Ассунты Мареска, известной как «Пупетта» (Маленькая куколка). Пуппетта Мареска была дочерью Винченцо Марески из Кастелламаре-ди-Стабия, человека, известного своими криминальными делишками. Она выросла в полузаконной среде и влюбилась в местного гуаппо из Пальма-Кампании, Паскуале Симонетти, известного как Паскуале e Nola. Он был гуаппо в традиционном смысле этого слова и занимался бизнесом, в частности, в «сельскохозяйственном секторе»; он работал на рынке фруктов и овощей в Неаполе и торговал контрабандными товарами. Его стиль и мощь беспокоили других гуаппи, и однажды в 1955 году он был застрелен наемным убийцей по заказу его соперника, другого гуаппо, некоего Антонио Эспозито. Пуппетта была беременна и опустошена; поскольку она считала, что полиция знала, кто преступник, но не была готова что-либо предпринять по этому поводу, она поехала в Неаполь со своим младшим братом Чиро и убила Антонио Эспозито средь бела дня. Этот эпизод и последующий судебный процесс попали в заголовки международных газет, которые связали его со «старой Каморрой», как будто они имели дело с последними следами традиционной Каморры, которые вскоре исчезнут. Однако, что более важно, это показало, что женщины Каморры отличались от женщин Сицилии; они были системой поддержки, но также были готовы высказывать свое мнение публично, принимать участие и переступать черту ради своих мужчин. В течение оставшегося периода подобные эпизоды не появлялись в средствах массовой информации. На этом этапе доминировали женщины, которые были частью системы поддержки преступников и которые помогали укреплять различные формирующиеся группировки.

Появление босса унтер-офицера Раффаэле Кутоло в 1970-х годах и его атака на кланы контрабандистов, тесно связанные с сицилийской мафией, такие как кланы Нуволетта, Барделлино, Заза и Джулиано, ознаменовали начало второго этапа трансформации, на котором некоторые женщины вышли на передний план, чтобы защитить своих мужчин. Эти группы контрабандистов, находящиеся под сильным влиянием, а в некоторых случаях даже кооптированные сицилийской мафией, организовались в альянс против НКО – НФ. Таким образом, существовало три различные идеологические преступные позиции: независимый сержантский состав, основанный на идее Кампании-Каморры, и НФ, разделенный на две группы: одна под влиянием и кооптированная сицилийской мафией, а другая независимая от мафии. Все эти банды стремились создать сильный образ Каморры, состоящей только из мужчин, но это было далеко от реальности. Очевидно, что в этот период (1976–1990) женщины из кланов НФ, близких к сицилийской мафии, играли традиционную роль и во многом соответствовали кодексу поведения сицилийской мафии; они оказывали эмоциональную и финансовую поддержку, никогда не пытаясь участвовать в преступной деятельности или принятии решений. Похоже, это произошло с кланом Нуволетта из Марано, кланом Барделлино-Казалези из региона Казерта, кланом Джионта из Торре-Аннунциата, кланом Лимелли, также из Торре-Аннунциата, и кланом Алессандро из Кастелламаре-ди-Стабия. Клан Казалези из Казель-ди-Принсипи – хороший пример, показывающий второстепенную роль женщин. Хотя он стал бы самым опасным и экономически успешным кланом в регионе, его женщины никогда не выглядели бы такими независимыми и откровенными, как и другие женщины Каморры. Женщины из этого клана больше всего напоминают женщин сицилийской мафии, и это вполне может объяснить, почему они были такими успешными и стойкими.

Женщины, взявшие на себя активную роль и защищавшие своих мужчин на этом втором этапе, были выходцами из банд, не связанных с Коза нострой. На этом этапе на первый план действительно вышли три женщины: Розетта Кутоло, сестра босса унтер-офицера Раффаэле; Анна Мазза, жена босса Дженнаро Мочча и мать братьев Мочча; и Пупетта Мареска, партнерша наркобарона Умберто Амматуро и сестра Чиро Марески. Раффаэле Кутоло всегда утверждал, что его старшая сестра ничего не знала о его преступной деятельности и делала только то, что он просил: «Розетта никогда не была каморристкой… Она только послушалась меня и отправила несколько чемоданов [денег] заключенным, как я ей сказал». Тем не менее ясно, что (1) Раффаэле хотел поддерживать организацию только для мужчин, основанную на таких принципах, как преступное братство и солидарность, и поэтому никогда нельзя было допустить, чтобы он отводил роль женщине, своей сестре; и (2) возможно, что более важно, он не хотел впутывать ее и поэтому всегда утверждал, что она невиновна. Многие лейтенанты Кутоло не верили, что она играла важную роль, потому что была женщиной. Бывший сержант-лейтенант, ныне пентито, Паскуале Барра возразил: «Какое отношение к этому имеет Роза Кутоло; какое отношение имеют женщины к Каморре?» Однако если мы посмотрим на факты, то вырисовывается иная картина. Розетта Кутоло не только регулярно навещала своего брата в тюрьме, она также принимала членов клана в своем доме в Оттавиано (организовывала их и их семьи, а также финансировала), была членом команды, которая помогла Кутоло сбежать из тюремной больницы Авеллино, присутствовала на мирных саммитах между сержантами и лидерами НФ в 1981 и 1982 годах, скрывалась до 1993 года и после ареста была освобождена в 1999 году. Некоторые предположили, что ее длительное пребывание в бегах было частью соглашения, которое ее брат заключил с правительством («его жизнь в обмен на ее свободу»).

У судей не было никаких сомнений в ее полном и активном участии в Каморре: «Г-жа Кутоло, несомненно, находилась под влиянием образа жизни своего брата… что ни в коем случае не исключает решимости и навыков, которые она использовала для достижения целей сержанта». Розетта четко и разумно следила за преступной деятельностью своего брата; она не была подчиненной или пассивным наблюдателем, но была полностью вовлечена в деятельность клана и позволила ему выжить, пока Раффаэле находился в тюрьме. Однако клан в конечном итоге потерпел бы поражение. Розетта демонстрирует пределы власти, предоставленные женщинам Каморры на этом этапе, потому что клан полагался на нее, но не хотел, чтобы ее считали вовлеченной или явно активной. На следующем этапе женщины стали более успешными, поскольку сами по себе стали главными действующими лицами криминальных событий.

Анна Мазза оказалась вовлеченной в деятельность Каморры, когда конкурирующие банды убили ее мужа Дженнаро Моччиа, босса Афраголы, в 1976 году. Она стала известна как «Черная вдова». Она поддержала своих сыновей в отмщении за убийство их отца и стала лидером банды, направляя ее деятельность и влияя на ее идеологию: «До этого момента Анна Мазза была просто женой капо, – говорит Травальино. – В тот день она сама стала капо – одной из самых опасных и, безусловно, одной из самых кровавых». Хотя она не признала бы, что была движущей силой клана, она возглавляла группу, пока ее сыновья сидели в тюрьме. Когда старший, Анджело, известный как «Энцо», стал лидером Конфедерации Альфиери в середине 1980-х, ее руководящая роль стала менее важной, хотя она по-прежнему руководила местной криминальной деятельностью, а также поддерживала отношения с политиками, в то время как ее сыновья были вовлечены в региональную войну Каморры. Сегодня, похоже, она все еще руководит кланом, руководит его деятельностью и навещает своих сыновей в тюрьме.

Пуппетта Мареска, ставшая известной как «мадам Каморра», продолжила свою криминальную карьеру, когда была освобождена из тюрьмы в 1964 году. Она познакомилась и стала партнершей наркобарона Умберто Амматуро, следуя за ним в его преступной деятельности (хотя, похоже, он мог быть причастен к убийству ее сына Паскуалино). Она была частью его системы поддержки. Их расставание в 1982 году не означало прекращения деятельности Пупетты в Каморре. В феврале 1982 года, во время войны между сержантом и НФ, она появилась на пресс-конференции, чтобы защитить своих людей, ее каморристи: «Чтобы отвести огонь от своего брата (Чиро), Пуппетта Мареска устроила эффектную диверсию… Она созвала пресс-конференцию в эксклюзивном пресс-клубе на набережной в Неаполе».

Как видно из этого краткого анализа женщин Каморры на втором этапе (1976–1990), лишь немногие женщины Каморры были готовы выйти за рамки своей роли в традиционной системе поддержки. Те, кто это сделал, стали участвовать в деятельности своих мужчин и стойко защищали их, следя за их судебными делами и поддерживая контакт с их адвокатами. Но они все еще не были настолько активны и вовлечены, как будет следующее поколение.

Третий этап 1990-х годов был периодом хаоса для Каморры с точки зрения социальной, экономической и политической деятельности. Ее традиционная точка отсчета, Христианско-демократическая партия, пришла в упадок и исчезла, оставив доминирующие группировки Каморры без чувства направления. Это также совпало с распространением феномена pentito в Кампании и масштабными правительственными репрессиями против Каморры. Таким образом, различные кланы Каморры, как в городе, так и в прилегающих районах, находились в состоянии постоянного изменения. Этот период перемен позволил, вынудил или поощрял женщин выйти на первый план, независимо от того, находился клан под влиянием сицилийской мафии или нет. Сицилийская модель полной приверженности, лояльности и подчинения ослабла, за исключением случая в Казель-ди-Принсипи.

Во внутренних районах Неаполя клан Джионта, связанный с Коза нострой, должен был поддерживать сицилийскую модель организации, состоящей только из мужчин, где женщины не были активны. Но этого не произошло. Жена Валентино Джионты, Джемма, всегда была важной фигурой в качестве жены босса. Судя по всему, она была вовлечена в различные аферы с вымогательством, активно участвовала в собраниях и принимала важные решения, касающиеся деятельности клана, хотя и только как представитель своего мужа. Ее уважали как таковую, но она никогда не считалась активной участницей, поскольку «она была всего лишь женщиной». Как и в традиционной модели, она была номинальным директором подставных компаний клана, но когда большая часть клана находилась в тюрьме и была истощена феноменом pentito, потребовалось определенное руководство. Джемма почувствовала, что упадок клана, вызванный разоблачениями государственных свидетелей, необходимо остановить, и решила что-то предпринять, приняв участие в деятельности клана, чтобы гарантировать его выживание. Таким образом, сицилийская модель больше не пользовалась уважением. Передавать сообщения своему мужу в тюрьме было уже недостаточно. Роль Джеммы Доннаруммы как полноправной участницы деятельности Каморры можно ясно увидеть в эпизоде, произошедшем в 1995 году. «Несколько членов клана, находившихся в тюрьме, решили стать пентити. Чтобы заставить их не делать этого, Джемма заставляла их жен одеваться в черное, требовать развода и давать интервью на эту тему, дабы их мужья были полностью отвергнуты».

В этой связи интересно отметить, что женщины Каморры гораздо более бурно отреагировали на феномен pentito, чем женщины сицилийской мафии. Мария Личчарди из клана Секондильяно из Неаполя также стремилась контролировать возможное влияние заявлений пентити для защиты клана. Например, полиция установила, что через несколько дней после побега из своего охраняемого места пентито Константино Сарно встретился с Марией Личчарди, чтобы попросить денег в обмен на отказ от заявлений о деятельности клана. Альянс Секондильяно раскололся по этой проблеме; одни хотели заплатить ему, другие хотели притвориться, что платят ему, а затем убить его и его семью. 15 июня 2001 года Мария Личчарди была остановлена в машине вместе со своей сестрой Ассунтой и ее невесткой с чемоданом, полным денег (около 50 000 евро), которые, по мнению судей, она направлялась передать ему.

Клан Секондильяно является примером последнего поколения кланов Каморры; поведение его женщин отражает третий этап. Хотя он и не был связан с сицилийской мафией, он был частью альянса НФ и заключил договор с Кармине Альфиери в начале 1980-х годов. Это была часть того, что стало называться «Альянс Секондильяно» или «мафия Новой Кампании», союз различных кланов города и ближайших окрестностей (клана Секондильяно, клана Контини из Неаполя и клана Маллардо из Джульяно). Дженнаро Личчарди, Эдуардо Контини и Франческо Маллардо возглавляли этот стратегический преступный альянс, который доминировал в неаполитанском преступном мире в середине 1990-х; было время, когда все трое лидеров и их предполагаемые заместители находились в тюрьме. В результате младшая сестра Дженнаро Личчиарди, Мария Личчиарди, была оставлена ответственной за деятельность клана. Некоторые утверждают, что женщины всегда играли основополагающую роль в Альянсе Секондильяно. Когда пентито Гаэтано Гуиду из района Каподикино спросили о роли женщин в Альянсе Секондильяно, его ответ был весьма показательным:

«Они находятся на передовой. Так всегда было в клане Секондильяно, в том смысле, что женщины (жены, сестры и матери лидеров) всегда играли влиятельную роль во многих решениях. Мария Личчарди, сестра Дженнаро, является представителем этого. Она была его доверенным лицом. Она выполняла приказы своего брата и от него; она передавала его приказы и сообщения, даже те, которые имели большую важность. Не раз она передавала его приказы убивать. Я не помню подробностей, но я знаю, что для нашего клана разговор с Марией Личчарди был таким же, как разговор с Дженнаро, боссом. Я могу добавить, что женщины Секондильяно выполняли всевозможную работу от имени альянса: они передавали послания заключенным, раздавали деньги членам альянса, организовывали мероприятия, особенно розыгрыши номеров и вымогательство рэкета. Другими словами, они составляют костяк организации».

Некоторые прокуроры утверждали, что у нее не было реальных преступных намерений, а скорее она действовала по необходимости. Ясно то, что ей удавалось удерживать клан вместе в течение короткого периода, пока более молодые члены не поверили, что могут добиться большего, и не попытались уменьшить ее власть. Вспыхнула кровавая вражда из-за сделки с наркотиками. Многие были убиты, а она была арестована в 2001 году.

Следует еще раз подчеркнуть, что женщины в городских кланах, по-видимому, стали более активными и заметными за последние десять лет. Когда возникает вакуум власти, умные женщины берут верх; они больше не просто защищают своих мужчин, но становятся активными игроками. Например, Тереза Де Лука Босса была осуждена за то, что была лидером клана; кроме того, женщины из клана Джулиано в округе Форчелла, Кармела Марцано, Марианна Джулиано и Эрмина Джулиано (жена, дочь и сестра Луиджи Джулиано соответственно), которые все так или иначе имели отношения с каморристи, стали полностью вовлечены в деятельность клана, когда их мужчины были отправлены в тюрьму.

Этот краткий обзор женщин Каморры в послевоенный период показал, как изменилась их роль: от простой системы поддержки (по сицилийской модели) до самостоятельных главных действующих лиц, либо по необходимости, либо с преступными намерениями.

Женщины Каморры по-разному присутствовали в послевоенный период либо на вспомогательных ролях, либо на руководящих должностях. Без женщин Каморра, вероятно, не выжила бы. Вопрос в том, будет ли им по-прежнему позволено играть эти важные роли, когда мужчины выйдут из тюрьмы. Ирония заключается в том, что, став главными героинями и участвуя в деятельности Каморры, эти женщины, казалось бы, отошли от традиционной модели женского подчинения, хотя на самом деле они защищали сильную традиционную мужскую организацию, стремящуюся контролировать гражданское общество, экономику и политику, блокируя тем самым модернизацию южной Италии.

В последние годы состоялось много дискуссий о роли женщин в преступных организациях мафиозного типа. Долгое время общественное мнение, суждения экспертов, оценки магистратов и судей, а также свидетельства мужчин из мафии вращались вокруг идеи, что женщины в этой среде играют лишь пассивные роли матери и жены, в значительной степени скрытые от преступных действий своих мужчин. Эти женщины в тени живут в традиционных, досовременных условиях, подчиняясь диктату патриархального мира, мало чем отличаясь в плане семьи и частной жизни от остального «традиционного» мира – сельского, переживающего урбанизацию, то есть оставаясь пассивными и отсталыми. Однако события, начавшиеся в 1990-х годах и связанные в значительной степени со свидетельствами мужчин (и немногих женщин), ставших государственными свидетелями, а также с разрушением прежних организационных и семейных устоев, привлекли внимание к совершенно иному образу, резко контрастирующему с прежней картиной.

Цель данной главы – пролить свет на эти зарождающиеся тенденции в контексте калабрийской мафии Ндрангета, отталкиваясь от более общего рассмотрения женской преступности и взаимосвязи между женщинами и насилием.

Полезно изучить взаимоотношения между женщинами и различными формами преступных организаций мафиозного типа на разных уровнях: с одной стороны, в рамках общих дебатов о взаимосвязи между женщинами и преступностью, а с другой – в связи с историей и местными особенностями конкретных преступных организаций. Особое внимание будет уделено вопросу взаимосвязи между женщинами и насилием.

Начнем с основного факта: в Италии, как и в других рассмотренных странах, уровень женской преступности низок по сравнению с мужской, особенно в части насильственных преступлений. Процент женщин, совершивших насильственные преступления в Италии, оставался практически неизменным на протяжении нескольких десятилетий (от 6 до 8%), в то время как наблюдалась тенденция к увеличению числа преступлений против собственности, грабежей и т.д. (от 10 до 18%). Количество женщин-заключенных в Италии также невелико, колеблясь в пределах 5–7% от общего числа заключенных за последние 50 лет. Отчеты, подготовленные в рамках этого исследовательского проекта, демонстрируют аналогичные тенденции во многих других странах. Очевидная разница в девиантном поведении между мужчинами и женщинами обычно интерпретировалась на основе двух различных предположений: гипотезы эмансипации и гендерной гипотезы.

Эта интерпретация предполагает, что более низкая преступная активность женщин объясняется их подчинением в патриархальных условиях и отсталыми условиями жизни, особенно ограниченным присутствием в общественной сфере. В 1970-е годы была выдвинута гипотеза, что с успехом женской эмансипации количественный разрыв между преступными деяниями мужчин и женщин сократится, так как у женщин появится больше возможностей для легальной и нелегальной карьеры. Хотя эта гипотеза не подтвердилась, она породила идеи и дебаты о природе и причинах участия женщин в преступности. Фактически с 1970-х годов не зафиксировано роста числа арестов, сообщений и осуждений женщин за насильственные преступления, и, по крайней мере в Италии, процент преступлений, связанных с кражами, также остался неизменным, за исключением магазинных краж в крупных универмагах и карманных краж. Основное допущение этой «эмансипативной» гипотезы состоит в том, что женскую преступность можно объяснить так же, как мужскую, игнорируя гендерные различия, порождающие разные чувства, эмоции, установки и поведение.

Этот подход стремится анализировать женское девиантное поведение как поведение «само по себе», то есть на основе анализа женского начала как социального конструкта по отношению к мужскому и независимо от него. С этой точки зрения, женскую преступность следует рассматривать не как подвид общей «нормальной» преступности, представленной (более заметными) мужскими данными, а как способ существования и действия, вытекающий из истории, долгосрочных психосоциальных процессов и процессов социализации, специфичных для женщин. Специфическое качество и оригинальность этих процессов рискуют остаться неисследованными, если мужское поведение останется мерилом восприятия и оценки чувств, мыслей и действий женщин.

Женская социализация предполагает усвоение уязвимости и слабости сексуальной идентичности, что приводит к особому девиантному поведению. В семейном контексте девочки подвергаются большему первичному социальному контролю, чем мальчики, и привыкают к меньшей свободе. Они склонны больше сублимировать, чем действовать напрямую. Символическое насилие, веками обусловливавшее социализацию различий между полами, сохраняется помимо воли индивида. Пьер Бурдье пишет: «Страсти доминирующего габитуса (с точки зрения пола, этнической принадлежности, культуры или языка), соматизированные социальные отношения, социальный закон, преобразованный в инкорпорированный закон, – это не те страсти, которые можно приостановить простой силой воли, основанной на обретении освобождающего сознания. Если совершенно иллюзорно полагать, что символическое насилие может быть преодолено только оружием сознания и воли, то это зависит от того факта, что эффекты и условия его эффективности глубоко запечатлены в самой глубокой области тела в форме диспозиций». Добавьте к этому факт, что многие женские девиации выражаются, интерпретируются и подавляются как психологическая и психиатрическая патология. Женщины «психиатризированы» больше мужчин: «Мы можем сказать, что если криминальная девиантность у женщин намного ниже, чем у мужчин, то это еще и потому, что, как это ни парадоксально, женщинам запрещено гораздо больше типов поведения и установок по отношению к мужчинам; другими словами, сфера женской девиантности потенциально намного шире, даже если интерпретируется иначе, чем мужская… То есть женская девиантность… чаще психиатризуется, чем криминализируется».

Это последнее утверждение напоминает о долгой истории дифференциации наказаний между женщинами и мужчинами. На протяжении веков вменяемость женщин уменьшалась или блокировалась со ссылкой на древний принцип sexus infirmitas (сексуальной немощи, слабоумия или хрупкости), заимствованный из римского права: «Возможно, амбивалентность, возникающая, когда коллектив должен наказать женщину, может быть истолкована именно в этом смысле: женщины составляют часть сообщества неоднозначным образом, конечно, не так полно, как мужчины; иногда они поглощены им, иногда исключены. Их сфера принадлежности – это участие в обществе, но лишь в той мере, в какой оно фундаментально и зависимо связано с семьей. Они воплощают как социальную неполноценность, так и возвышенную близость к священному как носители жизни. Следовательно, они публично неприкасаемы, будучи одновременно священны и неполноценны. Предпочтительнее делегировать их контроль семье, единственной организации, с которой они связаны реальным договором. Когда этот контроль ослабевает или тот, кто его осуществляет, предпочитает делегировать его общественным властям, эти двусмысленные механизмы наказания проявляются под знаменем политики “символического ослабления”».

Таким образом, женская девиантность и преступность конструируются и определяются на стыке инклюзии и исключения, между публичной сферой и частной семейной сферой; эти формы отчасти все еще ждут своего рассказа от самих действующих лиц и, во всяком случае, целостного анализа.

В качестве введения кратко перечислим теоретические и методологические указания, выявленные в исследовании:

Важно перейти к большему прояснению, описанию и анализу роли и функций женщин в преступлениях мафии, начиная с рассказов и заявлений самих женщин (поскольку до сих пор большинство доступных заявлений исходило от мужчин-мафиози).

Необходимо читать источники, свободные от ограничений широко распространенного представления, считающего женскую девиантность идентичной мужской, отличающейся только количественно (и использующего мужскую девиантность как неявную «нормальную» точку отсчета).

Исходя из анализа деятельности конкретной мафиозной организации, преступную практику женщин необходимо описывать, оценивая и определяя индивидуальную деятельность как поддержку, временное делегирование власти или даже разделение власти (следует помнить, что мужчины действуют на всех этих уровнях).

Вопрос о признании должен быть центральным: от кого и от чего зависит выполнение приказа внутри организации? Власть принадлежит тем, кто способен обеспечить подчинение. Что произойдет, если женщина отдаст приказы, не узаконенные мужчиной за ней (мужем, братом, сыном)? Пока кажется, что механизм признания-повиновения мужчины активируется лишь при взаимодействии с другими мужчинами, за исключением случаев, когда он временно применяется к женщине на ограниченный срок – пока она замещает своего заключенного мужчину.

Что касается власти, то в заявлениях женщин и мужчин следует искать следы определений, чтобы понять, воспринимаются ли связи между богатством, способностью внушать страх и применять насилие, важностью патронажа и осознанием своей посреднической и гегемонистской роли (различные аспекты так называемой власти мафии) существенно по-разному мужчинами и женщинами – как в способности осуществлять власть, так и в готовности признать ее в других. Также оправдан анализ разнообразных отношений женщин разного социального происхождения с государственной властью, с одной стороны, и с властью преступной организации – с другой.

Один крайне важный аспект касается насилия и конкретных способов его выражения, разыгрывания или исполнения женщинами. Как для мужчин, так и для женщин связь с насильственными действиями никогда не отделима от насилия, пережитого в течение жизни. Однако эта взаимосвязь не линейна; она противоречива и порой приводит к порочным результатам. Из рассказов коллаборационистов мы знаем, что хладнокровие при убийстве, подавление чувств и отсутствие вины – часть повседневной жизни мафии, и это «заклятие» мгновенно исчезает с изменением жизненного статуса (от вовлеченного мафиози до коллаборациониста): есть истории о бывших уомини доноре, безжалостных убийцах, которые начинают паниковать из-за потенциальной кражи со взломом. В этом случае насилие, более не морально оправданное как структурирующая деятельность мафии, внезапно вновь обретает свою пугающую власть над личностью.

В отличие от мужчин, женщины несут бессознательную историческую память о внутренней уязвимости своего тела: метаисторический опыт, вписанный в репродуктивные качества женского тела, который сосуществует с индивидуальным способом отношения к насилию и накладывается на него. К этому часто добавляется биографический опыт растления и насилия, иногда сексуального характера. Энцо Чиконте реконструировал различные эпизоды сексуального насилия, совершенные ндрангетистами: «Правда в том, что сами ндрангетисты бесчестят своих женщин. Капобастоне в Никастро был обвинен в попытке изнасилования. В Семинаре подсудимого обвинили в том, что он «лишил девственности четырех бедных, несчастных девушек». В Чирелла-ди-Плати произошло изнасилование пиччотто, который ворвался в дом с оружием и принудил девушку к «сексуальному контакту». Под Пальми младший босс «успокоил похотливые мысли пиччотто, самого ценного в группе, предоставив ему возможность принести девственную Баву на алтарь удовольствия»». Даже без изнасилований, другие формы насилия в отношении женщин со стороны ндрангетистов не были редкостью.

Историческая и биографическая память помещают женщин в жестокий криминальный контекст, требующий большой холодности и безразличия при манипулировании насилием и смертью как частью профессиональной деятельности. Это создает иную проблему для объяснения более низкой «склонности женщин к совершению насильственных преступлений». Есть случаи разрыва и сотрудничества со стороны женщин, освободившихся от отношений с насилием; однако эти истории – не восстание против криминального насилия их среды, а реакция на насилие, совершенное над их телами. Именно интимное насилие, достигшее этих женщин, стало детонатором, пошатнувшим и разрушившим то бездушное, леденящее насилие, что служит основой власти мафии.

Мы принимаем как данность, что поляризация между агрессивными мужчинами, приверженными насилию и войне, и мирными женщинами, продолжающими жизнь, должна быть отброшена как стереотип. Тем не менее различия существуют и требуют изучения. Исторические исследования участия женщин в нацистском насилии показали: подчинение женщин контексту власти с сильными патриархальными коннотациями не мешает им самим быть активными и совершать насилие. Они могут быть палачами в одних ситуациях и жертвами в других. Например, многие женщины знали о действиях мужей, братьев, любовников в СС и частично участвовали в них. Другие исследования углубляются в связь женщин с войной и кровавым насилием. Здесь важно подчеркнуть: женщины способны на жестокое насилие, но поскольку они не воспринимаются как полноправные субъекты, их действия кажутся хаотичными и случайными. Мужское насилие морализируется как структурированная деятельность – война – и тем самым деперсонифицируется и идеализируется. Женское насилие, напротив, «никогда не приводило ни к чему хорошему. Оно было слишком персонализированным и мстительным… Коллективная мужская деятельность может быть морализирована, может существовать в легитимных культурных рамках. За пределами горизонта войны/политики женское насилие выливается в бунт, революцию или анархию: когда ситуация выходит из-под контроля. Когда женщины преступают границы дозволенного, представившись мирными миротворцами, их возможности ограничены… Исторически у мужчин, переходящих эти границы в насилии, возможностей больше».

В исследовании истории «убийств лицом к лицу» XX века Джоанна Бурк утверждает: между женщинами и мужчинами нет существенной разницы в удовольствии от убийства; просто женщинам запрещалось конкретное осуществление военного насилия: «Женщины не вонзали штыки в живую плоть, а скорее воображали, что делают это». Однако желание применить насилие при материальной невозможности этого (как показано на примерах двух мировых войн и Вьетнама) приводит к насильственным формам компенсации: «Вместо того чтобы быть “другим” на войне… женщины стали неотъемлемой частью массовых убийств и окружавшей их мифологии… Удовольствие от насилия разделяли женщины, но, лишенные боевого опыта и его реалистичного изображения, они отреагировали, предложив тела сыновей, бойфрендов, мужей на полях сражений. Этим насилием они заслужили право на боль».

В этом анализе легко увидеть проблематичную картину, отсылающую, например, к роли женщин мафии в продвижении вендетт. После изъятия десяти детей в Читтанова по решению суда по делам несовершеннолетних Реджо-Калабрии нескольким матерям и другим женщинам семьи разрешили навестить их в новом доме. Некоторые продолжили свою «воспитательную» работу, читая лекции даже десятилетнему мальчику: «Ты Факкинери, и, подобно черному соколу (фалько неро), ты должен обрушиться на врагов; ты из могущественной семьи, которая никогда не позволяла переступать через себя». Используя созвучие фамилии Факкинери со словом falconiere (сокольничий), женщины представили ребенку образ насилия для самоидентификации: хищника, представителя могущественного рода, бесстрашного и готового к бою.

Таким образом, большинство анализов относятся к опыту женского насилия в связи с войнами; однако они также представляют интерес для нашего исследования. С одной стороны, женщины-мафиози привыкли к насилию в отношениях между членами мафии и с окружающим миром, с другой – они подчинены и вынуждены выражать лишь определенные его формы. Это позволяет выдвинуть гипотезу, что данные женщины представляют реальный социальный капитал для преступных организаций в осуществлении «территориального правления». Исторически находясь под властью и порабощением, женщины выработали амбивалентные и зависимые отношения с властью, насилием и положением жертвы.

Хотя деспотическая сторона власти хорошо известна, она также притягивает, почти извращенным образом. Эта предрасположенность, или габитус, глубоко структурирует отношения с мужчинами: различия в социализации побуждают мужчин любить силовые игры, а женщин – мужчин, которые в них играют. Мужская харизма – это, по крайней мере частично, очарование власти, соблазн, который само ее обладание оказывает на тела, инстинкты и желания, политически социализированные. Если это верно в целом, то особенно значимо в контекстах, отмеченных насилием. Выдвигая гипотезу об аналогии между военной средой и средой мафии, стоит процитировать Вирджинию Вульф, подчеркнувшую, как неравные отношения с властью структурировали взаимодействие полов в условиях насилия. Женщины «функционировали как зеркала, обладающие волшебной способностью отражать фигуру мужчины, увеличенную вдвое. Без этой силы… слава всех наших войн была бы неизвестна». Эти зеркала были «необходимы для любого героического и насильственного действия».

Анализ очерков о Ндрангете, местной прессы за последние двадцать лет и интервью с магистратами Эухенио Фаччоллой (помощником прокурора DDA в Катандзаро) и Сальваторе Боэми (бывшим помощником прокурора DDA в Реджо-ди-Калабрии) позволяет с осторожностью выделить схему развития. Благодаря масштабной «модернизации» в 1970–1980-х годах Ндрангета эволюционировала из сельской мафии (вымогательство, похищения, контрабанда) в предпринимательскую и финансовую организацию с филиалами в Северной Италии, Германии, Восточной Европе, Австралии и Канаде. Хотя сегодня Ндрангета присутствует на всей территории Калабрии, важно проводить различия: наряду с сообществами под сильным контролем мафии существуют и свободные от ее влияния. Историческая неоднородность привела к разнообразию форм преступности, семейных структур, социальных классов и менталитета, а также к недооценке присутствия мафии в северной Калабрии. На слушаниях Комиссии по борьбе с мафией прокурор Козенцы Альфредо Серафини пояснил, что Козенца долго считалась «счастливым островом» по сравнению с Реджо-ди-Калабрия и Катандзаро, но в реальности была буферной зоной, подверженной давлению Ндрангеты с юга, Каморры с севера и Сакра Корона Унита с востока.

Показательно, что перекрестье влияний мафиозных группировок Кампании и Апулии отражено в истории Флоринды Мирабиле, дочери босса Каморры, переехавшей в Пьяна-ди-Сибари. Будучи молодой подругой Паскуале Галассо («сверхразумного» Каморры), она обратилась к нему за оружием для мести за убийство отца, но вендетта не состоялась. Став в 1995 году государственной свидетельницей против калабрийских банд, она получила мягкий приговор. Пресса активно писала о ней из-за молодости и красоты.

Ключевой аспект Ндрангеты – ее организационная структура, основанная на семейных связях: кровная семья и криминальная семья (cosca) обычно совпадают. В отличие от сицилийской мафии, Ндрангета состоит из автономных «ндрин» без единого центра; «ндрины» все чаще формируются на основе расширенных родственных кланов, остающихся ее фундаментом. Как отмечено в отчете Парламентской комиссии, вопреки прежним представлениям, семейная структура доказала свою эффективность как инструмент защиты и экспансии Ндрангеты в Калабрии и за ее пределами. Именно эта «примитивная» структура помогла ей избежать кризиса, постигшего Коза ностру, Каморру и Сакра Корона Унита. Число калабрийских «свидетелей правосудия» значительно ниже, главным образом потому, что такой свидетель должен возбудить дела против ближайших родственников.

Ярким примером служит клан Серрайно—Ди Джовине, сконцентрированный вокруг Марии Серрайно, приговоренной к пожизненному заключению. Она состояла в кровном родстве с участниками мафиозной войны в Реджо-ди-Калабрии. Клан включал две группы: братьев Марии (Франческо, Алессандро, Доменико, Филиппо, Деметрио) и ее двоюродных братьев (Франческо «горный босс», Паоло, Доменико).

С 1990-х годов роль женщин заметно изменилась. Согласно показаниям магистратов, стратегия Ндрангеты в отношении свидетелей правосудия сместилась в сторону финансового давления, а не угрозы убийства. Помощник прокурора Боэми отмечает «тонкую стратегию»: в Калабрии обычно не убивают ни самих свидетелей, ни их родственников, но у Ндрангеты «есть систематическая возможность повторно связаться» с ними. Прокурор Рокко Ломбардо добавляет, что организация располагает средствами, чтобы предложить свидетелям больше денег, чем государство, и тем самым заставить их отказаться от показаний. Посредниками в передаче давления и денежных предложений часто выступают жены. Боэми подчеркнул этот аспект, а Фаччолла описал случай, когда свидетель вернулся к прежней жизни из-за давления на родню жены (не связанную с мафией): жена предпочла, чтобы мужа не убили, а посадили в тюрьму, но их дети, бросив школу, рискуют пойти по его стопам. Фаччолла прокомментировал: «В большинстве случаев женщины из некриминальных семей в итоге полностью принимают образ жизни мужа», особенно в Козенце. Боэми же рассказал о случае давления через женщин криминального происхождения.

Антонио Либри, наемный убийца времен мафиозной войны в Реджо-ди-Калабрии, приговоренный к пожизненному заключению, изначально выразил желание стать свидетелем правосудия, но отказался после встречи с семьей. Как вспоминает прокурор:

«Когда я обратился к его жене, то столкнулся с непреодолимой стеной. Эта 25-летняя женщина заявила: “Мой муж не должен сотрудничать, мы хотим жить в Реджо честными людьми”. Я пытался объяснить, что невозможно жить честно, будучи семьей убийцы. В итоге она пригрозила: если муж продолжит, она лишит его права видеть сына и будет считать его мертвым. Меня потрясла ее враждебность – сила, неожиданная для столь молодой женщины (1996–1997 гг.). Она происходила из криминальной семьи, и даже свекровь оказалась бессильна перед ее напором. Мы говорили часами, но она не уступила ни на йоту. При последней встрече в Риме Либри плакал: “Если потеряю семью, пожизненное заключение станет двойной тюрьмой. Лучше пожертвовать собой – они гарантировали, что сына вырастят достойно”».

Боэми подчеркивал значимость подобных случаев:

«Сегодня женщины обладают огромным влиянием в семейных кланах. Решение жены о недопустимости сотрудничества часто становится решающим – и обрекает мужей на пожизненные сроки. Их роль фундаментальна».

Женщины не только становятся объектами «вендетты трасверсали» (мести родственникам), но и инструментами давления на потенциальных свидетелей. Фаччолла иллюстрирует это примером:

«К “раскаявшемуся” мужу обращались через его жену, на которую, в свою очередь, давили родственники. Был случай: два брата – непримиримый мафиози и свидетель правосудия – женаты на сестрах. Те совместно добивались возвращения «предателя» в клан. Жена непримиримого сама подверглась давлению со стороны супруги заключенного босса (по статье 41bis), а затем передала это давление сестре».

Во время процесса «Гарден» в Козенце жены подсудимых использовали СМИ, публикуя протесты о плохом состоянии здоровья мужей в тюрьме и предупреждая, что их отсутствие на заседаниях – не признак пентименто (раскаяния). Анджелина Корсанто, жена босса «Ндрангеты» Франко Муто («Короля-рыбы»), опубликовала в il Quotidiano открытое письмо к «великим интеллектуалам», осуждающее «нарушение элементарных прав: свободы и репутации». Через три месяца ее приговорили к пяти годам за пособничество мафии.

Хотя Ндрангета чаще использует финансовое давление, а не прямые угрозы, Фаччолла отмечает сдвиг:

«После вступления приговора по делу “Гарден” в силу (июль 2000) в отношении семей свидетелей участилось насилие. Мы наблюдаем возврат к жестоким методам».

В трансформирующейся Ндрангете меняется и роль женщины. Если в традиционных сельских районах (например, вокруг Катандзаро) женщины оставались «невидимыми» хранительницами тайн, то в современных предпринимательских кланах они активнее:

«Сейчас жены осужденных за кровавые преступления нередко занимают значимые посты в госаппарате. В традиционном же контексте женщины старшего возраста участвовали в вендеттах иначе – через подстрекательство и воспитание детей в духе мести, а молодые служили “инструментом” для укрепления криминальных альянсов через браки».

Показательно заявление пентито Антонио Дзагари:

«Устав Ндрангеты формально исключает женщин из рядов организации. Однако особо достойные могут получить титул “сестер омерты” (кодекса молчания) без принесения клятвы. Но такой статус доступен лишь женам, дочерям или сестрам “людей чести”».

Кровавые распри 1970–1980-х оставили глубокий след в калабрийском обществе. Учительница из зоны конфликтов делилась:

«Дети в классе при любом шуме прятались под парты. Один мальчик объяснил: “Боюсь, что войдут убийцы”».

Боэми резюмирует:

«Женщины, формально не входя в Ндрангету, были центральными фигурами в “семейных” войнах за контроль над территорией – от Тирренского побережья (Пальми, Розарно, Читтанова) до Оппидо. Они не пассивные жертвы, а активные участницы, чьи призывы к вендетте имели силу. Проигравшие кланы (как Барбаро или Триподи) изгонялись – это была не “варварская” кровная месть, а стратегия криминальных группировок».

Помимо вопроса о вендетте и воспитании в духе насилия, женщины также принимают активное участие, когда вражда перерастает в войну мафии. Рита Ди Джовине, государственный свидетель и бывшая участница клана Серрайно-Ди Джовине, рассказала об этом в своем интервью Омбретте Инграски. Рита наблюдала за войной мафии издалека, в Милане, но когда она провела отпуск в Калабрии, даже она оказалась вовлеченной:

«Моя тетя и мой двоюродный брат делают все сами. Я тоже, когда была в Калабрии, не брала с собой оружие, но водила своего дядю по окрестностям. Я сопровождала его в машине в некоторые места или ходила за записками для моего дяди; он называл их “посланиями”; …единственными, кто хоть как-то работал там во время войны мафии, были женщины. Когда доставляли оружие, моя тетя была курьером, моя тетя доставляла его, или моя двоюродная сестра брала, я не знаю, пистолет, винтовку, все, что было нужно, и приносила это своему отцу. И когда они выходили из своих домов, их всегда сопровождали другие женщины, или они носили парики. …Мужчины всегда были в бегах или находились под принудительным домашним арестом, чтобы оставаться сами по себе; другими словами, они оставались взаперти в доме, и работали только женщины. …Все, что происходило, всегда происходило по вине нас, женщин».

Таким образом, это были активные женщины, хорошо осознававшие свою роль. Тем не менее Боэми также подчеркнула еще один аспект того, чтобы быть женщиной, или, скорее, дочерью, в семье мафии: «Однако есть и другой аспект, и это один из, скажем так, союзов. Скрива (первый сотрудник службы правосудия в Калабрии) сказал мне, что могущество семьи росло благодаря созданию новых семей и, следовательно, заключению браков. …Таким образом, женщины здесь являются действительно пассивными субъектами… брак представлял собой средство увеличения власти преступной группы… Женщины были абсолютно ограничены. Я хочу сказать вот что: Скрива сказал, что не только женщин часто принуждали к бракам по расчету, но и дочери в семьях мафии получили криминальное воспитание; они не могли часто встречаться с целым рядом людей в гражданском обществе: в первую очередь с карабинерами, полицией. Когда одна из дочерей из этих мафиозных семей, я упоминаю здесь семью Пеше в Розарно, поскольку это привело к делу об убийстве, случайно заигрывала с карабинером, девушка была убита своей собственной семьей и растворилась в воздухе. Итак, в этом смысле у нас есть фигура этой женщины 1970-х годов, чрезвычайно подчинявшейся правилам мафии, хотя она никогда не принимала участия в мафии. Это то, что я помню».

Другой случай связан с Аннунциатой Джакоббе, девушкой, влюбленной не в того мужчину: это было в первые несколько дней мая 1983 года, во время прогулок, когда четверо пиччотти (молодых подмастерьев мафии), посланных Винченцо Пеше, последовали за ней по сельской тропинке в Розарно. Они застрелили ее и ее двоюродного брата, который оказался там совершенно случайно. Затем, убегая, они услышали ее стон. Они возвращались с проклятиями; они не могли оставить работу наполовину выполненной, но им приходилось делать это в спешке. Девушка умирала, но на всякий случай один из четверых перерезал ей горло садовым ножом. Аннунциата была влюблена в одного из членов семьи Пеше, но капо коска (босс банды или семьи) терпеть его не мог. Она не имела права сама выбирать себе парня.

Отсылка к образу традиционной роли женщин в сельском мире использовалась женщинами в городах Аспромонте Плати, Сан-Лука, Африко и Натиле; в сентябре 1995 года около 60 женщин и детей сковали себя цепями перед зданием суда в Локри в знак протеста против действий прокуратуры в ходе судебного процесса «Аспромонте» над 50 людьми, обвиняемыми в похищении людей и незаконном обороте наркотиков. Однако внешность может быть обманчивой; эти действия – женщины, прикованные цепями на площади более 10 дней; шумная акция протеста перед региональной штаб-квартирой RAI в Козенце, итальянского государственного телевидения и радио; делегация, направляющаяся в Рим для встреч с членами парламента; скандирование под окнами здания суда, призывающее судей «быть магистратами, а не мстителями»; все это в период между окончательными доводами государственного обвинителя и вынесением приговора следует интерпретировать скорее с точки зрения предложенной Принципато и Дино «новой коммуникационной стратегии» в отношении международного сообщества частью мафии, а не как традиционное народное восстание.

Процессы модернизации в Ндрангете оказали сильное влияние на роль женщин в жизни и преступной деятельности мафиозных семей. Можно даже выдвинуть гипотезу о том, что присутствие женщин в недавней преступной деятельности мафиозных коше (банд или семей), например на севере Калабрии, может быть более заметным в связи с их участием в традиционных мафиозных семьях, но данных, подтверждающих это, недостаточно. Тем не менее, по словам Фаччоллы, «в районе Козенца такое участие женщин наблюдается гораздо чаще, чем в других районах».

По словам судьи, это связано, с одной стороны, с тем фактом, что многие мужчины в настоящее время находятся в тюрьмах, а с другой – с практическим расчетом мафии, который отражает тот факт, что женщины получают благоприятное обращение в учреждениях; они менее контролируемы, чем мужчины; Рита Ди Джовине также подчеркнула этот факт, говоря о Ндрангете в Реджо-Ди-Калабрии: «женщин никогда не контролировала полиция». По словам Фаччоллы: «Недавно я также заметил другую тенденцию; мафиози, как правило, не вовлекают в это своих сыновей и поэтому больше пользуются положением женщин; во всяком случае, они держат своих сыновей в резерве, думая, что в любом случае, если нам – если глава семьи внутри – если нам нужно присматривать за кем-то, мы будем присматривать за сыном; мы редко стали бы проверять жену. …Скажем, у нас были ситуации, когда жена человека, находящегося в тюрьме по закону 41 бис, ее муж – заключенный, фактически связывалась с людьми и говорила им, как они должны действовать или не действовать, отдавала приказы, заключала союзы и поддерживала отношения с несколькими семьями других заключенных. Итак, вот вам действительно очень важная роль».

Процессы женской эмансипации в целом, наряду с высоким уровнем среднего образования молодых женщин в частности, определенно также повлияли на изменение положения женщин в мире Ндрангеты.

Тем не менее отчеты двух магистратов предполагают, что существуют заметные различия между ситуациями мафиозной преступности, которая остается привязанной к своим древним, все еще изолированным территориям, и ситуацией «модернизированной», более городской мафии, которая также распространилась в районы, где ее ранее не было. По словам Боэми, уровень образования женщин в первом случае в среднем невысок, по крайней мере что касается небольших городов в провинции Реджо-Ди-Калабрия: «я бы сказал, что часто мужчины дольше ходили в школу; в Йонике забудьте об этом, там много невежества. Именно чем традиционнее, чем старше менталитет мафии, тем больше женщин остается на периферии; чем больше вы приближаетесь к настоящей современной мафии – например, той, что в Реджо-Ди-Калабрии, – тем больше значение имеет присутствие женщин».

Это, очевидно, справедливо и для ситуации в провинции Козенца. По опыту Фаччоллы, уровень образования женщин имеет немалое значение: «в целом в подавляющем большинстве случаев он выше. Но не поймите меня неправильно; мы также говорим о людях, которые знают, как достичь определенного профессионализма в этой области. У нас есть государственный свидетель, который сотрудничает с нами с 1996 года; его жена была чиновником в правительстве города Козенца в 1980-х и 1990-х годах. Допустим, влияет уровень образования, а также тот факт, что во всяком случае эти женщины знали, как отделить себя от деятельности своих мужей с общественной точки зрения; в том смысле, что в то время как муж все еще продолжает одеваться, взаимодействовать с другими, поддерживать стиль, типичный для преступника, жена дистанцируется. В Козенце у нас были жены или подруги преступников, уже осужденных за деятельность мафии и окончательно идентифицированных как мафиози, которые разъезжают на роскошных автомобилях и одеваются в дизайнерскую одежду; они также обращают внимание на то, как они одеваются. И еще одна важная вещь, – они управляют деятельностью с экономической точки зрения, поскольку в большинстве случаев именно они управляют банковскими счетами; именно они осуществляют финансовые операции; они открывают такие предприятия, как оптовые магазины одежды; они открывают оптовые магазины подарков, опять же из-за того, о чем мы говорили ранее. Трудно контролировать жен при любых контактах, которые они могут иметь с родственниками, двоюродными братьями, свояками, в то время как, с другой стороны, семью чистокровного преступника легче контролировать».

Что касается преступной роли, которую исполняют, соответственно, сыновья, жены или сестры, когда босс находится в тюрьме, Фаччолла проводит интересное различие между отношениями, выражаемыми в мирное и военное время между коше. Например, если все идет хорошо и я уважаю босса, то для меня нормально, если женщина или его сын приходят рассказать мне, что сказал босс. Но вместо этого женщины теряют это положение в конфликтных ситуациях.

Оба магистрата исключили, что имели место случаи, когда мужчины выполняли приказы женщин, за исключением случаев (к настоящему времени широко распространенных), когда женщины временно представляли заключенного мужчину. В ответ на мой вопрос о том, были ли подтверждены случаи, когда эти женщины, получив временную власть, могли проявить себя слишком автономно по отношению к мужчине, находящемуся в тюрьме, Фаччолла ответил: «Это хороший вопрос и проницательный, потому что именно его я некоторое время назад задавал нескольким государственным свидетелям относительно авторства некоторых инцидентов. Они сказали: “Я не мог принять принцип, по которому нашего босса посадили в тюрьму, но его жена принесла нам новости и сказала, что мы должны и чего не должны делать”. Поэтому жена говорила им “продолжайте убивать”, и они продолжали убивать. И тогда я спросил: “Но, ребята, насколько вы уважаете этого человека?” Ответ был прост, на самом деле каждый из них говорил мне одно и то же».

«Сэр, послушайте, мы же не уважаем миссис Такую-то как саму себя. Мы уважаем ее за то, что она представляет. Мы сообщники мистера Такого-то, и он сидит в тюрьме, и его жена приходит сказать нам: “Послушайте, мой муж сказал, что вы должны продолжать делать то-то и то-то; мы делаем это из повиновения боссу”. Так что это своего рода инструмент или, во всяком случае, связующий элемент между ними и заключенным боссом, и это нечто, как я уже говорил ранее, в какой-то степени связанное с историей, с истоками мафии, с так называемым ритуалом, фактом веры, подчинения. …На самом деле было неприемлемо подчиняться женщине, но поскольку она пришла от босса, ты просто опускаешь голову и делаешь это, вот и все. Другой аспект играет роль в этом обсуждении; в последнее время мы также заметили своего рода модернизацию в преступной организации, которая может указывать на шаг вперед по отношению к прошлому. …[Женщины] приобрели своего рода большее уважение по сравнению с прошлым».

Кроме того, как упоминал Боэми, могут быть ситуации, в которых формально сыну делегировалась должность лидера, в то время как по существу доминировала женщина.

Эта схема напоминает то, что я в другом месте назвал «проницательностью женской импотенции», то есть разновидность женского поведения, широко распространенную в сельских патриархальных обществах, которая позволяла женщинам доминировать в домашней семейной среде, не пренебрегая очевидным патриархальным превосходством мужчины. Боэми говорит: «Мы считаем, что [мафиози] никогда по существу не подчинялись приказам [женщин]. Часто они принимали определенные решения, потому что в Калабрии, когда капозона (региональный босс) или капофамилья (семейный босс) находятся в тюрьме, он всегда делегирует сына, но только формально, потому что часто по существу … есть примеры, такие как Тереза Галлико, на которую всегда смотрели с большим уважением даже ее братья, и не только младшие, но и старшие. …Сама Кончетта Манако из семьи Галлико заявила, насколько важны и уважаемы идеи Антонио Галлико. Дочь Галлико принадлежала к той мафиозной семье. Тереза Галлико, которую я арестовал за связь с мафией, но которая позже была оправдана, – это женщина, которой разрешили участвовать в дискуссиях ее мужчин ее отца и братья, как старшие, так и младшие ее. Тереза Галлико – женщина, которая играла и продолжает играть важную роль в деятельности этой мафиозной группировки, хотя она и не является членом, поскольку все сказали бы, что она никогда не приводилась к присяге, однако… Вот классический пример: есть женщины, много женщин, которым были предъявлены обвинения и вынесен приговор за вымогательство, например жена крупного босса мафии, такого как Нино Имерти; она подобрала mazzette («маленькие свертки» или выплаты) для ее мужа. И ее сестра также была осуждена. Итак, мы наблюдали это участие, но я не думаю, что это главный аспект. Наши расследования привели нас к выводу, что у женщин есть более значимая работа; возможно, они и не являются частью организации, но их по-прежнему уважают в определенных мафиозных группировках».

Женщины-государственные свидетели довольно редки в среде Ндрангеты. Тереза Кончетта Манако в определенном смысле является исключительной фигурой из-за того факта, что она стала государственным свидетелем, находящимся под защитой свидетелей, и из-за ее общей истории. Ей было шестнадцать лет, когда она вышла замуж за Франческо Конделло; он тоже был очень молод. Оба происходили из семьи рабочего класса, не связанной с преступлениями мафии. Мальчик вместе со своими братьями оказался в конфликте с местной малавитой, когда Франческо попытался открыть бар недалеко от пляжа, не спросив разрешения у тех, кто контролировал территорию, семьи Галлико. В 1977 году его младший брат, шестнадцати лет, был убит, и двадцатилетний Франческо присоединился к другому клану, чтобы отомстить за его убийство; он стал беглецом. Более сорока человек погибли во время вражды между кланами Конделло и Галлико. В интервью Клэр Лонгригг Сальваторе Боэми реконструировал переход молодой пары, Франческо Конделло и Кончетты Манако, из законного мира в мир организованной преступности:

«Конделло не хотел называть имена тех людей, которые убили его брата, но решил взять правосудие в свои руки. Поэтому как только они вышли из тюрьмы, он безжалостно убил их одного за другим. И она пережила эту реальную ситуацию; она видела, как ее муж всего за несколько месяцев превратился из совершенно нормального человека в опасного убийцу. …Он стал знаменитостью, местным героем. Люди думали, что он поступил правильно, отомстив за зверское убийство своего брата. О нем начали писать газеты; о нем заговорили по телевидению. Возможно, также было бы интересно побыть женщиной преступника, который в любом случае пользовался определенным уважением в социальной среде».

После многих лет бегства Конделло был предан одним из своих людей и убит в результате взрыва заминированного автомобиля в 1989 году. В тридцать лет Кончетта Манако осталась одна со своими четырьмя маленькими детьми и решила присоединиться к соперничающему клану. Она стала любовницей Доменико Галлико и помогла ему убить трех человек, возможно, также в качестве мести тем, кто предал ее мужа. После ареста после нескольких перехваченных телефонных разговоров, которые показали ее причастность к этим преступлениям, она решила стать государственным свидетелем. В интервью журналу она объяснила причины своего выбора после убийства мужа и почему именно она обратилась к соперничающему клану, написав письмо семье Галлико: «Были матери, которые протестовали в школе из-за присутствия моих детей; я боялась за них. В письме я написала, что мои дети не имеют к этому никакого отношения и я хочу, чтобы их оставили в покое. После телефонного звонка Доменико Галлико мы встретились в “Тауреана ди Пальми” примерно через месяц. Он сказал мне: “Не волнуйся. Я никогда не думал прикасаться к твоим детям”. Галлико был похож на моего мужа; он ничего не боялся. Я была поражена его поведением. …Мы встретились в Тауреане на открытом воздухе. Я верила ему больше, чем друзьям моего мужа. …Теперь я горько сожалею о тех отношениях, которые у меня были, потому что, помимо всего прочего, после этого меня обвинили в соучастии в убийстве моего мужа, а это неправда. Я признала свою вину в трех убийствах, когда следила за Доменико Галлико. Я чрезвычайно сожалею. Сегодня я просто равнодушна к нему».

Сальваторе Боэми говорит:

«Фактически говоря, это женщина, которая очень много страдала, действительно пережила все этапы, будь то женщина, которая выходит замуж за молодого человека, который затем оказывается вовлеченным во вражду, или женщина, которая должна выйти замуж за этого молодого мафиози, которого затем драматически убивают. Через три-четыре месяца после этого убийства оперативная группа Кордовы в Пальми посредством нескольких перехваченных телефонных разговоров обнаружила, что женщина имела контакты с группой Галлико и, в частности, с Доменико Галлико. Мало того, что у нее были контакты, но женщина также согласилась выследить места, где тусовались враги Галлико, чтобы проверить эти районы. И было подтверждено несколько убийств. Эта женщина всегда клялась, что никогда не предавала своего мужа, по многим причинам, потому что она любила его, потому что следовала за ним, потому что уважала его в течение пятнадцати лет, но в тот момент, когда группа ее мужа предала его, она больше не чувствовала себя не только связанной с группой предателей, но и почти лучше чувствовала себя в союзе с противостоящей группой. Доменико Галлико, интеллигентный мафиози, объяснил ей, что либо она остается с ними, либо с теми, кто предал ее мужа. Я всегда верил в добросовестность этой женщины; когда ее муж был жив, между ней и Галлико не было доказанных контактов. Так что для меня, человека, который знает и живет в Пальми, я знал ее, женщину, которая была чрезвычайно напугана, я не нахожу ничего странного в том факте, что ей всегда нужно было полагаться на могущественного мужчину. Ей пришлось выбирать… у нее было четверо маленьких детей, она была предоставлена самой себе, потому что у нее не было собственной семьи, не было сильной семейной группы, и она всегда настаивала на этом: “Приговорите меня за убийства тех, кто предал моего мужа, я помогла Галлико сделать это, но никогда не говорите мне, что я предала своего мужа, потому что я этого не приму”… Я всегда думала, что группа Конделло, которой удалось противостоять такой очень могущественной группе, как семья Галлико в Пальми, должна быть поддержана, с большой осторожностью, но все же поддержана, другой доминирующей мафиозной группировкой в Пальми, the семья Паррелло. И эта женщина раскрыла мне этот сценарий; она показала мне, с некоторыми очень серьезными элементами, какую роль сыграли Парреллос в поддержке ее мужа в борьбе с семьей Галлико, и все мне объяснила. На самом деле это помогло мне реконструировать две или три организационные схемы мафиозных семей в Пальми. Эта женщина обладает всеми слабостями и сильными сторонами калабрийки, которая тем временем, будучи пятнадцатилетним ребенком из полумафиозной семьи, уже была брошена в объятия мальчика, фактически уже в какой-то степени замешанного в криминальных делах Пальми, женщины, которая в шестнадцать лет, я думаю, уже родила своего первого ребенка от мужа-беглеца и которая пережила междоусобицу, в результате которой погибло около сорока человек. Так что она прожила эту жизнь во всех смыслах этого слова. Затем, в тот момент, когда она решила сотрудничать с правосудием, все бросили ее, даже ее мать, если я правильно помню. Так что она отправилась на север практически одна с этими детьми».

Отдел по борьбе с мафией в Катандзаро также видел несколько женщин – государственных свидетелей. Фаччолла рассказывает о недавнем случае, который очень хорошо демонстрирует, насколько редко приходится выбирать в условиях, всегда и в любом случае отмеченных шантажом и насилием. Женщина, о которой идет речь, дочь преступника и сестра босса, которая стала государственным свидетелем и обвинила ее в соучастии, оказалась в трудной позиции. С одной стороны, из-за обвинений ее брата для нее было бы лучше стать государственным свидетелем. С другой стороны, если бы она решила стать государственным свидетелем, ее мужчины (муж, любовник и мужчина, с которым она жила), ее сын и ее дочери со своими мужьями-преступниками угрожали забрать ее младшую дочь, которую она очень любила. «И вот, пожалуйста, это действительно катастрофическая ситуация, то, что я бы назвал настоящей семейной катастрофой, – комментирует судья. – Это стратегическая игра, разыгрываемая над телом этой маленькой девочки; будем надеяться, что мы быстро разрешим ее». Иногда выступлению женщины – государственного свидетеля способствует насилие мужчины над телом женщины. В этих случаях дело не столько в преступном насилии, о котором эти женщины, как правило, знают, сколько в насилии, испытанном на собственном опыте, которое может привести к разрыву с этим миром.

Одним из крайних примеров является случай с Ритой Ди Джовине, которая рассказала о своем испытании Омбретте Инграски, показав, среди прочего, цепочку насилия, в которую были вовлечены все члены семьи: «Я видела, как мой отец бил мою мать… Он всегда бил мою мать, даже когда она была на девятом месяце беременности, он сильно ударил ее метлой и сломал два ребра… Я была жертвой насилия с семи до девятнадцати лет… Меня жестоко насиловали примерно через день, пока я не обнаружила, что беременна… У меня был ребенок… Он узнал об этом, когда я начала сотрудничать; они рассказали ему из мести. Потом это выпало на долю моей матери; потому что я просила тебя о помощи на коленях; я плакала как сумасшедшая; ты даже заставил своего собственного сына избить меня, сказав, что я шлюха. Мне было всего семь лет». Выступая перед судом в Милане в мае 1996 года, она сказала: «Для меня этот арест был как спасение». Фаччолла ссылается на другое дело, которое хотя и определенно менее драматично, тем не менее демонстрирует аналогичный мотив для того, чтобы стать свидетелем со стороны государства: у нас был еще один человек, который в конечном итоге стал свидетелем со стороны государства. Жена с тремя детьми субъекта, который действовал в окрестностях Козенцы на побережье Тиррени; он был capofamiglia (семейный босс) из определенного района, и его жена, уставшая мириться с агрессивным поведением мужа, обратилась к карабинерам и начала сотрудничать. Практически говоря, сначала она способствовала аресту своего мужа вместе с несколькими другими субъектами, прятавшими оружие. С тех пор она давала показания по ряду инцидентов; она полностью перестроила свою жизнь. Она была учительницей… После короткого периода, когда она не работала, теперь она преподает в течение некоторого времени; итак, вот вы где; иногда бывает и такое отношение. Вот человек с довольно высоким уровнем образования, и в какой-то момент она просто больше не могла мириться с тем, что сделал ее муж. У нее было трое детей от этого парня… Просто пособничество, старомодное пособничество; муж совершил ограбление; карабинеры пошли искать его дома, и она сказала, что он никуда не выходил. Это типично. Но действия, совершенные из первых рук, абсолютно нет».

Присутствие насилия, по-видимому, является константой в среде мафии, своего рода клеем для отношений, тканью повседневной жизни, которая, вероятно, воспринимается как нечто очевидное, но тем не менее может достигать невыносимого уровня, особенно когда насилие не является прямым инструментом преступной деятельности, но затрагивает самые интимные личные отношения.

В качестве другого примера стоит взглянуть на убийство пары влюбленных, лупары бьянки (похищена и убита, тела так и не найдены), в Козенце в 1982 году. Инес Зангаро, мать гражданской жены босса Франко Пино (ныне коллаборациониста), и Марио Турко, ее молодой любовник, были убиты, а их тела уничтожены, потому что их страстные отношения противоречили так называемому кодексу чести организации. Рассмотрим другой пример: Росселла Казини, студентка университета из Флоренции и невеста Франческо Фризина, также студента, была убита, разрезана на куски и выброшена в море в Пальми ее будущими родственниками. Семья Фризина была вовлечена в дело Конделло – Галлико; когда Росселла, после того как ее будущий свекор был убит, а ее бойфренд ранен, убедила последнего стать государственным свидетелем, семья отреагировала. Бойфренд отказался от своих показаний и дал согласие принести свою девушку в жертву на алтарь семейной «чести».

Эти истории отвратительны, но нередки. В некоторых случаях они способствовали принятию кем-либо решения стать государственным свидетелем в качестве радикального выбора, позволяющего наконец сказать «нет».

Общий обзор текущих тенденций позволяет предположить, что отношения между мужчинами и женщинами в мире Ндрангеты» меняются как в сфере преступной деятельности, так и в отношениях и семье и что эти изменения частично объясняются изменениями в обществе в целом. То есть многие аспекты «освобождения женщин» в основном касаются общественной сферы, включая образование, работу и участие женщин в первую очередь в сфере потребления, что имело последствия в по существу закрытом мире мафий. Фаччолла рассказывает об изменившихся отношениях между супругами в периоды, когда мужчина находится в бегах: «Это также меняет отношение беглеца к своей жене. Потому что беглец знает, что когда мы его ищем, первое, на что мы обращаем внимание, – это его семья. Рано или поздно какой-то контакт все равно состоится. Мы также стали свидетелями общих изменений в отношениях беглеца со своей женщиной и своей нуклеарной семьей. В прошлом вы могли бы сказать, что были более регулярные контакты; но сейчас их почти нет; они ограничиваются чрезвычайно краткими контактами по телефону, и это все. Более того, в других случаях они договариваются встретиться в нейтральных зонах, где они могут избежать контроля. Но очевидно, что это зависит от территории; так что этот тип поведения также изменился, и женщины особенно осторожны в этом, сильно отличаясь от прошлого».

Точно так же, как сегодня женщины в мафиозных семьях, либо потому, что ими умело манипулируют мужчины из клана, либо потому, что они являются добровольными протагонистами, непосредственно вовлечены в коммуникационные стратегии против судов, против сотрудничества и в пользу преступных интересов; они также заняты экономическим управлением богатством и насильственной преступной деятельностью, такой как вымогательство, ростовщичество, торговля наркотиками и оружием. В целом может показаться, что они умело используют в своих интересах определенное социально воспринимаемое врожденное «женское расстройство», связанное с тысячами мелких задач в их домашней деятельности и их «двойным присутствием», зная, что некоторые вещи можно легко спрятать в укромных уголках повседневной жизни и «женской работы»: послания, оружие, деньги, дозы наркотиков и многое другое. Напротив, мужчины кажутся более предсказуемыми, ими легче управлять: гораздо проще использовать перехваты для наблюдения за мужчиной, который выходит утром из дома, пользуется своим мобильным телефоном, садится в машину и встречается с другими правонарушителями, чем за женщиной. Другими словами, женщины в большинстве случаев проводят свои встречи в тюрьме, и нам редко удается что-либо узнать там, поскольку все заключенные знают, что мы наблюдаем за ними, особенно за теми, кто отбывает тяжелые сроки. Они проводят свое время с видеокамерами и мини-камерами на виду; таким образом, они знают, что их записывают, и нам почти никогда не удается их поймать. Но есть и другой аспект: у женщины есть своя жизнь, она выходит на улицу, она ходит по магазинам, она ходит на работу, забирает своих детей из школы. Если вам не посчастливится застать одну из них – как нам удавалось делать в некоторых случаях, – которая встречается с какими-то людьми или в тот момент, когда она поднимает телефонную трубку, чтобы позвонить кому-то и сказать: «Вы совершаете ошибку, вы должны сделать это, потому что мы уже это устроили, мы сказали это, мы заказали эти вещи». Ну вот, без этих счастливых случайностей мы редко можем что-либо доказать. Они определенно на сто процентов вовлечены в деятельность своего мужа; это уже не просто пособничество. Я хочу прояснить это».

Степень, в которой комфорт демонстративного потребления, легкие деньги и связанное с ними повышение статуса обусловливают соучастие этих женщин, также можно увидеть, в негативном смысле, в трудностях, с которыми они сталкиваются, когда им приходится обходиться гораздо меньшим в рамках государственной программы защиты свидетелей: «Я имею в виду, что как преступник ваша прибыль практически неизмерима и неограниченна; если ваши дети хотят стереосистему, телевизор, видеомагнитофон, проблем нет; вы просто совершаете грабеж, занимаетесь вымогательством и идете за деньгами или даже прямиком к парню, который продает эти вещи. Такое тоже случается; вам нужен мотоцикл, вы идете за мотоциклом. Итак, очевидно, что сотрудник начинает скучать по всему этому. Это другой образ жизни без гарантий; если преступный образ жизни приносил прибыль в десять миллионов лир (пять тысяч евро) в месяц, то вам, как коллаборационисту, никто не может этого гарантировать, потому что, очевидно, компенсация зависит от количества людей, находящихся под защитой; государство оплачивает дом, коллаборационист оплачивает расходы на проживание. Жены возмущены этим. Да, был один парень, который приставал ко мне с просьбами, но серьезная проблема была не в нем, потому что, столкнувшись с перспективой отправиться в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, поскольку его признали виновным в убийстве и приговорили к пожизненному заключению, он был очень заинтересован в том, чтобы получить свой торт и съесть его тоже. Однажды он пришел в мой офис и в очень живописной манере сказал мне: «Мистер, моя проблема в моей жене; либо мы должны расстаться, либо я ее убью». И я сказал: «Что ж, давайте сделаем первое; это нечто большее…» «Знаешь почему? Моя жена, вероятно, права, потому что однажды вечером мы устроили вечеринку с шампанским на пять миллионов лир (2500 евро); это то, что мы называли нашим стилем жизни». Понятно, что вернуться к нормальной жизни и пытаться сбалансировать семейные расходы на два миллиона лир (1000 евро) в месяц нелегко, учитывая счета за одежду для детей, книги, которые нужно покупать, продукты, свет, телефон и отопление».

Учитывая эту ситуацию, со многими элементами изменений, которые свидетельствуют о более активном участии женщин в осуществлении власти внутри мафии, следует задать вопросы относительно их перспектив принятия на себя какого-либо эффективного руководства в мафиозных организациях. По этому поводу я хотел бы процитировать ответ Фаччоллы на мой вопрос относительно возможности того, что женщина может быть не склонна возвращаться на позицию послушания в тот момент, когда мужчина-босс клана возвращается из тюрьмы: «Я думаю, что это произойдет лишь с большим трудом, по крайней мере если мы не найдем cosca, которой начала управлять женщина. Но я думаю, что было бы трудно найти какие-либо следы этого где-либо в Италии, не только в нашем районе. Я чувствую, что роль женщин по-прежнему остается ролью временного правления в отсутствие их заключенных или скрывающихся от правосудия мужей».

Итак, основываясь на собранном на сегодняшний день материале, который следует считать недостаточным до тех пор, пока не появится возможность напрямую поговорить хотя бы с некоторыми женщинами – государственными свидетелями, мы, возможно, могли бы сказать, что гипотеза о временном делегировании власти женщинам в среде мафии наиболее близка к реальной ситуации.

Неоднозначную эмансипацию женщин мафии можно рассматривать как возможное утверждение женского псевдосубъекта. Чтобы вкратце дать некоторую теоретическую поддержку этому утверждению, я чувствую, что хотя происходящее в обществе в целом (тенденции к эмансипации, паритет, равноправие, права) может иметь последствия для мафиозного мира, следует подчеркнуть, что эти последствия не предвещают какого-либо аналогичного процесса, просто отложенного во времени. Другими словами, итальянское общество – демократическое общество; итальянское государство – демократическое государство; конституция гарантирует равные права мужчинам и женщинам. Не отрицая очевидного несовершенства повседневной демократической реальности, это утверждение кажется весьма важным, особенно когда речь идет о мафии. Более того, утверждение о том, что мы живем в демократическом контексте, не предполагает отрицания мощного присутствия мужского доминирования во многих секторах и на различных уровнях социального и гражданского сосуществования. Мы имеем дело с историческим господством, которое установилось и структурировалось как в символическом, так и в материальном плане и касается всех нас, женщин и мужчин. Бурдье недавно написал: «Я всегда видел в мужском доминировании то, как оно навязывается и терпится, пример по преимуществу парадоксального подчинения и эффект того, что я называю символическим насилием, мягким насилием, незаметным, невидимым для самих жертв, осуществляемым, по сути, посредством чисто символических способов общения и познания или, точнее, неправильного незнания, признания и оценки или по крайней мере чувства». Тем не менее, жизнь в демократическом контексте предоставляет средства, возможности и легитимизацию для борьбы с мужским доминированием.

С другой стороны, мафия – авторитарная организация с тоталитарными тенденциями в своей территориальной гегемонии, с претензиями на произвольное и антидемократическое господство и, наконец, с неписаными законами, традиционным поведением и межличностными отношениями, явно основанными на мощных патриархальных семейных традициях.

Возможно, сферы потребления и технологических ноу-хау – это области, которые в наибольшей степени представляют собой разделение и контаминацию между гражданским миром и этим отдельным миром мафии. Это гипотетическое и предварительное утверждение имеет последствия для любого анализа роли женщин, особенно для любой оценки перспектив развития этой роли в среде мафии. Эмансипация женщин – это процесс, а не изолированный факт, и прежде всего она одновременно затрагивает людей и институты, особенно общественную и частную сферы. Говоря об эмансипации, о завоевании индивидуальности и подтверждении субъективности, мы должны принимать во внимание как индивидуальную сторону (в данном случае женщину, которая также решает поэкспериментировать со своей собственной субъективностью и, что наиболее важно, сказать «нет»), так и институциональную сторону (то есть контекст, гарантирующий защиту прав человека, будь то мужчин или женщин).

Кроме того, мы должны принимать во внимание рабочую, общественную, эмоциональную, семейную и частную жизнь этих женщин. Эти процессы, коллективные и индивидуальные, подпитываются постоянным напряжением между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. «То, что есть» – это индивидуальные несовершенные истории, разные женские личности, частные и семейные ситуации, которые могут вступать в конфликт со свободой, гарантированной законом. Кроме того, «то, что есть» – это индивидуальные способности (или неспособность) выступать посредником между формально гарантированными гражданскими правами и эмоциональной и материальной реальностью; могут существовать уровни сознания, а также экономическая зависимость, приводящие к ситуациям подчинения и зависимости, явно контрастирующим с потенциальными измерениями свободы и равенства, гарантированных законом. В демократии «то, что есть» (личные и контекстуальные несовершенства) находится в жизненно важном и динамичном противоречии с «тем, что могло бы быть»: обещанием счастья и свободы, которое лежит в основе концепции и процессов эмансипации и закреплено в законе, правах и обязанностях.

Исходя из такого предположения, кажется ошибочным рассматривать растущую преступную активность женщин-мафиози как показатель эмансипации перед судом. Тем не менее, как я пыталась показать, это никоим образом не предполагает недооценки значительных изменений в отношениях между полами в среде мафии.

Одним из вспомогательных элементов для анализа взаимоотношений между мужчинами и женщинами с исторической точки зрения является их расположение между общественным и частным. Не вдаваясь в общую динамику этого положения в итальянском обществе, я выдвигаю теорию о том, что одна из характеристик организованной преступности в стиле мафии – частное накопление общественных ресурсов – также проявляется в управлении социальным и символическим капиталом, который женщины представляют для мафиози в рамках логики богатства и власти. Например, частное использование общественного ресурса видно в разработке мафией новых коммуникационных стратегий, позволяющих видеть своих женщин «крупным планом» (как буквально «на экране», так и метафорически). В демократических обществах выражение индивидуального мнения через средства массовой информации составляет часть общественного блага; это глубоко связано с историей становления демократий, развитием публичной сферы как арены для выражения политических идей и достижения консенсуса. Использование этих каналов для распространения угроз, зашифрованного общения и проклятий не обогащает общественное благо, а обедняет его. Я не буду вступать в дискуссию о пределах «свободы мнений» в связи с параллельными темами, такими как расизм и антисемитизм. Я лишь хочу подчеркнуть, как эти дискурсы, замаскированные под «мнение», когда они на самом деле являются выражением условий насилия и подстрекательства к нему, возвращают нас к субъектам – женщинам – в центре этих коммуникационных стратегий и их связи с насилием.

Если историческое развитие женской субъектности, несмотря на глубокие раны, можно рассматривать как процесс освобождения от патриархального мужского насилия (как в интимных, так и в общественных отношениях), тогда социальное производство женского псевдосубъекта (как в случае мафии, нацистских/фашистских режимов или любого господства, основанного на патриархальном мужском шовинизме) не должно быть неверно истолковано как процесс освобождения. Процесс создания женского псевдосубъекта сопровождается мощным насилием по отношению к женщинам, часто совершаемым самими женщинами, как на символическом уровне, так и на уровне физического и сексуального насилия.

В заключение я кратко представлю «женщину из мафии»: Санту Маргериту Ди Джовине по прозвищу Рита, ныне государственного свидетеля, допрошенную Омбреттой Инграски. История и слова этой женщины, рассказ о ее опыте подтверждают мою попытку найти концепции, подходящие для понимания происходящего в мире мужского доминирования, по преимуществу представленного мафией и Ндрангетой. Из показаний Риты Ди Джовине вырисовывается портрет сильной, активной женщины, склонной к насилию и часто жестокой именно по отношению к другим женщинам:

«Знаете, что в вас смешного? Вы все думаете, что женщины на юге [Италии] все такие: “чулки, давайте я свяжу вам чулки”. Не обманывайте себя; женщины ответственны; женщины носят брюки; мужчины тоже считаются, но, в конце концов, кто решает? Женщины… Когда что-то рискованно, кого они посылают? Женщины… Моя тетя, которая обычно носит юбку, может убить человека голыми руками… Теперь, если бы она нашла меня, она бы убила меня сразу; она пыталась заставить моего брата убить меня; другими словами, если бы она увидела меня сейчас, теоретически, она бы застрелила меня посреди улицы; у нее с этим нет проблем… Моя мать – босс, просто чтобы вы знали, и та, кто отвечает за все, она командует всем и даже своими братьями, или командовала, потому что они теперь мертвы, только их осталось трое… Моя мать родилась в Серрайно; в жилах моей матери течет кровь серрайно; она жила с моими дядями и тетями, с моим дедушкой, который уже тогда был старой лисой, затем со своими дядями и тетями, своими двоюродными братьями и сестрами, я имею в виду, у нее это прямо в крови; она выросла полностью воспитанной. Им [ее братьям] нужно было прислуживать. Эмилио был главным… Но у мужчин не было никакой власти, потому что на самом деле вся власть была у моей матери. Моя мать заставляла моего брата чувствовать себя боссом; но она была той, кто всем заправлял; он был боссом снаружи, но на самом деле у моей матери была власть, потому что если она решала, что работу не следует выполнять, она не выполнялась… Женщины ответственны, с этим ничего не поделаешь».

Это женщины, которые не любят других женщин, женщины, без ума влюбленные в своих сыновей и тесно связанные с мужчинами в семье:

«Мой дедушка выгнал нас из-за стола, сказав, что у нас другая фамилия, чем у него. Семья Серрайно состояла из внуков; внуки от сыновей всегда сидели в первом ряду, в то время как мои братья, сыновья дочери, сидели с другой стороны. [Мои братья] были богами, я была шлюхой, а они были королями. Чтобы угодить моему брату, мне пришлось продать все, свое приданое, свое золото. Все делала для них. Если ее сын говорил: “Мне нужен миллион лир”, его мать отправлялась на поиски миллиона и искала достаточно усердно, чтобы найти его. Я говорила ей: “Мама, мне нужна пара туфель”, несмотря ни на что, она отвечала мне: “Ты можешь обойтись без них”. Это менталитет, который передается из поколения в поколение. Моя мать очень ревновала меня к моему брату… Она была бы готова на все ради своих сыновей. Моя мать сказала мне, что я не ее дочь; моя мать сказала мне, что нашла меня под растением. Ты можешь брать сколько угодно мехов; у меня их было десять, просто чтобы ты знал, а не хвастаться; у меня были драгоценности; у меня были машины; но они мне были ни к чему, потому что все, что мне было нужно, – это объятия моей матери».

Это были женщины, которые (возможно) действительно были главными, но которые были изнасилованы, подверглись насилию и жестокому обращению. Из слов Риты вырисовывается портрет отношений, явно связанных с патриархальной моделью, которой они в значительной степени придерживаются, хотя они могут испытывать отвращение ко многим реальным мужским фигурам, которых они часто считали слабыми и ненадежными:

«Я выросла со своей бабушкой; меня защищали, несмотря на то что мой дедушка осмелился поднять на меня руку, но когда я рассказала ей, моя бабушка отреагировала самым безумным образом. Я имею в виду, она никогда не отпускала меня; она забрала меня с собой; я имею в виду, как я могу вам это объяснить; даже в постели она спала не со своим мужем, а со мной; только вместо того, чтобы спать, она бодрствовала, чтобы присматривать за мной, чего моя мать никогда не делала. Я рассказала своей матери [о том, что была изнасилована ее отцом], как и следовало поступить; затем я рассказала своему брату… Мудак, извини за мой язык, но я говорю вещи так, как они приходят мне в голову; он сказал, что все мы, женщины, шлюхи от рождения. И я сказала ему, что мне было всего семь лет, я не могла понять, что это может означать простым языком; в конце концов, я была единственной, кто чувствовал себя виноватой… Я тоже не смогла защитить свою дочь, но меня там не было, потому что если бы я была там, поверьте мне, никто бы не тронул мою дочь. Я видела, как мой отец бил мою мать… Он всегда сильно бил мою мать, даже когда она была на девятом месяце беременности, он ударил ее метлой и сломал два ребра. Я была жертвой насилия с семи до девятнадцати лет… Меня жестоко насиловали примерно через день… Места, куда водил меня отец, всегда были спрятаны. Теперь, если вы отведете меня в лес, я умру, я умру прямо там; если вы выведете меня на пустынную дорогу, я умру, особенно ночью; я в ужасе… Но, несмотря на все это, я не стала государственным свидетелем из мести».

Случай с семьей Серрайно-Ди Джовине может показаться экстремальным. Это единичный случай. Тем не менее он дает несколько ценных указаний для понимания положения женщин в контексте мафии, особенно сложной динамики отношений между мужчинами и женщинами, диапазона их действий и роли насилия. Высказывания Риты Ди Джовине дают нам портреты женщин и помогают очертить их место в межличностных отношениях в среде Ндрангеты, что ясно иллюстрирует характеристики того, что я подразумеваю под женской субъективностью в условиях жестокого патриархата. Женский псевдосубъект – это субъект, который активно придерживается мужского символического и материального порядка и проявляет значительную безответственность не только по отношению к другим женщинам, но в первую очередь по отношению к себе. Двойственное отношение к мужскому доминированию порождает типы насильственного поведения, которые на фоне существенного бессилия (проявляющегося в невозможности быть хозяином своего тела и сексуальности) направляются в основном против самых слабых – других женщин. «Проницательность женской импотенции» структурирована в тени этого отношения и эмоциональной запутанности вместе с иллюзией эмансипации в промежутках патриархального порядка: под руководством самих мужчин (что ясно показано, например, в инструментальном использовании женщин в рамках новых коммуникационных стратегий мафии).

Вопреки всему этому, Рита дистанцировалась от данного состояния, которое она хорошо знает; она дистанцировалась действием, став государственным свидетелем; в то время как своими словами она также демонстрирует мощную внутреннюю отстраненность, заработанную болью и страданиями:

«Потому что вендетта бесполезна; к настоящему моменту я мертва внутри. Мне насрать на то, что я отправлю их в тюрьму. Я сделала это, потому что мне захотелось сделать это самой; но они не могут прийти и сказать мне, что вина лежит на мне, что я виновата перед ними… Я ничего не имею против женщин, но по крайней мере признай это, не разыгрывай жертву все время. Моя дочь права, говоря, что ты не можешь жить за счет “виктимизма”. Каждый должен нести ответственность за себя. Бессмысленно сначала что-то делать, а потом приходить и говорить мне, что ты жертва. У моей матери была эта отвратительная привычка; она чувствовала себя жертвой. В любом случае, она делает это, чтобы заставить тебя чувствовать себя виноватым».

Проанализированное здесь тематическое исследование помогает проверить гипотезу о том, что, с одной стороны, женщины-мафиози могут участвовать в авангарде преступных действий, иногда даже занимая руководящие должности в периоды вакуума власти, но с другой стороны, они ежедневно подвергаются унижению и насилию в рамках системы, мужской шовинистической по определению, такой как так называемое общество онората («почетное общество»).

Сосредоточив внимание на роли и деятельности женщин в семье Серрайно-Ди Джовине, клане Ндрангета, действующем в Милане с 1960-х годов, в этой главе будут проанализированы судебные документы процесса с участием членов клана и показания, любезно предоставленные Ритой Ди Джовине, свидетелем государства. Такие источники позволят создать конкретный образ женщин-мафиози, противоположный тому, который широко распространен в средствах массовой информации.

Ради краткости, но с риском чрезмерного упрощения в этой главе читателю не будут предложены теоретические соображения. Однако прежде чем приступить к рассмотрению дела, необходимо упомянуть факт, что женщины в Ндрангете всегда выполняли важные функции и были активно вовлечены в дела своих мужчин.

По словам Энцо Чиконте, автора важной книги «История Ндрангеты», документы судебных процессов над мафией в начале двадцатого века свидетельствуют о фактическом членстве женщин в ней посредством обрядов инициации. В 2000 году Миланский суд присяжных приговорил за связь с мафией женщину, которую члены клана Ндрангета называли сорелла д'Омерта («сестра в омерте», «кодекс молчания»), что свидетельствует о существовании термина, определяющего участие определенных женщин в обществе онората.

Высокий уровень участия женщин в Ндрангете является одной из характеристик, отличающих калабрийскую мафию от сицилийской. Это различие проистекает из различных структур двух преступных организаций. Ндрангета имеет горизонтальную структуру, ядром которой является кровная семья, в то время как Коза ностра имеет вертикальную структуру, основанную на семье выборов. Учитывая тот факт, что в Ндрангете мафиозная семья совпадает с естественной семьей, женщины считаются непосредственно функциональными не только в домашне-семейной сфере, но и в уголовно-трудовой сфере.

Клан Серрайно-Ди Джовине контролировал территорию вокруг Пьяцца Преальпи, площади на севере Милана, и занимался незаконным оборотом наркотиков (включая гашиш, кокаин, героин и экстази) и оружия. Последнее отправлялось в Калабрию, где родственники клана были вовлечены в междоусобицу, длившуюся с 1986 по 1991 год, войну, в которой семьи Серрайно, Имерти и Конделло выступили против клана Де Стефано.

В 1993 году три полицейские операции, получившие название Belgio по названию улицы клана и координировавшиеся Маурицио Романелли, прокурором миланского районного управления по борьбе с мафией (специальный сектор Уголовного суда, занимающийся исключительно преступлениями, связанными с мафией), привели к аресту почти всех членов клана. Расследования основывались на прослушанных разговорах, арестах, изъятии наркотиков, денег и документов, показаниях пентити (людей, ставших государственными свидетелями), международных запросах и автономных расследованиях уголовных отделов из других регионов. Среди многочисленных женщин, участвовавших в этом процессе, в данном исследовании будут рассмотрены те, кто представляет различные типологии и разные уровни вовлеченности в мафиозный консорциум.

Начнем с босса преступной организации Марии Серрайно, принадлежавшей к давней мафиозной семье из района Реджо-Ди-Калабрия. В 1960-х годах она иммигрировала со своим мужем, сыновьями и дочерьми в Милан, где начала нелегальную карьеру, занимаясь контрабандой сигарет и получением краденых товаров. В 1970-е годы ее торговля сместилась с сигарет на наркотики и оружие, и в нее была вовлечена вся семья. Ее старшие сыновья, Антонио и Эмилио, торговавшие угнанными автомобилями, помогли развить торговлю наркотиками благодаря контактам с иностранными преступниками, превратив свой небольшой бизнес в огромную международную торговлю.

Из свидетельств различных пентити, включая ее дочь Риту, следует, что Мария вместе со своим сыном Эмилио была лидером клана, осуществлявшим военный контроль над территорией вокруг Пьяцца Преальпи. Члены ассоциации мафии давали ей различные имена, такие как Нонна эроина («Бабушка Героин»), Мама эроина («Мамочка Героин») или просто Синьора («Леди»). Эта женщина обеспечивала общую работу ассоциации, распределяя товары среди других своих сыновей (то есть других партнеров) и собирая деньги у посредников.

Одно из самых интересных свидетельств о фигуре синьоры пришло от Луиджи Золлы, мужа дочери Марии Наталины, который сказал, что его теща поручила ему управлять Пьяцца Преальпи и что каждый вечер он должен был отчитываться перед ней о ходе работ на площади. Эта женщина управляла настоящей вотчиной, полностью признанной таковой другими преступными организациями, занимавшимися незаконным оборотом наркотиков в соседних районах. Даже поставщики наркотиков имели дело только с ней, не желая рисковать другими клиентами из-за страха репрессий. Фактически Мария также была признана виновной в заказе убийства наркоторговца, работавшего на семью и пытавшегося самостоятельно заняться бизнесом.

Другая центральная операция проходила в Испании и управлялась Эмилио Ди Джовине, организовавшим незаконный оборот наркотиков из Марокко в Англию и из Колумбии в Милан. Значение роли Марии как капы (леди-босса) становится очевидным из перехваченных телефонных разговоров, особенно тех, что велись между ней и ее сыном Эмилио, когда они обсуждали ход незаконного оборота наркотиков, как продвигаются продажи, собираются деньги для отправки за границу и поведение других членов семьи, которые должны были заплатить за полученное, прежде чем получить доступ к другим поставкам. Один из многих перехваченных телефонных звонков, раскрывших ведущую роль Марии, касался указания на ее власть по отношению к сыну Эмилио:

«Я не знаю, что, черт возьми, делает мой сын… Потому что он сказал мне, что ты должна… ты должна все организовать. Теперь ты делаешь это… но не выебывайся на меня, если я вычеркну Эмилио, для меня с ним покончено, потому что я уже взбешена… своими гребаными проблемами… ты занимаешься своими гребаными делами… Я тот, я кто должен прийти, когда ты разгрузишься… Я тот, кто должен прийти и присмотреть за своим гребаным бизнесом».

Этот разговор показывает превосходство Марии над ее сыном Эмилио; она позволяет себе открыто критиковать его поведение, напоминая, что без нее он ничто.

В соответствии с ее ролью руководителя ассоциации другие важные обязанности Серрайно включали контакты с коррумпированными сотрудниками правоохранительных органов и снабжение ассоциации оружием. Мария была приговорена к эргастоло (пожизненному заключению) за связь с мафией и убийство.

Еще одна интересная фигура для целей данного исследования – Ливия Де Мартино, жена Антонио Ди Джовине, а также невестка Марии Серрайно. Она также получила тяжелый тюремный срок в двадцать четыре года. Два аспекта делают историю Де Мартино довольно интересной. Во-первых, ее защита типична для женщин-мафиози; она заявила, что никак не связана с трудовой жизнью своего мужа, поскольку была всего лишь простой домохозяйкой.

Таким образом, она использовала стереотип, долгое время скрывавший активное участие определенных женщин в организованной преступности. Этот метод защиты становится понятным из цитаты, взятой из аргументации в пользу вынесения приговора: «В силу своей роли жены Антонио Ди Джовине обвиняемая по существу изложила свою защиту, утверждая, что ее отношения были отношениями между членами семьи и не имели ничего общего с незаконным оборотом наркотиков: что ее жизнь была посвящена заботе о своих детях и интенсивной юридической деятельности; благодаря этому она смогла приобрести квартиры и коммерческие предприятия».

Во-вторых, ее история важна, потому что, помимо участия в деятельности семьи (получение разделенных с мужем поставок кокаина и гашиша), у Ливии был свой собственный бизнес, она управляла незаконным оборотом наркотиков независимо от клана. Кроме того, она управляла баром, который использовался как место встреч членов клана, где они торговали людьми и принимали важные решения. Например, побег Эмилио Ди Джовине из больницы Фатебенефрателли был спланирован именно в этом учреждении.

Ливия также поддерживала отношения с государственными служащими организации и занималась прежде всего финансовой деятельностью ассоциации. Она была бенефициаром чеков от итало-американского наркотрафика семьи, имела счет в швейцарском банке и владела недвижимостью стоимостью в сотни миллионов лир, включавшей торговые центры, квартиры и другие помещения. Такие доказательства явно контрастируют с образом, который Ливия Де Мартино пыталась представить во время судебного процесса.

Еще одним действующим лицом преступной деятельности клана была дочь Эмилио Ди Джовине (и, следовательно, внучка Марии Серрайно), Мариса Ди Джовине, которая провела детство и юность в Англии со своей матерью-англичанкой в среде, далекой от культуры мафии. Несмотря на это, достигнув совершеннолетия, она решила переехать в Италию и участвовать в незаконной деятельности своего отца.

Мариса занимала должность «финансового посредника» от имени отца, управляя доходами от торговли людьми и участвуя в наиболее важных решениях об инвестировании денег, особенно на швейцарских рынках. Ее роль приобрела особое значение, когда отец находился в тюрьме; в течение этого времени она не только продолжала деятельность, связанную с финансовыми инвестициями, но и занималась передачей сообщений от отца членам организации и защитой его авторитета. Мариса отрицала эти доказательства не только в отношении себя, но и в отношении своего отца Эмилио, по ее мнению, несправедливо преследуемого, честного человека.

Из-за ее юного возраста и предполагаемого психологического подчинения отцу она получила более мягкий приговор (шесть лет), чем другие члены клана, поскольку ей были предъявлены обвинения только в связях с мафией, а отдельные эпизоды были проигнорированы.

Наконец, есть женщины, которых можно определить как последние звенья в цепи преступной организации. Это женщины из соседних районов, выполняющие незначительную, но чрезвычайно важную роль с точки зрения организации материально-технического обеспечения. Действительно, они предоставляют свои дома для сокрытия наркотиков, одалживают свои телефоны, чтобы избежать перехвата, и позволяют использовать свои дома для встреч.

По словам государственного обвинителя Романелли, эти женщины были полностью преданы своей соседке Марии Серрайно и считали ее своего рода благодетельницей. Таким образом, Ндрангета способна проникнуть в среду на такой территории, как Милан, даже с точки зрения общественного консенсуса, что является решающим аспектом способности организации осуществлять свою мафиозную деятельность.

И последнее, но не менее важное: обратимся к фигуре Риты Ди Джовине, старшей дочери Марии Серрайно, которая решила стать государственным свидетелем в возрасте тридцати шести лет, после того как была поймана с поличным в Вероне с тысячей доз экстази, украденных из дома для уплаты долга брату Антонио.

Реконструкция ее истории основана прежде всего на свидетельских показаниях, которые она любезно предоставила в апреле 1998 года. Слова Риты позволили изучить не только работу организации изнутри, но и менталитет мафиозной семьи и степень, в которой эти два аспекта тесно связаны. Пример Риты является хорошей иллюстрацией, потому что, с одной стороны, она была непосредственно вовлечена в незаконную торговлю мафиозного консорциума, выполняя квазируководящую роль в периоды вакуума власти, а с другой – решила начать все с чистого листа, сотрудничая со следственными органами из искреннего желания перемен.

Рассказ об истории ее жизни дает представление о трех темах, которые трудно проанализировать со стороны: роли женщин в Ндрангете; мотивах, побуждающих женщину сотрудничать с государством; и повседневной жизни человека, предоставляющего доказательства со стороны государства. В этой главе не будут рассматриваться аспекты, касающиеся женского пентименто («раскаяния», или процесса превращения в государственного свидетеля), на котором была основана значительная часть встречи, но вкратце проиллюстрируем то, что она рассказала о роли женщин внутри Ндрангеты как на севере, так и на юге Италии.

Рита подтвердила активную роль женщин в мафиозном братстве как в Ломбардии, так и в Калабрии, подчеркнув главную характеристику женской власти – что это власть не внешняя, а по сути. В отличие от мужчин, женщины менее заинтересованы во внешнем признании своей власти и больше – в ее осуществлении.

В связи с этой темой интересно наблюдать, как Рита описала властные отношения между своей матерью Марией и братом Эмилио: «Моя мать заставляла моего брата чувствовать себя боссом; она была той, кто всем заправлял, хотя внешне боссом был он. На самом деле вся власть принадлежала моей матери, потому что если она решала, что какую-то работу не следует выполнять, то работа не выполнялась».

По словам Риты, женщины обладали скрытой, но значительной властью и в Калабрии. Она определила свою тетю как generale in gonnella («генерала в юбке») и сказала о ней: «Она способна убить человека голыми руками». Рита наделяет свою мать качествами босса и связывает харизматические лидерские способности Марии с родословной, с принадлежностью к традиционной мафиозной семье. Она часто повторяла: «Это у нее прямо в крови, в ее венах».

Согласно рассказу Риты, женщины занимались многими видами деятельности по двум причинам. Во время мафиозных войн женщин никогда не трогают, поэтому в эти периоды они берут на себя дела, так как мужчинам приходится прятаться. Она добавила необычную деталь: когда мужчины хотели покинуть укрытия, они часто надевали парики, чтобы их приняли за женщин и не атаковали враги. Прежде всего женщины добывали оружие, которое доставляли с Севера, и передавали его своим мужчинам, скрывавшимся в подполье. По словам Риты: «Моя тетя и мои двоюродные братья делали все. Я тоже так делала, когда была в Калабрии».

Вторая причина, которую Рита привела для объяснения активной роли женщин, заключалась в том, что они подвергались меньшему контролю со стороны полиции. Таким образом, она подтвердила своего рода «врожденную безнаказанность» женщин из-за того, что до недавнего времени обществу, а следовательно, и следственным органам, было трудно рассматривать женщин как преступниц.

Другой вопрос касался так называемой традиционной роли женщины-мафиози, которая как мать прививала детям ценности мафии (dis). Чтобы выразить эту концепцию воспитания, Рита использовала глагол «inculcare» («вдалбливать» или «прививать»), что отражает акт укоренения набора ценностей, которые позже становятся нормой и помогают детям осуществлять преступную деятельность.

Что касается воспитания в «омерте» (кодексе молчания) в ее семье, она объясняет:

«Нас воспитали с этим дурацким менталитетом; ты никогда не скажешь “этот парень что-то украл”, никогда не говори так; ты должен молчать, большие неприятности, если ты это скажешь. Но я никогда не могла этого сделать; это правда, что иногда я видела, как мой брат украл тысячу лир, и сразу же говорила матери, меня за это сильно били… “Зачем ты мне рассказала?” Ты должен заткнуться».

Говоря об обучении вендетте, принятом и порой даже поощряемом женщинами, Рита рассказала эпизод с участием своих калабрийских кузенов: «Когда это случилось, умер мальчик, который рос со мной и моими кузенами, я плакала неделю. Но мои двоюродные братья этого не сделали. Напротив, они просто сказали: “Они убили его? Хорошо, завтра эти парни умрут”. Три дня спустя тех других парней больше не было рядом».

Подчеркивая активное участие женщин в незаконной деятельности, я не имею в виду, что женщины добились освобождения внутри Ндрангеты. Хотя женщины действительно много работают, они не свободны в выборе, так как мужчины в семье подавляют их индивидуальность и независимость. Поэтому важно отметить, что женщины, обрисованные Ритой, – это не только женщины у руля, провоцирующие кровную месть и организующие деятельность мафиозного консорциума, но и женщины, ежедневно подвергающиеся мужскому психологическому и физическому насилию. Например, хотя эти женщины распоряжаются большими деньгами, у них нет экономической независимости. У Риты не было банковского счета, в то время как у ее брата Эмилио были миллионы лир, которые он мог тратить на роскошь. Более того, что больше всего поражает, так это физическое насилие. Как рассказала Рита, Мария Серрайно страдала от насилия мужа, которое в этой среде считалось неважным: «Я видела, как мой отец бил мою мать; я могу гарантировать… он всегда бил мою мать, даже когда она была на девятом месяце беременности, он ударил ее метлой и сломал два ребра».

Рита сама стала жертвой насилия со стороны отца и братьев. Отец насиловал ее с девяти до девятнадцати лет, когда она забеременела. Рита позволила обнародовать даже этот частный аспект своей истории, чтобы повысить осведомленность о том, через что часто вынуждены проходить женщины в мафиозных консорциумах, управляемых мужскими предрассудками, где женщины считаются собственностью мужчин.

В заключение, хотя очевидное и предполагаемое равенство, достигнутое женщинами внутри мафиозного синдиката, может проявляться в сфере труда, оно отсутствует в индивидуальной сфере. Следовательно, процесс вовлечения растущего числа женщин в деятельность мафии является результатом псевдоэмансипации, а не истинного освобождения. Описанные эмпирические случаи помогают показать две стороны этого процесса: одну ложную, другую реальную. Но мы не должны быть обмануты этим фальшивым лицом; вместо этого мы должны снять маску, чтобы показать настоящее, подлинное лицо. Последнее представлено теми, кто делает судьбоносный выбор, сотрудничая с системой правосудия. История жизни Риты является образцовой в этом смысле, потому что она решила сотрудничать с судами в основном ради своих детей, чтобы разорвать цепь, передающую ценности мафии (dis) – выражение культуры, в которой доминируют мужчины.

В этой главе содержатся результаты анализа наиболее важных судебных источников, касающихся «Священной короны Унита» за период с 1991 по 2001 год. С методологической точки зрения были отобраны судебные материалы, соответствующие целям исследования, касающиеся разбирательств с участием женщин, замешанных и осужденных за преступления, связанные с мафией, и, в некоторых случаях, за другие преступления, непосредственно связанные с основными сферами интересов организации (торговля наркотиками, вымогательство, контрабанда сигарет, азартные игры и т.д.). Ознакомление с официальными документами для выявления наиболее значимых женщин, действовавших внутри синдиката, на основе их различных методов, ролей и функций выявило несколько случаев и помогло определить сходства и рецидивы наряду с различиями и особенностями, характеризовавшими роль женщин в этой преступной организации. Эта группа, хотя и схожа во многих аспектах с другими традиционными мафиозными объединениями (например, Ндрангетой и Коза нострой), возникла сравнительно недавно и, с культурной точки зрения, глубоко укоренена в современности.

После краткого ознакомления с организацией «Священная корона Унита», которая, несмотря на определение как «четвертая мафия», в целом неизвестна широкой публике, будут проанализированы девять дел, касающихся женщин, выполнявших определенные роли и функции внутри этой базирующейся в Апулии группировки.

Синдикат Сакра Корона Унита, возникший в Апулии в начале 1980-х годов, является примером того, как стратегические и организационные аспекты, типичные для традиционных мафиозных объединений, остаются действенными ориентирами для формирующихся преступных сообществ, глубоко укорененных в современности.

С конца 1950-х годов Апулия была местом проживания для нескольких лиц, чуждых местному контексту и тесно связанных посредством различных связей, с мафиозными организациями высшего уровня. В конце 1950-х, после закрытия свободного порта Танжер – одного из основных центров незаконной торговли на Средиземном море после Второй мировой войны – и упрощения процедур регистрации и изъятий, крупные многонациональные табачные компании перевели склады в порты Голландии и Югославии. Поэтому большинство контрабандистов сигарет отказались от «тирренского маршрута» в пользу «адриатического маршрута», где Апулия стала основным пунктом разгрузки ящиков с сигаретами для итальянского рынка. Отсутствие ассоциаций коренных народов сделало Апулию естественным местом для пересечения границы кланами Каморры и несколькими сицилийскими мафиози, которые могли использовать там особенно прибыльный рынок, практически свободный от местной конкуренции.

В течение следующих нескольких лет ряд правовых мер внес значительный вклад в изменение состава преступного мира Апулии. Институт soggiorno obbligato (принудительное переселение осужденных мафиози по решению суда) всего за десятилетие с 1961 по 1972 год привез в Апулию 212 человек из так называемых aree a rischio («районов риска», или областей традиционной деятельности мафии). Кроме того, в 1970-е годы тюрьмы в этом районе были переполнены заключенными из Кампании, принадлежавшими к рядам Nuova Camorra Organizzata, преступной организации, созданной Раффаэле Кутоло. Многие из этих последователей Кутоло были переведены в Апулию именно для того, чтобы избежать возможного распространения в тюрьмах продолжающихся столкновений между противоборствующими группировками Nuova Famiglia, возглавляемыми боссом Микеле Зазой, братьями Нуволетта и Антонио Барделлино, и Nuova Camorra Organizzata.

Кроме того, географические особенности Апулии представляли большой интерес с точки зрения использования ее стратегического потенциала: обширная прибрежная зона, территория, удобно связанная с основными автомобильными путями, ведущими в Центральную и Северную Италию, и несколько аэропортов среднего размера.

Очевидно, важность, масштабы и постоянство этих организаций показали, что с местным преступным миром существовала своего рода коммуникация и соглашение. Хотя и не организованные в стабильной, постоянной форме, они демонстрировали знание мест, людей и ситуаций, то самое «ноу-хау», необходимое для успешного налаживания бизнеса на незнакомой территории.

Взаимоотношения между этими различными субъектами – «приезжими» и «местными» – продолжались годами в атмосфере существенной гармонии без неоправданного вмешательства. Отношения с местным криминальным элементом из Апулии были мотивированы утилитарными целями; местные жители привлекались только во время особо сложных операций, контакты устанавливались непосредственно с отдельными лицами или небольшими группами, которые занимались контрабандой. Эта деятельность в силу своего характера требовала минимальной организации и по стратегическим причинам была сосредоточена в основном в районе Бриндизи.

Первые признаки перемен стали заметны, когда присутствие выходцев из Кампании приобрело значительные масштабы как внутри тюрем, так и за их пределами. Проект Кутоло был направлен на создание огромной, широко распространенной организации по всей территории, способной осуществлять массовый набор персонала даже за пределами своего региона. Каморристы немедленно попытались обосноваться на высших уровнях власти внутри тюрем, постоянно приставая к другим заключенным (особенно с просьбами о деньгах) и предлагая членство в своей организации, что на жаргоне каморры называлось legalizzazione («легализация»).

Наряду с заметным присутствием Каморры были установлены первые, особенно неожиданные контакты с несколькими ndrine из Ндрангеты в провинции Реджо-Ди-Калабрия, особенно в окрестностях Розарно и Синополи. Ндрангета уже сыграла важную роль в криминальной карьере Кутоло, который в свое время был «крещен» несколькими калабрийскими capibastone (местными боссами), и теперь обращала все большее внимание на соседний регион. Уже происходил обмен любезностями – в частности, в случае нескольких похищений – между появляющимися фигурами в криминальной среде Апулии и главными представителями Ндрангеты из Реджо-Ди-Калабрии; деловые отношения скреплялись ритуальным участием нескольких жителей Пулии в так называемых battesimi di sangue («крещениях кровью»). Эта сеть уз различного типа – доверия, бизнеса, ритуалов – сыграла определяющую роль, когда Sacra Corona Unita превратилась в автономное образование, наделенное собственной идентичностью и уважаемое в криминальной среде.

Тем временем давление Каморры в регионе становилось все ощутимее. Кутоло был полон решимости применить стратегию ассимиляции апулийцев. Он не только предоставил свободу действий своему авангарду в тюрьме для вербовки местных жителей, но и решил вмешаться напрямую, организовав серию встреч с конкретной целью «легализации» новых боссов для Апулии: так называемых capi-zona a cielo scoperto (в широком смысле «местные внешние боссы»). Примечательно присутствие, по крайней мере на одной из этих встреч, представителя Ндрангеты и представителя Коза ностры, что подтверждает факт продвижения ассимиляции преступных группировок в Апулии – по крайней мере на этом первом этапе – с согласия старых мафиозных объединений. Фактически эти встречи привели к созданию в 1981 году Nuova Grande Camorra Pugliese, официальной организации, особенно активной в окрестностях Фоджи, созданной по образцу своей материнской организации в Кампании, но со своей собственной иерархией командования. Эта новая ассоциация должна была объединить все группы, уже действующие в регионе, и составить автономную, параллельную структуру по отношению к группе в Кампании, хотя все еще подчиняющуюся ей экономически; соглашение предусматривало, что группа из Апулии должна была отдавать последователям Кутоло около 40 или 50% доходов от их незаконной деятельности. Легко увидеть, как этот режим подчинения мог создать напряженную атмосферу за очень короткое время. Беспощадные поражения Кутоло в Кампании во время войны между противоборствующими семьями Каморры с 1982 по 1983 год сильно ослабили гегемонию и престиж Nuova Camorra Organizzata, которая вскоре рухнула. Именно в этот момент самые авторитетные представители преступности Апулии решили открыто продемонстрировать свое недовольство. С помощью capibastone Ндрангеты они наметили новый курс, который привел бы к созданию нового образования, организованного на региональном уровне и полностью автономного от Каморры.

Эта группа была создана под названием Sacra Corona Unita по инициативе Джузеппе Роголи в тюрьме Бари 1 мая 1983 года (как записано в конфискованном у основателя дневнике) с целью блокирования попыток вербовки в тюрьму членов организации Nuova Camorra и «защиты» территории Апулии от ее проникновения; свою «легитимность» она получила благодаря призыву Роголи к калабрийцам Кармине Альваро и Умберто Беллокко, членам Ндрангеты, заключенным вместе с ним. Фактически, как указано в учредительном уставе Sacra Corona Unita, обнаруженном следователями, «SCU был основан … с помощью почетных спонсоров»; другими словами, с конкретной помощью нескольких представителей организованной преступности в Калабрии, которые, находясь в тюрьмах Апулии, наблюдали за формированием этой новой организации, признали ее законный статус и позволили ей автономно действовать на международной криминальной арене. Организационная структура Sacra Corona Unita, ее внутренний регулирующий аппарат, а также символические и ритуальные ориентиры были разработаны на основе точных указаний Ндрангеты.

Преднамеренное и своевременное создание этой ассоциации впервые предоставило местному преступному миру шанс коллективно участвовать в ведении незаконного бизнеса и воспользоваться огромными преимуществами от этого. Для тех, кто решил присоединиться к синдикату, членство в нем стало важной возможностью для социального восхождения в преступном мире. Создание альтернативной идентичности, во многих отношениях уникальной и сразу узнаваемой, было осуществлено путем сознательного присвоения символического и ритуального наследия, исторически принадлежавшего традиционным мафиозным организациям южной Италии, которые, по мнению многих, к тому времени полностью исчезли. Наряду с процессами модернизации в Апулии парадоксальным образом возникли (или были заимствованы и переработаны) элементы организационной модели, связанной с тайными обществами криминального типа, уходящими корнями во вторую половину девятнадцатого века. Стратегический потенциал этой модели стал отчетливо виден десять лет спустя, когда Парламентская комиссия по борьбе с мафией включила преступную деятельность в Апулии в число традиционных форм организованной преступности.

Основные функции женщин: курьеры и сборщики денег. Мы останавливаемся здесь, чтобы обсудить центральный элемент, который отмечал эволюцию синдиката Апулии с самого начала: тюрьму. Sacra Corona Unita зародилась как преступная организация, получившая объединяющее название, внутренний нормативный кодекс и общую иерархическую структуру внутри тюрьмы. Лидер-основатель Джузеппе Роголи был не только заключенным на момент создания организации, но и оставался в тюрьме весь последующий период. В течение последних пятнадцати лет та же участь постигла большую часть боссов и ключевых фигур группировки, действующих на контролируемых организацией территориях: Саленто и провинция Бриндизи, с некоторыми маргинальными группами на границе с провинцией Таранто. Таким образом, тюрьма стала не только основополагающим элементом этой новой преступной группировки, но и контекстом, в рамках которого со временем принимались наиболее важные решения, определялись виды деятельности и стратегии ее существования.

Неизбежно, тюрьма была главной точкой отсчета для всех тех, кто продолжал служить в организации за ее пределами, управляя важными предприятиями и разрабатывая общую преступную стратегию, которая гарантировала Sacra Corona Unita место рядом с Коза нострой, Каморрой и Ндрангетой в списке «традиционных» преступных организаций южной Италии.

Следовательно, тюрьма, по-видимому, также является источником вовлечения женщин в дела, бизнес и стратегию апулийской преступной организации. Заключение в тюрьму их родственников мужского пола (мужей, сыновей, братьев) стало событием, которое спровоцировало переход женщин от фазы молчаливого согласия и пассивной поддержки к фазе выхода из неопределенности пособничества и приобретения активной роли, а значит, и заметности. Согласно источникам, большинство женщин, привлеченных к Sacra Corona Unita, по-видимому, действуют как посланницы, связующие элементы между миром тюрьмы и внешним миром криминальной семьи, клана и ассоциации в целом.

Растущее присутствие женщин внутри преступной группы сформировалось как прямое следствие условной ситуации, которая, как и тюремное заключение, изначально была исключительной, но с течением времени становилась рутинной.

Учитывая их еженедельные встречи с родственниками в тюрьме, члены организации регулярно обращались к женщинам с просьбой передать записки, а позже получали информацию о результатах бесед или принятых решениях. Аналогичная динамика наблюдалась во время судебных процессов, где женщины почти всегда присутствовали, пользуясь возможностью пообщаться. В некоторых случаях их дома становились местами встреч, где решались важные вопросы, информация о которых позже передавалась заключенному.

В большинстве случаев роль курьера не требует особых качеств, кроме осмотрительности и способности уклоняться от проверок. Интересно, что хотя эти женщины и не были настоящими членами организации, именно их деятельность обеспечивала постоянную связь между миром тюрьмы и ассоциацией.

Однако другая функция, которую часто выполняют женщины в Апулии, совершенно иная. Помимо большей заметности, эта роль требовала особых личностных характеристик и представляла качественный скачок по сравнению с традиционной ролью связующего звена. Большинство проанализированных женщин играли роль сборщиков денег для различных видов деятельности организации или клана (торговля наркотиками, контрабанда сигарет, рэкет). Нет сомнений, что такого рода назначение привело к реальным изменениям в перспективах. В первом случае (посыльный) функция более или менее традиционна и иногда пассивна – женщина лишь запоминает и передает решения или транспортирует записки (sfoglie). Во втором случае (сбор денег) женщине прямо поручается сбор денежных сумм; ее роль становится явной, что приводит к признанию и легитимизации ее положения в глазах других членов. Она становится ориентиром для довольно большого количества людей, управляющих делами организации.

Однако анализ источников показывает, что эта позиция связана с ключевым условием: отсутствием мужчины, который либо находится в тюрьме, либо скрывается от правосудия, либо иным образом лишен возможности управлять своими интересами. Отсутствие мужчины напрямую определяет временное положение женщины.

Несколько проанализированных источников показывают, что большинство женщин, связанных с членами Sacra Corona Unita среднего и высокого уровня, выполняли именно эти две функции (посыльного и сборщика денег). В обвинительном заключении по делу Ады Бевилаква, родившейся в Козенце в 1939 году, матери Козимо Чирфеты из леччезской группировки Sacra Corona Unita, говорится:

[Она], связанная материнскими узами с Козимо Чирфетой, считавшимся одним из руководителей ассоциации, позволила использовать свой дом для собраний членов, включая скрывающихся от правосудия, информировала заключенных членов, в том числе своего сына, о преступных решениях, принятых свободными членами, и передавала «приказы» от заключенных на волю, используя встречи с сыном (некоторые из которых касались организации убийств)… Кроме того, она получала деньги от преступной деятельности ассоциации, включая незаконный оборот наркотиков и азартные игры, и распределяла их согласно указаниям сына.

Аналогичную роль исполняла Мария Розария Минджано, родившаяся в Лидзанелло (Лечче) в 1969 году, жена Маурицио Каньяццо, видного члена «леччезской семьи» Sacra Corona Unita, а ныне государственного свидетеля. В приговоре суда Лечче от 20 сентября 1996 года указано, что она способствовала деятельности организации, действуя посредником между тюрьмой и внешним миром, передавая сообщения, связанные с деятельностью и динамикой ассоциации, а также передавая и получая информацию во время судебных слушаний по делу ее мужа Маурицио Каньяццо и других… кроме того, получая деньги от незаконной деятельности организации, предназначенные для Каньяццо и других ее членов.

Некоторые случаи показывают, что нескольким из этих женщин удалось завоевать определенное уважение в организационной среде, хотя доступные материалы также предполагают, что уровень этого «уважения» проистекал прежде всего из их роли жены, дочери или сестры важных фигур внутри организации. Этот аспект возникает в случае Мануэлы Солаццо, 1970 года рождения, жены Козимо Пальмы, члена «бриндизийской семьи» Sacra Corona Unita (ее муж – ныне государственный свидетель). Она выступала связующим звеном между мужем в тюрьме и членами, руководившими незаконной деятельностью группы, и занималась сбором доходов от наркоторговли и контрабанды сигарет. Члены ассоциации относились к ней с большим уважением, сообщали о своих планах и спрашивали совета, чтобы не нарушать правила. Это уважение объяснялось тем, что она представляла и гарантировала связь с ее мужем Козимо Пальмой, признанным главой группы: информировать ее и советоваться с ней было способом держать Пальму в курсе событий и укреплять признание его сохраняющегося авторитета.

Информация из судебных материалов указывает на выявление третьей, менее распространенной, но особенно интересной женской роли в Sacra Corona Unita. Эти женщины непосредственно вовлечены в дела как «кровной», так и криминальной семьи. Не ограничиваясь сбором и распределением прибыли по инструкциям, они управляют ею напрямую, отдают приказы о видах деятельности, использовании рабочей силы и стратегиях, направленных не только на увеличение богатства группы, но и на укрепление ее власти и внутреннего консенсуса. Помимо традиционных ролей, их обязанности включают большую ответственность, связанную как с незаконной деятельностью, так и с внутренними механизмами власти. В некоторых случаях мы видим потенциальную эволюцию их функций: начав как простые посыльные, они постепенно брали на себя более важные задания, переходя от сбора прибыли к координации стратегий небольших групп и даже к консультациям при конфликтах между соперничающими группировками. Чтение судебных документов показывает, что одной из их постоянных забот является поддержание престижа и авторитета их родственников-мужчин, особенно в периоды интенсивных конфликтов.

Примером служит Доменика Бьонди (она же «Мимина»), 1952 года рождения, жена основателя Sacra Corona Unita Джузеппе Роголи. Ее роль внутри организации со временем становилась все более значимой. Согласно приговору Суда присяжных в Лечче от 23 мая 1991 года:

Роголи является руководящим элементом всей структуры, отдающим приказы всем сотрудникам либо через свою жену «Мимину» из Мезани, часто упоминаемую в телефонных звонках, либо через переписку, поддерживая таким образом постоянный контакт и обмен информацией.

Ее ключевая позиция заключалась в связующей роли между мужем в тюрьме и сообщниками на свободе. Встречи позволяли лидеру получать актуальную информацию о деятельности группы. Именно из-за этого положения «Мимина» стала ориентиром для членов, которым нужно было «сообщить новости старику [Роголи] и услышать его решения». Анализ показал, что она «была не просто бессознательным проводником информации, но заняла свое институциональное положение как элемент коммуникации». Результаты прослушки подтверждают, что ее функция включала точную передачу информации благодаря глубокому знанию контекста, гарантируя, что сообщения доходят «без искажений». В одном разговоре босс «леччезской семьи» инструктирует подчиненного, как передать информацию «Мимине» для Роголи, подчеркивая необходимость не просто изложить факты, но и разъяснить их, детализировать и раскрыть подоплеку. Помимо роли посыльного, Бьонди также занималась сбором «аггио» или «пениеро» – налога в размере 10 000 лир (около 5 евро) за каждый ящик контрабандных сигарет, выгружаемых на побережье Бриндизи, который затем доставляли ей люди Роголи. Обеспокоенная внутренними конфликтами, угрожавшими лидерству мужа, она, согласно показаниям свидетеля, предприняла шаги для демонстрации его силы, попросив одного верного члена явиться на массовый судебный процесс в Бриндизи в сопровождении группы поддержки. Это подтверждает ее роль как привилегированного контактного лица мужа, важного ориентира для членов, получателя платежей и ее способность замещать мужа в принятии решений, иногда самостоятельно инициируя действия, касающиеся жизни ассоциации.

Ситуация Антонии Калиандро, родившейся в Латиано (Бриндизи) в 1956 году, жены Сальваторе Буккареллы, главы бриндизийского отделения Sacra Corona Unita, похожа на ситуацию Доменики Бьонди. Она занимала активную позицию, не ограничиваясь ролью связующего звена между заключенным мужем и его партнерами, а непосредственно участвуя в деятельности организации. Ее роль проявлялась, например, в сборе платежей с контрабандистов за сигареты. Она участвовала в управлении этими деньгами, требуя от участников отчетов о платежах. Постоянно присутствуя на судебных процессах мужа, Антония выступала посредником в передаче сообщений о важных событиях и информировала членов о его решениях. Когда в конце 1998 года возник конфликт между группой Буккареллы и конкурирующей бандой, она напрямую вмешалась. Стремясь защитить интересы мужа и сохранить его лидерство, она сделала выговор противникам за враждебность и упрекнула их в неуплате взносов ассоциации. Ее участие в деятельности преступной группы мужа «постепенно росло по мере усложнения связей Буккареллы с другими членами и роста конфликтов с группами, оспаривавшими его превосходство». Здесь много общего с ролью Доменики Бьонди: обе женщины, по-видимому, приобретали большую самостоятельность в принятии решений, особенно в периоды кризиса организации и ослабления влияния их мужей.

В связи с этим из судебных документов выделяется еще одна фигура: Мария Розария Буккарелла, родившаяся в 1955 году в Бриндизи, сестра Сальваторе Буккареллы. В вынесенном ей приговоре говорится, что она была членом Sacra Corona Unita, поддерживая систематические контакты с заключенным Сальваторе Буккареллой, высокопоставленным представителем организации… участвуя в планировании преступных стратегий и принятии решений, получая инструкции и приказы от Сальваторе Буккареллы для членов его группы, обеспечивая их доставку, постоянно информируя Сальваторе Буккареллу о делах организации, обеспечивая сбор значительных денежных сумм с членов (денег, предназначенных для Сальваторе Буккареллы и других высокопоставленных представителей), поступающих от различной преступной деятельности, такой как контрабанда сигарет, незаконный оборот наркотиков и рэкет.

Согласно приговору, арест Сальваторе Буккареллы, ликвидация многочисленных аффилированных лиц, занимавших важные роли в семье Бриндизи, а также побег за границу или заключение в тюрьму других лиц «создали вакуум в деликатном организационном и управленческом профиле синдиката, вакуум, впоследствии заполненный конкретно благодаря деятельности Марии Розарии Буккареллы и Козимо Нигро [ее сына]». Хотя показания пентити никогда не указывали на официальное членство Марии Розарии в клане, «многочисленные точные сведения, полученные от следователей, свидетельствуют о последовательном, стабильном и эффективном участии» в деятельности преступной организации. Показания нескольких свидетелей со стороны государства утверждали, что она собирала денежные суммы от незаконной деятельности, управляла ими и делила с сообщниками, а также передавала приказы, информацию и инструкции от имени своего брата, находившегося в тюрьме. Они особенно подчеркивали ее полный контроль в управлении деятельностью от имени брата и прежде всего ее эффективное и безраздельное лидерство в криминальном контексте, вытекающее из совершенного знания всех сторонников и аффилированных лиц, их поведения, криминальных мотивов, часто направленных на наказание любого, кто может сгаррэре («выйти за рамки»), включая возможное устранение.

Ее роль была признана выдающейся в организации: содержание многих перехватов, особенно ее просьбы к другим относительно физического устранения родственников пентити, в дополнение к сбору и управлению прибылью от незаконного оборота, – все это определило ее как ведущую личность в клане и одновременно привело к крайне негативному суждению о ней как о личности. Приход женщин на деловые должности, связанные с управлением незаконной деятельностью группы, и их постепенное вовлечение в процесс принятия решений также, по-видимому, соответствует появлению некоторых примитивных характеристик моделей поведения архаичного типа. Это проявляется в их подстрекательстве к вендетте, поддержке кровавых практик для разрешения даже незначительных конфликтов или ссор, крайней фамильярности в обращении с оружием и орудиями разрушения, а также поощрении насильственных форм репрессий и обмана.

Как и в предыдущих случаях, здесь снова присутствуют различные оттенки, и идентификацию нескольких основных характеристик следует рассматривать скорее в идеально-типичном смысле, чем в абсолютных терминах; в конкретных случаях это часто приводит к смешению совершенно разных методов и типов операций. Например, есть случай с Орнеллой Томази, женой Джанни Торнезе, членом организации Сакра Корона Унита – связующего звена между различными доминирующими группами организации в Лечче, – которая в настоящее время является государственным свидетелем. В приговоре, вынесенном в отношении нее судьей по предварительному расследованию в суде Лечче, говорится, что она способствовала деятельности «Священной короны Унита», оказывая материально-техническую поддержку членам, систематически посещавшим ее дом (до и после совершения серьезных преступлений, особенно убийств), а также скрывающимся от правосудия членам ассоциации, сотрудничая в сокрытии оружия, наркотиков, улик и следов преступлений, даже лично заботясь об их устранении.

Другой интересный случай связан с Паолой Альтамура, матерью братьев Аппезо, главных представителей одноименной семьи Таранто. В приговоре Массимо Аппесо и семидесяти другим она была приговорена к шестнадцати годам и девяти месяцам тюремного заключения за участие в мафиозном сообществе «клан Аппесо», организованном для торговли наркотиками, рэкета и преступлений, связанных с сокрытием наркотиков и оружия. Изученные судебные материалы демонстрируют, как подчеркнули судьи, «фигуру решительной, кровожадной женщины, непосредственно вовлеченной в преступный мир». Эта мать шестнадцати детей, почти все из которых были замешаны в преступной деятельности, участвовала в вымогательстве рэкета, принимала решения о закупках оружия – раздавая его членам клана по необходимости – и была вовлечена в упаковку и торговлю наркотиками. Приговор также показывает, как женщина разжигала ненависть членов к конкурирующему клану – виновному в попытке выселить банду Аппесо из их района Ла-Салинелла в Таранто – и приказала одному из своих сыновей, признанному главе семьи, выбрать наиболее надежных для торговли наркотиками, настаивая на «устранении тех, кто показал себя неподходящим». Ее роль «посредника» между высшими боссами клана и базой членов подтверждалась частыми контактами с партнерами, которые обращались к ней, чтобы сообщить о преступной деятельности и общении с боссами кланов Джино и Николой Аппезо.

Особенно интересен случай Анны Аддолораты Де Маттеис Катальдо по прозвищу «Анна Морте» («Анна Смерть»), жены Луиджи Джаннелли, крупного представителя одноименной семьи из организации Sacra Corona Unita, действующей в южной части Саленто. В приговоре она вместе с мужем была приговорена к пожизненному заключению за отданный приказ об убийстве человека, связанного с кланом Джаннелли, преднамеренно и по низменным мотивам, связанным с конфликтами за господство в преступном мире и контроль над территорией для ведения незаконной деятельности, с целью содействия ассоциации и подтверждения их монопольного контроля над рынком наркотиков. Жертву отвели в изолированное место и убили. Впоследствии она также была приговорена к пожизненному заключению за подстрекательство к убийству Паолы Риццелло; во время засады ее двухлетняя дочь Анжелика случайно оказалась с матерью и тоже была убита. Жертва располагала информацией об ответственности Луиджи Джаннелли за убийство и была наказана за прошлые с ним отношения. Тело женщины сожгли и выбросили в цистерну. Тело ребенка было зарыто и обнаружено через восемь лет. Особенно интересный профиль вырисовывается из показаний свидетелей со стороны государства. Помимо роли связующего звена между мужем в тюрьме и членами организации, она, похоже, занимала руководящую должность, хотя и связанную с властью мужа. Именно она сообщала мужу о сгарри («промахах») членов клана, пытавшихся самостоятельно управлять преступной деятельностью на контролируемых территориях. Именно она подвергала испытанию сотрудников, считавшихся ненадежными из-за употребления наркотиков. По этому поводу следователи перехватили сообщения во время ее встречи с мужем в заключении. С целью дискредитации показаний государственного свидетеля и создания образа мужа как непричастного «Анна Смерть» проинформировала его о стратегии защиты: «Послушай, тогда, если они что-то знают и спросят меня… Ты считаешь моего мужа начальником, верно? Ты считаешь меня женой босса, так неужели жена босса, по твоему мнению, была бы настолько глупа, чтобы доверять какому-то долбаному наркоману; ты действительно так думаешь?»

Недавно Суд присяжных в Лечче вновь приговорил ее к двадцати двум годам тюрьмы за участие в преступном сообществе мафиозного типа, организованный оборот наркотиков и соучастие в вымогательстве, в частности за установку взрывного устройства с целью заставить владельца магазина платить и позволять забирать товар без оплаты. Приговор содержит точную информацию, подтверждающую ее руководящую позицию в клане. «Анна Смерть» была вовлечена во все незаконные дела группы, поддерживала эксклюзивные контакты с поставщиками героина и кокаина, давала указания о методах сбора денег с жертв рэкета и их назначении, а также о распоряжении средствами от наркоторговли, отдавала распоряжения о передаче денег сообщникам в тюрьме и их семьям для усиления внутренней «солидарности».

Две другие женщины были осуждены по этому же приговору: Аддолората Каранджело и Лучана Скарлино, соответственно, жена и дочь Джузеппе Скарлино (главы клана вместе с Луиджи Джаннелли), которые занимали ту же руководящую должность, что и Анна Аддолората Де Маттеис Катальдо в группе Джаннелли-Скарлино. Источники дают дополнительное подтверждение замещающей роли, которую взяли на себя эти женщины из-за тюремного заключения мужей. Это событие спровоцировало переход женщин к активной фазе непосредственного участия в преступной деятельности ассоциации – новаторской по сравнению с «традиционной» фазой – и продемонстрировало их способность управлять этой деятельностью, о чем свидетельствуют автономное принятие решений и инициативность, характеризовавшие их присутствие на криминальной сцене в основных ролях, которые они хорошо выполняли.

На основе анализа девяти отобранных случаев можно сделать несколько замечаний о роли женщин в «Священной короне Унита»:

Отсутствие мужчины – из-за тюремного заключения, скрывания от правосудия или невозможности свободного передвижения по своей территории – в большинстве случаев является существенным обстоятельством, создающим условия для появления четких функций и активной роли женщины в криминальном мире.

Следовательно, принятие женщиной определенных ролей и функций внутри преступной группы в большинстве случаев можно объяснить ситуацией, которая при продолжающемся отсутствии мужчины имеет тенденцию приобретать характеристики нормальности и становиться рутиной.

Имеющиеся данные в настоящее время не позволяют оценить, имеет ли место тенденция к институционализации роли женщины с течением времени; в связи с этим было бы интересно посмотреть, что происходит, когда мужчина возвращается из тюрьмы и способен выполнять свои обязанности.

Проведенный анализ указывает на наличие особых функций, выполняемых женщинами внутри «Священной короны Унита»:

1. Посыльный: связующее звено между тюрьмой и внешним миром, занимается доставкой сообщений заключенному члену семьи.

2. Сборщик денег: собирает денежные суммы от преступной деятельности и перераспределяет их среди сообщников.

3. Администратор: управляет определенной незаконной деятельностью или секторами криминального рынка.

4. Консильера («советник»): к ней обращаются за мнением или точкой зрения по вопросам текущих конфликтов с соперничающими бандами, внутренним разборкам, распределению власти в семье и т.д.

Следует иметь в виду, что эти женские роли приобретают идеально-типичное значение, так как в реальности наблюдается смешение характеристик и функций. Одним из особенно интересных аспектов анализа стало существование глубокой интеграции характеристик, ролей и функций, укорененных как в современных, так и в архаичных поведенческих моделях примитивного типа, превозносящих вендетту, вражду и кровавое насилие. Точно совпадая с самыми передовыми процессами модернизации, породившими Сакра Корона Унита, мы наблюдаем одновременное появление архаичных черт. С этой точки зрения традиция и современность здесь прекрасно сосуществуют.

Тема власти и символического доминирования, осуществляемого женщинами внутри мафиозных организаций, сложна для рассмотрения из-за скудости источников и отсутствия литературы. Среди множества подходов мы выбрали тот, который исследует сферу коммуникации, утверждая, что публичный образ женщин из преступного мира формируется и модифицируется посредством обмена информацией как внутри организации, так и за ее пределами.

Сфера коммуникации представляет особый аспект. Как обсуждалось ранее, вопреки распространенным идеям о молчании мафиозных организаций один из каналов, которые Коза ностра использует для осуществления власти и обретения легитимности, проходит через измерение символов и коммуникации. Соглашаясь с Вацлавиком и др. (1967), что отсутствие связи невозможно, это особенно верно для Коза ностры; без связи она не могла бы осуществлять территориальное правление или демонстрировать власть над контролируемыми территориями.

Хотя этот вопрос чрезвычайно интересен, мы опустим его дальнейшее обсуждение, так как он не является предметом данной главы. Однако стоит привести пример, иллюстрирующий силу коммуникационного процесса внутри мафиозных организаций, использующего слова, жесты, взгляды и молчание. Будучи секретной организацией, Коза ностра не игнорирует коммуникацию, особенно с внешним миром. Факты показывают обратное. Необходимость сохранять строгую секретность заставляет жестко контролировать коммуникацию, придавая значимость каждому жесту, взгляду и сигналу. Необходимость ограничить слова приводит к особой значимости сообщений изнутри сообщества.

Более того, природа тайны подразумевает аспект признания/предательства как внутреннюю диалектику и неотъемлемую необходимость; без этого организация не смогла бы достичь легитимности и просто не существовала бы извне. С одной стороны, имена членов и методы должны оставаться неизвестными, с другой – осознание извне существования организации и ее силы необходимо для признания ее доминирования. Для этого требуется общение. Само слово не является врагом секретных организаций. Более того, слова существуют.

Нандо Далла Кьеза (1988) оспорил предположение, что пресса сама по себе бросает вызов мафии и наносит ей ущерб. Он критиковал убеждение, что любое слово станет препятствием; он отметил, что Коза ностра нуждается в механизме культурного контроля для связи субъектов и буферизации общественного мнения. Далла Кьеза настаивал, что верить в обратное наивно, так как для мафии определенные слова так же важны, как и определенное молчание; и что слово нуждается в автономных центрах обработки, которые, хотя и не являются напрямую мафиозными, подпадают под ее систему контроля. Сектора прессы также могут принадлежать к этим центрам.

Расширяя обсуждение, можно сказать, что важные элементы повседневной жизни Коза ностры (общение, появление, демонстрация силы, передача послания, ведение дел, утверждение превосходства, воспитание детей) всегда требовали использования языков, кодов и форм коммуникации, ссылаясь на конкретную культурную перспективу, из которой она черпает силу.

Исследование ISPES начала 1990-х использовало образ концентрических кругов для представления коммуникации мафии, где диаметр круга обратно пропорционален сложности сообщения:

1. «Национальная цель» (большой круг): способна понять «форму», но не «суть» сообщения.

2. «Местная цель» (средний круг): население территории организации, обладающее культурными возможностями понять «суть», но не основные мотивы.

3. «Члены/сторонники» (малый круг): способны понять и форму, и суть, и мотивации сообщения.

Этот пример демонстрирует тщательный, порой навязчивый контроль организации над входящей и исходящей информацией, с использованием разных кодов в зависимости от цели. Центральное значение этого процесса для жизнеспособности организации особенно интересно, так как женщины часто руководят коммуникацией не только в чрезвычайных ситуациях, но и в повседневной рутине.

Возвращаясь к общей теме роли и власти женщин в мире мафии, если перенести обсуждение на преступный мир в целом, видно, что женщины играют здесь маргинальную роль. Помимо вариаций по видам преступлений (например, высокий процент женщин среди арестованных за магазинные кражи), факт остается: большинство преступников (около 80%) – мужчины.

Социологические исследования показали, что мир преступности – мужской мир; преступники, борцы с преступностью и судьи – преимущественно мужчины. Тамар Питч (2002) говорит о маскулините (мужественности как поле) и масколините (маскулинности как культурной модели), структурирующих этот мир. Лишь около тридцати лет назад возник вопрос о причинах этого доминирования и его значении для социального конструирования преступности. «Естественность» отсутствия женской преступности стала объектом изучения в основном благодаря «второй волне» феминизма.

Продолжающееся отсутствие интереса криминологов к женским девиациям может объясняться их политической незначительностью из-за малых чисел, что привело к убеждению в неважности их изучения. В социальном конструировании девиантности и исключении женского компонента следует помнить о влиянии биологического детерминизма (от Ломброзо до хромосомных теорий), долгое время мешавшего беспристрастному анализу.

При ближайшем рассмотрении вместо вопроса «почему так мало женщин-преступниц» логичнее спросить «почему так много мужчин-преступников». Девиантное поведение считается «нормальным», когда его совершают мужчины (хотя они – меньшинство среди мужского населения), а его отсутствие у женщин – «ненормальным», требующим объяснения. Маскулинность становится нормой (Бурдье 1998). Это проявление тонкой, интернализированной формы власти символического (Фуко). Определения девиантности и объяснения поведения женщины-преступницы отличаются, как и формы наказания. Согласно Питч (2002), низкое участие женщин в преступности, когда его объясняли, делали в биопсихологических терминах, интерпретируя как исключение – как среди конформистского женского большинства, так и среди преступности в целом (мужской).

Помимо оценки криминологических теорий гендера, важно подчеркнуть суждение об исключительности и ненормальности, обычно приписываемых девиантным женщинам. Именно потому, что преступление, совершенное женщиной, считается исключением, от нее требуется «исключительная» природа со всеми оттенками этого термина. Вообще, похоже, женщинам «не позволено быть плохими». Как следствие, подобно иммигранту, отмеченному двойным отсутствием, девиантные действия женщин считаются вдвойне коварными и караются двойным наказанием. Женщины не признаются субъектами, наделенными теми же правами в преступлении, что и мужчины.

Исследования Фриды Адлер и Риты Саймон отвергают гендерное объяснение женщины-преступницы, предполагая, что, за исключением насильственных преступлений, мужчины и женщины отличаются прежде всего количественно, а не качественно. Они показывают важность социальных детерминант и отрицают, что преступное поведение указывает на аномалии или патологии. Адлер (без эмпирического подтверждения) выдвинула гипотезу, что процесс эмансипации и ассимиляции женской модели мужской приведет к росту женской преступности и агрессивного поведения (не из-за «природы», а через маскулинизацию). Саймон подчеркивала, что доступ женщин к миру труда и карьере (законной и незаконной) также приведет к росту преступности среди женщин.

В других областях исследования рассматривались различные аспекты проблемы, концентрируясь прежде всего на индивидуальных и специфических аспектах. Среди них исследования о роли женщин как субъектов – жертв девиантности, порой темной и скрытой; исследования о реагировании на преступления и борьбе с преступностью; и исследования о вынесении уголовных приговоров. Существуют гипотезы о «рыцарских предрассудках» (Вишер, Керран, Крон и исследования Грациози о различиях в судебных разбирательствах в отношении женщин), «судебном патернализме» и мужском шовинизме. Важно отметить, что суровость наказания, назначаемого женщинам, выше, когда считается, что они поставили под сомнение традиционную роль; кроме того, женщины больше, чем мужчины, страдают от ложного применения патерналистских процедур, которые не признают их личное достоинство. Радикальные и марксистские феминистские теории подчеркивают глубокую социальную, экономическую и культурную дискриминацию, с которой сталкиваются женщины; экстраполируя женское поведение в отношении преступности (как преступников, так и жертв), эти теории предлагают глубокие культурные, социальные, экономические и судебные реформы как инструмент для адекватного решения проблемы женской девиантности (Чепмен, Гриффин, Кляйн, Радош, Дейли, Даннер и др.) (Уильямс и Макшейн 1994).

Наконец, еще одним моментом, требующим серьезного рассмотрения, является иной процесс социализации, предназначенный для женщин, мощный первичный социальный контроль, в основном состоящий в убеждении к конформизму, осуществляемый над молодыми девушками, которым запрещено гораздо больше видов поведения, чем их коллегам-мужчинам. В этом сценарии также можно понять причину приравнивания женской девиантности к патологии. Женская социализация в определенных аспектах и женский стереотип в других гарантируют, что многие женские девиации выражаются, интерпретируются и подавляются как психологические и психиатрические патологии. Женщины подвергаются психиатризации в гораздо большей степени, чем мужчины, благодаря фармакологическому лечению, а также выздоровлению в клиниках и стационарах (Питч 2002, 180). И снова за женщинами не признается достоинство ответственности; преступление может быть признано только в том случае, если женщина, совершившая его, низведена с роли реального человека до роли сумасшедшей (Гоффман 1961).

Итак, к проблеме женской девиантности следует подходить, рассматривая ее с более широкой и сложной аналитической точки зрения. Представленные до сих пор теории ограничены именно тем фактом, что они остаются в рамках криминологической перспективы без дальнейшего изучения и расширения вопроса, пересечения его со сценариями и сферами, в которых определяются роли женщин в нашем обществе.

Исходя из этих вводных соображений, я хотела бы проанализировать роль женщин в Коза ностра с точки зрения, с которой важным становится не только поведение, требующее наказания, но и – что превыше всего – пространство, отведенное другими и/или созданное автономно в мире мафии этими женщинами. Принятие этой точки зрения также поможет нам понять вес – я возвращаюсь здесь к важности коммуникации, – который несут процессы гетерорепрезентации и авторепрезентации женских ролей в Cosa Nostra (и вытекающее из них поведение, а также реакции на ожидаемое поведение). Итак, я возвращаюсь к первоначальным вопросам: Почему женщины играют маргинальную роль в преступности? Что определяет женскую маргинализацию? В нескольких интересных исследованиях на эту тему (Миникуччи 1987, 1989, 1996; Корнелисен 1977; Зиберт 1996, 1999) подчеркивался тот факт, что маргинализация женщин всегда определяется в противовес системе мужской власти. Последняя основана на контроле за общественными ролями, которые преимущественно, если не исключительно, призваны интерпретировать мужчины; вместо этого женщины зарезервированы для частной сферы, измерения социальной истории и повседневной рутины. Женщины также маргинальны, потому что – и я хотела бы подчеркнуть этот момент – они представлены таким образом в публичной сфере теми, кто обладает властью определять и представлять их: мужьями, отцами, политиками, журналистами, полицейскими и судьями, причем все преимущественно мужчины. Именно их общее отсутствие – и трудность появления – может объяснить тот факт, что когда женщина появляется в криминальных новостях, она предстает почти мифической и более могущественной фигурой даже по сравнению со своими коллегами-мужчинами. Красота или молодость здесь особенно важны. Подчеркивается порочность и жестокость. Легендарная аура, окружающая ее образ, служит оправданием того внимания, которое уделяют мужчины; в данном случае я бы имела в виду не временное делегирование власти, а скорее временное делегирование имиджа.

Благодаря исключительности побеждает предрассудок молчания и маргинализации, и немедленно создается другой: предрассудок разнообразия, непринадлежности к нормальному женскому полу. Это желаемое умолчание о роли женщин создает еще одну ситуацию, которая, в свою очередь, является причиной предубеждения, в котором оно укоренилось. Чтобы лучше сформулировать: женщин часто не видно именно потому, что им трудно уступить центральное место на сцене. Поскольку от них ожидается исключительное поведение в преступлении, не признаются «нормальные» преступные действия, которые преследовались бы по закону, если бы совершались мужчинами (Principato and Dino 1997). Вот абсурдная вещь: маргинальные фигуры, чтобы считаться нормальными, должны обладать исключительными характеристиками (это цена нормальности женщин); женская нормальность – или, скорее, то, что можно было бы считать нормой, – чтобы действительно стать частью нормы, должна представляться как… экстраординарное. Но мы забываем, что в вертикальных и иерархических структурах, таких как мафиозные преступные организации, лишь несколько фигур могут находиться наверху, поэтому вполне нормально, что среди них будет еще меньше женщин. Большинство – простые последователи и приверженцы, персонажи, которые никогда ни в кого не стреляют, но помогают организации существовать, предлагая помощь и укрывая беглецов, делая себя доступными для общения и передачи сообщений, сотрудничая в сборе денег на защиту или контролируя наблюдение; другими словами, все виды деятельности, в которых присутствие женщины может быть вполне терпимым и даже незаменимым, не говоря уже о более специфичных ролях, таких как обучение детей. Следовательно, чтобы понять сложность проблемы, мы должны разложить эту сложность на отдельные части и изучить явление путем определения типологий, субъектов и переменных внутри него.

Например, если бы мы хотели использовать переменную традиция/инновация, нам пришлось бы понять, насколько много старого сохраняется (или формируется новое) в организационной структуре мафии в том, что касается роли женщин: изменялось ли это и/или увеличивалось с течением времени. Особый интерес представляет один факт: хотя одной женщине в Италии были предъявлены обвинения по закону 416bis о борьбе с мафией в 1990 году, еще одной в 1991 году, десяти в 1992 году, девяти в 1993 году и шестнадцати в 1994 году, в 1995 году это число возросло до восьмидесяти девяти.

Кроме того, нам нужно спросить, можем ли мы изучить роль женщины внутри Коза ностра, ограничивая область нашего наблюдения конкретным контекстом мафиозной организации. Другими словами, анализ роли женщин в Коза ностра – и в сфере организованной преступности в целом – должен учитывать критическое наблюдение за трансформациями, которым подверглась роль женщин в различных обществах. Что касается женщин Коза ностры, обзор большого количества документов, исторических источников и других текстов привел к выводу, что роль женщины может быть изучена посредством анализа управления коммуникационным аппаратом; в отношениях – ни спонтанных, ни неосознанных – между видимостью и невидимостью; в отношениях между общественной и частной сферами; и в сфере субъективности (измерение, в котором выражается женское отличие).

Итак, давайте начнем с измерения видимости/невидимости, рассматриваемого как средство коммуникации само по себе. «Esse est percipi». Следуя предложениям Сальваторе Лупо (1993), я хотела бы использовать это высказывание ирландского философа Джорджа Беркли, чтобы объяснить свои рассуждения. Бытие, акт существования как известное и представленное существование, совпадает с восприятием. Это еще более верно в случае женщин и мафиозной организации. Поскольку они всегда занимали место внутри организации с центрально важными ролями, проблема их присутствия, их публичного существования поднимается только тогда, когда их образ выходит на поверхность, становится заметным и, следовательно, привлекает к себе внимание. Только тогда, видя их по телевизору или слыша, как они дают заявления или интервью в газетах, или обнаруживая в них жертв насилия или исполнителей преступлений, мы начинаем осознавать их присутствие и исследовать их роль.

Долгое время считалось, что женщинам нет места в мафиозной преступности. Столкнувшись с ситуациями, в которых были зафиксированы даже основания для наказания, было принято решение не применять уголовное законодательство, поскольку, как женщины, они считались неспособными действовать ответственно и автономно; судебные приговоры свидетельствуют о патернализме, упомянутом ранее (Principato and Dino 1997). Но это явление не было однозначным. Например, несколько женщин, замешанных в делах мафии, были признаны ненаказуемыми в ходе судебного разбирательства в 1983 году, хотя еще в 1904 году был сделан совершенно иной вывод. Затем, в 1999 году, приговор Кассационного суда в отношении женщин из калабрийской ндрины семьи Маммолити признал возможность того, что женщины также могут считаться полноправными участниками мафиозной организации, хотя и не имеют официального членства.

Социальное явление приобретает видимость и значимость, если оно воспринимается как таковое; оно представляет собой проблему (или преступление), если его каталогизируют в рамках этих парадигм. Это непостоянное внимание, также тесно связанное с общей недооценкой женской роли, определенно воспринимается преступными организациями, которые эксплуатируют женщин для выполнения определенных преступных операций без большого риска, именно потому, что женщины считаются менее подозрительными, чем мужчины.

Как сообщает Эухенио Фаччолла (Siebert 2002), в мафиозных организациях была зафиксирована новая тенденция: мафиози, как правило, не вовлекают в это своих сыновей и, следовательно, гораздо больше эксплуатируют положение женщин… Первая мотивация носит юридический характер, поскольку существуют законы, которые обеспечивают гораздо большую защиту женщинам, особенно если они матери маленьких детей. Так что женщине гораздо труднее подвергнуться аресту, чем мужчине. Тогда, даже в случаях возможного осуждения, вынесения приговора и тюремного заключения, женщины пользуются определенными юридическими льготами… Существует правовая система… которая полностью отличается от системы для мужчин. Вот почему они предпочитают использовать женщин. Другое обстоятельство заключается в том, что, например, в тюрьме было замечено, что некоторые заключенные передают своим женам записки, чтобы те передавали новости и отдавали приказы. Женщин редко обыскивают, но мужчин можно обыскать в тот момент, когда они выходят на улицу… Для обыска женщины нужен женский персонал… У них это очень хорошо получается, потому что они живут тюремной жизнью, они испытывают ее и знают ее лучше, чем мы, служители закона; поэтому они знают все недостатки; они знают все возможные лазейки.

Таким образом, мы можем констатировать, что женщины всегда занимали важное место в мафиозных преступных организациях; простая модель традиции/инновации сама по себе не работает. Меняются формы, но сохраняется центральное положение роли; меняются репрезентации, но не содержание.

Еще раз, мы не должны останавливаться на легких упрощениях, но оставаться открытыми для множества аспектов и уникальности событий. Применительно к женщинам из мафии кажется упрощенным говорить об «эволюции» их ролей как о процессе освобождения; мы не имеем дела с эволюционной тенденцией, но сложной социальной трансформацией в направлении, которое не так-то просто однозначно определить.

Сказав это, мы все же должны попытаться навести некоторый порядок в различных и амбивалентных функциях этих сюжетов и попытаться найти способ проводить тонкие различия и создавать совокупности вокруг ситуаций, обстоятельств и повторяющихся аспектов, не выдавая субъективности и специфики каждой истории. Поэтому здесь может быть полезно определить переменные, типологии и роли, которые… посредством процессов деконструкции и последующей реконструкции помогли бы вернуть явлению ту сложность, с которой оно заслуживает рассмотрения.

Первым шагом в этом направлении могло бы стать описание основных ролей, приписываемых женщинам в орбите мафии. В данном случае я имею в виду «нормальные» роли, выполняемые женщинами, нормальные в том смысле, что они не являются видами поведения, наказуемыми по закону, которые я намеренно пока оставлю в стороне. Среди множества возможных женских занятий основными функциями, выполняемыми женщинами-мафиози, являются следующие: женщины укрепляют связи между мафиозными семьями с помощью особых матримониальных стратегий; роль женщины занимает центральное место в процессах образования и социализации; важные отношения со священным, религией и Церковью, как правило, возлагаются на женщин-руководителей; роль женщин является стратегической в процессах коммуникации.

Женщины также являются средством поддержания респектабельного имиджа организации. Особенно среди мафиозной буржуазии, жены «людей чести» играют незаменимую роль в поддержании социальных отношений с политиками или профессионалами. Женщины, как правило, вносят свой вклад в придание организации нормального облика и, в силу этой предполагаемой нормальности, способствуют ее общему одобрению. Они являются фигурами, пользующимися наибольшим доверием (помимо любого другого предоставленного им представительства), и их привлекают в моменты реальной чрезвычайной ситуации и для выполнения задач, требующих большой ответственности, – от сбора платежей до управления кланом. Они также становятся символическими инструментами и жертвами в «трансверсальной вендетте» (перекрестной вендетте против ближайших родственников) и полезны для противодействия контролю со стороны полиции и судебных органов.

Работая в макросреде, мы можем использовать следующие переменные для деконструкции сложности и агрегирования особенностей, рассматривая эти аспекты как две стороны одной медали: виды преступлений с участием женщин; социально-экономические, личностные и профессиональные характеристики (возраст, род занятий, образование, социальный класс и т.д.); географическое положение, район рождения и/или проживания (например, западная или восточная Сицилия); уровень автономии от мужской власти и тип легитимации их поведения (отношения власти/авторитетности); наличие или отсутствие семейных связей с другими мафиозными семьями; взаимосвязь между общественным измерением и частной сферой.

Комбинации различных переменных могут приводить к интересным конфигурациям. Использование этой сетки может дать представление о сложной схеме явлений. Продолжая эту классификацию, мы могли бы продолжить изучение и деконструкцию некоторых из указанных областей, например путем сопоставления семейных отношений с поведением и возрастом женщин; затем мы могли бы выдвинуть гипотезу – среди множества возможных совокупностей – о различных типологиях субъектов. Одна из выявленных первоначальных типологий – это жены в соответствии с традиционным стереотипом; это женщины, которые действуют так, как от них «ожидают» внутри организации и за ее пределами. В основном это женщины старше пятидесяти лет, происходящие из мафиозных семей или сильно интегрированные в них; среди них Антониетта Багарелла, Саверия Бенедетта Палаццоло, Кармела Грация Миннити, Антонина Бруска и Розария Кастеллана.

Вторая типология включает женщин, которые являются активной частью персонала организации; в отношении них судебные разбирательства либо продолжаются, либо завершены; среди них Мария Филиппа Мессина, Джованна Санторо, Мария Стелла Мадония, Джузеппина Витале, Нунция Гравиано и многие другие. В другую группу входят довольно автономные и независимые женщины, способные проявлять собственную инициативу при поддержке или противодействии членов своей семьи, при необходимости даже идя вразрез с интересами мафиозной организации; среди них Маргарита Петралия, Карла Коттоне, Маргарита Гангеми и Пьера Айелло.

Если мы рассмотрим возрастную переменную, то увидим аналогичное поведение в группе женщин в возрасте от тридцати до сорока лет, часто выходцев из мафиозных семей. Их деятельность кажется более изменчивой; часты пересмотры позиций и конфликты; иногда они отрекаются от своих мужей, затем решают присоединиться к ним в сотрудничестве; иногда критикуют мафиозный синдикат, но тогда им нелегко интегрироваться во внешний мир; среди них случаи Розалии Базиле, Кончетты Ферранте, Джузи Спадаро, Анджелы Марино и Розанны Кристиано. Затем есть компаньонки/любовницы, которые порой оказывают гораздо большее влияние, чем законные жены (например, Рита Симончини и Элизабетта Скаличи). Наконец, мы не можем забыть длинный список женщин-жертв, убитых мафией: Франческа Читарда, мать, тетя и сестра Франческо Марино Маннойя, Кармела Грация Миннити, Розалия Пипитоне, Луиза Гритти, Пина Луккезе, Санта Пульизи и многие другие.

Мы также можем найти символические случаи, например тот, который произошел после ареста Вито Витале, эффективности которого в период его пребывания в бегах способствовало настоящее созвездие женщин на различных должностях высокого уровня: Джузеппина Витале (его сестра, ныне государственный свидетель), Роза Мораче, Джиролама Барретта, Джессика Скотт и Мария Рита Сантамария – все вращались вокруг него.

Мы видим, как мы все дальше отходим от судебной сферы и приближаемся к повседневной жизни и субъективности; другими словами, мы установили, что лишь наименьшая часть деятельности, осуществляемой женщинами внутри мафиозной организации, – следовательно, действия в поддержку организации – покрывается и карается законом. Одна из областей, подлежащих исследованию, – это становление роли молодых женщин, часто жен или сестер, которые более осведомлены и полноценно работают в организации как нечто большее, чем просто замена с исключительно временным делегированием полномочий. В некоторых случаях с этими женщинами продолжают консультироваться, несмотря на наличие мужчин, органично вписанных в мафиозное сообщество. Это явление следует анализировать не только в связи с освобождением женщин, но и в рамках более широкой концепции эволюции общества и преступной организации.

Теперь я перехожу к нашей попытке реконструировать изменение роли женщины в мире мафии с течением времени, особенно с точки зрения видимости/невидимости, связанной с государственным/частным аспектом управления властью. Со временем представление о женщинах-мафиози явно изменилось, как показывает наш систематический анализ двадцатилетних репортажей в прессе из нескольких национальных и региональных газет, разработанный в рамках специального исследовательского проекта. Первоначальное ознакомление с данными позволяет предположить, что присутствие женщин в газетах распределяется с течением времени, особенно в последние годы, таким образом, который кажется по меньшей мере полезным для нужд мафиозной организации. Новости, касающиеся женщин, всегда появляются в связи с волнами арестов и обвинений, и их роль представляется решающей, явной и осознанной. Одно можно сказать наверняка: женская роль мощна, интегрирована и организована, тесно связана с типологией и характеристиками организации, в которой она работает. В отличие от других международных контекстов, таких как Бразилия, где задействованы женщины из низших социальных классов (Frossard 2002), эти роли не сводятся просто к преступлениям, связанным с торговлей наркотиками, а распределяются по различным видам преступной деятельности.

Рамки, которые я установила в более ранней работе (Dino 2000), могут быть использованы здесь для объяснения длительного молчания о деятельности женщин-мафиози; в том эссе я обсуждала концепцию двойного исключения, когда женщины рассматриваются как иностранные фигуры в мире Коза ностра. Как женщины, они иностранки в силу своего пола, еще более изгнанные, потому что они женщины с юга Италии, и, наконец, вдвойне иностранки, потому что они женщины из южной мафии, исключенные обществом, формально состоящим только из мужчин, где господствует мужской шовинизм. Кстати, что поражает во многих заявлениях государственных свидетелей-мужчин, так это их согласие с умалением женской роли любой ценой; при сравнении того, что мужчины говорили о женщинах, с тем, что женщины говорили о себе, выявляется четкое различие между авто- и гетерорепрезентацией женской роли в мафиозных организациях.

Как женщины, они также являются инородцами в силу приписываемых им ролей и их социализации. Только отталкиваясь от этой точки зрения, мы можем использовать метафору иностранки (ссылаясь на Гоффмана) как основу для понимания женского присутствия в мире Cosa Nostra. Концепция Саяда (1999) относительно иностранки также применима к женщинам из мафии; их присутствие, их разнообразие, двоякое видение, которым они, кажется, обладают (Wolf 1993, 1996), их способность рассуждать в соответствии с логикой tertium datur подвергает их двойному исключению (если не тройному, учитывая переменную территориальной маргинальности); более того, женская сегрегация соответствует стандартам языковой и социальной изоляции и исключения из слова и присутствия (следует напомнить, что для Cosa Nostra присутствие – это власть).

Женское присутствие исключено внутри Коза ностры, и женщинам даже формально отказывают в шансе быть «плохими», но это исключение очевидно и соответствует отрицаемой (и неоднозначной) центральной роли их внутренней жизни. Кроме того, как упоминалось ранее, с точки зрения девиантности женщины не считаются равными мужчинам; внутри Коза ностры их девиантность является почти априорной; то есть «девиантность» женщины заключается в самом факте ее присутствия в обществе, которое ее исключает; кто знает, тогда не означает ли – меняя формулировку вопроса – для женщин такое же отклонение от нормы, как и для мужчин, вместо освобождения потерю своей автономии и субъективности.

Женщины, память, иностранцы, повседневная жизнь, горизонты различной значимости и коммуникативные измерения (Дино 2000), экспрессивность, сентиментальность: в конце концов, как отмечалось ранее, женская специфика (в том числе и в преступности) признается и, по-видимому, ценится и используется в некоторых контекстах. Даже попытка любой ценой преуменьшить роль женщин, когда существуют семейные связи с мужчинами или семьями мафии, настаивая на том, что их поведение мотивировано эмоциями, а не автономным выбором, кажется, терпит крах, поскольку одна специфическая черта Коза ностры, и даже в большей степени Ндрангеты и Каморры – центральное место семьи и наследственности как формы вербовки в организацию.

Возвращаясь к языковому исключению и исключению присутствия, можно также сказать, что модель временных доверенных лиц – это не более чем форма компромисса, которая позволяет мужчинам согласиться уступить центральное место женщинам, будучи убежденными, что именно они, мужчины, определяли выбор; упоминание временных доверенных лиц никогда не исходит от женщин, но всегда от мужчин, которые притворяются, что все находится под их контролем, мужчин, которые никогда не признают автономную и неделегированную роль женщин. Как явствует из глав этой книги, посвященных другим странам, женщины признаны только в качестве заместителей, фигур, действующих по приказу своих мужчин и вместо них; их авторитет признается только в том случае, если они ведут себя как мужчины, то есть они «плохие». Действуя вместо мужчин и подобно мужчинам, кажется, помогает женщинам забыть свою элементарную вину, свой первородный грех: быть женщиной. Их сила признана, но не их авторитет: источник их легитимации остается вне их самих, по крайней мере в публичном восприятии.

Итак, тогда перспектива освобождения должна быть пересмотрена, и мы должны спросить, кого следует считать освобожденным: женщин или мужчин (от их собственных стереотипов, превращающих предрассудки в реальность, которая изменилась без их ведома)? И что означает освобождение? И снова – учитывая концепцию идентичности и диалектику признания – что значит для этих женщин быть признанными? Как и в случае с иностранцем – человеком, у которого предположительно нет истории и памяти, – это, по сути, означает отказ от своего разнообразия, приспособление себя к образу, созданному другими, ношение одежды, которая ему не нравится, чтобы не ходить голым, рискуя прослыть сумасшедшим (Дино 2000).

В качестве первоначального взгляда с клинико-психологической точки зрения, в первом разделе этой главы представлен общий синтез, являющийся результатом многолетних продолжающихся эмпирических исследований. Следующий раздел развивает эту перспективу, представляя несколько теоретических разработок по теме женщин в Коза ностра. В заключительном разделе комментируется содержание настоящего исследования.

Клинико-психологические исследования в области психологии мафии начались в 1990-х годах. Однако некоторые психосоциальные, психодинамические (см. теории в «Чувственном мафиозо» Ди Марии и др., 1989, и «Пенсаре мафиозо» Фиоре) и социологические (Зиберт) исследования, наряду с другими общими вкладами различных дисциплин, уже начались в 1980-х годах. Настоящая клиническая работа стартовала с анализа психиатрических заключений первого в наше время члена мафии, ставшего государственным свидетелем, Леонардо Витале. Он был признан невменяемым, и в некоторых аспектах действительно был им, но его информация о Коза ностре оказалась правдивой за десять лет до Бушетты. Исследования характеризовались возможностью работы с эмпирическим материалом. За этим последовали более глубокие изыскания психологических проблем и историй мафиози, основанные на данных от юристов и магистратов, работающих со свидетелями со стороны государства, научных диссертациях по регионам с высокой концентрацией мафии, психологическом анализе судебных показаний, исследованиях менталитета и т.д.

Значительные перемены произошли, когда ряд психотерапевтов (психиатры, групповые аналитики и т.д.) начали проводить встречи и дискуссии в одной из наших частных практик. Эти специалисты начали работать с детьми из мафиозных семей, испытывавшими трудности вследствие кризисов в организации и семейной системе, включая сотрудничество с властями, аресты и сильную реакцию правительства после массовых убийств 1992 года. Таким образом, нам удалось собрать клинические данные о психологии мафии из первых рук: фантазии, внутренние переживания и семейные репрезентации членов семьи мафии. Впервые данные поступали изнутри мафиозного мира, и за ними могли наблюдать профессионалы в области психоанализа.

Наиболее распространенными психопатологиями, обнаруженными у этих молодых людей, были нарушения личности, приводившие к депрессии, наркомании, расстройствам личности и т.д. Их матери приводили этих молодых людей в психиатрические службы; отцы (находящиеся в бегах, в тюрьме и т.д.) никогда не вмешивались. Самый последний этап исследования состоял из углубленных клинических интервью с государственным свидетелем в рамках спонсируемых правительством программ защиты свидетелей, результатом которых стал последующий, порой методологический, анализ записанного материала. Продолжается исследование с использованием перекрестных интервью с отцами и сыновьями мафиозных семей.

Коза ностра – старая (по меньшей мере два столетия, следы обнаружены еще в девятнадцатом веке), хорошо зарекомендовавшая себя организация, способная к постоянным изменениям. Хотя ее глубокие территориальные и культурные корни уходят в западную Сицилию (в бывшую Валь-ди-Мазара), организация уже много лет оказывает эффективное влияние на всю Италию. Не теряя этих radici («корней», выражение, часто используемое государственными свидетелями), организация расширилась (например, в Соединенных Штатах), глобализовалась и наладила отношения с незаконной глобальной экономикой. В более ранний период эта организация была невидима, хотя и находилась на виду; государственный свидетель заявил, что они убивали людей спокойно, без спешки и с открытыми лицами. Организация иерархична и централизована. Ее правила строги, и те, кто вступает в контакт с организацией, должны помнить о них. Например, невозможно получить «услугу», какой бы очевидно «невинной» она ни была, выйти из организации, а затем разорвать с ней связи (политики и юристы, например, резко столкнулись с этой двусмысленностью или непониманием). Деньги и власть всегда были ее целями. Остальное – это литература, мифология (часто созданная самой мафией) и вымышленное кино. Все в этой сфере всегда было функционально связано с этим, включая ее внутренние этико-поведенческие кодексы, психическую структуру ее членов и организационную динамику. Ее специфика заключается в том, что она функционально связывает индивидуальную и семейную психику, подготовку мафиози, эмоциональные и супружеские узы, а также внутрипсихические и лингвистические корни с военной и корпоративной организацией, имеющей политические связи и преступные цели. Фактически Коза ностра всегда взаимодействовала с другими центрами силы: наиболее важными экономическими и политическими силами, о чем часто сообщали средства массовой информации, хотя сегодня тенденция не обсуждать это.

Коза ностра пускает свои корни глубоко на своей территории, которую она, как правило, полностью контролирует (например, для подтверждения своей роли сборщика налогов взимаются защитные выплаты), и в структуре семьи, как в широком, так и в узком смысле. Одно из открытий исследования – центральное место семьи, как внешней семьи и межличностной динамики, так и внутренней семьи, психического семейного поля, которое разделяют все члены в своей историчности, которое находится внутри каждого человека и структурирует его или ее идентичность. На самом деле, возможно, даже в большей степени, чем в аристократии, мафиози рождается в семье, имеющей для его мира фундаментальное значение (например, дяди); он отождествляет себя с этим и прежде всего воспринимается семьей как будущий мафиози, если мужчина, или жена мафиози, если женщина. Мужчина из мафии обычно женится на женщине из мафиозной семьи. Затем он вступает в Коза ностру и принимает участие в ней, навязчиво воспринимаемой ее членами как «семья». Как «семья», Коза ностра психологически переплетена с биологической и эмоциональной семьей; если когда-либо встает выбор между членами семьи и организацией (как трагически случалось во многих делах государственных свидетелей), мафиози (а также женщины-члены мафиозных семей) часто выберут Коза ностру. Есть ужасающее видео, на котором мафиози из Катании (инкогнито) записывает свои признания, намереваясь стать государственным свидетелем. Он беспокойный и агрессивный; он говорит на сильном сицилийском диалекте; и на заднем плане видно, как плачет его мать. Затем он видит, как в дверь входит его брат и стреляет в него. Видеокамера все это записывает. Самое ужасное, что его мать знала, что должно было произойти, и никогда не говорила ни слова.

Будущий мафиози проходит строгую подготовку. В детстве за ним наблюдает Коза ностра, и если он показывает, что ему можно доверять (например, если он сильный характер, никогда не позволяет другим детям командовать им, никогда не проявляет признаков девиантности – например, наркотиков, гомосексуализма, глубокой религиозности и т.д., – никогда не связывается с «плохой компанией» – самое главное, что родственники сбирри, как оскорбительно называют полицию на Сицилии из-за ее колониальной истории), затем его впускают в Коза ностру. Его просят провести время с каким-нибудь влиятельным мафиози, побродить по месту преступления, кого-нибудь избить, убить животное и, наконец, принять участие в качестве поддержки в убийстве. В прошлом, если все шло хорошо, его посвящали с помощью ритуала пунчиута (похоже, этого больше не происходит по соображениям безопасности): ему прокалывали палец, и крови позволяли капать на священное изображение, которое затем поджигали. Держа горящее изображение в руке, он затем заявлял что-то вроде: «Пусть я сгорю подобно этому изображению, если предам Коза ностру». С этого момента должна была начаться его жизнь убийцы и карьера в пирамидальной организации. Ему не допускаются ошибки, такие как провал в убийстве, страх, общение с людьми, которые чиаккьерны («болтуньями»), беспокоящие женщин из мафиозных семей, участие в деятельности без разрешения иерархии, наличие политических или деловых отношений, отличных от предписанных, женитьба на женщине, которой нельзя доверять, или проявление какой-либо слабости.

В отличие от того, что считалось ранее, женщины мафии всегда знали почти все о своих мужчинах, хотя официально они могли ничего не знать и ничего не говорить. Лишь недавно некоторые женщины из мафии лично взяли на себя социальную власть (они всегда делали это в неаполитанской каморре). Вся их власть сосредоточена в семейной сфере; как писал Фиоре, «У мужчин есть честь (без которой они потеряны и находятся в опасности внутри Коза ностры), тогда как женщины – это честь». В редких случаях, когда женщина ведет себя аморально (например, с другими мужчинами), члены семьи мужского пола должны наказать ее смертью (ср. фундаменталистский кодекс), иначе они сами будут признаны ненадежными (потенциально смертельное состояние). Но женщины – это не просто жертвы. Они живут так, как будто они всемогущи; они королевы, которым каждый должен отдавать дань уважения (семнадцатилетняя девушка однажды сказала психотерапевту: «Я могла бы ходить голой, и никто бы не посмел взглянуть на меня»); они очень богаты и имеют полную власть над образованием своих детей. Они гарантируют эмоциональное равновесие всей семьи, включая мужчин. Женщины мафии также весьма религиозны. На Сицилии некоторые священники вступили в сговор с Коза нострой, в то время как другие были убиты ею (организация была отлучена от церкви). С другой стороны, за исключением редких случаев, мужчины исповедуют религию ради видимости, как символ власти. В прошлом во время религиозных процессий для них были зарезервированы места в первых рядах рядом с представителями власти (Скарпинато 2000; Джордано 2000).

Еще один интересный факт, недавно выявленный в результате клинических исследований, касается секса. В отличие от того, что мы привыкли думать из мифов о мужественности, мафиози, похоже, не заинтересованы в сексе. (Были случаи, когда эротически-эмоциональные отношения с любовницей заставляли мафиози восстанавливать свою субъективность, порывать с Коза нострой и становиться государственным свидетелем.) Сексуальность в этом мире обычно ограничивается мимолетными сексуальными связями с женами и обществом «женщин распущенных нравов» как внешней демонстрации мужественности. Мафиози должен уважать свою жену (которая в корне сексуально подавлена), что означает, что у него не должно быть никаких других связей с общественностью. Сицилийская пословица «куманнари э меглио ди футтири» («командовать лучше, чем трахаться») буквально интерпретируется в этом мире (и, возможно, в других). Это означает, что власть Коза ностры над жизнью и смертью важнее эротически-аффективных отношений. (Капо-мандаменто [местный аутсайдер] из Коза ностры однажды сказал будущему государственному свидетелю: «Видите ли, я подобен Богу. Я могу решить, увидит ли мужчина солнце завтра утром».) Классическая концепция «сублимации» в данном случае кажется ограниченной. Это поднимает вопрос о том, была ли для некоторых людей власть (в данном случае тотальная власть) исторически «патологически» (с аналитической, а не социальной и институциональной точки зрения) более важной и психологически основополагающей, чем эрос и взаимоотношения.

В прошлом психотерапия с сыновьями и дочерьми из мафиозных семей не проводилась в частной психотерапевтической практике. Размышляя над настоящим исследованием, мы поняли, что мафия действительно присутствовала в нашей терапевтической работе на протяжении последних двадцати пяти лет. Но это присутствовало в снах, запугиваниях, которым подвергались чужие семьи, далеких семейных историях и присутствии культуры мафии. Матери «мафиози», у детей которых были проблемы, в противном случае обратились бы в службы психического здоровья. В период с 1995 по 2001 год исследовательские группы или под наблюдением наблюдали за десятками случаев. Отчеты об этом исследовании, как и в цитируемых текстах, были бы слишком длинными, чтобы представлять их здесь. Достаточно сказать, что: (1) она всегда рассматривала работу с личностями; как и во всех тоталитарных режимах, культура омерты и секретности (и, вероятно, тайных преступлений) Коза ностры никогда не допускала групповой терапии (хотя большинство терапевтов были групповыми аналитиками); и (2) построение психотерапевтической обстановки очень сложно как из-за патологии, так и из-за возможного семейного противостояния (как ни странно, выраженного только бабушками), а также, возможно, из-за опыта часто молодых терапевтов.

Мы также столкнулись с трудной клинико-теоретической проблемой с других точек зрения. Как возможно работать и управлять терапевтическими отношениями (с аналитической прозрачностью) с такими реальными, не поддающимися интерпретации элементами, как, например, страх получения информации об убийствах или слышание таких выражений, как «Если бы я уехал, мой отец мог бы приказать убить меня» или «Если бы он знал об этом, ты был бы в опасности», которые соответствуют действительности? Или из-за (воображаемого) страха терапевта, что Коза ностра может почувствовать угрозу из-за психотерапии, и реакции санитара больницы, проявляющего почтение и тревогу при появлении пациента?

Сколько случаев подобного рода могло бы поставить под сомнение хорошо проверенные теории и установки в этой области? Паранойя – повседневная психопатология мафиози (это также верно для фундаментализма, сталинизма, тоталитарных институтов и т.д.). Мафиози постоянно подозревает всех и вся; он боится заговоров против себя (даже со стороны других мафиози); ему трудно принять факты реальности; диффамация в этом мире эквивалентна не только психосоциальной, но и физической смерти. Однако для этого есть причина: «Смерть в этом мире всегда не за горами». Опрос государственных свидетелей стал экстраординарным опытом, начавшимся на анонимной площадке в присутствии сотрудников полиции, компетентных и с психологической точки зрения. Люди перед нами были «трагическими», подавленными персонажами, живущими в абсолютном одиночестве: те, кто сломал корни мощной идентичности и кто в определенный момент вызывал жалость, несмотря на осознание того, что они жестокие убийцы. Большая часть настоящего обсуждения основана на материалах этих сессий. Мы добавим лишь некоторые конкретные клинические данные. Например, эти люди совершали убийства без чувства вины, психологического конфликта, нарушений сна или психических проблем любого рода. Подобно спецподразделениям армии, и, возможно, в большей степени (поскольку обучение начиналось с рождения), они были практически механическими машинами смерти. Сегодня это разрушенные люди, разочарованные частым отказом членов семьи и друзей, неэффективностью (после многих лет действий) правительства в борьбе с мафией (хотя сопротивление магистратов и полиции продолжается), нападками влиятельных политиков и СМИ, а также возвращением «мира мафиози» (сицилийский фольклорист Г. Базиле отмечал: когда кто-то заявляет, что мафии нет, это значит, она повсюду).

Мы упоминали исследование методом группового анализа, имея в виду не терапевтические, а семейные группы, в частности методы понимания внутреннего мира и психопатологии через «субъективный групповой анализ» (Lo Verso 1994). Групповой анализ часто опирается на психоаналитические модели отношений матери и ребенка при рассмотрении внутреннего мира, признавая важность социального, но не устанавливая четкой клинико-теоретической связи между ними. Микроотношения считались значимыми внутри групп, но не для зарождения психической жизни и психопатологии. Это следствие недостаточного внимания к «семейному» вопросу как необходимому переходу, связывающему внутренний и внешний миры.

Мы считаем, что сегодня это следует рассматривать не как несоответствие (Далал 2002), а как неадекватность. Групповые, семейные, этно-психоаналитические и нейропсихологические исследования указывают на важность реляционных факторов для развития психики и психопатологии. Ло Версо (1991, 1995) писал о концепции «трансперсонального» – сверхличностных психических факторах, отложившихся во внутреннем мире (биологических, этно-антропологических, межпоколенческих, институциональных, социально-коммуникативных). Внутренний мир конструируется через нейрокогнитивное развитие, имитацию, идентификацию ребенка и «представление» о нем, формируемое сознательно и бессознательно миром, в котором он рожден (Napolitani 1987), прежде всего семьей (Pontalti 1998).

Концепция психического семейного поля под антропологическим влиянием важна для понимания центральной роли реляционных факторов. Это согласуется с биологией и развитием субъективности, но ограничивает наблюдение (возможно, из-за замкнутости аналитического кабинета и фокуса на индивиде без контекста) при рассмотрении людей, оторванных от своей истории, изначально связанной с другими. «Для нас групповой анализ – это рассмотрение человека в контексте отношений, где он родился и развивался». Никто не приходит из ниоткуда. Внутренний мир развивается через отношения. Это касается не только мафии; у всех нас был семейный мир. В мафиозных и фундаменталистских мирах семья «полная», не оставляя места для рефлексии, субъективности или автономии. Без этой модели мы не смогли бы исследовать феномен психики мафии, анализируемый только в контексте связи культуры, семьи, индивида и преступной организации. Почему в Шотландии нет психологии мафии? Почему индивидуалистические исследования дали мало? Исключает ли существование психических универсалий уникальную психическую историю? Развивается ли она изолированно в культурно-самобытном семейном мире? Наши исследования позволяют обсуждать комплексную модель, интегрирующую эти аспекты.

Не следует ли учитывать, что ребенок с рождения предрасположен к взаимодействию с внешним миром (Robertson 1999)? Или что отцы, матери, бабушки, дедушки, дяди, тети, братья и сестры (Brunori 1996) – люди с собственным психологическим миром, через который осуществляется намерение установить связь с новорожденным? Конечно, обсуждать мафиозо как изолированную монаду научно нелепо: личность мафиози формируется внутри него, создавая его психическую структуру. Мафиози – тот, кто он есть, потому что, как он сам определяет, является частью дерева, выросшего из корня; этот корень – ядерная и расширенная семья, сообщество, мафиозная культура и сама организация, целенаправленно конструирующая будущего мафиозо.

Опираясь на предыдущее и в широкой социокультурной перспективе, предлагаем схему структуры Коза ностры через ее идентичность: антропология семьи, контроль территории, психическая идентичность, политические и институциональные связи (Arlacchi 1983). Часто утверждается, что ключевой элемент психики мафии – аморальный фамилизм. Социологические исследования показали, как семейная культура ограничивает развитие индивидуальной свободы ради силы семьи. Психолого-клинический анализ выявляет отсутствие гражданской чувствительности, ставящей личную власть выше социальной; эго становится копией семейной системы. Это привело нас к «психопатологическому» расстройству индивида и окружения: «слабости» эго, ведущей к подчинению мафии ради защиты и статуса. Как в религиозном и идеологическом фундаментализме, «чувство мафии» использует замкнутую систему мышления, нетерпимую к разнообразию. Она определяет смыслы; использует символы, обряды как интерпсихические крючки; парадоксально эксплуатирует чувство общности. В ней задействована динамика символизации этно-антропологических событий, связанных с мифологией. Коды антропологической передачи, связывающие субъективное и коллективное, здесь глубоки. Это объясняет гипертрофированное эго с всемогущим семейным «Мы»; ключевая фигура – мать, психически владеющая жизнью и смертью детей. Для мафиози неуверенность – чувство, сплачивающее семью и насыщающее ее матрицу, что стабилизирует потребность в защите «семьи» (так члены называют Коза ностру).

Женщины всегда оставались за кулисами Коза ностры, хотя присутствовали в мифах и повседневности мужчин. Их отчуждение – ключевой элемент групповой сплоченности. Мафия – тайное общество, исключающее женщин из публичных ролей, хотя иногда использует их как инструмент. Женщины становятся товаром для обмена; как в старой аристократии, девственность невесты скрепляет союзы и кровные узы. Отношения односторонни: женщин эксплуатируют, доминируют над ними и держат в неведении о секретах организации. Идеология мафии консервативна: женщины ответственны за репутацию, сохраняющую фамилию и честь; жен уважают лишь социально. Их роль важна в рождении детей, но они должны оставаться в стороне от дел мужчин. Для мафиози довериться женщине – предать «почетное общество»; это подкрепляется гомофобной идеологией, отводящей женщинам второстепенную роль. Материнство позволяет женщинам почитаться и косвенно участвовать в делах мужчин через рождение сына. Их положение двойственно – между невмешательством и соучастием; осознавая подчинение, они знают о своей необходимости для функционирования организации. Если мафиозная идентичность – гипертрофированная мужская, то внутри организации отвергаются женские черты: честь, чувствительность, влюбленность, угрожающие закрытому мышлению. Но как женщины продвигаются при подчиненном статусе? Со временем они достигли «подпольной центральности», позволяющей активно влиять на стратегии мафии (включая большее право на общение).

Эти изменения позволили исследовать механизмы и динамику женской организации, увидев женщин не только как верных своим мужьям, но и как хранительниц противоположных ценностей: псевдорелигиозных (укрепляющих святость семейного союза) и ценностей передачи мафиозных кодов. Как отмечает Ди Мария (1997), «женщины представляют основополагающее ядро психологической структуры организации».

Матери придается «божественное» значение; они лишены сексуальности, «незапятнанны» – поэтому сицилийцы часто изображают женщин порабощенными жертвами, живущими в тени. Их отношения ограничены семейной сферой; они одиноки, изолированы от окружения. Их дети – «нерожденные младенцы», появляющиеся без перерезания пуповины, узники материнского кодекса, не допускающего альтернатив; матери руководят всем, что делается «во имя матери». Материнский кодекс обеспечивает защиту, тогда как отцовский вызывает страх: отцы контролируют, наказывают и подавляют конфликты (Барон и Ло Версо 2003). Когда общение с отцом невозможно, ребенок ищет утешения у матери. Мир «мафиозных чувств» – это мир правил и символов; мафия – «Великая Мать», дающая защиту; мафиози владеют властью смерти; дом – царство семьи, а мать – его правительница. Женщины пассивны, впитывая напряжение мужчин для сохранения семьи.

Фигура женщины амбивалентна: социально порабощена мужской властью, но представляет власть в семье через матриархальную функцию определения будущего детей. Мать может подтолкнуть сыновей к насилию (например, мести), увековечивая семейную культуру, а дочерей – к роли матерей, обеспечивающих целостность семьи. Женщины мафии прячутся за видимым подчинением, доминируя на территории; амбивалентная фантазия о матриархате, характерная для Южной Италии, маскирует природу мужской «защиты» женского мира и рационализирует недоверие мужчин к женщинам.

Гендерная идентичность – отправная точка принадлежности к культуре мафии, лишенной чувств, но переполненной эмоциями; принадлежность к Коза ностре – удостоверение мужского рода. Описывая женщин-мафиози, модель фокусируется на связи индивидуальной, семейной и коллективной психологий, обращаясь к исторической матрице. Мафиозная семья заменяет семью происхождения, организуя ментальную вселенную субъекта и направляя бессознательные отношения с внешним миром (Ди Мария и Лаванко 1995). Социальное играет определяющую роль: самость обретает ценность в «групповых» отношениях. Психическая вселенная раскрывается через проекции в социальное, создавая порочный круг взаимовлияния (Ди Мария 1994). Разум связан с сетью отношений, сформировавших его; эго запутано в «принадлежности» и «другом». Мафиозная культура эго включает семейное «мы» как психическую идентичность; семейная тайна контролирует целостность системы (Ло Версо 1998).

Исследования подчеркивают роль женщин как «объектов-институтов» (Fiore 1997), воплощающих ценности и коды мафии. Передача ценностей, моделей отношений и аффектов – прерогатива матерей, укрепляющая их центральную роль. Это углубляет пропасть между мужской силой и женской динамикой, соответствуя стандартным ролям сицилийской культуры: мужчины – власть, женщины – «Великая Мать» (в юнгианском смысле).

В свете сказанного, интерпретационные модели анализируют связи в этом контексте. Межличностные отношения в мире мафии характеризуются симбиозом «мать – ребенок», порождающим привязанность или депрессию. Догматизм мафиозного мышления подчиняет все формы выражения в обмен на защиту системы. Быть женщиной здесь – быть носителем неприкосновенных ценностей; даже отрезанные от организации, они незаменимы. Женщины – хранительницы материнского кодекса; доминируют в выборе мужчин и достигли важных ролей. «Великая Богиня» – всемогущая мать, распределяющая жизнь и смерть.

Девушек в Коза ностре контролируют с детства, воспитывая для брака с «человеком чести». Их положение решающе для расширения власти мужей. Мафиози – «бунтарь» для внешнего мира (отрицающий законы), но «консерватор» внутри группы (хранитель тайны и призрака матери от внешних угроз – Siebert 1994).

Женская вселенная Коза ностры эволюционирует, демонстрируя изменения. Процесс субъективизации затрагивает жен, дочерей и сестер мафиози. Четкое разделение ролей: одни женщины (не просто «матрица семьи») побуждают мужей уйти из жестокости; другие – хранительницы культуры смерти – отрекаются от ставших pentiti (свидетелями).

Первые – невольные сообщницы, подчиненные менталитету, считающему женщин «источником неприятностей»; чем эмансипированнее, тем опаснее. Закрытое мышление отвергает разнообразие (Принципато и Дино 1997). Женское тело центрально в стратегиях территориальной власти – ius copulandi (по судье Де Франциски) как соглашение, подчиняющее женщин мужчине, хотя их психическое равновесие гарантировано женщинами (Siebert 1994). Образ «порабощенной жертвы» сменился «сообщницей-хранительницей тайн». На судах женщин, хотя и соучастниц, часто оправдывали или мягко наказывали, признавая их подчиненное положение.

Исключительная важность женщин (матерей, жен, сестер) – в их влиянии внутри организации. Их статус отражает мафиозную иерархию; став pentito, мужчина лишает их этого, вызывая презрение.

Исследования имеют эмпирическую цель: анализировать мафию не только как преступную систему, но с «антропо-психического» аспекта. Женщинам отведена ключевая роль в обеспечении психического равновесия мужчин, возможно, потому что матери придают смысл психической жизни. В книге «Сложная динамика социальных отношений» анализируется перенос моделей мышления извне вовнутрь, создавая идентичность. Становление индивидуальности подразумевает разрыв с семейной «групповой» матрицей. Реляционная парадигма выявляет психопатологию как расстройство индивида, семьи и среды.

Психические феномены динамичны: в сфере, развивающейся от порядка к хаосу, статичное мышление невозможно. Когнитивный акт – непрерывное структурирование эмоций и представлений. «Чувство мафии» динамично, вовлечено в трансформации организации и людей. Джованни Фальконе отмечал: «Мафия состоит из людей с потребностями, желаниями и поведением, эволюционирующими во времени» (Фальконе и Падовани 1991).

«Семейный» аспект фундаментален: у семьи есть своя идентичность, многоперсональная психическая история, психологическое поле, формируемое культурой. В мафии внутренняя (психическая) семья, семья происхождения и мафиозная «семья» совпадают, создавая тотализацию фундаменталистского типа.

Особенность психики мафиози – семейная тайна, ведущая к «общей» омерте. Существенная черта – взрывная реакция на pentiti, заинтересованность женщин в сохранении чести и, по Фиоре, гендерные различия. Эти соображения вносят вклад в изучение «чувства мафии», особенно при сотрудничестве психодинамики с другими дисциплинами. Женщин воспитывают как «божественных» матерей, но, как жена Гаспаре Спадаро, они могут терпеть насилие, не имея права голоса. За фигурой жертвы скрывается женщина с неоспоримым господством.

Если роль женщин в Коза ностре проясняется, как интерпретировать данные о женщинах в преступных организациях в иных контекстах? Опираясь на известную нам ситуацию и подход Инграски (женщины-свидетели «вносят больший вклад в описание женского мира мафии, чем мужчины»), предлагаем комментарии для изучения:

1. «Священная корона Унита», Каморра, Ндрангета отличаются от Коза ностры. Ндрангета основана на кровных узах, Коза ностра – на иерархии. В Каморре женщины – дерзкие публичные фигуры; подчинены в быту, но берут командные роли, используют мужской язык. Их роль в психологических переломах и сотрудничестве фундаментальна. Удивительно, что члены группировок переодевались женщинами для побега. Возможно ли это на Сицилии, где ставят под сомнение сексуальную идентичность? Или случаи семейного насилия?

2. Итало-американская мафия более узнаваема через криминальную историю и кино. Женщины «американизировались»: сексуально и экономически заметны, не маргинальны. Эволюция отбора (от этничности к прагматизму) и роль иммиграции требуют изучения.

3. Социальная роль женщин в других итальянских/международных контекстах более открыта: они командуют, вмешиваются, менее порабощены. Это снижает фундаментализм, упрощая структуру организаций.

4. Семейная роль менее тоталитарна, что влияет на идентичность (меньшее наложение эго на «мы»). Ситуация в Китае (по некоторым данным) схожа с сицилийской: «аристократический» отбор, крепкая семейная база, слияние идентичности с ценностями, централизованно-децентрализованная структура, подчинение семьи организации.

5. Разделение «моральных» ценностей семьи и организации характерно для Коза ностры (отцы – «образцовые»). В международных группах это менее выражено.

6. Связь женщин с сексуальностью и честью акцентирована в средиземноморской культуре (через тело). Требует сравнения с мусульманскими/восточными контекстами.

7. Международные исследования не позволяют экстраполировать психодинамические элементы (отношения с родителями, инициацию, мифы). На Западе преобладает «гангстерский» аспект, где женщины – полноправные участницы. Полезна ли наша схема для других контекстов – вопрос будущих исследований при контактах с женщинами этих регионов.

Настоящий отчет формулирует гипотезы о роли женщин в преступных организациях. Заключение – предисловие к дальнейшим изысканиям. Учитывая нехватку данных, исследовательская гипотеза объединяет структурные характеристики женской преступности с эволюцией организаций. Предлагается аналитическая модель для интерпретации сценариев и прогнозирования развития преступных групп в связи с женщинами на руководящих ролях.

Как и в любом предварительном исследовании, один вопрос ведет к другому. Одно из первых наблюдений заключается в том, что литература о женщинах и мафиях рассматривает женские роли, когда таковые существуют, по отношению к мужским ролям (матери, жены, дочери и любовники). Эта же литература в меньшей степени посвящена описанию женских ролей внутри мафиозной организации (лидерские роли, рабочие роли и т.д.). В конце концов, в этой литературе предлагается преобладающая интерпретирующая гипотеза о том, что женщины играют вспомогательные роли в мафиозной организации, в то время как мужчины занимают руководящие должности. Эти второстепенные роли, как правило, трансформируются, когда босс-мужчина оказывается в тюрьме или мертв, не имея непосредственного преемника.

Этой интерпретации отдают предпочтение, поскольку она согласуется с культурной моделью разделения гендерных ролей (мужской шовинизм), которая, по-видимому, является преобладающей культурной моделью мафиозных преступных организаций. Эти наблюдения подводят к следующему вопросу: соответствует ли дихотомия ролей между женщинами, выполняющими оперативные и вспомогательные функции, и мужчинами, выполняющими руководящие роли, реальным ситуациям или представляет собой стереотип, подпитываемый отсутствием информации, учитывая, что информация руководствуется стереотипом? Проще говоря, можем ли мы взглянуть на роль женщин по отношению к другим переменным, связанным с типологией, структурой и делами преступного сообщества, не позволяя себе погрузиться в соглашение о том, что женские роли соответствуют рабочим/вспомогательным функциям, а мужские роли соответствуют управленческим и лидерским функциям? Тот факт, что женщины берут на себя управленческие/лидирующие роли в отсутствие мужчин, прямо подтверждает, что роль женщин в мафиозных организациях отражает разделение гендерных ролей. Хотя частично это верно, есть место для дальнейшего рассмотрения.

Второй вопрос касается взаимосвязи между переходом женщин с рабочих должностей на руководящие и структурой преступной организации, в которой эти роли выполняются, и/или структурой рынков, на которых действуют эти преступные организации. Схематично мы задаемся вопросом, переходят ли женщины с рабочих должностей на руководящие, по мере того как мы переходим от простых организаций к сложным, и насколько это также может быть связано с организацией, работающей на рынках, требующих более сложных навыков и инструментов.

Третий вопрос касается взаимосвязи между мобильностью ролей женщин и жесткостью/гибкостью преступной организации, к которой они принадлежат.

Схематично мы задаемся вопросом, будут ли роли женщин все больше и больше смещаться с рабочих/вспомогательных функций на управленческие/лидерские должности в зависимости от уровня жесткости иерархии или организационной гибкости преступных организаций.

Криминологическая литература помогает нам понять, почему рабочие/вспомогательные роли чаще встречаются в иерархических организациях, а управленческие/лидерские – в более гибких, таких как молодежные банды или небольшие ассоциации.

1. Arlacchi, P. (1992). Gli uomini del disonore. La mafia siciliana nella vita del grande pentito Antonio Calderone. Milan: Mondadori.

2. Basile, G. (2001). Sicilia, L’isola che non c’è. Palermo: Dario Flaccovio Editore.

3. Bourdieu, P. (1996). Sulla televisione. Milan: Feltrinelli.

4. Bourdieu, P. (1998). Il dominio maschile. Milan: Feltrinelli. (Также указано как Bourdieu, P. (1998). La domination masculine. Paris: Édition du Seuil).

5. Brown, D., & Zinkin, L. (1996). La psiche e il mondo sociale. Milan: Cortina.

6. Brunori, L. (1996). Gruppo di fratelli. Rome: Borla.

7. Campelli, E., et al. (1992). Donne in carcere. Milan: Feltrinelli.

8. Castells, M. (Ed.). (2000). End of Millennium. Oxford: Blackwell. (Указана глава: Castells, M. (2000). “The Perverse Connection: The Global Criminal Economy”).

9. Ciconte, E. (1992). ‘Ndrangheta dall’Unità a oggi. Rome-Bari: Laterza.

10. Ciconte, E. (2001). “Mi riconobbe per ben due volte”. Storia dello stupro e di donne ribelli in Calabria (1814–1975). Alessandria: Edizioni dell’Orso.

11. Cornelisen, A. (1977). Women of Shadows. The Wives and Mothers of Southern Italy. New York: Vintage Books.

12. Dalal, F. (2002). Prendere il gruppo seriamente. Milan: Cortina.

13. de Cataldo Neuburger, L. (Ed.). (1992). Chiamata in correità e psicologia del pentitismo nel nuovo processo penale. Padua: Cedam.

14. de Cataldo Neuburger, L. (1996). La criminalità femminile tra stereotipi culturali e malintese realtà. Padua: Cedam.

15. De Gregorio, S. (1983). I Nemici di Cutolo. Naples: Tullio Pironti.

16. Di Lorenzo, S. (1989). La donna e la sua ombra. Naples: Liguori.

17. Di Lorenzo, S. (1996). La grande madre mafia. Psicoanalisi del potere mafioso. Parma: Pratiche Editrice.

18. Di Maria, F., et al. (1989). Il sentire mafioso. Milan: Giuffrè.

19. Di Maria, F., & Lavanco, G. (1995). A un passo dall’inferno, sentire mafioso e obbedienza criminale. Florence: Giunti.

20. Di Maria, F. (1997). Il segreto e il dogma: percorsi per capire la comunità mafiosa. Milan: Franco Angeli.

21. Dino, A. (2002). Mutazioni. Etnografia del mondo di Cosa Nostra. Palermo: La Zisa.

22. Dino, A., & Meli, A. (1997). Silenzi e parole dall’universo di Cosa Nostra. Il ruolo delle donne nella gestione dei processi di comunicazione. Palermo: Sigma Edizioni.

23. Elshtain, J. B. (1991). Donne e guerra. Bologna: il Mulino.

24. Faccioli, F. (1983). I soggetti deboli. Milan: Franco Angeli.

25. Faccioli, F. (1991). Regolazione e devianza. Sociologia e questione criminale in Italia. Milan: Franco Angeli.

26. Falcone, G., & Padovani, M. (1991). Cose di cosa nostra. Milan: Rizzoli.

27. Falcone, G., with Padovani, M. (1993). Men of Honour, the Truth about the Mafia. London: Warner Books.

28. Feo, F. (1989). Uomini e Affari della Camorra. Naples: Edizioni Sintesi.

29. Fiore, I. (1997). Le radici inconsce dello psichismmafioso. Milan: Franco Angeli.

30. Foulkes, S. H. (1990). Selected Papers. London: Karnak.

31. Forgione, F., & Mondani, P. (1994). Oltre la cupola. Massoneria, mafia, politica. Milan: Rizzoli.

32. Foucault, M. (1970). Le parole e le cose. Milan: Rizzoli. (Original work published 1966).

33. Foucault, M. (1976). Sorvegliare e punire. Nascita della prigione. Turin: Einaudi. (Original work published 1975).

34. Foucault, M. (1977). Microfisica del potere. Turin: Einaudi.

35. Goffman, E. (1959). The Presentation of Self in Everyday Life. New York: Doubleday Anchor.

36. Goffman, E. (1961). Asylums. Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates. New York: Doubleday Anchor.

37. Gribaudi, G. (1999). Donne, Uomini e Famiglie, Napoli nel Novecento. Naples: Ancora.

38. Jedlowski, P. (2000). Storie comuni. La narrazione nella vita quotidiana. Milan: Bruno Mondadori.

39. Jedlowski, P. (2002). Memoria, esperienza e modernità. Memorie e società nel XX secolo. Milan: Franco Angeli.

40. Koonz, C. (1996). Donne del Terzo Reich. Florence: Giunti.

41. Longrigg, C. (1997). Mafia Women. London: Chatto & Windus. (Также указано как Longrigg, C. (1997). L’altra metà della mafia. Milan: Ponte alle Grazie).

42. Lo Verso, G. (1994). Le relazioni soggettuali. Turin: Bollati Boringhieri.

43. Lo Verso, G. (1998). La mafia dentro: psicologia e psicopatologia di un fondamentalismo. Milan: Franco Angeli.

44. Lo Verso, G., & Lo Coco, G. (Eds.). (2003). La psiche mafiosa. storie di casi clinici e collaboratori di giustizia. Milan: Franco Angeli.

45. Lo Verso, G., Lo Coco, G., Mistretta, S., & Zizzo, G. (1999). Come cambia la mafia. Esperienze giudiziarie e psicoterapeutiche. Milan: Franco Angeli.

46. Lopez, O. (1995). Criminalità organizzata in Toscana. Non solo “media” per l’opinione pubblica. Florence: Edizioni Regione Toscana.

47. Lupo, S. (1993). Storia della mafia dalle origini ai nostri giorni. Rome: Donzelli.

48. Madeo, L. (1994). Donne e mafia. Vittime, complici e protagoniste. Milan: Mondadori.

49. Minicucci, G. (1989). Qui e altrove. Famiglie di Calabria e Argentina. Milan: Franco Angeli.

50. Morcellini, M., Ronci, D., Avallone, F., & De Leo, G. (1986). Mafia a dispense. Stili della rappresentazione televisiva (Vols. 1–2). Rome: ERI – Edizioni RAI.

51. Nania, G. (2000). San Giuseppe e la mafia. Palermo-Florence: Ed. della Battaglia.

52. Napolitani, D. (1987). Individualità e gruppalità. Turin: Boringheri.

53. Pitch, T. (1989). Responsabilità limitate. Milan: Feltrinelli.

54. Principato, T., & Dino, A. (1997). Mafia donna. Le vestali del sacro e dell’onore. Palermo: Flaccovio.

55. Puglisi, A. (1998). Donne, mafia e antimafia. Palermo: Centro siciliano di documentazione “Giuseppe Impastato”.

56. Robertson, R. (1999). Il cervello plastico. Milan: Rizzoli.

57. Sayad, A. (1999). La double absence. Paris: Édition du Seuil.

58. Schwarz, G. (2000). Una donna al suo fianco. Le signore delle SS. Milan: il Saggiatore.

59. Schutz, A. (1979). Saggi sociologici. Turin: UTET.

60. Sergi, P. (1991). La “Santa” violenta. Cosenza: Edizioni Periferia.

61. Siebert, R. (1994). Le donne, la mafia. Milan: Il Saggiatore.

62. Siebert, R. (1996). Mafia e quotidianità. Milan: Il Saggiatore.

63. Siebert, R. (1996). Secrets of Life and Death, Women and the Mafia. London: Verso.

64. Siebert, R. (1999). Cenerentola non abita più qui. Uno sguardo di donna sulla realtà meridionale. Turin: Rosenberg & Sellier.

65. Zagari, A. (1992). Ammazzare stanca. Autobiografia di uno ‘ndranghetista pentito. Cosenza: Edizioni Periferia.

66. Barone, R., & Lo Verso, G. (2003). “Storia di un padre.” In G. Lo Verso & G. Lo Coco (Eds.), La psiche mafiosa: storie di casi clinici e collaboratori di giustizia (pp. …). Milan: Franco Angeli.

67. Corso, P. (1996). “I contenuti e la passione di questo incontro: ‘Alle donne non è consentita l’aggressività’.” In AA.VV., Dal materno al mafioso. Ruoli delle donne nella cultura delle mafie. Atti del Convegno tenutosi a San Gimignano il 30 e 31 ottobre 1994 (pp. 17–36). Florence: Edizione Regione Toscana.

68. Dalla Chiesa, N. (1988). “Silenzi e manipolazioni della grande stampa.” Micromega, 4, 35–46.

69. Di Maria, F., & Lavanco, G. (1999). “Mafia e codici familiari. L’ombra della madre.” Psicologia Contemporanea, 155 (September/October), 28–35.

70. Di Maria, F., Falgares, G., & Lo Coco, G. (2002). “Lo straniero. Il pentito di mafia tra ingroup e outgroup.” Psicologia Contemporanea.

71. Di Maria, F., Lavanco, G., & Menarini, R. (1995). “Sindromi depressive, etniche e sentire mafioso.” Archivio di Psicologia, Psichiatria, Neurologia, LVI (5/6).

72. Di Maria, G., & Lo Coco, G. (2001). “Mafia and group matter. A special way of feeling and thinking.” Forum, 9 (1).

73. Dino, A. (1996). “La mafia nei silenzi e nelle parole delle donne.” Segno, XXII (172 (February)), 36–56.

74. Dino, A. (1998). “Donne, mafia e processi di comunicazione.” Rassegna Italiana di Sociologia, XXXIX (4), 477–512.

75. Dino, A. (2000). “Donne di Cosa Nostra.” Nuove Effemeridi, XIII (50 (II)), 74–91.

76. Dino, A. (2001). “Ritorno a Mafiopoli. Conversazione con Felicia Bartolotta Impastato.” Meridiana, 40, 43–73.

77. Faccioli, F. (1983). “L’immagine della donna criminale.” Dei Delitti e delle Pene, I (1), 110–133.

78. Fiandaca, G. (1997). “La discriminante sessuale tra paradigmi giudiziari e paradigmi culturali.” Segno, XXIII (183 (March)), 19–28.

79. Graziosi, M. (1993). “Infirmitas Sexus. La donna nell’immaginario penalistico.” Democrazia e Diritto, XXXIII (2 (April—June)), 99–143.

80. Lombardi Satriani, L. M., Madeo, A., & Meligrana, M. (1977). “Il ruolo della donna nella mafia.” Quaderni del Mezzogiorno e delle Isole, XIV (42–43).

81. Lo Verso, G. (1995). “The individual and the transpersonal.” Group Analysis, 2.

82. Lo Verso, G., & Profita, G. (1991). “The group analytic model of the functioning of the inner world.” Group Analysis, 4.

83. Maniscalco, M. L. (1993). “Mafia e segreto. Meccanismi sociali della segretezza e criminalità organizzata.” Quaderni di Sociologia, XXXVII (5), 93–109.

84. Marletti, C. (1993). “Mass media e criminalità organizzata.” In AA.VV., Criminalità, istituzioni e società civile. Fatti, cause, norme e procedure. Atti del Convegno svoltosi a Firenze il 9/10/11 maggio 1991 (pp. 108–117). Florence: Edizioni della Giunta Regionale Toscana.

85. Minicucci, G. (1987). “Essere e apparire: Note sulla condizione femminile nella realtà e nella rappresentazione di una comunità calabrese.” Donne e società, 26–27.

86. Minicucci, G. (1996). “Conservare, riprodurre, progettare: la memoria femminile.” In M. Bettetini (Ed.), I signori della memoria e dell’oblio. Florence: La Nuova Italia.

87. Pitch, T. (2002). “Le differenze di genere.” In M. Barbagli & U. Gatti (Eds.), La criminalità in Italia (pp. 171–183). Bologna: il Mulino.

88. Pontati, C. (1998). “I campi multipersonali e la costruzione del progetto terapeutico.” In M. Ceruti & G. Lo Verso (Eds.), Epistemologia e psicoterapia. Milan: Cortina.

89. Scarpinato, R. (2000). “Il dio dei mafiosi.” Micromega, 19.

90. Tribunale di Napoli, La VII Sezione. (1976). Sentenza nei confronti di Ammaturo Umberto + 5, RG 1359, RG 4990–11–75, 24–2–76.

91. Tribunale di Napoli. (1985). Sentenza nei confronti di Saviano Sabato + 143, RS 2012/83, 1367/83 + RG, 2243/83, 30–3–85.

92. Tribunale di Napoli. (1998). Ordinanza custodia cautelare in carcere nei confronti di Donnarumma Gemma +2, n. 71/98.

93. Tribunale di Napoli. (1999). Ordinanza custodia cautelare in carcere nei confronti di Bocchetti Giuseppe + 34, n. 996/99.

94. Alfonso Ferrara Rosanova (son of Alfonso Rosanova, boss of Sant’ Antonio Abate). (2002, January 3). [Interview]. Salerno, Italy.

95. Boemi, Salvatore (Procuratore della Repubblica di Reggio Calabria). (2002, April 4). [Interview]. Reggio Calabria, Italy.

96. Eugenio Facciolla (Giudice del Tribunale di Catanzaro). (2001, November 19). [Interview]. Catanzaro, Italy.

97. Salvatore Migliorino (former member of the Gionta clan of Torre Annunziata). (1997, August 22). [Interview]. Procura di Napoli, Naples, Italy.

98. Donne Killer. (2002, May 29). Ultimissime, 1.

99. Il Mattino. (1992, November 4).

100. Il Quotidiano. (1995, August 13).

101. Il Quotidiano. (1995, September 27).

102. Il Quotidiano. (1995, October 13).

103. Il Quotidiano. (2000, April 7).

104. Gazzetta del Sud. (1986, May 16).

105. Gazzetta del Sud. (1994, February 17).

106. Gazzetta del Sud. (1997, May 27).

107. AA.VV. (1996). Dal materno al mafioso. Ruoli delle donne nella cultura delle mafie. Atti del Convegno tenutosi a San Gimignano il 30 e 31 ottobre 1994. Florence: Edizione Regione Toscana.

108. Barbagli, M., & Gatti, U. (Eds.). (2002). La criminalità in Italia. Bologna: Il Mulino.

109. Commissione parlamentare d’inchiesta sul fenomeno della mafia e delle altre associazioni criminali similari. (2000). Relazione sullo stato della lotta alla criminalità organizzata in Calabria (XIII legislatura). Rome.

110. EURISPES – Osservatorio permanente sui fenomeni criminali. (1995). ‘Ndrangheta: dalla tradizione mafiosa alla nuova evoluzione criminale. Rome.

111. Istituto di Studi Politici Economici e Sociali (ISPES). (1992). Il linguaggio della mafia. Una riflessione dell’Ispes sui percorsi della “Comunicazione” mafiosa (Osservatorio permanente sulla criminalità in Italia. 80 Indagine). Rome: Author.

112. Lo Verso, G., & Lo Coco, G. (Eds.). (2003). La psiche mafiosa. storie di casi clinici e collaboratori di giustizia. Milan: Franco Angeli. (Уже указана как книга № 44, но содержит отдельные главы, процитированные в тексте: Barone & Lo Verso.)

113. Mafia. Meridiana. Rivista di storia e scienze sociali. (1990). № 7–8.

114. Priulla, G. (Ed.). (1987). Mafia e informazione. Padua: Liviana.

115. Ingrascì, O. (1997–1998). La mafia e le donne: nuove ipotesi di ricerca [Master’s thesis]. Università degli Studi di Milano.

116. Ingrascì, O. (2002). Women in the ‘Ndrangheta: The Serraino—Di Giovine Case [Research report/Chapter]

117. Frossard, D. (2002). Il ruolo delle donne nella criminalità organizzata in Brasile [Paper]. Palermo. (Также: English translation, “Women in organized crime in Brazil,” this book).

118. Gilinsky, Y. (2002). Il ruolo delle donne nella criminalità organizzata in Russia [Paper]. Palermo. (Также: English translation, “Women in organized crime in Russia,” this book)

119. Massari, M., & Motta, C. (2002). Il ruolo della donna nella Sacra Corona Unita: alcune riflessioni a partire dall’analisi delle fonti giudiziarie [Paper]. Palermo, 28 June. (Также: English translation, “Women in the Sacra Corona Unita,” this book).

120. Otomo, R. (2002). Il ruolo delle donne nella criminalità organizzata in Giappone [Paper]. Palermo. (Также: English translation, “Women in organized crime in Japan,” this book)

121. Rossi, A. (2002). Il ruolo delle donne nella criminalità organizzata in Argentina [Paper]. Palermo. (Также: English translation, “Women in organized crime in Argentina,” this book).