— Неужели поедете? — спросил подслеповатый трактирщик, бывший солдат, опираясь на кривой деревянный костыль. — Остались бы до завтра. Гроза вон собирается. Чуете, тянет?

Новиков вдохнул поглубже. Действительно, в воздухе повеяло холодной свежестью. Кажется, трактирщик прав — собиралась первая в этом году весенняя гроза. И в том, что лучше бы пересидеть, трактирщик тоже прав. Только вот Новиков и так уже опоздал. Скоро вообще все сроки выйдут, и ему не в часть придётся ехать, а в тюрьму. В кандалах. Надо же было так проштрафиться.

«И ин тя пояшет и ведёт, аможе не хощещи», — пронеслось в мыслях.

— Нет, поеду, — вздохнул Новиков, глядя, как здоровенный парень седлал Орлика. Коня подковали, да и хромать он перестал. Ни одного повода время потянуть.

— Как знаете, барин. — Трактирщик потёр рукавом лоб. — Только вы уж это, в обход езжайте. Не то забредёте в Мёртвый лес да и сгинете. Там нечисть хороводы водит, и люди напрочь пропадают. Бают, туда только баронесса гулять ходит, да и то вглубь не залазит.

— Кто? — усмехнулся Новиков. — Какая ещё баронесса?

— Как — какая? — удивлённо округлил глаза трактирщик. — Вы разве не слыхали? Дочка барона энтого, как бишь… забыл. Немчина какая-то. Он её за что-то там невзлюбил да и выгнал. Ведьма, бают. Мертвецов оживляет, с птицами говорить умеет. Ветер заклинает. Поселил, значит, барон её за речкой, как раз где Мёртвый лес, а дальше — Пустошь. Вот где страх-то. Там, бают, никаких законов нет — ни людских, ни божьих. Этот барон думал, она там и сгинет, ан нет. Прижилась, бают. Чёрная баронесса. Теперь она там власть. Не смотри, что баба.

По небу гулко раскатился гром, явно предвещающий буйство стихии. Трактирщик живо трижды перекрестился, бормоча про «свят-свят-свят» и слишком раннюю весну. Его помощник подвёл Орлика, понуро опустившего голову.

— Во, даже коняга ехать не хочет, — указал на Орлика трактирщик. — И правильно.

— Поеду, — в который раз вздохнул Новиков. — Спасибо за постой.

— Ну, как знаете. Езжайте, ваше благородие, раз решили. Доброй дороги.

Новиков выехал за ворота трактира, хозяин махнул ему на прощание шапкой и скрылся за массивной деревянной створкой. По небу снова словно огромная колесница пронеслась. Что-то Новикова сегодня тянуло на библейские сюжеты.

Орлик чуть поупирался, но артачиться всё же не решился и застучал подковами по тракту. В домиках отдалённых деревень гасли слабые огоньки окон. Грозу все чуют и запирают ставни и ворота. А Новикову, если он ещё хочет остаться каким-никаким офицером, придётся нырять в планиду и ехать в часть, что квартировала как раз за Пустошью. Если по тракту — ничего особенного, к утру можно уже и на место прибыть. А вот если потеряться в буре да свернуть не туда… Даже думать об этом не хочется. Лучше уж сразу в солдаты или в острог. Или не лучше.

Это он так, для виду посмеивался над местными слухами. Офицер царской армии как-никак. А вот выехал в ночь за ворота да припустил по пустому тракту, которого в весенней ночи и не видать толком, так сразу все поверья как живые стали.

Глухой перестук копыт Орлика утонул в размашистом клокотании грома, наполнившего, казалось, весь мир. В лицо рванул ветер, пришлось поднять воротник и прикрыться от острых пылинок, коловших кожу и забивавших рот и глаза. Орлик споткнулся и закрутился на месте. Видимо, и ему в глаза забился поднятый бурей в воздух мусор.

Кое-как удержавшись в седле, Новиков в который раз посетовал на свою недальновидность и неумение решать споры миром. У полосатого столбика он свернул налево и помчал дальше. В общем-то, если поторопиться, то можно добраться до мелкой деревеньки, что как раз по пути, недалеко от Мёртвого леса, и там остаться на ночь.

Только вот деревеньки что-то не видать. Кругом — что чернила разлились. Да ещё ветер воет, а молний отчего-то всё нет. Хоть бы на миг всё осветилось, а то неясно, что где.

Молния так и не сверкнула, зато полил холодный дождь. Ну, он по крайней мере пыль прибьёт. И за ворот воды наплещет. Придержав коня, Новиков оправил мундир. Да что ж его всё заносит куда-то не туда.

Окружающий мир растекался и распадался на частицы, мчащиеся в бесконечных холодных вихрях. Кое-как Новиков добрался до лесочка. Отчаянно надеясь, что это не тот самый Мёртвый лес, поехал по широкой тропинке. Ветер гнул тонкие деревца, а старые корабельные сосны скрипели и шумели кронами в расплывчатой мгле над головой.

Скоро ветер ослабел, а дождь хоть так и хлестал ледяными струями по лицу, но уже не лил как из ведра. Только вот выход из леса всё не находился. Тропинка так и плутала среди сосен, спускаясь в овражки и забегая на холмы.

Внезапно ветер и дождь разом утихли, на тёмном небе возникла кособокая луна, сделав лес иссиня-изумрудным с перламутровыми переливами. Новиков ещё долго брёл по дорожке, но наконец деревья стали редеть, между ними показалось широкое пространство. Наверное, где-то там, за кромкой леса деревенька.

Слева возник непонятный звук — будто муха попала в банку. Что-то щебетало и трещало. Вдруг откуда-то появился летающий острый комок. Он метался между деревьями, натыкаясь на ветки. Новиков не сразу понял, что это какая-то мелкая птичка будто потерялась в пространстве. Она бессмысленно шныряла в воздухе, потом понеслась прямо на него. Он отмахнулся, как от большого насекомого, птица отлетела в сторону, но потом вернулась и врезалась в голову Орлика, тот от неожиданности резко дёрнулся, взбрыкнул, мокрые вожжи выскользнули из рук Новикова, и он полетел спиной вниз.

Глухой удар, голову и плечо пронзила боль, вспышкой ослепив сознание. И мир померк.

Новиков очнулся от ржания Орлика и глухого перестука копыт где-то поблизости. Отчего-то удары подков о землю отдавались внутри, болезненным эхо разносясь по телу.

— Ну, иди сюда, — произносил какой-то голос, будто кошку подзывал. — Иди, не бойся. Ты чьих будешь, а?

Орлик громко фыркнул и снова затопал вокруг Новикова.

— Ну, иди… Эвокак. Ваше благородие, ты живой, что ль?

Рядом с Новиковым возникли пыльные сапоги. Затем его сильно потянуло за больную руку, отчего из горла сам собой вышел протяжный крик.

— Прощенья просим. — Сапоги подошли с другой стороны.

Наконец Новикову помогли сесть, но мир быстро завращался, так что пришлось сдержать горькую рвоту.

— Чтойто тут? — спросил новый хрипловатый голос.

— Да вот. С коня, поди, упал. Кто ж в такую-то бурю в лес-то лезет. Не местный, поди.

За спиной Новикова всё топал Орлик, а сам поручик никак не мог нормально открыть глаза — их будто песком забило.

— Вы кто будете? — отчётливо спросили над ухом.

— Поручик Новиков, еду в расположение полка…

Над ухом раздалось понимающее мычание.

— Как тебя сюда-то занесло, — шёпотом произнёс обладатель сапог, видимо, думая, что его не слышат.

— Мартын! Смотри! — закричал первый голос, но теперь отдалённо. — Опять! Опять!

Новиков наконец смог кое-как проморгаться и увидеть, как мужик в сапогах и простом сюртуке с картузом широкими шагами отходил в сторону.

— Вона! Опять! — продолжал голосить кто-то второй. Тоже мужик, похожий на приказчика, но попроще — в рубахе и жилетке. — Так может, это он и есть! Убивец!

Мартын вернулся к Новикову и вздёрнул его на ноги, так что по всему телу пронеслась стрела боли, и в глазах снова потемнело.

— Ты кто таков? — рычал ему в ухо Мартын. — Ну! Отвечай!

Новиков попытался снова назвать своё имя, но его смачно вырвало прямо на сапоги Мартыну.

— Ну я тебя, — процедил Мартын, но что он там собирался сделать, Новиков так и не узнал, потому что ноги подкосились, и он больно шлёпнулся на твёрдую землю.

— Погоди, погоди, — рассудительно произнёс хрипловатый голос. — А ну, как не тот. Давай-ка свезём его в имение. Пусть барыня с ним разбирается. И эту надоть взять.

Новикова с двух сторон вздёрнули на ноги, отчего правую половину тела снова прострелило. Стоять сам он не смог, так что его просто поволокли куда-то. Кажется, за спиной перебирал копытами Орлик.

— Фу, эка гадость, — бормотал кто-то. Кажется, Мартын. — Трепыхается ещё.

— Да сверни ты ей шею, шоб не мучилась. Животина всёж-таки, божия тварь как-никак.

Новикова вытащили на открытое место, где его сразу ослепило яркое солнце и снова затошнило. Потом приподняло и бросило. Наконец Новиков плюхнулся на что-то твёрдое, пахнущее сеном.

— Лежи там спокойно, ваше благородие, да не дёргайся. Разберёмся.

Щёлкнули вожжи, кто-то причмокнул, и под Новиковым жёстко зашевелилась повозка. Орлик послушно топал следом, даже не привязанный, шёл за хозяином. Глядя на чёрную гладкую морду коня и медленно плывущие с разных сторон серые деревья, Новиков всё пытался уложить в уме события прошедшей ночи и хотя бы примерно понять, куда он попал и что с ним происходило. Увы, мысли растекались, как жидкая подлива по тарелке. Единственное, что он сумел-таки разуметь, это то, что он упал с коня и расшибся. И кто-то угрожал ему каким-то разбирательством.

Несколько раз Новиков проваливался в тугую мглу и выныривал обратно, чтобы снова увидеть лазурное весеннее небо, ещё не распустившиеся деревца и морду Орлика, услышать плеск реки и щебетание птиц. Что-то с ними связано, с этими птицами… что-то плохое.

Наконец послышалась разноголосица, что бывает в деревнях или больших имениях. Запахало деревом, холстами, дымом печных труб. Значит, Новикова уже доставили… куда там они собирались.

Повозка остановилась, вокруг зазвучали шаги. Новиков пытался подняться, но правая рука напрочь отказывалась слушаться, при каждом движении простреливая болью плечо аж до головы.

— В лесу нашли, — отчитывался Мартын перед кем-то. — Он, видать, с коня упал, а это рядом валялось. Мож, это он и есть убивец?

Кажется, рядом кто-то появился, но Новиков никак не мог повернуться, чтобы нормально рассмотреть, кто пришёл.

— Вряд ли, — после паузы произнёс женский голос. — Как он с такой рукой мог всё это натворить.

— Так натворил, да дёру. Потом уж свалился.

— А птица рядом осталась?

— Так они, когда слепые, летают туда-сюда.

— Тогда и безобразие бы рядом нашлось. Оно нашлось? — продолжала спокойно спрашивать женщина.

— Нет пока, — признал Мартын. — Я людей с собаками отправил.

— Правильно, — безразлично похвалил женский голос. — Доктор где?

— Где, — фыркнул Мартын. — Всё там же. Который день уж не просыхает.

— Пьяница проклятый, — процедил женский голос. — Ладно. Прикажи коня накормить да почистить, а этого — в комнаты.

— А если…

— Виноват — так ответит. А невиновного что казнить.

Орлика, кажется, увели, а самого Новикова стащили с повозки и повели в светлые, хорошо обставленные комнаты, где усадили на диван. Откуда-то доносилось птичье щебетанье.

Скоро появилась невысокая субтильная молодая женщина в сером платье, фартуке и нарукавниках, как у Сестёр милосердия.

— Так кто вы такой будете? — спросила женщина, поставив на стол небольшой саквояжик.

— Поручик Новиков. Прибыл в расположение полка.

— И бумаги имеются? — спросила женщина, становясь прямо перед Новиковым.

Он хотел было достать документ, да рука не слушалась.

— Ясно. Давайте помогу. — Женщина расстегнула мундир Новикова и стащила его так ловко, что даже больную руку не задела.

В комнату вошла грузная горничная и поставила на стол большой таз.

— Так. — Хозяйка деловито осмотрела голову Новикова, промыла рану на лбу, потом приклеила к коже что-то пахнущее травами и замотала белыми узкими бинтами. — С этим всё. Теперь снимайте рубашку.

Новиков, конечно, до сих пор плоховато понимал, что происходило, его непрестанно тошнило, но раздеваться при незнакомой даме, да ещё у неё дома… Правда, хозяйку условности, видимо, не сильно интересовали. Она с поразительной проворностью сняла с него рубашку, опять чудом не задев больную руку.

— Угу. — Произнесла дама, осмотрев плечо Новикова. — Ничего, починим. У нас часто так бывает — то мужик с воза упадёт, то рабочий с крыши. Недавно вот рыбак щуку тащил да с лодки кувыркнулся, а там мелко. Ничего, вправляем, никто не умирает.

— Вы умеете? — слабо проблеял Новиков.

— А что делать, — повела плечами дама. — Пришлось научиться. Доктор-то не просыхает. Вот, зажмите зубами.

И Новикову пришлось сжать челюстями деревянный брусочек. Хозяйка дома перекрестилась, что-то прошептала, а потом сильно дёрнула его за больную руку. Снова вспышка боли, крик, будто чужой — и всё пропало. Кажется, в него потом ещё влили что-то едкое, вроде настойки на кореньях, отчего Новиков закашлялся.

— Ничего, ваше благородие, — окал где-то рядом глубокий женский голос. — До свадьбы-то небось заживёт, завтра уж как новенький будешь.

Ночью Новиков пару раз выныривал из густой сонной мглы в полупрозрачную тьму гостиной. Лунный свет графично расчерчивал стены и потолок, откуда-то издали доносились женские голоса, выводившие мелодичные узоры.

Когда утром Новиков проснулся на диване в просторной светлой комнате, то не сразу вспомнил, где находился и как сюда попал. Красивая мебель не из дешёвых, французское окно в пол, за ним — сад и лазурное весеннее небо. Солнечные блики на вазе в центре круглого стола. Небольшие серые птички в просторной клетке. Наверное, припасены для выпуска на Благовещение.

— Проснулся, ваше благородие? — спросила из-за дверей моложавая женщина, видимо, горничная. — Так пожалуйте завтракать.

Новиков браво встал с дивана, но внезапно в голову ударило, и будто по пустому котелку гулкое эхо разнеслось. Тут он и вспомнил и вчерашнюю грозу, и как упал с Орлика, и как его в чём-то обвиняли. А ещё как ему плечо вправила красивая молодая женщина. И кто она такая? И что это вообще за место? Неужели его занесло в Пустошь? К той самой Чёрной баронессе, которую почти никто в глаза не видал, но все отчего-то до жути боятся.

Умывшись, правда, с трудом, потому что тугая повязка на плече свободно двигаться не давала, Новиков вышел к завтраку в ещё одну просторную гостиную. Да уж, дом у этой барыни — загляденье.

— Доброе утро, господин поручик, — произнесла темноволосая женщина в синем платье, сидевшая у самовара за столом. И сделала приглашающий жест: — Прошу вас.

— Благодарю. — Новиков не торопился садиться за стол. — С кем имею честь беседовать?

— Евдокия Шварцстрем. Чёрная баронесса, если вам будет угодно. — И дама бледно усмехнулась.

— Поручик Новиков. Иван Алексеич. — И Новиков привычно коротко поклонился.

— Весьма польщена, — отчего-то съязвила баронесса. — Так вы будете завтракать?

— Разве меня больше ни в чём не обвиняют? — решил заранее определить своё положение Новиков.

— Я справилась в полку, командование дало вам рекомендацию. И неделю отпуска по здоровью. — Тут дама указала чёрным взглядом на повязки Новикова. — Садитесь. Чай стынет.

Новиков наконец отважился усесться за стол. Горничная мигом поставила перед ним тарелку с кашей. Есть пришлось левой рукой, так что Новиков порадовался, что ему ещё и салфетку постелили. Пока Новиков стыдился капающей на салфетку каши, баронесса безразлично смотрела в одну точку, тонкими бледными пальцами подпирая подбородок.

Когда подали пирог с прошлогодними яблоками, Новиков отважился спросить:

— Госпожа баронесса, в чём меня всё-таки подозревали?

Хозяйка несколько секунд буравила Новикова угольным взглядом, отчего ему стало не по себе. Потом всё же соизволила ответить:

— В наших краях, господин поручик, завёлся убивец. Полгода уже в лесах девочек находим. Иногда даже узнать не получается, кто такова. Режет, что свиную кожу на ремни.

Новиков чуть не поперхнулся чаем. Он и на службе всякое видал, и много чего слыхал за разговорами. Но чтобы вот так, просто за чаем, да спокойно, как на светской беседе, про убийства детей рассказывали? Кажется, такого ещё не бывало.

— И каждый раз, как дети пропадают, находят живых ещё птиц с выколотыми глазами, — продолжала баронесса. — И рядом с вами давеча такую птицу увидали. Вот на вас и подумали, вы уж не сердитесь.

— Птицу увидали, а…? — произнести это вслух оказалось не просто.

— Утром принесли, — опустила взгляд баронесса. — Дочка бортника. Ей всего двенадцать было.

Новиков молчал. С одной стороны, хорошо, что его личность подтвердили, что документы в порядке, и на него теперь не думают. С другой — знать, что где-то совсем рядом бродит убивец детей, страшно.

— Госпожа баронесса, — медленно проговорил Новиков, подбирая слова. — Вы меня очень выручили с рукой, да и вообще… В общем, если позволите, я бы во время своего отпуска попытался вам помочь в поисках этого убивца. Если не возражаете.

— Отчего же. Не возражаю, — чуть удивлённо произнесла баронесса. — Мы уж куда только не писали, что бы нам хоть жандарма, хоть следователя прислали. Никто не хочет сюда ехать. Мол, сами разбирайтесь. Никто же точно не знает, что случилось. Может, зверь какой орудует.

— Доктор девочку уже осмотрел?

Баронесса в ответ только повела глазами.

— Ясно. Спит беспробудно. Давайте, хоть я посмотрю.

Бортникова дочка лежала в маленькой тёмной бане, за околицей усадьбы у круглого чёрного пруда с утками и лебедями. Баронесса сама вызвалась сопроводить Новикова, она смело вошла в мыльню и расставила по углам свечи, что принесла с собой.

На широкой лавке, выдвинутой в центр комнатушки, разместили нечто небольшое, накрытое простынёй, насквозь пропитанной тёмной кровью. Когда баронесса зажгла свечи, по бревенчатым стенам заплясали длинные острые тени.

— Вы останетесь? — спросил Новиков, не решаясь пока приступить к делу.

— В прошлом месяце он мою младшую горничную что тушу разделал, — жёстко произнесла Евдокия. — Сама бы с него шкуру спустила.

В этот момент что-то громко грохнуло по крыше, прямо над головами баронессы и Новикова.

— Приказчик и мужики посмотрят. А вы сюда смотрите. — И Евдокия выжидательно глянула на Новикова.

Кажется, у этой женщины силы в душе куда больше, чем у бравого поручика. Но делать-то нечего: назвался груздем — так полезай. Едва дыша, Новиков осторожно, кончиками пальцев взял простынь за уголки и потянул. От вида кровавого месива, что лежало на лавке, ком подступил к горлу. Одно острое нежелание вывалить яблочный пирог прямо на останки бедной девочки удержало поручика от рвоты и обморока.

Баронесса тем временем поднесла поближе масляную лампу. Чтобы Новикову лучше было видно этот кошмар. Мысленно поблагодарив Евдокию за услугу, Новиков старался дышать пореже, чтобы не кряхтеть от рвотных позывов.

Собрав мысли, он постарался представить, что исполосованное мясное нечто — это просто объект исследования. Как у врачей. Они же для учёбы трупы режут, разве не так? Потом живых лечат.

— Кожа порезана тонко. — Новиков наклонился поближе, силясь рассмотреть светлые лоскутки, что остались нетронутыми. — Это точно нож. Не когти и не зубы.

— Стало быть, это всё-таки человек, — спокойно произнесла баронесса. — А то уж мы на волколака грешили.

Новиков подумал, что лучше бы это был волколак, упырь, хвостатый демон, да какая угодно нечисть. Потому что нечисть сразу видно, а вот когда она в человечьем облике прячется — это скверно. Сразу не разгадаешь, а потом поздно будет.

— Только порезы и дыры, — констатировал Новиков. — Вынуть ничего не пытался. Значит, не людоед.

— И чем нам это поможет? — сухо спросила баронесса.

Новиков выпрямился и ответил вопросом на вопрос:

— А где её одежда?

— Вон там, — указала Баронесса на кучу тряпья, сваленную на низкой лавке. — Сложили что осталось.

— Ясно. Посветите-ка сюда. — Когда баронесса поднесла лампу ближе, Новиков осмотрел шею девочки. Похоже, ему не показалось. — Ни крестика, ни ладанки?

— И нижнего пояска тоже нет, — кивнула баронесса.

— А у других?

— Тоже не было. Мы сначала думали, может, потерялось. Но не у всех же.

— Стало быть, он забрал, — прошептал Новиков и вернул простыню на место, прикрыв то, что осталось от бортниковой дочки.

Подойдя к куче тряпья, Новиков левой рукой поднял то, что лежало сверху. Баронесса помогла расправить остатки заляпанного тёмными пятнами голубого платьица.

— Разрезано. И разорвано, но только с лицевой стороны, — констатировал Новиков. — Спина почти чистая. Здесь только земля. Это тоже у всех так?

Баронесса молча кивнула.

— Погодите-ка. — Новиков вернулся к телу, но простыню снимать не стал, лишь осмотрел руки с запёкшейся тёмной кровью. Быстро отошёл и снова взял платье. Рассмотрел у самой большой охапки свечей, где было светлее всего.

— Ну что? — со вздохом спросила баронесса. Судя по тону, ей казалось, что толку от поручика — как молока от кролика.

— Никакой верёвки на руках нет, — произнёс Новиков, пытаясь представить картину. — То есть, он её не связывал. Порезы и края отрывов на платье почти чистые. Стало быть, резал сначала только платье, а потом уже… кхм.

— И что? — уже не так снисходительно-надменно спросила баронесса.

— Ну, она же должна была брыкаться, я не знаю, кричать. Пытаться убежать. Неужели никто ничего не слышал?

Баронесса задумалась. Потом медленно проговорила:

— Её нашли совсем недалеко от дома. Вышла вечером ворота проверить да и пропала. Бортник, конечно, на отшибе живёт.

— Но была гроза, — договорил за Евдокию Новиков. — Да и не сразу заметили, что она не вернулась. А остальные? Кто-нибудь что-нибудь слышал? Или видел?

— Если бы так, мы бы давно его изловили, — резко произнесла баронесса. — Изворотливый, гад.

— Ладно. Как доктор проспится, вы его всё-таки попросите тело ещё раз осмотреть.

Новиков вышел в предбанник, а баронесса осталась задувать свечи. За низеньким окном дотаивали осевшие весенние сугробики и звучали голоса. Наверное, люди из имения баронессы интересовались новоприбывшим незадачливым поручиком. С чего они, кстати, взяли, что их барыня может мёртвых оживлять? Ведь если бы она действительно это умела, то и проблем бы не возникало. А, так это, наверное, из-за того, что она врачеванием сама занимается. Может, выходила кого.

Мол, неженское это дело — медицина. А если уж выучилась, то явно ведьма. У неё, может, ещё и книжки какие по анатомии есть. С картинками. Только бы не вздумала могилы раскапывать, а то неровён час сожгут ведьму-то.

Евдокия вышла в предбанник и прикрыла за собой низенькую дверь мыльни.

— А где птица? — вдруг спросил Новиков.

— Вам зачем? — немного удивлённо произнесла баронесса.

— Так, любопытно. Птиц-то почто ослеплять? Если это, конечно, убивец, а не волколак.

Евдокия пару секунд неподвижно смотрела на Новикова, потом молча вышла на улицу, где кликнула Мартына, который, похоже, всё это время околачивался вокруг бани.

— Протрезвел ли доктор? — строго спросила Евдокия, когда Мартын, сняв картуз, подошёл ближе.

— Нет, ещё барыня. Но я велел двери запереть, чтобы никто ему добавки-то не принёс.

— А птицу куда дели? — как бы между делом спросила баронесса.

— Так в лесу и закопали. Как вы велели.

— По крыше бани кто лазил?

— Никто, — завертел головой Мартын.

— Ладно. Всё, поди.

Мартын коротко поклонился, надел картуз, хмуро глянул на Новикова и зашагал прочь от бани. Новиков и баронесса медленно двинулись следом за приказчиком.

— Ну и что вы скажете? — наконец спросила баронесса.

— Скажу, что надо убивца изловить, и как можно скорее. А то он у вас тут всех девиц перережет.

Дальше некоторое время шли молча. Потом Евдокия медленно произнесла:

— Оставайтесь пока у меня в усадьбе. До конца отпуска. И вам здоровье поправить надо, и мне спокойнее будет.

— Благодарю вас, баронесса, — вежливо произнёс Новиков, стараясь не слишком-то показывать восторг, ликовавший внутри. И в полк ехать пока не нужно, и разместиться можно со всеми удобствами, а не в каком-нибудь унылом обшарпанном постоялом дворе, кишащем тараканами и клопами.

Правда, отдохнуть как на курорте всё равно не вышло, да Новиков на это особенно и не рассчитывал. На следующий день после обедни он вместе с местным людом отправился на отпевание бортниковой дочки.

Небольшой гроб с телом, полностью накрытым простынкой, стоял посреди тёмной деревянной церкви, пропахшей ладаном. Даже сейчас, в полдень, помещение было сумрачным и давящим. Явилась и баронесса, в чёрном платье и вуали, стояла, держа в руках свечу и ветку с разноцветными лентами. Чудно, но и все остальные женщины пришли на отпевание с такими же «орудиями».

Поп, древний сгорбленный старичок, выводил стихиры на удивление приятным голосом, ходя вокруг гроба и звеня сладко дымящим кадилом. Новиков изо всех сил старался не зевать, хотя у него голова до сих пор кружилась после падения.

Кажется, Новиков так и уснул стоя, потому что когда в маленькое оконце что-то громко стукнуло, он проснулся и резко дёрнулся, отчего болью отозвалось плечо. Все стоявшие в церкви хором повернулись влево. Старичок-священник так и замер с дымящим кадилом, медленно качающимся в руке.

Новиков первым вышел на улицу, за ним Мартын, на ходу натягивающий картуз. Так и держась друг от друга шагах в трёх, они быстро пошли вокруг церковки. И точно — на земле, возле бревенчатой стены, зарастающей тёмным мхом, трепыхалась, выворачивая сломанные крылья, птица.

За спиной Новикова резко вздохнула какая-то женщина. Обернувшись, он увидел, как она прикрыла рот кончиком платка, завязанного под подбородком. К ней подходили и другие, зажимающие себе рты руками, чтобы не начать голосить на всю округу.

— Ну-ка, подите. — Мимо женщин протиснулась баронесса. — Мартын, убери людей.

Пока Мартын отгонял ненужных зрителей, расставив руки, Новиков рассматривал умирающую птицу. Небольшая пташка, отчаянно пыталась не то встать на лапки, не то взлететь. Только вот глазки у неё оказались выколоты, а крылья и шея поломаны, видимо, от удара о церковное окошко, а может, и ещё обо что. Так она и кувыркалась, несчастная, опираясь на растопыренные перья.

— Да добейте её, чтоб не мучилась, — тихо произнесла баронесса.

Очевидно, сие неприятное задание было адресовано самому Новикову. Только вот у него возникла странная мысль. А не видел ли он такую птицу раньше. Новиков поймал птичку и, прижав ей крылья, поднялся на ноги.

— Госпожа баронесса, — тихо произнёс Новиков. — Не ваша ли это птица? Из тех, что в клетках ждут Благовещения?

Баронесса короткий миг смотрела на поручика, потом уставилась на птицу, которую он сжимал в руке. Затем молча сунула свою ветку с лентами какой-то женщине и быстро двинулась к усадьбе, что виднелась с холма.

К Новикову же подошёл Мартын и, посмеиваясь, уставился на птицу в его кулаке. Так и стоял, засунув пальцы за ремень и таращился в ожидании. Ему-то не впервой изувеченным птичкам шеи крутить. Новиков же отвернулся к церковной стене, вдохнул поглубже, мысленно перекрестился. Сжал птицу правой рукой. Господи, да у неё сердечко бьётся.

— Давай, ваше благородие, не тяни, — лениво раздалось за спиной. — Нам ещё девицу искать.

Прикрыв глаза, Новиков резко свернул птице шею, она дёрнулась и обмякла.

— Вот и славно. Давай сюда, я прикопаю. — Мартын выдернул птичью тушку из руки Новикова и зашагал прочь от церкви.

Сам же Новиков пару минут просто стоял на холме, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться. Мелочь какая, а душно, будто ему нутро вывернули. Ну, убивец, только попадись. Самому шею сверну.

Новиков продышался и стал быстро спускаться с холма к усадьбе. Уже у ворот встретился с побледневшей баронессой.

— Вы правы, господин поручик, — сквозь зубы процедила Евдокия. — В одной клетке птицы не хватает.

— А клетка? — быстро уточнил Новиков.

— Заперта.

— Надо узнать, кто входил в усадьбу…

— Без толку, — перебила поручика баронесса. — Тут всё утро народ сновал туда-сюда. И клетки никто специально не проверял. Надо идти девицу искать.

Всем было ясно, что тело лежало где-то поблизости, раз птичку вынули из барской клетки.

И точно — исполосованная девочка нашлась прямо на кромке Мёртвого леса.

Когда тело уже привычно отнесли в баню, Мартын с издёвочкой пригласил Новикова осмотреть труп, потому что доктор, как узнал про очередную птичку, так снова запил.

— Что же он творит, изверг, — не удержался Новиков, рассматривая изрезанное платьице. — Чья девочка-то?

— Есть тут одна вдова-крестьянка, — тихо произнесла баронесса, поднося свечи. — Так доктор с ней эту девочку и прижил.

— Разве он не женат?

— Женат, — просто ответила баронесса. — Теперь вообще не просохнет, как узнает. А вдову-то жаль, хорошая женщина, работящая.

Новиков только шумно выдохнул. Опустив взгляд, заметил кое-что.

— Госпожа баронесса, будьте добры лампу. — Когда стало чуть светлее, Новиков осторожно разжал измазанные кровью пальчики. — Смотрите-ка.

На ладони Новикова оказалось что-то вроде клочка бумаги.

— Пойдёмте в дом, — произнесла баронесса и накинула на тело простыню, по которой растекались огромные алые пятна.

В усадьбе Новиков и баронесса действительно рассмотрели маленький кусочек бумаги или чего-то подобного, причём под багровой кровью на нём ещё и проступила какая-то закорючка. Но сколько ни пытались Новиков и Евдокия отмыть клочок, ничего не вышло — закорюка лишь расползалась, а бумага скатывалась комочками.

Удивительно, но баронесса впервые с приезда Новикова оказалась не права — доктор не то что не напился до смерти, а напротив, протрезвел. Долго плакал в бане, как шептались дворовые бабы, а потом пришёл в дом, чтобы осмотреть самого Новикова. Глаза у доктора покраснели и опухли, сам он выглядел так, будто от лешего отбивался — помятый и измученный.

Повязку с головы Новикова доктор разрешил снять, а плечо снова перевязал. Ужинать отказался, лишь коротко поклонился и ушёл домой, даже не дослушав сочувственных слов баронессы.

— Разве у него нет законных детей? — спросил Новиков, в который раз осматривая просушенную и протёртую бумажку из кулачка докторовой дочки.

— Есть, — произнесла баронесса, стоявшая у окна и смотревшая на чёрную весеннюю ночь. — Только не любит он их. Потому и пьёт. А как протрезвеет — так жену бьёт, а детей по избе гоняет. Она ко мне иногда приходит, я у неё кружева покупаю. Несчастные люди.

— Что ж он не разведётся, — пробормотал Новиков.

— Здесь уезд, не столица. Тут нравы строже. Развестись-то трудно: архиерей не одобрит, а по судам ездить долго да дорого. Разрешение на брак со вдовой точно не дадут. А сожительство — дело грешное. Соседи от домов откажут. Да и законных детей содержать всё равно придётся.

Новиков сидел в кресле, прикрыв глаза, и скрёб бровь. Перед мыслями крутились кровавые простыни, доктор с опухшими веками и трясущимися руками, незнакомые дети, вдова, докторский саквояж, склянки с микстурами, разводные письма, плачущие женщины, ветки с лентами, слепые птицы.

Так. Новиков вскинулся. Что-то полезное же промелькнуло. Что-то, что он видел, и что важно… Вот оно.

— Склянки, — чётко произнёс Новиков.

— Что — склянки? — повернулась к нему баронесса.

— У доктора много склянок с лекарствами, — медленно проговаривал Новиков то, что проносилось перед мысленным взором. — На них есть бумажные ярлычки.

— Быть этого не может, — прошептала баронесса, подходя ближе. — Это же его дочка.

— Ну, он мог кому-то это лекарство отдать, — признал Новиков и внезапно почувствовал азарт. — Надо проверить.

— И как же? — подозрительно спросила Евдокия.

— Вот что. — Новиков поднялся и зашагал туда-сюда по комнате. — Надо, чтобы доктора кто-то подпоил. А как он уснёт, так мы придём да проверим все его склянки.

Баронесса постояла молча, будто прикидывая, насколько версия полузнакомого ушибленного поручика состоятельна. Потом вышла и кликнула горничную. Кажется, прозвучало имя Мартына. Видимо, именно приказчику предстояло напоить доктора, чтобы Новиков потом покопался в его вещах.

Часа через два к Новикову и баронессе, сидевшим в гостиной за столом с остывшим уже самоваром, прибежала молоденькая горничная.

— Мартын велел передать, что всё сделано, — запыхавшись, произнесла девица.

Новиков быстро направился к выходу и уже в дверях понял, что баронесса, кажется, намеревалась составить ему компанию — она уже надела тёмно-синюю шляпу и такой же плащ.

— Баронесса, мне думается…

— Пойду, — жёстко произнесла Евдокия.

Спорить с решительно настроенной дамой Новиков не решился, лишь открыл для неё дверь. Коляску запрягать не стали — так и двинулись пешком по широкой дороге, от усадьбы к небольшой деревеньке, сверкающей в ночи тёплыми огоньками. Добротный дом доктора стоял в самом центре, окружённый не распустившимся ещё садом.

Со скрипом отворилась калитка, и в ночи проступила большая тень лохматой головы Мартына. Он поманил Новикова и баронессу и пропустил их в сад.

— Дрыхнет, — икнув, произнёс Мартын, от которого разило водкой и ещё чем-то вроде солёной капусты.

Новиков первым прошёл по тёмной дорожке и оказался в избе. В сплошной мгле он кое-как, держась за стены, поднялся по ступенькам. Откуда-то доносился приглушённый женский голос. Решив не пугать жену лекаря раньше времени, Новиков и Евдокия просто прошли куда указал Мартын.

Доктор спал в тесной комнатке, сидя за столом и уткнувшись лбом в сложенные руки. Рядом на обшарпанной деревянной этажерке лежал приоткрытый саквояж. Туда первым делом и заглянул Новиков, но ничего интересного в чемоданчике не нашлось — обычный докторский набор.

— Чего мы ищем-то? — громким шёпотом спросил Мартын.

— Склянки, — просвистела баронесса. — Только тихо.

Мартын в ответ лишь громко икнул. Полки, шкафчики, кругом пыль и что-то вроде рассыпанной земли.

— Вона, — прохрипел откуда-то Мартын.

Новиков и баронесса подошли к шкафу, за дверками которого на полках выстроились рядами разномастные бутылочки и пузырёчки. Вдвоём, пока Мартын караулил дверь, Новиков и Евдокия с разных сторон аккуратно вынимали и рассматривали склянки.

— Вот она. — Баронесса показала Новикову бутылочку с бумажным ярлычком, от которого был оторван небольшой кусок.

Что там было написано кривым докторским почерком, разобрать не вышло, однако когда Новиков приложил найденный в кулачке девочки обрывок к оставшейся бумажке, то линия отрыва совпала идеально.

— Это он, — прошептала баронесса, оборачиваясь на спящего доктора.

— И как бумажка в руке-то оказалась. — Новиков задумался. Кажется, картинка сложилась. — Только если там какое-то сильное снотворное. Он мог заставить её выпить эту микстуру, а она успела схватить его за руку и оторвать кусок бумажки.

— Свою дочь убил. Изверг, — прошипела баронесса. Потом громко произнесла: — Мартын, а ну буди его.

Чтобы привести доктора в чувство, его пришлось тащить во двор и окатывать колодезной водой. Пока Мартын возился с лекарем на улице, Новиков с лампой продолжал осматривать дом. Бедненько и не очень чисто. Только кто он такой, чтобы судить. И всё равно не верилось, чтобы лекарь своего ребёнка со свету сжил.

— Скажите, он микстуры сам мешал? — спросил Новиков у жены доктора, которая бесшумно следовала за ним по пятам, как привидение.

— Было дело, — наконец произнесла тощая женщина, кутаясь в старую шаль. — Чтобы боль снимать. Глотнёшь — и полегчает. Спать можно. Я грешным делом иногда к нему в шкап и саквояж-то лазила, когда совсем невмоготу было.

— Вы больны? — спросил Новиков, освещая лампой полки с книгами.

— Не так уж. — Жена доктора кашлянула. — Только когда он напьётся, да потом… — Она снова закашлялась.

Новиков и так понял, что она имела в виду.

— А где он свои микстуры мешал?

— Так в подполе. Показать?

Новиков следом за женой врача двинулся по тёмному коридору.

— Он всё искал средство, чтобы совсем больно-то не было, — через плечо рассказывала докторша. — Мешал всякие порошки да водички. Сам, бывало, глотал. Для опыта. Ну, и чтобы тоже боль унять. Хлебнёт да дрыхнет потом два дни.

— А у него что болело? — спросил Новиков, осторожно спускаясь по скрипучей деревянной лестнице в тёмный подпол.

— Говорил, что душа, — с горечью в голосе произнесла жена доктора. — Только думается мне, у него её отродясь не было, души-то.

Новиков снова промолчал. Если это действительно доктор охотился за девчонками да птиц ослеплял, то его супруга права. Нет у такого человека души. Да и человек ли.

И жену колотил почём зря. У неё и на лице заживающие синяки, и руки разбиты, а ведь она кружевница. Зверь, а не человек.

Лампа Новикова выхватила оранжевым световым шаром добротный деревянный стол, на нём аптекарские весы и целую россыпь баночек и скляночек с порошками и жидкостями. Книга со столбиками цифр и какими-то мудрёными формулами, перья. Закопченная лампа, оплавленные свечи.

— Как он тут работал-то? Темно же. — Новиков выпрямился, макушкой чуть не доставая до низкого потолка.

— Оконце ж есть, — указал куда-то во тьму жена доктора.

Новиков вздохнул и чуть не закашлялся от пыли. Прошёл кругом по помещению, лампой освещая старые сундуки, ящики, сваленное тряпьё. Тряпье. Новиков вернулся назад. Пересмотрел пару грязных простыней и наволочек. Чем-то они напоминали разрезанные девичьи платьица. А где тогда пояски и крестики?

Быстро осмотрев подпол, Новиков вернулся к докторскому столу. Под стопкой книг нашлась довольно большая резная шкатулка. Осторожно приоткрыв её, Новиков поднёс лампу поближе. И точно — внутри, свёрнутые в кольца, лежали нательные пояски и несколько верёвочек с крестиками и ладанками. Жена доктора, подойдя ближе, беззвучно выдохнула, краем шали прикрыв рот. Точно так же делали женщины у церкви, когда… Новиков поставил лампу на стол и провёл здоровой рукой по лицу.

— Пошли наверх. — Новиков отдал свою лампу жене доктора, а сам кое-как подхватил шкатулку со стола.

Ночью они вместе с баронессой пересчитывали пояски, что нашлись в коробке.

— Одиннадцать. — Евдокия опёрлась локтем на ручку кресла и потёрла лоб. — А мы только восьмерых находили. Птиц, правда, было больше, но мы тогда ещё не знали, что к чему.

— При чём здесь вообще птицы? — У Новикова всё плыло перед глазами. — Да, а что за настойку вы мне тогда дали? Когда руку вправили? Это от доктора?

— Нет, это наше семейное. На травах.

— А доктор своими снадобьями девиц поил, — пробормотал Новиков, выглядывая в большое французское окно. — Потому они и не кричали, и не брыкались. Только одна его смогла схватить, бумажку оторвала.

— Его дочь, заметьте.

— Он хоть что-нибудь сказал? — Новиков всматривался в кромешную мглу за окном. Откуда-то доносились не то вопли, не то крики.

— Не помнит ничего. — Баронесса подошла и встала рядом. — Якобы сам эти микстуры глушил, да так, что память отшибало. Может, он в беспамятстве всё это творил?

— Даже если так. Завтра же сдадим его жандармам. — Новиков прислушался. Кажется, до завтра доктор не доживёт. — Его что, вытащили из подвала?

Новиков открыл было окно, но баронесса быстро захлопнула створку.

— Это же самосуд! — Новиков не решался идти напролом.

— Вы же сами всё видели, — цедила баронесса, глядя на Новикова огромными чёрными глазищами. — Детей резал. Детей! Да ещё свою дочку.

Новиков опустил руку. Судя по оранжевым всполохам во тьме и галдящим голосам, совсем недалеко местный люд готовился призвать убивца к ответу. Если, конечно, это доктор убивец. А кто ещё. Микстуры, обрывок ярлычка. Пояски, крестики. Птицы. Да причём здесь птицы!

Новиков резко открыл окно и выбежал на веранду. Помчался через двор на голоса. За усадьбой небо светилось сизо-оранжевым. Люди с факелами стекались к пустырю за крайними деревенскими домами. Мужики с каменным лицами и бледные женщины решительно топали туда, где на круглой полянке рос высоченный дуб с голыми ещё ветвями. Кто-то приладил к одной из них верёвку с петлёй на конце, а внизу уже установили бочонок. Верёвка колыхалась на весеннем ветру, похожая на местную обрядовую похоронную ленточку.

— А ну, шагай! — Несколько мужиков волокли к дереву связанного доктора, который даже не сопротивлялся.

Гудящая толпа окружила плаху, здоровенное дерево выделялось ломаными линиями на фоне светлеющего неба.

— Отставить! — прокричал Новиков, подбегая к пустырю. На него разом обернулось несколько десятков лиц. — Отставить!

В грудь больно ударило, и Новиков с размаху опрокинулся на спину, так что всё тело гулко дрогнуло.

— Лежи, ваше благородие, да не выпрыгивай. Целее будешь, — процедил мужской голос над головой. Кажется, это Мартын его приложил.

Новиков кое-как перекатился на бок, в руку тут же отдало острой болью.

— Так нельзя. Нельзя, — сипел Новиков, кое-как поднимаясь на ноги. По загривку снова вдарило. Новиков больно плюхнулся на колени, но снова упрямо вставал.

Доктора уже дотащили до дуба, но ноги убивца уже не держали, поэтому поставить его на бочонок никак не получалось.

— И ин пояшет тя и ведёт, аможе не хощещи, — прошептал кто-то совсем рядом.

Новиков осмотрелся. Кажется, на него вообще никто не обращал внимания, все смотрели, как двое мужиков поддерживали врача, криво стоявшего на бочонке, а третий вытягивал верёвку с петлёй. Ну и ладно. Зверю — звериная… Да ведь человек же. Тем более что… Господи, да как Новиков сразу на это внимания не обратил.

— Стойте! — прокричал Новиков, кое-как ковыляя к плахе. — Это не он! Другой — убивец!

— Эк ты разошёлся, ваше благородие! — Это вышел вперёд Мартын, недобро улыбаясь и вытаскивая из-за пояса плеть. — Сам ведь его изловил, а теперь на попятный?

— Это не он убивал, — уже слабее произнёс Новиков, вдруг поняв, что верёвок у местных хватит и на двоих. — Я так думаю.

— А кто тогда? — притворно кротко спросил Мартын, щёлкая плетью.

— Я сейчас. — Новиков, хромая, обошёл бочонок, где доктора, уже с петлёй на шее, с двух сторон поддерживали мужики.

Чуть не вскрикнув от боли, Новиков встал на цыпочки и рассмотрел-таки связанные докторские руки. Всё верно — ни одной свежей царапины. А ведь его дочка оторвала клочок бумажки, значит, скребла ногтями по рукам убивца. Разве что он был в перчатках, да свиной кожи или ниток под ногтями девчонки не нашлось.

Новикова схватили за шкирку и швырнули спиной в толстый дубовый ствол. От удара затылком перед глазами потемнело и поплыло, ноги обмякли. Новиков как в тумане видел верёвку, качающийся бочонок, кособокую фигуру доктора.

— Это не он, — почти беззвучно шептал Новиков. — Не он.

Между чёрными силуэтами местных скользили маленькие светлые фигурки, будто бы в платьицах. В руках держали ветви с лентами. Местный поминально-похоронный обычай, как рассказывала баронесса. Чёрная баронесса-то совсем и не злая. Мертвецов не оживляет, птичий язык не разумеет. Так вот же! Всё же просто! Птиц ослепляли, чтобы они никому ничего не напели. Бред какой.

Вдруг всё затихло, и в этот миг беззвучия фигурки в белом разом хлопнули в ладошки. Бочонок упал, доктор повис, дёргаясь на верёвке. Она натянулась и лопнула, отчего врач кулем плюхнулся наземь, по которой прошла волна дрожи. Со всех сторон послышался птичий галдёж, отовсюду, хлопая крыльями, взлетали птицы. Огромные, чёрные, они носились, крича, над пустырём, нападая на орущих и размахивающих руками людей. Народ кинулся врассыпную, бросая на бегу факелы, которые медленно гасли на бестравной весенней земле.

А птицы чёрным вихрями уносились ввысь, в бирюзовое предрассветное небо. Там они кружили, волнами перетекая с одной стороны на другую. Будто огромное чёрное полотно колыхалось над Мёртвым лесом и Пустошью.

Новиков очнулся ближе к полудню. Не сразу припомнил, как его чуть не волоком доставили в усадьбу и как он отнекивался изо всех сил, не давая влить в себя баронессину микстуру. Но ведь женщина всегда победит. Особенно если нацелена кому-то помочь, пусть и против воли.

Голова гудела, но Новиков всё же слез с дивана и попросил одеваться.

— Вам бы ещё полежать. — Баронесса встретила его в гостиной с французскими окнами. — Доктор сейчас у меня во флигеле. Не сбежит. И никого к нему не пустят.

— Так надо ещё убивца изловить. — Гостиная закружилась, и Новиков прикрыл глаза, ухватившись за спинку стула. — Вернее, убивицу.

— Женщина? — недоверчиво спросил голос баронессы.

— Жена доктора. У неё руки исцарапаны. — Перед глазами Новикова, среди разноцветных пятен, проплыли бледные тощие руки, покрытые неглубокими свежими ссадинами.

— Мало ли откуда, — всё не верила Евдокия. — У неё хозяйство, да ещё рукоделия.

Она замолчала. Ясно, думала о том же, о чём и поручик Новиков: жена доктора замыслила избавиться от дочки его любовницы, а чтобы спрятать одно убийство, совершила ещё десяток. Может, от злобы, может, до предела дошла.

А может, он своими кулаками из неё весь разум выбил. Вот его жена и кромсала местных девчонок, а пояски и крестики ему в подвал подсовывала, чтобы подозрение навести. И клочок бумаги наверняка заметила, только убирать не стала. Чтобы уж наверняка его повесили. И всё бы сложилось, если бы… да если бы не сам доктор, ничего бы и не было.

— Пойдёмте, Иван Алексеич. — На плечо Новикова легла мягкая женская рука. — Надо уж разделаться с этим.

Нормально шагать Новиков пока не мог, так что Мартын довёз их с баронессой до докторского дома на коляске. Только кажется, ничего ещё не было кончено — во дворе жались друг к дружке напуганные женщины, опасливо глядя на дом, из которого доносились вой и вопли.

Первым в дом вошёл Новиков, сразу двинулся на голоса. Рядом тихо ступал Мартын, с плетью наготове. Так они добрались до спальни, откуда и нёсся женский рёв. Новиков здоровой рукой осторожно приоткрыл дверь. На полу сидела растрёпанная жена доктора, рвала на себе волосы, раскачивалась и вопила.

Новиков и Мартын вошли в комнату и сразу увидели на полу подушку, а на кровати — бледную девочку с приоткрытым ртом, стеклянными глазами смотревшую в потолок.

— Это я виновата, — рыдала докторша. — Я! Я их уморила, а теперь и мою девочку Бог прибрал! Грешница! Грешница! В аду буду гореть!

— Птицы при чём? — тихо спросил Новиков.

— Так я им говорила, мол давай птичку поймаем, — почти разумно проговорила докторша. — Чтобы на Благовещение выпустить. Но они же болтливые, эти твари. Щебечут, орут, и всё галдят. Вот я им глаза и выкалывала, чтобы не видели, как я…

Жена доктора надрывно задышала и легла на пол, подложив локоть под голову.

— Всё знают, птицы всё знают, они расскажут, — бормотала докторша. — Улетят да Боженьке в уши напоют.

— В сумасшедший дом её сволочь надо, — тихо проговорил Мартын. — Если доживёт. Вдова обрадуется. На улице ведь стоит, ждёт, когда эта выйдет.

— Вдова? — переспросил Новиков, внутри которого боролись сочувствие и отвращение. — Это любовница врача? Она здесь?

Мартын только кивнул на окно за тюлевыми занавесками. Новиков пригнулся. Действительно, в компании истеричных женщин во дворе стояла одна спокойная, бледная, в чёрном платье.

Новиков уже было выпрямился, да наклонившись, взглядом зацепил нечто неуместное. Подошёл к девочке на постели.

— Ваше благородие, ты чего? — прошептал Мартын.

Новиков наклонялся и так, и этак. Потом пальцами поддел и вытащил изо рта мёртвой девочки смятое белое пёрышко.

— Это ещё что? — громко произнёс Мартын.

— А ну прочь! — взревела докторша. — Не трожь!

Но Мартын обхватил женщину сзади ручищами, так что она бессмысленно трепыхалась, пытаясь вывернуться. Как недавно птичка в кулаке Новикова. А сам Новиков осматривался. Точно — вот же подушка на полу. Разорванная наволочка, гусиные пёрышки вываливаются из дыры.

— И чего это? — хмуро спросил Мартын.

— Девочку-то задушили. Вот этой подушкой. — Новиков поднял подушку, и от его движения на пол кучей повалились белые гусиные перья.

— Извергиня! — Мартын мощно встряхнул докторшу, так что та громко вскрикнула.

— Нет, это не она. — Новиков двинулся прочь из спальни, Мартын волок за ним ревущую докторшу.

Во дворе Новиков сразу направился к женщине в чёрном платье и молча показал ей смятое пёрышко и подушку.

— А что? — горько усмехнулась вдова, рядом с которой которой мигом образовался пустой полукруг. — Как она с моей дочкой, так и я с её.

— Как вы узнали? — спросила баронесса, переводя взгляд с пёрышка на вдову.

— А кто ещё? — спокойно спросила вдова, запахивая чёрную шаль. — Он не мог, он ведь добрый. Даже в беспамятстве от своих микстур. Только она и остаётся. Больше-то некому.

У Новикова даже руки опустились.

— Добрый?! — взревела жена врача на всю улицу. — Да нас живого места нет! Ни на мне, ни на дочках!

Но вдова в ответ лишь плюнула ей под ноги. Прямо на горку пуха, вывалившуюся из наволочки, что держал Новиков.

Через два дня вдову и жену доктора забрали прибывшие наконец жандармы. Младшую дочь доктор клялся воспитывать сам, родственникам не отдавать.

А Новиков почти оправился на настойках баронессы да на мази, которую в него дважды в день усердно втирал Мартын, бормоча что-то на местном непонятном языке.

Орлика хорошенько откормили, да и отпуск по здоровью закончился, так что Новиков седлал коня и уже почти выехал за ворота усадьбы, как рядом оказалась баронесса. Орлик, уже вовсю бивший копытом от долгого простоя, вдруг затих.

— Может, приедете как-нибудь погостить? — с улыбкой спросила баронесса. — На Благовещение птичек будем выпускать.

— Обязательно приеду, — пообещал Новиков, думая, что врёт. — Будьте здоровы.

— И вы тоже. — Баронесса тонко улыбнулась и помахала на прощание бледной рукой.

Новиков выехал за вороты усадьбы и направился с расположение полка, прочь от Пустоши и Мёртвого леса.