Я ДУМАЛ, ЧТО в джунглях восточной Империи невыносимо жарко, но, сидя на носу маленькой лодки, плывущей по каналу, и чувствуя, как по лбу стекает пот, я решил, что на севере, без сомнения, гораздо хуже. Последний отрезок нашего путешествия был почти полностью затенен густыми кронами деревьев, но даже из самой прохладной тени подлеска постоянно поднимался пар, как будто весь мир вот-вот закипит. Мое синее пальто Юдекса за три дня пропиталось потом от воротника до манжет, да так сильно, что на том месте, где я сидел, оставались мокрые отпечатки. Не самое приятное первое впечатление я произведу на офицера, который меня ждал.

Мы в последний раз повернули и, наконец, подошли к набережной Ярроудейла. Даже в этот ранний час пирсы были окружены судами: крошечными рыбацкими баркасами, громоздкими баржами, веселыми устричными коггами — и несколькими совсем необычными, таких я никогда раньше не видел.

Я разглядывал их, когда мы приближались к пирсам. Это были громоздкие плоскодонные лодки, к бортам которых были прикреплены толстые стенки из каменного дерева; тем не менее борта сверкали на солнце искрами от кованого железа. Я понял, что они были утыканы наконечниками стрел, глубоко засевшими в дереве, древки были расщеплены или срезаны. Казалось, что всего несколько мгновений назад каждое судно выдержало с полдюжины залпов. Странное зрелище в таком тихом месте.

Я сошел на берег, закинув сумку на плечо, и остановился на оживленной набережной, высматривая имперского офицера, назначенного встретить меня здесь.

Но никто не появился. На причалах было полно рыбаков, распутывающих сети, полуголых и худых, обожженных солнцем. Было много нищих, грязных, со спутанными волосами, которые сидели на краю набережной, склонившись в поклоне, как религиозные просители. Было много инженеров, возвращавшихся с каналов настолько измазанными в грязи, что едва можно было разглядеть их фиолетовые униформы. И последними были многочисленные воины-апотекали, которые стояли на страже, накинув на плечи свои алые накидки и крепко сжимая в руках копья, наблюдая за толпой суровым, проницательным взглядом.

Я заметил их позы, их напряжение. Странно видеть, что на охрану назначают апотов: обычно они больше заботились о настойках и реагентах. Я снова взглянул на потрепанные бронированные лодки, выстроившиеся вдоль пирсов, и спросил себя, что же на самом деле происходило здесь, в портовом городке Ярроудейл.

Я прождал на пирсе двадцать минут, воздух туманился и бурлил, джунгли вздыхали, когда ветер шевелил деревья, но я не увидел своего офицера. Я молча проклял запоздалые и всегда путаные сообщения Империи. Возможно, они ошиблись датой.

Я побрел прочь с сумкой за спиной, направляясь к оссуарию Ярроудейла, где хранился труп. Но, лишь я начал выбираться на дорогу, как встал.

Сразу за начинавшейся дорогой был пригорок, обросший деревьями барри, корни скрывал толстый дерн, и там, посреди, на этом дерне лежала молодая женщина, в плаще с капюшоном, сложив руки на животе, как будто в глубоком, спокойном сне. Ее штаны и ботинки были так пропитаны грязью, что теперь представляли собой не более чем комья земли, но ее плащ был алым — цвет апотов.

И несколько подмигивающих геральдов на груди. Планки имперского сигнума, такие же, как у меня.

Мне сказали, что здесь меня будет ждать сигнум апотов. Я подошел к ней, надеясь, что ошибаюсь.

Я собирался откашляться, чтобы разбудить ее, когда окажусь рядом, но, когда я был уже в десяти спанах от нее, она заговорила вслух, и ее акцент жителей Ярроу был густым, как пудинг:

— Чем я могу тебе помочь?

— Мне сказали, что я должен встретиться здесь с сигнумом апотов, — сказал я. — Может быть, это ты?

Она открыла глаза и посмотрела на меня. Она была совсем юной и невысокой девушкой с бледной розовой кожей, широкими плечами и короткими, прилипшими к голове сальными волосами. Ее глаза были очень круглыми, а белки имели зеленоватый оттенок — обычная черта жителей Ярроу, — но кожа вокруг них была фиолетовой, как и кожа на ушах и носу: признак существенной аугментации. Вероятно, девушка слышала каждый удар моего сердца и чувствовала запах каждой капли пота на моем теле.

— О! — сказала она. Она оглядела меня, все еще лежа на траве. — Я думала, от тебя будет пахнуть дороже.

— Я… Что?

Она приподнялась на локтях.

— Я нюхала бриз, ожидая тебя. У офицеров внутреннего кольца всегда очень дорогой аромат. У них много масел в волосах, и кожа такая надушенная. И все же от тебя так не пахнет. — Она прищурилась, глядя на меня. — Итак. Ты сотрудник Юдекса, который здесь, чтобы помочь нам с нашим таинственным покойником?

— Да, — сказал я и коротко поклонился. — Я сигнум Диниос Кол, Специальное подразделение Юдекса.

Она оглядела меня, но ничего не сказала.

— А ты кто? — спросил я.

— Ты ел сушеную рыбу по дороге сюда? — спросила она.

— Прошу прощения?

— Вяленая рыба. Ты съел сегодня кусочек-другой такой рыбы? Может быть, приправленную кориандром?

— Я… ну, в общем, да? Почему?

— Мм, — сказала она, глубокомысленно кивая. Затем она встала, поклонилась и сказала: — Сигнум Тира Мало, Страж апотекалей. Прошу прощения, что не поприветствовала тебя должным образом, Кол. Настоящая Империя находится далеко отсюда. Иногда мы забываем о ее влиянии.

— Это обычное дело для офицеров Ярроу — просто валяться по утрам на берегу реки?

— Валяться? — переспросила она. — Я пыталась высохнуть. — Она подставила руку солнцу, и от ее рукава поднялись призрачные струйки пара. — Я провела долгую ночь на каналах и болотах, пытаясь понять, как наш покойник оказался таким мертвым. Это была грязная и бесполезная работа, но она станет еще грязнее. — Она заглянула мне через плечо. — Я думала, вас будет двое.

— Моя иммунис приедет в свое время, — сказал я. — Полагаю, для нас уже приготовлено жилье?

— Конечно. Мои товарищи позаботятся о ней, когда она придет. — Она кивнула в сторону людей, которых я принял за нищих, сидевших на берегу. Теперь я понял, что они тоже были закутаны в плащи апотов, такие же грязные, как и они сами. — Но, прежде чем мы уйдем, Кол, ты бы предпочел, чтобы тебя вырвало здесь, на улице? Или ты предпочитаешь подождать?

Я уставился на нее:

— Прости?

— Запах рыбы в твоем дыхании, — сказала она. — Она некачественная. Я думаю, рыба протухла, и тот, кто тебе ее продал, приправил ее, чтобы ты не смог этого понять. Я даю этому э-э… около часа, пока у тебя в желудке не начнет бурчать, и тогда тебя вырвет. — Она повернулась ко мне, лениво улыбаясь. — Оссуарий не поможет. Это трудное место, даже если желудок неподвижен, как камень. Особенно учитывая состояние нашего покойника.

Я прижал руку к животу, думая, что она, должно быть, ошибается. Но потом там, в какой-то ложбинке моего живота, я почувствовал легкое неприятное трепетание.

Я пристально посмотрел на нее.

— Ты сделала много предположений, Мало. Я в порядке и готов приступить к нашей работе.

— Неужели? — беззаботно спросила она. — Тогда очень хорошо! Давайте отправимся в оссуарий и займемся там нашей грязной работой.

ВЗЯВ СЕБЯ В руки, я вернулся к столу и уставился на куски плоти.

Мне никогда раньше не приходилось работать с такими раздробленными частями тела. Тем не менее, моя работа как расследователя Юдекса заключалась в том, чтобы запомнить это: запечатлеть все, что я увидел, в своей памяти, а затем сообщить о своем опыте своему командиру.

Я полез в свою сумку запечатлителя, висевшую на боку, достал маленький стеклянный флакон и откупорил его. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул, позволяя аромату нектарного масла проникнуть внутрь моего черепа: благословение после того, что я только что пережил. Вдыхая этот аромат, я мог лучше закрепить все воспоминания, которые запечатлею здесь, и быстро вспомнить их позже.

Я открыл глаза, посмотрел на жалкие останки Суджедо и сосредоточился.

Я обратил внимание на форму останков, их цвет, на то, как они были искорежены; на то, как были сломаны кости, как свернулась кожа, на толщину плоти. Поскольку моя память была улучшена до совершенства, эти ужасные картины останутся со мной до самой смерти. Но такова была моя судьба на службе Империи.

Я вытер рот носовым платком. «Почему мы не нашли больше остатков?» — хрипло спросил я.

Мало сняла фартук и перчатки.

— У нас в каналах Ярроу много спино-жнецов. Я думаю, кто-то нашел его плавающим и приготовил из него обед.

— Спино-жнецов?

— Черепах. Чуть меньше человеческого роста. Очень красивые, но очень плотоядные. Могут оторвать руку одним укусом. Или, ну… — Она указала на останки Суджедо. — Что-то еще.

— Почему ты так уверена, что это сделали именно они?

— Органы или их отсутствие. Спино-жнецы добывают их языком. После контрабандистов черепахи — второе по опасности существо на Великих каналах. И их гораздо труднее убить.

— Как экзотично. Думаем ли мы, что он стал жертвой одного из них?

— Возможно. Но, я думаю, более вероятно, что его скормили им, чтобы попытаться избавиться от него.

— Почему?

— Из-за этого, — сказала она, указывая на внешний край плеча, где рука обычно соединяется с грудными мышцами.

Я уставился на это место, борясь с очередным урчанием в животе. И все же я понял, что она имела в виду: кость и связки там были не разорваны, а странно гладкими.

— Порез, — сказал я. — Как будто его пилили. Его разрезали на куски до того, как он вошел в воду?

— Таков наш вывод, — сказала Мало. — Возможно, чтобы лучше привлечь черепах, или… возможно, убийца просто наслаждался расправой. Я не уверена. Но все же присмотрись к руке.

Я наклонился и изучил сохранившуюся руку. На суставе, как мне показалось, было изменение цвета: полоска плоти, местами слишком темная, а местами слишком бледная. Я заметил на полоске намек на крошечные рваные раны, узор, который навел меня на мысль о чем-то волокнистом.

— Он был связан, — сказал я. — За запястья.

Мало кивнула, слегка впечатленная.

— Да. В ране тоже есть волокна. Похоже, от какой-то веревки. Очень темные волокна, очень грубые. Пропитанные смолой. — Она постучала себя по виску, рядом с фиолетовыми, дополненными глазами. — Канат канал-такелажа, насколько я могу судить.

— Канат канал-такелажа, — тихо повторил я.

— Да. Должно быть, он сильно напрягся, чтобы оставить такие отметины.

— В его жилище видели кого-нибудь необычного?

Мало покачала головой:

— Только остальных членов делегации Казначейства, которые приходят и уходят по своей работе с королем Ярроу. Еще есть слуги — горничные, повар, лакеи. И, конечно, охрана, назначенная нами, апотами. Все они говорят, что не видели никого незнакомого или странного.

Я задумался над этим, затем снова понюхал свой флакон, запечатлевая зрелище разорванного запястья.

— Не могла бы ты перевернуть остальные кусочки, пожалуйста?

Она так и сделала, осторожно поворачивая челюстную кость и фрагмент туловища, как будто это была изящная посуда, которую я собирался приобрести.

Я заметил, что на задней части туловища, на лопатке, что-то было: круглый участок кожи, вырезанный из плоти, размером с монету в один талинт.

— Что это? — спросил я, указывая.

— Мы не знаем, — сказал Мало. — Но это не укус черепахи, так как при нем снимается не только кожа. Эта кожа была срезана или отстрижена.

— Были ли у Суджедо какие-либо опознавательные знаки? — спросил я. — Шрам, пятно или татуировка?

— Ты имеешь в виду, — спросил Мало, — могли ли они срезать кожу, чтобы нам было трудно определить, кто это был?

— Да. Были ли они у него?

— Нет, — буркнула она. — Но если он был убит, и, если убийцы что-то знали об этом человеке, они должны были бы понять, что опознать его будет несложно.

— Почему? — спросил я. Затем нахмурился. — Подождите. Как вы определили, что эти части тела принадлежат Суджедо, учитывая, что на них отсутствуют почти все опознавательные признаки?

Она посмотрела на меня так, словно я только что сказал что-то очень глупое. «Потому что он был из Казначейства», — решительно ответила она.

— И что это значит? — спросил я.

Еще один обильный, но невероятно точный плевок. Она прищурилась, глядя на меня.

— Я думала, что вы, Юдекс, знаете все. Но ты не знаком с Казначейскими искусствами?

— Офицеры Казначейства служат в цивилизованных кантонах, — язвительно заметил я. — Это не те места, которые я часто посещаю по долгу службы.

Она хмыкнула, как будто сочла это объяснение недостаточным.

— У офицеров Казначейства в звании выше капитана измененная кровь. Это происходит из-за небольшого искусственного органа, имплантированного в подмышку. — Она постучала по своей собственной, чтобы показать мне. — Банки Казначейства содержат всевозможные защищенные предметы. Сейфы, хранилища, замки. Реагент-ключи… Тебе знакомы эти штуки? Маленькие безделушки, которые испускают феромонный сигнал, приказывающий порталу открыться?

Я кивнул с каменным лицом, потому что я действительно был знаком с ними.

— Кровь офицера Казначейства — это то же самое, — сказала Мало. — Она открывает защищенные предметы, когда они находятся рядом или при прикосновении.

— И вы нашли в этих кусочках нужную кровь.

— В этих частях тела было немного крови, но ее хватило для наших анализов. Они содержат кровь сотрудника Казначейства в ранге иммуниса. Поскольку у нас не хватает только одного из них… ну, это, должно быть, Суджедо.

Я перевернул кусочки.

— Кажется, нам чего-то от него не хватает, — сказал я. — И это заставляет меня задуматься…

— Мог ли какой-нибудь сумасшедший пронести отрубленную руку Суджедо в банк Казначейства, чтобы открыть сейф или что-то в этом роде? — спросила Мало. Она фыркнула. — Окажи нам, апотам, хоть какое-то доверие. Конечно, мы можем обнаружить мертвую кровь, но защитные тесты, проводимые в хранилищах, рассчитаны на высокую концентрацию живых тканей. Живых, а не мертвых.

Я постоял над разбитыми останками, переваривая всю эту информацию.

— Итак, — наконец сказал я. — Суммируя… у нас есть не все тело Суджедо.

— Очевидно, — ответила Мало.

— И у нас нет свидетелей ни его похищения, ни его смерти. И мы не имеем ни малейшего представления о том, как это было сделано.

— Да.

— На самом деле, мы даже не знаем, где он умер. Или когда. И у нас нет никаких подозреваемых.

— Ты начинаешь понимать мое облегчение, — сухо сказала Мало, — от того, что вы, Юдекс, здесь, чтобы творить свою магию.

Я задумался, как действовать дальше.

— Единственными двумя местами, куда Суджедо ходил во время своего пребывания здесь, были банк и его жилище. Верно?

— Верно.

— И чем он занимался в банке?

— Спрятал кое-какие бумаги в сейфе, — сказала она. — Я заставила тамошних клерков показать их. Это были его приказы, а также листы с цифрами. Налоговые вопросы. Ничего особенно интересного.

Я промокнул рот носовым платком, надеясь, что моя бледность скроет мое смятение. Одно дело, когда тебя забрасывают в такое место, чтобы поработать с обнаженными частями тела, но чем больше я узнавал об этом убийстве, тем меньше оставалось следов, по которым можно было пойти. Как странно было осознавать, что его смерть настолько загадочна и в то же время настолько лишена подробностей. И все же мне нужно было найти что-то, о чем можно было бы сообщить до приезда Аны, иначе я буду слушать об этом без конца.

Я вздохнул, затем сказал:

— Полагаю, тебе лучше отвести меня к нему домой, пожалуйста.

ЯРРОУДЕЙЛ БЫЛ ПОРТОВЫМ городом, охватывавшим залив Ярроу, словно заросли ракушек на изгибе скалы, а затем устремлявшимся на юг, к Большим каналам, соединявшим залив с рекой Асигис и всеми богатствами Империи за ней. Во время поездки сюда я просмотрел множество карт города, запечатлев их расположение в своей памяти. Когда мы вышли из оссуария и двинулись в путь, я вызвал их в память.

Беспорядочно разросшаяся территория в основном распадалась на три отдельные части, считая с юго-востока на северо-запад вдоль берега залива. На юго-восточной оконечности находился Новый город, построенный многими иялетами Империи и для них, потому что там они перерабатывали и отправляли по каналам бесчисленные бесценные прекурсоры и реагенты. К северо-западу от него находился Старый город, изначальная родина королей Ярроу и их народа, хотя они и покинули это место давным-давно. И, наконец, был Высокий город, построенный в горах далеко к северо-западу от этого места, где проживал нынешний король Ярроу со всей своей королевской свитой, вдали от суеты промышленности, которая теперь поглотила землю его предков.

Оссуарий, заведение апотов, располагался в Новом городе и, когда мы с Мало проходили через него, это место показалось мне веселым: беспорядочные крыши и шумное движение, сырые улочки, заполненные торговцами, вьючными животными и имперскими офицерами, в основном апотами; реки малиновых плащей вздымались вокруг меня. Высокие, цветущие здания из фретвайна громоздились по обеим сторонам улицы; обращенные к морю стороны заросли́ ярко-зеленым мхом, став похожими на ломтики тоста, намазанные удивительно зеленым маслом. Впереди, на перекрестке, играла группа волынщиков и барабанщиков, и они весело танцевали, когда им бросали талинт.

Другими словами, это было похоже на многие имперские города, которые я видел за время своей службы, но все дороги спускались на север, к заливу Ярроу. И хотя сам залив я не видел, я ощущал присутствие океана повсюду: ропот волн, запах соли и морских водорослей в воздухе и горячие, ревущие ветры, дувшие с востока.

Я вздрагивал, пока мы шли. Прошло больше года с тех пор, как я в последний раз рискнул подойти так близко к морю. Хотя здешние воды отличались от восточных, мне хотелось отвести от них взгляд.

— Что-то не так? — спросила Мало.

— Я не очень люблю море, — пробормотал я. — И не люблю находиться так близко к нему.

— А-а. Значит, ты настоящий имперец, да? — спросила она.

Я бросил на нее сердитый взгляд и вытер лоб.

— А ты нет?

— Я родилась в Ярроу и выросла в Ярроу, — сказала она. Она махнула рукой в сторону поросших джунглями холмов вокруг нас. — К лучшему это или к худшему. Но не волнуйся. Несмотря на то, что мы находимся на побережье и приближается сезон дождей, в Ярроудейле не было живого левиафана с незапамятных времен.

Я подавил еще одну дрожь, на этот раз от одного ее слова: живого.

ЗАТЕМ Я ОПРОСИЛ персонал башни — горничных, прачек, слуг и поваров. Суджедо приходил и уходил так быстро, что большинство из них даже не видели этого человека.

— Я помог ему добраться до его комнаты, сэр, — сказал портье, пожилой мужчина по имени Хаджуса. — Он был очень добр и любезен. — В его глазах появился озорной блеск. — Он даже дал мне серебряный талинт за беспокойство. Хотя это не совсем соответствует правилам, — сказал он, приложив палец к носу.

Я заговорщицки улыбнулся ему, а затем попросил описать Суджедо.

— О, он был красивым мужчиной, — сказал Хаджуса. — Как и многие из внутренних колец. Густые волосы, черные и вьющиеся. Светлые глаза. Однако он был невысокого роста. Я уже не такой высокий, как раньше, но все равно был выше его…

— Вы видели, чтобы кто-нибудь еще входил или выходил из здания в ту ночь? Вообще кто-нибудь?

— Только слуги, сэр, и никого постороннего. Это самое красивое здание во всем Старом городе. Когда-то, еще до империи, здесь был королевский дворец. — Он попытался принять надменную позу. — Мы придерживаемся здесь высоких стандартов.

— Вы знаете, по какому делу он сюда приехал?

— О… ну, я предполагаю, речь идет об адаптации королевства, — неуверенно сказал он. — Я имею в виду, превращение Ярроу в настоящий кантон Империи.

Его лицо стало настороженным, и он больше не смотрел мне в глаза.

— Что вы об этом думаете? — спросил я. — Вы можете говорить честно. Я мало что об этом знаю.

— Ну. Я… полагаю, это неизбежно. Все было решено десятилетия назад королями, которые умерли задолго до моего рождения. — Он попытался изобразить почтительную улыбку. — Но, конечно, я не вправе говорить о делах королей.

Я взглянул на Мало, которая пожала плечами и протянула руку — Чего еще ты ожидал?

Я поблагодарил его и отпустил.

БЫЛО УЖЕ ДАЛЕКО за полдень, когда мы закончили работу в комнатах Суджедо — слишком поздно, чтобы идти в банк Казначейства и опрашивать тамошних клерков, — поэтому мы с Мало начали долгое возвращение в Новый город.

— И? — спросила Мало. — Ты выкопал какую-то зацепку или намек, который я упустила?

— Я здесь и дня не пробыл, — сказал я.

— Тогда это нет. Как ты добр, что позволяешь мне гордиться собой. — Она склонила голову набок, прислушиваясь. — Но тогда давай поужинаем. Я целый день ничего не ела, а я даже сейчас слышу, как у тебя урчит в животе.

Я замолчал, чувствуя себя слегка оскорбленным.

— Ты слышишь?

— Да. Тебе нужен бульон. Иначе завтра от тебя не будет никакой пользы.

Мы свернули на главную улицу Нового города. Но как раз в тот момент, когда я начал склоняться к мысли о тарелке супа, мы услышали за спиной высокий голос:

— Э-э… сигнум Кол? Сигнум Диниос Кол?

Мы остановились и обернулись. Невысокая женщина в элегантном, но строгом сером платье шла за нами по переулку, подняв руку. Она снова позвала меня по имени, ее голос был высоким и дрожащим, как у человека, который в беде просит о помощи.

Я озадаченно изучил ее. Насколько мне было известно, в Ярроудейле не было никого, кто должен был бы знать меня или вообще знать, что я здесь, за исключением моего командира и Мало.

Я посмотрел на Мало, которая просто пожала плечами.

— Я ее не знаю, — сказала она. — Ты?

— Совсем не знаю, — сказал я.

Мы наблюдали, как женщина приближается. Мне показалось, что я заметил что-то в ее взгляде — возможно, резкость, — и это заставило меня остановиться.

— Да? — спросил я, когда она подошла ко мне. — Чем я могу вам помочь?

Она широко улыбнулась и поклонилась, тяжело дыша. На шее у нее висела кожаная сумка, в которой лежало множество маленьких свитков пергамента, тщательно запечатанных воском.

— Я так рада, что догнала вас, сэр, — сказала она, тяжело дыша. — И благодарю вас за то, что вы остановились. Я Соргис Поскит из Кредитной Группы Усини.

Я снова взглянул на Мало, который выглядела такой же озадаченной, как и я.

— И? — спросил я.

Женщина снова улыбнулась, по-видимому, не обратив внимания на мое замешательство.

— Возможно, вы больше знакомы с одним из наших вспомогательных офисов, сигнум Кол, — сказала она. — В частности, с Органом Кредиторов в Сапирдаде?

У меня перехватило дыхание. Я изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица.

— О, — пробормотал я. — Я не ожидал… найти вас здесь, в Ярроудейле.

— У Кредитной Группы Усини есть офисы по всей империи, сэр, — любезно произнесла она, снова кланяясь. — Поскольку вы наш клиент, я подумала, что могла бы, возможно, перекинуться с вами парой слов.

МЫ С МАЛО отправились поужинать в грязную таверну неподалеку от моего жилища в Новом городе; на нашем кривом, сыром столе была разложена карта каналов.

— Суджедо исчез здесь, — сказал я, коснувшись района в Старом городе. Я прищурился в тусклом свете таверны, затем провел линию на юго-запад, к каналам. — А потом, неделю спустя, его нашли здесь… в двенадцати лигах отсюда.

— Как я уже сказала, это слишком далеко, чтобы нести тело, — сказала Мало, набивая рот морскими гребешками.

— Есть ли что-нибудь необычное в том месте, где его нашли?

— Это место находится недалеко от одного из лагерей контрабандистов. Вот здесь. — Она допила алковино и указала на один из участков канала. — Контрабандисты постоянно перемещаются по джунглям на западе, и мы, стражи, постоянно совершаем на них набеги, возвращая украденные реагенты. Сначала я предположила, что они и есть преступники, но это совершенно не соответствовало действительности.

Я сделал небольшой глоток бульона, надеясь, что это успокоит мой все еще бунтующий желудок.

— Как долго продолжается вся эта контрабанда?

— Десятилетия. С тех пор, как Империя построила здесь заводы апотов. Люди платят большие деньги за реагенты, прививки и лекарства. Кальциевые прививки для лечения переломов костей, защитные прививки для иммунитета… Если ты сможешь выжить, украв его со склада апота или с баржи, и, если ты сможешь добраться до реки Асигис на западе и продать его тамошним лодочникам, ты можешь разбогатеть.

— А эти контрабандисты когда-нибудь убивают?

— Раньше они этого не делали, — сказала она. — Но за последние два года ситуация стала намного хуже. Иногда баржа исчезает, и мы никогда не находим команду. Иногда они осыпают инженеров и их вьючных животных стрелами, а затем в суматохе забирают груз. Однако мы не менее безжалостны.

Я изучил ее лицо и не усомнился в этом.

— Почему Империя никогда не заботилась об этом? — спросил я.

— Во-первых, Ярроу — это не империя, — сурово сказала она. — Или пока нет. Хотя делегация Казначейства работает над тем, чтобы это изменить. Но до этого времени король Лалака все еще формально является правителем этого королевства. Это усложняет соблюдение имперских правил.

Я поднес чашку к губам, задумался и поставил ее обратно.

— Но это еще не все.

— Да. Потому что многие контрабандисты — жители Пифии и Ярроу. — Холодная улыбка. — Как и я. И, как и я, они знают джунгли и воды. Вот почему так много стражей уроженцы Ярроу. Кто еще мог бы охотиться на них?

— Что ты об этом думаешь?

— О чем?

— Обо всем этом. О том, что империя захватила Ярроу. Заводы работают почти столетие, верно?

— То же самое, что и большинство жителей Ярроу, — просто сказала она. — Я думаю, что это было соглашение короля, заключенное с империей в отношении королевских земель давным-давно.

— Разве это не ваши земли?

Сдержанная улыбка.

— Сказано человеком, который никогда не знал короля.

МОЕ ЖИЛИЩЕ НАХОДИЛОСЬ в центре Нового города, среди многих офисов иялетов, управлявших многочисленными имперскими предприятиями в Ярроудейле. Это было одно из самых скромных зданий, но достаточно симпатичное, и все же, приблизившись, я заметил мальчика-портье, который стоял снаружи и беспокойно расхаживал по переулку.

Заметив меня, он подбежал ко мне с раскрасневшимся лицом.

— Сигнум! — позвал он. — Сигнум, сэр, вы… вы Юдекс? Не могли бы вы мне помочь, пожалуйста, сэр?

— Возможно, — сказал я озадаченно. — В чем дело?

— Это, э-э, другой офицер Юдекса, сэр.

У меня сразу упало сердце.

— О. Что она натворила?

— Видите ли, она в патио, и этот… этот запах, сэр. Она ест, но… Но запах от этого ужасный, и я не знаю, что делать!

Я вздохнул.

— Пожалуйста, показывай дорогу.

Я последовал за портье за угол здания. Ветер слегка усилился, и я уловил сильный, ядовитый аромат гниющих морских обитателей. Мы обогнули угол, и я остановился.

На холме, с видом на залив, было устроено патио, выложенное плитняком, с плетеными стульями и столом. Когда-то, должно быть, это было веселое зрелище, но теперь оно исчезло, потому что превратилось в кладбище устричных раковин.

Почти половину патио закрывали груды сверкающих панцирей, корок и перламутра, лужицы мутного устричного ликера, подсыхавшие под лучами заходящего послеполуденного солнца. Я с трудом мог их сосчитать: было, по крайней мере, несколько сотен устриц. Груды раковин плавно вздымались, окружая чайный столик в центре патио, почти как насыпь, и именно там, рядом с мокрым мешком с неочищенными моллюсками, сидела, сгорбившись, мой командир, иммунис Ана Долабра, разделывая очередного моллюска тупым ножом.

— Они все начинают гнить, — заскулил портье рядом со мной. — К нам уже поступили жалобы от офицеров из других номеров! Патио будет вонять еще несколько дней, если мы не уберем этот мусор в ближайшее время, но она не хочет остановиться и переехать в другое место, и то, что она мне наговорила, сэр…

Я наблюдал, как Ана вскрыла скорлупу, вынула мякоть изнутри, с чавканьем отправила ее в рот и бросила скорлупу через плечо. Хотя мой желудок в основном восстановился, от этого зрелища — вкупе с ароматом столь зловонной морской живности — в нем снова заурчало.

Бледная голова Аны поднялась. Она шмыгнула носом, затем медленно повернулась ко мне лицом, хотя и не могла меня видеть, потому что ее глаза были завязаны толстой красной повязкой. Как обычно.

— Дин! — весело воскликнула она. — Ты вернулся!

— Да, мэм, — вздохнул я. Я отпустил мальчишку, затем обошел груды ракушек, хрустя ботинками по каменным плитам, пока не остановился у нее за спиной. — Но, мэм, владельцы попросили меня…

Она подняла палец.

— Сначала! Скажи мне, Дин, как далеко отсюда до моря?

Я взглянул на береговую линию:

— Несколько лиг. Может, меньше. Но что…

— У меня есть просьба, — сказала она. — Я хотела бы узнать, не мог бы ты спуститься к воде, желательно в такое место, где нет водорослей, и принести мне ведерко морской воды. — Она улыбнулась так широко, что уголки ее рта почти коснулись ушей. — Видишь ли, я пробую город на вкус. Регион. Моря.

Я почесал бровь ногтем большого пальца, ожидая продолжения.

— А вы попробовали, мэм?

— О, да. Знаешь, устрицы впитывают все, что в них содержится, по мере роста. Я чувствую, откуда они. — Она орудовала тупым маленьким ножом со всей ловкостью полуночного убийцы и с влажным щелчком вскрыла еще одну скорлупу, ликер потек по ее пальцам. — Все, что нужно, это немного соли. Если бы ты принес ведро морской воды и медленно вскипятил ее, у нас осталась бы чистейшая морская соль. И как это было бы здорово — попробовать плоть самого моря, приправленную его собственной солью! Это слишком поэтично, чтобы мы могли это не сделать. Да?

— Я не думал, что у вы настолько любите устриц, мэм.

— О, я вообще не голодна, Дин. На самом деле, все устрицы разные. По каждой из них можно определить, с какого рифа они прибыли, на какой стороне выросли, в каких водах процветали. Они подобны мелодиям самого океана, воплощенным в плоть. — Она наклонила правое ухо к берегу. — Просто вслушайся в это. Я никогда не была так близко к морю… Мир вокруг меня пестрит узорами. Я слышу биение сердца океана в нарастающих и затихающих волнах. Я чувствую, как ветер разматывает свои дикие завитки над водами. И теперь я чувствую вкус этих вод и всего, что в них обитает. — Она свирепо ухмыльнулась, вытаскивая комочек серой мякоти со дна раковины. — Я спрашиваю себя… не это ли самое близкое к тому, чтобы попробовать плоть левиафана? Эти устрицы хоть немного впитали в себя намек на их сущность? — Она с шумом втянула мякоть в рот. — Я слышала слухи, что некоторые части титанов съедобны, если их как следует обескровить…

Я поморщился. Хотя я и не знал, каким образом у Аны произошли когнитивные изменения — и действительно, она всегда была раздражающе застенчива в отношении того, в чем они заключались, — она всегда демонстрировала склонность к выявлению закономерностей, которая намного превосходила одержимость. От древней истории до каменной кладки и цветовой гаммы в человеческом глазу — а теперь, очевидно, и устрицах — Ана постоянно испытывала потребность в новой, малоизвестной информации для анализа, настолько сильную, что часто ходила с завязанными глазами, утверждая, что из-за чрезмерного восприятия окружающего мира ей трудно сосредоточиться о том, что ей показалось интересным.

— Вы готовы выслушать мои отчеты о прошедшем дне, мэм? — громко спросил я.

Она смахнула пустую устричную раковину, и она со звоном полетела в кучу.

— Черт побери. Ты кажешься нетерпеливым. День прошел неудачно?

Я поморщился, вспомнив о маленьком свитке пергамента в моем кармане. У меня было ощущение, что я ношу с собой заряд бомбарды с зажженным фитилем.

— Нет, — сказал я. — Это не так.

— Ты имеешь в виду, что тебе не понравилось шесть дней плыть вверх по реке в непогоду, — сказала она, ухмыляясь, — и все это ради того, чтобы приехать сюда и посмотреть на влажные трупы? Наш дом там, где находят мертвых в трудных или деликатных обстоятельствах, Дин. Ты должен чувствовать себя здесь совершенно непринужденно! Скажи мне, в чем заключается ситуация? Наше положение будет трудным или деликатным?

— Я бы сказал, и то, и другое, мэм, — сказал я. — Но в данный момент оно кажется скорее трудным, чем деликатным.

Она нахмурила брови:

— Правда? Я правильно прочитала приказ, верно? Это сотрудник Казначейства, верно? Найден мертвым в канале?

— Это верно лишь отчасти, мэм. Но да.

Морщины на ее лбу росли, пока не стали небольшими холмиками.

— Я бы подумала, что это просто деликатный случай, учитывая, что умер сотрудник Казначейства. И все же, ты говоришь, что его смерть еще и трудный случай? И ты не имеешь ни малейшего представления о том, как это было сделано?

— Да, — ответил я. — Мужчина, по-видимому, исчез из своей комнаты. Нет ни мотива, ни преступника, ни чего-либо полезного. Только пятно крови на кровати и еще чуть-чуть.

Она кивнула, склонив голову набок.

— Хм! Хорошо. Возможно, это хороший случай. Как волнующе. — Она вытерла рот тыльной стороной рукава и встала. — Знаешь, Дин, ты неглупый человек.

— Спасибо, мэм, — сказал я, довольный.

— Или, скорее, не такой уж глупый человек.

— Спасибо, мэм, — сказал я, гораздо менее довольный.

— Часто ты быстро улавливаешь, что произошло, даже если у тебя еще нет полной картины. Только когда ты действительно очень озадачен, я понимаю, что работа может немного развлечь. — Она протянула руку. — Пойдем! Отведи меня в мои комнаты и давай обсудим это. И подкупи этого раздражающего маленького мальчишку-портье, сколько бы это ни стоило, чтобы он убрал все это дерьмо.

АНА ОКАЗАЛАСЬ ПРАВА: когда я преодолел небольшое расстояние до имперской почтовой станции Ярроудейл, город вокруг меня все еще двигался и бурлил. Мануфактуры, пивоварни и бродильни прилепились вплотную к каналам, напоминая гигантские керамические горшки со множеством маленьких носиков и затворов, из которых в ночное небо поднимались струйки серебристого пара. В сверкающем свете мей-фонарей это зрелище напомнило мне о святилищах в третьем кольце, где из котлов валил дым, когда верующие бросали в них гранулы священного дерева.

Я принес почту — небольшую пачку писем, которые были отправлены со всех концов Империи, — и поплелся обратно в наше жилище, мей-фонарь раскачивался у меня в руке. Я просовывал письма под ее дверь — одно, второе, — но остановился на третьем пергаменте, который был гибким, толстым и совершенно черным.

Наверняка это было послание от командира Аны. Она получала его примерно раз в два месяца. Я вздрогнул и быстро подсунул его под дверь, как будто пергамент был отравлен. Я встречался с командиром Аны всего один раз, когда он впервые предложил мне должность в Специальном подразделении Юдекса, и я страстно желал избежать встречи с ним снова. Мне не хотелось даже прикасаться к почерку этого человека, если слово человек вообще подходило для такого существа.

Покончив с этим, я поплелся в свои комнаты, закрыл дверь, скинул ботинки и поставил мей-фонарь на пол. Я потер лицо, ворча, и обдумал стоящую передо мной задачу.

Ты и так слишком долго откладывал это, подумал я. Тогда читай.

Я достал из кармана свиток пергамента, полученный от мадам Поскит, присел на корточки перед мей-фонарем и медленно прочитал свиток, прищурившись, чтобы разобрать мелкий почерк.

Условия оказались даже хуже, чем я мог себе представить. Теперь две трети моего ежемесячного распределения должны были идти на погашение долгов моего отца. Большая часть оставшейся трети, конечно, я буду отправлять домой, чтобы прокормить семью, а это означало, что теперь я буду жить на жалкую горсть талинтов в день.

Я скомкал пергамент и выбросил его. Мне придется привыкнуть есть рис и чечевицу, пока не закончится это расследование; конечно, если предположить, что этого было бы достаточно, чтобы заставить мадам Поскит снять с меня бремя ее ужасных надбавок.

Я сидел в темноте, мечтая насладиться чем-нибудь вкусненьким, хотя бы на мгновение.

— Прекрасно, — прошептал я. — Прекрасно, прекрасно.

Я подошел к своим сумкам, открыл их и полез в крошечное отделение в задней части. Я вытащил тонкую полоску пергамента, так тщательно сложенную и так бережно спрятанную. Затем я развернул ее при свете мей-фонаря дрожащими пальцами, как будто держала в руках не просто пергамент, а какое-то сакральное писание из священного фолианта.

Буквы в верхней части пергамента не плясали перед моими проклятыми глазами, потому что они были яркими, крупными и черными: ПРОШЕНИЕ О ПЕРЕВОДЕ В ИЯЛЕТ ИМПЕРСКОГО ЛЕГИОНА.

Я взглянул на прошение и все свои ответы, написанные ниже. Я отвечал на него в течение многих ночей, тщательно формируя каждую букву каждым мучительным движением зола-пера. Имперский офицер мог подать прошение о переводе в другой иялет только после двух лет службы на своем первом месте службы; всего через несколько месяцев я мог подать эту форму и покинуть Ану ради Легиона.

Мое сердце забилось быстрее при мысли об этом. Хотя все иялеты Империи вызывали восхищение, именно Легион вызывал наибольшее уважение, потому что именно он каждый год давал отпор левиафанам, удерживая их у морских стен, обрушивая на них огонь и смерть с помощью бомбард и баллист. Именно они несли на своих плечах всю Империю, эти благородные воины, облаченные в черное и серебряное. Именно их страдания, тяжелый труд и служение обеспечивали выживание нашей цивилизации в течение следующего сезона дождей.

Те, кто надевал черную униформу, каждый год спасали неисчислимое количество жизней, в то время как я, сотрудник Юдекса, просто смотрел на мертвых и мало что мог сделать другого.

И все же, когда мой взгляд задержался на пергаменте в моих руках, я понял, что время подать заявление придет и уйдет. Жизнь легионера — это смертельно опасная работа, и контракт мадам Поскит никогда не предусматривал такого перевода. Неважно, сколько я уже заплатил, я должен был остаться в живых, продолжать платить и продолжать служить Юдексу: иметь дело только с мертвецами и мелкими, бессердечными людьми, которые убили их по той или иной гнусной причине; в то время как величайшие из нас — находившиеся на востоке, вдоль морской стены, — сражались и умирали, и отдавали себя за свою нацию.

Я сложил прошение, пергамент привычно сморщился на сгибах, и убрал его обратно в сумку. Потом я какое-то время сидел в темноте.

Я думал о своей короткой службе в Талагрее и о легионерах, которых я там знал. Один солдат ярко вспыхнул в моей памяти: капитан Кефей Строви, с которым я провел всего несколько дней, но в моем дополненном сознании это было похоже на целую жизнь.

Я положил руку на свою мох-кровать и позволил глазам затрепетать. Мои мысли пели от его прикосновения, от его запаха. То, как беспокойно он спал в постели, словно сражаясь со своей подушкой; медленная, ленивая, уверенная улыбка, с которой он встречал новый день. Ласка его руки, капли его пота, прикосновение его пятки к моей пояснице.

Мои веки перестали трепетать, и я вернулся в настоящее. Я прислонился головой к краю кровати. Не в первый раз я спросил себя: были ли такие вечные воспоминания благословением или бедствием?

Снаружи море с грохотом набегало на берег. Запах соли наполнял мою комнату.

Отдыхай, сказала мне Ана, и ничего больше.

Я снова надел ботинки и вышел.

НЕЗАДОЛГО ДО РАССВЕТА я выскользнул из дома девушки, чтобы вернуться к себе домой, измученный и пошатывающийся. С залива наползал туман, такой густой, что было трудно разглядеть что-либо дальше, чем в пятидесяти спанах от дороги, но я запечатлел путь в своей памяти и знал все шаги, даже если наполовину шел, как во сне.

Когда, наконец, я подошел к своему дому, то услышал голос, раздавшийся из тумана:

— Чем ты занимался?

Я остановился и заметил сигнум Тиру Мало, сидевшую на крыльце в нескольких спанах от моей двери. Она улыбнулась мне, в ее зубах темнел еще один кусочек корня хины.

— Ты ждала меня у моей двери? — удивленно спросил я.

— Ты сказал, рассвет, — сказала она и указала на затянутое тучами небо. — Солнце почти взошло. Должна сказать, я была сбита с толку, не услышав в твоей комнате ни биения твоего сердца, ни шепота твоего дыхания. Но увидев тебя сейчас и… — Когда я приблизился, она понюхала воздух и ухмыльнулась…и уловив твой запах, я понимаю, что все в порядке.

Я сердито посмотрел на нее.

— Ты суешь нос в дела всех, кто ходит по этой улице?

— Я не сую свой нос в чужие дела! Ты бы хотел, чтобы я заткнула уши и нос, чтобы сохранить в тайне твою личную жизнь? Но не стыдись, Кол. Во всяком случае, я поражена.

— Что?

— Вчера ты был таким серьезным и так сильно хмурился, что я засомневалась, есть ли в тебе вообще хоть капля крови. Но, очевидно, она у тебя есть, и даже больше — если только она не вся израсходована! Как тебе удалось переспать с другой? Ты вообще пробыл здесь целый день?

Открывая дверь, я почувствовал, как горят мои щеки.

— Я пойду переоденусь, сигнум, — твердо сказал я. — Я скоро вернусь.

— Тебе также нужно вымыть нижний инструмент, — сказала она. — Не нужно быть опытным стражем, чтобы все это унюхать. — Она снова принюхалась. — Но этот запах мне кажется знакомым. Это был кто-то из тех, кого я знаю?

Я резко захлопнул дверь.

МЫ ВЕРНУЛИСЬ В башню в Старом городе, поднялись по многочисленным лестницам и обнаружили, что верхний этаж теперь заполнен высшими офицерами Казначейства, которые сновали из комнаты в комнату со свитками и пергаментами в руках. Нас направили в самую большую комнату, расположенную на дальней стороне башни от того места, где находился Суджедо. Перед ней стояли два стражника-апота, которые внимательно осмотрели наши геральды, прежде чем открыть нам двери.

В комнате доминировал большой длинный стол для совещаний, настолько заваленный бумагами, что было трудно разглядеть какой-либо кусочек столешницы. Около дюжины высших офицеров Казначейства расположились вокруг него, перебирая пергаменты, как золотоискатели, которые ищут блестки в грязи. Они были так поглощены своими делами, что никто не заметил нашего появления.

Только два офицера отреагировали на нас: молодая сигнум Казначейства, сидевшая в стороне, и пожилой мужчина во главе стола, который сидел, скрючившись на стуле, и довольно устало наблюдал за происходящим. Его кожа была серой, что указывало на значительные изменения, и он — как и сама Ана — был сази; его длинные темные усы, заплетенные в косы, спускались до ключиц. В выражении его лица было что-то кривое и ироничное, как будто он знал великое множество секретов и находил их слегка смешными.

Он поднял голову, когда мы приблизились, а затем широко улыбнулся, как будто не только ждал нас, но и был вне себя от радости при виде нас. Он повернулся к сигнум и мотнул головой — Мы здесь закончили, — и они оба встали и пошли поприветствовать нас, он в своем белом казначейском плаще, лихо спадавшем на предплечья.

— А-а, — сказал он. — Юдекс, не так ли? О бедном Суджедо? Наконец-то, какое облегчение. — Он снова улыбнулся, на этот раз так тепло, что я почувствовал себя обезоруженным: необычная вещь, поскольку меня часто предостерегали от таких высокопоставленных офицеров. — Я префекто Умерус Кардас, глава делегации Имперского казначейства. Это моя помощница сигнум Гортхаус.

Мы поклонились, и молодая женщина поклонилась в ответ, хотя я заметил геральд у нее на груди: глаз, вставленный в рамку — он указывал на то, что она была запечатлителем, как и я. Было необычно видеть так много сублимов моего типа в одном городе, но Ярроудейл был ценным местом, и здесь было много ценных вещей, за которыми требовался присмотр.

— Добрый день, сэр, — сказал я, кланяясь еще раз. — Я сигнум Диниос Кол из Имперского Юдекса, а это мой расследователь, иммунис Ана Долабра.

— Очень приятно, — сказал Кардас. — Всегда рад видеть еще одного офицера тала! Именно действия тех, кто находится во Внешнем кольце, обеспечивают наша безопасность. — Затем он повернулся к Ане. — Ах… — Его взгляд на долю секунды задержался на ее повязке на глазах; затем он низко поклонился, взял ее за правую руку и поцеловал бледные костяшки пальцев. — Всегда приятно познакомиться с уроженцем нашей старой страны.

Я уставился на него, пораженный не только смелостью этого жеста, но и потому, что знал, как редко Ана моет руки. И все же я понял, что, поскольку они оба были сази и происходили из внутренних колец, между ними могло быть какое-то родство.

Ана хищно улыбнулась в ответ.

— Конечно, сэр. Хотя прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела родину.

Кардас снова взглянул на ее повязку на глазах и очаровательно рассмеялся, словно услышав шутку.

— Я приношу извинения за сложившееся положение дел. — Он указал на стол, за которым перешептывались офицеры. — Мои офицеры — занятые люди, и у них много работы.

— Никаких проблем, — сказала Ана. — Я благодарю вас за то, что вы нашли для нас время, префекто Кардас. Хотя я не думаю, что мы отнимем у вас слишком много времени.

Я слегка нахмурился; я ожидал подробного опроса всей делегации, что обычно занимало несколько часов.

— Тогда проходите, — сказал Кардас. — Давайте сядем, обсудим эти проблемы и, надеюсь, мы найдем какие-нибудь ответы!

— Я НЕ МОГУ этого понять, — медленно произнес Кардас. — Я думал, что останки Суджедо были найдены. Вы предполагаете, что он не был похищен? Не был убит?

— О, нет, сэр, — сказала Ана. — Суджедо был похищен и убит. Но не при тех обстоятельствах, которые мы себе представляли.

Она наклонилась вперед, и ее поза стала похожа на позу тростниковой ведьмы, предсказывающей будущее на ярмарке кантона.

— Послушайте, сэр, — сказала она. — Представьте себе путешествие Суджедо на север, в этот город. Он поднялся вверх по реке и плыл через каналы, самый последний из тех, кто должен был присоединиться к вашей делегации. Но он не завершил это путешествие! По пути на него напали — схватили и похитили, — и вы так и не получили известий об этом, поскольку нападавшие двигались слишком быстро, чтобы кто-либо мог их заметить. Они связали его в джунглях — за запястья, как заметила Мало, — и взяли у него образцы крови и мочи. Затем с него сняли одежду и быстро перешили ее на другого человека… этого самозванца, который прибыл сюда, выдавая себя за Суджедо. Я подозреваю, что он, вероятно, применил и другие изменения — возможно, покрасил волосы, напудрился или использовал прививку, изменившую цвет кожи. На расстоянии, вероятно, создавалась неплохая иллюзия. Они также посыпали его вещи известью и плесенью, на случай, если страж учует его запах и поймет, что его одежда пахнет другим человеком.

Ана откинулась на спинку стула, наслаждаясь моментом.

— Итак, он прибыл в Ярроудейл, представившись Минети Суджедо, выставив напоказ своих геральды, имея при себе документы и подражая манере держаться пропавшего человека. Он принес вещи Суджедо в свои комнаты, когда остальные члены делегации отсутствовали, а затем быстро отбыл по делам в город. Он вернулся, придумал причину не встречаться лично ни с кем из делегации, чтобы его уловка не была раскрыта — он утверждал, что очень болен, — и скрылся. Затем он использовал кровь и мочу Суджедо, чтобы представить ложные доказательства присутствия настоящего Суджедо, и сфабриковал сцену похищения. А затем он исчез! Но, по правде говоря, я подозреваю, что он на самом деле сбежал, выскользнув у всех из-под носа и растворившись в ночи!

Наступила оглушительная тишина. Кончик большого пальца Кардаса так и остался зажатым между передними зубами, пока он сидел, ошеломленный.

— На кой хрен, — решительно спросила Мало, — кому-то понадобилось все это делать, мэм?

— У меня есть свои соображения по поводу почему, — сказала Ана, — но я бы предпочла сначала выяснить как.

Кардас перестал покусывать палец и покачал головой:

— Все это кажется абсолютным безумием, Иммунис! Как же никто не заметил, что этот человек не Суджедо?

— Ну, Суджедо ожидался, и на этом человеке была униформа и геральды, верно? — сказала Ана. — У него были все документы Суджедо, он мог воспользоваться своими кровными привилегиями, чтобы попасть в казначейский банк, и он знал, что сказать и как действовать. И он проявлял большую осторожность — нет, пожалуй, невероятную осторожность — чтобы не попасться на глаза кому-нибудь, кто мог бы узнать Суджедо. Хотя его пребывание здесь было недолгим, я думаю, что каждое мгновение было тщательно спланировано.

— Тогда почему это не было обнаружено во время расследования исчезновения? — спросил Кардас, глядя на Мало.

Но тут вмешалась Ана:

— Потому что, как вы сказали, было бы безумием это предполагать! Зачем спрашивать, действительно ли мужчина в комнате был Суджедо, особенно если вашей основной задачей было найти этого человека? А раз вы нашли тело и опознали в нем пропавшего, зачем тогда спрашивать?

— И как же он исчез, — спросила Мало, — учитывая, что он пропал из запертой комнаты?

— Это гораздо проще! Он исчез при помощи этого, — сказала Ана. Она достала из кармана магнит. — Этот кусок железа был найден в покоях Суджедо. С ним поработали, чтобы он приобрел свойства магнетита. Он притягивает железо и прилипает к нему. Я вспомнила, что несколько лет назад в Медулларии произошел побег из тюрьмы, когда заключенный тайком принес кусок магнетита — и с его помощью смог управлять задвижками своей камеры с другой стороны двери.

Она произнесла это торжествующе, но была встречена недоуменным молчанием.

— Не могли бы вы поподробнее, Долабра? — спросил Кардас.

— Я предполагаю, что у этого самозванца было два таких магнита, — сказала Ана. — Один из них он прикрепил к внутреннему замку окна. Затем он вылез из окна, уцепился за стену башни, закрыл окно и с помощью второго магнита вернул замок на место через деревянную ставню. Кусок железа внутри со временем потерял большую часть своих магнитных свойств и упал на пол, где его и нашли, немного поразмыслили над ним и отложили в сторону. Таким образом, наш самозванец вышел и закрыл за собой дверь, не оставив никаких следов ни о себе, ни о своем исчезновении.

— И что же было потом? — спросила Мало, — Он спустился на землю по всей башне?

— Нет, — сказала Ана. — Ведь комната Суджедо находится рядом с пустой комнатой, не так ли? Закрытой из-за повреждения водой?

— Да, — сказал Мало. — Но охранник стоял прямо за дверью. Он не видел, чтобы кто-нибудь выходил из этой комнаты.

— Верно, — согласилась Ана. — Но есть еще одна свободная комната прямо под этой, да? Та, которая не охранялась? Самозванцу нужно было сделать только одно — спуститься на одну комнату вниз, проскользнуть через эти окна и исчезнуть, оставив после себя комнату, в которую, казалось, никто никогда не проникал. Затем, несколько дней спустя, после того, как Суджедо выполнил свою задачу, похитители убили его, расчленили на части и — как сказала сигнум Мало — поступили с его телом так, как поступают на каналах.

— Нашли голодную черепаху, — тихо сказал Мало, — и накормили ее.

— Действительно, — сказала Ана. — Но черепаха оказалась не такой голодной, как ожидалось, и поэтому мы нашли остатки его тела.

Кардас ошеломленно откинулся на спинку стула, кончик его большого пальца был всего в нескольких дюймах от губ.

— У… у вас есть какие-нибудь доказательства этой теории, иммунис? — тихо спросил он. — Или это все догадки?

— Пока это только догадки, — сказала Ана. — Но, как я уже сказала, я думаю, доказательства легко найти.

— Где? — спросила Мало.

— В свободных комнатах, расположенных чуть в стороне и вниз от комнат Суджедо, — спокойно ответила Ана.

— Но… но мы заглянули туда, мэм, — сказал Мало. — Мы обыскали все комнаты, когда искали Суджедо. Мы ничего не нашли.

— Я думаю, вы слишком торопились. Давайте посмотрим еще раз.

Я ОБНАРУЖИЛ, ЧТО в казначейском банке царит не меньшее столпотворение, чем в башне делегации. Все отделы банка были закрыты, дюжины рабочих и офицеров слонялись по улице, тщетно требуя вернуть им деньги. Стражники у дверей были так напуганы, что сначала не впустили меня, но в конце концов я заставил их взглянуть на моих геральдов, и они разрешили мне войти.

Я прошел через банк и нашел Кардаса и его офицеров в хранилище иялета — они наблюдали, как охваченный паникой сигнум Туфва вытаскивал каждый ящик и взвешивал его на своих причудливых весах. Кардас расхаживал по хранилищу по небольшому кругу, скрестив руки на груди, время от времени покусывая кончик большого пальца правой руки. Нервный тик настолько овладел им, что на ногте большого пальца правой руки теперь были небольшие углубления от резцов.

— Я даже не знаю, как такое могло случиться! — говорил Туфва. — Наши замки из бальзам-листа не открываются, если кровь с привилегиями хотя бы немного испортилась! Этого не должно было быть, не должно!

Мало и два других офицера-апота притаились в задней части хранилища. Судя по огромному количеству грязи и оружия на их телах, я предположил, что они тоже были стражами. Мало подняла глаза, когда я приблизился. Ее лицо было бледным и напряженным, без признаков обычной жизнерадостности.

— Сначала он проводит базовую проверку, — сказала она. — Он просматривает все ящики, которые были открыты за неделю до десятого хайнала, чтобы посмотреть, изменился ли с тех пор вес какого-либо из них.

— Но пока, — сказал Кардас, — все кажется правильным. — Он искоса взглянул на меня. — Неужели ваша иммунис действительно поняла все это, просто выслушав ваши отчеты за один день?

— Да, сэр, — сказал я.

— Как удивительно, — тихо сказал он. — Какая поразительная женщина. Я почти надеялся, что она ошибается.

Мы продолжали наблюдать, как Туфва взвешивает ящик за ящиком. День тянулся и тянулся, прерываемый только щелканьем, с которым Туфва переставлял ящики с полок на полки. Я лениво спросил себя, не были ли ошибочны предположения Аны о нашем самозванце.

Затем Туфва поставил один ящик на весы. Он прочитал его вес, затем дернулся, и его длинные волосы заколыхались.

Я подошел ближе.

— Что это?

— Ах… — Он уставился на весы, словно желая не видеть того, что увидел. — Этот… этот ящик… изменился.

— Изменился? — спросил Кардас. — Изменился как?

— Он на четыре стоуна тяжелее, чем был после того, как его в последний раз сдавали на хранение, сэр, — сказал Туфва.

— Тяжелее? — сказал я. — Кто-то что-то добавил к нему?

Глаза Туфвы затрепетали, когда он вызывал воспоминания.

— Да. Хотя я не знаю как. Этот сейф был открыт для внесения депозита второго хайнала. С тех пор его не открывали. Нет… насколько я помню, по крайней мере…

— Подождите, — сказал Кардас. Он бросился вперед, его белый плащ развевался у него за спиной. — Это не ящик Казначейства. Это ящик апотов.

— Ч-что? — удивленно спросила Мало.

Кардас указал на символ на лицевой стороне: каплю крови, заключенную в шестиугольник.

— Взгляните. Он принадлежит вашему иялету, а не моему. Должны ли мы предположить, что этот человек, переодетый офицером Казначейства, совершал убийства и пытки… но не ради богатства, денег или талинтов, а… а ради чего-то, что находилось в одном ящике апотов?

Мало уставилась на сейф так, словно вид эмблемы ее иялета привел ее в ужас, но она ничего не сказала.

— Что в нем было? — спросил я Туфву. — Вы знаете?

Туфва, дрожа, покачал головой:

— Мне позволено знать, какие сейфы используются и для кого, но не депозиты. Здесь хранится слишком много конфиденциальных отчетов и материалов.

— Тогда вспомните, кто открывал его последним.

Глаза Туфвы снова затрепетали.

— И-иммунис-апот. Рава Грелин из Подразделения ферментации медиккеров, здесь, в Ярроудейле. Он внес депозит второго числа того же месяца. Банковский протокол требует, чтобы мы сначала вызвали его, прежде чем самим вскрывать сейф.

Я посмотрел на Мало, которая в панике пожала плечами.

— Понятия не имею, кто это, черт возьми, такой, — сказала она. — Но это подразделение выполняет очень серьезную работу. И что еще более тревожно… Этот сейф должен был быть еще надежнее, чем сейф Казначейства.

— Почему? — спросил я.

— Мы, апоты, не предоставляем полный доступ нашим офицерам, как это делает Казначейство, — сказала она. — Если вы хотите иметь возможность пользоваться нашими ящиками в хранилище иялета, вы должны предоставить нам индивидуальные образцы тканей. Проще всего слюны. Но, на всякий случай, если у вас во рту окажется чья-то слюна, мы также попросим мочу. Меньше вероятность того, что у вас в животе окажется чужая моча. Затем мы обрабатываем образцы реагентами, наносим мазок на подложку из бальзам-листа для надежности, и все готово. Все это означает, что ящик апотов должен был одним из самых защищенных предметов во всем Ярроу.

Я понял, почему Мало казалась такой встревоженной.

— И… повреждений нет? Никакая панель не снята, петли не сорваны?

— Да, насколько я могу судить.

— Тогда… кто-то просто подошел, прижал руку к замку из бальзам-листа, и… тот открылся. Это так выглядит?

— Да, — еле слышно произнесла она.

Последовало долгое, неловкое молчание.

— Черт возьми, — сказал Кардас. — Должны ли мы верить, что этот самозванец, похоже, обладал не только кровными привилегиями, которые позволили ему открыть ящик Казначейства… но и привилегиями апота? В частности, для доступа к этому ящику?

Никто ничего не сказал.

— Значит, в нашем самозванце есть… есть целый спектр магической крови? — спросил Кардас. Он невесело рассмеялся. — Смесь из них, как какой-то сорт пряного вина, которая позволяет ему открывать практически любой чертов сейф, который он выберет, независимо от того, как он защищен?

— Это, — сказал Туфва, — или он величайший грабитель банков, о котором я когда-либо слышал.

Я посмотрел на Мало.

— Нам нужен владелец этого сейфа, — сказал я. — Этот Грелин. И нам нужно, чтобы он заговорил. Если мы не сможем его найти, мы сами откроем этот чертов ящик.

— Хорошо… — сказала Мало. Она оглянулась на двух своих стражей. — Приведите его сюда. Скажите ему, что у нас есть несколько вопросов о содержимом его сейфа, но не более того.

— И, пожалуйста, проверьте другие сейфы, — сказал я Туфве, когда они уходили. — Возможно, этот человек взломал и их тоже. Я сомневаюсь в этом, но нам нужно знать.

И СНОВА МЫ ждали. Солнце медленно скользило по небу, пока не зависло над западными холмами. Туфва и его коллеги продолжали работать, взвешивая сейф за сейфом. В конце концов, они закончили, но больше ничего не нашли: был изменен только вес сейфа, принадлежавшего этому иммунису Раве Грелину.

Наконец мы услышали скрип петель, за которым последовал лязг замков на большой двери банка. Затем появились стражи, а за ними и третий человек.

Это был высокий мужчина изящного телосложения, с бледно-серой кожей и такими блестящими черными глазами, что они напоминали свежую смолу. Его голова была совершенно лысой, но это меня не удивило: многие апоты, работавшие с реагентами, предпочитали просто изменять скальп так, чтобы волосы вообще не росли, вместо того чтобы каждый день после работы мыть их и стерилизовать. Возможно, в качестве компенсации за это его лицо было разукрашено красками и пудрой, что было обычной практикой некоторых мужчин курмини: мазки коричневого на серых щеках, фиолетовые тени вокруг глаз. И все же, несмотря на изящные движения, на его лице было написано беспокойство, похожее на беспокойство животного в клетке, испуганного вторжением в свой загон.

Я посмотрел на Туфву, когда мужчина вошел. Он слегка кивнул мне — Это он.

— Я позволяю вам взять инициативу в свои руки, сигнум, — тихо сказал Кардас у меня за спиной. — Я полагаю, у вас больше опыта в допросах людей…

— Как пожелаете, сэр, — сказал я. Я встал, когда этот человек вошел, и двинулся, чтобы перехватить его у входа в хранилище. Пока он приближался, я изучал его геральды. На его груди мерцал символ аксиома — спираль, вписанная в квадрат: значит, это человек, способный к расчетам.

Я низко поклонился ему.

— Добрый день, сэр. Не вы ли иммунис Рава Грелин?

— Я, — осторожно ответил он. — А вы кто?

— Сигнум Диниос Кол из Юдекса.

— Юдекса? Я не знал, что у нас в Ярроудейле есть Юдекс, поскольку этот регион формально еще не является частью империи.

— Я из Специального подразделения, сэр, — сказал я. — Мы занимаемся только особо важными делами.

Грелин медленно кивнул. Затем его взгляд метнулся к Кардасу, и он изучил геральдов префекто.

— А. Это… это тот офицер Казначейства, который пропал. Верно?

— Правильно, сэр, — сказал я. — Боюсь, я должен задать вам несколько вопросов о вашей работе в этом банке. Не хотите присесть?

Он задумался. «Нет», — наконец сказал он.

— Хорошо, — сказал я, несколько озадаченный. — Могу я спросить, в чем заключаются ваши обязанности здесь, в Ярроудейле, сэр?

— Какое отношение это имеет к моему сейфу, сигнум? — спросил он.

— В данный момент я не уверен, сэр. Но я должен знать прежде, чем мы продолжим

Его губы сжались в жесткую, бескровную линию.

— Я работаю в Подразделения ферментации медиккеров. Мы отвечаем за разработку новых изменений, прививок и суффозий для устранения проблем человеческого организма. Это то, что вам нужно?

— Таких проблем, как?..

Он нетерпеливо махнул рукой.

— Как боевые раны, деформации, хронические травмы и тому подобное! А теперь скажите мне, пожалуйста, почему я здесь? Что происходит с моим ящиком, сигнум?

Я изучил выражение его лица. Теперь он казался холодным и властным, но в его глазах было что-то хрупкое. Я чувствовал, что он пытается прочесть выражение моего лица, как будто я сам был медиккером, и он хотел услышать новости о прогнозе для члена семьи.

Я подумал: Он уже знает.

— Боюсь, что мы обнаружили брешь в защите этого банка, сэр, — сказал я. — Был взломан один ящик, и только один — ваш.

Его темные глаза метались между мной, Кардасом и Мало, притаившейся у входа в хранилище.

— И… что было украдено?

— Мы еще не знаем, сэр, — сказал я. — Проверка веса на самом деле показывает, что в нем содержится больше, чем должно быть.

— Итак… вы предполагаете, что кто-то что-то добавил в мой ящик, а не украл из него?

— Опять же, мы пока не знаем. Мы надеялись, что вы сможете открыть его, чтобы мы могли осмотреть, хотя я хотел бы знать, что в нем, прежде чем мы это сделаем.

Грелин некоторое время молча боролся с собой. Его щека начала подергиваться, как и руки и пальцы.

Затем он сделал нечто очень странное: опустил правую руку и начал беспорядочно постукивать тремя пальцами по пряжке ремня, издавая звук тук-тук-тук. И хотя это постукивание продолжалось, он не заплакал и не пришел в ярость.

— Как это произошло? — прошептал он.

— Мы пытаемся выяснить это, сэр. Мы подозреваем, что это связано с похищением и убийством высокопоставленного имперского офицера.

Он сглотнул.

— Бумаги. В… в ящике были бумаги. Но в нем также были реагенты, которые должны были быть отправлены во внутренние кольца. Посыльный должен был прибыть сюда, открыть ящик, забрать бумаги и реагенты и сесть на баржу, чтобы добраться до внутренних колец.

— Понятно, сэр. И… для каких реагентов или материалов это могло понадобиться?

Он удивленно посмотрел на меня, как будто я отвлек его от каких-то глубоких размышлений. И снова я почувствовал, что он пытается прочесть выражение моего лица.

— Заживляющие прививки, — сказал он.

— Просто заживляющие прививки, сэр?

— Да. Но их формула все еще находится в разработке и не пригодна для массового производства. — Он вдруг заговорил очень быстро. — Это средство доказало свою эффективность против многих респираторных заболеваний. Кашель, кавли, иртиус, джарелия и других. Это очень распространенные заболевания, от которых ежегодно умирают тысячи людей, особенно детей и стариков. С помощью этого нового препарата мы… мы надеемся изменить ситуацию.

Мало и ее стражи медленно встали у меня за спиной.

— Понятно, — сказал я. — Тогда, сэр, не могли бы вы пройти с нами и открыть ящик? Мы бы очень хотели узнать, что с ним случилось.

Он сглотнул и кивнул, все еще постукивая рукой по поясу.

— Конечно.

Я ПРИСЛОНИЛСЯ К стене здания, находившегося напротив Казначейского банка, жуя трубку, пока поздний полдень медленно переходил в вечер. Я знал, что внутри команда апотов по борьбе с инфекциями подвергала отрубленную голову бесконечным тестам, не только для того, чтобы идентифицировать ее, но и для того, чтобы убедиться, что в ней нет инфекции или опасных элементов. Поскольку они пробыли там почти три часа, а тревоги все еще не было, я предположил, что все безопасно, или, по крайней мере, настолько безопасно, насколько это вообще возможно в банке с ящиками отрубленных голов.

В двадцатый раз я спросил себя, могу ли я что-нибудь сделать, кроме как ждать здесь. На самом деле, мне больше некого было расспрашивать: после того, как иммунис Грелин потерял сознание, его срочно отправили в отсек медиккеров. Хотя я сказал им, что хотел бы поговорить с ним еще, они довольно резко сообщили мне, что сначала мне потребуется одобрение его начальства. Мне не понравилось, как это прозвучало, поскольку это только усилило мои опасения по поводу того, что могло быть в том ящике.

Я вынул трубку изо рта и раздраженно ее изучил. Жевание не заменяло курения, и, хотя эта моя привычка стоила ужасно дорого, сейчас, похоже, было самое подходящее время побаловать себя.

Я присел на корточки, сунул руку в сумку и достал кисет и крошечный глиняный горшочек. Горшочек был не больше моего большого пальца, и в нем лежал маленький твердый, бугристый гриб. Я проткнул гриб обработанной деревяшкой; из него вырвалась струйка дыма; затем на деревяшке внезапно заплясало крошечное веселое желтое пламя.

Я поднес его к кончику трубки, поджег табак и глубоко затянулся, наслаждаясь горячим клубом дыма в легких. Затем я поставил огневой горшочек на выложенную кирпичом дорожку и растоптал его, погасив пламя. Возможно, было глупо тратить его на одну-единственную трубку, но вкус табака успокоил мои нервы и мысли, и я возблагодарил Святилище, когда дым вырвался из моих губ.

Затем дверь банка открылась, и появилась фигура в огромной маске из стекла и блестящей ткани, пропитанной маслом водорослей, с длинным металлическим наконечником — защитный шлем, защищающий от заражения.

Из-под шлема донесся обиженный и недовольный голос:

— Похоже, ты приятно проводишь время.

Человек расстегнул застежки на спине и снял шлем, открыв взору потное, розовое, разъяренное лицо Мало.

Я кивнул ей и заговорил, мои слова были оживлены дымом:

— Как дела?

— А ты как думаешь? — резко спросила она.

Я сочувственно кивнул, затем сел на землю у стены и жестом предложил ей сделать то же самое. Зарычав, она села рядом со мной и откинула голову назад.

— Это голова, — сказала она. — И только голова. В ней нет никаких тайных язв или инфекции. Облегчение, я полагаю! Но… это не голова Суджедо.

— Как я и думал, — сказал я. — Поскольку у этой головы все еще была челюсть. Есть какие-нибудь предположения, когда мы узнаем, чья она?

— Мы уже знаем. По-видимому, она принадлежала принцепсу-апоту. Принцепсу Траукта Кауколе. Он умер около двух лет назад.

У меня рот открылся от удивления, прежде чем я сообразил, как они, должно быть, так быстро опознали жертву.

— А-а. У парня был полосатый зуб?

— О, да. Здесь, в Ярроудейле, мы стараемся как можно лучше отслеживать все детали жизни наших людей.

Полосатый зуб — это искусственный коренной зуб, выращенный в резервуаре с реагентами и имеющий уникальный узор полос на эмали. Когда офицер получал такой зуб, к его имени прикреплялся узор, так что, если бы его труп когда-нибудь был обнаружен в будущем, его можно было бы быстро идентифицировать.

— И как же умер этот Кауколе? — спросил я.

— Его назначили управлять баржей апотов, которая отплыла отсюда, но баржа исчезла по пути вместе со всей командой. Мы так и не нашли ни баржу, ни какие-либо признаки их тел. В конце концов, мы отметили их всех как погибших. — Она с горечью сплюнула на выложенную кирпичом дорожку, ведущую к банку. — Мы предположили, что за этим стоят контрабандисты. Одно из их первых нападений, прежде чем они стали более жестокими.

— И наш самозванец… забрал голову мужчины и хранил ее в течение двух лет? — спросил я, озадаченный.

— Похоже на то!

— Только для того, чтобы оставить ее здесь во время ограбления, чтобы мы нашли?

— Похоже на то! И он использовал очень специфическое искусство, чтобы сохранить его, метод обезвоживания, который обычно практикуем мы, апоты. Но я понятия не имею, зачем ему это понадобилось, да и вообще понадобилось делать что-либо из этого! Если только он не хотел отправить сообщение, в котором говорится, что он сам контрабандист и… ставит себе в заслугу смерть этого человека? И, возможно, многих других?

— Как охотничий трофей, — тихо сказал я. — За исключением того, что добыча, на которую он охотится, это мы?

Мало воздела руки к небу, призывая к вниманию одного из старейшин пантеона.

— Как же мне не нравится этот поворот.

— Записка, которую он держал. Я правильно ее понял?

— Полагаю, что да, — сказал Мало. — В ней было написано: Для тех, кто пьет из костного мозга, Te siz imperiya.

Я поразмыслил над текстом. Я понятия не имел, что означают первые слова о костном мозге, но последние три слова были на староканумском, древнем языке, на котором почти никто больше не говорил, поскольку почти все ханум вымерли много веков назад; и все же они, казалось, перекликались с обычным изречением императора Sen sez imperiya, что можно перевести как Вы есть Империя, древний девиз, вдохновляющий всех граждан Империи сделать ее своей, по-своему.

Но это сообщение было инверсией этого. Не стандартное Вы есть Империя, а скорее…

— Я есть Империя? — сказал я вслух.

Мало мрачно рассмеялась.

— Очевидно!

— Череп со словами во рту, — сказал я. — Заявляющий, что он… Империя… Это тоже послание, очевидно. Но я не могу его понять.

— Если бы ты мог его понять, Кол, это заставило бы меня подумать, что у тебя в мозгу завелся червь. — Она откинулась на кирпичную дорожку.

— Что вы собираетесь делать с головой? — спросил я.

— Как только мы закончим все проверки, мы будем обращаться с ней как с телом павшего на войне. Мы поместим ее в позолоченный ящик, украсив знаками почтения от его командиров и иялета, и отправим домой, его семье. Они уже получили его земли и привилегии, учитывая, что мы давным-давно объявили его мертвым. Как будто этого может быть достаточно. И все же — я почти готова проклясть вас, Кол.

— Прошу прощения?

— Вы пришли сюда и не только раскрыли убийство Суджедо — вы раскрыли еще больше преступлений, которые могут быть намного хуже! Единственное, что мы можем сделать, — это задержать всех контрабандистов и бандитов из джунглей, которых мы знаем, и посмотреть, что они могут рассказать нам о смерти этого Кауколе или о любых передвижениях этого грабителя банков, если он действительно контрабандист. Хотя, учитывая то, что мы о нем уже знаем, я не очень-то надеюсь, что мы узнаем многое. — Она зевнула. — Возможно, Туфва хорошо рисует. Может быть, он сможет набросать его портрет…

Я сочувственно посмотрел на Мало. От ее дерзкого варварства не осталось и следа, и теперь она была всего лишь измученной девушкой, распростертой на этом пустом дворе. Она была лишь немногим моложе меня, но в тот момент казалась совсем юной.

Я протянул ей трубку.

— Не хочешь ли затянуться? Это могло бы помочь.

— Боги, нет. — Она издала такой звук, словно что-то проглотила и выплюнула. — Хотя это злополучный день, я не прибегну к дыму. Вдыхание дыма вредно для здоровья. Я предпочитаю употреблять корень хины.

— От него зубы чернеют.

— Как и от дыма.

Я пожал плечами и затянулся трубкой. Мы снова погрузились в молчание, прислушиваясь к разговорам Апотов в банке.

— Итак, этот человек… — сказал я. — Этот человек каким-то образом узнает новости о делегации Казначейства и внимательно следит за их передвижениями. Он выясняет, когда прибудет последний член делегации. Он похищает парня, приезжает в Ярроудейл и проводит весь день, притворяясь этим человеком только для того, чтобы проникнуть в хранилище казначейства — с помощью средств, которые мы до сих пор не можем постичь. И все же он не просто забирает свой приз, каким бы он ни был. Вместо этого он очень спокойно кладет в ящик иссохшую отрубленную голову вместе со своей загадочной запиской. Затем он закрывает ящик и возвращается к своему маскараду под Суджедо… затем инсценирует собственное убийство, прежде чем раствориться в воздухе. Я ничего не забыл?

Мрачное молчание, пока Мало думала. «Похоже на то», — сказала она.

Я в последний раз затянулся трубкой, затем выбил ее о кирпичи.

— Все это ради заживляющих прививок, — сказал я. — От кашля. В этом нет никакого гребаного смысла.

— Может быть, он знает кого-то, кто болен? — сказала Мало.

— Сомневаюсь. — Я встал, отряхнулся и аккуратно убрал остаток трубки.

— Тогда что ты считаешь? — спросила Мало.

— Я считаю, что что-то не так, — сказал я. — Но я пока не знаю, что именно. — Затем я пожелал ей спокойной ночи и направился обратно по дороге к дому Аны.

АНА СИДЕЛА СОВЕРШЕННО неподвижно в темноте своих комнат, впитывая мой отчет, и каждые несколько минут рассеянно перебирала струны своей пифийской лиры. Когда я, наконец, закончил, ее пальцы оторвались от струн, и она медленно повернула ко мне лицо с завязанными глазами, ее рот был открыт от возмущения.

— Он оставил… гребаную записку? — недоверчиво спросила она.

— Э-э, похоже, что так, мэм. Вместе с головой.

Ворчание Аны продолжалось и продолжалось. Казалось, она совершенно забыла о моем присутствии.

— Мэм? — спросил я. — Вы…

— Я имею в виду, — наконец прогремела она. — Он оставил записку! Я просто… я просто не могу, блядь, поверить, что у него хватило наглости оставить записку! Это меня ужасно беспокоит!

— Я тоже был обеспокоен, мэм, — сказал я. — Хотя в основном из-за вида этой го…

— Но, честно говоря, все это воняет дерзостью! — Она сорвала повязку с глаз, вскочила на ноги и принялась расхаживать по комнате, как заключенный, которому только что сообщили о продлении срока наказания. — Ты можешь себе представить, Дин, сколько нужно ярдов отваги, чтобы врываться в такие тщательно охраняемые учреждения, не имея ничего, кроме уверенности в себе? При этом прекрасно понимая, что простая встреча не с тем человеком в неподходящее время немедленно приведет к твоему насильственному аресту? Да ведь член делегации мог по разным причинам вернуться в башню, заметить этого гавнюка, прогуливающегося там, и спросить: Эй, кто ты такой, черт тебя побери? Подобное особенно опасно здесь, в этом городе, который буквально кишит солдатами, опасающимися насилия, каждый из которых имеет право прикончить любого, даже не поцеловав в щечку! А теперь — это! Долбанная записка! Я думаю, нам не нужно утруждать себя разглядыванием лиц, чтобы найти этого человека, Дин! Просто обрати внимание на парня, у которого яйца достаточно велики, чтобы вызвать деформацию спины, и мы найдем преступника!

Она села и принялась яростно настраивать свою лиру.

— Он не вор, Дин, — заявила она. — И не контрабандист. Потому что контрабандисты не оставляют записок — и, конечно, они не оставляют политических записок.

— Политических?

— Да! Ты что, так плохо знаешь историю своей Империи, Дин? Этот ублюдок цитирует самого императора!

— Он… что? — озадаченно спросил я. — Я думал, что император говорил Sen sez imperiya, а не…

— О, черт бы все это побрал! — вскипела она. Затем она прочистила горло и, казалось, начала декламировать по памяти: — И вот император сказал своим советникам: «Мы видели, как пали многие империи, потому что они не простирались дальше дыхания своих императоров. Они пришли в упадок и стали несправедливыми. Если я хочу, чтобы эта новая империя существовала, я не должен объявлять своему народу: Я есть Империя. Скорее, я должен сказать им: Вы есть Империя. И с этим благословением они создадут государство на века. — Она фыркнула. — Это из Письма и Беседы Атаски Даавира, Четвертого и Последнего Императора Великой и Священной Империи Ханум. Шестнадцатое письмо, если я правильно помню.

— Хорошо… Но на что он намекает, цитируя слова императора в своей записке?

— Черт меня побери, если я знаю! — прорычала Ана. — Но это довольно громкое гребаное заявление! Особенно здесь, в Ярроу, где статус Империи под большим чертовым вопросом! — Она подняла руки и изобразила, что что-то отталкивает. — Я презираю это. Я презираю весь этот гребаный спектакль! Ничто не раздражает меня больше, чем убийцы-актеры, как будто их мерзкие дела являются каким-то мистическим чудом!

— А первая строчка, мэм? — спросил я. — Насчет тех, кто пьет из костного мозга?

Ее лицо слегка расслабилось.

— Да… Для тех, кто пьет из костного мозга. Это очень любопытно. Этого нет ни в одном известном мне тексте. — Она склонила голову набок. — Хм. Костный мозг… Костный мозг в этом городе крови.

Я взглянул на занавешенное окно и увидел за ним полоску залитых лунным светом волн залива. Меня охватил глухой ужас.

— Вы думаете, это как-то связано с кровью титана, мэм? — тихо спросил я. — Или с Саваном? Тем самым местом, где они добывают кровь?

— Возможно. Потому что, в некотором смысле, разве не все мы — так или иначе — пьем из костного мозга титана?

Я вздрогнул, но ничего не ответил.

Желтые глаза Аны стали узкими, как лезвие ножа.

— Знаешь, около десяти лет назад я прочитала одно предложение, в котором упоминался костный мозг… Группа апотов была очень встревожена из-за Савана, утверждая, что вся наша система получения реагентов и прекурсоров ужасно хрупкая. Конечно, так оно и есть! Мы чем-то похожи на те кланы в древних пустошах, которые могли убивать животных только в сезон дождей и были вынуждены изыскивать всевозможные ужасные способы, чтобы сохранить мясо в засушливые месяцы. Вместо того чтобы тащить мертвого левиафана в Ярроудейл, чтобы извлечь его ихор раз в сезон дождей, эти апоты предложили извлечь кусочек костного мозга и перенести его вглубь материка, чтобы он мог — возможно! — продолжать выделять кровь. Таким образом, весь этот ужасный гребаный процесс стал бы неактуальным.

— Что случилось с этим предложением?

— Ничего. Иметь дело с внутренностями левиафана — катастрофически опасное занятие. Каким сумасшедшим засранцем нужно быть, чтобы залезть внутрь и покопаться там? Все это было отложено в долгий ящик. Возможно, это совпадение. Или, возможно, наш преступник просто сумасшедший. Я не могу сказать наверняка.

Она погрузилась в тягостное молчание и некоторое время просто раскачивалась взад-вперед, не произнося больше ни слова.

— Тогда… что мы будем делать, мэм? — спросил я.

Желтые глаза Аны плясали в ее черепе, пока она размышляла. Затем она отбросила с лица белоснежную прядь волос и сказала:

— Ну, во-первых, ты купишь мне эту проклятую пифийскую лиру, Дин.

Я на мгновение замолчал, озадаченный.

— О. Вторую. Потому что вы хотите…

— Исполнять свои дуэты, да. Мне просто необходимо найти что-то интересное, на чем можно сосредоточиться! Обычно я бы позволила своему разуму погрузиться во всевозможные книги и исследования, но я чувствую, что для этого дела мне нужно держать свои способности в тонусе. Достань мне мою чертову лиру, Дин, или, клянусь задницей императора, с каждым твоим докладом мое настроение будет становиться все мрачнее и мрачнее!

Я кивнул. Каким бы странным это ни казалось, это было лучше, чем ее просьба купить запрещенные психоделические вещества: гораздо более распространенная просьба.

— Вы получите ее завтра, мэм.

— Хорошо! Далее… Я вижу четыре направления для атаки на это дело. — Она подняла вверх четыре узловатых пальца. — Сначала — сейф. Не казначейский, а апотов.

— Вам интересно, как самозванец получил к нему доступ? — спросил я. — Кардас даже предположил, что у этого человека магическая кро…

— Нет! — выплюнула она. — Разве ты не видишь? Оставив голову в этом проклятом ящике, этот парень рассказал нам о себе две очень важные вещи!

Я помолчал, и постепенно все разрозненные фрагменты встали на свои места.

— А-а. Он намеренно оставил голову с полосатым зубом, — сказал я. — Знак, о котором мог знать только апот.

— Вот именно, — сказала она, — и эта голова была сохранена с искусством, хорошо известным апотам! И вот еще одна важная информация — Мало рассказала тебе, как люди получают доступ к этим сейфам! Он получил ее. Неужели ты не видишь очевидного ответа на этот вопрос, Дин?

По моей коже пробежал холодок.

— Значит, он апот, — тихо сказал я. — И он один из тех, кому когда-то был предоставлен доступ к этому самому ящику.

— Вот именно! Это объясняет многое, в том числе и его умение маскироваться — ведь кто лучше апота умеет придавать форму телу? Ведь с помощью этого искусства он мог придать себе небольшую толщину лица или пучок волос, если это было необходимо.

— И его способность пройти казначейские тесты…

— Я полагаю, наличие большого количества крови Суджедо помогло пройти их! — сказала она. — Но я все еще не совсем уверена, как он справился с этим… Существуют методы передачи крови от одного человека к другому, но ни один из них не является быстрым и, конечно, простым. Поэтому я сосредоточусь на его манипуляциях с ящиком апотов, а не с Казначейством.

— Итак… вы думаете, что апоты могут просто взять список всех тех офицеров, которые имели доступ к этому конкретному сейфу, — сказал я, — и одно из имен должно быть нашим самозванцем?

— Может быть, да, а может, и нет, — сказала Ана. — И опять же этот ублюдок умен. Что приводит меня в бешенство. — Она снова принялась расхаживать по комнате. — Хм… Мне кажется, маловероятно, что он все еще на службе. Таким образом, мне понадобится список всех офицеров, которым когда-либо был предоставлен доступ к этому сейфу. Мне все равно, дюжины это или сотни, нам нужно проверить их всех.

В моем сознании сгустилась черная туча. Ана ничего так не любила, как списки и записи, но иялеты Империи всегда были известны своей неохотой отдавать что-то важное. Обычно мне приходилось оставлять Ану в комнате с кем-нибудь из старших офицеров и позволять ей запугивать их до полусмерти, чтобы получить то, что нам было нужно.

— Думаете, апоты дадут нам это, мэм? — спросил я.

— Я еще не закончила! — отрезала она. — Я хочу перейти к нашему второму фронту атаки, прежде чем мы это обсудим. И этот, Дин, немного сложнее… — Она взяла единственный, зловещий аккорд на своей лире. — Потому что я хочу узнать обо всех кражах реагентов, которые произошли в Ярроу за последние два года.

— Вы хотите что?

— Это довольно просто. Мне нужен список всех до единого реагентов, всех прививок, всех прекурсоров, всего, что было украдено из этого забытого богами портового города за последние двадцать четыре месяца! И я также хочу знать, когда и откуда они были украдены!

— Но… но, мэм, — запротестовал я. — Контрабанда здесь цветет и пахнет. Я не могу себе представить, насколько длинным может быть такой список…

— И все же нам придется покопаться в нем! — отрезала она. — Как ты думаешь, это первое ограбление нашего самозванца? Его первое убийство? Помни, Дин, мы поняли, что произошло, только из-за какой-то гребаной черепахи, которая наелась до отвала и случайно оставила в воде объедки! Без этих кусочков мяса мы бы ничего об этом не узнали! И теперь мы знаем, что самозванец, возможно, ответственен за одно из первых убийств, связанных с контрабандой, совершенных много лет назад. Вполне возможно, что он совершил еще дюжину подобных преступлений, не оставив после себя никаких улик! Итак. Нам нужен этот список, каким бы объемным он ни был, и я посмотрю, какие закономерности можно угадать в его внутренностях.

— А пропавшие реагенты, мэм? Лечебные прививки, которые он украл?

— Прививки! Ха! — Она сделала неприличный жест рукой. — Лечебные прививки? Несусветная хрень!

— Я так понимаю, вы тоже не верите, что они были в том ящике?

— Ни в коем случае, — сказала она. — Респираторные заболевания? Полная чушь. Сама идея абсурдна. И ты сказал мне, что Грелину необычайно хотелось открыть этот ящик, хотя ты и запретил ему это делать! Естественно, это наводит на мысль, что в том ящике могло быть что-то, что он не хотел показывать никому из вас.

— Да. Итак. Как вы думаете, что на самом деле украл убийца?

— О, я понятия не имею. Что-то очень, очень ценное, несомненно. Я намерена выяснить, что именно.

— Что такого могли сделать апоты, что заставило их рискнуть солгать Юдексу?

— Что-то ужасно опасное и секретное. Это уж точно. — Она помолчала. — Расскажи мне… когда ты впервые встретился с ним, этот иммунис Грелин показался тебе нервным, да? Казалось, он сразу понял, что дела пошли не так?

— Да, мэм. Что-то было в том, как он смотрел на меня. Пытаясь понять, как много я знаю. А потом, в хранилище, он был подавлен.

— Как будто причиненный ему вред был настолько велик, — тихо сказала она, — что он не мог поверить, что это произошло… Интересно. И постукивание. Он продолжал постукивать на протяжении всего разговора?

— Да.

— Очень громко?

— Да. По пряжке его ремня.

— Тремя пальцами?

— Да, мэм.

Она прошептала: «Постукивание. Постукивание… — и закрыла глаза. — Ты запечатлел это постукивание в своей памяти?»

— Конечно. Все, что я слышал и видел.

— Тогда, Дин, пожалуйста, призови свои воспоминания и выложи мне все, что сможешь. Я хочу услышать это сама.

Мои глаза затрепетали, когда воспоминания о банке всплыли в темном колодце моего сознания. Затем я потянулся вперед и постучал костяшками пальцев по углу ее стола, имитируя постукивание, которое я слышал и видел в исполнении Грелина. Хотя теперь, когда я воспроизвел его, я понял, что постукивание имело повторяющиеся ритмы, звучавшие снова и снова, смешанные с другими ритмами, совершенно новыми. Было очень странно, что звуки оживали благодаря моим собственным костяшкам пальцев.

Ана внимательно слушала, закрыв глаза. Когда я закончил, она прошептала:

— Очаровательно. Очень очаровательно… Еще одно постукивание, еще раз.

Я наблюдал, как она откинулась на спинку кресла, ее бледные пальцы трепетали на колене. И тут я понял.

Я вспомнил, как горничная, которую я опрашивал, описывала фальшивого Суджедо: Его рука дергалась, а пальцы порхали по животу.

А потом Клайда: Он действительно постукивал себя по ноге, снова и снова, пока шел. Как будто барабанил. Как будто у него в голове была мелодия, и он не мог удержаться, чтобы не отбивать ритм по чему-то. Это было немного странно, сэр.

— Самозванец делал то же самое, — тихо сказал я. — Он похлопывал себя по телу, совсем как Грелин, так?

— Ты стал сообразительным, Дин! — сказала она, ухмыляясь. — Как я рада это видеть. Но не слишком радуйся. Мы не можем заковывать людей в кандалы из-за подергивания пальца. Мне нужно услышать больше этого постукивания, чтобы понять, означает ли оно что-нибудь, и единственный способ сделать это — послушать больше примеров.

— Как мы могли бы это сделать?

— Ну, самым простым способом было бы просто пойти и снова поговорить с Грелином, — сказала Ана. — Что мы и собираемся сделать завтра! И это будет наш третий фронт атаки.

— Мы, мэм? Вы хотите пойти сами?

— О, да. Я хочу поговорить с этим Грелином лично. Завтра утром первым делом подай заявку на опрос апотов, Дин. Я сомневаюсь, что нам удастся встретиться с ним наедине — скорее всего, кто-то из его начальства тоже потребует присутствия, — но мы воспользуемся этой аудиторией, чтобы запросить у них все наши записи. Мы послушаем, что скажет Грелин, посмотрим, что нам предложат апоты… и тщательно просеем листья чая через сито.

Я глубоко вздохнула, чувствуя смертельную усталость.

— А что с четвертым фронтом атаки?

— Четвертым? — озадаченно спросила она. — Я упоминала о четвертом?

— Даже когда я так устаю, мэм, моя память остается прежней.

— О. О, да! Четвертый… — Она пожала плечами. — Ну, а четвертый — мы подождем и посмотрим, что этот самозванец собирается делать дальше. Или кого он собирается убить.

— Вы… хотите подождать, пока этот убийца убьет снова?

— Ну, я не хочу, Дин. Я бы предпочла просто бросить камень из окна и попасть этому гавнюку в голову! И все же это маловероятно. Мы продолжим развивать те темы, которые я здесь изложила, и все же… когда он сделает свой следующий ход, он наверняка снова будет уязвим, да?

— Есть ли вероятность, что он закончил?

— О, Дин… — тихо рассмеялась она. — Он еще не закончил. Он оставил записку и трофей со множеством тайных значений! Он открыл каналы связи. — Она легла на кровать, мечтательно сложив пальцы на животе. — Вопрос в том, кто его аудитория? И какую форму примет его следующее послание?

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я вызвал экипаж для Аны, и мы вместе отправились на завод апотов по продвинутой ферментации. Небо было мрачным и затянутым облаками, низкие и недовольные тучи собирались над холмами, пока, наконец, не разразились моросящим дождем. Весь мир казался застывшим, почти без света и ветра.

Ана — с завязанными глазами, конечно, — постоянно что-то говорила, пока мы тряслись по грязным дорогам.

— Ферментационный завод апотов — одно из их самых сложных производств, ты знал об этом, Дин?

— Нет, мэм, — сказал я, зевая. Сколько бы часов я ни проспал прошлой ночью, этого было недостаточно.

— О, да. В основном их можно найти во внутренних кольцах — эти огромные, расползшиеся кучи горшков, труб и контрольных растений, находящиеся рядом с каналами, и все это вместе для предотвращения загрязнения и поддержания концентрации питательных веществ… Материалы и ткани, которые они производят, настолько сложны, что даже я с трудом разбираюсь в них… Уф! Боги, это был большой бугор, интересно, как этот кирпич мог так сдвинуться с места… — Затем она пустилась в пространное рассуждение о дорогах — это одна из ее любимых тем.

Мы прибыли на завод по продвинутой ферментации незадолго до полудня. Он был расположен за высоким забором из фретвайна и напоминал плотное, бесформенное скопление больших фретвайновых шаров, теснящихся вместе. Каждый шар венчали стеклянные окна, а в центре каждого ряда окон была труба, из которой выходила узкая струйка пара. Благодаря высокому ограждению из фретвайна, плотно окружавшему эту комковатую конструкцию, все это напоминало сложную выпечку из Ратраса, пышное тесто которой выползло из формы.

Мы вышли из экипажа, и я заплатил кучеру, чтобы он подождал нас. У ворот мы показали наши геральды — Ане потребовалось некоторое время, чтобы найти нужный, так как она рассортировала свои по цветам, — и были допущены внутрь. Внутри здание было не менее странное, чем снаружи: оно было похоже на гигантский улей, с невероятным количеством взаимосвязанных луковицеобразных камер с перилами и проходами, зияющими над нами, и все они кишели красными мундирами и туниками апотов, занятых своими повседневными делами.

Пока мы ждали сопровождающего, я изучал окружавших нас апотов, и мои глаза затрепетали, когда я углубился в свои воспоминания. Я не увидел ни одного знакомого лица, но заметил много сублимов. Почти все они были аксиомами, хотя то тут, то там я замечал пространственника или лингву.

Потом я кое-что заметил.

— Здесь нет запечатлителей, — тихо сказал я.

— Что? — спросила Ана.

— Здесь нет запечатлителей, мэм. Я вижу много сублимов и много дополненных людей, но нет запечатлителей.

— Хм! Интересно. Возможно, они делают здесь то, о чем не хотят, чтобы кто-нибудь помнил.

Из толпы вышел милитис, поклонился и попросил нас следовать за ним. Ана взяла меня за руку, и мы вошли в огромный улей.

АНА ОТКАШЛЯЛАСЬ.

— Во-первых… Я бы хотела подтвердить характер украденного материала, иммунис, — сказала она. — Вы сказали Дину, что это была новая формула заживляющих прививок, верно?

Грелин кивнул, сложив руки на коленях:

— Да.

— Не могли бы вы рассказать нам подробнее об этих прививках? — спросила Ана.

— Ну… они очень сложные. Потому что болезни, которые они лечат, очень сложные.

— Я испытываю восторг от сложных вещей, — сказала Ана, улыбаясь. — Побалуйте меня.

— Конечно, — сказал Грелин. — Я попытаюсь объяснить…

Он начал говорить, начав с природы этих респираторных заболеваний: как они приводят к воспалению легких и как эти инфекции могут быстро прогрессировать у очень маленьких и очень старых людей. Он описал трудности в лечении этих инфекций, поскольку, хотя все они вызывают схожие симптомы, они могут быть вызваны любой из десятков инфекций или заболеваний, и для лечения каждого из них требуется определенная прививка.

— Понятно, — сказала Ана, когда Грелин закончил. Она склонила голову набок, давая повиснуть тишине. — И это то, что преступник украл, ради чего он убил, пытал, искалечил и обманул стольких людей?

Грелин какое-то время молчал. Его глаза неуверенно бегали по столу, прежде чем он откинулся на спинку стула, приняв расслабленную позу. «Да, мэм», — наконец сказал он.

— Зачем ему понадобилось красть такую вещь? — спросила Ана.

— Я понятия не имею, кроме того, что лекарства очень дорогие. Возможно, именно поэтому.

— Много ли коллег работало с вами над этими прививками?

— Нет, — сказал Грелин. — Я работал один.

— Понятно…

Затем Ана задала ему обычные вопросы. Видел ли он или слышал ли о ком-либо необычном, интересующемся его работами, или слышал ли о ком-либо еще, делающем это? Заметил ли он какие-либо признаки взлома? Видел ли он, чтобы кто-нибудь следил за ним, или обнаружил пропажу какой-либо корреспонденции?

— Нет, нет, — сказал он, качая головой. — Я ничего не могу вспомнить.

Сталкивался ли он когда-нибудь раньше с ограблениями? спросила она. Были ли какие-либо из его работ украдены или подверглись попытке кражи?

И снова нет.

— А что вы делали до того, как взялись за эти заживающие прививки? — спросила Ана.

Грелин заколебался. Затем он тихо сказал:

— Я работал в Саване.

В комнате воцарилась тишина.

— Вы работали в… Саване? — спросила Ана.

— Да, мэм, — сказал он.

— Не могли бы вы рассказать нам об этом, пожалуйста?

Коммандер-префекто Теленаи подняла руку.

— Саван — очень важная и деликатная часть имперской инфраструктуры, иммунис. Это единственный источник чистейшей крови титанов. Мы не делимся информацией о нем, поскольку это может сделать его уязвимым. Я хотела бы знать, почему вы спрашиваете об этом.

— Конечно! — сказала Ана. — Преступник, по-видимому, обладает глубокими знаниями обо всем, что происходит в Ярроудейле, но особенно о проектах Грелина. Таким образом, возможно, что преступник не только апот, но и, возможно, тот, с кем Грелин встречался раньше, хотя мог и не знать об этом. Грелин также только что сказал, что работал в одиночку над своими лечебными прививками, так что преступник, скорее всего, не встречался с ним во время этих работ. Таким образом, Грелин, возможно, встречал его на предыдущих местах работы, включая Саван.

Теленаи взглянула на свою свиту. Ее коммандеры посмотрели на нее своими маленькими недоверчивыми глазами, но ничего не сказали.

— Я согласна, — сказала Теленаи. — Но мы можем предложить вам только ограниченные показания. Она кивнула Грелину. — Продолжайте, иммунис. Осторожно.

Грелин прочистил горло, затем сказал:

— Ну, я… я работал над оболочкой, завесой Савана. Тем, что дало название всему объекту. Завеса поглощает и уничтожает большинство инфекций, когда вступает с ними в контакт, воздушно-капельным путем или иным способом. Без завесы, э-э… извлечение различных важных реагентов было бы невозможно.

В моем воображении вспыхнул образ Савана: огромный, зеленый, высокий и так странно развевающейся над водой.

Ана взяла один из шлангов перколятора, сунула его в рот и сделала большой глоток, отчего хитроумное устройство засвистело, как вспугнутый голубь. Затем она выдохнула и сказала:

— Вы имеете в виду, что без нее было бы чертовски трудно взять тушу левиафана и выпустить из нее всю кровь и жидкости, не вызвав катастрофического заражения всего Ярроу?

— В-верно, — сказал Грелин.

— И как же апотам удалось совершить этот подвиг, иммунис? — спросила Ана.

Грелин устало рассмеялся.

— Это все равно что спрашивать, как император дожил до четырехсот сорока одного года! Это великое достижение, требующее применения многих искусств, и немногие могут претендовать на знание или постижение всего этого. Но, грубо говоря, в основе Савана лежит… ткань, найденная внутри самих левиафанов.

— Саван сделан из кусочков левиафанов? — спросила Ана.

Теленаи снова подняла руку.

— Это вопрос большой секретности. Боюсь я не могу позволить обсуждать его.

— Принято к сведению, — ухмыльнулась Ана. — Как долго вы работали внутри Савана?

Грелин заколебался. Затем, очень медленно, его рука поползла вперед по столу.

— Три… три года, — тихо сказал он. — Это самый долгий срок, который можно там прослужить.

Его пальцы нервно забарабанили по столу. Затем его большой, указательный и средний пальцы высоко поднялись, как у богомола, готового нанести удар, а затем…

Тук-тук-тук. Туктук. Туктук-тук.

Услышав это, Ана слегка наклонила голову. Я заметил на ее губах намек на улыбку. Казалось, она на мгновение задумалась, прислушиваясь к постукиванию. Затем она сказала:

— Скажите мне, Грелин… Вы можете объяснить мне, что такое Саван? Потому что я много чего слышала о нем, но никогда не слышала от апота, и уж точно никогда от апота, который действительно работал там.

Пальцы Грелина задергались — Тук- тук. Тук тук-тук-туктук-тук.

— Я мог бы… — тихо сказал он. — В общих словах.

— Тогда, пожалуйста, — сказала Ана, — сделайте одолжение.

Я изучал ее, все еще ухмылявшуюся в огромном облаке дыма. Я догадывался, что она хотела поддержать его разговор, потому что, когда он рассказывал о своем пребывании на Саване, он постукивал, и она, должно быть, уловила в его постукивании какой-то смысл.

— Ну… у нас уходит около двух недель на то, чтобы перевезти тушу левиафана сюда, в Ярроудейл, — сказал Грелин. — Мы доставляем ее в залив и… швартуем ее рядом с Саваном, прямо в воде. А затем мы приоткрываем завесу. — Он наклонился вперед, продолжая постукивать, и в его глазах загорелся странный огонек. — Знаете ли, все тела разные. Нет двух одинаковых левиафанов. Мы не знаем почему — на самом деле мы так мало о них знаем, — но вариации есть всегда. И у нас, на Саване, есть всего несколько дней, чтобы изучить анатомию, понять структуру этой новой вещи, прежде чем она окончательно истлеет. — Он начал говорить очень быстро, а выстукивать еще быстрее. — Видите ли, в каждом из них есть слои и полости с разными типами крови внутри. И места, где кровь наиболее едкая, и полости, где она наиболее чистая.

— Расскажите мне об этом, — мягко сказала Ана.

Он с готовностью кивнул, как будто она разожгла огонь в его разуме.

— Чистейшая кровь титана — или кудайдин кани, как ее правильно называют, — обладает способностью к сильным метаморфозам. Когда она соприкасается со значительной концентрацией живых тканей, она смешивается с ними, образуя странные комбинации. Плоть становится как лист, лист — как кость, и так далее. Все деформируется. Например, на равнинах вокруг Талагрея на востоке есть места, где было убито много левиафанов, и многие странные и ужасные виды цветов все еще произрастают на этих заброшенных землях…

При этом я сохранял лицо суровым и невозмутимым, хотя сам видел подобные зрелища.

— Что вы подразумеваете под значительной концентрацией? — спросила Ана.

— Сам воздух вокруг нас наполнен едва заметной дымкой жизни, — пропел Грелин, взмахнув рукой. — Но этого недостаточно. Требуется еще немного. Нужно очистить его от грибков и плесени… Хотя они кажутся крошечными на наш взгляд, их достаточно, чтобы вызвать реакцию от кани. Кани опасен, но ужасно ценен! И труднее всего добраться до него. — Он облизнул губы — они влажно заблестели — и заговорил еще быстрее: — Речь идет о том, чтобы разделять плоть, ориентироваться в этой огромной конструкции из костей, связок и хитина, исследовать все существо, пока не найдешь то место, то единственное место, где ты можешь…

— Иммунис, — тихо произнесла Теленаи.

Грелин смущенно замолчал. Дикий огонек в его глазах потускнел, он прочистил горло и снова погрузился в себя.

— Мы, э-э, выкачиваем из него наиболее важные компоненты, — тихо закончил Грелин. — Мы отправляем их в каналы, где они кормят сады для производства прекурсоров и дальнейшей переработки. Оставшуюся часть туши утаскивают в моря на восток, где она тонет, гниет и пропадает.

Его постукивание замедлилось, затем прекратилось.

Ана сидела, склонив голову набок.

— Похоже, эта работа очень опасна.

— Да — очень, — сказал Грелин.

— Вы помните кого-нибудь из коллег, кто был с этим не согласен? — спросила Ана. — Или затаил злобу на вас или на эту работу?

— Почему? — спросил Грелин, внезапно разозлившись.

— Все так, как я уже сказала. Мне интересно, не мог ли кто-нибудь из ваших коллег из той эпохи вашей службы быть нашим преступником.

Грелин внезапно разразился диким хохотом. Остальные апоты, казалось, были поражены этим или, возможно, смущены. Я начал чувствовать, что Грелин чем-то отличается от остальных, включая Теленаи, но я пока не мог понять, чем именно.

— Вы должны простить меня, мэм, — сказал Грелин, все еще улыбаясь. — Но я не думаю, что вы работали с такими апотами, как мы.

Ана улыбнулась в ответ и сделала еще одну длинную затяжку из очередного шланга.

— Что заставляет вас так говорить?

— Потому что нас просят страдать больше всех, — сказал Грелин, — чтобы обеспечить как можно больше. Изменения, которые мы вносим, они… они не только поддерживают функционирование Империи, но и делают ее намного лучше. Даже здесь, в Ярроу. Я имею в виду… — Он подался вперед. — Вы знаете, иммунис Долабра, сколько детей в Ярроу доживали до пятилетнего возраста столетие назад?

Остальные апоты обменялись смущенными взглядами.

— Боюсь, я не знаю! — весело сказала Ана.

— Двое из семи, — сказал Грелин. — Только двое. Остальные пятеро умирали до этого. Здешним семьям приходилось рожать огромное количество детей, чтобы прокормить себя. И — можете ли вы угадать, сколько из матерей пережили роды?

Ана снова затянулась из шланга, окутав себя дымом.

— Просветите меня, пожалуйста.

— Чуть меньше двух из трех, — сказал Грелин. — Каждая беременность, каждое рождение — опасность, для каждой; жизнь матери была немногим больше, чем броском костей. Те дети, матери и отцы, которые выжили, продолжали вести жизнь, полную голода, болезней, нищеты и насилия. Но сегодня… — Он ткнул пальцем в середину стола: одинокое тук. — Сегодня шестеро из семи детей доживают до пятилетнего возраста. Сегодня четверо из пятерых рожениц живы после родов. Сегодня, хотя голод и болезни по-прежнему присутствуют в Ярроу, они стали просто призраками. Из-за таких людей, как я, и тех, с кем я служил, которые трудились, страдали и погибли на Саване. Таким образом, я не могу представить, что кто-то из моих коллег по этой работе мог быть виновником этих ужасных преступлений. Это невозможно.

Ана кивнула, все еще улыбаясь, все еще окутанная дымом.

— Очаровательно. Я хочу задать вам последний вопрос.

— Да? — сказал Грелин.

— Что вы думаете о фразе — Для тех, кто пьет из костного мозга?

Грелин быстро заморгал.

— П-прошу прощения?

— Эти слова были написаны на записке, которую преступник оставил для нас, чтобы мы могли их найти. Полная фраза звучит так — Для тех, кто пьет из костного мозга, Te siz imperiya. Для вас это имеет какой-то смысл?

Я внимательно посмотрел на них всех. Апоты рядом с Грелином почти не двигались, но в этот момент они застыли как вкопанные, их глаза были устремлены в какие-то неясные точки на столе, как будто они только что приказали своим телам погрузиться в спячку. Грелин замолчал, на лбу у него выступили капельки пота. Затем что-то изменилось в его лице, в глазах, и когда он заговорил, его слова были твердыми и сдержанными.

— Нет, — сказал он. — Я не знаком с этой фразой.

— И, похоже, она не ссылается ни на что, что вы знаете? — спросила Ана.

— Да, не ссылается.

Ана кивнула и подалась вперед на стуле, слегка приоткрыв рот, словно раздумывая, как лучше сформулировать то, что она хотела сказать. Она протянула руку, как будто хотела ухватиться за другой шланг перколятора, но затем подняла указательный и средний пальцы и очень быстро постучала по столу, выводя короткую мелодию: Тук-тук. Тук тук-тук.

Глаза Грелина расширились. Он удивленно уставился на руку Аны, затем на ее лицо. Ана, казалось, не заметила его реакции и вместо этого снова схватила шланг со стимулятором и вдохнула из него.

— Около десяти лет назад поступило предложение найти способ что-то сделать с костным мозгом левиафана, да? — спросила она.

Грелина теперь трясло очень сильно.

— Я… я… я прошу прощения?

— Предложение, я сказала. О попытке извлечь костный мозг из туши левиафана. Вам оно знакомо, иммунис?

Грелин открыл рот, чтобы заговорить, но Теленаи холодно сказала:

— Мы не можем комментировать какие-либо предложения или дела, касающиеся Савана, Долабра. Я ясно дала это понять.

Я не сводил глаз с ее лица. Заметил ли я сейчас в глазах коммандера-префекто тень ужаса?

Ана склонила голову набок, смакуя это заявление, как вкусное блюдо.

— Очаровательно, — сказала она. — Тогда, я полагаю, мы закончили. Спасибо вам всем за то, что вы с нами поговорили. Это было очень познавательно, для меня.

— Н-ДА. ЭТО БЫЛО странно, как гребаный ад, верно, Дин? — спросила Ана, когда мы возвращались домой.

Я не был уверен, какую странность она имела в виду, поскольку встреча, казалось, не предложила объяснения ни одной странности, поэтому я просто сказал:

— Я бы согласился, мэм.

— Почему бы тебе не рассказать мне все, коротко? Опиши то, что ты видел — каждое движение, каждое подергивание.

Я так и сделал, нюхая свои флаконы и сообщая обо всех замеченных мною движениях, а иногда повторяя голоса людей, которых мы опрашивали.

— Я не решаюсь выносить поспешные суждения, — сказал я в конце, — но, судя по всему, иммунис Грелин — очень страстный человек.

— Да, у него есть все рвение настоящего фанатика, — сказала она. — Но сама мысль о том, что ветеран бойни левиафанов оставит это и займется лечением кашля… Это смешно. Смешно! Что еще ты видел?

Я рассказал ей о глазах и губах Теленаи и о том, что они были окрашены в зеленый цвет, совсем как у Мало и других уроженцев Пифии и Ярроу, которых я видел.

— Да… — сказала Ана. — Вообще-то, это водоросль. Растет в водах около этих холмов. Она действует как полезный паразит, поражая части тела, но при этом повышая иммунитет… Мне говорили, что люди становятся зелеными, если они живут здесь больше десяти лет или около того, хотя некоторые озера на Дальнем Западе могут запятнать твои глаза за считанные дни. Это означает, что Теленаи живет здесь уже некоторое время… Интересно. И интересно, что она еще это не исправила.

— Исправила?

— Да, конечно, пятно можно убрать, если применить к глазам прививку салтура. Можно закапать маленькие капли, которые съедают зелень. Это не слишком больно… Интересно, почему это ее не беспокоит! Но, несмотря на это, теперь последний вопрос — как они отреагировали, когда я заговорила о костном мозге?

— Они никак не отреагировали, мэм. Что мне показалось очень любопытным. На самом деле, мне показалось, что их реакция была…

— Отрепетирована? — предложила она.

— Именно так.

— Значит, они знали, что последует вопрос. Мне это очень не нравится, Дин. — На ее лице появилась безумная усмешка. — Но! По крайней мере, теперь мы знаем, что Грелин и местные апоты прибегают к довольно обычному методу обструкции.

— Как… противоположность необычному методу, мэм?

— О, действительно, — уклончиво сказала она. — Сначала я подумала, что Грелин не может нам рассказать. Что он буквально не способен это сделать. Знаешь ли ты, мальчик, что в Империи есть методы, позволяющие не разглашать некоторые секреты? Прививки и суффозии, которые, будучи внедрены в тело и разум, изменяют человека таким образом, что он физически неспособен разглашать определенную информацию?

— Я… время от времени слышу о такой практике, мэм. Но я думал, что это всего лишь слухи. Это казалось слишком ужасной идеей, чтобы Империя могла когда-либо воплотить ее в жизнь.

— О, нет, — сказала она, слегка рассмеявшись. — Это существует, но встречается крайне редко! Процесс достижения этого эффекта настолько сложен, что может быть осуществлен только с согласия человека. Он должен согласиться на эту процедуру. Странно, да? Какая… тайна может потребовать таких мер?

— И все же… вы не думаете, что Грелин или другие подверглись такому обращению?

— Да, я так не думаю, — сказала она довольно резко.

— Почему вы так уверены?

— Я была свидетелем того, как люди менялись подобным образом. Простое приближение к теме, о которой нельзя упоминать, причиняло им сильную боль. Я не заметила такой боли у Грелина. — Она махнула рукой, отметая эту тему. — Это было случайное замечание. Пока не обращай на него внимания, но запомни его, Дин.

Я моргнул, совершенно сбитый с толку, потому что всегда запоминал все, что она говорила. Я спросил себя, зачем она вообще это сказала, но, с другой стороны, Ана часто говорила безумные вещи.

КОГДА МЫ, НАКОНЕЦ, подъехали к дому, где жила Ана, я вышел, расплатился с кучером и помог ей дойти до входной двери. Там я остановился.

— Здесь вас ждут три довольно больших пакета, мэм. — Я наклонился, чтобы посмотреть на них. — Похоже, это пергаменты. И я вижу здесь символ апотов…

— Они уже прислали мне записи? — взволнованно спросила Ана. — Проклятие титана! Я уже не знаю, что и думать.

Я помог ей забраться внутрь, затем втащил пакеты и открыл их, только чтобы обнаружить, что они были так туго набиты, что крошечные пергаментные листы высыпались наружу, как будто я распорол пакет с рисом. Я поспешно собрал их обратно и разложил по стопкам, и, хотя мои проклятые глаза с трудом разбирались в мелком почерке, я увидел, что это были транспортные накладные всех барж Ярроу, пропавших без вести за последние два года.

И все же из стопок скрученного пергамента появился один тонкий конверт. Я выудил его и нашел внутри послужной список Грелина.

Ана схватила послужной список, сорвала повязку с глаз и прочитала его.

— Хм. Все его рассказы подтверждаются. Он действительно работал внутри Савана в течение трех лет, но это не объясняет постукивание.

Я принялась хлопотать по ее комнатам, заваривая ей чай.

— Вам помогло то постукивание, которое вы слышали сегодня?

— О, даже очень. — Она бросилась на кровать, как капризный ребенок. — Когда ты впервые воспроизвел его постукивание, я поняла, что некоторые части этого звучания намеренно повторяются. Возможно, это похоже на ноты или мотивы в музыкальном произведении. И тогда я подумала, что, возможно, это была не музыка! Возможно, это был язык.

Я пытался разжечь огонь в ее плите, но остановился, услышав это.

— Это что, какой-то код, мэм?

— Точно! И это был тот, с которым я была знакома, мельком. Вот… посмотрим, смогу ли я его найти…

Она вскочила на ноги, подошла к своей коробке с книгами, вытащила одну и пролистала страницы. Затем она снова подскочила ко мне и сунула книгу мне в лицо.

— Вот. Выглядит знакомо?

Я, прищурившись, смотрел на страницы, мелкий текст плыл у меня перед глазами. Книга, похоже, называлась История Забытых Религиозных Орденов, и на странице передо мной была причудливая диаграмма, почти как музыкальные ноты, расположенные в одну линию, с чернильными пятнами, за которыми следовали тире и тройные точки.

— Это… не кажется мне знакомым, мэм, — признался я. — На самом деле, я понятия не имею, на что смотрю.

Она с треском захлопнула книгу.

— А-а. Тогда я продолжу и предположу, что ты не знаком с Адептами Бледных Полей?

Я устало махнул рукой:

— Можете не сомневаться.

— В наши дни их осталось мало, — сказала она. — Это секта монахов, которые соблюдают необычный обет молчания в своем монастыре. Подобно духам земли, которым, по их словам, они поклоняются, они не разговаривают вслух. Вместо этого они отбивают — тук, тук, тук — тремя пальцами ритмичный математический алфавит на досках, которые висят у них на шее. Это сложный способ общения — им приходится по очереди стучать свои сообщения, иначе их становится очень трудно расслышать. Поэтому неудивительно, что их орден довольно быстро угасает. Думаю, сейчас их осталось всего несколько дюжин. Бедняги.

— Это тот самый код, который использовал Грелин? Но… почему апот общается как молчаливый безумный монах? — спросил я, разочарованный.

— Я не знаю.

— И зачем самозванцу делать то же самое?

— О, я не имею ни малейшей гребаной идеи, дитя! Зачем кого-то обучать таким вещам? Если, конечно, Грелин и наш самозванец не выполняли каких-то необычных обязанностей там, на Саване. Обязанностей, которые по какой-то причине требовали постукивания. Обязанностей, о которых Теленаи и ее команда не хотят, чтобы мы знали!

— Можем ли мы перевести этот код Грелина? — спросил я. — Это займет дни, или недели, или…

— О, это простая схема, и ее легко освоить. — Она махнула рукой. — Я думаю, что перевела все это на обратном пути.

Последовало мгновение тишины.

— Вы… освоили невербальный язык, используемый умирающей сектой монахов, мэм, — с сомнением спросил я, — менее чем за день?

— Я имею в виду, это не слишком технически сложно, — сказала она. — Это всего лишь постукивание тремя чертовыми пальцами, не может быть, чтобы это было так сложно. — Она заметила скептическое выражение моего лица. — Ты хочешь, чтобы я перевела то, что сказал Грелин, Дин, — рявкнула она, — или предпочитаешь стоять здесь и продолжать сомневаться во мне, как упрямый маленький придурок?

— Переведите, мэм.

— Хорошо… — Она прочистила горло и сказала: — Если я не ошибаюсь, сегодня наш друг Грелин выстукивал слова… Печаль. Печаль. Отчаяние. Мы обречены. Это обречено. Неудача. Печаль. Что я наделал. Кто это сделал со мной. Отчаяние. Рок. Я обречен. И вчера, когда ты впервые встретился с ним, его постукивание говорило — Нет. Нет. Нет. Нет. Как. Не может быть. Пожалуйста, нет. Не может быть. Не может быть. — Она шмыгнула носом. — И это, я думаю, было все. Не очень позитивный комментарий, на самом деле.

Долгое молчание, нарушаемое только отдаленным плеском волн.

— Он действительно все это говорил? — тихо спросил я.

— Да. Возможно, неосознанно, как будто его учили позволять каждой мысли, возникающей в его мозгу, стекать по руке к пальцам, чтобы затем быть услышанной. Как восхитительно смешно, да?

— Я нахожу все эти упоминания о том, что мы обречены, не слишком приятными, мэм, — слабым голосом сказал я.

— О, не разбивай мое сердце на куски, Дин! Мы понятия не имеем, что имел в виду Грелин. Насколько нам известно, он мог говорить о своих приготовлениях к ужину. И все же меня больше всего интересует один момент — Кто это сделал со мной?

— Я понимаю… Апоты лгут нам, но они не знают, кто убийца.

— Если мы поверим, что это абсурдное кодированное постукивание правда, тогда да. Они очень хотят, чтобы мы поймали этого ублюдка, и готовы предоставить нам все, что нам нужно для этого, — хотя и не расскажут над чем они, на самом деле, работают. Что заставляет меня думать, что они работают над чем-то очень секретным и очень опасным — и что наш убийца, скорее всего, замешан в этом.

Молчание затянулось. Крошечное пламя, которое я зажег в плите, превратилось в дымок.

— Это как-то связано с Саваном? — тихо спросил я.

— Возможно, — сказала она. — Два апота, и оба постукивают. И оба они, по-видимому, в некотором роде гении, потому что один работал на самом Саване и действительно создал завесу, которая его окружает, в то время как другой совершил кражу откровенно абсурдной сложности. Далее следует упоминание о костном мозге и их реакции на это. И мы знаем, что самозванец не крал заживляющие прививки… Быть может то, что было в этом ящике, имело какое-то отношение к Савану или костному мозгу.

Я смотрел на нее, пока комнату наполнял дым от дров, и мое сердце трепетало в груди.

— Тогда что же нам делать, мэм?

— О, мы поймаем его, Дин! О Грелине и других апотах мы побеспокоимся позже. Давай сосредоточимся на нашем воре и посмотрим, что мы сможем найти.

СЛЕДУЮЩИЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ я скакал по заливу Ярроу, как кузнечик, спасающийся от полевки. Я ездил верхом на мулах, лошадях, в экипажах; я плавал по каналам на баржах, маленьких шлюпах, весельных лодках и караках; но больше всего я ходил пешком, да так много, что у меня протерся правый ботинок, и мне пришлось купить новые в лавке апотов.

— Новый материал! — поделился со мной продавец. — Кожа из грибов, смешанная с маслом водорослей. Очень эластичная! — Ботинки были на ощупь пугающе мягкими и податливыми, но они держались, и я продолжал свою нудную работу.

Но я ничего не нашел. Я поговорил с более чем тридцатью офицерами-апотами в самых высоких званиях — капитанами, иммунисами, иммунисами-префекто, коммандерами — однако все, с кем я беседовал, не только имели подтвержденные алиби их передвижений десятого хайнала, но и большинство из них утверждали, что не были в банковском хранилище месяцами, если не годами. Чем больше я искал, тем меньше, казалось, находил.

Пока я выполнял свою нудную работу, комнаты Аны стали напоминать крысиное гнездо — к стенам, потолку и полу были прилеплены листы пергамента. Вскоре она была буквально окружена отчетами о кражах, живя в бурлящем мире украденных реагентов и прекурсоров. Если она и добилась какого-то прогресса, то не сказала об этом; она просто сидела в сердце этого шторма, перебирая струны своей лиры. Самым тревожным было то, что она прикрепила записку изо рта черепа к самой высокой точке одной из стен и работала день и ночь под маленьким странным девизом Te siz imperiya.

На третий день я навестил мадам Поскит в офисе Кредитной Группы Усини. Туда я принес огромный мешок талинтов — первый из многих платежей, которые мне предстояло ей сделать. Она демонстративно пересчитала каждую монету, а когда закончила, одарила меня своей широкой, приторной улыбкой и сказала: «Я буду с нетерпением ждать скорой встречи с вами!» Я поплелся прочь, бормоча что-то себе под нос и чувствуя себя несчастным.

На четвертый день я больше не мог этого выносить и отправился на поиски девушки, с которой познакомился в первую ночь. Я не смог ее найти, поэтому остановился на пожилом мужчине-курмини, офицере Казначейства, обладавшем утомляющим обаянием. Он настоял на том, чтобы приготовить мне полноценный ужин и подать вина. Я сразу почувствовал, что он пытается заменить кого-то потерянного, и согласился сыграть в его игру. Он плакал во сне посреди ночи. У меня не хватило духу сказать ему об этом утром.

Тем временем остальная часть Ярроудейла продолжала спокойно заниматься своими делами, забыв о краже и убийстве, как будто это была дружеская ссора. Корабли сновали вверх и вниз по каналам; торговцы приходили в банк Казначейства и уходили из него; в заливе вздымался и покрывался рябью Саван; я бродил по многочисленным грязным дорогам, размышляя, не окажется ли это моим первым расследованием, которое мы с Аной никогда не закончим.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ рано утром я пришел в прибрежные доки. Наша лодка была длинной и узкой, с высокими бронированными бортами и девятью морекипами, привязанными к носу. Маленькие рыхлые существа лениво покачивались в коричневой воде, пока лодка загружалась, и их полупрозрачные усики подергивались, когда они нюхали. Я присел на корточки на краю пирса и протянул руку к одному из них. Он вынырнул и обнюхал мои пальцы, глядя на меня своими большими, черными, проникновенными глазами, прежде чем понял, что у меня нет еды, и нырнул обратно.

— Не привязывайся слишком сильно, — сказал голос Мало.

Я обернулся и увидел, что она идет ко мне по пирсу с огромным рюкзаком за плечами.

— Если контрабандисты устроят на нас засаду, — сказала она, — они сначала убьют наших скакунов, а нас оставят плавать.

— И что мы будем делать, если это произойдет? — спросил я.

— Тогда мы будем грести, не переставая жаловаться. — Она бросила свой рюкзак к моим ногам и осмотрела мой, висящий у меня на плече. — Похоже, ты неплохо экипирован.

— Я не в первый раз в дикой местности, — сказал я. — По крайней мере, здесь будет меньше червей.

— Может быть, но других вредителей в изобилии. Многие из них люди, худший вид. — Вспышка улыбки. — Пойдем. У меня есть вещи, которые надо загрузить.

Я помогал загружать лодку, и, пока я это делал, она представила меня остальным членам своей команды: девяти стражам, зеленоглазым пифийцам, у которых были улучшены обоняние, зрение и слух; все мужчины носили дикие бороды. Мало кто из них говорил на имперском стандартном; вместо этого они бормотали что-то по-пифийски Мало, чтобы она перевела мне. Один страж уставился на меня, когда его представляли, и сказал только: «Угаса кави киум ливахпам?»

Остальные пифийцы рассмеялись. Мало бросила на него сердитый взгляд, но не стала делать выговор.

— Что это было? — спросил я ее.

Она поколебалась и сказала:

— Он спросил: «Почему мы берем с собой в рейд большого печального поэта?» Не слушай его. Он идиот, который подтирает задницу той же рукой, которой ест хлеб.

Я предположил, что это пифийская пословица, но все же взял на заметку не принимать от него еду. «По крайней мере, у меня будет возможность побольше узнать о жителях Ярроу», — сказал я.

Она оглядела меня с ног до головы, словно пытаясь уловить во мне намек на шутку.

— Это не Ярроу. Это стражи. Люди, которые целыми днями сидят на болоте, ожидая возможности подстрелить контрабандистов. Я бы не стала считать их примером народа Ярроу, как не стала бы считать бешеную собаку обычным домашним животным.

Вместе с нами ехал невысокий курмини по имени Тангис, принцепс-медиккер с гладкими прямыми седыми волосами, которые он зачесывал за уши.

— Я тоже не знаю ни слова на их языке, — признался он мне. — Но мы обходимся стонами. Кроме того, не нужно много говорить, когда латаешь рану. Кровь говорит сама за себя.

И, все же, мое внимание привлекла последняя из прибывших стражей: высокая девушка Ярроу, которая прибежала по пирсу, сердито отмахиваясь рукой от насмешек коллег, которые, вроде как, ругались на ее опоздание. Она была примерно моего возраста, у нее была буйная грива каштановых волос и не менее дикие зеленые глаза.

Мы встретились взглядами, когда она приблизилась, и она замедлила шаг. Я сразу узнал ее: девушка, с которой я переспал в свою первую ночь в городе.

Она натянуто кивнула мне. Я вежливо кивнул в ответ, и она погрузила свою экипировку в лодку.

Я подумал, что это был мимолетный момент, но Мало сразу это заметила. Она бочком подошла ко мне, ткнулась плечом в мою руку и издала торжествующее «Ах!»

— Ах? — осторожно спросил я.

— Мне показалось, что я уловила в тебе знакомый запах.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не трудись это отрицать! Но, черт возьми, я не могу поверить, что из всех моих стражей ты переспал с Сабударой! Я удивлена, что она не откусила от тебя кусочек.

Я почувствовал, что краснею.

— Ее зовут Сабудара?

Мало вытаращила глаза.

— Ты… ты даже этого не узнал, Кол? Клянусь порчей титана, что ты за человек? Какой-то тип фрикаткрысы, шныряющей по ночам? — Она ткнула пальцем мне в грудь. — Что бы у вас с ней ни было, оставь это здесь. Никакого траха во время рейда, договорились?

Я покраснел еще сильнее и забрался на борт.

МЕНЯ РАЗБУДИЛ НЕ рассвет, а топот множества ног и громкий шепот. Я приоткрыл глаза, гадая, не снится ли мне это, и увидел, как стражи обходят меня, чтобы посмотреть на реку за краем уступа.

Я сел. Я едва мог разглядеть фигуру Тангиса, сидящего на палубе напротив меня. Я прошептал:

— Что происходит?

— Стражи говорят, что чувствуют в воде запах чего-то мертвого, — тихо сказал Тангис. — Что-то плывет к нам по течению. Их носы говорят, что это человек. Они пока не могут его разглядеть. Но он близко.

Я поднялся на ноги, вглядываясь в деревья вокруг. Мне показалось, что я различаю полосы розового света, пробивающиеся сквозь листву, что говорило о приближении рассвета. Я шипел имя Мало группе стражей на носу лодки, пока она, наконец, не повернулась ко мне.

— Что? — спросила Мало.

— Тангис говорит, что ваши люди чуют труп.

— Да, Хусабу и Сабудара. У них самые чуткие носы. Но он еще не здесь, хотя и приближается. — Она понюхала воздух. — А… Кажется, я уже поняла. Примерно в полулиге вверх по течению. Интересно, почему ни один мусорщик до сих пор не забрал его… — Она снова принюхалась. — И все же пахнет… странно.

Я вызвал карту в память:

— Это… ниже по течению от того места, где находится лагерь, да? Тот самый, на который мы хотим совершить набег сегодня?

— Так и есть. Но трупы в воде возле лагеря — не редкость. Возможно, это наш самозванец. Возможно, этот ублюдок кому-то надоел, как и мне.

Я присоединился к ней на носу лодки, ожидая. Свет рассвета медленно пробивался сквозь деревья, и вскоре я смог разглядеть дальний берег. И тут оно появилось.

Тело плыло лицом вниз, руки по бокам, ноги были опущены в воду так низко, что терялись в илистой дымке. Тело еще не раздулось, и мы не заметили на нем никаких повреждений, когда оно приблизилось к нам. Один из хранителей вытащил копье из своего арсенала, протянул его и зацепил тело. Затем он подвел его вплотную и перевернул.

В тот же миг стражи с криками отпрянули, потому что с обратной стороны тело на самом деле вовсе не было телом.

От груди до тазовой кости, обнаженный торс, казалось, состоял из переплетения серебристых тонких скелетов, похожих на кости многих рыб, но было трудно сказать, где заканчивалось тело мужчины и начинался этот переплетенный шторм блестящих рыбьих костей. Они как будто вырастали из его плоти или из таза и грудной клетки, как стайка пескарей, выпрыгивающих из его живота, а у некоторых скелетов были глаза — маленькие, деформированные и глядящие.

Но хуже всего был его череп, на котором больше не было лица. Вместо глаз, щек и носа у него были темные клубни с крошечными бледными корешками. Они, по-видимому, вырвались из его головы с такой силой, что вывихнули челюстную кость, которая свисала с черепа на сухожилиях, и из нее тоже проросли крошечные темные клубеньки, некоторые из которых сместили ему зубы.

Мало что-то прошипел стражу с копьем, и тот отпустил тело, а затем бросил копье вслед за ним. Я наблюдал, как тело уплывало прочь, и понюхал свои флаконы, тщательно запоминая зрелище, которое я только что увидел, каким бы ужасным оно ни было. Стражи принялись шепотом задавать вопросы, пока Мало не повернулась ко мне.

— Кол, — прошептала она. — Что, черт возьми, это было? Ты видел что-нибудь подобное раньше?

Я попытался успокоить свое сердце и обдумал это. В голове уже всплыла идея, но я старался не обращать на нее внимания, потому что она казалась слишком безумной, чтобы высказывать ее вслух. Я не стану говорить таких вещей, решил я, пока нет.

— Такого я не видел, но… я сталкивался с подобными вещами, — осторожно сказал я. — Похоже на серьезную инфекцию. Что-то ужасно изменило этого человека. — Я посмотрел на Тангиса. — Верно, принцепс?

Он кивнул, губы на его смуглом лице побелели.

— Д-да… Я читал о таких вещах в книгах, но… Я никогда не видел ничего подобного ни в Ярроу, ни где-либо еще в Пифии. — Он сглотнул и обратился к Мало: — Нам придется принять меры предосторожности, мэм. Хотя я понятия не имею, что с ним случилось, мы плывем в том же направлении, да?

— Конечно, — пробормотала Мало. Она подошла к одной из коробок в лодке и открыла ее. Внутри было две дюжины защитных шлемов, и она начала раздавать их. — Ты носил такой? — спросила она меня.

— В Талагрее, недолго.

— Выпей как можно больше воды, потому что я не могу сказать, когда у тебя будет следующий шанс, а потом надень его. В жару шлем трудно носить, и мои люди будут любить его еще меньше, потому что он будет раздражать наши носы, глаза и уши гораздо больше, чем твои. И все же мы должны. Я не хочу, чтобы мы были уязвимы перед тем, что так изменило того человеком.

Я сделал большой глоток воды, надел шлем на лицо и закрепил его ремнями. Мир вокруг меня мгновенно превратился в темную и пахнущую едким запахом клеенку. Я отрегулировал шлем так, чтобы мои глаза оказались на одном уровне со стеклянными окулярами, и мир превратился в размытую, зеркальную версию самого себя.

Я посмотрел вверх по реке через окуляры. «Я готов, если вы готовы», — тихо сказал я.

Мало глухо рассмеялась:

— Насколько вообще можно быть готовым к такой задаче?

Это был лагерь, когда-то. Это было очевидно по кольцам изодранных палаток, разбросанным тут и там кострищам и ветхой смотровой башне на западной стороне, с вершины которой свисал колчан со стрелами.

И все же все было изменено, от травинок до стволов деревьев по краям. Казалось, что вся жизнь в этом месте мгновенно превратилась во что-то иное: я увидел деревья с листьями, похожими на языки, сморщенными, розовыми и мокрыми; палатки, ткань которых, казалось, превращалась в пыльные крылья мотылька; кострища, из которых росли спиральные каирны из цветущих жиров и костей; травы и сорняки, побеги которых были придавлены не цветами, а странными пучками уродливых человеческих зубов или мясистыми мочками, похожими на уши; дряблый ствол дерева, его кора, похожая на мякоть и покрытая пятнами, поросла густыми прядями вьющихся темных волос; но хуже всего были люди.

И они явно когда-то были людьми. Это можно было определить по очертаниям: у каждого была голова и руки, и руки всегда были подняты, словно защищаясь от удара; однако тела каким-то образом изменились, превратившись в дикие вихри рыбьих костей, или в связки искореженной кожи, или в кипящие, похожие на паутину облака тончайших нитей; на их блестящих головах висели ряды зубов.

Я в ужасе огляделся по сторонам. Внутри купола растительности было темно, но кое-где сквозь него пробивались лучи мутного янтарного солнечного света, колеблемые ветром и иногда высвечивающие какой-нибудь новый ужас по краям тени или создающие у тех, кто был рядом со мной, иллюзию движения. Казалось, что этот маленький, окруженный листьями пузырь мира окончательно сошел с ума.

— Клянусь адом, — сказала Мало. — Клянусь адом…

— Я… я уверен, что меня стошнит, — выдохнул Тангис. — Меня стошнит в моем шлеме, или… или я сошел с ума, я точно сошел с ума.

Кто-то из стражей вскрикнул. Сабудара начертила в воздухе знаки, моля какого-то бога о защите.

Я изо всех сил старался сохранить контроль над своими мыслями, заставляя себя быть спокойным и сдержанным, чтобы увидеть это зрелище и запечатлеть его в памяти.

— Вот где это случилось, — прошептал я. — В желудках этих людей растут рыбьи кости, потому что их желудки были полны рыбы. Кострища переполнены жиром, костями и странными растениями — должно быть, на них жарилось мясо, а остатки были покрыты пыльцой или плесенью…

— Клянусь Святилищем, — сказал Тангис. — Тогда это означает… — Он мысленно пересчитал их. — Это означает, что здесь нашли свою смерть около сорока человек, если не больше.

— Но — опять — как, черт меня побери, это произошло? — требовательно спросила Мало.

Я успокоил свой разум и оглядел поляну, пытаясь разглядеть хоть какую-то закономерность в этом хаосе. Если я не ошибался, тела, казалось, поднимали руки, чтобы защититься от какого-то взрыва, и все они, казалось, глядели в центр поляны.

Я посмотрел мимо всех этих изогнутых наростов и мерцающих теней. Там, в центре поляны, находилось нечто очень любопытное.

Судя по всему, это был какой-то прибор для варки, напоминающий дюжину маленьких керамических горшочков, соединенных между собой и установленных на наклонной колонне над кострищем. Горшок сверху был увенчан стеклянным куполом с дымоходом, от которого к множеству других горшочков внизу тянулись почти три дюжины медных трубок. В центре верхнего стеклянного купола висело замысловатое устройство, похожее на чайное ситечко, как будто предназначенное для хранения какого-то деликатного реагента, но сейчас оно было пустым. На мой взгляд, все это казалось невероятно сложным, настолько, что я не мог себе представить, как кто-то мог собрать все это здесь.

Я указал на устройство.

— Кто-нибудь из вас, — спросил я, — когда-нибудь видел что-то подобное раньше?

Они все двинулись посмотреть. Затем раздался голос Тангиса:

— Нет.

— Нет… — сказала Мало, — но это устройство для ферментации, конечно.

— Ферментации? — спросил я. — Что-то вроде ферментационного завода в центре Ярроудейла?

— Да. Тип и количество трубочек, качество стекла… это все их работа. — Мало взглянула на меня сквозь шлем. — Ты думаешь, эта штука все это сделала? Что она бурлила, как чайник, а потом просто…

— Возможно, — сказал я. — Возможно, это похоже на порох для бомбард. Но вместо того, чтобы осыпать все вокруг шрапнелью, она… меняет вещи. Ужасно.

Я прищурился, глядя на далекое устройство — оно было на расстоянии добрых двухсот спанов, — но мне показалось, что я вижу что-то, стоящее вертикально на земле перед ним, повернутое в нашу сторону: какой-то большой, тяжелый лист, свисающий с двух воткнутых глубоко в землю палок. Как кусок белья, вывешенный сушиться, или, возможно…

— Знак, — пробормотал я.

— Что? — спросила Мало.

Я осмотрел края поляны. Сквозь стекло шлема мне было плохо видно, но я заметил небольшой просвет в дальнем западном конце и указал на него:

— Мало — ты видишь это?

Она прищурилась.

— Да. Я вижу… дыру в растительности. Еще одну — не нашу. — Она повернулась ко мне. — Кто-то еще был здесь?

— Да, — сказал я. — И я думаю, он подошел к этому устройству после того, как все изменилось. — Мой взгляд задержался на простыне, висевшей перед ним. — Он там кое-что оставил для нас. Тангис, здесь безопасно передвигаться?

— Черт, нет, — сказал Тангис. — Кудайдин кани выгорает сам по себе, поэтому превращения в конечном итоге прекращаются. Затем наступает момент покоя, прежде чем все деформированные организмы начнут э-э… перекрестное опыление, так сказать. Тогда можно подхватить инфекцию. Трава, которая растет на коже, или клещ, который поражает глаза, а затем мозг… Поскольку мы не знаем, когда произошла эта трансмутация, я не могу сказать, насколько это безопасно сейчас.

— Да, — раздраженно ответил я. — Но, поскольку мы уже здесь, принцепс, и подвергаемся такому риску, будет ли прогулка туда более опасной или менее?

Унылое пожатие плечами.

— Идите, если хотите, сэр.

— Мало, — сказал я. — Мне понадобятся твои глаза.

Ворча, Мало последовала за мной, и мы направились к краю поляны, пока не увидели простыню, висевшую перед устройством. Поскольку зрение у Мало было лучше, она первой поняла, в чем дело, и, ахнув, остановилась.

— Это он! — прошептала она.

Я достал из кармана подзорную трубу, приложил ее к стеклянному колпаку шлема и, прищурившись, посмотрел на знак, помещенный в траву.

Это была не простыня, а большой кусок хорошо выскобленной кожи; он был покрыт не письменами, а скорее сетью причудливых символов — двадцать пять маленьких черных кружочков с множеством штрихов, пересекающих их края. Хотя, на мой взгляд, они выглядели случайными, каждый из них был нанесен на кусок так тщательно, что было ясно — они были сделаны с серьезным намерением.

Я изучал каждый символ, мысленно запечатлевая его. Несомненно, это был код, как и постукивание. Хотя у меня не хватало ума расшифровать послание, возможно, Ане это удастся.

В верхней части куска кожи, над символами, были написаны слова. Почерк был до боли знакомым, таким же, как на записке, которую мы нашли в банке. Но на этой было написано кое-что другое:

И весь мир дикий сад, бессмысленный и неистовый

Я уставился на слова. Они казались неземными и угрожающими в этом проклятом месте.

— Мало, — хрипло сказал я, — ты хоть что-нибудь понимаешь во всем этом?

— Клянусь дьяволом, нет, — сказала Мало. — Но ты это запечатлел?

— Да.

— Тогда давай покинем это место, и побыстрее. Мне придется зажечь сигнальную ракету, когда мы приблизимся к городу. Потому что мы должны сжечь все это и все, что когда-либо здесь было. — Она еще раз оглядела поляну. — И скатертью дорога, я бы сказала.

МЫ ПОСПЕШИЛИ ВЕРНУТЬСЯ к лодке, хотя теперь уже задыхались и пошатывались, из-за жара в шлемах. Мало, Тангис и я заняли позицию сзади, и долгое время мы шли, не произнося ни слова. Затем Мало повернулась ко мне, ее зеленые глаза из-под шлема были пронзительными и пытливыми.

— Что все это значит, Кол?

— Мы едва ли в десяти спанах от этого безумия, — сказал я. — Думаешь, я должен знать?

— Твоя иммунис раскрыла тайну исчезновения Суджедо за несколько часов, но пока она далеко, ты рядом. Как нашему самозванцу удалось добиться такого ужаса?

— Сейчас я мало что могу сказать. Но… я чувствую, что эти контрабандисты знали его и доверяли ему, когда он это делал. Я думаю, они позволили ему это сделать.

— Позволили ему их убить? Мы нашли этих лоза-людей застывшими, как будто они убегали — но на поляне они в страхе подняли руки.

— Да, но если бы кто-нибудь попытался установить это реагент-оружие в лагере контрабандистов, и, если бы они знали, что это оружие, позволили бы они ему это сделать? Это устройство было сложным. На его сборку ушло время. И время для работы, потому что, как мне кажется, это должно было вскипеть и вызвать реакцию. Но они этого не ожидали и не понимали. Некоторые подверглись его воздействию и, я думаю, они не знали. Они вдыхали это, затем занимали посты на деревьях или… или спускались к реке, прежде чем наступали последствия.

— Как тот человек, которого мы нашли в воде.

— Но затем ситуация достигла критической точки. Все вокруг начало меняться, очень быстро. Некоторые убежали, но далеко им уйти не удалось. — Мои глаза обшаривали темные деревья. — Я думаю, он хотел их убить. Всех их, всех сразу.

— А послание, которое он оставил? — спросила Мало. — Что могли означать эти знаки?

— Вероятный ответ таков, — медленно произнес я, — он оставил его не для нас.

— Тогда для кого?

Мои глаза затрепетали, и я вспомнил встревоженное лицо иммуниса Грелина.

— Для того, кто разбирается в кодах, — сказал я. — Нам нужно, чтобы Грелин и Теленаи начали говорить нам правду.

— Что ты имеешь в виду?

— Ограблен сейф апотов. Вор уносит свою добычу в джунгли и там создает оружие, похожее на кровь титана? Оружие, которое мгновенно убивает полсотни человек? Если это то, что хранится и тайно вывозится из Ярроудейла в обычных горшках, то поднимется настоящий переполох, когда люди найдут…

Я замер на полуслове, вглядываясь в кусты.

— Что это? — спросила Мало.

Я стоял совершенно неподвижно, изучая заросли папоротника, цветущего прямо у тропинки. Посередине был разрыв, как будто кто-то наступил на него. Но что-то в моем сознании подсказывало мне, что так быть не должно.

Мои глаза затрепетали, и я просмотрел свои воспоминания о том, как впервые прошел по этой тропинке. Я вспомнил тот же самый папоротник — я видел его в последний раз, когда мы приближались к поляне, но тогда он был целым и невредимым. И я был последний в шеренге, поэтому знал, что ни стражи, ни Тангис к нему не притронулись.

Я снова начал идти.

— Иди, — небрежно сказал я Мало. — И иди непринужденно, если сможешь.

— Почему? — спросила она.

— Не оглядывайся, — сказал я. — Просто продолжай идти со мной.

Я внимательно изучал зелень вокруг нас, пока мы следовали за другими стражами. То тут, то там я замечал сломанные ветки или погнутые листья там, где, как я знал, их не должно было быть.

— Мы здесь не одни, — тихо сказал я Мало. — Шлемы, которые вы носите, ослепили вас. — Я положил руку на рукоять своего меча. — Я вижу, как вокруг нас ломаются листья и папоротники изгибаются.

Однако Мало испуганно повернулась и посмотрела на меня:

— Как будто кто-то прошел по этой тропинке вслед за нами?

— Да, и они, возможно, все еще наблюдают за на…

— Нет! — сказала она. Затем, взревев: — Нет, дурак, не за нами! Лодка, лодка!

Она крикнула что-то по-пифийски своим стражам и пробежала мимо них, и все они вместе выхватили свои короткие мечи и луки и бросились к реке. Тангис прокричал мне какой-то вопрос, но я не обратил на него внимания: моя рука снова разблокировала рукоять меча, я вытащил клинок и погнался за ними.

И тут я услышал это: крики и вопли битвы, доносившиеся из-за деревьев. Я понял, чего боялась Мало — контрабандисты могут напасть не на нас, а на нашу лодку, которая была гораздо более уязвима, и тогда мы могли бы застрять здесь, заблудившись в этом искореженном лесу.

Я бросился через кусты, щурясь сквозь запотевшие окуляры своего защитного шлема; все джунгли превратились в размазанные листья и тени. И тут, без предупреждения, среди деревьев появились фигуры: тощие зеленоглазые мужчины с зелеными губами, поднимающиеся из подлеска и размахивающие короткими мечами и копьями. Я понял, что мы, должно быть, наткнулись на них, когда атаковали. Они повернулись и набросились на нас, вопя как безумные.

Затем все погрузилось в шум и хаос. Стражи рассыпались, растворились в джунглях, чтобы сразиться с нашими противниками. Каким-то образом в вихре криков и листьев я обнаружил, что меня отделили, а затем увидел, что меня окружили трое нападавших: один справа от меня, двое слева.

Я оглядел их. Они были нетренированными, усталыми, обезвоженными: я мог судить об этом по их движениям, по костлявости запястий, по потрескавшейся коже вокруг губ. И все же, несмотря на слабость, они не колебались. Один из мужчин слева от меня перепрыгнул через заросли папоротника и замахнулся на меня своим коротким мечом. Я увидел, как ржавое лезвие устремилось в мою сторону, и в моей голове раздался голос, спокойный и сдержанный.

Возможно, это единственные свидетели того, что произошло. Выводи из строя, но не убивай.

Мгновенно воспоминания о тренировках влились в мои мышцы, и я начал двигаться, пританцовывая, парируя его выпад и одновременно уходя от человека справа от меня. Я подождал, пока первый нападающий нанесет новый удар, и сделал круг влево, принимая стойку для атаки.

Он двинулся вперед, но его рука с мечом была слабой, а хватка — неубедительной. Я легко отбил его выпад, обнажив нижнюю часть его тела. Мой клинок вонзился в плоть над его правым коленом, разорвав связки, затем полоснул по плечу — я предположил, что правая рука была у него доминирующей, — и он с криком упал на землю.

Второй нападавший остановился, напуганный тем, как быстро я уложил его товарища, но человек, шедший позади него, этого не сделал, метнув в меня короткое копье, прежде чем приблизиться. Обычная тактика — я тренировался отражать такие удары — и мое тело ожило, воспоминания наполнили мышцы тренированными движениями, и я отбил копье плоской стороной клинка.

Однако мой удар был слишком медленным — вероятно, из-за защитного шлема, — и копье не отлетело в сторону, а резко повернулось и ударило в мой защитный шлем, сместив его вправо, так что я больше не мог видеть.

Я пошатывался, все вокруг превратилось в мерцающие тени.

Мне следовало бы потренироваться в шлеме, подумал я. Следовало бы практиковаться во всем этом в худших условиях.

Атакующий двинулся на меня, пытаясь воспользоваться моей уязвимостью. Я едва разглядел его стойку сквозь стекло шлема и угол наклона его клинка. Мое тело отреагировало — быстро, но слепо.

Я почувствовал, как мой зеленый меч скользнул вперед и встретился с его клинком под ожидаемым углом; затем я толкнул его, смещаясь, подставляя плечо под удар и перехватывая его клинок своей гардой — движение легкое, знакомое…

Я не мог остановиться. Я почувствовал, как острие моего клинка вошло ему в шею, услышал его сдавленный крик. Стеклянные колпаки моего шлема забрызгала его кровь, он отшатнулся, и я больше не мог его видеть.

Я, спотыкаясь, пробрался обратно сквозь деревья, вытирая выпуклости шлема и возвращая проклятую штуковину на место. В этот момент я увидел, что третий нападавший смотрит на меня, неуверенно моргая, его меч был безвольно зажат в руке.

— На землю! — крикнул я ему.

Он снова моргнул, слегка приподнимая меч. Затем он закашлялся, громко вскрикнул и упал на колени.

Я уставился на него, но потом увидел это: наконечник стрелы пронзил его левую часть груди, как раз рядом с плечом. Затем он упал вперед и замер.

Я поднял глаза и увидел, как Мало сжимает в руках свой лук, ее зеленые глаза торжествующе сверкали из-под шлема.

— Двигайся, — сказала она. — Сейчас же.

Я бросился вперед сквозь деревья и присоединился к драке.

МЫ НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ, пока отплывали от лагеря. Мы просто сидели на палубе, солнце палило нам в плечи, единственными звуками были жужжание кусачих мух, плеск волн и хныканье наших пленников. Никто не двигался с места, кроме Мало, которая правила, и Тангиса, который обрабатывал раны контрабандистов.

— Мы можем их допросить? — спросил я его.

— Пока нет, сэр, — ответил Тангис. — Потребуется по меньшей мере час или два, чтобы мои заживающие прививки заработали.

— Ты можешь спрашивать у них все, что захочешь, пока мы будем плыть обратно в Ярроудейл, — сказала Мало, щелкая поводьями. — Но, возможно, тебе не удастся никому об этом рассказать. Как только мы приблизимся, нас отправят в карантин.

— Из-за того, чему мы подверглись, — сказал я.

— Действительно. Скоро мы вернемся в город — идти вниз по течению легче, чем вверх, — и там нас осмотрят, обольют маслами и реагентами, а затем снова осмотрят, и еще раз. Если нам повезет, это продлится не больше суток, — она вздрогнула. — Надеюсь, на этот раз у моего медиккера будут теплые руки и короткие пальцы…

Я оглянулся на немногих выживших, распростертых на палубе лодки, на их ранах вспенивались заживляющие прививки Тангиса.

— И их тоже заберут у нас, так как они могут быть инфицированы, — сказал я. — Значит, это будет наш единственный шанс допросить их в ближайшее время. — Я поморщился и снова постучал по стеклянным колбам на своем шлеме. — Когда я смогу снять эту чертову штуку?

— После того, как пройдешь блотли-тест, — сказала Мало. — Тангис?

Тангис достал из ящика на борту лодки большую тяжелую металлическую коробку и открыл ее. Внутри, на ложе из белой соли, лежало что-то похожее на две дюжины куколок насекомых, коричневых и сморщенных, каждая размером с палец. Тангис покопался в соли, пока не нашел маленькую деревянную трубочку, снял с нее крышку и вытащил маленькую губку, которой прижал к каждой куколке, чтобы на них попало несколько капель жидкости, прежде чем снова упаковать губку в трубочку.

Маленькие куколки быстро расцвели бледно-красным цветом, и из их нижней части показались крошечные подергивающиеся ножки. Тангис взял одну из них пальцами, подошел ко мне и сказал:

— Закатайте рукав, пожалуйста, сэр.

Я посмотрел на маленькую подергивающуюся куколку. Теперь, когда она была совсем близко, я мог разглядеть похожий на присоску рот на одном конце.

— А-а… что это, черт возьми, такое? — спросил я.

— Личинка блотли, — сказал он. — Вид сильно измененной паразитической мухи. Высасывает вашу кровь, да, но они очень чувствительны. Даже малейший след инфекции внутри вас их убьет.

Я мрачно кивнул и протянул руку.

— Значит, если эта тварь умрет на мне, я не смогу снять шлем.

— Именно так. Это недавнее достижение здесь, в Ярроудейле, сэр. Видите ли, у нас гораздо больше поводов для беспокойства по поводу инфекции, чем в других местах. Особенно той, которая незаметно проникает в вашу кровь. — Кислая улыбка. — Это один из наших самых популярных экспортных продуктов.

Он прилепил маленькую личинку к внутренней стороне моей руки. Я почувствовал легкое пощипывание, затем тупой зуд. Я с гротескным восхищением наблюдал, как полупрозрачная полость внутри личинки стала темно-красной, но существо не погибло, а продолжало радостно высасывать меня.

— Значит, Дин чист, и мы только даем личинке еду, — сказала Мало.

— Как приятно, — сказал я. — Когда она прекратит сосать?

— Никогда, — сказал Тангис. — Это измененное, неестественное существо, созданное с одной целью. Оно больше не может выживать в дикой природе. Оно даже не может нормально питаться. Если я позволю этому продолжаться достаточно долго, в вас снова начнет поступать ваша собственная кровь. — Он осторожно снял личинку. — Но я остановлю ее здесь.

Я потер руку, на которой образовалась болезненная, мигающая, красная рана. Тангис двинулся дальше, проделав то же самое с остальными стражами и четырьмя нашими заключенными. Все мы прошли это маленькое ужасное испытание и с готовностью сняли защитные шлемы.

— Просто чудо, что никто из нас не заразился, — сказал Тангис. — Я полагаю, что устройство, которое вы заметили, сэр, рассеяло лишь крошечное количество крови титана, ровно столько, чтобы создать легчайшую пыль… но и это было достаточно смертельно.

Воцарилась ужасающая тишина. Я потер кровоточащую рану на руке, которая становилась все более раздраженной, затем жадно выпил воды из бочки, отчаянно пытаясь насытить свое тело влагой.

Послышался кашель одного из наших пленников — человека, которого я ранил. Он застонал и открыл глаза, затем в ужасе огляделся по сторонам.

— Дайте ему воды и приведите его в чувство, — сказал я Тангису. — Мне нужно, чтобы он скоро заговорил.

КОГДА МЫ ВЕРНУЛИСЬ в Ярроудейл, был уже вечер. Мало остановила лодку примерно в пяти лигах от берега моря и стала рыться в ящике, пока не нашла что-то похожее на большой фейерверк. «Ненавижу зажигать эти чертовы штуки», — проворчала она, прикрепляя его к носу лодки. Затем она опустилась на колени и чиркнула кремнем по темному фитилю фейерверка.

Последовали шипение и столб вонючего дыма, после чего полоса красного пламени взметнулась вверх и пересекла небо. Захваченные контрабандисты закричали от ужаса, стражи мрачно и неумолимо наблюдали за ними.

Затем все исчезло в аду.

Из города хлынули целые баржи апотов, и вскоре нас окружили люди в защитных костюмах, из-под которых не было видно ни малейшего участка обнаженной кожи. Они засыпали нас вопросами, когда грузили на свои баржи, размахивая перед нами контрольными растениями, как кадилами при благословении.

Как только мы оказались на борту, нам приказали раздеться догола для осмотра, чтобы убедиться, что на наших телах нет видимых следов заражения. Стражи разделись с беспечным безразличием — очевидно, это было для них обычным делом, — но я запротестовал, сказав: «Я из Юдекса. Не апот».

— Это я вижу, — сказал офицер, осматривавший меня. — И все же вы были среди всего этого дерьма, сэр?

— Да.

— Тогда раздевайтесь, сэр. И быстро!

Я неохотно снял с себя одежду и постарался, насколько мог, сохранить достоинство. Одна из стражей повернулась и с нескрываемым интересом осмотрела мою обнаженную фигуру, затем похлопала Сабудару по плечу и сделала какое-то замечание. Сабудара повернулась, оглядела меня с ног до головы и удовлетворенно кивнула, как бы говоря: Я так и сказала. Я решительно устремил взгляд на затылок мужчины, стоявшего передо мной, и сказал себе, что скоро все это закончится.

И тут я сильно ошибся. Как только мы прошли первый досмотр, нам выдали одеяла, чтобы прикрыть наши тела — большинство стражей, включая Мало, просто свернули их и уселись на них вместо подушек, возможно, в знак протеста, — и нас отправили в изолятор апотов, где каждого из нас поместили в камеры с контрольными растениями. У одной стены был мягкий тюфяк из мха для сна, в противоположной — большое застекленное окно. Каждый час к окну подходил апот и требовал, чтобы я встал, сбросил одеяло и позволил ему осмотреть мое обнаженное тело, а также глаза, рот, зубы и нижнюю часть.

После четырех таких сеансов мне было приказано встать в центре камеры, а затем из трубы в потолке потекло теплое темно-коричневое масло. Мне приказали натереть маслом все тело, а затем сесть и ждать.

Мою кожу начало покалывать, затем она онемела. Затем мужчина вернулся, велел мне снова встать под трубу, и на этот раз горячая, едкая жидкость потекла вниз, очищая мою кожу от масла. Когда это было сделано, все высыпания, порезы, синяки и другие изъяны на моем теле исчезли, а моя серая кожа стала казаться более мягкой и упругой, чем когда-либо. Я даже наполовину задумался — быть может, стоило подвергать себя риску заражения, чтобы получить такое лечение.

Приехала бригада медиккеров, еще раз осмотрела мое тело — я стал таким же равнодушным к этим публичным осмотрам, как и стражи, — и сказала, что я прошел все их тесты, хотя им придется подержать меня здесь еще двенадцать часов для наблюдения. Я попросил их сообщить Ане о моих обстоятельствах; они согласились и просунули поднос с бобовым хлебом и водой в щель внизу двери.

Я сел, поел и попил. Еще один день на службе у Аны, подумал я, хотя этот день был необычайно унизительным. Я попытался подсчитать, сколько таких дней мне придется терпеть, пока не будут выплачены долги моего отца, и быстро сдался.

Через такие благородные сосуды, как я, свершается императорское правосудие.

ТЕЛЕНАИ И ГРЕЛИН подошли к концу стола и сели. Оба они выглядели ужасно потрясенными, но только Теленаи пыталась это скрыть. Грелин, однако, выглядел бледным, хрупким и даже более измученным, чем в последний раз, когда я его видел, причем на его лице было больше пудры и красок, чем раньше: трагическое создание, возможно, решившее сохранить себя, даже когда оно разваливалось на куски. Я почувствовал мимолетное, но сильное желание предложить ему защиту.

— Прежде чем мы начнем… — сказала Теленаи. Она замолчала, чтобы прочистить горло. — Я бы хотела, чтобы все заметили — я добросовестно выполнила ваши условия, Долабра.

— О? — спросила Ана, озадаченная.

— Да! Я не приказала вас арестовать, хотя это в пределах моих полномочий. Я предоставила вам время для разговора с вашим сигнумом и привела иммуниса Грелина, как вы просили. Но прежде, чем вы начнете изводить его вопросами, я настаиваю, чтобы вы назвали мне имя этого убийцы. Или имя человека, которого вы считаете убийцей.

— Конечно, мэм, — ответила Ана. — Чтобы доказать свою правоту, я расскажу вам, как я к этому пришла… Потому что сначала я, честно говоря, отчаялась найти этого человека. Вы предоставили нам список офицеров, имевших доступ к сейфу, который был ограблен, и, хотя Дин проехал много миль, чтобы поговорить с ними со всеми, ни один из них не был нашим парнем. Но потом я вспомнила… вы на самом деле не предоставили нам список всех офицеров, имевших доступ к этому сейфу.

Теленаи моргнула.

— Я не предоставила?

Ана повернулась ко мне.

— Дин, не будешь ли ты так любезен вспомнить точные слова коммандер-префекто, когда она передавала нам этот список?

Мои глаза затрепетали, когда я пытался вспомнить… И тогда я понял.

— О, — тихо сказал я. — Она сказала, что дала нам список всех ныне живущих офицеров, которые имели доступ к этому сейфу…

— Действительно, — сказала Ана. — Я поняла, что в списке, который вы мне дали, не было покойных офицеров, которые имели доступ к этому сейфу — при условии, конечно, что апоты не лишают покойных доступа к банку? Может ли это быть правдой?

Теленаи дернулась. Лицо Грелина приобрело неприятный пепельный оттенок.

— Конечно, — промурлыкала Ана. — И почему вы должны? Слишком много хлопот из-за мертвого человека… Я выяснила, что у нескольких покойных офицеров действительно был доступ к этому сейфу, но один, как я заметила, выделялся. — Она вытащила один-единственный лист пергамента. — Этот конкретный покойник занимал должность, которая давала ему всю информацию, необходимую для того, чтобы совершить все безумие, которое до сих пор творил наш самозванец. Этот офицер был переведен в Ярроудейл из кантона Ратрас в 1124 году для работы на очень важном объекте — Саване. Он проработал там чуть меньше трех лет, прежде чем встретил свою безвременную кончину, которая описана в его послужном списке как несчастный случай, и ничего более. — Она откинулась на спинку стула, скрестив пальцы на животе, как будто только что съела роскошное угощение. — Я думаю, что нашего человека почти наверняка зовут Сунус Пиктис. Иммунис Сунус Пиктис. Я думаю, что он жив… и является главным виновником всех этих ужасов. Вы его знаете?

— МЕНЯ… МЕНЯ НАЗНАЧИЛИ сюда почти тридцать лет назад, — тихо начала Теленаи. — Я была гипократос, младшим офицером, в Ярроудейле, когда был построен Саван, и участвовала в разработке почти всех последующих дополнений. Теперь с ним связаны все мои обязанности. В некотором смысле, это мой странный ребенок, а я его мать. И… для многих людей Саван — удивительное достижение. Для некоторых это почти святое место. — Она какое-то время молчала. — Но мало кто понимает, что все, что связано с Саваном, настолько уязвимо. От многого зависит, чтобы все шло хорошо.

— Я полагаю, вы имеете в виду, — протянула Ана, — что для всей Империи, очевидно, плохо зависеть от убийства и обескровливания этих огромных, ужасных зверей раз в год…

— Да, — сказал Грелин тихим, словно дыхание ветерка голосом. — Но все еще хуже. Извлечение кудайдин кани — это одно. Ее хранение — совсем другое. Но все хрупко и в других отношениях.

— Из-за расположения всего этого, — сказала Теленаи. — Из-за враждебности короля Ярроу и постоянных контрабандистов. Но проблемы возникают и из-за большого расстояния. В сухие сезоны крупные партии вообще невозможно перевозить, и многие реагенты портятся. Хотя немногие апоты признают это, вывод очевиден.

— Империя переросла Саван, — продолжил Грелин. — И Ярроудейл. Больше она не может функционировать так, как раньше.

Оба апота откинулись на спинки стульев с выражением жалкого облегчения на лицах, как будто они оба признались в каком-то ужасном грехе.

— Да, да, — пренебрежительно сказала Ана. — Так вот почему вы искали костный мозг. Верно?

— Верно, — сказала Теленаи. — Костный мозг — это цилиндр из губчатой кости, находящийся в самых внутренних полостях их тела. Когда левиафана привозят в Саван, мы сначала удаляем из него самые опасные ихоры, а костный мозг оставляем напоследок. Именно там находится кани. Именно его мы осушаем и извлекаем. Вот почему существует Ярроудейл.

— Сенат Святилища санкционировал исследовательский проект здесь, в Ярроудейле, чуть более десяти лет назад, — сказал Грелин еле слышным голосом, — чтобы ответить на один вопрос: что, если бы мы могли извлечь не только кровь, но и сам костный мозг? Что, если бы мы могли насыщать его питательными веществами и поддерживать, чтобы он продолжал вырабатывать кровь после смерти титана?

— Значит, это и было вашей секретной задачей? — спросила Ана. — Удалить орган у левиафана и сохранить его живым, как ребенок, запирающий лягушку в горшке?

— Ваше сравнение грубо, — сказала Теленаи, — но уместно. Мы держали наши труды в секрете по очевидным причинам — если бы король Ярроу узнал, что мы трудимся у него на заднем дворе, чтобы сделать все его королевство не имеющим отношения к Империи, это привело бы к политической дестабилизации. Но… если бы мы совершили этот подвиг, последствия были бы гораздо значительнее, чем избавление от короля.

— Как так? — спросила Ана.

— Многие реагенты разлагаются во время долгого путешествия по каналам, — объяснил Грелин. — Что делает невозможным создание многих прививок. Если бы мы могли извлечь костный мозг, стабилизировать его и отправить во внутренние кольца, мы могли бы производить кани в больших масштабах и локально! То есть близко к тому месту, где ее можно было бы использовать. Возможно, мы могли бы даже продублировать костный мозг — как отрезают черенки от растения — и вырастить больше экземпляров. И с помощью этого мы могли бы изменить всю Империю.

— Вы даже представить себе не можете, какие заживляющие прививки и суффозии мы могли бы создать, — продолжила Теленаи. — Мы могли бы покончить с чумой бесплодия, которая сопровождает такое количество изменений. Настала бы эпоха изобилия, подобная той, когда в древние времена из долины вышли первые ханум и изменили весь мир перед собой.

— Мы могли бы даже исцелять наших сублимов, — сказал Грелин. — Многие из нас страдают ментальными расстройствами, когда стареют и проживают короткую жизнь. С избытком кани мы могли бы изменить даже это.

Я слушал все это со смесью удивления и ужаса, но это утверждение меня поразило. Я видел, как запечатлители старели и сходили с ума задолго до своего естественного возраста, страдая от галлюцинаций и сновидений; известие о том, что Империя, возможно, даже сейчас прилагает усилия, чтобы спасти меня от такой участи, наполнило меня изумлением.

Раздался холодный голос Аны.

— Замечательно, — бесстрастно произнесла она. — Итак. Почему же этот чудесный мир так и не создан?

— Потому что это сущий логистический кошмар, — вздохнула Теленаи. — Как мы могли безопасно извлекать, хранить и транспортировать сам костный мозг, из которого постоянно выделяется кровь титана в чистом виде? Это было бы все равно, что пытаться держать горящий уголь, не обжигая руку, или тушить его голой рукой.

— Мы ч-частично решили проблему, — пробормотал Грелин. — Потому что мы, апоты, уже владели искусством сохранять останки умерших…

— А! — вмешалась Мало. — Вы хотите использовать оссуарийный мох, так? Вы пытаетесь завернуть его в оссуарийный мох, как мы делаем с нашими покойниками.

Теленаи мимолетно улыбнулась.

— Действительно. Осторожно введя в орган усовершенствованный штамм оли мук — или оссуарийного мха, как вы его называете, — мы могли бы опутать костный мозг, как муху паутиной, и сохранять его в течение неопределенного времени. Мы должны были делать это в правильной последовательности, но… но, если бы мы смогли выяснить эту последовательность, работа могла бы продолжаться.

Теперь настала очередь Аны сесть. Она вслепую пошарила по столу и ткнула пальцем в пергамент с символами, которые я нарисовал для нее несколько минут назад.

— Так вот что это такое, так? Это не какой-то чертов код. Это процесс, который вы разработали для связывания костного мозга.

— Правильно, — сказала Теленаи. — Символы, которые вы видели, сигнум, обозначают, когда и куда вводить мох, чтобы сохранить ткани. На самом деле, именно в этом процессе мы добились наибольшего успеха. Но потребовались огромные усилия, годы тяжелого труда, чтобы достичь даже этого.

— Почему? — нетерпеливо спросила Ана.

— Потому что, как я уже говорил вам при нашей последней встрече, — сказал Грелин, — каждый левиафан всегда индивидуален. Нет двух одинаковых. Мы подозреваем, что в процессе эволюции они постоянно менялись, приспосабливаясь к новым формам — и, возможно, именно поэтому их кровь вызывает такие сильные трансформации.

— И это означает, что костный мозг тоже всегда разный, — продолжила Теленаи. — Биологически отличается по форме, плотности, природе… так что каждое извлечение должно было отличаться. Нам нужен был способ распознать случайность. Только тогда мы могли бы добиться успеха.

Теленаи сглотнула. Теперь ее лицо выглядело ужасно постаревшим, как будто эти слова высосали всю жизнь из ее тела.

— Что нам было нужно, — сказала она наконец, — так это другой способ глядеть на это. Другой тип ума. Вот почему мы создали авгури. И это все изменило.

— РАССКАЖИТЕ МНЕ ОБ этом Сунусе Пиктисе, — потребовала Ана. — Ничего не утаивайте! Чем больше я буду знать, тем быстрее мы сможем отреагировать.

— Я мало что могу рассказать! — вздохнула Теленаи. — Он был одним из многих авгуров. Единственной важной вещью в нем для меня была его смерть — он погиб во время катастрофы на Саване, по крайней мере, мы так думали.

— Неправильное обращение с кровью, — тихо сказал Грелин. — Два других авгура тоже погибли. Но все вокруг так… покорежило, что ни одно тело не удалось найти.

— Я полагаю, никто из вас не был свидетелем этой катастрофы, — едко сказала Ана, — иначе вы оба были бы мертвы?

— Это правда, — пробормотала Теленаи.

Ана скрестила руки на груди.

— Хм! Мне нужны все записи об этом Сунусе и об этой катастрофе. Ничего не упускать, ничего! Есть время для секретности, и оно не сейчас.

— Я сделаю, — сказала Теленаи. — Вы получите их через несколько часов.

— Хорошо, — сказала Ана. — Но можете ли вы мне сейчас чем-нибудь помочь? Что представляют собой эти авгуры? Чего они желают? Этот человек для нас полная загадка. Наверняка вы сможете помочь мне описать их природу!

— То, о чем вы просите, трудно обеспечить, — съежившись, сказала Теленаи.

— Черт возьми, почему? — спросила Ана.

Грелин сглотнул и сказал:

— Авгуры не могут общаться как обычные люди. Ужасно трудно узнать кого-либо из них близко, когда они находятся в таком состоянии.

Мало покосилась на него.

— А? Что это значит — они не общаются как обычные люди?

Я взглянул на Ану, которая к этому времени буквально дрожала от нетерпения.

— Или они вообще не разговаривают? — спросил я. — Вместо этого они стучат?

Глаза Грелина расширились от удивления. Затем он кивнул.

— Д-да. Значит, вы уже знаете. Конечно, знаете…

— Да! — рявкнула Ана. — Конечно!

Мало растерянно оглянулась на нас.

— Что это? Что, черт возьми, вы имеете в виду, говоря, что они стучат?

Ана протянула руку двум апотам — Продолжайте.

Грелин снова сглотнул.

— Авгури… воздействует на разум настолько сильно, что нормальный разговор становится чрезвычайно трудным, особенно при передаче большого количества информации. Авгуры распознают малейшие интонации, выбор слов или колебания. Итак, на Саване… они не говорят вслух, а, скорее, стучат, используя очень старый код. Этот метод гораздо менее подвержен влиянию нюансов.

— Я очень редко бываю на Саване, — тихо сказала Теленаи. — Но, когда я приходила к авгурам, они… они сидели кружком, барабаня пальцами по маленьким дощечкам на шее. Казалось бы, в этом нет никакого смысла, только шум и постукивание, но потом… они брали свои зола-перья и все вместе рисовали диаграммы, цифры и расчеты, такие блестящие и точные, что у тебя захватывало дух.

— Так вот кем был этот Пиктис, — сказала Ана. — Одним из этих молчаливых, мечтательных барабанщиков.

Теленаи кивнула:

— Да.

— Как долго продлится действие этой авгури?

— Приличная доза может помочь им продержаться до трех-четырех месяцев, — сказал Грелин. — Мы периодически повышаем и понижаем дозы в течение года, чтобы избежать чрезмерного повреждения мозга.

— Но, поскольку Пиктис пропал без вести два года назад, — кисло сказала Ана, — я полагаю, с тех пор вы обнаружили пропажу некоторых доз?

Глаза Грелина округлились.

— О… Ну. Д-да. Мы заметили некоторые… небольшие расхождения в дозировках…

— Они были совсем незначительными, — испуганно сказала Теленаи. — Я думала, что это ошибки округления в дозировках, не более того.

Ана усмехнулась. «Я уверена, что они так выглядели… — Она с отвращением покачала головой. — А какие могут быть побочные эффекты, если кто-то будет принимать авгури в течение пяти лет вместо обычных трех? Ведь Пиктис впервые побывал у Савана около пяти лет назад, верно? Как ему это удалось?»

Грелин поразмыслил над этим.

— Я бы предположил, что он поддерживает очень низкий уровень авгури. Не в полной мере, потому что делать это в дикой природе было бы крайне изнурительно. Слишком много всего, что можно проанализировать и предсказать. И все же, несмотря на это… Я бы предположил, что Пиктис сейчас страдает от высокого уровня паранойи, неустойчивости и насилия. Он, вероятно, мало спит, мало ест и нестабильно реагирует на… ну, почти на любое человеческое взаимодействие.

Мрачное молчание.

— Тогда этот гавнюк просто сумасшедший, — сказала Мало.

— Это одно из выражений, — признала Теленаи. — Но даже если он будет поддерживать свою авгури на низком уровне, в конце концов она одолеет его — верно, Грелин?

— Да, — сказал Грелин. — Последствия должны стать необратимыми в течение… ну, нескольких месяцев. Возможно, одного года. Не больше.

— Так, может, мы просто подождем, пока он успокоится? — сказала Мало.

Ана мрачно усмехнулась:

— О, я сомневаюсь в этом. Поскольку мы должны предположить, что Пиктис, будучи гением, тоже это знает! Он осознает, что его время на исходе. Таким образом, это делает его более опасным — и, значит, мы должны действовать еще быстрее.

ОВОЩИ, ТАК ИЛИ иначе, вызывали меньше всего отвращения из угощения Аны. Я старался не смотреть на них, пока нюхал свой пузырек и докладывал ей в ее комнате. Это была самая отвратительная растительность, которую я когда-либо видел, — в основном узловатые клубни, луковичные грибы или сморщенные ягоды; все они были либо тусклыми и темноватыми, либо пугающе яркими. Казалось, они были созданы для того, чтобы дать понять любому наблюдателю: Не клади это в рот.

И все же Ана ела их, отрезая ломтики и запихивая их себе в глотку. Она жадно съела эти отвратительные блюда, пробуя на вкус каждый кусочек, прежде чем перейти к яйцам. Апоты снабдили нас дюжинами яиц разных размеров и с разнообразными скорлупами — «Мы используем их белки для приготовления различных реагентов, — призналась мне Мало, — и некоторые виды оказываются лучше других», — и Ана начала посылать Мало к плите, чтобы та подносила ей горячие сковородки, наполненные шипящими желтками с завитками горчичного цвета.

Однако ни овощи, ни яйца не могли сравниться с мясом. Апоты, на которых было оказано давление, чтобы они предоставили ей самое экзотическое съедобное мясо, которое у них было, очевидно, воспользовались этим как возможностью избавиться от менее желанных образцов. Большая часть этих образцов хранилась в банках, погруженных в мутную жидкость, и каждый раз, когда Ана открывала одну из них, она доставала полоску мяса (Лапу? Морду какого-то животного? Пучок внутренностей? Я не осмеливался предположить). Я отворачивался и зажимал нос, чтобы убедиться, что не уловил ни малейшего запаха.

И, тем не менее, она ела и это. Ана ела, ела и ела, отрезая кусочки мяса, нарезая коренья и натирая их маслом, а однажды даже разбила сырое яйцо и высосала жидкость прямо из него. Аппетит у нее был неиссякаемый и отвратительный, настолько, что Мало — та, которая так небрежно бродила по зловонному оссуарию, — с отвращением сглотнула. Даже когда апот-курьер принес ей стопку отчетов о Пиктисе и его предполагаемой смерти на Саване, Ана не прекратила своего пиршества: она откусывала, жевала и слушала меня, и на ее лице часто появлялась улыбка, как будто она не могла представить себе большего наслаждения, чем это.

Когда я наконец закончил свой рассказ, Ана сидела, скрючившись, в своем кресле с мечтательным выражением на лице с завязанными глазами. Одной рукой она перебирала страницы отчетов апотов, а другой водила по столу, пока не окунула палец в один из мутных горшочков с жидкостью — на этот раз неприятного темно-рыжего оттенка — и не пососала его. Я закрыл глаза и сосредоточился на запахе огня в плите.

— Ты кажешься мне каким-то бледным, Дин, — сказала Ана слегка жестоким тоном. — Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Я почувствую себя намного лучше, как только окажусь подальше от этого вашего пира, мэм.

— Я с этим согласна, — пробормотала Мало. — Я не уверена, что все, что есть на этом столе, пригодно для употребления в пищу. Не думаю, что тебе стоит даже выливать ее ночной горшок поблизости…

— О, но это имперская традиция, дети! — возразила Ана. — Экзотические банкеты были обычным явлением во времена первых императоров. Это было, конечно, до похода к морю и покорения Пути титана. В те, ныне ушедшие в прошлое, годы древние ханум устраивали пиры перед битвами и святыми днями, диспутами, празднествами и играми. Дворы и поляны заполнялись танцующими, курились священные кадила, зажигались серебряные огни. Затем появились столы, уставленные множеством блюд, и все благословенные ханум наедались, прежде чем посвятить свои умы и тела великим трудам. — Она прервала трапезу и сказала: — Хотя, конечно, этих трудов было недостаточно, чтобы остановить их упадок и будущее вымирание. — Она подцепила на вилку кусочек розоватого корня и проглотила его. — В нынешней Империи такие праздники неизвестны. И, возможно, это хорошо! Потому что это были дикие времена, для дикарей. И сегодня мы стали намного лучше, так?

— Если такие люди, как Пиктис, все еще скрываются среди нас, — сказал Мало, — я не уверена.

— Справедливое замечание, пожалуй, — промурлыкала Ана. — Тогда давайте приступим к устранению его из наших рядов! Мало, я полагаю, теперь твои стражи должны более тщательно обыскать каналы, да?

— Конечно. Мои лучшие люди сейчас прочесывают джунгли вокруг искореженной поляны, так как, по-видимому, именно там этот Пиктис бывал чаще всего.

— И что будет, если они найдут какие-нибудь его следы?

— Они сразу же запустят сигнальную ракету. Но пока ничего не видно. Все, что мы знаем, — это то, что мы нашли на данный момент.

— Мм, — тихо произнесла Ана и замолчала.

Я рискнул взглянуть на нее и изучил стопку пергаментов у нее на коленях.

— Вы нашли что-нибудь полезное в том, что апоты прислали нам на Пиктиса, мэм?

— Я многое нашла, — вздохнула Ана. — Но не уверена, что это будет полезно. — Она откинулась на спинку стула и продекламировала вслух: — Сунус Пиктис, возраст приблизительно тридцать два года, точная дата рождения неизвестна! Впервые зарегистрировался в Та-Рате, столице кантона Ратрас. Оценки на экзаменах иялета позволили ему поступить в лучшую апот-академию Ратраса, где он развивал свое искусство, работая в оссуариях. Да, много информации, но мало интересного! Единственной необычной вещью, которую я увидела, была записка регистратора из Ратраса, в которой говорилось, что, по его мнению, год рождения мальчика указан неточно, поскольку он казался намного старше указанного 1097 года. Но это ничего не говорит нам о человеке! Что он предпочитал — алковино или зерновое пиво? Был ли этот парень девственником? Как он научился бегло говорить по-пифийски? Возможно, у него были какие-то мятежные мысли по поводу того, что империя распространяется на Ярроу? Мы все еще знаем ужасно мало.

— А что насчет его предполагаемой смерти? спросил я.

— О, это гораздо мрачнее и гораздо интереснее! — с энтузиазмом воскликнула Ана. — Послушайте это, дети! Наш дорогой Пиктис, предположительно, погиб во время инцидента, пытаясь извлечь костный мозг титана вместе с двумя другими офицерами. По-видимому, на костюм одного из офицеров попало какое-то загрязнение. По их мнению, это были следы древесной пыльцы, которых там не должно было быть, учитывая, как тщательно они чистили и обрабатывали все костюмы водорослевым маслом. На них брызнула кани. — Она подцепила полоску жира от какого-то гротескного куска мяса, засунула ее в рот и шумно пережевала. — Пыльца преобразилась и быстро разрасталась, проникая в костюм…

Мало вздрогнула:

— Итак, кани нашел живую плоть.

— Верно! Это привело к новым трансмутациям — я представляю себе бушующий ураган костей и связок, — в результате которого погибли все три авгура, осматривавшие труп левиафана. По крайней мере, так думали апоты. — Ее сальные пальцы заплясали над листом пергамента. — Ущерб был катастрофическим. Целый очистительный отсек Савана был разрушен на долгие годы. И все же — как Пиктису удалось избежать этого конца? Я не могу сказать, но… предполагаю, что он может оказаться даже более блестящим, чем мы думали.

— Как вы думаете, его можно поймать? — спросила Мало. — Или его способности делают его недосягаемым для нас?

— Ах, девочка, ты забываешь об одном из главных правил Империи, — сказала Ана. — Дополненный человек все равно остается человеком — даже легендарные пропавшие ханум! — и, следовательно, предсказуемо слаб. Да, у этого парня не все в порядке с логикой, и в его голове не все колеса и шестеренки. Но! У нашего человека есть миссия. И, я думаю, уже очень много лет.

— Два года в джунглях — это не так уж и много, — сказала Мало. — Если ты не возражаешь против червей, живущих в твоем теле.

— О, я имею в виду, что дольше. На самом деле, я думаю, что он пришел в Саван с этими чудовищными намерениями в голове, много лет назад.

Мало уставилась на Ану, так широко раскрыв рот, что я заметил темный комочек корня хины у нее на языке.

— Вы думаете, он спланировал все это еще до того, как стал авгуром на Саване, мэм? — спросил я. — Почему?

— Ну, во-первых, эти недостающие дозы авгури, — сказала Ана. — Грелин сказал, что за последние несколько месяцев они обнаружили небольшие расхождения в дозировках. Это наводит на мысль, что Пиктис крал их в течение некоторого времени, откладывая на тот период, когда у него больше не будет к ним доступа. Но еще имеется подозрительный характер его смерти! Этот человек — гений. Такими же были и его коллеги. И все же — кто случайно оставляет пыльцу деревьев на своем защитном костюме, когда бродит по внутренностям левиафана? Ужасное совпадение, из-за которого все тела невозможно найти, и которое дает Пиктису прикрытие, необходимое для инсценировки его смерти? Нет, его уход был спланирован, и спланирован очень тщательно. Я полагаю, он разрабатывал все это годами. — Она помолчала. — И я не думаю, что он делал это в одиночку.

— А? — спросила Мало.

Я кивнул, поморщившись:

— Деньги.

— Действительно, — сказала Ана.

— Деньги? — спросила Мало. — Какие деньги?

— Деньги, которые Пиктис, очевидно, использовал, чтобы снискать расположение кланов контрабандистов! — сказала Ана. — Ваш пленник в лохмотьях сказал вам, что Пиктис предложил клану целое состояние за сотрудничество. Но где, черт возьми, он мог достать такую сумму, если предположить, что он едва выжил в катастрофе на Саване? Очевидный ответ — кто-то дал ему это. Его финансируют. Но кто? И почему? Мы не знаем. — Она глубоко вздохнула. — И, что еще более странно, есть маска… Мало, ты сказала, что твой старый рыбак заметил Пиктиса, плывущего вниз по течению с мешком на голове. И теперь мы слышим рассказы о том, что Пиктис никогда не снимал свой шлем! Но почему он скрывал свое лицо? Он не удосужился сделать это, когда грабил хранилище. Что такого особенного в чертах его лица, что заставило его так поступить? И снова у нас ничего нет.

Нас охватило тревожное уныние, нарушаемое лишь отдаленным шумом волн.

— Это неловкий момент, — сказала Ана. — Мы похожи на человека, который обнаруживает кровь на своих ногах и пытается определить, куда его ударили ножом! Но, по крайней мере, мы знаем, кто нас так ранил.

Мало нахмурилась.

— Но не только Пиктис нас ранил. Мы все рискуем из-за лжи Теленаи! Так много мертвых — и Кол, вероятно, присоединится к их числу, когда отправится на Саван…

Я бросил на нее сердитый взгляд. «Спасибо за твою заботу. — Затем обратился к Ане: — Как вы думаете, мэм, коммандер-префекто будет обвинена в особо тяжких преступлениях за то, что она сделала?»

— С Теленаи мне придется разобраться в свое время, — неохотно сказала Ана. — Я уверена, она считает, что поступила правильно — что исцеление стольких людей в будущем стоило того, чтобы причинить боль нескольким в настоящем, — но втайне она сделала это по той же причине, по которой многие регенты терпят крах.

— И по какой же? — спросил я.

— Гордость, — ответила Ана. — Она мысленно написала историю, в которой она была героиней, облаченной в атрибуты триумфа. Возможно, величие, которого она достигла здесь, могло быть достигнуто без обмана и, следовательно, с меньшим количеством катастроф. Но гордые создания могут убедить себя в том, что каждое их действие законно. Таким образом, они легкомысленно и жадно плетут свою собственную судьбу.

Не в силах больше выносить зловоние пира Аны, я достал трубку из побег-травы, опустился на колени перед камином и раскурил ее от одного из углей.

— Повезет ли нам, если Пиктис сделает то же самое?

— Возможно, — согласилась Ана. — Но, сначала, у меня есть вопросы.

МЫ С МАЛО вышли из комнаты Аны и на мгновение задержались, оба встревоженные ее словами. Я был так погружен в свои мысли, что едва заметил стражей Мало, поджидавших ее на улице. Они неуверенно подошли к ней — в поисках новостей, как я предположил.

— Она сумасшедшая? — спросила меня Мало. — Потому что я злюсь на нее за то, что она забрасывает меня такими дикими предложениями, а потом просит меня поспать!

— Она сумасшедшая, — признал я. — Но… редко ошибается.

Она покачала головой.

— Моя парадная форма… черт возьми, моя парадная форма? Ты хоть представляешь, насколько это немыслимо для нас, стражей? Мы привыкли к дикой природе, и мало к чему другому!

— Привыкай. Я подозреваю, что скоро мы будем участвовать во многих немыслимых делах.

— Гребаный ад, — сказала Мало. — Я выполню задание твоей иммунис, а потом найду компанию не такую мрачную, как ты, Кол! — Она бросилась к своим стражам и выпалила им несколько гневных фраз по-пифийски. Некоторые из них направились вниз по улице к птичникам письмо-ястребов, в то время как остальные разошлись, большинство из них последовало за Мало в ближайший алкобар.

— Она же сказала отдохнуть! — крикнул я ей вслед.

Мало махнула мне рукой. «Я не просила тебя комментировать!» — отрезала она.

Я курил трубку и ошеломленно смотрел им вслед, но один страж задержался, наблюдая за мной.

Сабудара медленно приблизилась ко мне, ее шаги были осторожными, выражение лица мрачным, глаза внимательно изучали меня.

Я затянулся поглубже. «Добрый вечер», — сказал я.

— Целый? — спросила Сабудара. — Здоровый?

— Достаточно здоровый, я полагаю.

Ее зеленые глаза метнулись к двери Аны, затем снова к моему лицу, и она подошла на шаг ближе.

— Это был, — спросила она в своей обычной ломаной манере, — тяжелый разговор, который ты имел?

— Похоже, в наши дни у нас нет других.

Мгновение мы молча смотрели друг на друга.

— Много проблем, тогда, — сказала она.

— Да, — сказал я. — Много.

Она сделала еще один шаг вперед. Я заметил в ее глазах веселый, бесшабашный блеск. «Компания?» — спросила она.

Я изучал ее, испытывая искушение, но неуверенность. «О. Я… не знаю», — сказал я.

— Нет?

— Нет. За последние часы я повидал много ужасов, Сабудара, и многие из них были так близки ко мне. И я невыразимо устал.

Она слегка закатила глаза — Ты же не можешь себе представить, что я смогу это перевести, — и сделала еще один шаг вперед.

— Компания — да? — спросила она. — Или нет?

Я вздохнул и еще раз оглядел ее. В голубом свете мей-фонарей ее лицо казалось гладким и сияющим и гораздо чище, чем я помнил: вероятно, это был побочный эффект от всех чисток, проводимых апотами, поскольку моя собственная кожа тоже была мягче и благоухала так, как не пахла уже много месяцев.

Ана посоветовала мне отдохнуть, это правда. Но, право же, жаль терять такую нежную, ароматную кожу.

Я оглянулся на свою закрытую дверь и представил, как меня ждут пустые, безмолвные комнаты. Я не часто жаждал женского общества, но Сабудара была очаровательна, и гораздо привлекательнее, чем то, что могла предложить ночь в душной тишине, особенно учитывая все те ужасные вещи, которые сейчас кипели у меня в голове.

Я открыл дверь в мои комнаты и отступил в сторону. Она ухмыльнулась, приподняла бровь и, не сказав больше ни слова, вошла внутрь.

ПОЧТИ МГНОВЕННО ДЕНЬ, казалось, распался на нити, как дешевая рыболовная сеть.

Начнем с того, что колокола не переставали звонить более трех часов, а это означало, что все разговоры в Ярроудейле должны были вестись на близком расстоянии, чтобы их было слышно. Но, во-вторых, никто точно не знал, кого спросить о колоколах или о том, что могло произойти там, на Древнем Западе, поскольку единственными людьми, которые когда-либо общались с двором Ярроу, были префекто Кардас и его казначеи, а они, как обнаружила Мало, все отсутствовали в своих комнатах.

— Вчера они отправились на встречу со двором, мэм, — доложила Мало Ане. Она неуверенно потрогала пальцем глаз и продолжила: — Ни один из них не остался в своих комнатах, и с тех пор мы ничего о них не слышали.

— А этого, я полагаю, быть не должно? — спросила Ана.

— Да, мэм. Они должны были вернуться вчера поздно вечером. — Она сглотнула. — Но… Я проверила, не ответил ли Кардас на ваше письмо, мэм.

— И?

Мало достала свиток пергамента, шагнула вперед и протянула его Ане.

— Это ответ. Я еще не распечатала его. Но… он как-то странно выглядит.

Я разглядывал Мало, пока Ана изучала свиток. Она не только поспешно надела свою парадную форму апота — темно-малиновую с коричневой окантовкой и ярко-коричневыми кожаными эполетами, — но и, по-видимому, смазала волосы маслом и зачесала их назад гладким блестящим каскадом. В своем парадной форме она чувствовала себя так же уютно, как желтоватая кошка в реке, и тот очевидный факт, что у нее было ужасное похмелье, нисколько не улучшал ее осанку.

Ана развернула свиток, затем ощупала его своими сверхъестественно чувствительными пальцами, невидящим взглядом читая каждую строчку.

— Ну, ну! — с горечью произнесла она. — Какая удача! Этот свиток адресован представителям Имперского Юдекса! Я полагаю, это мы с тобой, а, Дин?

— Верно, но… это не похоже на слова Кардаса, мэм. Кто это написал?

Ана шмыгнула носом, продолжая водить пальцами по листку пергамента.

— Письмо от принца Камака ди Лалака, наследника трона королевства Ярроу. Он просит нас немедленно прибыть ко двору.

Воцарилась ошеломленная тишина, нарушаемая только жалобной отрыжкой Мало.

Ана продолжила читать.

— Кажется, наша работа уже выполнена, — беспечно сказала она. — Потому что, хотя король действительно погиб при загадочных обстоятельствах, они схватили подозреваемого и теперь держат его в плену!

— Они… они схватили Пиктиса? — удивленно сказал я.

— О, нет. Они схватили префекто Кардаса. Они верят, что он убил их короля! И они хотят его казнить. — Она сунула письмо мне в руки и сказала: — Прочти сам!

Я вгляделся в записку и попытался ее прочесть. Она была написана мелким, возмутительно небрежным почерком, что наводило на мысль о том, что автор либо плохо образован, либо не знаком с имперскими стандартами, либо то и другое вместе.

Я, запинаясь, прочитал вслух:

НА ПРОТЯЖЕНИИ ВЕКОВ апоты Империи научили ветви, корни и лозы создавать практически любые сооружения, какие только можно себе представить. Например, дом из фретвайна можно было посадить и придать ему форму за неделю или две, а большое здание — возможно, за месяц. Другие инновации также упростили создание более сложных зданий: каменные деревья обрастали досками из неестественно плотной, прочной древесины, их стволы отслаивались от тяжелых шиферных плит, как ящерица от чешуи; стены из мха можно было вырастить так, чтобы они обволакивали фасад практически любого здания, создавая мягкую оболочку для эффективной изоляции; и так далее, и тому подобное.

Хотя это делало жилищное строительство достаточно простым, это также означало, что искусство каменной кладки быстро стало достоянием богатых и могущественных, поскольку, хотя ресурсов в Империи было предостаточно, рабочая сила всегда была дорогой. Только джентри могли позволить себе нанимать бригады для перевозки огромных каменных блоков по полям и холмам, а затем сооружать сложные механизмы, необходимые для установки каждого высеченного куска на место — доказательства богатства и могущества, выставляющие наружу самые кости земли.

Возможно, именно поэтому я поначалу испытал такой трепет при виде Верхнего города. Потому что вокруг меня были высокие башни из сияющего белого камня, жемчужные и радужные в лучах послеполуденного солнца. Ворота, стены и мосты тоже были сделаны из камня, и почти на каждом из них были вырезаны человеческие лица, или величественные фигуры со щитами и мечами, или великие сражения между огромными силами. На одном участке стены, казалось, было не менее двух тысяч фигур; все они нападали друг на друга высоко поднятыми клинками, и каждый высекший их удар резца восхитительно акцентировал формы. Я никогда не видел такого удивительного зрелища.

Я попытался описать это Ане, но она, казалось, была гораздо менее впечатлена.

— О, да, — кисло сказала она. — Интересно, кто это построил.

Я спросил себя, что она имеет в виду, и посмотрел на Мало, ожидая объяснений, но ее лицо ничего мне не сказало.

Стражники Высокого города были не менее впечатляющими. За исключением Легиона, имперские офицеры обычно выглядели как бюрократы или клерки и часто ходили безоружными или с одним лишь кинжалом или коротким мечом. Однако стражники, сопровождавшие нашу карету к королевскому замку, были в стальных шлемах с лицевыми щитками с замысловатым рисунком, сверкающих наплечниках и толстых кольчугах. Они были похожи на воинов из мифа: их клинки были широкими и толстыми, а доспехи позвякивали, когда они вышагивали с важным видом.

Затем наш экипаж свернул за угол, и я увидел впереди королевский дворец. Если башни поразили меня, то дворец сделал их похожими на детские игрушки: огромный и роскошный, он располагался в центре города, его широкий, наклонный фасад, чем-то похожий на акулий зуб, смотрел на юго-запад. Его стены были испещрены маленькими навесами с полками, внутри которых располагались тотемы, сделанные из камня или дерева — они изображали суровые бородатые лица с обручем на лбу. Перед каждым тотемом в луже воды плавала зажженная свеча, и их мерцающее свечение создавало иллюзию движения деревянных фигур, которые хмурились или гримасничали в тенях.

— Что это? — спросил я.

— Лица многих королей Ярроу, давно умерших, — пробормотала Мало. — Они наблюдают за всеми, кто входит сюда

Пока мы приближались, я смотрел в их пустые глаза. Поскольку я ничего не знал о своих предках — они мало что значили для простых людей кантона Тала, таких как я, — эта идея внушала мне благоговейный трепет.

Возможно, именно это и вызвало мое удивление: явное ощущение возраста этого места. Казалось, что все башни стоят здесь веками, а все солдаты похожи на героев какой-то древней саги. Хотя большая часть Империи действительно была старой, немногие из ее сооружений были древними, потому что здания постоянно сносились и вырастали заново, когда это было необходимо. А если сооружение было древним — как морские стены или стены колец — то оно часто представляло собой неприглядное, отталкивающее зрелище.

Это место, однако, казалось прекрасным и вечным. Потрясающее зрелище для такого человека, как я, из импровизированной Империи, которая часто казалась такой пресно-бюрократической.

ПРИНЦ ПРОВЕЛ НАС по узкому, темному, извилистому коридору. Когда мы, наконец, подошли к огромным дубовым дверям, он повернулся, изучая нас, и, казалось, о чем-то спорил сам с собой. Затем он собрался с духом, открыл двери и провел нас внутрь.

Помещение внутри было высоким и круглым, похожим на дымоход, поднимающийся до самого неба. В нем не было окон, но были три двери, выходящие на запад, восток и юг. Вдоль закругленных стен располагались крошечные ниши, внутри которых стояли каменные тотемы королей прошлого. Все они были хмурыми и бородатыми, очень похожими на те, что находились снаружи самого замка. Это напомнило мне птичник письмо-ястребов с крошечными каменными фигурками вместо птиц.

И все же больше всего бросался в глаза стол в центре зала. Он был длинный и тяжелый, а на нем возвышался огромный холм из бледно-белых цветов; на вершине холма, словно ребенок на груде подушек, лежало тело мужчины.

Это было древнее существо, закутанное в меховые одежды на вершине холма из бледных цветов, с золотым обручем, поблескивающим на его морщинистом лбу, и заплетенной в косу седеющей бородой, ниспадающей на грудь. Он выглядел маленьким, а его лицо было таким вытянутым и осунувшимся, что, казалось, на нем почти не было плоти. Конечно, не смерть так его сморщила: он был ужасно стар при жизни и прожил свои последние дни иссохшим существом.

Принц закрыл двери и отошел, закрывая нам вид на мертвого короля.

— Павитар не соврал, — сказал он. — Мы никогда раньше не допускали имперцев в эту комнату. Но я позволю вам остаться здесь… при условии, что вы докажете свою честность.

Я повернулся к Мало и сказал:

— Здесь три двери. Кто-нибудь подслушивает за ними?

Мало склонила голову набок, прислушиваясь, затем, прищурившись, посмотрела на ту, через которую мы только что прошли. Затем она покачала головой.

— Мы одни.

Я сунул руку в карман пальто, достал послание, которое прислал нам принц, и протянул ему.

Принц Камак прочитал его и глубоко вздохнул, с облегчением.

— Асимана да дханиваха… Слава судьбам! — Его царственный вид испарился у нас на глазах: он прижал руку к груди и сел на мраморный пол, тяжело дыша, словно в панике. Я заметил, что его зубы были еще хуже, чем у Дархи и Павитара — они были черными, как деготь. — Прошу прощения, я… Я понятия не имел, пришли ли вы по моему приглашению или по своей воле! Какое это облегчение — быть свободным с кем-то здесь. Это единственное место во всем Высоком городе, где я по-настоящему один. А теперь — вы должны сказать мне, кто этот убийца и где мы можем его найти, и положить конец этому кошмару!

На бледном лице Аны промелькнуло выражение неловкости, что было редкостью.

— Мм… Прошу прощения, ваше величество?

Принц встал, заметив ее нерешительность.

— Я неправильно прочитал ваше письмо? Вы написали Кардасу, что знаете о контрабандисте, который орудует здесь, в Верхнем городе, и который намеревался убить с помощью яда, это правда? Именно это и произошло. И люди из Казначейства сказали, что вы гениально разбираетесь в таких вещах! Настолько гениально, что в это трудно поверить! — В его голосе послышались нотки отчаяния. — Конечно, вы можете просто сказать моему двору, кто он такой, и приказать выловить его и, я не знаю, пытать его, чтобы добиться признания, правда?

Ана подняла руку.

— Мы слишком торопимся, сэр. Я не волшебница, способная вызвать преступника из тени. Такие вещи требуют времени и осторожности.

— Это плохие новости! Потому что Павитар и его сторонники ожидают, что я убью Кардаса до конца этого дня!

— До конца этого дня? — спросила Ана.

— Да, и мне повезло, что я сумел отложить казнь так надолго! В ту самую секунду, когда умер мой отец, этот зал заполнился нетерпеливыми советниками. Дархи и Павитар были самыми энергичными и могущественными из них. Раньше они почти не разговаривали со мной! Они говорили только с моим отцом, со своей знатью и с казначеями, но никогда со мной. Теперь я не могу заставить их остановиться! — Он хотел закрыть лицо руками, но остановился, вспомнив о своих красках.

— Тогда мы должны действовать быстро, сэр, — сказала Ана. — Могут ли мои люди осмотреть тело вашего отца?

— Вы… вы можете видеть моего отца, — неуверенно произнес принц, — но вы не можете прикоснуться к нему. Этого я не могу допустить даже в такие времена.

— Конечно, сэр, — сказала Ана. Затем она махнула нам с Мало.

Я шагнул вперед и осмотрел мертвеца. Мне не нужно было подходить ближе, чтобы разглядеть его опухшие, красные губы и пятнистое горло: явные признаки отравления керелом, как и говорила Ана. Должно быть, это была значительная доза, прикинул я, настолько большая, что его смерть должна была наступить быстро.

Мало склонилась над телом и глубоко вдохнула. Она закрыла глаза, словно смакуя аромат, затем открыла их и покачала головой — Ничего примечательного.

Я вернулся к Ане и прошептал ей на ухо все, что увидел. Она внимательно слушала, сжимая мою руку, и, когда я закончил, опустила голову, погрузившись в свои мысли.

Принц посмотрел на своего мертвого отца.

— Он представляет собой странное зрелище, — тихо сказал он. — Иногда я прихожу и смотрю на него, надеясь, что его грудь дрогнет. Дыхание, возможно, или сердцебиение. Но не потому, что я люблю его и хочу, чтобы он жил — этого короля трудно было любить. Скорее, если я увижу, что он жив, тогда… тогда я буду спасен от этого кошмара наяву. Я смогу вернуться к тому, как все было. Разве не ужасно так говорить?

Ана ничего не ответила. Ее лицо задрожало, словно она производила в уме какие-то сложные вычисления.

— Принц Камак, вы присутствовали при смерти вашего отца?

— Да.

— Тогда я бы хотела, чтобы вы рассказали мне об этом, — сказала она. — Как можно быстрее и тщательнее, потому что мы, конечно, не можем вечно бодрствовать рядом с вами.

— О! Конечно.

МЫ ОСТАВИЛИ ПРИНЦА с телом его отца, и стражник Ярроу провел нас еще по одному коридору. Мне пришлось напомнить себе, что еще день. В этом месте без окон, освещенном факелами, казалось, что мы находимся не в реальном мире, а в Арасинде, загробной жизни, где предатели и нелояльные бродят по темным пещерам, наполненным зловонными испарениями. В десяти шагах от двери Мало оглянулась и хотела что-то сказать, но Ана прошипела:

— Нет! Не здесь. Вокруг этого места слишком много ушей. И не болтай лишнего перед нашими товарищами из казначейства! Я им тоже пока мало доверяю.

Гостевое крыло огромного замка охранялось не менее чем дюжиной солдат, и по их выправке я понял, что они хорошо владеют мечом. Они долго колебались, прежде чем неохотно позволили нам войти. В комнатах было темно, но, войдя, мы услышали громкий шорох, когда многие люди вскочили на ноги. Затем мы услышали крики: «Имперцы! Они имперцы?»

Затем еще:

— Юдекс? Они Юдекс? О, мы свободны? Скажите, мы свободны?

Офицеры Казначейства собрались вокруг нас, как духи в царстве Жнеца, касаясь нас и выпытывая новости. Мне пришлось встать перед Аной, чтобы оттеснить их, и я прищурился, чтобы разглядеть что-нибудь в этом темном месте. Обычно гостевые покои, наверно, представляли собой величественное зрелище, с кроватями под балдахинами и множеством гобеленов, но сейчас здесь воняло потом и кое-чем похуже.

— Спокойствие! — зарычала Ана на делегацию. — Успокойтесь, вы все! Где Кардас? Мы должны позаботиться о нем.

Офицеры Казначейства подвели нас к одной из кроватей с балдахином. Кардас лежал на ней, опираясь на множество подушек. Его запечатлитель Гортхаус склонилась над ним, обтирая ему лоб салфеткой с водой. Когда мы приблизились, она подняла на нас глаза, ее лицо было изможденным, а глаза ввалились. Казалось, что пребывание в заточении ее совершенно преобразило.

Кардас, однако, выглядел гораздо хуже: его шея так распухла, что ей пришлось расстегнуть воротник его рубашки, а губы были вздутыми и толстыми. Его щеки и веки так сильно опухли, что глаза превратились в щелочки, из которых по лицу текли слезы. Он дышал неглубоко, а его хрипы были такими громкими, что я слышал их за шесть шагов.

— Мы не можем его сдвинуть, — хрипло предупредила нас Гортхаус. — Даже если нас освободят, и даже если у вас за спиной будут носилки и медиккеры, я не осмелюсь поднять его с кровати.

— Мы здесь не для того, чтобы перевозить его, девочка, — сказала Ана. Она помахала рукой Мало. — Сделай это.

Мало опустилась на колени рядом с Кардасом и достала из-под плаща флакон. Она поднесла его к свету, разглядывая: внутри плескалась желтовато-коричневая жидкость, на дне извивалась дюжина крошечных червячков, у каждого из которых вдоль спины тянулась ярко-белая полоска. Мало откупорила флакон, сунула внутрь голый палец и вытащила его. Пять маленьких червячков присосались к ее коже, как пиявки. Она закрыла флакон, спрятала его обратно в карман плаща, затем осторожно сняла червей с пальца и приложила их к шее Кардаса.

— Пиявки из Арвита, — пробормотал Мало. — Изменены таким образом, что их яд уменьшает даже самые сильные воспаления. Дыхание скоро восстановится. Через час он сможет сидеть, но его будет мучить ужасная жажда.

— Сохрани несколько червей, Мало! — сухо сказала Ана. — На случай, если кто-нибудь из нас пригубит не из той бочки…

Гортхаус отстранилась от Кардаса. Ее лицо сморщилось, и она заплакала.

— О, слава судьбам! Несколько часов назад я… я смирилась с тем, что буду смотреть, как он умирает. Мы свободны, мэм?

— Нет, пока я не убедила их в его невиновности, — ответила Ана. — Скажи мне, сигнум, ты присутствовала при отравлении короля?

— Да.

— И, полагаю, твои воспоминания были запечатлены?

Она наклонилась и подняла свою сумку запечатлителя и все ее крошечные сверкающие флакончики с духами.

— Так оно и есть, мэм.

— Тогда твое свидетельство будет весьма ценным. Оставь своего префекто, подойди, сядь у окна, где есть свет, и расскажи нам все, что знаешь.

НАС ТРОИХ ОТВЕЛИ в боковую комнату с высокими стенами, увешанными рогами, крыльями и, редко, копытами: трофеи от охоты на птиц, зверей и многих других созданий, названия которых я не знал. Они дрожали и танцевали в свете пламени в камине, отбрасывая зловещие тени на темный камень.

Джари Павитар вошел, громко топая широкими ступнями по каменному полу. Мы встали так, словно он сам был королевского происхождения, но он просто отмахнулся от дыма рукой, затем подошел к дальней стене и открыл ставни окна. Он остановился, вглядываясь во что-то, затем с отвращением покачал головой, вернулся и сел в огромное деревянное кресло.

— Можете садиться, — отрывисто сказал он.

Мы так и сделали, причем Мало села прямо напротив джари, а я — рядом с ней, наблюдая за каждым его движением. Ана села позади меня, согнувшись в кресле и склонив голову набок. Павитар внимательно наблюдал за Мало, его светлые, с зеленоватым оттенком глаза блестели подо лбом с пятнами цвета индиго.

— Итак. Чем я могу быть полезен вашей Империи? — коротко спросил он.

— Для начала, сэр, — сказал я, — я хотел бы услышать ваш рассказ о том, что произошло прошлой ночью, с самого начала.

Он почесал свою огромную бороду с зеленым отливом. «Если хотите», — проворчал он, а затем начал рассказывать.

Его история почти в точности совпадала с рассказами принца и Гортхаус. Их было шестеро, котел, и чаши; за разговором они выпили много чаш чая; и все же, как только Кардас подал чай королю, тот поперхнулся, вскрикнул и упал, чтобы больше никогда не дышать.

— Сэр, — сказал я, — именно после того, как король потерял сознание, вы обвинили префекто Кардаса в отравлении, это правда?

— Да.

— Почему?

— Я хорошо знаком с вашей магией, с вашей тауматургией. Ведь именно имперская магия исказила жизнь болотного народа в лесах на юге и превратила саму землю в мерзость. Разве это не так?

— Инструменты, использованные для этого, были украдены, сэр, и никакие имперские власти к этому не причастны, но…

— Да, да. Но именно ваши искусство и умения убили сотню или больше жителей Ярроу, не обнажив ни единого меча. Если бы у какого-либо государства есть возможность добиться такого, то отравить кого-либо намного проще — и, опять же, именно Кардас прикоснулся к чаше последним.

— Вы часто общаетесь с обитателями болот, сэр? — невинно спросила Мало.

Оскорбленная пауза.

— Нет. Они низкий народ, сродни паразитам.

— Тогда, если они такие низкие люди, почему их смерть так волнует вас? — спросила она.

Он пристально посмотрел на нее.

— Потому что они все еще Ярроу! Они находились во владениях короля. Любое ограничение власти короля наносит ущерб ему и королевству Ярроу.

В уголках рта Мало заиграла легкая улыбка. Она смутила его и получила от этого огромное удовольствие.

— Мог ли кто-нибудь еще на собрании желать зла королю? — спросил я.

Павитар ухмыльнулся, как будто я сказал что-то глупое.

— Нет. Только имперец мог желать. Мы, Ярроу, поклоняемся своим предкам, роду, жившему до нас. Король — это предки во плоти. Все его решения — решения древних. — Он бросил на меня сердитый взгляд. — И я не позволю, чтобы кто-то предположил, что это был принц.

— Я не высказывал такого предположения, сэр, — сказал я.

— Но ты это сделал, — сказал он. — Ты просил меня подумать, не хотел ли кто-нибудь еще на собрании навредить королю, а принц при этом присутствовал. Я знаю, как работают имперские умы, и вас привлекла идея, что принц может убить своего отца, чтобы унаследовать трон. Но это апавитари, ужасное святотатство, оскорбление предков. Он никогда бы так не поступил.

Я внимательно наблюдал за ним. Его взгляд и движения были полны убежденности. Либо это было правдой, либо он был очень убедительным актером.

Тогда я вспомнил приказ Аны и спросил:

— Каким было здоровье короля в дни, предшествовавшие его отравлению?

— Ты считаешь, что его смерть была естественной? — спросил Павитар. — Неужели ты настолько глуп?

— Вовсе нет, сэр. Но это процедура, я должен спросить.

— У него было очень хорошее здоровье, — с нажимом произнес он. — Мой король был силен плотью, духом и разумом. На самом деле, я никогда не видел такого сильного мужчину.

При этих словах Мало протянула руку и нежно похлопала меня по бедру, не сводя глаз с Павитара. Значит, это ложь.

— Вы уверены в этом, сэр? — спросил я.

— Еще как! — сердито сказал он. — Или ты полагаешь, что я не знал своего собственного короля?

Я замолчал, опасаясь, что он взорвется, если я буду настаивать на этом.

Внезапно у меня за спиной заговорила Ана:

— Спасибо вам за это, сэр! Я хотела бы знать, кто ведет большую часть переговоров с имперским Казначейством?

Павитар не смог сдержать презрения в своих словах:

— Дархи.

— И как, по-вашему, продвигаются переговоры? — вежливо спросила она.

— Я думаю, что их проведение — оскорбление наших святых предков. Контракт с Империей никогда не должен был быть подписан.

— И все же, говоря это, — сказала Мало, — вы сомневаетесь в предках, ибо разве не король Йодхи ди Лалака э Каута, четвертый король с этим именем, заключил этот пакт с Империей?

На конце густо-фиолетового лба Павитара медленно начала набухать вена.

— Его обманули, когда он это сделал. Лалака э Каута не знал, что Империя планирует сделать с его землями.

— Как вы думаете, Дархи чувствует то же самое во время своих переговоров? — спросила Ана.

— Дархи… Фе! — выплюнул Павитар. — Нет. Он всегда был за Империю. Он стремится к торговле и богатству. Как мы говорим — Ика акошса лаи ика сики да параси. У него вместо мошонки кошелек, а вместо яиц — монеты.

— Какой колоритный оборот речи. Проводил ли Дархи когда-нибудь встречи с представителями Казначейства в реликварии, сэр? — спросила Ана.

— Реликварии? Конечно, нет, — сказал Павитар. — До сегодняшнего дня мы никогда не позволяли ноге имперца ступить в это священное место, и это произошло только потому, что на этом настаивал принц. — Он на мгновение нахмурился: было очевидно, что это все еще вызывало у него недовольство. — Но, я полагаю, он должен был проявить некоторую снисходительность, учитывая сегодняшнюю тьму.

Ана кивнула и жестом показала мне, что я должен продолжать.

— Сатрап Дархи когда-нибудь встречался с контрабандистами? — спросил я. — Или народом болот?

— Что? Нет. Насколько я знаю, нет.

— Я спрашиваю это, потому что мы нашли монету клятвы в логове контрабандиста, спрятанную в коробке и закопанную в землю. И я один раз видел, как Дархи ее дает.

— Это было бы все равно, что подарить собаке первую ночь со своей дочерью, — сказал он. — Я не могу представить, чтобы Дархи был таким дураком, как и любой другой аристократ. — Он встал. — Хватит! Эти вопросы становятся глупыми. Я верен принцу, а принц, похоже, хочет дать Империи все, что ей нужно, но… даже у моей преданности есть свои пределы.

Мы поспешно встали и поклонились ему.

— Еще кое-что, сэр… — сказал я.

Его борода задрожала, когда он стиснул зубы.

— Что теперь?

— На этот раз очень общий вопрос… Не видели ли вы здесь в последнее время чего-нибудь странного? Чего-нибудь хотя бы отдаленно необычного? Человек, которого мы ищем, странным образом вмешивается в мир. Для нас было бы ценно все, что представляет интерес.

Это заставило его остановиться.

— Да, — тихо сказал он. — Мои…мои собаки погибли.

— Прошу прощения?

— Мои собаки, мои прекрасные гончие. Острый нюх, острый глаз и жестокие зубы. Они были моей гордостью, и я часто брал их с собой сюда, хотя Дархи протестовал. Ему не нравилось, как они обнюхивают всех, кто приходит и уходит. Но шесть дней назад… Я взял принца на охоту, к западу отсюда. Когда я вернулся, то нашел их мертвыми или умирающими. Мои люди подозревали, что они отравлены или заболели.

Я прищурился. Еще одно отравление, возможно. Тем не менее я не мог понять, как собаки могут быть связаны с Суджедо, Пиктисом или даже с убийством короля.

— У вас есть какие-нибудь предположения, как это произошло? — спросил я.

— Сначала я подумал, что это саботаж мальчика-сторожа или, возможно, глупость. Я подумал, не побить ли его или не отнять ли у него палец за это. Но он не такой умный. И все же я знаю причину.

Он указал на открытое окно. Я наклонился вперед, чтобы лучше видеть.

С этого ракурса я мог видеть залив Ярроу, лунный свет, сверкающий на темных волнах, и возвышающийся над ними столб мерцающей зелени — Саван.

— С тех пор, как это появилось в водах, — сказал Павитар, — наши земли опустели. Наш скот и угодья чернеют. И мы забыли пути наших отцов. Это проклятие для этого мира, нечто противоестественное по сравнению с естественными, древними правами короны и трона. Каждую ночь я молюсь своим отцам и праотцам, чтобы он пал. Возможно, однажды мои желания будут услышаны.

— Что заставляет вас так думать, сэр? — тихо спросил я.

— Это всего лишь молитва. Разве в вашей империи считается преступлением молить судьбу о справедливости? — Он собрался уходить, но задержался, чтобы посмотреть на Мало. — Тусим наим дихади, ки ухам не тухади? — прошептал он.

— Империя не может отнять у меня то, чего никогда не давало королевство Ярроу, — холодно ответила она.

Он пристально посмотрел на нее и вышел.

Гортхаус уставилась на Ану, ее глаза были широко раскрыты на изможденном лице. В этой дымной, мрачной комнате она выглядела как блуждающий призрак в склепе. Наконец она пошевелилась, ее правая рука вернулась к левой и принялась взволнованно массировать кожу над локтем.

— Я не… я не уверена, что вполне понимаю вас, мэм, — сказала она. — Конечно, вы…

— Тогда, возможно, тебе стоит просто послушать, — сказала Ана. — Я нахожусь в настроении рассказывать истории, и, думаю, у меня есть что рассказать. Это история о коррупции, предательстве и убийстве. На самом деле, это отвратительно! Ты готова к этому?

Гортхаус недоверчиво посмотрела на нее, затем перевела взгляд на меня, словно ища поддержки. Я просто наблюдал за ней, запечатлевая ее движения, тщательно отмечая, как она реагирует.

— Я начну так, — сказала Ана. — Делегация Имперского казначейства встречается с двором Ярроу уже много лет. По меньшей мере, больше десяти! Время от времени на болотах появлялись мелкие контрабандисты и пираты, которые занимались мародерством. Но за последние два года ситуация изменилась довольно радикально. Некоторые из этих контрабандистов стали очень организованными. Их действия скоординировались. И они стали намного опаснее. Причина их успеха заключалась в том, что человек, руководивший ими, был просто гением в области предсказаний. Этот парень мог так много понять, опираясь всего лишь на крошечную порцию наблюдений! Дайте ему подробности, и он будет знать, какую баржу ограбить, когда и как.

Она откинулась на спинку стула, поправила повязку на глазах и продолжила:

— Однако, прежде чем он смог сделать что-либо из этого, ему нужен был кто-то, кто мог бы дать ему хотя бы некоторые из этих крошечных наблюдений. Другими словами, ему нужен был контакт в Империи. Апоты, конечно, не подходили — они были защищены от подобных заговоров и им сообщали информацию только в последнюю минуту, поэтому ему понадобился кто-то другой. Именно тогда ему в голову пришла очень умная идея, как и обычно. Что, если подкупить кого-то в Казначействе? Казначейство, конечно, имеет очень ограниченное представление о заводах апотов… Но что, если делегация Казначейства застряла на верхнем этаже самой высокой башни в Старом городе? Ведь с верхнего этажа можно увидеть довольно большую часть залива, так?

Лицо Гортхаус оставалось неподвижным, как камень. Ее пальцы продолжали работать над левой рукой, сжимая трицепс и дельтовидную мышцу, время от времени ее лицо кривилось, как от боли.

— Итак! — продолжала Ана, ухмыляясь. — Все могут подумать, что делегацию Казначейства поместили в эту дерьмовую старую башню, потому что король Ярроу хотел наказать их, но… ведь если бы ты выглянула из нужного окна в башне, то увидела бы все передвижения апотов днем и ночью, так? Если наш гениальный контрабандист получит эти крошечные наблюдения — какой корабль подошел к какому заводу, в какой док и когда, — что ж, он мог бы предсказать многое и украсть все, что хотел! И, конечно, кто идеальный кандидат для выполнения этой задачи? Ну, запечатлитель. Кто-то, кто мог бы идеально запомнить все, что видел.

Гортхаус ничего не сделала. Ее лицо оставалось совершенно невозмутимым.

— Однако самым сложным было донести все эти наблюдения до этого гениального контрабандиста, — сказала Ана. — Ведь болота, каналы и джунгли находятся довольно далеко от Старого города! Поэтому ему нужен был третий актер — по сути, посредник. Кто-то, кто мог бы взять эти наблюдения и тайно переправить их на болота. Он нашел именно такого человека, очень полезного, который часто общался с представителями Казначейства, но эта связь оставила очень отчетливый след. Ибо я заметила… что за все месяцы набегов и пиратства контрабандисты ни разу не провели рейд в первую неделю месяца. И, что самое странное, это было именно тогда, когда делегация Казначейства встречалась со двором Ярроу в Верхнем городе. — Она усмехнулась. — Потому что именно в это время происходил обмен, так? Связной у этих контрабандистов — кто-то здесь, при дворе.

Глаза Гортхаус заплясали: возможно, она прикидывала, что может сделать сейчас, чтобы повлиять на свою судьбу.

Ана поправила складки своего платья.

— Вообще-то, сначала я не была уверена, что это ты. На самом деле я думала, что это Кардас, потому что он казался таким бесполезным здесь, в Ярроу! Но затем, чуть ранее сегодня, я задала тебе вопрос обо всех проходах, ведущих в комнату, где был отравлен король. — Она щелкнула пальцами. — Дин — что она ответила?

Мои глаза затрепетали, и я продекламировал:

— На юге есть дверь, которая ведет обратно в большой зал. Затем есть дверь, выходящая на запад, которая ведет к реликварию. Из реликвария вы можете вернуться на юг, в большой зал, или пройти на запад, в личные покои короля, хотя его спальни находятся наверху.

— И все же, — усмехнулась Ана, — и принц, и Павитар сказали нам, что ни один имперец до нас никогда не ступал ногой в реликварий! Так как же ты могла так хорошо знать коридоры королевского замка… если только здешний связной контрабандиста, возможно, не проводил с тобой тайных встреч во многих священных местах?

Гортхаус тихо всхлипнула, потирая левую руку от запястья до плеча.

Ана наклонилась вперед, на ее лице отразился странный голод.

— Вот в чем суть, девочка, — сказала она. — Ты можешь рассказать нам все, что знаешь, прямо сейчас. Тогда я смогу быть снисходительной к тебе. Но если ты откажешься, мы вернемся в город и обыщем все хранилища, комнаты и все, что у тебя там есть, и найдем все эти гнилые деньги, которые попали к тебе в руки, и докажем твою вину. И тогда я не дам тебе ничего, кроме петли и смерти вора.

— Но… — пробормотала Гортхаус. — Но я… я ничего не знаю о том, кто убил короля!

— Я и не думала, что ты это знаешь, — сказала Ана. — На данный момент меня беспокоит другое. Этот контрабандист украл шесть ящиков с реактивами, которые чрезвычайно опасны. Настолько опасны, что они угрожают всей Империи. Мы обыскали болота, но нашли только трупы. Я думаю, что эти шесть ящиков сейчас находятся у твоего знакомого здесь, при дворе, — его связного, который передавал контрабандисту все твои соображения о том, какую баржу ограбить и когда.

В свете огня лицо Гортхаус блестело от пота.

— Все, что мне нужно, это имя, — сказала Ана. — Назови мне имя своего знакомого, девочка, и я смогу спасти тебя.

— Я… я не хотела, чтобы кто-то умер, — задыхаясь, сказала Гортхаус. — Они не говорили, что кто-то умрет. Но потом, после первых нападений, они…

— Я уверена, они шантажировали тебя, — сказала Ана. — Угрожали смертью или еще чем похуже. Но все это в прошлом. Мне нужно имя, сейчас, дитя, и тогда все можно будет исправить.

— Я… я хочу знать, что останусь в живых, — сказала Гортхаус. По ее щекам потекли слезы. — Я не хочу, чтобы меня повесили за это. Я хочу… контракт, сделку, или я…

— Просто скажи мне, черт возьми! — прошипела Ана.

Гортхаус на мгновение задохнулась, ее рот странно изогнулся, когда она попыталась заговорить.

Затем звуки, вырывавшиеся из ее горла, изменились. Она больше не просто заикалась. Это было что-то другое.

Встревоженный, я подошел ближе: лицо Гортхаус было совсем красным, а глаза начали выпучиваться. «Мэм…» — сказал я.

— Говори, девочка! — яростно прошептала Ана. — Назови мне имя!

И тут Мало бросилась вперед.

— Ее рука. Гребаный ад, посмотри на ее руку!

— Ее рука? — воскликнула Ана. — Что с ее проклятой рукой?

Я опустил взгляд. Хотя с правой рукой Гортхаус все было в порядке, пальцы левой приобрели темно-фиолетовый оттенок и распухли, как рыбные сосиски, настолько, что кольцо на среднем пальце впилось в плоть. Гортхаус, словно озадаченная, уставилась на свою руку. Затем она ахнула, поперхнулась, соскользнула со стула и оказалась на каменном полу, дрожа всем телом.

— Что это? — спросила Ана. Она слепо огляделась по сторонам. — Что происходит?

Мало наклонилась над телом Гортхаус и вытащила свой нож из ножен. Ловкими движениями она разрезала левый рукав Гортхаус и оторвала его от ее платья.

Я ахнул. Нижняя часть руки претерпела изменения: ее предплечье и бицепс ужасно распухли, выпирая в районе локтя, пока локоть не стал напоминать локоть хорошо откормленного младенца. И все же одно место казалось хуже всего: яркий, сморщенный маленький вулкан на ее трицепсе, окруженный отвратительными наростами фиолетовой плоти.

— Ее отравили, — сказала Мало.

— Что? — воскликнула Ана. — Как?

— Крошечный укол или шип. Но, судя по всему, это отравление керелом, мэм. Очень маленькая доза. Вот почему потребовалось так много времени. Но к настоящему времени яд, несомненно, проник в ее сердце…

Я смотрел на розовое, отекшее лицо Гортхаус и прислушивался к ее дыханию, которое, казалось, с каждой секундой становилось все более поверхностным. Я вспомнил, что сказала Ана: Гораздо хуже, если яд попадает непосредственно в кровь. Если даже крошечная капля попадет в ваши вены, вам не помогут никакие лекарства или помощь.

Ана вскочила на ноги и прогремела:

— Значит, он все еще здесь!

— Что? — удивленно спросил я.

— Он здесь, он в этом чертовом здании! — Она вслепую доковыляла до двери, распахнула ее и закричала: — Дархи! Дархи, иди сюда, черт тебя побери!

Послышался топот ног, и появился Дархи. Его обычное выражение холодной безмятежности исчезло, когда он увидел Гортхаус, лежащую на полу.

— Саварига… — пробормотал он. — Что случилось?

— Оцепить дворец! — прогремела Ана. — Оцепить здание! Обыскать всех, каждого! Наш отравитель снова нанес удар, прямо на наших глазах!

СТРАЖНИКИ КОРОЛЕВСКОГО ЗАМКА не позволили Мало или мне принять участие в поисках отравителя. Подвергся ли нападению принц или кто-то еще, нам не сказали: стражники держали нас взаперти в наших комнатах, и мы могли только сидеть и слушать крики и вопли в соседних залах и убывающее дыхание Гортхаус.

Мало ухаживала за Гортхаус, ругаясь и изрыгая проклятия, когда она прикладывала своих крошечных червей к горлу и руке. Я помог ей в этом, стянув с Гортхаус униформу, чтобы обнажить опухоль, и в конце концов переместил ее тело в более удобное положение. Мне приходилось иметь дело со свежими мертвецами еще до службы, так что, судя по всему, я понял, что Гортхаус сейчас среди них.

Ана бессердечно велела нам не беспокоиться — «Вы же наверняка слышите, что эта чертова девчонка давно перестала дышать!» — но Мало была непреклонна: «Я страж, это правда, но в первую очередь апот. Если есть шанс, что я смогу вдохнуть жизнь в это тело, я постараюсь». Тем не менее, после часа работы Мало отошла от тела, вздохнула и начертила в воздухе символ, призывающий Кесир, божество прощения. Затем она начала вытаскивать своих червей из тела Гортхаус и складывать их обратно в свой флакон. «Возможно, они нам еще понадобятся, — пробормотала она, — учитывая, какой темной кажется эта ночь».

Наконец в нашу комнату вошел капитан стражи. Он привел с собой одного из своих подчиненных: потного и перепуганного парня, в котором я опознал охранника, сопровождавшего Гортхаус в наши комнаты. Запинаясь, тот рассказал Мало свою историю, и она перевела его слова для нас.

— Он говорит, что его послали забрать ее из гостевых покоев, — сказала Мало.

— Кто? — спросила Ана.

— Сатрап Дархи, — сказал Мало. — Он сделал, как ему было приказано, схватил ее и повел через большой зал, затем по коридору в эту комнату. Но… затем к ним подошел другой охранник в стальной шапке и плаще. Этот второй охранник наткнулся на Гортхаус, и она вскрикнула. Мужчина пробормотал извинения, прежде чем поспешить по коридору. Затем Гортхаус и этот парень прошли остаток пути до этой комнаты и… Ну. Мы видели, что произошло.

— И как он выглядел, этот охранник, который просто наткнулся на Гортхаус? — прорычала Ана.

Мало выслушала бессвязную речь мужчины, затем перевела:

— Он не знает, потому что в коридоре было темно и дымно. Он увидел шапку, плащ, бороду и почти ничего больше. Он действительно считает, что борода была довольно светлой. Он передал это описание сатрапу, и теперь они разыскивают этого человека.

— У него светлая борода! — сказала Ана. — Гребаный ад. Уберите этих проклятых дураков с глаз долой, чтобы я могла подумать!

Я вывел охранников из комнаты. Потом мы стояли в дымной комнате, слишком встревоженные, чтобы говорить.

— Я уверена, что он уже ускользнул так же быстро, как и появился, — сказала Ана. — Но он был здесь. Он наблюдал. И ему не понравилось, когда я позвала Гортхаус прийти ко мне после разговора с Павитаром и Дархи.

— Он понял, что вы догадались о предательстве Гортхаус, — сказал я, — и что она расскажет нам все, что знает.

— Конечно. Ему нужно было совсем немного яда и иголка или шип. Что-нибудь, что причинило бы лишь легкую боль, но не настолько, чтобы вызвать тревогу.

Мало сердито уставилась на угли в камине.

— Я должна была заметить, как она потирала руку.

— Но даже если бы ты это сделала, это не принесло бы пользы, — сказала Ана. — Даже капля керела в крови смертельна. Как только сердце распухает, все потеряно. — Она покачала головой. — Возможность поймать его исчезла так же быстро, как и появилась. Я сомневаюсь, что даже твой нос смог бы уловить его запах, Мало, если на его след наступило так много других охранников, правда?

— Совершенно верно, мэм, — признала она. — Если бы меня освободили с самого начала, я, возможно, нашла бы его. Но он и раньше запутывал свои следы. Даже если бы я бросилась за ним, меня могли бы сбить с пути.

— Это так, — пробормотала Ана. — Мы снова беспомощны и можем только ждать новостей. — Она махнула рукой в сторону окна. — Пожалуйста, Дин, закрой его. Аромат цветов водяных лилий ужасно отвлекает меня.

Я так и сделал. Теперь единственным источником света в комнате было пламя камина. Я снял гобелен и накинул его на тело Гортхаус, затем встал у двери и стал ждать.

ЕЩЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЛОСЬ утро, но банк Казначейства уже был открыт и обслуживал своих многочисленных клиентов. Мы с Мало обнаружили, что Гортхаус оформила только один сейф на ее имя — сигнум Туфва, тамошний запечатлитель, ехидно сообщил нам, что для всех клиентов-имперцев действуют подобные ограничения, чтобы избежать мошенничества, — однако внутри мы нашли довольно обычные драгоценности, документы и транспортные сигилы, а также письма от ее семьи. Как бы Мало ни принюхивалась и как бы ни щурилась, все это не казалось важным.

Оставив это, мы вернулись в наклонившуюся башню в Старом городе и обыскали ее комнату. Как и у большинства запечатлителей, ее комната была просторной, опрятной и аккуратной: на подоконнике стоял ее пикис, полный настоек, в углу — сундук с одеждой, на двери висел поче с горстью талинтов и бутылкой с яйцами кирмите для чистки одежды.

Какое-то мгновение мы просто смотрели по сторонам, изучая пространство. Затем мой взгляд упал на несколько царапин на каменном полу, прямо перед углами небольшого книжного шкафа рядом с ее кроватью.

Я указал на это. Мало скосила глаза и сказала:

— Не может быть, чтобы это было так просто.

Мы отодвинули книжный шкаф и обнаружили в основании пола прямо за шкафом незакрепленный камень, а под ним — небольшой пергаментный сверток, перевязанный бечевкой. В мгновение ока Мало выхватила нож, подняла сверток и вскрыла его, рассыпав по полу дюжины мелких золотых монет.

— Возможно, так оно и есть, — сказал я. — Выбор дилетанта, на самом деле.

Мало вздохнул.

— Гортхаус не была жестким человеком, — сказала она. — Возможно, нам не стоит так удивляться.

Я быстро пересчитал монеты.

— Итого получается… триста талинтов? Она предала Империю и рисковала попасть в петлю за хорошую лошадь, и ничего больше?

Мало взяла монету и посмотрела на нее.

— Это, или твоя иммунис была права — как только она заключила одну сделку, у них было достаточно средств, чтобы шантажом заставить ее оказывать больше услуг. Что логично. Они часто предпочитают угрозы подаркам.

— Они? Ты имеешь в виду преступников?

— Нет. — Она вернула мне монету. — Короли и те, кто правит вместе с ними. Но, возможно, нет большой разницы между природой таких людей и преступников.

Мы продолжили поиски, но не нашли ничего, что указывало бы на то, кем мог быть агент Пиктиса при Верховном дворе, где сейчас находится сам Пиктис и где могут храниться шесть ящиков с реактивами. Возможно, это была усталость, но чем больше мы искали — ничего не находя, — тем тяжелее становилось у меня на сердце.

Наконец к нам пришел апот-милитис с сообщением, что префекто Кардас пришел в себя, и он, Теленаи и Ана ждут нас в палате медиккеров. Мы с Мало спустились вниз, зевающие и отчаянно уставшие, и побрели обратно по грязным улицам Ярроудейла.

АНА КАК-ТО ЗАМЕТИЛА, что офицер-апот собирает образцы, как кабан — репейник в лесу, и действительно, кабинет коммандера-префекто Теленаи не был исключением: хотя эта была величественная комната с высоким фретвайновым потолком и каплевидными мей-лампами, висевшими над овальными окнами, большая часть стен была поглощена подвесными горшками и шпалерами, на каждой из которых росли цветы, виноградные лозы или кустарники. Хотя к этому времени было уже слишком темно, чтобы я мог что-либо разглядеть за буйством стеблей и листьев, ароматами которых комната была буквально пропитана, и я мог сказать, что за каждым маленьким растением ухаживали с особой заботой.

— Я приношу извинения за положение вещей, — рассеянно произнесла Теленаи, доставая подушки, чтобы мы могли расположиться на полу: традиционный способ сидения ратрасцев. — Это место в основном служит питомником для моего сада во внутреннем дворе, где я нянчу малышей перед высадкой…

Я привел Ану на ее подушку, а затем мы с Мало сели сами. Теленаи грациозно справилась с одеждой: опять же, метод Ратраса: приподнять юбки, сесть, раскинув руки, а затем сложить ткань на коленях. Это была настоящая постановка, особенно для такой высокой женщины, как она.

— С чего мы начнем, иммунис?

— С того, с чего, я думаю, начинается наша история, — промурлыкала Ана. — С Сунуса Пиктиса. Я хотела бы рассказать вам все, что мы о нем узнали, и, надеюсь, эти комментарии пробудят в вас какие-то воспоминания, коммандер-префекто.

Теленаи кивнула, ее лысина засияла голубизной, как молодая луна. Я мягко дотронулся до Аны, давая понять, что она может продолжать.

— Мы, конечно, знаем о трагедии, которая произошла с Саваном в 1127 году, — начала Ана. — Той, которая, предположительно, убила Пиктиса. Ваши авгуры должны были войти и осмотреть тушу левиафана, и, хотя их защитные костюмы были тщательно вычищены и подготовлены, на одном из них каким-то образом оказалась пыльца. Пыльца встретилась с кани, кровью титана, и вступила в реакцию. Затем кани обнаружила внутри себя плоть авгура. И, таким образом, все было потеряно.

— Величайшая катастрофа в истории Савана, — тихо произнесла Теленаи. — Она могла бы поглотить само сооружение, если бы оболочка Савана не почувствовала заражение и не сдержала его.

— Да, — сказала Ана. — Мы не знаем, как Пиктис пережил это, но я думаю, что знаю, куда он направился сразу после того, как выжил. Я полагаю, он отправился в Высокий город Ярроу.

— У вас есть свидетельства этого? — спросила Теленаи.

— У меня есть свидетельства, — сказала Ана. — И догадки. Один из контрабандистов рассказал нам, что во время их первых встреч Пиктис принес его клану много денег, стремясь купить их расположение. Но как он мог раздобыть такую сумму, если только сначала не получил ее в Верхнем городе? Это означало, что он встретился там со своим агентом еще до того, как стал бледным королем болот, как его позже стали называть. Но это настоящий скачок от катастрофы в замок, так? На самом деле, это поднимает множество практических вопросов, а именно: как, ко всем чертям, Пиктису вообще удалось осуществить такой маневр? Представьте себе этого человека, выбравшегося на берег после побега из Савана. Как он мог — выброшенный на берег, без средств к существованию — добраться до Высокого города? Большинство имперцев даже не подозревают о существовании такого места! И даже если бы он смог добраться до Высокого города, как он смог добиться аудиенции у придворного чиновника, у которого был доступ к таким средствам, и убедить этого человека одолжить их ему? Я имею в виду, что Пиктис — аксиом-ратрасец! Мог ли он вообще говорить на пифийском языке? Возможно, благодаря своему усиленному разуму, Пиктис мог бы сделать такое. Но многое по-прежнему остается без ответа.

Теленаи моргнула своими большими темными глазами.

— Я согласна, — тихо сказала она. — Но у меня нет ответов, которые я могла бы вам дать.

— Прискорбно! — сказала Ана. — Но ожидаемо. И все же возникает более глубокий вопрос — зачем все это делать?

— Зачем? — эхом повторила Теленаи.

— Да. Зачем связываться с контрабандистами и знатью Ярроу? Зачем становиться убийцей среди каналов? Почему он так упорно ополчился на нас?

— Я… я предполагаю, что он ненавидит нас, — сказала Теленаи. — За то, через что я заставила его пройти. За смертельное испытание и за тяжелое бремя его обязанностей.

Ана безумно улыбнулась.

— Я думаю иначе, мэм. Для этого он действовал слишком быстро. На самом деле, я не думаю, что катастрофа с Саваном в 1127 была случайностью. Это было сделано не для того, чтобы сфабриковать смерть Пиктиса — скорее, я полагаю, это была попытка уничтожить весь Саван, но это ему не удалось. И когда его выбросило на берег королевства, я полагаю, он сразу же начал обдумывать, как повторить попытку. Чтобы завершить эту атаку, ему нужна была кани, кровь титана. Чтобы получить ее, ему нужны были реагенты. Чтобы украсть их, ему нужны были контрабандисты. Чтобы заручиться их поддержкой, ему нужны были деньги и союзники — один агент в Верхнем городе, а другой в Ярроудейле. — Она махнула рукой. — Достаточно простая цепочка. И, должна признать, до сих пор она отлично работала! Но сейчас он приступает к завершающим этапам… и, чтобы убедиться, что все идет так, как он планирует, я думаю, он уничтожает всех своих союзников, одного за другим, чтобы они не смогли его предать.

— Вы имеете в виду… контрабандистов в джунглях, — сказала Теленаи. — И… и короля Ярроу?..

— В контрабандистах я уверена, — сказала Ана. — Что касается короля… я уверена меньше, у меня есть много вопросов. Честно говоря, я даже не знаю, как это ему удалось! — Она вздохнула. — Я больше всего думаю о том, что однажды сказала нам Мало… Дин, будь добр, перескажи ее слова о том, как Пиктис может придать себе новое лицо!

Мои глаза заблестели, и я заговорил:

— Да, у него есть кое-какие инструменты, но их недостаточно, чтобы придать ему совершенно новое лицо. Например, он не может изменить свои кости, поэтому в основном у него будет тот же рост и форма тела. Он мог бы изменить цвет своей кожи, но это продлилось бы всего несколько недель, потому что у сублимов она со временем снова становится серой. Но он мог бы немного потолстеть или избавиться от жира. Или же он мог добавить волос на теле или удалить их. Небольшие изменения, на самом деле.

Мало нахмурилась:

— Мне не нравится, что ты запечатлел мои слова.

— Итак, мы подошли к этому, — сказала Ана. — Мы многое знаем о Пиктисе и его передвижениях. И все же мы по-прежнему ничего не знаем! Мы не знаем, какую форму он соткал для себя. Мы даже не знаем, почему он так хочет уничтожить Саван. — Ее голова дернулась в сторону Теленаи. — Таким образом… мы должны поговорить с теми, кто знает больше. Вы понимаете, мэм?

При этих словах холодная игла вонзилась мне в сердце. Я вдруг почувствовал, что по моему телу струится пот. «Прошу прощения?» — тихо спросил я.

— Да, — сказала Теленаи. — Вы хотите, чтобы ваш сигнум немедленно отправился на Саван и проконсультировался с авгурами.

— Действительно, — сказала Ана.

— О, черт, — сказала Мало.

КАК ТОЛЬКО АНА и Теленаи решили, как поддерживать меня во время путешествия к Савану, я попрощался с Мало, и меня повели вниз по лестнице, затем по многочисленным извилистым проходам между мануфактурами апотов, пока мы не вернулись к ферментационному заводу. Теленаи привела нас в необычную комнату, отделанную волнистым серым деревом, которое образовывало над нами изогнутый потолок, похожий на грудную клетку. Посреди комнаты стояло множество столов, уставленных флаконами, горшочками и бочонками с маленькими медными кранами.

И все же я узнал конструкции в задней части комнаты: крошечные камеры с большой стеклянной стеной и прорезью для еды; внутри каждой — раскладушка и пол со сливом посередине; над ними — множество трубок для обливания обитателей растворами.

— Нам придется держать Кола под наблюдением до отъезда, — сказала Теленаи. Она бросилась к одному из столов и начала быстро собирать множество чашек и горшочков. Она достала шесть маленьких медных фляжек, все с плотно завинчивающимися крышками. Затем она достала пинцет и начала вынимать из фляжек крошечные гранулы и пилюли и раскладывать их по шести бронзовым чашечкам на столе. — Но я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, что я совсем не готовилась к этому дню, — продолжила она. — Потому что я нашла двух человек, которые сейчас служат на Саване и работали с Пиктисом.

Я подвел Ану к стулу, стоящему у стены.

— Два авгура? — спросила Ана. — Только два?

— Нам повезло, что мы получили их, — сказала Теленаи. — Обычно авгуры работают сменами не более трех лет. Еще немного, и они начнут испытывать изнуряющую апофению и паранойю. Поскольку прошло два года с тех пор, как он сбежал, почти все бывшие коллеги Пиктиса уже ушли, за исключением этих. Но будет больше ограничений… у Кола будет всего два часа, чтобы поговорить с ними.

— Почему? — спросила Ана. — Мы часто проводим опрос гораздо дольше.

— Потому что Саван — чистое место во многих отношениях, — сказала Теленаи, опуская пинцетом в чашку еще один шарик, — в том числе и в отношении интеллекта. Авгуры по своей природе склонны впитывать информацию и неустанно анализировать ее. Когда мы даем им слишком много стимулов, это отвлекает их, что часто приводит к катастрофическим последствиям, учитывая их работу. Поэтому Саван настолько лишен стимулов, насколько это возможно.

Я прочистил горло — казалось, я не говорил уже несколько часов — и сказал:

— Вы хотите, чтобы они сосредоточились на левиафанах, мэм, а не на мне.

— Верно, — согласилась Теленаи. — Но они сосредоточатся на тебе, Кол. Им не хватает информации, так что ты будешь похож на мышь, попавшую в логово к кошкам. Вот почему твой опрос должен длиться всего два часа. И именно поэтому я готовлю для тебя эту порцию. — Она перемешала содержимое одной чашки, затем отнесла ее к одному из бочонков, повернула кран и налила в него кремообразную массу. — Это из тиниса, катапры и доси.

Имена вызвали у меня воспоминания. «Стабилизаторы настроения, — сказал я. — Гораздо более мощные, чем те, что дают легионерам на стенах».

— Да, и по многим причинам. — Теленаи помешала крем в чашке длинной ложкой. — Потому что авгуры многое видят, и они искусны в том, чтобы заставить людей открыть то, что те предпочли бы скрыть. — Она постучала ложечкой по краю чашки, стряхивая несколько молочных капель. Затем она приблизилась ко мне, держа чашку в кончиках пальцев, как жрица, накладывающая священный бальзам. — Эта прививка подавит твою способность эмоционально реагировать на что бы то ни было. Я надеюсь, что она не только поможет тебе в Саване, но и удержит от лишних слов перед авгурами. Тем не менее, ты должен не отвечать ни на один из их вопросов. Ты можешь только задавать вопросы. Это ясно?

— Да, мэм, — сказал я.

— Хорошо, — сказала Теленаи. — Несомненно, тебе скажут об этом на Саване, но ты также должен избегать какого-либо постукивания или создания музыки, любым другим способом. Если ты создашь какой-либо ритм, их разум попытается проанализировать его, даже если ничего не удастся найти. Это часто доводит их до бешенства. Это понятно?

— Да, мэм.

— Иммунису Грелину придется самому принять авгури, чтобы истолковать их постукивание для тебя. Именно эту процедуру я сейчас проведу с ним, потому что это непросто. Он изменится, когда войдет за завесу, Кол. Он может оказаться менее надежным, чем ты ожидаешь. Это тоже ясно?

Я кивнул.

Она протянула мне чашку.

— Тогда выпей это, пожалуйста. Пройдет некоторое время, прежде чем это подействует на тебя. Я хотела избежать внезапного оглушительного эффекта, за которым последовал бы крах…

Тихое «Мм» Аны, как будто она вернулась к любимому воспоминанию.

Теленаи смотрела, как я глотаю. Прививки пузырились во мне, пока я не почувствовал, что ноги подкашиваются, и не сел на пол.

— Надеюсь, начало было легким, — сказала Теленаи. Ее глаза слегка погрустнели. — Но интересно, ситуацию еще можно спасти? — тихо спросила она вслух.

— Простите, мэм? — переспросила Ана.

— Сейчас мы сильно рискуем, но… я боюсь, что вы не найдете его вовремя, Долабра. Возможно, я навсегда останусь запятнанной как имперский слуга, который был так близок к тому, чтобы обеспечить нашему народу лучшее будущее, только для того, чтобы потерять все это в последний момент.

Лампы в комнате, казалось, становились все ярче, а мрак — все темнее, пока мне не стало казаться, что Теленаи — это яркая, пылающая малиновая икона, стоящая надо мной, словно для того, чтобы даровать благословение; а за ней — сгорбленная, темная фигура, черная и настороженная, зубы сверкают в тенях.

— Я пока не могу сказать, — послышался голос Аны. — Но в некотором смысле вы уже запятнаны, мэм, так?

— Что? — спросила Теленаи.

— Гортхаус действительно предала нас, это правда. Но опять же, именно ваши труды создали дьявола, который искушал ее. Даже если бы я сотворила какое-нибудь чудо и спасла все ваши сокровища, смерть этих апотов — членов вашего собственного иялета! — все равно была бы связана с вашим именем. Разве это не так?

Высокая, темно-красная фигура Теленаи слегка наклонилась. Затем она наполнила чашку и сказала громким, дрожащим голосом:

— Еще одна доза для тебя, Кол.

КАК ТОЛЬКО Я проглотил прививки, меня снова раздели, отвели в одну из их наблюдательных камер и вымыли. Затем мы стали ждать, я сидел на полу камеры, укрывшись лишь одеялом, а Ана, сгорбившись, с завязанными глазами, стояла по другую сторону стекла.

— До твоего отъезда осталось четырнадцать часов, — пробормотала она. — Если только я не ошиблась в расчетах… Ты все еще в порядке, Дин?

Я неопределенно утвердительно хмыкнул.

— Ты еще не чувствуешь прилива приподнятого настроения? — спросила она, улыбаясь. — Может быть, когда все будет кончено, я разрешу тебе попробовать чистую катапру. Это поможет тебе весело провести день.

Я снова хмыкнул, на этот раз гораздо более враждебно, когда зелья в моем животе начали действовать на меня. Возникла резкая гиперчувствительность различных частей тела: сосок внезапно стал горячим, затем в задней части бедра появились покалывание и холод; и, как следствие, головная боль, хотя на этот раз она ощущалась холодной и склизкой, как камень, поднятый со дна горной реки. Единственное, что я мог ощущать с какой-то особой отчетливостью, был сильный зуд от пятнистого рубца на коже моей руки, который раздражал меня так сильно, что я не мог перестать чесать его.

Ана села.

— Мальчик, что ты там делаешь? Я слышу, как ты с чем-то возишься. Что это?

— Укус блотли, мэм, — обиженно сказал я.

— Что с этим?

— Мне все еще больно.

Она склонила голову набок.

— Неужели? Несмотря на все лечебные процедуры, которые ты прошел с тех пор, как к тебе применили это существо?

Я неопределенно хмыкнул.

Ана надолго замолчала, втянув голову в плечи. Затем она спросила:

— Скажи мне, дитя, насколько велик этот рубец? Он примерно… размером, скажем, с монету в талинт?

— Я бы предположил, что да. Возможно, меньше, мэм.

— Как увлекательно, — прошептала она. — Как увлекательно. Иногда самая незначительная вещь может оказаться чрезвычайно важной…

Я снова хмыкнул.

— Хм! Кажется, ты сильно огорчен всем этим, Дин, — сказала она. — Обычно ты говоришь очень чопорно и корректно.

— Возможно, это из-за того, что вы находитесь по ту сторону стекла, мэм, полностью одетая, — пробормотал я, — а я здесь, по другую сторону, и голый.

— Может быть, и так! Но я чувствую, что у тебя на уме что-то еще. Говори, мальчик! Высказывайся.

Я сердито посмотрел на нее, плотнее закутался в одеяло и сказал:

— Это стражи, мэм. Мне трудно смириться с мыслью о том, что я оставлю их здесь, после того, как они так нам так помогли. Я подбросил Мало мысль о переходе в Юдекс, чтобы их могли назначить в другое место…

— Ты? — Ана была озадачена. — Я не думала, что ты такой ловкий бюрократический навигатор, мальчик.

— Но Мало сомневается, что это сработает, — сказал я. — И я понимаю почему. Потому что… Империя не всегда проявляла готовность позволить своим людям служить ей или служить изо всех сил — даже если они этого страстно желают.

Ана изогнула брови, услышав это.

— Ого? Должна ли я поверить, Дин, что ты сейчас сравниваешь свою борьбу с этими стражами и наукари из Ярроу? Что твои собственные слабые надежды на перевод в Легион делают тебя похожим на брошенных воинов и пойманных рабов? Это действительно довольно смело, а?

— Я не делал такого сравнения, — сказал я, краснея.

— Нет, но набросок его есть, слегка завуалированный. — Она подперла подбородок ладонью. — Что касается стражей и наукари, то лично я нахожу ситуацию достойной порицания. Но хорошее управление — это выбор наименее плохого варианта. Вторгнуться в Ярроу и удержать его, ну… это не такой. Но все же не отчаивайся! Возможно, есть варианты менее опасные, чем те, что нам сейчас представлены. Но что касается твоего собственного затруднительного положения… — Она вздохнула. — Ты все еще тоскуешь по черной форме Легиона и морским стенам, так? Именно там ты планируешь оказаться после этого дела.

Я ничего не сказал.

— Остаться в том же положении неприемлемо для тебя? — спросила она. — Я же говорила, что сама порекомендую тебя Легиону, когда придет время.

Я не знал, что сказать. И все же она попросила меня говорить, и я решил сказать.

— Но… я не смогу этого сделать, — тихо сказал я. — Мой отец оставил слишком много долгов, мэм. А Легион, видите ли, слишком опасен.

— А-а. Значит, твои кредиторы потребуют вернуть долги, если сочтут, что ты слишком бесцеремонно рискуешь своей жизнью?

— Да.

— Хм. — Она фыркнула и забарабанила пальцами по коленям. — Хм. Неужели люди, у которых есть все твои долги, — кредитная группа Усини, Дин?

— Да, — сказал я, пораженный. — Как вы…

— Я знаю о них, — лукаво сказала она. — Еще один вопрос, Дин: обращался ли к тебе представитель Кредитной группы Усини? Возможно, кто-то намеревается использовать твое пребывание в этом опасном кантоне как предлог, чтобы обменять твои займы на разорительное соглашение?

Я заколебался.

— Тогда да. Хм! — сказала она. — Очаровательно. А теперь последний вопрос. — Длинный палец коснулся ее щеки. — Там, в Талагрее… Это была девочка? Или, может быть, мальчик? Мне просто любопытно.

Я настороженно посмотрел на нее.

— Что вы имеете в виду?

— Я, конечно, имею в виду человека, которого ты там оставил. Я знаю, что ты сентиментален, Дин. Кто-то произвел на тебя впечатление, настолько сильное, что тебя тянет вернуться в то место. Правда?

Я сглотнул, уязвленный.

— Там… был мужчина, да. Но я не поэтому хочу служить там и быть причисленным к Легиону.

— О? Тогда почему?

Я вздохнул и развел руки. «Как я могу жить, зная, что он и тысячи ему подобных каждый день подвергают себя такой опасности? Почему я должен быть одним из тех, кого они спасают каждый год? Я хочу спасать жизни на своей службе, мэм, и выполнять задачи, которые являются намного…» Я замолчал, не зная, что сказать.

— Более важными? — предположила она.

Я промолчал.

Она тихо усмехнулась.

— О, дитя… Неужели ты не понимаешь, что тебя отправили, возможно, на второе по опасности место в Империи? И все потому, что какой-то жалкий негодяй угрожает самим основам нашей цивилизации? Ты действительно утверждаешь, что эти задания такие незначительные?

Мое лицо вспыхнуло, и я отвернулся.

— О, нет, — вздохнула она. — Я не хотела насмехаться над тобой, Дин. Я понимаю. Правосудие — не самая приятная задача, так? Инженер может видеть мост, перекинутый через реку, и восхищаться тем, что он построил. Легионер может смотреть на тушу левиафана и знать, что он спас бесчисленное множество жизней. А апот может наблюдать, как заживают и преображаются тела, и улыбаться. Но Юдекс… нам не дарованы такие милости.

Она наклонилась ближе к стеклу.

— Эта работа никогда не принесет удовлетворения, Дин, потому что она никогда не закончится. Мертвых нельзя вернуть к жизни. Пороки и взяточничество никогда не будут полностью искоренены в кантонах. И капля испорченности, которая присутствует в каждом обществе, будет сохраняться всегда. Задача Юдекса заключается не в том, чтобы смело бороться с этим, а в том, чтобы управлять им. Да, мы не даем пятну распространяться, но оно никогда не исчезает. И все же эта работа, пожалуй, самая важная во всех иялетах, потому что без нее, ну… Империя стала бы очень похожа на Ярроу, где могущественные и жестокие властвуют безраздельно. Скажи мне, способно ли это королевство сразиться с левиафаном?

— Нет, — тихо сказал я. — Но у нас есть джентри и много могущественных людей во внутреннем кольце. У нас есть свои лорды, знать и короли, не так ли?

Ее бледное лицо приблизилось к стеклу.

— Возможно! Но вспомни, мальчик, — прошипела она, свирепо ухмыляясь, — что я приехала в твой крошечный кантон специально для того, чтобы заманить в ловушку самое могущественное, самое коррумпированное дворянство во всей Империи — и у нас это получилось! Мы сломали им хребты, и они остались сломленными! И, о, как этот поступок до сих пор согревает мое сердце!

Я смущенно молчал.

Выражение лица Аны изменилось. Вся теплота и сочувствие исчезли с ее лица, и когда она заговорила снова, ее голос был напряженным и безрадостным:

— Знаешь, Дин, когда я впервые рассматривала твою кандидатуру на эту работу, у тебя был только один недостаток. И дело было в том, что ты был недостаточно ранен.

— Ранен?

— Да. Видишь ли, самые ревностные офицеры Юдекса — это те, кто был ранен. Те, кто однажды был ранен, увидя, как злодеи остаются безнаказанными. Это разжигает в них огонь. Это не обязательно делает их хорошими в том, что они делают, но это делает их… полными энтузиазма, скажем так. Готовыми страдать и нести бремя, которое не под силу другим. — Она облизнула зубы. — Ты не такой, Диниос Кол. Ты помогаешь своей семье — это, безусловно, достойное дело, но оно порождено отчаянием, а не болью.

В комнате за дверью раздался щелчок и скрип, затем послышались шаги многих людей.

— По этой причине некоторые сотрудники Юдекса сомневались в тебе, когда я выбрала тебя в качестве помощника, — продолжила Ана. — Они считали, что ты не обладаешь таким энтузиазмом и не сможешь добиться успеха. Пока что они оказались неправы. Посмотрим, сохранится ли эта тенденция! Лично я верю, что в конце концов ты будешь с радостью носить синюю форму Юдекса, а не черную Легиона.

— Вы ожидаете, что меня ранят и я буду охвачен той мстительной страстью, которую вы описываете?

— О, нет, нет, нет, — сказала она. — Я так не думаю. Скорее, я думаю, ты умнее и порядочнее, чем многие другие. В конце концов, ты все выучишь.

— Что именно я должен выучить?

Она вздохнула.

— Ты хочешь, чтобы я предсказала, как гадалка на ярмарке кантона? Отлично. Если тебе это понравится, я так и сделаю. — Она на мгновение задумалась, и на ее лице появилась хитрая, довольно злобная усмешка. Затем она прижала большой палец ко лбу, приняла театральную позу и сказала: — Скоро ты получишь два откровения, Диниос Кол! Одно очень очевидное, а другое очень секретное. Вместе они изменят ход твоей жизни.

— Даже сейчас, мэм, — сказал я, — вы все превращаете в шутку.

— О? Я что, пошутила? — Она встала и повернулась к приближающейся стайке апотов. — А! Добрый день. Не мог бы кто-нибудь из вас помочь этой бедной женщине увидеть Теленаи?

Один из офицеров помог ей уйти. Другой поставил маленький горшочек в щель в нижней части стеклянной стены и пробормотал:

— Для сна, сэр. Вам это понадобится.

Я выпил, лег на спину и заснул.

Я ПРОСНУЛСЯ В темноте, и день продолжался, как сон.

Пришли апоты и одели меня в костюм, пропитанный водорослевым маслом. Я ничего этого не почувствовал, а просто наблюдал, как манипулируют моей собственной плотью, словно она принадлежала кому-то другому. Затем они надели на меня защитный шлем, крепко застегнули его и заговорили со мной, бормоча команды. Какая-то часть моего сознания, должно быть, поняла их слова, потому что я последовал за ними.

Не было слов для описания моего существования: прививки внутри меня ярко бурлили, в их пене время и местоположение теряли смысл. События продолжались, разворачивались, развертывались. Я двигался; я слышал, как шипит в шлеме мое собственное дыхание, затем стук колес экипажа; я заснул; потом кто-то потряс меня, и я снова проснулся.

Я был на берегу. Небо было синевато-серым и мятежным, восходящее солнце казалось узким красным лезвием на востоке. Я выбрался из экипажа и, спотыкаясь, побрел по причалу к ожидавшему грузовому судну, пытаясь скоординировать свои руки и ноги, чтобы двигаться прямо. Я был потерян внутри своего тела, которое было потеряно внутри костюма, и весь я был потерян на этой извилистой полоске каменистого берега.

Передо мной трудились фигуры, тоже закутанные в костюмы и шлемы, загружая припасы и ящики на грузовой корабль. Я заметил одного человека, стоявшего в одиночестве, и опознал в нем иммуниса Грелина по решетке и кругу у него на плече: даже в таких безумных обстоятельствах Империя скрупулезно соблюдала ранг.

Грелин с любопытством посмотрел на меня, когда я скованно приблизился. Я увидел, что за защитным шлемом его лицо не накрашено, но глаза щурятся в улыбке. Затем я услышал его голос, слабый и едва различимый сквозь наши шлемы:

— Доброе утро, Кол. Как дела? Ты хорошо со всем этим справляешься?

— Я… стою, сэр, — услышал я свой голос.

— Да. — Он поднял четыре пальца. — Сколько пальцев ты видишь сейчас, Кол?

— Ч-четыре, сэр, — ошеломленно произнес я.

— О, хорошо. Это был довольно быстрый ответ, учитывая, что в тебе катапра. И, по крайней мере, ты ответил правильно.

Я вяло стоял рядом с ним, наблюдая, как рабочие загружают продукты. Людей, казалось, было очень много, но у меня уже не было сил их считать.

— Так… значит, вы действительно не приблизились к его поимке? — внезапно спросил Грелин. В его голосе послышались нотки отчаяния. — Он все еще ускользает от вас?

— Мы ближе, сэр, — пробормотал я. — Но недостаточно близко.

— Понимаю… — слабым голосом произнес он. — Хорошо. Я надеюсь, что это поможет. Вскоре мы поднимемся на борт и направимся к северо-восточной части Савана, пройдем через завесу и причалим. Тогда ты должен внимательно следовать за мной, Кол. Не отклоняйся от моего пути — это понятно? Некоторые хотели завязать тебе глаза, но… учитывая, что сейчас там проводится так много приготовлений для костного мозга, Саван очень занят, и неверный шаг может привести к катастрофическим последствиям. Все это ясно?

— Да, сэр.

— Мне сказали, что ты также хочешь ознакомиться с нашими приготовлениями к транспортировке костного мозга во внутреннюю Империю. Сначала мы сделаем это, а затем перейдем к… опросу.

— Да, сэр.

Повисло неловкое молчание. Он повернулся лицом к материку.

— Однако, если ты хочешь увидеть что-то важное, то этот пирс, безусловно, именно то место, которое тебе нужно!

Я обернулся, ошеломленно уставившись на пирс, который казался не более чем длинной полосой дерева и камня, уходящей в серые воды, и множеством фретвайновых складов, сгрудившихся на берегу.

— Неужели, сэр?

— О, да. Тебе рассказали о плане коммандера-префекто перевезти костный мозг, да? Именно сюда должен прибыть корабль для пополнения припасов, прежде чем продолжить путь к Савану. У нас так мало судов, которые отправляются за границу, что это единственное место, способное принять судно такого размера — но оно почти никогда не используется, Кол. В течение нескольких месяцев на эти склады не поступало никаких реагентов, и те немногие стражи, которых мы выделили для обыска, не обнаружили ни малейшего запаха. Надеюсь, Саван предложит тебе больше информации… В любом случае, давай поднимемся на борт, чтобы мы могли устроиться поудобнее и ждать.

Мы так и сделали, я шел, пошатываясь, палуба раскачивалась подо мной. Потом мы сидели и ждали. Мои кости казались тяжелыми там, где они покоились в моей плоти. Мне было нелегко даже просто сидеть прямо.

— Теленаи рассказала тебе, как должен проходить опрос, да? — спросил Грелин. — Я провожу тебя к авгурам, а затем… я изменюсь. Я стану кем-то другим, как только прививки внутри меня заработают.

Я снова кивнул.

— Вы сами были авгуром, сэр? — спросил я. — На что это было похоже? Чего мне следует ожидать?

— Это почти все равно что спрашивать о полузабытом сне, сигнум, — сказал он. — Более того, бывшим авгурам строго запрещено обсуждать свою работу в Саване. Но, полагаю, я могу нарушить правила… — Его глаза сузились в задумчивой полуулыбке. — В большой группе это замечательно. Так много обмена информацией, так много работы, так много пользы… В небольших группах это очень сильно, удивительно интимно. Отношения там… очень разные. — Он замолчал и погрузился в воспоминания. — В общем, я не знаю, чего ожидать. Я был авгуром очень давно, и у каждого это по-разному.

Я некоторое время пристально смотрел на него, мои мысли неуклюже проносились по каналам моего разума. «Возможно, ваши воспоминания были изменены, сэр?» — пробормотал я невнятно.

Его голова в шлеме повернулась ко мне.

— Что?

— В-ваша память, сэр. Мой иммунис сказала, что Империя может изменять некоторых людей, так что они не могут обсуждать определенные темы, и предположила, что это могло быть сделано и с вами. Я не слышал, чтобы такое действительно происходило, но спросил себя, не могли бы…

— Нет! — горячо возразил Грелин. — Нет, нет! Нет, мои воспоминания не были изменены. — Он вздрогнул. — Конечно, такая практика существует, но я не могу понять, почему Долабра заговорила обо мне! Лично я никогда не слышал о том, чтобы это было реализовано, но могу только представить…

— Представить что, сэр?

— Что ж. Если такое когда-нибудь действительно использовали, то это было сделано для сокрытия тайн, гораздо более ужасных, чем те, что можно найти здесь.

— Чем… Саван? В Империи есть секреты даже более опасные, чем этот, сэр?

Грелин промолчал. Затем я услышал оглушительный трепет, поднял глаза и увидел, как над нами разворачиваются вздымающиеся паруса. Они заколебались, пойманные ветром, и превратились в острые белые лезвия на фоне аспидно-серого неба. Меня охватило потрясающее ощущение плавания, словно небо и море вращаются вокруг корабля.

Голос Грелина эхом отозвался из глубины его шлема:

— Мы уходим.

Я попытался найти берег и увидел, что он был прав: Ярроудейл удалялся, а веселые верхушки фретвайновых коттеджей становились все меньше на моих глазах.

Я ПРОДОЛЖАЛ СМОТРЕТЬ на гигантскую цветущую цитадель наверху, пока мы приближались, и сильно удивился, когда весь корабль был облит настолько едкими реагентами, что воздух задрожал, и я едва мог видеть в трех спанах перед собой.

Все погрузилось в движение и хаос, пока мокрые рабочие разгружали груз. Грелин и я обходили их, пока не поднялись по ступенькам. Я оглянулся только один раз и увидел, что мир вокруг превратился в мерцающее зеленое пятно, как будто я видел горизонт сквозь толстое тонированное стекло.

Наверху лестницы нас ждали четверо стражников, каждый в защитных шлемах и костюмах.

— Иммунис Грелин? — спросил один из них, милитис, судя по нашивкам на костюме. — И сигнум Кол?

Мы кивнули, и четверо стражников отдали честь.

— Я милитис Торгай, — представился тот, кто говорил, и поклонился. Хотя пол было трудно определить, учитывая наши костюмы, я решил, что это женщина. — Я буду сопровождать вас в вашем сегодняшнем путешествии и сначала провожу вас в западные транспортные отсеки, где проводятся подготовительные работы к транспортировке. Вы готовы идти, сэр?

Сверху донесся звук капающей жидкости. Я поднял глаза и увидел, как выпуклая, бледно-белая стена плоти внезапно согнулась и втянулась в кирпичную щель.

— А-а, да, — сказал я. — Да, я… думаю готов?

— Отлично, — радостно сказала она. — Следуйте за мной, пожалуйста, сэр.

Мы вошли в высокую стальную дверь в боковой стене цитадели, и с этого момента сравнение с муравейником стало еще сильнее: хотя пол внутри был в основном ровным, проходы больше напоминали кишкообразные комнаты и туннели, чем упорядоченные коридоры имперской крепости. Команды рабочих в красных костюмах апотов окружали нас, устремляясь вниз и вверх по изгибам туннеля или появляясь из потайных дверей, чтобы заняться своими обязанностями. Я не видел лиц, только защитные шлемы и запотевшие от пара стекла, да иногда мелькали испуганные глаза.

— Все люди здесь очень заняты, сэр, — сказала Торгай. — Хотя, я уверена, вы понимаете. — Косой взгляд. — Я полагаю, вас полностью проинформировали?

Голос Грелина, мягкий и приглушенный:

— Да, полностью, милитис.

Торгай покачала головой в шлеме.

— Все еще немного ошеломлена тем, что об этом стало известно на берегу. Даже так, эта перевозка — смертельная тайна.

— И я сохраню ее. — Я хотел добавить — Если мне удастся уйти отсюда живым, — но не стал.

— Надеюсь на это, — сказала Торгай. — Реагенты для отправки уже готовы. Это недалеко!

Мы миновали один из узких коридоров и подошли к огромной двери, сделанной из железа и каменного дерева. Торгай отодвинула тяжелые засовы, распахнула ее, затем поклонилась, приглашая нас войти.

Внутри помещение напоминало массивный, колеблющийся шар, сделанный из разновидности фретвайна, волокна которого больше походили на камень, чем на кору. Водянисто-зеленый свет проникал сверху, где открытые окна смотрели на мерцающую оболочку Савана. Вокруг нас громоздились ящики с реагентами. Около дюжины апотов карабкались по ящикам, как козы по каменистому утесу. Каждый из них нес набор растений в клетках и размахивал пучками папоротников и мхов над каждым ящиком, словно священник кадильниц ей, внимательно осматривая их листья и завитки.

Голос Грелина был шепотом в темноте:

— Мы проверяем их сейчас, чтобы убедиться, что наш враг не испортил их, потому что все это будет сопровождать наш подарок в его путешествиях. Это, пожалуй, похоже на погребальные обряды древних императоров, которых перевозили вверх по реке Асигис на баржах, выкрашенных в белоснежный цвет, в сопровождении их самых ценных вещей…

Я сглотнул, обескураженный как этим местом, так и тембром его голоса. Возможно, его странности объяснялись прививками, которые он употреблял.

— Что это за реагенты?

— Много всего. Питательные вещества. Стимуляторы для уникального штамма оли мук, оссуарийного мха, который скрепляет костный мозг. И на случай непредвиденных обстоятельств, если вырезанный образец станет нестабильным.

— Насколько это вероятно?

Кривой, слабый смешок.

— Больше, чем я бы хотел. Но мой ответ всегда будет таким, Кол.

Я обернулся, глядя на апотов, выполняющих свою работу.

— Они не обнаружили никаких следов взлома ни на одном из ящиков здесь?

— Да, сэр, — ответила милитис Торгай. — Но, конечно, есть еще четыре комнаты, точно такие же, как эта.

— Есть еще четыре? Насколько большим будет это судно?

— Мозг доставят на имперский гидрицист, — сказал Грелин, — второй по величине из наших морских кораблей, двести спанов в длину и семьдесят спанов в ширину. Он ненадолго пришвартуется в Ярроудейле, чтобы запастись простыми припасами — веревками, водой, едой для команды, — а затем прибудет на Саван для загрузки. Выходя отсюда, он будет поменьше похож на судно и побольше на плавучий завод, со всеми этими реагентами, прекурсорами и соединениями, находящимися внутри. Все это должно стать частью системы, направленной на то, чтобы наш подарок крепко спал в своем костяном ложе, пока не прибудет в портовый город Капка на реке Асигис. Там его опять перегрузят, на баржу, аналогичного вида, но более подходящую для речных перевозок, поскольку мы контролируем весь Асигис. — Его слова стали мягкими и печальными. — Странно, что мы контролируем эту длинную реку, но не каналы, которые мы сами построили.

Мы прошли в следующую комнату, и в следующую, и в каждой из них были ящики с грузом, заполненные апотами с их контрольными растениями.

— Сколько все это будет стоить, сэр? — спросил я.

— Стоить? — спросил Грелин. — Стоимость настолько велика, что почти немыслима. Сейчас ты смотришь на результат тысяч часов труда — и Саван сам по себе является результатом тысяч прививок, суффозий и дополнений, сделанных для того, чтобы люди были способны его делать. И это не говоря о стоимости жизни — сколько людей мы потеряли на Саване только в этом году, Торгай?

— Одиннадцать, — тихо сказала она. — Два авгура и девять специалистов по работе с реагентами, сэр.

— И я сам знаю полное число людей, которые погибли в погоне за костным мозгом, — сказал Грелин. — Мы даже сейчас воспеваем их имена в анналах апотов и здесь, на Саване, в дни поминовения. Их семьям будут предоставлены льготы и земли, но… нам еще предстоит предоставить им достаточную компенсацию, многими способами. Ибо каждый из них погиб во имя достижения этой великой цели — контролировать то, что не поддается контролю, и принести безопасность и исцеление тысячам людей. Будущее настолько лучше настоящего, что для меня оно как чужая страна. — Он замолчал, на его плечах зарябили волны зелени. — Не хочешь ли взглянуть на это сейчас, сигнум? — прошептал он.

— На что, сэр?

— На темное чудо, которое мы поймали в ловушку — плод всех наших печальных трудов.

Я посмотрел на Торгай, но она не встретилась со мной взглядом.

— Пойдем, — сказал Грелин. — Пойдем, Кол, и ты увидишь!

МЫ ПОСЛЕДОВАЛИ ЗА Торгай по очередному извилистому коридору, и мне стало так жарко в костюме, что, казалось, меня тушили в пузыре. Я изо всех сил пытался собраться с мыслями и подготовиться к тому, как пройдет опрос.

— А авгуры, с которыми я буду разговаривать, тоже будут в костюмах, пропитанных водорослевым маслом, и шлемах? — спросил я.

— О, нет, сэр, — сказала Торгай. — Цитадель Савана построена в два слоя. Есть внешний слой, который представляет собой операционный блок, где персонал обязан постоянно носить защитную одежду. В основном здесь работает только обслуживающий персонал. Кроме этого, есть внутренний слой. Именно там выполняется самая опасная работа.

— Я полагаю, меня не приведут во внутренний слой.

— Да, сэр. Вы не сможете туда пройти без нескольких дней испытаний и наблюдений. Я отведу вас в смотровую комнату на северной стороне внутреннего слоя цитадели. Там вы сможете поговорить с назначенным персоналом через стеклянную стену камеры, почти так же, как вы смотрели на… э-э, груз.

Мы снова повернули. К этому моменту я потерял всякое представление о направлении и понятия не имел, где мы находимся.

— Я прошу вас соблюдать правила поведения при таком взаимодействии, сэр, — сказала Торгай. — Не прикасайтесь к стеклянной стене. Не снимайте шлем или какие-либо другие части вашего костюма.

Мы спустились по деревянной лестнице, затем поднялись по металлической.

— Не обсуждайте ничего личного. Не показывайте им свои личные вещи. Не кричите, не говорите громко и не двигайтесь быстро в их присутствии. Не упоминайте о прибрежном мире и его событиях.

Дверь, затем короткий проход; затем еще одна дверь и еще один короткий проход.

— Но, прежде всего, не выстукивайте перед ними никакого ритма. Не следует также напевать или насвистывать какую-либо мелодию. Это сильно встревожит авгуров, поскольку они будут искать в этом смысл и закономерность. И когда ваши два часа закончатся, они закончатся. Никаких переговоров по этому поводу. Это понятно, сэр?

— Да, милитис.

— Очень хорошо, сэр.

Торгай достала связку ключей, отперла последнюю дверь и жестом пригласила меня войти. Мы оказались в небольшом коридоре из тусклого белого камня, освещенном цепочкой голубых мей-ламп. Впереди, слева, были три бронзовые двери. Кроме них, в коридоре ничего не было.

Торгай подошла к ближайшей бронзовой двери, отперла ее и распахнула. «Вы можете войти, сэр», — сказала она.

Собравшись с духом, я вошел внутрь.

МУЖЧИНА-АВГУР НАЧАЛ постукивать, и, пока он это делал, Грелин пел в своей сонной, туманной манере, его голова раскачивалась взад-вперед, слова текли сквозь него.

— Наш орден мал, скрытен и странен, — сказал мужчина. — Но если бы в нем были святые, то, несомненно, Сунус Пиктис восседал бы среди них, так мудро он служил.

— Эти истории были рассказаны нам, когда мы впервые прошли через завесу, чтобы служить, — сказала женщина. — Потому что он был лучшим и умнейшим из нас. Человеком, которому не было равных.

— Тихий и скромный, — сказал мужчина. — Скромный до невозможности.

— И все же истории были громкими и грандиозными, даже если он был не таким, — сказала женщина. — Именно Пиктис первым использовал оли мук для связывания костного мозга титанов. Он заворачивал мозг в оссуарийный мох и незаконно хранил секреты их плоти, чтобы мы могли их изучить.

— Он не изобретал это, — мягко поправил ее мужчина. — Но он добился наибольших успехов в этом деле.

— Он провел мох сквозь их ткани, как иглу сквозь полотно, — сказала женщина.

Широко раскрытые, ничего не выражающие глаза мужчины скользнули по моей фигуре, и он простучал:

— Ты знаешь о костном мозге. Я чувствую, что ты, возможно, даже видел наш приз. Ты знаешь, что в разгар сезона дождей, когда Легион убивает титана, мы, авгуры, отправляемся в глубины этих огромных гниющих существ, проходя через комнаты, жилы и впадины, подобные глубочайшим шахтам.

— Там мы читаем их тела, их плоть, — простучала женщина. — Как лозоходцы в степи, чувствующие спящую воду под слоем глины. Это нелегкая задача. Требуется много ума, и притом очень сильного, чтобы прочитать плоть левиафанов.

— Мы работаем группами, — сказал мужчина. — Полития — это слово, означающее группу из трех человек, которые живут вместе, трудятся вместе, изучают вместе.

— В политии мы становимся одним, — сказала женщина. — Один разум, один поток мыслей, одно существо.

— И Пиктис был членом вашей политии? — спросил я.

Руки женщины простучали сообщение, и Грелин, затаив дыхание, перевел:

— Он был нашим старшим, нашим префекто-политии. Мы были его младшими товарищами, служили с ним в течение его третьего, последнего года. Он должен был отбивать ритм нашей жизни. Для меня было честью служить с ним.

Затем мужчина, осторожный, встревоженный:

— И все же… мы, авгуры, умеем изучать природу людей. Это самое важное в политии. Сомневаться в своих коллегах, странствуя по груди титана… это верная смерть. Но что касается Пиктиса…

— Пиктис был ярким, гениальным человеком, но в то же время недосягаемым, непознаваемым, — сказала женщина. — Он говорил нам правду, предлагал данные, но это были всего лишь данные. Информация. Факты.

Мужчина:

— Где он родился — в Та-Рате, в Ратрасе, далеко на юго-востоке.

Женщина, снова:

— Его мать, любимая и прекрасная, умерла, когда он был еще молодым человеком.

— Его желание, безграничное и страстное, принести пользу Империи — исцеление, рост и восстановление.

— Его совершенные оценки, совершенные результаты на экзаменах, совершенный послужной список. Это были данные. Записи. Это было не знание. Не понимание.

Мужчина, задумчиво, мечтательно:

— Служить с ним было все равно что любить человека, сделанного из стекла. Так трудно понимать. Такой неподвижный, такой холодный, такой твердый на ощупь.

Они погрузились в задумчивое молчание.

И все же я заметил: любовь? Они любили его?

Я вспомнил, что Грелин говорил мне: Отношения там… очень разные.

— Значит, он выдумал свою историю, — сказал я. — И скрывал свою истинную сущность, так?

Авгуры нахмурились. Женщина порылась в своих записях и извлекла еще один испачканный лист пергамента, который она изучила так, словно это были священные письмена. Затем она рассеянно постучала по своей доске одной рукой, и Грелин перевел:

— Нет… не полностью. Потому что иногда он все-таки показывал скрытую часть себя. Во время дней памяти.

Я вспомнил, как Грелин упоминал об этом, когда мы осматривали ящики с реагентами.

— Дни памяти… Что это такое?

— Это священный день на Саване, каждые шесть месяцев, — объяснил мужчина. — Именно в эти дни мы чтим память тех, кого потеряли. Авгуров и офицеров, погибших при исполнении своих обязанностей, работавших над останками этих великих загадок.

— Съеденных инфекцией, — простучала пальцем женщина. — Болезнью. Безумием. Чумой.

Женщина:

— В эти священные дни мы зачитываем имена тех, кто погиб за последние месяцы. Мы благодарим их за службу и клянемся в нашей любви и в том, что всегда будем помнить о них. И именно в эти дни, только в эти два дня, я видела, как Пиктис… плакал.

— Плакал? — удивился я.

Мужчина быстро отстукал:

— Да. Он плакал. Плакал от боли, от смертельной боли. Я никогда не видел, чтобы человек так плакал.

— Ему было больно, — сказала женщина. — Его боль была так велика, что я спросила его об этом. Он сказал мне — Твоя семья думает, что ты умрешь в этом месте? Я сказала, что не знаю, но предположила, что они смирились с моей судьбой, какой бы она ни была. В конце концов, я выбрала служить. Он задумался над этим, а затем сказал — Мой отец ожидает, что я умру здесь. Я сказала, что этого не может быть, ни один отец не мог по-настоящему ожидать такого. Но потом он… — Пауза в ее постукивании. Затем: — Он разозлился. Он так разозлился на это замечание, что ушел, и мы не смогли его найти.

— Исчез? — спросил я.

Женщина простучала:

— Да.

— Но Саван — закрытое место, верно? — спросил я.

Мужчина простучал в ответ:

— Закрытое, да, но в то же время огромное, особенно здесь, на внутреннем слое. Когда мы вдвоем искали его, то ничего не нашли. В конце концов, он вернулся к нам. Но он был холоден и отчужден, и мы боялись спросить его об этом.

Женщина:

— После этого такое поведение участилось. Он исчезал в каком-то месте за завесой, в таком месте, которое мы не могли найти. Когда он возвращался, он был угрюмым и отстраненным. Мы не могли этого понять.

Мужчина вяло постучал по своей доске, и Грелин медленно перевел:

— Мы думали, что виновником был конец его срока. Слишком много авгури. Слишком много времени он провел в Саване. Разум не выдерживает.

Женщина:

— Вот почему мы служим всего три года. Личность претерпевает изменения. Часто опасные. Это как ханум в старину, по крайней мере, так говорят.

Я нахмурился, потому что во всех книгах, по которым я когда-либо учился, ханум изображались мудрыми и благословенными.

— Разве это как ханум? — спросил я. — Они были первыми имперцами. Почему вы говорите, что они были такими же опасными, как Пиктис?

Авгуры снова обменялись непостижимыми взглядами.

Женщина простучала, и Грелин, тяжело дыша от усталости, перевел:

— Знаешь ли ты о том, что сублимы — такие как ты — были созданы в подражание великим древним ханум? Мы обладаем частью их когнитивных способностей — памятью, вычислениями, пространственным мышлением и так далее, — но не более чем одной частью? И мы можем воспроизвести мало что из того, чем были первые имперцы.

— Да, — сказал я.

Мужчина:

— Но это еще не все. Ханум древности умели впадать в… фугу. Они поднимали свой разум на самые высокие уровни, используя все свои способности. Это делало их способными к непостижимому блеску, к проявлениям интеллекта, которые даже мы не можем расшифровать.

Женщина:

— Вот что такое авгури. Это попытка воспроизвести их мощное возвышение разума. Однако способ, который мы нашли, работает только для аксиомов и не годится для любых других сублимов. И он ограничен, во многих отношениях.

Мужчина:

— Ибо древние ханум с возрастом становились все более непонятными. Чем более блестящими они становились, тем более безумными и невнятными. Они говорили на языках, которых никто не знал — если они вообще говорили.

Женщина:

— Авгури делает то же самое, но в течение гораздо более короткого периода — всего три года, и третий год может быть ненадежным. Он бурный и дикий. Именно в это время члены нашего ордена проявляют наибольшую паранойю, наибольшую непредсказуемость.

Мужчина слабо улыбнулся и отстучал:

— Но могло быть гораздо хуже. Ходят слухи о других попытках воспроизвести ханум, заново воссоздать род императора. В результате этих попыток появились существа дикие и необузданные, полные странных страстей и чуждых аппетитов. Как нам сказали, ни один из них не прожил больше года.

Я содрогнулся в своем костюме и попытался сосредоточиться на расследовании.

— И вы думаете, что Пиктис страдал подобным безумием?

Женщина медленно простучала ответ:

— Да, мы думаем.

— Почему? — спросил я.

Быстрый ответ мужчины. Сглотнув, Грелин перевел:

— Потому что мы пришли к выводу, что он размышлял над само-завершением.

— Вы имеете в виду…

Женщина:

— Самоубийство. Да.

ОБРАТНЫЙ ПУТЬ В Ярроудейл был странным и беспокойным. Все, что я увидел на Саване, было похоже на кошмарный сон: колышущаяся зеленая пелена; вид дрожащего костного мозга, заключенного в сияющий мох; а затем и сами авгуры, которые поначалу казались такими бесчеловечными, но в конце концов оказались такими уязвимыми и отчаявшимися.

А потом была правда, которую я разглядел в том ужасном месте, и она кипела в моем сознании, как раскаленный кусок железа, брошенный в ведро с закалочной жидкостью. Я должен был избавиться от нее, иначе она могла бы меня сжечь.

Как только мы с Грелином оказались на берегу, нас отвели в еще одну камеру для наблюдения, где нас снова вымыли и вычистили, а затем обложили множеством разноцветных личинок блотли. Я морщился, когда с меня снимали эти ужасные штуки; я все еще не оправился от своего первого блотли, и только Святилище знает, как долго будут сохраняться новые.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы пройти тесты, но я их прошел, в то время как Грелина срочно увезли, чтобы он оправился от последствий авгури. Я попросил одного из апотов поблагодарить его за службу и пожелать всего наилучшего, затем поспешил одеться, пока они оформляли мое освобождение. Дверь передо мной открылась, и я выскочил наружу.

И здесь я остановился. Мало стояла через дорогу от меня, закутанная в свой красный плащ, руки скрещены на груди.

— Ты жив? — позвала она.

— Да, — ответил я.

— У тебя не вырастают рога, не лезет трава из ушей, и не капает жидкость из каких-либо частей твоего тела?

— Да.

— Хорошо. — Она пересекла дорожку и направилась ко мне. — Тогда я рискну немного сбить с тебя спесь и сообщить плохие новости, потому что принц прислал нам сообщение. — Она посмотрела мне в глаза, и ее лицо было таким мрачным, каким я его еще никогда не видел. — Дархи ушел.

— Ушел? Пиктис убил и его?

— Нет, — медленно произнесла Мало. — Не так. Скорее, он сбежал ночью. После того, как прихватил значительную часть казны Ярроу из королевских хранилищ.

Я уставился на нее, пытаясь понять смысл сказанного:

— Дархи… Он был…

— Контактом Пиктиса при дворе, — сказала Мало. — Да. Так мы думаем.

— Дархи был тем, кто координировал действия между Пиктисом и Гортхаус… А теперь он сбежал?

— Похоже на то! — сказала Мало. Она невесело усмехнулась. — Это логично, ведь гавнюк руководил всеми дипломатическими встречами! И он, конечно же, уже был готов предать свое королевство, потакая двойной игре Кардаса. Возможно, нам следовало заметить это раньше.

— Но убийство Гортхаус потрясло его.

— Так и должно было случиться! Если Пиктис действительно убивает всех своих старых союзников и, если он настолько умен, что цитадель, полная вооруженной охраны, не сможет его остановить, я бы тоже хотела сбежать ночью.

Я вздохнул и ущипнул себя за переносицу.

— И у нас есть предположения, куда он мог подеваться?

— Люди принца понятия не имеют. Нам сообщили, что Дархи бежал так быстро и тщательно, что, очевидно, он планировал свое бегство в течение некоторого времени и позаботился о том, чтобы его было трудно отследить. Сумма денег, которую он украл, по-видимому, настолько велика, что принц сейчас в полном отчаянии. Этот болван даже разрешил нам преследовать его в глубине королевства! Ана думает, как лучше это сделать, но решила дождаться тебя. Надеюсь, у тебя есть для нас новости получше?

— Нет, — хрипло ответил я. — Нет, совсем нет.

— Тогда пойдем к ней. Она ждет в кабинете Теленаи. Возможно, у нее в кармане припрятано чудо, и она сможет пробить для нас брешь в этих черных тучах.

КОРОЛЕВСКИЙ ДВОРЕЦ ЯРРОУ казался призрачным местом по сравнению с тем, каким я видел его в последний раз. Все его факелы и костры были потушены, а многочисленные проходы казались гораздо более пустыми. Пока я шел по дворцу, я обратился к своей памяти и прикинул, что почти половина стражников сбежала. Действительно ли так много королевских стражников находилось под влиянием Дархи? Мне эта идея показалась неприятной, но я все равно был более спокойным, чем Мало и Сабудара; Сабудара, казалось, особенно нервничала из-за того, что оказалась во дворце самодержца своего королевства, и крепко сжимала большую кожаную коробку, которую несла, в то время как Мало шепотом успокаивала ее, пока они шли позади меня.

— Я… я понятия не имею, что мне теперь делать, — сказал принц Камак, подходя к нам. — У меня сейчас ничего нет. Ни короны, ни трона, поскольку я еще официально не объявлен регентом. У меня не так много денег в казне, и совсем немного стражников в Верхнем городе! Дюжины людей последовали за Дархи, куда бы он ни пошел, а остальные в страхе разбежались. И Дархи украл столько, что я не могу позволить себе купить еще!

— У вас нет никаких сведений о том, куда он скрылся, сэр? — спросил я его. — Вы ничего не искали, не слышали никаких новостей?

— Джари Павитар советует хранить молчание, — вздохнул принц. — Если бы стало известно, что я так сильно полагался на Дархи, я бы никогда не смог снова занять трон. Вместо этого он настоял на том, чтобы обратиться к своим союзникам в королевстве и тайно разыскать предателя. Но… на это потребуется время. Времени у меня нет. Но я… я получил ваше уведомление о том, что вам нужно, чтобы найти Дархи. Надеюсь, того, что мы собрали, будет достаточно. — Он бросил на меня неуверенный взгляд. — Но вы уверены, что это сработает, сигнум?

— Мне сказали, что сработает, сэр, — сказал я. — Но у меня не такой нос, как у моих коллег здесь.

Его взгляд задержался на Мало и Сабударе. Он презрительно надул губы, как будто это зрелище оскорбило его, и отвернулся.

Мы пришли в ту же комнату трофеев, где Гортхаус погибла не более двух дней назад. Теперь в ней стоял большой стол, а на нем — личные вещи, оставленные сатрапом Дархи: шарфы, мантии, пояса, украшения, мыло, брюки, леггинсы и другая одежда, которую я не знал, но предположил, что это нижнее белье жителей Ярроу.

— Какую вещь вы бы, э-э, предпочли, сигнум Кол? — спросил меня принц.

Я отступил назад и жестом указал на Мало и Сабудару.

Двое стражей неторопливо подошли к столу и осмотрели предметы одежды, как плотник изучает деревянные доски, оценивая их текстуру и качество. Сабудара поставила свою кожаную коробку на пол, и затем они вдвоем принялись за работу, взяв со стола несколько предметов одежды и отбросив их в сторону — отвергли, как я предположил. Затем мы с принцем стали свидетелями необычного зрелища: двое стражей начали наклоняться и тщательно обнюхивать каждый оставшийся предмет одежды, время от времени сглатывая, как будто ощущали ароматы на языке.

— Это… обычное дело в Империи, сигнум? — спросил принц.

Я наблюдал, как Мало была близка к тому, чтобы спрятать лицо в леггинсах.

— Я не знаю, сэр, — сказал я. — Но для меня это довольно необычно.

Затем Мало и Сабудара встали и стали подавать друг другу знаки руками: как я понял, они говорили на безмолвном языке жестов, поскольку знали, что окружающие их люди говорят по-пифийски. Казалось, это был ожесточенный спор, но в конце концов Мало уступила и взяла со стола пять оставшихся предметов одежды.

Пока она это делала, Сабудара открыла кожаную коробку. Внутри лежало странное приспособление, состоящее из небольшого бронзового бочонка, облицованного изнутри стеклом, с рукояткой, выступающей с одной стороны. Сабудара вынула бочонок, открыла его с одного конца и Мало бросила одежду внутрь. Затем Мало порылась в коробке и достала маленький флакон с реагентами, откупорила его и капнула на одежду. Затем она снова закупорила флакон, закрыла бочонок, поставила его на место и начала энергично вращать рукоятку этого устройства. Бочонок завертелся внутри коробки, как волчок. Она вращала его до тех пор, пока у нее не устала рука, а затем позволила это делать Сабударе.

После того, как двое стражей повертели устройство в течение почти десяти минут, они извлекли бочонок из коробки, вытащили рукоятку с одного конца и вставили ее в новую выемку на боковой стороне устройства. Мало повернула рукоятку еще раз, но теперь верхняя крышка бочонка слегка опустилась, плотно прижимая покрытую жидкостью одежду. Когда Мало больше не могла повернуть рукоятку, Сабудара достала четыре пустых стеклянных флакона и протянула их ее. Мало открыла устройство и, словно винодел, скупо наливающий драгоценный ликер, опрокинула бочонок. Из него потекла тонкая струйка темно-коричневой жидкости, которую Сабудара быстро собрала во флаконы. Сабудара закупорила три флакона, затем подняла последний, четвертый, бросила на Мало ненавидящий взгляд и понюхала.

Сабудара разразилась приступом чихания и кашля, но затем пришла в себя и жестом показала Мало — Да, да.

— Это работает, — вздохнула Мало. — Мы выделили запах Дархи, каким бы неприятным он ни был. Неприятно вдыхать запах после такой дистилляции, но это наша лучшая надежда. Мы раздадим это нашим стражам и уйдем.

— Значит, вы сможете выследить его? — спросил принц. — И вернуть все, что он украл?

— Мы пойдем по запаху, насколько это возможно, сэр, — сказала она. — Больше я ничего не могу сказать, кроме того, что чем дольше мы ждем, тем сильнее выветривается запах.

— Тогда, клянусь кровью моего отца, идите! — сказал принц. — Найдите этого предателя и верните мне мое королевство, прошу вас! — Затем он опустился на стул, закрыл лицо руками и заплакал.

НА ИЗЛУЧИНЕ РЕКИ Тариф, на окраине Древнего запада, нас ждала имперская баржа и несколько дюжин апотов, все милитисы, которые прибыли, увидев в небе ракету. Они сопроводили нас и все, что у нас было, в город, и, пока мы ехали, я передал им свой отчет, который они быстро записали и отправили префекто Кардасу с письмо-ястребом.

— Сейчас он разговаривает с принцем в Верхнем городе, — сказал мне один милитис. — И все же их переговоры скоро изменятся! Держу пари, что на борту нашего судна находятся все богатства этого королевства.

Как только мы вернулись в Ярроудейл, мы отнесли все ящики и сундуки в одну из подготовительных комнат ферментационного завода: ту самую, где меня так тщательно обработали перед моим путешествием к Савану. Там нас ждали Теленаи и Ана, и Теленаи раздраженно наблюдала, как стражи раскладывают каждый ящик, слушая, как я, затаив дыхание, рассказываю обо всем, что мы пережили.

Когда я закончил, воцарилось долгое молчание. Труп Пиктиса лежал в открытом ящике Ярроу перед Аной. Стражи сидели рядом с шестью ящиками с удобрениями, которые так долго искали, усталые, но торжествующие. Я стоял в углу комнаты, чувствуя себя далеко не победителем, потому что, пока я говорил, лицо Аны с завязанными глазами исказилось так, что мне стало не по себе.

Теленаи уставилась на тело Пиктиса.

— Как странно чувствовать печаль при виде этого человека, — прошептала она. — В некотором смысле, я его создала. Но все это время его тайно создавал кто-то другой, и он был всецело нацелен на наше уничтожение. Как бы мы его любили и обожали, если бы он пришел к нам честно! Потому что его гений был велик, и нам было бы все равно, откуда он взялся. В глазах Империи все плоды плоти равны. — Она повернулась к Ане, которая все еще сидела молча, с мрачным выражением на лице. — Что вы скажете, Долабра? Это кажется великим триумфом — найти все, что мы искали, и всех наших врагов мертвыми, причем сразу.

Я вздрогнул, потому что знал, что именно это сейчас и беспокоит Ану.

Наконец Ана заговорила:

— Зачем хранить тело?

— Простите? — спросила Теленаи.

— Зачем Дархи хранить тело Пиктиса? — спросила Ана. — Зачем его так упаковывать?

Мы все посмотрели на труп и подумали об этом.

— Я не знаю, — сказала Теленаи. — Возможно, он слишком сильно ненавидел этого человека.

— Вы думаете, он собирался… что-то сделать с ним, мэм? — спросила Мало.

— И снова я не знаю, — обиженно сказала Теленаи.

— Или, — предположил я, — Пиктиса убил кто-то другой, мэм?

Ана вскинула голову и невидящим взглядом уставилась на меня:

— Ого? Расскажи еще что-нибудь, Дин.

— Н-ну, — сказал я. — Кто-то мог убить Пиктиса и спрятать его тело в сундуке в хранилищах Ярроу, упаковав так, словно это была груда золота. Если целью Дархи было украсть все, что он мог, и сбежать, он, возможно, не знал, что только что украл еще и тело, точно так же, как он, возможно, не понимал ценности украденных им прививок.

— Итак… ты предполагаешь, что есть еще один убийца? — неуверенно спросила Теленаи. — Убийца Пиктиса, который спрятал его тело в этом сундуке? Я не могу этого понять… но, признаюсь, у меня нет особого желания заниматься этим. Очевидный вывод — кто человека убил, тот и обладает его телом. На самом деле, человек, у которого была веская причина убить Пиктиса, — сатрап Дархи. Ведь вы верили, что Пиктис убивал своих старых союзников, одного за другим, верно?

Ана промолчала.

— И даже если его убил кто-то другой, — сказала Теленаи, — насколько мы должны беспокоиться, что Пиктис убит, учитывая, что у нас есть реагенты, в которых он так нуждался?

Следующие слова Аны были подобны щелчку стального лезвия:

— Неужели?

Надзиратели начали бормотать и чертить в воздухе символы.

— Вы сказали, что было украдено шесть ящиков, мэм, — медленно произнесла Мало. — И мы нашли именно шесть ящиков.

— Да, — коротко ответила Ана. — У нас есть ящики. Но я бы хотела, чтобы их содержимое было проверено, потому что одно только наличие ящиков делает меня менее довольной! В частности, я хочу проверить их концентрацию.

— Вы боитесь, что его разбавили? — спросила Теленаи. — Часть удобрений заменили другим веществом?

— О, я беспокоюсь обо всем, что связано с этим исследованием, — сказала Ана. — Пожалуйста, проверьте это. И поторопитесь.

Стражи и Теленаи быстро достали свои приборы и инструменты, чтобы взять пробы удобрений. Я чувствовал, что почти падаю от усталости, но Сабудара вложила мне в руку маленький пузырек.

— Кларифаг, — сказала она. — Чтобы твои глаза не закрывались, красавчик.

Пробормотав что-то о том, что мне слишком часто делают прививки, я выпил содержимое флакона. Напиток был приторно-сладким, но, как только я выпил его, почувствовал, что в мои конечности возвращается энергия, и стал наблюдать за работой апотов.

В первых четырех ящиках, по их словам, концентрация реагентов была надлежащей, именно такой, как они были посланы из Ярроудейла. Пятая, однако, была слегка разбавлена, но совсем чуть-чуть.

— И это, — сказала Теленаи, — может быть результатом разложения или неправильного хранения.

Но когда они проверили содержимое шестого ящика, их лица изменились. Теленаи посмотрела на мутность реагентов в своих приборах, затем побледнела и объявила:

— Это… сорок процентов от ожидаемой концентрации.

Мало в смятении закрыла глаза. И снова стражи начали бормотать и делать еще более странные жесты, моля судьбу о помощи. Мое отчаяние было таким, что я чуть было не присоединился к ним.

— Это означает, что более половины его содержимого было удалено, — спросила Ана, — и заменено другим веществом?

— Да, — ответила Теленаи, и ее голос стал почти шепотом. — Это гораздо более распространенное удобрение. При его производстве используется гораздо меньше кудайдин кани.

— Сколько было удалено, по весу?

— Чуть больше четырех стоунов, — сказала Теленаи. Она прижала руку ко лбу. — Итак. Достаточно… достаточно, чтобы добиться искажения, намного, намного большего, чем то, что было замечено на той поляне в джунглях.

В комнате воцарилась гнетущая тишина.

Теленаи повернулась к Ане.

— Он… он уже взял все, что ему было нужно, так? Он сделал это давным-давно.

— Да, — тихо сказала Ана. — Я думаю, что да.

— Значит…значит где-то дремлет еще одно оружие. — Теперь в голосе Теленаи послышались панические нотки. — Так ли это, Долабра?

Ответ Аны был легким и беззаботным:

— Да. Я думаю, что да. Потому что он как раз из тех, кто способен организовать атаку, которая увенчается успехом, даже если он сам погиб.

— Но… но где же оно? — умоляюще спросила Теленаи. — Где он спрятал оружие? По чему он собирается нанести удар сейчас, даже из-за границы смерти?

Ана поджала губы и склонила голову набок, ее пальцы, как это часто бывало, теребили складки платья. Затем она сказала:

— Я не знаю.

АНА ЖЕСТОМ ПОЗВАЛА меня:

— Иди сюда! Иди сюда, Дин. Помоги мне с едой.

Я подошел к ней, взял за руку и подвел к ее месту за маленьким столиком.

— Теперь, пожалуйста, немного приглуши свет, — сказала она. — Здесь слишком ярко! Я вижу свечение даже сквозь повязку на глазах.

Я так и сделал, накинув на мей-фонари ткань. Вскоре в комнате стало совсем темно, по углам поплыли глубокие тени.

Слегка откашлявшись, Ана подошла к столу, развернула печень и выложила черные блестящие кусочки мякоти в миску. Затем она принялась яростно резать их на кусочки ножом и вилкой.

— А теперь сядь, — сказала она, продолжая работать. — Сядь напротив меня, дитя, и дай мне минутку.

Я так и сделал, испытывая отвращение к тому, как она ковыряется во внутренностях. Затем она бесцеремонно высыпала все грибы кизкил поверх сырой печени и принялась их перемешивать.

— А такая доза не опасна для вас, мэм? — спросил я.

— Тебе не нужно ничего говорить, Дин, — лукаво сказала она. — Потому что я скоро не смогу ответить.

— Потому что…

Кривая улыбка. «Потому что у меня, конечно, будет полон рот». Затем она проглотила это ужасное блюдо, кусочек за кусочком. Зрелище было настолько отвратительным, что мне пришлось отвернуться. Она даже поднесла миску к губам и лихорадочно зачерпнула остатки в рот. Наконец, она поставила миску и откинулась на спинку стула с удовлетворенным вздохом, ее подбородок и губы стали темными и окровавленными.

— Еще одна трапеза, — тихо сказал я, — как во времена старой Империи.

Ее голова с завязанными глазами насторожилась. «Что?» — спросила она.

— Последний раз, когда вы ели нечто экзотическое, мэм. Вы сказали, что подобные банкеты были обычным зрелищем во времена первого и второго императоров.

Она хранила полное молчание, словно ожидая продолжения. Капля крови собралась у нее на подбородке и упала на колени.

— И вы тогда сделали много правильных выводов, — нервно сказал я. — Так что… возможно, то же самое произойдет сейчас?

— Хм. Это правда, Дин, — пробормотала она. — И я благодарю тебя за твою снисходительность. Сейчас… я должна подумать о природе и желаниях нашей жертвы. Тогда, возможно, я смогу увидеть его последние, самые скрытые работы и решить, что мы будем делать дальше этой черной ночью.

Ана снова замолчала. Она откинулась назад в темноте, ее бледная фигура была перепачкано кровью, повязка все еще туго стягивала глаза. Я беспокоился, что настры могут вызвать у нее тошноту, и она может упасть в любой момент.

— С вами все в порядке, мэм? — рискнул спросить я.

— Успокойся, ребенок! — тихо ответила она. — Я размышляю.

Я ждал. В вонючей темноте этого места проходили минута за минутой.

И вдруг с Аной, казалось, произошла перемена.

Это была одна из самых странных вещей, которые я когда-либо видел; хотя видел — неподходящее слово, потому что в комнате было так темно, что я, скорее, ощущал, чем видел. Тело Аны оставалось неподвижным, ее голова с завязанными глазами была наклонена под углом, но я почувствовал, как напряглись связки ее лица и на шеи — странное скручивание, которое каким-то образом изменило весь ее облик.

Затем я почувствовал этот запах: странный, едкий, дрожащий мускус, медленно наполняющий воздух. Он проник в мои ноздри и защекотал глаза, как будто я случайно проткнул какую-то полость с дымом, находившуюся в земле. Мое сердце бешено заколотилось, пульс участился. Я начал испытывать глубокое, неестественное чувство угрозы, как будто я не сидел со своим командиром за ее столом, а был пойман в ловушку хищником, который преследовал меня в темноте.

Тогда я уставился на нее и увидел не ту Ану, которую знал, а нечто похожее на скелет, окутанное тенью, с окровавленными щеками, похожими на выделанную кожу, и белоснежным скальпом, сдвинутым далеко назад ото лба. Ее шея казалась вытянутой, а длинные бледные пальцы судорожно сжимались на коленях. В ее улыбке, казалось, больше не было и следа юмора, она стала огромной и свирепой, и, хотя я чувствовал, что это, должно быть, игра моего воображения, внезапно мне показалось, что в ее улыбке гораздо больше зубов, чем я помнил раньше.

Затем Ана заговорила, и ее голос снова стал странно глубоким и звучным, словно исходил из какой-то гортанной щели в ее груди:

— Почему он до сих пор не напал на Саван? Почему не ударил, пока мы уязвимы? Я все еще думаю об этом… Почему еще нет? — Из ее горла вырвался влажный щелчок. Она склонила голову набок, и я увидел, как в широкой улыбке блеснули окровавленные зубы. — Чего желает его сердце, сердце человека, у которого нет ни нации, ни королевства… ни даже лица?

Она вздрогнула и откинулась на спинку стула, отодвигаясь в полутень от света фонаря. Прошло еще несколько минут, и, когда она заговорила снова, ее голос был еще более низким, чем раньше; это был не голос человека, а искаженный и деформированный голос, настолько измененный, что мне было трудно разобрать ее слова.

— Каким он был в ту ночь? — пробормотала она.

— П-прошу прощения, мэм?

— Как ему удалось отравить чашу так, что никто этого не заметил? — прошептала она. — Он сделал это еще до того, как она попала в руки короля? И как ему удалось убить Гортхаус, а никто не заметил, что во дворце находится чужак? Или… он всегда был рядом? — Ее бледные пальцы потянулись вперед, словно хватая невидимую руку. — Скажи мне… у короля был близнец, так?

Мои глаза затрепетали, пока я вспоминал.

— Да, так сказал Дархи.

— И у Павитара был близнец, который родился мертвым. И Дархи был единственным выжившим из троих.

— Да, мэм.

Она задумалась над этим, затем повернулась лицом к западу. Затем она дернулась на стуле и повернулась еще раз, теперь лицом к тому месту, где в темноте лежало тело Пиктиса. Она сняла повязку с глаз — безумный поступок для нее, учитывая ее нелюбовь к новому окружению — и уставилась на тело, словно в восторге.

— Дин, — сказала она. — Твой нож.

— Что, мэм? Вы…

— Твой нож. Дай мне свой нож, мальчик, сейчас же!

Я так и сделал, встревоженный этой просьбой. Она взяла его, а затем подлетела к трупу. На мгновение я испугался, что она намеревалась изуродовать тело, расчленив его в своем безумии, но внутренний голос сказал мне, что это не так.

Она не станет его рвать зубами, тихо и невозмутимо произнес голос. Она планирует съесть его, полакомиться им — ведь это тот самый пир, которого она так долго жаждала, верно?

Ана подняла нож, но мой ужас был совершенно напрасным: вместо того, чтобы полоснуть по плоти, она просунула лезвие между зубами трупа и стала двигать им взад-вперед, пока зуб не освободился с ужасным хрустом. Затем она уронила мой нож, подняла зуб и принялась вертеть его в пальцах, как ведьма, читающая свой магический шар.

— Прекрасный зуб, — прошептала она. — Прекрасный имперский зуб, здоровый и крепкий благодаря многочисленным прививкам… — Она постучала им по полу. — И к тому же недавним прививкам. На нем нет пятен или трещин от месяцев, проведенных в джунглях. Зачем Пиктису понадобилось менять свои зубы? Если только…

Она замерла и уронила зуб. Затем она встала и повернулась на северо-запад. Она подошла к стенам комнаты, как будто могла видеть сквозь них какое-то отдаленное движение в Верхнем городе на холмах.

— Его собаки, — прошептала она. — Конечно... конечно, сначала он убил собак.

— Его… собаки? — спросил я. — Собаки джари Павитара? Они имеют значение в этом деле, мэм?

— Имеют ли они значение? — Затем она покачала головой, рассмеялась и повернулась ко мне лицом. — Имеют ли они значение, Дин? Я… я вижу это сейчас! Спрятанная фигура! Одна из фигур полностью исчезла с доски, в то время как все наши взгляды были прикованы к чему-то другому… — И тут она воскликнула: — О, как я это вижу! Теперь я вижу все это, теперь я это вижу!

Все еще качая головой, Ана, как во сне, направилась ко мне, и, когда она вошла в круг света ламп, я ахнул.

Ее широко раскрытые желтые глаза дрожали и плясали, дрожа в ее черепе, точно так же, как дрожали мои собственные, когда я призывал свои воспоминания. В голубом свете мей-ламп, с еще свежей кровью на подбородке и странно искаженными чертами лица… это зрелище заставило меня похолодеть.

— Я вижу его игру, его разум! — воскликнула Ана. — Я вижу все его замыслы и нити, которые он плетет вокруг нас, даже сейчас! Каким прекрасным, умным офицером он был, и каким бы прекрасным он мог стать, если бы его сердце не было так отравлено легкомысленными мечтами мелких людей!

Дьявольская улыбка на мгновение задержалась на ее лице; затем она, казалось, внезапно вспомнила о моем взгляде и отвернулась в тень, словно совершила какую-то неосторожность. Она вытерла кровь со рта и надела повязку на глаза. Когда она вернулась в тусклый свет ламп, то, казалось, снова стала самой собой, хотя в ее лице по-прежнему было что-то странное и вытянутое.

— Я приняла решение, — прошептала она. — Я знаю, где находится другое оружие.

— В-вы знаете, мэм? — тихо спросил я.

— О, да. Теперь я знаю все тонкости его замысла! Принеси мою лиру!

— Вашу лиру, мэм?

— Да, потому что это будет самое важное! Принеси ее и приведи Теленаи и остальных обратно! Потому что у меня есть для нее задание и много планов, которые нужно выполнить. А потом, Диниос, ты повезешь меня и стражей обратно в Верхний город, чтобы вернуть богатства королевства. — Она зловеще усмехнулась. — И там я раскрою весь заговор.

МЫ БЫЛИ НЕ более чем в трех лигах от Верхнего города, когда один из стражей поспешил обратно к нашей карете и прошептал:

— Таута! Кровь! Человеческая кровь.

Ана махнула рукой, и мы с Мало вышли, чтобы посмотреть путь впереди. Там мы нашли множество трупов, лежащих в деревьях или на дороге, изрубленных мечом или пронзенных стрелами. На мой взгляд, все они были Ярроу, но выглядели как солдаты, одетые в доспехи и хорошо вооруженные.

— Я полагаю, это люди Дархи, — сказала нам Ана, когда мы сообщили ей о произошедшем. — Или люди, подозреваемые в преданности бывшему сатрапу. Я полагаю, джари Павитар и его союзники одержали победу.

Мало сплюнула в темноту.

— Этот ублюдок с фиолетовым лицом действительно теперь правит всем двором Ярроу?

— Это или что-то вроде того. Молодой принц обнаружил, что его бросили, но Дархи убит, и новость о его смерти известна всем. Павитар спешит заполнить образовавшуюся брешь. Я подозреваю, что это не последний труп, который мы видим сегодня вечером. Соберитесь с духом, дети — и не забывайте о нашей цели!

Ее слова оказались правдой. Когда мы подошли к воротам и доложили им о нашей цели — префекто Кардас, похоже, уведомил их о нашем прибытии, — нас провели внутрь, и мы увидели тела убитых людей Ярроу, свисающие с ворот изнутри, как будто их прилепила птица шрика.

— Некрасиво, когда корона меняет голову, — сказала Ана, когда я рассказал ей об этом ужасном зрелище. — За это часто приходится жестоко расплачиваться другим головам. А теперь скажи мне, Дин, ты видел вдалеке красную ракету?

— Я ничего не видел, мэм.

— Хм. И Мало — ты не слышала никаких сигналов от твоих стражей?

Мало покачала головой:

— Пока нет. Значит, они тоже не видели ракету.

— Значит, у Теленаи пока ничего не получилось. Ты уверена, что сможешь услышать сигнал от своих стражей, когда мы окажемся внутри, Мало?

— Я услышу их зов, — оскорбленно сказала Мало, — с расстояния в пол-лиги.

— Хорошо. Но, возможно, мне придется немного замедлить шаг. Давайте будем надеяться!

Солдаты Ярроу сопровождали нашу вереницу экипажей к королевскому замку. У подножия лестницы нас встретили несколько дюжин стражников, во главе которых шагал джари Павитар, облаченный в кирасу, с коротким мечом на боку и непокрытой головой, но его лоб, как всегда, был окрашен в цвет индиго. Я выбрался из экипажа, чтобы его встретить.

— Вы, наконец, привезли наши сокровища, фанси вала? — требовательно спросил Павитар, подходя ближе. — Вы задержались на слишком много часов, хотя их следовало вернуть как можно скорее!

— Да, сэр, привезли, — сказал я ему, кланяясь. — Все королевские сокровища должны быть пересчитаны.

Мало помогла Ане выйти из экипажа, и те повернула к Павитару лицо с завязанными глазами и улыбнулась.

— И, джари Павитар, — сказала она, — мы сделаем это на глазах у вас, принца и префекто Кардаса. Я полагаю, Кардас сообщил вам об этом?

Павитар задрал нос:

— Вы считаете нас ворами?

— Мы ничего не предполагаем, — сказала она. — Но мы знаем, что недавно двор был потрясен предательством. Мы бы предпочли, чтобы наш подсчет проводился на виду у всех, чтобы гарантировать, что больше не произойдет предательства. Разве это не безопасный выбор?

Его пристальный взгляд задержался на нас на мгновение, прежде чем он махнул рукой.

— Хорошо! Заносите их внутрь. Но знайте, что сегодня вечером у меня очень мало терпения. — Он улыбнулся своей изломанной, уродливой улыбкой и указал на один из висящих трупов, который покачивался на ночном ветру. — Дархи и его жадный народ ушли, а вместе с ними и наша терпимость к Империи. Если мы узнаем, что Дархи действительно убил короля — и, к тому же, по вашей просьбе, — замок может оказаться для вас опасным местом.

Я прислушался к скрипу веревки, на которой висел мертвец.

— Принято к сведению, сэр.

Солдаты подняли сундуки с сокровищами и понесли их по большой лестнице в королевский зал. Павитар с удовлетворением наблюдал за происходящим, но его улыбка исчезла, когда двое стражей сняли последний сундук с повозки и понесли его внутрь. «Почему от этого ящика так воняет?» — спросил он.

— В нем лежит тело человека, который причинил вам столько вреда! — весело сказала Ана. — Уверена, что еще один труп здесь ничего не изменит, учитывая, что вы, похоже, используете их в качестве украшения.

— Но… вы хотите внести его внутрь? — спросил Павитар.

— Да! Неужели вы не хотите взглянуть в лицо человеку, который убил вашего короля? — спросила Ана. — Давайте, джари, пойдемте вместе с нами за нашим покойником! Потому что, когда мы устроимся, у меня будет много веселых историй о нем.

ВСЕ ПОВЕРНУЛИСЬ И уставились на принца, который безвольно сидел на троне, время от времени дергаясь, как мышь, которую только что ужалил паук. Он казался таким взволнованным, что не выразил никакого протеста.

— Ч-что? — спросил Павитар.

— Что? — спросил Кардас. — Долабра — что… что это за заговор?

— Это вовсе не заговор, сэр, — сказала Ана. — Этот человек на троне — не принц. Он — Сунус Пиктис, авгур Савана, чума апотов Ярроудейла и убийца короля Ярроу! Как я уже сказала, он — оживший мертвец, потому что, на самом деле, он никогда не был мертв! Хотя так искусно инсценировал свою смерть.

— Нелепое утверждение! — воскликнул Павитар. — Глупейшее из…

— Неужели? — спросила Ана. — Посмотрим, как он отреагирует, если я сыграю еще раз.

Она снова затянула причудливую, синкопированную песню. Принц Камак поднял глаза и изо всех сил постарался сохранить невозмутимое выражение лица. У него задергалась щека; затем он начал дрожать, пока, наконец, не потерял всякий контроль над собой и не закричал во всю силу своих легких долгим, неземным, тревожным криком. Он упал обратно на трон, прижав руки к ушам и молотя ногами.

— Прекрати! — закричал он. — Прекрати это, прекрати это! Пожалуйста, прекрати, прекрати, прекрати!

Павитар уставился на него в изумлении.

— Принц… принц Камак, — сказал он. — Ваше величество, почему вы…

Ана прекратила играть.

— Разве это не очевидно, Павитар? Я сказала тебе, что Сунус Пиктис — сын короля, но на самом деле это гораздо более глубокое родство! Ведь Пиктис на самом деле брат принца, его идеальный близнец! У них было общее чрево, и они действительно выглядят почти одинаково!

Солдаты в зале снова начали перешептываться, но теперь в них слышалась тревога.

— Нет! — сказал Павитар. — Нет, я не буду этого слушать!

— Разве близнецы и тройняшки не являются необычно доминирующими в королевской линии, Павитар? — спросила Ана. — И ты когда-нибудь видел, чтобы принц так реагировал на музыку? Я подозреваю, что ты этого не видел, правда?

На лице Павитара отразилось беспокойство, но он покачал головой:

— Это безумное предложение! Я знаю принца с детства и понял бы, если бы кто-то другой занял его место!

— Ты так хорошо его знаешь? — спросила Ана. — Когда-то я предположила, что истинный Сунус Пиктис должен быть отмечен рубцами блотли. На этом трупе, лежащем передо мной, есть следы их укусов, это верно, но, возможно, стоит проверить руки и грудь принца и посмотреть, сможешь ли ты найти их там!

— Тогда это будет несложно! — сказал Павитар. Он повернулся к принцу. — Поднимите рукав, Ваше величество, и поставьте этих людей на место!

Но принц не шелохнулся. Он поколебался, сглотнул и сказал:

— Я… я этого не сделаю.

Павитар моргнул. «Ваше величество?» — спросил он.

— Я этого не сделаю, — флегматично ответил принц. — Я не буду давать никаких ответов на…на эти дикие обвинения.

— Видишь? — спросила Ана. — Он отказывается.

Павитар шагнул к трону.

— Принц Камак, я… Вам нужно только поднять рукав, Ваше величество. На этом все может быть закончено.

Принц моргнул. Он открыл рот, на мгновение задумался и сказал:

— Я хочу, чтобы их вышвырнули из зала. Я хочу, чтобы их вышвырнули из зала за эти заявления, потому что они… они…

Вся гордость и негодование начали вытекать из Павитара.

— Почему вы колеблетесь, мой принц? — спросил он. — Почему бы вам не показать мне?

— Он не может, Павитар, — лукаво сказала Ана. — Потому что, если бы он это сделал, ты бы увидел… и тогда ты бы узнал, чье тело на самом деле лежит в этом ящике.

Павитар уставился на человека на троне. Затем он перевел взгляд на сундук с трупом, и на его лице отразился ужас.

Принц увидел это и застыл.

Затем он изменился.

Сначала все тело принца, казалось, обмякло, и он рухнул на свой трон, уронив голову набок. Это было так, как если бы его плоть и кости были марионеткой, простой материей, которую можно было дергать за невидимые ниточки, но все ниточки внезапно оборвались, но не его глаза. Его глаза наполнились ровным, холодным, жестоким умом, и они повернулись на вялом лице, уставившись на Ану. Перемена была настолько разительной, что некоторые в зале ахнули при виде этого.

Тогда я понял: он закончил свое представление, перестал посылать всем сигналы, жесты и движения, которые наводили на мысль, что в этом теле обитает принц Камак. Теперь он стал совсем другим человеком: Сунусом Пиктисом, авгуром Савана.

Его рот со щелчком закрылся. Он снова медленно сел, словно его потянули за невидимую ниточку. Затем он свистнул — тихая, интересная нота.

Затем обнажились клинки, и весь зал погрузился в хаос.

ЕЩЕ ОДИН СПУСК по горным тропинкам в Ярроудейл, на этот раз почти в полном молчании. Все мы все еще находились в состоянии некоторого шока и были измотаны, возбуждение в нашей крови постепенно спадало. Даже Ана сидела, откинувшись в угол экипажа, и ее голова болталась, пока мы катились вниз.

— В конце он заплакал, — тихо сказала Мало. — Я не могу этого понять.

— Павитар? Да… — Голос Аны был хриплым и глубоким. — Очаровательно, не правда ли? — Она судорожно вздохнула. — Короли и воры, ангелы и отъявленные ублюдки — все они неизбежно остаются людьми. Хотя это не должно ослабить нашу хватку, когда вершится правосудие!

— И все же Павитар не увидит правосудия, — сказала Мало.

— Ты так уверена? — Ана кашлянула. — Этот человек превыше всего дорожит своим королевством и предками. И какое королевство может пережить такое? Я думаю, дни Ярроу теперь будут уходить все быстрее… И ему придется наблюдать за этим, как кастрированному быку приходится наблюдать за тем, как все коровы бегают на свободе.

Ана ахнула и откинулась на спинку деревянного сиденья. Только когда фонарь кареты качнулся, я увидел страдальческое выражение на ее лице.

— С вами все в порядке, мэм? — спросил я.

— Нет, — отрезала она, — не в порядке! Я… я зашла слишком далеко, посетила слишком много разных мест. Я должна как можно скорее добраться до отсека медиккеров и отдохнуть.

— Может, поедем туда прямо сейчас? — спросил я. — Или бы вы…

— Я бы предпочла, чтобы мои кишки вытащили из задницы! — прошипела она. — Я слишком много трудилась и скрежетала зубами, чтобы сейчас возвращаться к комфорту подушки! Нет. Я прослежу, чтобы это было сделано. — Ее лицо с завязанными глазами повернулось ко мне. — И я хочу посмотреть, как ты это сделаешь.

— Сделаю что, мэм?

Она снова отвернулась к окну.

— Мы должны отправиться в доки Ярроудейла и посмотреть, чего добилась Теленаи. Клянусь когтями и хитином, я собираюсь похоронить все это дело, и похоронить глубоко.

МЕДИККЕРЫ ПЕРЕНЕСЛИ АНУ в колыбель, где начали ее осматривать, все их дополненные глаза, носы и уши изучали ее, как жуки, ищущие трещину на тыкве. Ана что-то прошептала им, пока они работали, и, хотя я не мог расслышать ее слов, медиккеры, казалось, были очень удивлены — они заглянули в свои книги, а затем подошли ко мне.

— Она просит, чтобы мы ввели ее в уюмак, сэр, — сказал медиккер. — Глубокий сон. Такой, который может длиться несколько дней.

— Она сказала, что ей нужен отдых, — сказал я, потрясенный. — Это, кажется, зашло слишком далеко.

— Это ее приказ. И, да, это возможное решение ее проблем, но это очень редкое средство, которое применяется только тогда, когда мозг перенес серьезную травму. С ней такое уже случалось?

— Насколько я знаю, нет.

— Тогда, возможно, вы сможете убедить ее в обратном.

Я подошел к Ане, которая лежала на боку, как ребенок, — эта поза сильно напомнила мне фальшивое тело Пиктис в ящике — ее тонкие ребра поднимались и опускались с каждым хриплым вздохом.

— Мэм, — нерешительно начал я, — они говорят…

— Не утруждай себя попытками переубедить меня, дитя, — сказала она тихим, но на удивление твердым голосом. — Я не впервые испытываю такое переутомление. Пяти дней сна должно хватить.

— Вы хотите проспать пять дней?

— Да! Ведь у тебя все под контролем, верно? Ты помнишь все, что я говорила и делала. Ты можешь говорить за меня, когда все будет… регулироваться

— Это может быть очень жестокое регулирование, мэм.

— Тогда ты, должно быть, подходишь для этого. Ибо, хотя у тебя вполне заурядный ум, с мечом ты обращаешься мастерски! Я доверяю тебе вести дела до конца своего отдыха.

Я наблюдал, как она сделала еще один глубокий, затрудненный вдох.

— Вам больно, мэм?

— Боль? Фу? Это всего лишь нервы, сообщающие о неприятных ощущениях, и их можно игнорировать. — Она подняла голову с завязанными глазами и прошептала: — Но… ты знаешь, что причиняет самую сильную боль, Дин?

— Что, мэм?

— Ну… сокрушительное разочарование от всего этого. Расследование завершено. Все позади. Больше никаких загадок, больше не нужно проявлять воображение. И в конце концов все оказалось таким незначительным. Это было ради денег, земли и жестокого, мелочного нигилизма. Честно говоря, какое… какое ужасное разочарование.

Я изучил ее, свернувшуюся калачиком в колыбели. Я вдруг впервые осознал, что Ана, возможно, в конце расследования чувствовала то же, что и я: одиночество, отчужденность. Но, возможно, ее чувства были другими: неудовлетворенный голод и разбитые надежды.

Такой же человек, как и все остальные. Это заставило меня задуматься о последних словах Пиктиса, сказанных им перед смертью.

— Сейчас ты думаешь о нем, — тихо сказала Ана. — Верно?

— Вы еще и умеете читать мысли? — спросил я.

— Несмотря на все мои желания, нет! Но разочарованный слуга императора может увидеть частичку себя в человеке, который был убит этой ночью, верно?

— В некоторых… некоторых словах, которые он сказал, было что-то похожее на правду, — признался я.

Она горько рассмеялась.

— И что это за слова?

— Что мы всего лишь инструменты. Я превращаю свое тело и разум в инструменты для других и не имею права голоса в их использовании.

— Ты младший офицер, Дин, — сказала Ана, озадаченная, — гипократос. Все такие офицеры чувствуют так. На самом деле, многие старшие офицеры чувствуют то же самое — как и многие гражданские, я подозреваю! Кто мы такие, если не инструменты, служащие друг другу? Но… — Она глубоко вздохнула. — Я действительно кое-чем обязана тебе, мальчик. Я должна поговорить с тобой о твоем будущем и о том, какой путь ты выберешь.

— Даже вы не можете вернуть мои долги, мэм.

Еще один горький смешок.

— Ты кажешься таким уверенным! Но скоро нам придется обсуждать не только долги, дорогой Дин. — Она помолчала, тяжело дыша. Затем небрежно добавила: — Я… мне нужно, чтобы ты вспомнил часть нашего разговора, мальчик. Сразу после того, как мы впервые встретились с Грелином и Теленаи, я упомянула об искусстве, которое Империя иногда использует для сохранения секретов. Повтори, пожалуйста, то, что я сказала тогда.

Мои глаза затрепетали в черепе, когда я вспомнил тот вечер.

— Но… какое отношение это может иметь к се?..

— Просто сделай это, пожалуйста, — сказала она странно сдавленным голосом.

Я набрал воздух, и ее слова сорвались с моих губ:

— Знаешь ли ты, мальчик, что в Империи есть методы, позволяющие не разглашать некоторые секреты? Прививки и суффозии, которые, будучи внедрены в тело и разум, изменяют человека таким образом, что он физически неспособен разглашать определенную информацию? — Я моргнул, когда закончил. — Но потом вы сказали мне, что не думаете, что это было сделано с Грелином.

— Верно, — слабым голосом произнесла она. — Сказала.

Потихоньку по моей коже побежали мурашки, а в животе что-то похолодело.

— Почему вы упомянули об этом сейчас, мэм? — мягко спросил я.

Ана сглотнула, затем беззаботно произнесла:

— У меня есть для тебя подарок, Дин! Слушай внимательно. Я хочу подарить тебе… синий шарф.

— Шарф?

— Да. Тот, который я вложила в книгу, чтобы сохранить место. Книга у меня под кроватью. — Она снова сглотнула. — Пожалуйста, открой ее и достань для меня шарф. Я думаю, он будет прекрасно смотреться на тебе с твоей униформой. Еще раз — открой книгу и достань шарф. — Она перевернулась на другой бок и спрятала от меня лицо. — Сделай это, Дин, и дай мне поспать. А через пять дней мы поговорим снова.

Я ЗАХОДИЛ В отсек медиккеров каждое утро, чтобы проведать Ану. Каждый день медиккеры говорили мне, что она спит. Каждый день я забирал ее почту и оставлял конверты в ее комнате. И каждый день я отвечал на цепочку бесконечных вопросов, которые задавали мне высшие офицеры апотов, офицеры Казначейства, а затем — неизбежно — коммандеры Легиона.

Они снова и снова просили меня рассказать обо всем, что я пережил здесь, в Ярроудейле: обо всех людях, которых я опрашивал, о каждой улике и каждой капле крови, которую я видел пролитой. Все казались разочарованными и разъяренными тем, что я обнаружил; хотя, к моему облегчению, никто особо не критиковал ни меня, ни Ану.

Хотя сам я не ездил на запад, я пришел к выводу, что после смерти Пиктиса все королевство Ярроу раскололось и распалось, причем некоторые наследники претендовали на трон, а другие просто бежали из королевства. Я не знал, что пытался предпринять Павитар, но поток наукари, хлынувший в Ярроудейл, свидетельствовал о том, что ему это не удалось.

Однажды днем я случайно наткнулся на префекто Кардаса, который, ссутулившись, сидел в алкобаре и пил свою третью кружку.

— Мы понятия не имеем, что со всеми ними делать! — вздохнул он, обращаясь ко мне. — Возможно, речь идет не о полной адаптации этой нации, а о массовой эмиграции, со многими стражами, которые, словно пастухи, провожают наукари из поместий! Это выглядит не лучше. Возможно, скоро на баржах апотов будут семьи, а не реагенты. — Он сделал еще один глоток виски. — Но я не притронусь к этому, нет! Это не имеет никакого отношения к монете Империи. Я больше не окуну даже палец в эти мутные воды!

Я искал Мало в городе, но не смог ее найти. Я предположил, что она, должно быть, одна из тех пастухов, о которых упоминал Кардас, которые вели наукари к свободе ночью, когда королевство рушилось. Я призвал благословение Зинджира, божества свободы, и пожелал ей всего наилучшего.

На четвертый день долгого сна Аны я забрал ее почту и нашел один пергамент для себя. Я скосил глаза на него и, к своему ужасу, увидел, что он от Кредитной Группы Усини. Однако, когда я открыл его, уведомление не касалось моих займов, а гласило: УВЕДОМЛЕНИЕ О ВРЕМЕННОМ ПРИОСТАНОВКИ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ КРЕДИТНОЙ ГРУППЫ УСИНИ В СВЯЗИ С ПРОДОЛЖАЮЩИМСЯ РАССЛЕДОВАНИЕМ ЮДЕКСА.

Я тщательно прочитал письмо и почувствовал, как во мне затеплилась смелая надежда. Оказалось, что против Кредитной Группы Усини были выдвинуты обвинения в коррупции, и после того, как было объявлено о проведении расследования, большая часть компании обанкротилась, поскольку стоимость их долгов внезапно стала очень неопределенной.

Я вспомнил отсек медиккеров и разговор с Аной: Даже вы не можете вернуть мои долги, мэм.

На что она ответила: Ты кажешься таким уверенным!

Я сложил пергамент и положил его в карман, размышляя. За всем этим, несомненно, стояла ее работа, но зачем она все это устроила? Зачем раскрывать мне свою смертельную тайну, а затем сделать так, чтобы мне было проще и соблазнительнее расстаться с ней?

Ответ был очевиден, как только я подумал об этом.

— Неужели меня так легко прочитать? — тихо спросил я себя.