«Комикс» – дебютный роман Ксавье О. Холлоуэя – триллер, в котором реальность, вымысел, сон и ужас переплетаются, как змеи на голове Горгоны. Одни ведут свою игру, другие ничего не замечают. Многие сходят с ума, некоторые погибают. Кто-то обретает любовь, но есть и те, кто не может от нее избавиться.
Книга содержит нецензурную брань.
В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.
@ Xavier O. Holloway, 2025
@ ООО «Рекламное Агентство АлексВ», 2025
По обеим сторонам длинной улицы сияют небоскребы. В просвете между ними облака постепенно поглощают луну. Идет почти незаметный игольчатый дождь. Безостановочный поток машин, витрины, туристы, бродяги, уличные продавцы, музыканты.
У тротуара припаркован черный автомобиль – капотом и стеклами криво отражает свет серебряной вывески Hôtel Grand. Окно водителя открыто.
На противоположной стороне в темных подворотнях мерцают светлячки сигарет, в проеме у закрытой двери магазина на картоне лежит бездомный – рядом с ним собака.
Иногда слышны сирены с соседних улиц.
Из отеля выходит молодой мужчина: темные волосы, черное пальто, белая рубашка, развязанный галстук-бабочка, дорогие туфли. У машины открывается задняя дверь: внутри в тени женский силуэт. Мужчина улыбается, закуривает и спрашивает:
– Я надеюсь, все по плану?
– Да, он только что вернулся домой. Здание напротив, верхний этаж.
– Весь этаж занимает? Богатенький сученыш!
Мужчина садится в машину. Дверь закрывается. Водитель выбрасывает сигарету на дорогу.
В высоких окнах последнего этажа горит свет. Незаметно к звукам улицы добавляется едва различимый гул – он резко усиливается, и в тот же момент взрыв выносит из окон верхнего этажа огромные огненные клубы. Здание частично рушится, летят куски бетонных плит, листы железа, кирпичи, стекла – все это падает на прохожих, лавочки и повозки с хот-догами. Сталкиваются несколько автомобилей.
В том месте, где лежал бездомный, оглушительно визжит собака. От столбов с треском летят искры и освещают, как она ползет на передних лапах в сторону дороги.
Пассажирское окно автомобиля открывается. Появляется женская рука, сжимающая пистолет.
Выстрел.
Заводится двигатель. Стекло медленно поднимается, фары высвечивают засыпанную обломками улицу. Дождь усиливается. Автомобиль, похрустывая битыми стеклами, скрывается за ближайшим поворотом.
Большой кабинет. Готические потолки. Высокое окно с витражной окантовкой, перед ним – массивный рабочий стол. Из освещения только настольная лампа.
Рядом с лампой тускло поблескивает металлическая табличка с гравировкой «Конрад Кей Эвил». Здесь же – бумаги, папки, письменный набор, старомодный телефонный аппарат и селектор.
Тени тянутся, извиваются, переползают с пола на стену и на потолок. За столом сидит мэр Эвил – его тень искажается от движений: то она мизерная – только за спиной – то, когда он наклоняется над столом, занимает всю стену и часть потолка.
Из окна открывается шикарный вид на город – в сумеречном смоге он переливается неестественными цветами. Периодически в комнату заглядывает луч прожектора с крыши соседнего здания. Тени шарахаются от него и сразу возвращаются на прежние места.
Эвил откидывается на спинку кресла. Лампа освещает его лицо: левая сторона обычная – карий глаз, смуглая гладкая кожа, а на правой стороне часть лба, глазница, нос и угол рта скрыты титановой пластиной, повторяющей форму черепа. На месте левого глаза – красное стекло. Темные волосы зачесаны назад. Пластина и глаз тускло бликуют.
Мэр закуривает сигарету, дым густо клубится в свете прожектора. Луч исчезает за окном, а когда возвращается, Эвил нажимает кнопку на пульте и устало произносит:
– Элла, я хочу дать интервью «Герц». Желательно завтра.
– Окей.
– И еще кофе принеси.
Через пару минут раздается щелчок, открывается высокая двустворчатая дверь. В кабинет входит хорошо сложенная черноволосая женщина в строгом темно-сером брючном костюме. В руках серая картонная папка.
– Вы просили собрать информацию о новом кандидате в мэры Винни Купере.
– Спасибо, Элла.
Мэр берет папку, Элла собирается уходить.
– Обожди минутку.
Мэр встает, подходит к окну, прикуривает новую сигарету от старой. Смотрит на город и тихо произносит:
– Устал я что-то…
– Прошу прощения?
– Неважно… – Он возвращается к столу, перебирает бумаги. – Как ты думаешь, почему он приставил ко мне именно тебя?
Дым обволакивает Эвила, прожектор освещает его со спины.
– Я думаю, что…
– Что?
– Что мой профессионализм и…
– Чушь собачья! Какой профессионализм? Ты о чем? Ты мне ни в чем не помогаешь.
– Это вам так кажется… – Элла отступает к двери.
– Не думаю. Где мой кофе?
– Кофе закончился, я хотела предложить вам зеленый чай.
– Что?
– Кофе закончился…
– У меня выборы на носу, а ты мне кофе не можешь сделать?!
– Но, сэр, что я могу сделать? Кофе закончился.
– Я – мэр или кто?!!
– Вы мэр.
– Неужели ты думаешь, что мэр этого города – идиот?
– Нет.
– Если бы я захотел чай, то я бы попросил чай! Тебе ясно?!
– Да, но…
– Заткнись! Неужели в этом вонючем здании нет нормального, обычного, моего любимого марагоджипа?!
– Я поищу, сэр.
– Раньше надо было искать! Ты у меня работаешь уже чертову уйму времени, но так и не уяснила простую деталь: кофе должен быть всегда! – Эвил выдыхает и добавляет полушепотом, в конце срываясь на крик: – Чтобы сейчас, сию же минуту, вот здесь, у меня на столе, стоял марагоджип, средней прожарки и не очень горячий. Неужели я так много прошу?! Всего лишь чашку гребаного марагоджипа!
– Я поищу, сэр.
– Не «поищу», а «принесу через пять минут»!
– Принесу через пять минут, сэр!
Комнату в очередной раз прорезает свет.
– Господи Иисусе! Еще эта херь! Выясни сейчас же, какого хрена этот чертов прожектор весь вечер доводит меня до куриной слепоты! Пусть вырубят его немедленно, или я расстреляю его из своей наградной «беретты»!
– Да, сэр.
Элла поворачивается и быстро направляется к двери. Эвил орет ей вдогонку:
– Марагоджип должен быть у моего зама!
– Поняла, сэр.
Элла выбегает за дверь.
– Черт, как же я устал!
Эвил смотрит в окно, снова закуривает, падает в кресло и вяло перелистывает бумаги в папке. Прожектор выключается, но Эвил этого не замечает. Когда дверь снова щелкает, он вздрагивает. Элла заходит с подносом.
– Спасибо. Извини, что наорал. Нервы ни к черту последнее время.
– Ничего страшного, сэр.
– Нет, правда, извини, я был неправ. Забыли?
– Забыли.
– Точно?
– Конечно.
– Отлично. Если хочешь, можешь сегодня уйти пораньше.
– Спасибо, сэр.
Элла уходит. Эвил отпивает глоток кофе и рассеянно просматривает досье Винни Купера. В комнату снова возвращается свет от прожектора. Эвил оборачивается, встает и, матерясь, пытается закрыть окно громадной шторой.
– Ну наконец-то, Эвил! Я уже боялся, что ты никогда не начнешь интересоваться тем, кто займет твое место.
Эвил оборачивается. Из открытой двери к нему направляется человек в военной форме.
– Сначала мне казалось, что ты можешь ко мне присоединиться. Даже думал сделать тебя почетным президентом…
– Винни? Какого…
– Да-да-да, я тоже рад и все такое. Кофе пьешь? – Винни подходит к столу, берет чашку, делает глоток, сплевывает и швыряет ее в стену. – Фу, гадость! Это ведь марагоджип!? Бразилия?! Ненавижу марагоджип! Чудовищная попса! Неужели сложно купить себе хотя бы колумбийский Нарино, например? Я уже молчу про божественный Меделлин…
Из-за спины Винни появляются два амбала.
– Осторожнее, не покалечьте его. Наша пьеса не может лишиться главного героя.
Эвил пытается убежать, но амбалы хватают его и оглушают, потом связывают, кладут на подоконник, открывают окно, пристегивают к висящему снаружи тросу и выталкивают, затем цепляются к двум другим тросам и спрыгивают. Упавшая лампа с пола углом освещает кусок стены и разодранную серую папку. Тени занимают больше половины пространства. Тяжелые шторы колышутся на сквозняке. Луч от прожектора выхватывает кофейную гущу на стене. Входит Элла.
– А, сестренка! Нам нужно кое-что обсудить.
– Ты все подготовил? У меня мало времени.
– Времени еще полно. Как видишь, у меня все под контролем. И мне хотелось бы получить свою часть прямо сейчас.
– Прямо сейчас?
– А почему нет?
– Но мы же договаривались после? – Элла поднимает лампу и ставит на стол.
– Да, но, видишь ли, мы поставляем товар в полном объеме, а когда начнется шухер, то про нас могут и забыть.
– Никто о вас не забудет.
– Это хорошо, но тебе ведь все равно: сейчас или после.
– Мы же договаривались!
– Да, но с таким риском и без средств, лучше уж пусть мои ребята увезут груз, а твоего босса принесут обратно.
– Ты охренел, что ли? Это же шантаж! Под контролем у него все… Как держать все под контролем, когда ты пытаешься вытащить деньги из бизнеса?!
– Мне нужно заплатить ребятам. Они работают, рискуют и заслуживают уважения. Какая разница, где находятся деньги, у тебя в кармане или у них? По сути, они все равно в бизнесе. Когда деньги у них – это гораздо эффективнее для дела. Плюс, случись чего, будут хоть какие-то средства, чтобы обеспечить нам безопасный отход. Так что деньги на бочку.
– М-да.
– Поехали в офис? – Винни кладет Элле руку на плечо.
– Хорошо. Вы получите треть. – Элла снимает его руку.
– А это уже наглость.
– Нет. Это страховка от того, что у твоих ребят пропадет мотивация работать дальше.
Блеклое желтоватое освещение, серая стена с флагом города плотно увешана грамотами, дипломами и фотографиями. Рядом – письменный стол, из завалов бумаг растет лампа с зеленым плафоном. Комиссару полиции Уэйду на вид за сорок, краснолицый, во рту сигарета, пиджак помят, верхние пуговицы рубашки расстегнуты, галстук лежит поверх бумаг. На краю стола – полная пепельница. В окне справа – ночной город. Напротив сидит светловолосый детектив с папкой в руках:
– За последние два месяца десять случаев. Я подготовил сравнительный анализ… Это похоже на спланированные убийства…
– Всего десять? Да у нас каждый день кого-то убивают! Давай еще сравнительный анализ по грабежам и неправильной парковке сделаем.
– Сэр, по-моему, ситуация очень серьезная. Последний случай выявил новые обстоятельства, которые затрагивают очень серьезных людей.
– Тебя вроде Джеймс зовут?
– Джеймс Кеннет, детектив следственно-оперативной группы.
– Джимми, давай короче.
– Есть все основания предполагать, что с этими… происшествиями связан Винни Купер или, по крайней мере, его организация. А убитые как-то связаны с Джеком Иноксом и с…
Раздается телефонный звонок. Уэйд снимает трубку.
– Слушаю.
– Шеф, на защищенной линии наш человек из штаба Винни Купера, вы должны с ним срочно поговорить!
– Ну, соединяй… – Уэйд тушит сигарету и прикуривает новую. – Комиссар Уэйд слушает.
– Алло? Комиссар Уэйд?
– Да.
– Комиссар Уэйд?
– Да, я слушаю!
– Сегодня Винни Купер планирует закрытое мероприятие в кинотеатре «Кей-Эм-Эс». В одиннадцать. Через три часа, даже уже через два с половиной. Они хотят устроить провокацию…
– Какую?
– Пару часов назад они привезли мэра – он был в отключке.
– Эвила?! В отключке?! Куда его привезли?
– В офис Винни, но потом сразу увезли.
– Так. Наши уже выехали к тебе?
– Нельзя, комиссар! Я не знаю, где они сейчас! Если они поймут, что полиция в курсе… Нужно ловить их прямо в кинотеатре.
– Тогда оцепляем кинотеатр…
– До начала нельзя!
– Мы же не можем сидеть спокойно, пока они… Ты уверен, что они везут его туда?
– Да. Винни сказал, что Эвил будет главным героем шоу. Я так понимаю, его чем-то накачали.
– На чем его увезли?
– На скорой.
– Черт! – Уэйд тушит сигарету.
– Я думаю, их можно взять до начала, внутри. Наших там десять человек, но нужна координация, мы ведь простые оперативники, а не спецназовцы.
– Спецназ я сейчас организую. Джон, ты на линии? Слушаешь?
– Так точно, сэр!
– Давай, поднимай всех. Всех: кто спит, кто в отпуске, у кого понос, у кого похмелье – чтобы все были на месте! Держать связь с парнем, договаривайтесь, как и что. Спецназ я сам сейчас подниму – скоординируйся с ними. Как тебя зовут, парень?
– Петерсон, сэр!
– Встретимся по-тихому на месте за полчаса до начала, ты меня туда проведешь, а дальше я сам.
Здание кинотеатра. Длинная очередь на вход. На противоположной стороне дороги останавливается черный внедорожник. Из него вылезает Уэйд, быстро заходит под тень маркизы и утыкается в рацию:
– Джон, все готово? Где Петерсон?
– Я здесь, комиссар. – Из ресторана к нему выходит человек в шляпе-трилби и синем плаще. – Они задерживаются. Только что всех оповестили. Как минимум на полчаса. Мэр уже там.
– Ты уверен?
– Абсолютно. Его раньше привезли. Он был связан, странно дергался и нес какой-то бред. Вероятно, его в таком виде и выведут перед людьми.
Уэйд широко улыбается, глаза загораются озорством:
– Я с удовольствием посмотрю.
– Сэр, это может быть опасно…
– Эти клоуны меня уже достали. Ну что они могут мне сделать? Перформанс какой-нибудь, как в прошлый раз?
Петерсон мнется, и комиссар снова утыкается в рацию:
– Джон, ты слышишь? Как только мы зайдем, оцепляй все на хер!
Уэйд и Петерсон входят в переполненный зал. Свет уже погасили, кинопроектор освещает белый экран. Вдруг на небольшую сцену перед ним выбегает человек – он безостановочно дергается, скулит и завывает. Одежда на нем рваная и грязная, голова обмотана пленкой. В районе рта и глаз виднеются прорези. Он останавливается у микрофона – издаваемые им звуки многократно усиливаются, и все в зале принимаются кричать так же, как он.
Уэйд теряет сознание.
Дождь. У входа в мэрию стоит Антуан Гомес. Серый намокший плащ, бледное лицо. Курит. Налетевший ветер уносит зонт на противоположную сторону улицы. Гомес порывается побежать за ним, но передумывает и входит в здание.
Охранник внимательно рассматривает удостоверение, просит открыть дипломат и извиняется, что в целях безопасности вынужден его обыскать.
У Гомеса дрожат руки. На лбу выступает пот. В голове вспышками мелькают обрывки воспоминаний: мерзкий смех, крики, яркий свет.
– Проходите.
– Что?
– Проходите прямо. Лифт справа. Десятый этаж.
– Да-да, хорошо.
У дверей лифта он нажимает на кнопку вызова и одергивает руку от статического разряда. Оглядывается по сторонам. Вытирает лоб. Локтем нажимает кнопку еще раз.
Толпы орущих и лезущих друг на друга людей. Кто-то воет.
Гомес прислоняется к стене.
Дверь лифта открывается. Выходят люди. Гомес заходит в кабину и дрожащей рукой нажимает кнопку десятого этажа. Достает из кармана какую-то склянку, отвинчивает крышку, делает глоток. Тяжело дышит. Смотрит в зеркало. Проводит по щеке пальцем.
Лифт останавливается. Гомес снова вытирает пот и выходит в освещенный холл. Его встречает большая дверь. Открывает. Проходит внутрь. После десяти минут ожидания просит воды у секретаря. Гул в ушах затихает только после второго стакана.
Еще через десять минут он почти успокаивается и даже не вздрагивает, когда его приглашают пройти к Эвилу.
Кабинет. Шторы скрывают окно. Сумрак. Мэр сидит в клубах сигарного дыма, закинув ноги на журнальный столик.
Гомес на ходу поправляет галстук. Гул в ушах возвращается.
– Здравствуйте, сэр.
– А вот и свободная пресса! Ну и что вы думаете по поводу последних событий?
– Мы… Мы пока п-просто наблюдаем и стараемся объективно передавать информацию жителям города…
– А как же гражданский долг?
– То, что мы делаем, и есть наш гражданский долг. А в вашем понимании?
Гомес погружается в кресло и включает диктофон.
– Мой долг – защищать свободу! Но свобода немыслима без ответственности за свободу окружающих. Необходимая приправа к этому – уважение общепринятых законов, а также тех, кто представляет этот закон.
– Больше похоже на тоталитаризм…
– Называйте, как хотите. В сложившейся ситуации главное, чтобы люди чувствовали себя в безопасности, чтобы не боялись всяких психов, выбегающих из темных переулков с кислотой в шприцах.
– Ваша позиция понятна и всем давно известна. Но ведь упомянутый эпизод произошел только с вами.
– Он произошел не со мной, а с властью города… – Эвил выдыхает густой дым. – …в моем лице. Власть не должна выглядеть жертвой. Иначе жертвами станут все.
– Как вы прокомментируете последние события в кинотеатре?
– Сегодня у нас совещание с комиссаром полиции Уэйдом. Намечены кое-какие мероприятия, о которых я пока не могу говорить, но о наших действиях пресса узнает первой, уверяю вас.
Мэр на миг попадает в луч света от прожектора, и Гомесу кажется, что он узнаёт в нем…
Гул в ушах перерастает в непереносимый скрип.
– Что с вами?!
Гомес встает и тут же падает, схватившись за горло. Эвил нажимает кнопку на селекторе:
– Элла, принеси воды! Он в обморок упал, похоже. Быстрее!
Элла прибегает с бутылкой.
– Ему что-то плохо стало. Вызывай скорую, а я пока попробую его в чувство привести.
Эвил склоняется над лежащим на полу Гомесом и, зажав пальцем горлышко бутылки, слегка сбрызгивает его лицо – тот приходит в сознание, приподнимается и слабым голосом произносит:
– Что… Что со мной?
– Власть города только что вытащила из преисподней свободную прессу! Эк вас повело…
– У вас д-душно, еще эта сигара… Мне п-показалось…
Мэр протягивает ему салфетку, наливает воду в стаканы – один передает Гомесу, а другой залпом выпивает сам.
– Сейчас открою окно. – Эвил отодвигает штору, приоткрывает одну створку. – Ну вот, должно полегчать.
Эвил не успевает обернуться, как Гомес вдруг вскакивает, и, перевернув пару стульев, с воплем выбегает вон. Эвил ошарашенно замирает. В кабинет входит Элла.
– Скорая, как я понимаю, уже не нужна?
Эвил вздрагивает.
– Да… Псих какой-то. Позвони в «Герц» – разберись. Пусть пришлют нормального.
– Хорошо.
– Я… У меня такое состояние, словно… Во сколько я вчера ушел отсюда?
– Не знаю, сэр. Вы меня отпустили.
– Да? Я не помню. Не помню… Ладно, можешь идти. И кофе мне принеси.
– Хорошо.
Эвил за столом. Курит. Волосы взъерошены. Часть длинных прядей свисает на глаза. От чашки кофе поднимается пар. Окно открыто, ветер гоняет тяжелые шторы. Карнизы скрипят. Клочок бумаги летает по кабинету: поднимается, кружит, опускается. Эвил наблюдает за ним, пока тот не залетает под стол.
Он достает его и рассматривает.
Флаер кинотеатра «Кей-Эм-Эс».
Руки трясутся. Эвил хватается за край стола, вскакивает, срывается к двери, но на полпути останавливается, поворачивается и медленно с опаской идет к стенному шкафу. Дрожащей рукой открывает дверь.
Внутри что-то висит.
Он дотрагивается и отдергивает руку. Дотрагивается еще раз и истерично хохочет.
Пластина слетает с лица. На ее месте показывается изрытая ожогами кожа, круглый немигающий глаз, желтые зубы там, где должна быть правая щека.
Он смеется дико, пугающе, со всхлипами и завываниями.
Его ослепляет свет прожектора.
Когда кабинет вновь погружается в сумерки, Эвил идет к столу, достает из ящика «беретту». Подходит к окну как раз в момент возвращения луча.
– Суки. Я вам покажу, мрази, кто мэр в этом городе… Я вам покажу, как издеваться надо мной… Я вам…
Он размеренно, спокойно прицеливаясь, выпускает в прожектор всю обойму. Тот гаснет после первого же выстрела, а после третьего взрывается, озаряя уродливое лицо мэра Конрада Кей Эвила, расстреливающего пустоту.
Время заката. Тени длинны, воздух разряжен, словно смешан с молоком. Смог. Солнце медленно движется, сменяя небоскребы, отражаясь красным от стекол, и в конце концов потухает за очередной высоткой. Быстро темнеет.
Окраина города. Серые одно- и двухэтажные здания в неоновых вывесках. Отголоски сирен. Голые деревья. Холодно.
Черный лимузин останавливается у клуба «Синие глазки Риты». Фары высвечивают мелкий косой дождь. Из лимузина выходит светловолосая женщина в черном пальто. Длинный синий шарф тянется почти до самой земли.
Женщина ежится, морщится от дождя, прикуривает сигарету. После нескольких коротких затяжек выбрасывает ее. Открывает дверь и заходит внутрь. Тень от фигуры бросается на лимузин и исчезает в сумраке. Неоновая Рита безостановочно подмигивает. Ветер. Небо очищается.
В клубе пусто.
Женщина подходит к стойке бара, снимает перчатки и шарф, бросает на стул. На вид ей не больше тридцати. Под черным пальто – темно-синее платье, тонкий золотой браслет, кольца с бриллиантами, тонкая золотая цепочка, разделенная семью маленькими золотыми шариками.
Седой бармен кивает и продолжает натирать пивные бокалы.
– Как живешь, Старина Браун?
– Добрый вечер, госпожа Фенуа.
– Ты знаешь, что за спиной тебя иногда называют гувернером?
– Я тоже рад вас видеть.
– И все же?
– Конечно знаю.
– И тебя не коробит?
– Нет, это ведь моя должность.
– Гувернер?
– Управляющий. А если быть точным, управляющий партнер.
– А откуда взялся «гувернер»?
– Однажды в бар зашел какой-то хренов француз и назвал меня
– Смешно.
– Когда двадцатый раз рассказываешь, не очень. Выпьете что-нибудь? Воды? Кофе?
– Зеленый чай.
– Хорошо, мэм.
– Он еще не пришел?
– Нет.
– Расскажи что-нибудь.
– В смысле? – настораживается старик.
– Ну, побубни что-нибудь. Я устала, мне нужно расслабиться перед его приходом. Что у вас нового?
– Да ничего… Что у нас может быть нового? Наш район скучен. Здесь ничего не происходит, тоска. Вы ведь и сами все знаете… Смешно. Сюда полиция нос не сует уже лет десять… Кто бы мог подумать лет сто назад, что проститутки превратятся в обычных клерков с зарплатой, профсоюзами и пенсией. Хотя, чего там, даже геи теперь, оказывается, не извращенцы, а простые обыватели.
Валери пожимает плечами. Бармен ставит перед ней чашку и наполняет ее из чайника.
– Ну, а у тебя миссис есть или ты из обывателей? – Отпивает чай.
– Моя миссис умерла восемнадцать лет назад.
– И ты не нашел новую?
– Нет. Мне больше никто не нужен. Да и вообще, чем старше становится человек, тем он меньше интересуется этим миром и тем меньше мир интересуется им. В детстве в любой момент можно нарваться на неприятности. Не знаю, как у вас, а у меня все детство состояло из встреч и открытий. Сейчас я могу часами ходить по улице, и на меня никто не обратит внимания. И я ни на кого не обращаю внимание.
– Грустную историю ты рассказал… – Валери выдыхает дым и задумывается.
Открывается дверь, и входит он.
Старина Браун отворачивается. Валери быстро тушит сигарету, встает, поспешно хватает шарф и перчатки.
Высокое кресло. Тяжелая старинная лампа на столе. Трость. Черная борода. Черные с проседью немного вьющиеся волосы зачесаны назад. Дорогой костюм в тонкую полоску. Взгляд тяжелый, едкий. Дым. Трубка. Голос хрипловатый, приглушенный:
– Что нового?
– Все, как мы задумали. Я только беспокоюсь, не станет ли он слишком агрессивным? Вернее, не станет ли он слишком агрессивным раньше времени? – Валери стоит напротив Файерса, тень от абажура скрывает ее голову и шею.
– Не волнуйся, наш паладин не может совершить ошибку. Все, что он делает, – предначертано. Полиция идет по следу?
– Конечно.
– Тогда давай посвятим время тому, чему хотели. Я не люблю менять планы.
Валери руками крест-накрест спускает платье с плеч на бедра. Файерс выключает лампу на столе. Сумрак окутывает комнату. Набалдашник трости поблескивает в ответ заглянувшей в окно луне.
Изображение в телевизоре: за столом сидит Уэйд в помятом костюме.
«…основная версия – террористический акт с применением психотропных средств. Винни Купер и все представители его штаба взяты под стражу как организаторы мероприятия. Федеральная служба ведет расследование.
Слава богу, никто не погиб, но в кинотеатре было более трехсот человек. Большинство из них сейчас находится в больницах города в тяжелом состоянии».
Сменяется несколько каналов, и экран гаснет.
Серый пульт на белой тумбочке.
Больничная палата. Возле чернеющего окна – койка, на которой лежит Гомес. Капельница. Входят два врача.
– Ты думаешь, один из тех?
– Вряд ли. Мне рассказывал знакомый из центральной клинической, что все, кого к ним привезли, свихнулись – их привязывали к кроватям, все кричали. Там до сих пор не могут понять, что с ними. Все анализы чистые.
– А когда это было? Позавчера?
– Ага.
– Да, не сходится. Этого нашли на улице без сознания.
Гомесу снится дождь.
Гомес просыпается в ледяном поту. Привычно тянется за сигаретой, но вспоминает, что он в больнице, что капельница… Слышен дождь. Где-то вдалеке грохочет метро. Включает телевизор. Очередные новости. Выключает звук и задумывается. Пытается вспомнить все, что с ним произошло за последние дни…
Тут его взгляд натыкается на Эвила в телевизоре.
Гомес свешивает голову с кровати и блюет желчью на пол.
В комнату вбегает медсестра…
Светится монитор. Фигура спящего за столом Уэйда отбрасывает на стену громадную тень. Один из окурков еще тлеет в пепельнице. Бутылка виски почти пуста.
Уэйду снится туман.
Уэйд просыпается и долго не может понять, где он. За окном предрассветная синева. Смотрит на руки. Кажется, что они в крови. Зажмуривается. Звонит телефон.
Открывает глаза.
Руки чисты.
Пытается ответить на звонок, но не успевает. Номер не определяется.
Тишина. Уэйд зевает, встает с кресла. Кости ломит. Он потягивается, хрустнув суставами. Выливает в кофеварку вчерашний кофе. Подходит к окну: фонари выключены, все серо, туман стал тяжелее – видно, как в воздухе лениво кружатся мелкие капельки. Кофеварка пищит.
Медсестра заходит в больничную палату – постель пуста, капельница опрокинута.
Гомес заходит в свою квартиру, включает свет и получает удар в челюсть.
Боль.
Он едва удерживает равновесие.
Следующий удар сбивает его с ног.
Падая, он бьется головой о стену.
Новая боль в виске заглушает старую.
Гомес ничего не понимает: «Кто? За что?»
Ему забавно: «В этих случаях принято думать, это какая-то ошибка».
Он улыбается. Кровь обильно стекает на подбородок.
Что-то мешается во рту.
Десна пульсирует.
«Соль».
В ушах звон.
Гомес видит перед собой плинтус, кусок обоев и мерзкие узоры грязно-коричневого цвета.
«Линолеум».
Он дотрагивается до подбородка, смотрит на окровавленные пальцы.
Все еще улыбается.
Изо рта прямо в маленькую красную лужицу друг за другом вываливаются два зуба.
«Как капли».
Боль возвращается, он морщится.
Слышит, как кто-то ходит по комнате.
Шорохи, шелесты.
«Тишина».
Ему почему-то смешно.
Смеяться не получается – вырывается что-то между взвизгиванием и мычанием.
Он не может сдержать смех, даже когда в его висок упирается дуло пистолета.
Удар.
Боль.
Темнота.
«Как в кино. Сон. Это сон.
Как в кино. Так не бывает.
Неправдоподобно. Как в кино».
Изображение медленно проявляется.
– Тебе еще смешно?
«Голос знакомый. Сон».
– Тебе еще смешно, сука?!
«Как в кино».
– Ты, блядь, слышишь меня?!
– Как в кино, – шепчет Гомес, – как в кино…
– Твою мать!
Изображение снова пропадает.
Стуки и звук льющейся воды.
Вода льется по его лицу.
«Как хорошо!»
Гомес подставляет под воду рот и морщится от боли.
Изображение снова проявляется. Теперь уже отчетливо.
Гомес не может пошевелиться.
Перед ним – ему опять смешно – мэр Эвил.
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!
Смех обрывает удар в живот.
«Я и забыл, что… солнечное… сплетение… есть…».
Гомес несколько секунд не может ни вдохнуть, ни выдохнуть.
Он даже успевает отмерить расстояние до шкафа, где у него лежит «смит-вессон».
«Нереально».
Тридцать восьмого калибра.
«Нереально».
Эвил.
Первый вдох. Боль снова возвращается.
– Очухался? Я, блядь, таких психов, как ты, давно не встречал.
– Мэр…
– Ха! Наконец-то.
Эвил усаживается на корточки. Гомес зло скалится. Кровь изо рта стекает по щеке.
– А ты знаешь, – Эвил закуривает, – ты отлично выглядишь.
– Что вам нужно?
– Хм… Мне не понравилось, как ты провел интервью. – Эвил выдыхает дым в лицо Гомесу – Почему ты тогда убежал? Расскажи мне.
– О-о-о-о-о. Наш славный мэр пустился на поиски истины… Ха-ха…
Новый удар в живот затыкает Гомеса еще на пару минут. Пока он корчится в поисках воздуха, Эвил докуривает сигарету. Луна заглядывает в окно. Дым причудливо тянется в ее сторону, словно распадается на сизые нити – они истончаются у форточки и исчезают.
– Слушай, – Эвил закуривает еще одну, – я так с тобой рак легких заработаю, а у меня еще дела. Я тут как раз где-то видел у тебя топорик на кухне…
Гомес сипит.
– Подожди, я сейчас за ним схожу.
Запотевшие окна остывают от центра к краям, обнажая черноту с редкими звездами. Луна скрывается за соседним домом, как в затмении вырезая контуры крыши. Эвил чем-то гремит, радостно восклицает «Нашел!» и возвращается, как раз когда Гомес переходит на более-менее ровное дыхание.
– Знаешь, чтобы доказать тебе серьезность моего желания услышать ответы, я отрублю сначала твой мизинец. Вот так.
– Нет! Не… А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!
«Как родник. Кровь».
Гомес держится за руку и не понимает, кричит ли он до сих пор.
На полу в луже валяется его мизинец.
«Как в кино».
Он смотрит на него, даже когда заматывает руку носовым платком.
Кровь просачивается сквозь ткань, пальцы скользят.
«Как в кино».
– На, выпей. – Эвил сует под нос Гомесу бутылку водки. – Выпей. Я только что глотнул – помогает.
Гомес жадно прикладывается к бутылке.
– А теперь говори.
– Я убежал потому… что узнал в вас того… кто был тогда в кинотеатре. Я испугался…
– Подробнее.
– Я попал туда случайно… У нас никто не хотел идти так поздно, редактор назначил меня… Пришлось… А там никто ничего не подозревал, все веселились… Никто ничего не понимал, даже когда все началось, когда вышли вы… Я только на интервью понял, что это вы. С задних рядов тогда что-то выкрикивали и аплодировали, но шипение заполнило все…
– Какое шипение?
– Не знаю. Как будто, знаете, когда заканчивается виниловая пластинка. Кхы-кхэ-кх-кх…
– На, выпей еще.
– Спасибо, мне хватит. У меня там… кх-кх-кх… позади вас, в тумбочке, аптечка… Там бинты. Да, здесь. Откройте. Да. Спасибо…
Гомес осторожно разматывает платок. Эвил льет ему на руку водку. Гомес зажмуривается, стискивает зубы и быстро обматывает руку бинтом. Туго затягивает на запястье. Кровь проступает, но вроде бы останавливается.
– Дальше.
Раздается телефонный звонок.
– Твою мать! Кто тебе может звонить?
– Не знаю, – откашливается. – может быть, из больницы?
– Давай сделаем вид, что тебя нет дома.
– Кх-кх-кх… кх-кх-кх-кх-кх…
– Давай дальше.
– Когда я пришел, там уже почти полный зал собрался. Нет, все-таки дайте мне водки… Спасибо.
Гомес набирает полный рот, кривится от жжения, глотает. Эвил устало наблюдает.
– Почти полный зал… – Гомес тяжело дышит. – Мне досталось место в первом ряду. Когда я уселся, появился Уэйд, а с ним какой-то мужик в синем плаще…
– Уэйд?!
– Да. Комиссар Уэйд.
– Хм. Дальше.
– И тут на сцену вышли вы. Дальше… Уэйд упал – потерял сознание. Его вроде бы усадили на ближайшее кресло… Или куда-то за дверь уволокли… Или это потом…
– Вы подбежали к какому-то старику слева от меня… И вы… Вы так стонали… Словно вас пытали… Старик сначала ерзал в кресле, пытался вырваться… А потом замер на мгновение и все-таки встал…
И это повторялось… Вы подходили к каждому в нашем ряду. Я боялся вас… Все боялись вас, но никто не мог встать и уйти. Никто не мог встать и уйти. Никто не…
– Дальше!
– Все были словно парализованные… Когда вы приблизились, я услышал шипение – всех вокруг корчило от него. Как клаустрофобия, как судорога, как…Перед тем как вы подошли ко мне, я увидел, что тот старик пошел к кому-то во втором ряду… И другие тоже…
– Они пошли заражать остальных…
– Что? Наверное… Дальше не помню. Очнулся я уже в больнице. Таких, как я, там… много. Врачи не знают, что с нами делать. Вроде все здоровые, но все блюют и кричат… Я узнал, что они собираются меня переправить в психушку, как всех… как всех… Я сбежал. И пошел на работу, чтобы… успокоиться… А потом к вам на интервью. Но вы… Потом я опять оказался в больнице… в другой… в другой… опять… сбежал… опять… Боже мой, вы же отрубили мне палец! Палец! Мой палец…
Гомес всхлипывает.
– Что я делал с тобой и с остальными?
– Палец… Палец… Как в кино…
– ЧТО Я ДЕЛАЛ С ТОБОЙ И С ОСТАЛЬНЫМИ?!
– Кино…
Эвил наотмашь бьет Гомеса по лицу. Тот валится на пол, прямо в лужу крови с отрубленным пальцем. Тишина.
– Блядь! Вырубился! Так…
Снова звонит телефон. Эвил топором перерубает провод, выпивает остатки водки, бросает бутылку. Встает. Идет в ванную. Умывается. Долго, не моргая, смотрит в зеркало.
– Что я делал с ними? ЧТО Я ДЕЛАЛ С НИМИ?! Уэйд… Уэйд… Как в кино…
Эвил, стирает кровь со щеки, поправляет волосы. Достает пистолет, проверяет обойму и уходит.
Остывшие окна похожи на зеркала. Лишь свет фар изредка врывается с той стороны в отражение шкафа и отслаивающихся желтых обоев…
Утро. Ветер. Холодно. Тяжелые облака скрывают верхушки небоскребов. На перекрестках леденеют тротуары. Пробки набирают силу. Срывается колючий дождь со снегом.
Черный лимузин преодолевает очередной перекресток. Дворники ерзают. На заднем сиденье Элла и Петерсон.
– Макс, как можно так выглядеть? Ты ведь мерзок…
– У меня работа такая.
– Не язви.
Макс черноволос, кареглаз, небрит, в щетине проступает седина, волосы слегка взъерошены. Курит. На нем все тот же синий плащ, только теперь помятый и на лацканах бурые пятна.
Элла пьет шампанское из высокого узкого бокала. На ней черная дорогая шуба, зеленое искрящееся платье, серебряный медальон на тонкой цепочке. Курит.
– Возьми бокал, нам нужно кое-что отпраздновать.
Макс открывает окно, выбрасывает окурок и достает бокал. Элла морщится:
– Закрой! Ты меня заморозишь.
Макс закрывает окно и, наполняя бокал, проливает немного пены. Матерится. Вытирает руку о плащ.
– Тебе бы отдохнуть.
– Третьи сутки уже не сплю… Даже руки трясутся.
– Расслабься. Давай, за последний день старой жизни.
Они хмуро чокаются. Макс выпивает все. Элла лишь чуть-чуть касается бокала губами.
– Ну так что? – Она теряет терпение.
– Что?
– Я жду разъяснений! Где тебя угораздило так уделаться?
– Неважно.
– Ну?
– Пожар в мэрии.
– Что?! Пожар у нас?!
– Да, до сих пор не могут потушить.
– Мог бы сразу сказать.
– Ну, это не такая уж и новость, разве нет? Не пожар, так что-нибудь другое произошло бы рано или поздно… Ты же знаешь сама.
– А Эвил?
– Эвил у нас оказался заводной, да… Не ожидал от него. Представляешь, сам все поджег.
– Сам?!
– Ага.
– Где он сейчас?
– Не знаю. Я смотрел видеозапись: он бегал по кабинету, стрелял из пистолета… И сам все поджег. Такие дела.
– И?
– Что «и»? Поджег спокойно и так же спокойно вышел из здания. Где он, я не знаю.
– Ладно. – Элла отпивает еще шампанского. – У нас встреча с сенатором. Ты нужен, чтобы еще раз подтвердить, что у нас все под контролем и все готово. Выспись и приведи себя в порядок. Терпеть не могу тебя в таком виде.
– Если удастся. А шампанское по какому поводу?
– Вообще-то есть что отпраздновать. Если мэр настолько недееспособен, то кто тогда управляет городом?
– Ты? Ха-ха-ха. А если Эвил оправится? До выборов целых полгода, между прочим.
– Поздно. Он и Джек уже скомпрометированы. Дальше уже вопрос времени. Ну, еще нужно будет посмотреть, как Джек примет новую действительность.
Повисает пауза. Элла допивает шампанское, слегка протирает запотевшее окно, смотрит на прохожих и, не оборачиваясь, спрашивает:
– Ты со мной?
– Конечно, я с тобой. Но я тебе уже говорил, Джек – опасный человек.
– Джек – бизнесмен. И я тоже. В конце концов ему придется принять новые правила или…
Они проезжают полицейское оцепление и, набирая скорость, мчатся в сторону пожара.
В самом конце квартала пылает здание мэрии.
Сирены. Пожарные расчеты. Полицейские. Вода. Пена…
Дым.
Густой серый дым с паром тянется далеко в небо и там смешивается с облаками. Рыжий огонь подбирается к крыше, танцует и тянется за дымом.
Уэйд, брезгливо поднимая полы плаща, прохаживается по выгоревшим мокрым коридорам мэрии. С ним двое молодцов в полной воинской экипировке: автоматы наперевес, рации, бронежилеты.
Уэйд то и дело перепрыгивает лужи, иногда поскальзывается, но каждый раз успевает ухватиться за кого-нибудь из них.
Помещения похожи на дрянной рисунок углем. Кое-где пожарные выбрасывают дымящуюся мебель в окна. Морозные сквозняки врываются с улицы в комнаты и коридоры, захватывают дым с тлеющих дверных косяков и уносят его в сторону лестницы и развороченных дверей лифта. Узнать в этих останках мэрию почти невозможно. Уэйд выглядит усталым, злым и довольным одновременно.
– Черт. Это… Как тебя?
– Сержант Джонс, сэр.
– Позови сюда этих гребаных пожарных. Они вообще тушили здесь что-нибудь?
– Да, сэр.
– Что «да», твою мать? Ты это видишь? – Уэйд указывает в сторону тлеющих дверей. – Эта хрень дымится, видишь?
– Да, сэр.
– Что, блядь, «да сэр»? Я тебе что сказал? Бегом за пожарными! И сделай так, чтобы тут ничего не дымилось!
– Есть, сэр.
– Господи боже, откуда вы только беретесь?
– Охрана мэра, сэр.
– А ты кто?
– Старший сержант Берк, командую взводом охраны мэра, сэр.
– Отлично вы тут наохраняли, что все здание сгорело.
– Мы новое пополнение, сэр, только что прибыли на усиление.
– Усиление чего?
– Охраны мэра, сэр.
– Какие молодцы. И где мэр?
– Не могу знать, сэр.
– А хрен ли вы тут делаете?
– Мы – новое пополне…
– Все. Я понял. Хватит. А то у меня дежавю начинается.
Они проходят в самое выгоревшее помещение.
– Здесь, что ли, кабинет мэра?
– Не могу знать, сэр.
– Твою мать! – вскидывается Уэйд – Чего ты вообще за мной увязался?!
– Мы… – начинает сержант, но Уэйд подхватывает и договаривает за него:
– …новое пополнение охраны мэра, сэр. Я понял. Еще раз, как тебя?
– Старший сержант Берк, сэр.
– Слушай, Берк, у меня настроение испортилось из-за тебя, понимаешь?
– Да, сэр.
– Боже помоги… Кто вызвал новое пополнение и, интересно, где старое? И кто вообще вас сюда допустил? И где мэр, твою мать?!!
– Не могу знать, сэр. Мне приказано оказывать вам содействие.
– Содействие?! В чем?
– Во всем, сэр.
Уэйд сжимает кулаки:
– Кто приказал?!
Берк осторожно отступает на шаг от Уэйда.
– Мой непосредственный начальник, сэр. Я могу связать вас с ним по рации.
– Ну!
Берк переключает рацию:
– Третий первого, третий первого. Прием.
– Первый. Прием. – тут же вырывается из динамика.
– Первый, с вами хочет поговорить комиссар Уэйд. Прием.
Пауза. Уэйд успевает закурить и выразительно вытаращиться на Берка.
– Третий, передай рацию комиссару. Прием.
– Есть, первый. Передаю.
Берк отстегивает рацию и передает ее Уэйду.
– Сэр, вот здесь нажмете, когда будете говорить и…
– Да знаю я, дай сюда. – закатывает глаза Уэйд и выхватывает рацию. – Уэйд на связи. С кем имею честь?
– Лейтенант Кэрол, сэр. Личная охрана мэра. Прием.
– Слушай, лейтенант, кто вас вызвал?
– Мэр Эвил, сэр. Прием.
– Лично?
– Нет, сэр. Его секретарь по его поручению. Прием.
– А где сейчас мэр?
– Не могу знать, сэр. Прием.
– А его секретарь?
– В нашем трейлере, прямо перед зданием мэрии. Прием.
Уэйд подходит к окну, смотрит вниз. Там, среди пожарных и полицейских машин, действительно стоит большой черный трейлер – рядом дежурит пара аналогичных Берку молодцов.
– Отлично. Я через пятнадцать минут буду у вас.
– Будем ждать, сэр.
Уэйд отдает Берку рацию и закуривает от бычка следующую сигарету. Возвращается Джонс и радостно докладывает:
– Все потушено, сэр!
– Что?
– Все… Все потушено, сэр!
– Я тебя и в первый раз услышал! Что потушено?!
– Дверные косяки, сэр! Они дымили, сэр! Вы приказали потушить…
Уэйд устало вытирает лоб.
– Ну что за день сегодня?! Откуда ты такой взялся на мою голову?..
– Я…
– Стоп! Не надо, я сам знаю. Лучше скажи, где начальник пожарной службы?
– Он… Он… Он внизу, сэр.
– Молодец. Пошли.
Главный вход в здание мэрии. Ручьи и лужи подмерзают. Черные окна с наледями по краям. Стены меняют оттенок в унисон мигалкам на пожарных и полицейских машинах. Уэйд разговаривает с начальником пожарной охраны. Пар от их дыхания обволакивает головы обоих. Пожарный виновато что-то объясняет. Уэйд яростно жестикулирует, закуривает и, оглядываясь вокруг, бросает сигарету. Подзывает стоящих поодаль Берка и Джонса. Что-то говорит им – они кивают. Берк остается на месте. Джонс скрывается на несколько секунд и возвращается с мегафоном. Уэйд долго разбирается с переключателями и настройками громкости. Сквозь скрежет и помехи слышится «Твою мать», «Что за…». Пару раз Уэйд безрезультатно подносит к лицу мегафон и оба раза аппарат гневно возвращает Джонсу. На третий раз аппарат срабатывает. Искаженный голос слышно даже в конце квартала:
– Говорит комиссар полиции Уэйд. Всем выключить светомузыку. Для особо одаренных объясняю: пожар потушен пол-то-ра ча-са на-зад!
Мигалки гаснут одна за другой. Некоторые машины отъезжают.
Уэйд снова что-то спрашивает у начальника пожарной охраны. Тот разводит руками. Уэйд долго говорит, тыча указательным пальцем то себе в грудь, то ему. Прерывается, роется в карманах, находит телефон, отвечает, смеется, жестом отпускает собеседника и направляется в сторону того самого трейлера.
Ему пытается преградить дорогу охранник. Уэйд выключает мобильный. Секундная заминка. Берк оттесняет охранника. Скользко. Уэйд, чтобы не упасть, хватается за Берка. Оба подходят к двери.
– Дальше я сам.
Уэйд заходит внутрь.
Возле окна на сером диванчике сидит Элла. Курит. Задумавшись, смотрит на лейтенанта. В руке пустой бокал.
В углу за маленьким столом ютится крупный лейтенант Кэрол. Бритая голова. Сосредоточенное лицо. Одежда такая же, как у его подчиненных. Комично двумя пальцами что-то набирает на ноутбуке. Возле него на полу расставлена аппаратура. Рация трещит и иногда выдает слабо различимые в помехах голоса. Он вздрагивает от появления Уэйда. Вскакивает, роняет рацию.
Элла лениво поворачивает голову. Подносит бокал к глазам и рассматривает Уэйда сквозь стекло. Уэйд в ответ понимающе улыбается.
– Пьем на работе? Мило-мило… Давно хотел с тобой поговорить, а то все по телефону, да по телефону.
Его прерывает лейтенант:
– Комиссар Уэйд, разрешите…
– Не разрешаю. Нам нужно поговорить. Остынь на улице, лейтенант.
Кэрол исчезает за дверью. Уэйд поворачивается к Элле:
– Ну, так что? Где Эвил?
– Он будет минут через десять. Стоит в пробке.
– Ну-ну…
– Он просил вас дождаться, чтобы обсудить пожар и дальнейшие действия.
– Да ну? А ты все знаешь. Профессионал. – Уэйд усаживается рядом с Эллой. – Что пьем? Что празднуем?
Элла морщится.
– Комиссар, от вас пахнет гарью…
– А ты еще и оглохла на старости лет. Бедная моя. Давно к тебе приглядываюсь и все пытаюсь понять Эвила, а никак не пойму. Только появилась в городе и сразу стала личным секретарем мэра… Как так? У нас-то город хоть и большой, но тесный, все свои, знаешь ли, а тут вдруг ты. Как так?
– Неужто и вы распространяете эти сплетни, комиссар?
– Ха-ха. Если бы.
– Вы женоненавистник?
– Да-а. Это всем известно.
– Ну, вот.
– Что «ну, вот»?
– Ну, значит, распространяете.
– Господи, ха-ха! Совсем забытое чувство…
– Какое?
– Я уже давно этим не занимался, но ты ведь знаешь, что перед арестом мы всегда зачитываем права. Есть зажигалка? А то моя сдохла.
Элла дает Уэйду прикурить.
– Ага. Спасибо. Ну, там, знаешь, вы имеете право на адвоката, на молчание… Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…
– И?
– Я совсем забыл, что в разговорах с бабами про это тоже нельзя забывать.
– И?
– Вот ты наглая. Я тебе уже говорил, что мне такие не нравятся?
– Мне тоже с вами неприятно разговаривать. От вас за милю разит…
– Гарью?
– Сексизмом.
– И что? Ты оскорблена, что ли? Не поверю.
– Ничего.
– Обожаю эту женскую привычку отвечать только на тот вопрос, на который удобно. На допросах, знаешь ли, часто приходилось сталкиваться… Ну, а ты, что расскажешь-то про жизнь свою? Снова про то, как трудно выбиваться в люди в таком городе, как наш?
– Свои ошибки я обычно не повторяю.
– Ой-ой-ой, как все серьезно. Я все равно не мог взять тебя на работу, хоть и жалел, конечно, но все равно бы не смог. У нас так не принято. Профессиональные традиции такие – новичков на высокие должности не берут. Даже я не могу сломать какие-то стены, хотя обрушил многие, пока сижу на этом месте.
Элла кривится.
– Но тебя никто не просил пробиваться к нам в полицию, так что не строй из себя страдалицу. Ты сама ко мне пришла, могла бы пойти куда угодно, но приперлась ко мне. Хрена ты хотела доказать?
– Вас слегка заносит. Вы, как все политики, постоянно забываете возвращаться в реальность. Камер нет, а вы все лозунгами разговариваете.
– На допросе ты бы у меня быстро обломалась.
– Да вы садист, комиссар.
– Ага.
– Это не комплимент.
– Я должен расстроиться?
– Вам не кажется, что вы уже давно спутали свою личину со своей должностью. Хотя нет. Ведь комиссар полиции претендует сейчас примерить личину мэра. Ха-ха.
Элла откидывается на спинку дивана и затягивается сигаретой. Уэйд улыбается и придвигается ближе.
– М-да… И как только Эвил с тобой работает? Туго ему приходится, видать. Хотя тут, конечно, на любителя. В отчетах мне периодически сообщают, что на окраине доминантки – самая ходовая тема.
– Ой, только не начинайте! К тому же в махинациях с выдачей лицензий на ночные клубы замешаны сотрудники полиции – это знает даже сопливый стажер в любой газете.
– Ну, положим, это все выдумки самих газетчиков. А, вот, твою правдивую историю я знаю. Маленькая девочка потеряла семью…
– Вы уже заговариваетесь, комиссар.
– Если бы… Ты знаешь, когда ты тогда так настырно донимала меня своими проектами по нашей многострадальной городской безопасности, я в итоге насторожился и поручил собрать маленькое досье.
– О, интересно. Нашли что-нибудь?
– Хм. Ну, кое-что. Больше всего меня поразил вроде бы милый проект, связанный с детьми из пробирки. Как он назывался там у вас? «Свет»? Или «Сияние»? А, неважно. Генетически модифицированные оплодотворения. Первые опыты, триумф, но проект внезапно сворачивают, а вашего главного профессора, или как там его, обвиняют в евгенике и чуть ли не в расистских экспериментах над детьми. Тебе же удалось тихо слинять, хотя ты там, на минуточку, руководила аж всем отделом безопасности… Как же ты прошляпила такие эксперименты? Вот тогда я и подумал, как же хорошо, что я тебя не взял.
А потом ты вдруг оказываешься в команде мэра в должности личного секретаря. Подозрительно: вчера – безопасность, а сегодня уже подаешь кофе нашему мэру. И все это как раз в тот момент, когда его уже ничто не спасет от провала, но вдруг наш Эвил чудесным образом выигрывает выборы…
– Комиссар, среди ваших подчиненных умирает бульварный романист. Пока он не насочинял что-нибудь про вас, я бы на вашем месте его нашла… и… наказала бы, что ли.
– Точно доминантка! Я знал, что тебе понравится.
– Вы слишком высокого мнения о себе. В этом вся соль вашего города. Высокомерие в итоге и сыграет со всеми вами…
– Злую шутку? Похоже, бульварный романист умирает все-таки в тебе. Ну, и что же это за шутка?
– Сами узнаете, тогда вместе и посмеемся.
– Ох, устал я от тебя. Бабы есть бабы. Вроде и поговорил с тобой, а вроде и нет. Херня какая-то. Может, уже и мне нальешь? А то я продрог в этих ваших гостеприимных коридорах.
Элла достает из-за спинки дивана початую бутылку шампанского и второй бокал.
– Только шампанское?
Элла наполняет бокал, Уэйд кривится:
– Бабское пойло. – Залпом выпивает и просит добавить еще. Элла добавляет. – Кстати говоря, начальник пожарной охраны сообщил мне, что предполагаемая причина возгорания – поджог. Причем, начался пожар, по всей видимости, в кабинете мэра. Ты чайник выключала перед уходом с работы вчера, дорогая?
– Причина же поджог, а не короткое замыкание,
– Ах, ну да… Жаль… А ты не поджигала кабинет мэра перед уходом с работы, дорогая?
– Нет, милый. Мэр еще оставался на работе, когда я уходила.
– Да? Ну, что ж, очень, очень жаль. Я так надеялся…
– Если бы я знала заранее, то ради вас я бы оставила газ включенным или поиграла бы со спичками.
– Как романтично!
Они чокаются бокалами и одновременно выпивают. С улицы доносится трескотня раций. Уэйд, преодолевая икоту, спрашивает:
– Откуда ты выкопала этих деревянных солдат?
– Кого?
– Новое пополнение охраны мэра, сэр, – картинно козыряет Уэйд – Там же все альтернативно-одаренные, двух слов связать не могут.
– А-а-а… эти. Эвил в свое время подбирал их сам. Они постоянно дежурили в его загородной резиденции.
Уэйд встает, потягивается, зевает, выглядывает в маленькое окошко.
– Оно и видно, что деревенщина… О-о! А вот и наш славный мэр подъехал! М-да, ну и денек сегодня – только начался, а уже тошно. Пойду побеседую с твоим начальничком, глядишь, до чего-нибудь добеседуюсь.
– А, часом, не вы ли, комиссар, подпалили мэрию?
– Чего?!
– Ну, чтобы, там, подкосить конкурента…
– Ты вроде не дура же, чтобы такое говорить. Я был бы счастлив, если бы кто-нибудь перед выборами подпалил мне комиссариат, или патрульную машину хотя бы.
– Хм, а, может, сам мэр в таком случае?
– Не такая уж и дурацкая идея, хотя сомнительно. Но как раз будет с чего начать разговор. Адьё, дорогуша!
– Удачи, комиссар!
– Ты душка!
Уэйд выходит. Дверь распахивается от ветра, холод с сыростью врывается внутрь. Элла поджимает ноги и накрывается пледом. Ей отлично видно, как Уэйд вальяжно идет к лимузину. Эвил выходит и, ожидая Уэйда, успевает застегнуть пальто и поднять воротник.
Они здороваются. Уэйд смеется, много жестикулирует, показывает то в сторону мэрии, то на трейлер, то вокруг. Незастегнутый плащ развевается и хлопает на ветру. Эвил почти не двигается. Иногда что-то спрашивает, кивает, но движения скупы. Так они разговаривают минуты две, пока Уэйд не начинает демонстративно мерзнуть. Эвил открывает дверь лимузина, и Уэйд тут же запрыгивает внутрь. Эвил медлит. Оборачивается в сторону трейлера. Замечает Эллу. Показывает ей жестом, что позвонит. Элла, улыбаясь, поднимает в ответ бокал. Эвил исчезает вслед за Уэйдом, и лимузин уползает за пределы видимости.
Элла достает мобильник.
Жарко. Уэйд возится, снимая плащ. Что-то задевает, матерится. Эвил терпеливо наблюдает. Уэйд, наконец, бросает плащ рядом и закуривает.
– Ты знаешь, Эвил, мы сто лет с тобой не беседовали по душам. Это нехорошо.
– Я вот как раз собираюсь с тобой поговорить кое о чем.
– Я имею в виду вообще. Нам надо чаще встречаться, обсуждать всякое. Мы ведь не враги. Выборы выборами, но мы должны действовать сообща. Никто не знает наш город лучше нас. Что-то происходит последнее время.
– Что ты имеешь в виду? – Эвил расстегивает пальто.
– Тебе мало истории с кинотеатром, что ли? Я вчера весь день разгребал последствия, все следы подмел, чтобы никуда не просочилось, что мы там были. И знаешь, что забавно? Сейчас полное ощущение, что ничего не было.
– Было.
– Да знаю я. Но я, например, вообще ничего не помню. Скажи спасибо моим людям, что вытащили нас оттуда до приезда федералов.
– А я вот кое-что смог восстановить, Уэйд. И, похоже, мы в заднице.
– Да ладно? – Уэйд недоверчиво морщится. – Федералы опросили вчера больше трехсот человек – у всех потеря памяти. Никто ничего не помнит. И Винни, похоже, тоже пока молчит. Что ты раскопал?
– Сейчас расскажу. Только ты мне сперва скажи, что ты имел в виду, когда говорил «что-то происходит в последнее время»?
– Да много всего… Убийств много. Куча всяких мелких происшествий, о которых даже газетчики не пишут, но из-за всего этого у меня в комиссариате творится черт-те что, и день ото дня все хуже и хуже. Выборы эти еще. И раньше бывали тяжелые времена, но сейчас… такое впечатление, что все разом свихнулись.
– Я тебе подкину еще. Я сам поджег кабинет сегодня ночью.
– Что?! На хрена?!
– Вчера вечером я нашел свою одежду, в которой был в кинотеатре, и кое-что вспомнил. В голове все спуталось, честно говоря… Сам не помню, как, но я точно сам поджег… И это не все. У меня вчера утром брал интервью журналист. Он меня увидел и сразу в обморок упал, а когда очнулся – сбежал. Он тоже там был, и ему удалось мимо федералов проскользнуть. Я с ним ночью поговорил. Думал, он из банды Винни, но нет – он сам по себе оказался. Он мне рассказал, что смог вспомнить. Я думаю, мы заражены, Уэйд. Все посетители заражены. Многих уже отправили в психушку.
– Я в курсе, что все в психушке, но чем заражены? У меня, например, все нормально.
– Не знаю, Уэйд. Это какое-то помешательство или что-то вроде того, но что его вызвало – я без понятия.
– В смысле?
– Ты знаешь меня, я ведь вообще трус, особенно после того случая. – Эвил трогает пластину. – Но за последние сутки я столько всего натворил… Расстрелял прожектор, который мне светил в окно с соседнего здания, поджег свой кабинет, то есть всю мэрию в итоге, а чуть позже ночью я отрубил этому журналисту палец кухонным топориком, когда допрашивал. Мог и убить его. Как тебе такой расклад?
Уэйд смотрит на Эвила, открыв рот.
– Ты сейчас серьезно?
– Вполне.
– Это, конечно… неожиданно… мягко говоря. Но при чем тут заражение? У меня ничего такого не было.
– Вообще ничего странного не происходило?
– Нет. – Уэйд отворачивается и смотрит в окно.
– Уверен?
– Нет.
– Ага!
– Что «ага!»? Сплю я беспокойно, плохо сплю, но я плохо сплю уже год, наверное! И я, блядь, не поджигал свой кабинет и никому ничего не отрубал.
– Может, по-разному действует…
– С чего ты вообще взял, что это какое-то заражение? Тебя же накачали чем-то перед началом!
– Уэйд! Я был в какой-то маске! Я подходил к людям и стоял напротив несколько секунд, а пока я стоял, они бились в судорогах! Я это помню!
– Чем так можно заразить и заразиться?
– Я не знаю.
– Давай рассуждать логически. Ты еще что-то узнал?
– Нет.
– Нам надо просто разобраться, что за хрень устроил Винни. Обожди! У меня же есть Петерсон. Сейчас выясним. – Уэйд достает мобильник и набирает номер: – Алло, Джон, говорить можешь? Федералы далеко? Отлично. Где сейчас Петерсон? Так. Так. Но где он сейчас? Так. А кто у него? Понятно. Подними его досье и прямо сейчас высылай к нему группу!
Уэйд уже собирается отключиться, но в последний момент останавливается:
– Обожди! Еще вопрос: Петерсон говорил, что внутри кинотеатра работало около десяти наших – их всех повязали федералы вместе людьми Винни? Ага, так и думал. Не выпускали еще никого? А что так долго? Ладно… Высылай группу к Петерсону и все его контакты прочеши, если на месте его не будет. Звони мне сразу же. – Уэйд прячет мобильник во внутренний карман. – Ну, ты слышал, в общем.
– Агент?
– Скорее всего. После кинотеатра его не видели, и с тех пор он не выходит на связь. Сейчас к нему поедет группа. У дела, похоже, не одно дно и не два.
– Что будем делать?
– Не знаю. Я бы пожрал.
– Мы как раз в ресторан едем.
Уэйд вздыхает и засматривается в окно. Лимузин заезжает в тоннель, желтый свет фонарей мечется по салону, освещая искаженными пятнами то Эвила, то Уэйда. Молчание. Только мягкие удары покрышек о стыки асфальта.
– Может, выпьем? Там, справа от тебя, в баре, есть коньяк.
Уэйд достает коньяк и рассматривает этикетку.
– Утро у меня сегодня пьяное. Ну, давай, а то меня аж дергает от твоих рассказов. – Уэйд разливает по бокалам немного коньяка, один отдает Эвилу. – Ты в курсе, что твоя Элла выпила почти целую бутылку шампанского в трейлере? Я ей, конечно, помог, но все равно…
– Хм.
– Во-во. Я с ней сейчас пообщался, и мне постоянно казалось, что эта дамочка слишком себе на уме. Не то чтобы говорила хрень, хотя и не без этого… Но все время такое мерзкое ощущение было, будто меня рассматривают в микроскоп.
– С бабами всегда так.
– Не скажи. Твоя – особенная. Где ты ее откопал?
– Да так… Давняя история.
– Досталась от предшественников?
– Вроде того.
– И ты ее все равно взял?
– Я сам не знаю, почему. Я тогда сделал пару звонков, ей дали хорошие рекомендации…
– Я присмотрю за ней на всякий случай. И еще своих ребят к тебе приставлю, незаметно, а то твои совсем зеленые.
– Так уж и зеленые?
– Поверь мне, они даже, вон, памятник от голубей не смогут защитить.
Ливень.
Уэйд за рулем.
От влажной одежды запотели стекла. Он включает кондиционер и печку на всю. Жарко. Приоткрыть форточку больше, чем на пару сантиметров, невозможно – заливает.
Он курит, нервничает, дергается, иногда кусает ногти, тихо матерится, часто меняет радиостанции, в конце концов, выключает радио.
Расслабиться невозможно. Ему кажется, если он хотя бы на секунду замрет, то исчезнет. Сгорит, утонет, умрет…
Кости ломит, глаза слезятся.
Словно в пузыре, он плывет по бесконечной реке. Время исчезло. Все тело чешется.
Редкие встречные машины слепят и вызывают яростное раздражение. Уэйду хочется достать пистолет и стрелять в каждую фару. Метко и зло.
Он едет вечно.
Ничего нет.
Только встречные фары.
Уэйд сжимает руль. Пальцы белеют. Пот капает с бровей на ресницы, с ресниц на щеки…
Дождь барабанит по крыше, словно тысяча молотков.
Небо и земля слились.
Намертво.
Нескончаемый ад.
Дворники виляют туда-сюда.
Уже ничего не видно.
Резина елозит по мокрому стеклу.
Туда-сюда.
Скрип-скрип.
Туда-сюда.
Скрип-скрип.
«НЕТ!»
Он выжимает педаль тормоза. Ногу сводит судорога.
Машина медленно, скользя и юзая, останавливается.
Уэйд с силой открывает дверь и, чуть не падая, выбирается на улицу.
Дождь.
Подставляет ему лицо и ртом ловит капли.
Спустя минуту его уже трясет от холода.
Постепенно он перестает чувствовать руки, ноги, уши, нос.
Вода затекает за шиворот.
Уэйд ежится.
Проносится машина и на миг озаряет замершие деревья и бессчетные нити косого дождя, который пронизывает водяную пыль над шоссе, разбивается об асфальт, превращается в пыль…
Бесконечность.
Еще несколько машин подряд.
Уэйда привлекает дерево на другой стороне дороги.
Оно мечется стоп-кадрами, как в фотовспышках: вот оно изнемогает под дождем, вот редкими листьями тянется к машине, вот, вслед за ней, пригибается к дороге, и все повторяется снова.
Бесконечность.
Уэйд залезает обратно.
Холодно.
Врубает печку на полную.
За лобовым стеклом вспыхивает высвеченный фарами дорожный знак «Шоссе 26». Дождь трассирует сквозь лучи.
Окна снова запотевают. Знак постепенно превращается в белое пятно.
Жарко.
Фары приближающейся машины освещают салон. Уэйд обреченно смотрит в зеркало заднего вида: лицо в отражении мокрое, словно заплаканное. На кончике носа трепещет капля.
Свет все ярче и ярче. Уэйд тянется к пистолету.
Когда он его нащупывает, свет застилает все до такой степени, что Уэйду кажется, будто кто-то выключил звук.
Есть только свет.
Свет…
УДАР.
Скрежет.
Уэйд бьется о руль.
Боль.
Ни одной мысли в голове.
Вообще.
Только мелькание перед глазами.
Бесконечность.
Все мгновенно заканчивается.
Звук постепенно нарастает. Сначала тихий, с каждой секундой он становится все громче и громче.
Дождь барабанит по крыше.
Уэйд открывает глаза.
Сквозь трещины в лобовом стекле проступает что-то знакомое.
Очень знакомое.
Вместе с резким приступом боли приходит и изображение:
«БЛЯДЬ!»
Уэйд пытается пошевелиться.
Получается.
Надо открыть дверь.
Заклинило.
Другую.
Заклинило.
Паника.
Он с ревом перелезает на заднее сидение и пробует там – ничего.
Клаустрофобия.
Дождь барабанит по крыше.
Локтем высаживает треснувшее стекло и до-о-олго вылезает наружу.
Падает в какую-то жижу.
«Вот, ТВАРЬ.
Какая же сука.
О-о, сука!»
Уэйд ползет в сторону дороги, постепенно переходит на четвереньки, поскальзывается, падает, снова на четвереньки. В конце концов ему удается встать.
Его шатает.
Голова кружится.
Садится на кромку асфальта.
Холодно.
Обхватывает себя руками.
Долго не понимает, что видит перед собой.
В его машину врезался внедорожник.
Из-под капота валит дым, мелькают языки пламени.
«Наверное, взорвется. Взорвется. Взорвется…»
Он осторожно, не чувствуя ни рук, ни ног, поднимается и, качаясь, бредет к внедорожнику.
За рулем женщина.
– Вот сука. Вот ведь сука, мать ее! Сука! СУ-У-У-У-КА…
Женщина стонет.
– Да она еще и не сдохла! Я тебя, блядь, сам пристрелю!
Из-под капота машины вырывается огонь. Что-то шипит. Трещит. Лопается и свистит.
Уэйд осторожно пробует дверь – та легко поддается.
– Сука.
Свист нарастает.
– Сейчас рванет… хрен с тобой, иди сюда, давай же… давай… ДАВАЙ!
Уэйд выдергивает женщину из салона прямо в грязную траву. Сам падает. Поднимается. Хватает ее за руку и тянет прочь.
Когда он оттягивает ее метров на пятьдесят, машина взрывается.
Уэйд с удовлетворением глядит на летящий в небо знак «Шоссе 26».
Тысячи капель вокруг отражают и искажают огненный оранжево-желтый яростный гриб,
и разлет кусков железа,
и жирную волну горячего воздуха.
Уэйд слышит стон.
Он оборачивается к лежащей в луже женщине и разражается хохотом.
Он хохочет и падает рядом с ней. Хохочет до слез. До боли в животе. Или ему кажется, что боль от смеха, а слезы – не слезы…
Дождь.
Он поднимается, выходит на дорогу и останавливается посредине.
Дождь хлещет его со всех сторон.
Вдалеке появляются огни фар.
– Где я?.. – Доносится голос со стороны обочины.
Уэйд дрожит. Наблюдая за приближением огней, шепчет:
– Вот сука! Какой… какой нужно быть сукой… чтобы… устроить такое… твою мать! Сука…
– Где я?.. – Женщина ворочается в луже, приподнимается и громко стонет.
– Сука…
Уэйд подходит к барной стойке. Лицо исцарапано, на лбу шишка. Грязный плащ уже начал подсыхать в районе надорванных лацканов.
– Дай водки. Где я?
Старина Браун наполняет рюмку до половины.
– С вами все нормально?
Уэйд залпом опрокидывает в себя водку.
– Где я? И пока ты отвечаешь, налей мне еще. Только полную.
– Вы в клубе «Синие глазки Риты». – Рюмка наполняется. – Та женщина…
– Сука! – Уэйд выпивает вторую. – Еще.
– … она у нас работает.
– Она чуть меня не угробила!
Рюмка снова наполняется. Уэйд садится. Ему все еще холодно.
– Дай мне телефон… – Уэйд роется в карманах. Достает мокрую пачку сигарет. Бросает ее на пол. – И пачку сигарет.
Старина Браун отходит.
– Плохой день, красавчик? – Уэйд оборачивается. Позади него стоит размалеванная блондинка в кожаном белье и розовом боа.
– Отчаливай, старушка, ты обозналась.
– Фу, какой ты грубый.
– По-хорошему прошу: свали на хер отсюда!
– Ой, да пошел ты сам, козел!
Уэйд достает пистолет и кладет его на стойку. Блондинка испуганно пятится. Уэйд открывает рот, чтобы сказать ей еще пару слов, но в этот момент перед ним появляется темно-синий с перламутром аппарат и зеленая пачка «Кул».
Уэйд быстро набирает номер. Старина Браун дает прикурить, и Уэйд закашливается. Смотрит на сигарету, потом на пачку, тушит сигарету о стойку.
– Алло, Смит? Кто? Джейсон? Похер, дай мне моего помощника! Уэйд! Комиссар Уэйд, блядь!
Выпивает еще одну порцию водки и показывает бармену, чтобы тот добавил.
– Алло. Да. Да! Нет! Я стоял на обочине, в двух метрах от дороги, и эта сука в меня въехала на полной скорости!.. Да, пронесло… Башка раскалывается. Гони сюда машину: моя взорвалась… Да, блядь! Взорвалась!.. Я в каком-то клубе «Синие глазки…
– Риты».
– … бля. «Синие глазки Риты». – Бармену: – Это где?
– Северная окраина, двадцать шестое шоссе, пересечение Сильвер и Сайленс…
– Это северная окраина, двадцать шестое. Найдешь там! Короче, давай… Давай, я жду.
Уэйд отодвигает телефон.
– Эй, как тебя?
– Здесь все меня называют Старина Браун, сэр.
– Очень интересно. Если ты думаешь, что я какой-то пидор и обычно курю ментоловое дерьмо, то ты очень трагично сейчас ошибаешься…
– Сэр, я поменяю…
– Я, сука, один из самых злых ублюдков в этом городе, и тебе лучше меня не провоцировать. Поразвели тут, понимаешь… бляди всякие лезут, не успеешь войти… Че за хрень тут у вас творится, можешь мне объяснить?
– Это частный клуб, сэр, со своими частными правилами… У нас лицензия. Все законно.
– Ой, да-а-а-а-а. Частный, блядь, клуб. Все законно… Сигареты неси, иначе вызову сюда наряд скучающих копов, и будут вам, блядь, синие глазки. С лицензией.
– Пожалуйста, сэр.
Старина Браун кладет перед Уэйдом красный «Кул».
– Спасибо. – невозмутимо бросает Уэйд.
Бармен дает прикурить, Уэйд затягивается, выпускает дым и умиротворенным голосом спрашивает:
– А кто хозяин этого притона?
– Мы не притон, сэр, мы входим в сеть «Неон».
– Рекламу побереги для извращенцев. Кто конкретно здесь рулит? Управляет заведением кто?
– Ди Келли, сэр.
– Он здесь сейчас?
– Нет.
– Еще бы… Так кто эта сука?
– Вы имеете в виду девушку, которая врезалась в вас?
– Ты потрясающе догадлив. Налей мне еще.
– Она помощница мистера Ди.
Старина Браун добавляет водки.
– Как ее зовут?
– Мона Уайт.
Уэйд тушит сигарету в пепельнице. Морщится. Выпивает очередную порцию.
– Кофе у тебя тут есть? Только настоящий.
– Да, сэр.
– Мне с солью.
– Я соль отдельно принесу – сами сделаете, как вам нужно…
– Давай.
Уэйд снова закуривает. Оглядывает помещение. В дальнем, самом темном углу, за столиком, устроились полуголые девицы. Пьют, по видимости, кофе. Курят, косятся на Уэйда и хихикают. Уэйд сплевывает на пол в их сторону, переводит взгляд дальше. Остальные столики пусты. На стенах, между бра в виде канделябров, развешаны эротические снимки. Свет от бра тухлый – ничего толком не освещает. Основной, режущий глаза свет идет сверху: там, под потолком, еле-еле колышутся разноцветные воздушные шары, а светятся неоновые змеи – синие и зеленые. Кажется, что они ползут по потолку. Уэйд приглядывается и машинально достает еще одну сигарету. Они ползут со стороны входа от какого-то непонятного мигающего пятна. Уэйд медленно моргает. Изображение то фокусируется, то нет…
– Ваш кофе, сэр. И соль.
– Какая же хрень у вас тут… Особенно на потолке… И это привлекает посетителей? – Уэйд указывает на потолок.
– Не знаю… Мистер Ди любит змей.
Уэйд прячет пистолет, раскручивает солонку и осторожно насыпает соль в чашку. Перемешивает.
– А почему так… почему ваш притон так по-идиотски называется?
– Это тоже к хозяину.
– Но должно же быть хоть какое-то объяснение? Я же не первый, кто спрашивает?
– Да.
– И?
– Ритой звали мать мистера Ди. Он ее очень любил и…
– Блядь, ну и история…
– Обычно ее хватает, чтобы закрыть тему.
– О-да… Сложно все у вас тут. Небось, есть еще какая-нибудь неофициальная версия?
– Не без этого.
– Все. Не надо. Хватит с меня на сегодня этого говна. Лучше кофе попью спокойно. Пусть мне его принесут во-о-он на тот столик. – Уэйд показывает на противоположный девицам угол. – А я пойду отолью и попытаюсь посмотреть в зеркало.
– Хорошо, сэр.
– Если приедет мой помощник, усади его рядом с моим кофе. Где у тебя тут комната для мальчиков?
– Прямо и налево, сэр, в конце коридора.
Уэйд, качаясь, исчезает за поворотом. Старина Браун принимается натирать бокалы. К стойке подходит девица в розовом боа и недовольно спрашивает:
– Долго он еще будет здесь?
– Не думаю, за ним вот-вот должны приехать. Отнеси ему кофе вон на тот столик.
Она кривится, берет чашку, относит, возвращается. Подходит Уэйд.
– Пепельницу мне дай. Ага. А других сигарет у тебя нет? А то эти тоже говнищем каким-то отдают.
– Есть еще тонкие, дамские…
– Ага. Очень смешно.
Уэйд собирается идти, но натыкается на блондинку.
– Старушка, ты глухая, что ли?
– Я настойчивая.
– И чего?
– Ничего. Может, задержишься?
Уэйд оборачивается к бармену:
– Слушай, если ты отсюда шлюху эту не уберешь, то завтра ваше заведение закроется на долгий технический перерыв, и срал я на вашу гребаную лицензию…
Старина Браун растерянно молчит. Блондинка исчезает.
– Слушай, ну что это, блядь, а?
– Она привыкла так работать, сэр. Сюда какой только сброд не заходит…
– Хм, а ты остряк. Где мой кофе? Принеси мне новый. Тот, наверное, остыл.
Уэйд усаживается в свой угол. Пробует кофе. Отодвигает чашку. Снова смотрит на потолок. Теперь ему видно, откуда ползут змеи – изо рта подмигивающей Риты. Уэйда тошнит. Лицо Риты кажется ему знакомым. Бармен сам приносит новый кофе. Уэйд машинально раскручивает солонку, насыпает соль, размешивает.
Воспоминания о прошедшем дне кажутся нереальными: пожар, Элла, встреча с Эвилом, дождь и холод. Эта сука… Последнее происшествие ощущается реальнее прочих.
Он отпивает кофе, подпирает подбородок рукой и закрывает глаза…
Зеленый свет мигает и переливается. Уэйду тепло.
Усталость…
Кто-то трясет его за плечо. Он разлепляет глаза и долго не может понять, кто перед ним.
– Комиссар! Комиссар, с вами все в порядке?
– Да. Хватит меня трясти… Какого черта ты так долго?
– Дорога, сэр, сами понимаете. На месте вашей аварии все оцеплено. Пробка.
– Ладно. Поехали. Хотя нет, обожди. Где этот бармен? Как его… Старина Браун. – Уэйд поднимается. В глазах темнеет. – Черт, ну и денек. Хрен с ним с этим барменом. Завтра вызовешь мне эту сучку, которая меня протаранила, а сейчас домой отвези меня.
– Хорошо, сэр.
Когда они подходят к двери, Уэйд останавливается. Шарит по карманам. Вынимает пистолет – дает подержать помощнику. Достает мокрый бумажник. Раскрывает. Тянет купюру – она рвется. Уэйд сопит, шатается и по одному выбрасывает обрывки на пол. Осторожно раскрывает бумажник шире. Облизывает губы. Медленно вытягивает мокрый полтинник и отдает помощнику. Что-то говорит. Забирает пистолет. Помощник кивает и отходит к стойке.
Пока он ходит, Уэйд прислоняется к стене, задирает голову. Смотрит на неоновую Риту. Улыбается. Козыряет ей одним пальцем, направляет на нее пистолет и нажимает на курок.
Щелчок.
Что-то говорит. Помощник возвращается. Уэйд отрывается от стены. Оба выходят на улицу.
Уэйд сидит, откинувшись на спинку кресла, и монотонно надиктовывает тезисы предвыборной речи своему помощнику – тот усердно пишет в блокноте и периодически кивает. Уэйд соединяет подушечки пальцев, иногда сбивает пылинки и совершенно не слышит себя – думает о чем-то другом. Еще это похмелье…
Когда дверь открывается и входит она, в его голове мгновенно проносится поток нецензурных слов, через которые он урывками, словно кадрированием отмечает рыжие волосы, браслет из сотен серебряных нитей, тонкую белую рубашку, широкие джинсы, черные туфли не по погоде, большую сумку через плечо, царапину на скуле.
– Можно? – спрашивает девушка.
– Мона Уайт?
– Да.
– Странно, что вы спрашиваете, а не выламываете мне дверь.
– Что?
Уэйд морщится и переводит взгляд на помощника – тот глупо улыбается.
– Ничего.
– Я приехала из госпиталя.
– И что?
– Я хотела извиниться… Я сожалею… И поблагодарить вас…
– За что?
– За то, что въехала в вас вчера. Ну, то есть, извиниться за то, что въехала, а поблагодарить…
– За что?
– За то, что вы спасли меня…
– Кто вам это сказал?
– Врачи.
– Хм.
– Что?
– Ничего.
– И мне сказали, что вы хотели меня видеть.
– Наконец-то вы перестали любезничать. Проходите. Джон, ты все понял по тезисам? Давай, иди, вычищай. Принесешь мне на вычитку.
Помощник вскакивает, едва не роняя стул. Краснеет. Старается не смотреть на гостью. Поспешно уходит. И Уэйд, и девушка провожают его взглядом.
– Ну что, дорогуша, вы чуть не лишили город нового мэра. И теперь обязаны голосовать за меня. Присаживайтесь. – Уэйд указывает на то место, где только что сидел его помощник.
– Спасибо.
– Чтобы, так сказать, искупить смерть моей любимой машины.
Мона неопределенно улыбается.
– У вас можно курить?
– Обожаю эти женские штучки – просто вот так менять тему. Ну что ж. Я тоже покурю.
Мона закуривает. Осматривает кабинет. Слабо затягивается. Ее внимание привлекает флаг, фотографии, залежи бумаг в шкафу и на столе. Уэйд излишне непринужденно разваливается в кресле и следит за ней. Дым собирается между ними и поднимается к потолку. Уэйд замечает, что глаза у нее серо-зеленые и этот цвет живо откликается на солнечные лучи, разрезающие пыльный воздух за ее спиной.
Где-то там, на улице, наверху, редеют облака: солнце ослепляет и обесцвечивает картинку за окном. Становится тепло, почти жарко. Уэйд, забывшись, рассматривает Мону еще внимательней, чем она – кабинет. Он ощущает аромат духов.
Его мутит.
Вчера от нее пахло точно так же.
– Если не возражаете, я открою окно. Душно. А ваши духи… Ну, в общем, в кабинете комиссара полиции не должно так пахнуть.
– А как здесь должно пахнуть?
– Неважно.
Уэйд подходит к окну. Жмурится на солнце. Открывает створку на четверть и выбрасывает окурок на улицу. Мона наблюдает за тем, как он несколько раз вдыхает и выдыхает уличный воздух. Вытирает испарину со лба и висков.
– Вам плохо?
– Нет-нет, все отлично. Просто я не выношу женских духов. Кем вы работаете, мэм?
– Я проститутка.
Уэйд оживляется.
– Как славно. Вышел бы отличный заголовок передовицы. – Уэйд картинно проводит по воздуху рукой. – ПРОСТИТУТКА НАЕХАЛА НА КОМИССАРА ПОЛИЦИИ. Или еще лучше: кавер-стори с вашим трогательным портретом и моим глупым лицом в маленьком квадратике… И тэглайн: «ОНА СОЖАЛЕЕТ».
– Вы меня за этим позвали?
Уэйд возвращается и упирается руками в стол.
– Да, черт возьми! ДА! Я хотел посмотреть в лицо той сучке, которая чуть не угробила и меня, и себя.
– Ну так смотрите.
Мона затягивается. Уэйд садится в кресло. Мона ищет глазами, куда бы деть окурок. Находит пепельницу на противоположном краю стола возле Уэйда и тянется к ней, открывая Уэйду большую часть груди в низко расстегнутой рубашке. Запах духов усиливается.
– А куда ты так спешила? Мне тут сказали, что ехала ты миль восемьдесят.
– На работу.
– Да-а-а? Да ты у нас трудяжка. Молодец. А ты давно этим занимаешься?
– Мы на «ты» перешли?
– Почему бы нет? Ведь я достал тебя из горящей машины и еще немного протащил по грязи. По-моему, это гораздо лучше брудершафта.
Мона смеется. Он достает еще одну сигарету. Она утирает слезы в уголках глаз. Смотрится в зеркальце, что-то там поправляет.
– И это все, что тебе нужно?
– Я подумал, что нам нужно познакомиться и поговорить.
– Как скажешь. Но если серьезно, зачем ты пригласил меня?
– Ну, мы в ответе за тех, кого спасли. Теперь мы повязаны на всю жизнь. Мне интересно, кого я спас…
– Мы можем развязаться, если я тебя спасу.
– Так чем ты занимаешься?
– Я проститутка, ты забыл?
– Ах да. Давно?
– Давно.
– Нравится?
– Хочешь залезть ко мне в душу?
– Да.
– Нравится.
– Врешь.
– Может быть, а, может быть – нет…
– Когда мы снова увидимся?
– Когда захочешь.
Жарко. Время словно остановилось.
– Тебе лучше уйти, – тихо произносит Уэйд и вытирает пот со лба.
– Как скажешь. Мы еще увидимся?
– Зачем?
– Я так хочу.
– Но зачем?
– Сам сказал, мы ведь повязаны.
– Нет… Я не хочу.
– Как скажешь.
Она уходит. Уэйд встает, подходит к окну и открывает створку настежь. Морозный воздух врывается в кабинет. Сквозняк растворяет дверь и сметает со стола бумаги. Они кружатся. Флаг одной стороной опадает со стены. Срываются рамки с фотографиями, бьется стекло.
– Твою мать… – шепчет Уэйд. Закрывает окно, подходит к селектору, нажимает кнопку. – Джон, догони ее. Скажи, пусть меня подождет внизу, я выйду через пять минут.
Из селектора слышно, как помощник окликает Мону, стуки, шорохи, неразборчивые голоса, шаги…
– Она будет вас ждать в фойе.
Красно-розовый закат. Холодно. Сильный ветер. Из облаков торчат несколько зданий Сити. Вышки на них мигают красными огнями.
Напротив, у сине-черного горизонта, мерцают первые звезды.
Ветер непрерывный. От солнца к темноте. Плотный. Пронизывающий.
На одном из небоскребов прямо в центре вертолетной площадки стоят три больших кресла спинками к темноте. Слева от центрального кресла – столик красного дерева. Длинные тени ползут за края крыши. На столике – круглый графин, наполовину наполненный янтарным коньяком, и три фужера, искрящихся в последних лучах солнца.
С северной стороны к центру площадки подходят Файерс и Макс.
Файерс спокоен, идет размеренно. Тяжелое черное пальто лишь слегка льнет к ногам со стороны солнца. В руках – серый полосатый кот.
Макс семенит позади, придерживает одной рукой шляпу, а другой стискивает лацканы синего плаща.
Их тени соединяются с тенями от кресел и столика.
Файерс спокойно садится в центральное кресло, кот тут же перепрыгивает в правое. Макс бухается в оставшееся, надвигает шляпу на глаза.
Молчание нарушает кот. Он кружит по креслу, иногда встает передними лапами на подлокотник и несколько раз громко, протяжно мяукает. Ветер раздувает ему усы, шерсть, щекочет уши. Кот фыркает и встряхивает головой.
– Сейчас-сейчас, Джонатан.
Кот в ответ урчит и царапает подлокотник.
– Терпение… Да-а, терпение, Джонатан. Терпению ты со мной научишься. – Файерс чешет кота за ухом, тот урчит еще громче. Файерс, не поворачивая головы, обращается к Максу. – Вы знаете, мистер Келли, терпение – единственная добродетель, которую я признаю.
– Почему?
– Потому что, это единственное, с чем я ничего не могу поделать. Когда у человека отбирают все, ему остается только терпеть.
– В таком положении я бы себя убил.
– Да-а, неплохой выход, но подавляющее большинство почему-то предпочитают жить. Рано или поздно любое терпение перерастает в привычку. И, поверьте, нет ничего сильнее привычки. Эх, привычка… На ней держится все. Ее кровные сестры – лень и трусость – правят этим миром. Вы так не считаете?
– Не знаю.
Файерс ухмыляется.
Высокий официант в черном фраке приносит бутылку молока и наливает его в один из фужеров. Кот нетерпеливо топчется в кресле, перескакивает на колени к Файерсу, а оттуда – на столик и, не дожидаясь позволения, залезает мордой в фужер. Молоко попадает ему на усы, стекает каплями на стол. Кот фыркает, крутит уши от ветра. Официант аккуратно стирает капли белым полотенцем.
– Ну что, мистер Келли, коньяк?
– Да, было бы неплохо. Холодно здесь.
Официант медленно наполняет до половины фужер Файерса. Ровно на столько же наполняет второй фужер и подает Максу. Макс оглядывается на Файерса, на секунду задумывается и залпом выпивает все. Официант наливает Максу еще одну порцию и спокойно удаляется.
Кот уже почти полностью просунул голову в фужер. Только уши торчат из-за краев.
– Ну, как наши дела обстоят, мистер Келли?
– Холодно здесь.
– Ничего, ветер скоро немного стихнет.
– Хорошо бы.
– Ну, так что?
Макс слегка расслабляется, но позы не меняет.
– По-моему, она начинает меня подозревать.
– В чем же, позвольте осведомиться?
Файерс щурится, но не отводит взгляда от заката. Макс подается ближе к Файерсу и понижает голос:
– Она перестала мне доверять, понимаете.
– Вы думаете, нас кто-то может здесь подслушать?
– Она мне не доверяет.
– Правда? Сейчас никто никому не доверяет. Я бы и вам советовал делать то же самое, мистер Келли.
– У меня такое чувство, что она в любой момент может со мной расправиться. Мне кажется, она что-то подозревает, что за мной следят. Я плохо сплю, плохо ем.
– А что так? Вы боитесь?
– Да. Я боюсь.
– Это нормально.
– А я так не считаю. Я хочу спокойно и быстро закончить работу и заняться своим делом.
– Чего же вы хотите от меня?
– Расходы растут… Но не это главное. Когда я брался… Понимаете, все это стало слишком личным для меня. Элла…
– Вы влюбились?
– Нет. Точно, нет! Иначе я бы здесь не сидел сейчас… Но Элла требует от меня слишком многого. Слишком! И чтобы не раскрыться, я вынужден… Она потребовала замести следы после убийства Тони. Я вынужден был… впрочем, слава богу, ничего не получилось. Но сейчас она стала еще сильнее подозревать меня!
Кот, пытаясь достать языком до дна фужера, двигает его по всему столу. Файерс чуть заметно улыбается:
– Так чего же вы хотите?
– Главную мою цель вы знаете – империя Джека… Да мне даже хватит и той ее части, за которую отвечал Тони… Но ставки выросли – я просто боюсь за свою жизнь.
– Всему свое время. Сделайте свою работу, и наши договоренности вступят в силу.
– Сейчас меня интересует прежде всего моя безопасность.
– Я не занимаюсь безопасностью, мистер Келли. Я бизнесмен.
– Я знаю. Но я также знаю, что моя безопасность – гарантия стабильных поступлений от меня в будущем, то есть гарантия стабильности для вашего бизнеса в городе.
– Мистер Келли, ваша безопасность станет частью моего бизнеса только тогда, когда вы выполните все, о чем мы с вами условились. А в настоящем ваша безопасность – ваше дело. Я предоставил вам все, о чем вы просили, и теперь надеюсь на обещанные результаты с вашей стороны.
– Я лишь хочу сказать, что вы рискуете потерять свои вложения, если меня в ближайшее время убьют. – Макс сдвигает шляпу на затылок, залпом выпивает вторую порцию коньяка, разваливается в кресле. – Элла ведет свою игру. Она сама хочет управлять городом.
– Хочет стать мэром?
– Ну, мэром ее никто не выберет. Она хочет стать теневым мэром. Настоящим мэром, который делает дела, а не разрезает ленточки. – Макс достает пачку сигарет и зажигалку, прикуривает, затягивается.
– Одно дело – хотеть, а другое – сделать.
– Она собирается устроить хаос в городе и дискредитировать всю нынешнюю власть: Эвила, Джека и всех, кто за ними стоит.
– Хаос?
– Элла ведет дела с Винни Купером. А Винни только прикидывается кофейным идиотом – на самом деле на нем вся грязная работа. А еще Элла часто общается с каким-то советником юстиции или сенатором.
– С каким именно советником?
– А я не знаю. Пока не смог выяснить. К ним не подобраться: они оцепляют все вокруг. Но я думаю, вам проще выяснить по своим каналам.
– Хорошо. А какие дела у Эллы с Винни Купером?
– Они пытались реализовать первый этап – дискредитировать Эвила в кинотеатре. Винни подготовил Эвила и выпустил его на сцену, но у них случилась небольшая накладка: Уэйд вовремя подсуетился благодаря мне. Сейчас всех повязали, но, думаю, записи с Эвилом все равно попадут в эфир, и они приступят ко второму этапу.
– Забавно. И какой же второй этап?
– Не очень-то забавно. Понимаете, Эвил кривлялся, как полный псих. Они его накачали чем-то, а потом еще и в вентиляцию пустили какую-то отраву. Перестраховались себе на голову. Они ведь хотели что-то вроде банального шоу Рокки Хоррора, но там случилось что-то совсем за гранью.
– Не рассчитали с дозой?
– Возможно. А может, Винни так и задумывал с самого начала. Там было массовое помешательство.
– Какое именно?
– Мне сложно сказать. Я сбежал оттуда в самом начале – столько жути происходило! Хотелось кожу с себя содрать. Я полдня отходил. До сих пор колотит, и даже выпивка не помогает.
– Купер сбежал?
– Его арестовали, но Элла сказала, его скоро отпустят, потому что поможет…
– Советник юстиции?
– Да. Но выправка у него военная, как у Винни. Похоже, что он из госбезопасников.
– Интересно. Так какой же второй этап?
– Они устроят что-то похожее, но масштабнее. Дальше – арест Джека. При обыске в его офисе найдут пару красивых защищенных кейсов с ампулами вещества, которое применяли в кинотеатре. Дальше дело техники: угроза национальной безопасности, обвинение в заговоре с целью переворота и все дела.
– Ловко.
– Да. Хотят кинуть всех кураторов Джека до самого верха…
Кот все еще елозит стаканом по столу, хотя иногда выглядывает и с надеждой смотрит то на Файерса, то на Макса. От солнца осталась половина, сизая дымка ползет к нему от краев горизонта. Ветер стихает. След от самолета режет небо пополам.
– С вашего позволения. – Макс встает, наливает себе коньяку на три четверти и отхлебывает половину. Садится, откидывается на спинку кресла.
– Вы что-то много пьете, мистер Келли.
– А вы что-то совсем не пьете.
– Вы заняты моим делом. Алкоголь в таких делах только мешает. А я не люблю, когда мне мешают в моих делах.
– У меня была чертовски сложная неделя. Удалось поспать раза три.
– Я все проверю. Если все действительно так, как вы говорите, мы примем меры. И, конечно, я позабочусь о вашей безопасности, мистер Келли.
Макс открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент кот сталкивает фужер – тот рассыпается в бесчисленные осколки. Кот спрыгивает, трется о ножки стола, мяукает.
– Ну, что же, мистер Келли, мне пора. Разбитая посуда – хороший знак. Вы можете остаться и допить коньяк, если уж так сильно устали, но завтра вы нужны мне в идеальной форме.
– Что будет завтра?
– Вам позвонит мой поверенный. А теперь прощайте.
– До свидания.
Файерс встает, оборачивается к Максу:
– Да, мистер Келли, мой коньяк вы тоже можете допить, если уж на то пошло. Не пропадать же добру.
Макс криво улыбается.
Кот запрыгивает на руки Файерсу и довольно урчит. Файерс уходит, утягивая за собой свою тень.
От солнца над горизонтом остается лишь небольшая долька, но и она вот-вот скроется. Ветер снова усиливается. Макс стоит у столика, смотрит вслед Файерсу, часто затягивается сигаретой. В конце концов, топит окурок в фужере Файерса и наливает в свой остатки из графина. Досматривает закат. Выпивает. Уходит.
Фонарный столб у шоссе. Редкие капли дождя и снежинки проносятся сквозь конус света. Высокий человек стоит на границе мрака и освещенного пятна. Впереди пустое шоссе тянется по прямой к огням города на горизонте. Едва различимые облачка пара залетают на свет и тут же исчезают.
Где-то завывают собаки.
Человек дрожит, взмывает вверх и цепляется за изгиб опоры: лампа взрывается, столб раскачивается, стонет и взвизгивает, когда человек отделяется от изгиба и перелетает к другому столбу – от него к следующему и дальше. Кажется, что вспышки и искры от взрывов ламп бегут по направлению к городу, как по бикфордову шнуру.
У клуба «Цеппелин» останавливается белый джип. Из него вместе с облаком пара и дыма выходят трое человек. Пару минут курят, разговаривают, потом заходят внутрь.
Во всем квартале мигает освещение. Тьма от конца улицы быстро движется к клубу, достигает его и уносится дальше. Взрыв джипа освещает высокого человека: светлый костюм, бледное лицо, лысая голова, черные пятна на месте глаз, трость.
Ко входу в клуб катится горящее колесо.
Вой усиливается – вибрация от него передается всему на улице. Мигают фонари, окна домов, гирлянды на деревьях, фары автомобилей, витрины магазинов.
Сигнализации надрываются бесчисленными разноголосыми трелями.
Стекла не выдерживают нигде.
Падают столбы. Искры от проводов скачут по асфальту. Шум поглощает все. Улица словно шевелится, лихорадочно изгибаясь в тенях и отблесках. Видно, как не в такт бешеному движению улицы высокий человек ртутными рывками перетекает в сторону клуба и исчезает внутри.
Все стихает, замирает, но через мгновение все звуки возвращаются с еще большей силой. Люди беспорядочно выбегают из всех домов в квартале и словно прилипают друг другу, пытаются оторваться, но, едва отделяясь, сталкиваются с другими. Крики захлебываются в общем шуме. Уже никто ничего не слышит. Искаженные лица бесконечно сменяют друг друга.
Толпа, достигнув максимального размера, на миг застывает и затем начинает медленно ползти к центру города, будто улитка, оставляя влажный след из окровавленных тел и мусора. Слышны стоны, крики. Треск горящих автомобилей перекликается по всей улице.
В сторону центра города, упираясь столбами прожекторов в улицы, летят несколько полицейских вертолетов. Они нагоняют толпу и беспомощно кружат над ней. Слышны выстрелы, автоматные очереди, сирены. Над центром города поднимается дым.
Хлопья снега притягиваются мокрым, почти зеркальным асфальтом.
Уэйд с сигарой во рту пытается играть на единственном уцелевшем бильярде. Получается плохо. Входит Эвил. Уэйд целится, бьет, мажет.
– Нашел время шары гонять. Тебе больше нечем заняться?
– На, угостись сигаркой, тут у них оказались хорошие. – Уэйд протягивает раскрытую коробку.
– Ну, рассказывай. – Эвил берет сигару, раскуривает.
Уэйд тушит свою о бильярдный стол.
– Ну… Тут черт-те что творилось, Эвил. Я серьезно подумал, что война началась… Взрывы, паника, весь район отрубился – полный коллапс. Много погибших, сотни раненых… Твою мать, жуткий кошмар! Началось все здесь, как мне сказали. Здесь убили Джека Инокса и всех его людей.
– Что?!
– Что слышал.
– Джека Инокса убили?!
– Именно.
– И всех его людей?
– Да.
– Этого не может быть! У него, что, были разборки с отцами? Его сменить решили? Как это вообще?
– Эвил…
– Этого не может быть! Нас бы предупредили!
– Эвил…
– Таких людей не убирают внезапно!
– Эвил!
– Что нам делать, Уэйд?!
– Эвил! Твою мать! Прекрати истерику!
– Что?!
– Прекрати истерику, Эвил! Ты упускаешь главное – целый район вырубило на хер! Помимо Инокса до хрена народу полегло!
– Но ведь недавно убили сына Джека! Ты слышал?
– Конечно, слышал. Я до сих пор занимаюсь этим делом. Но его убила какая-то шлюха – он по дурости вляпался в бабские разборки. Мы встречались с Джеком после. Это не то, Эвил.
– А что тогда?
– Не знаю. Что-то другое. Что-то похуже…
– Куда хуже?
– Туда, твою мать! Ты видел, что творилось? Мы еле справились с толпой и пожарами. Люди свихнулись! Натурально свихнулись! В центре до сих пор панику не могут остановить. Задержанных сотни две… К нам вот-вот приедут федералы и военные – вон, только что известили меня по очереди. – Уэйд раскуривает новую сигару. – У нас есть видеозапись того, что здесь произошло, и еще видеообращение какого-то урода, который, вроде как, устроил всю эту бойню, но запись с сильными помехами. Свое оборудование мы не подвезли, я и распорядился привлечь на время фургон ПТС одной из телекомпаний. Вместе с персоналом. Они тут объявились сразу же, как обычно – как мухи на говно слетелись. Ну вот, теперь хоть кто-то из них пользу делу принесет. Скоро должны очистить записи, посмотрим на этого ублюдка.
– Главный террорист?
– Вроде как.
– Сколько их было всего?
– Не знаю.
– Но не один же?
– Не знаю.
– Блядь, Уэйд, ты хоть что-то знаешь?
– Мои спецы подозревают, что он один был. Страшный тип. Громадный, жуткий, странно передвигается. Я такого не видел никогда. Прям как в кино.
Эвил вздрагивает.
– Что ты сказал? В кино? Ты серьезно, что ли? Что за бред? Ты хочешь сказать, что нам нужно будет рассказывать федералам и прессе про кино?
– По прессе ты у нас специалист, а я передам дело федералам – пусть разгребают эти секретные материалы. У меня и так работы до хрена. Мы пашем без выходных весь последний месяц, а в усиленном режиме мы работаем уже год. Я иногда неделями дома не ночую. Город с каждым днем погружается в кошмар.
– Знаю.
– Да что ты знаешь? Сидишь в мэрском кабинетике, получаешь от меня сводки и думаешь только, как бы выборы не просрать.
– А ты об этом не думаешь?
– Поменьше тебя.
– Короче, что будем говорить федералам?
– Все отчеты я им сдам. Все мысли изложу. Всю ситуацию разложу по полочкам – вот пусть влезут в мою шкуру, а я посмотрю на них… Может, хоть немного отдохну…
– А я?! Я что буду делать и что мне говорить?!
– А ты успокойся, Эвил. Успокойся. Отвечай за всю обстановку в городе. За криминальную – отвечу я. Сводки тебе продолжат доставлять, как обычно. Занимаемся своими делами. Все. Ты меня утомил, Эвил. – Уэйд берет треугольник и складывает в него шары. – Развел тут… Власть боишься потерять, черт бы ее побрал. Я лучше, вон, еще партию сыграю. Пока мозги совсем не съехали.
– Черт бы ее побрал?! Да ты сам лезешь в мое кресло!
– Да, блядь! Мне тоже хочется бабу-секретаршу, высокие потолки и красивый вид из небоскреба! Я разве что-то плохое хочу?
– Ты хочешь мою работу – для меня это плохо.
– Извини, но ты уже до хрена сочувствия требуешь от меня. Мы с той историей в кинотеатре еще не разгреблись.
– Там есть новости?
– Ничего интересного пока. Петерсон исчез.
– Как?
– Вот так! Исчез!
– Почему? Куда?!
– Мои люди отслеживают каждый твой шаг. Работает посменно три команды. ТРИ! ПОНИМАЕШЬ? Три, блядь, команды! У меня людей не хватает, а за твоей жопой присматривает целое подразделение.
– Уэйд, вот давай теперь ты успокоишься.
– Да я спокоен! Ты лучше сам прими таблеточку от паники и займись-ка своей гребаной секретаршей.
– А с ней что?
– А ты присмотрись к ней. Только внимательно. Что она делает на работе? Хорошо ли выполняет поручения? Чем вообще занимается…
– А что?
– А ничего. Ты мне так и не рассказал, откуда ее взял.
– Она от Джека. После истории с кислотой он приставил ее ко мне – отвечает за мою безопасность под видом секретарши.
– Но она ведь полностью провалила твою безопасность!
Опасливо входит полицейский:
– Сэр, вас зовут в фургон ПТС. Они вычистили звук с записи основной камеры, где этот… говорит.
– Во, отлично! Эвил, ну-ка, давай прервем нашу семейную сцену и посмотрим на этого козла. У меня такое ощущение, что мы не пожалеем.
Длинная заснеженная улица с неравномерной чередой фонарей – в их свете снежинки, как мошки, мечутся, беспорядочно шарахаясь от любого дуновения. Снег лежит легкий и сухой – от каждого шага Уэйда и Эвила он вздымается и оседает, как пух. Холодно.
Дома по обе стороны улицы словно мертвые. Почти везде темно, а там, где блестят лампочки, видно, что окна без стекол. Слышно, как где-то от сквозняков хлопают незапертые двери. Далеко-далеко, в самом конце улицы, мелькает огонь. Чувствуется запах горящего мусора. Ветер незаметно затихает. Пропадают звуки. Кажется даже, что снежные мошки замирают в конусах света от фонарей. Оглушительно тихо, до забвения, до звона в ушах. Вакуум. Воздух прозрачный – тени становятся резче, все заостряется, зазубривается до неузнаваемости.
Уэйд открывает дверцу фургона, освещая кусок улицы, пропускает Эвила вперед, оглядывается и забирается внутрь. От резкого хлопка двери с крыши слетает снежный пух.
Экран включен. Запись стоит на паузе. Через диагональные помехи виднеется чье-то лицо. Голос Уэйда:
– Ну, давай, врубай.
Черно-белое изображение дергается и иногда мигает. Светлое лицо во весь экран. Чернота вокруг глаз – как у мимов, только это не грим. Узкие зрачки. Лысая голова. Улыбка. Позади постоянно что-то трещит, гремит, сверкает и взрывается. Голос тихий, тягучий, почти шепот:
«Вы никогда не узнаете имена всех, кто погиб. Кто там среди них? Курьер-неудачник? Бомж? Старики, ждущие смерти? Невеста, ждущая новой жизни? Кому вообще есть до них дело? Их смерти поломали привычный уклад жизни только их близким, а для большинства их биографии ничего не значат. Сколько погибло сегодня? Сотня? Две?»
Помехи.
«Каждый день в новостях рассказывают об очередном убийстве. Одна смерть сменяет другую – подумаешь. А сегодня погибли сотни. СОТНИ! Вас затронуло?»
Помехи.
«Большинству насрать! А я хочу, чтобы смерть коснулась каждого! КАЖДОГО! Чтобы каждый живой оценил, сколько стоила его жизнь раньше и на сколько пунктов возрастут его гребаные индексы теперь. Не на день, не на час, а навсегда!»
Помехи.
«Ага-а-а-а-а-а… Ага-а-а-а-а-а… Ваша жизнь подорожает… Торопитесь… Торопитесь купить себе жизнь по старым ценам! Завтра курс изменится…»
Помехи. Конец записи.
– Черт, это же конченый псих, Уэйд.
– Кто бы сомневался…
Уэйд закуривает и обращается к телевизионщику.
– Ну-ка, прокрути еще раз.
– Здесь не курят.
– Похоже, сегодня не ты устанавливаешь правила, парень. Давай, включай.
Все хмуро смотрят запись еще раз.
– Я надеюсь, все тут понимают, что эта запись конфиденциальная и вы все под подпиской о неразглашении?
– Но, сэр…
– Что?
– Как раз перед вашим приходом мы уже отправили запись…
– Что?!
– Экстренный выпуск… Мы не знали…
– Твою мать! Делай что хочешь, но запись не должна попасть в эфир. Только лицо его пусть вывесят!
– Не понял…
– Что ты не понял? Этой записи не должно быть в эфире! Только стоп-кадр с его лицом. СРОЧНО ЗВОНИ СВОИМ!
На улице слышен треск и выстрелы.
Уэйд и Эвил выходят из фургона. Единственный фонарь на улице гаснет и через несколько секунд загорается, гаснет и загорается. Гаснет и загорается. Дорога к клубу то освещается, то тает в ночи. Свет – мрак. Свет – мрак. При свете Уэйд боковым зрением замечает движение. Пока он оборачивается, свет гаснет. Когда фонарь снова загорается, в нескольких шагах перед ними оказывается неестественно-высокий человек: белый костюм, черная трость, бледное лицо, лысая бугристая голова, глаза глубоко посажены в тень. Он улыбается. Свет гаснет.
– Сколько теперь стоит твоя жизнь, Уэйд?
Свет. Уэйд тянется за пистолетом. Мрак.
– Не торопись. Ты не успел.
Свет – мрак.
Уэйд стреляет в темноту. Выстрелы освещают пустую улицу желтым.
Свет – мрак.
Эвил что-то кричит. Уэйд оборачивается и видит, что дверь фургона распахнута. Рядом лежит тело полицейского без головы. Кровь капает со ступеньки фургона.
Свет – мрак.
Свет – мрак.
На мониторе в фургоне появляется светлое лицо во весь экран:
Элла выключает телевизор. Судорожно ищет мобильник в сумочке. Высыпает все содержимое на стол. Находит. Бормоча проклятия, ищет номер, набирает, ждет ответа.
– Алло! Алло! Макс, ты меня слышишь?! Слышишь?! Ты смотрел сейчас телевизор? Спишь? Включай! Быстрее! Ты видишь?! Нет, ты видишь?! Ты мне можешь сказать, что происходит?!
Группа полицейских в бронежилетах и шлемах, с дубинками, автоматами и пластиковыми прозрачными щитами медленно идет по темной улице. Останавливаются у мертвых тел, осматривают их и сообщают по рации:
– Мертв, перерезано горло… Мертв, сломана шея… Обезглавлен… Мертв… Мертв…
– Сэр, такое впечатление, что их добивали.
– Похоже, ты прав…
– Что происходит, Уэйд?! Что происходит?! Что здесь происходит?!
– Я не знаю! Надо уходить!
– Там кто-то есть! Смотрите, капитан! Стоять! Стреляю!
Автоматная очередь. Рычание. Все стихает. Полицейские медленно проходят вперед. Фонари снуют туда-сюда и натыкаются на очередное тело, истекающее кровью, – оно дергается и замирает.
Вертолет за мгновение очищает улицу и фургон от снега. Продираясь сквозь ветер от винтов, Эвил и Уэйд медленно подходят к кабине. Садятся внутрь. Винты раскручиваются сильнее. В конце улицы с места срываются мусорные баки и уносятся за угол.
Вертолет поднимается, образуя под собой хаотичные завихрения из снега, веток, дыма, мусора. Двигатель взвывает, вертолет чуть накреняется и уносится вверх и в сторону. На место, где он только что стоял, выходит человек в белом костюме. Он поднимает голову. Лицо в крови. Улыбается. Ветер стихает, и в еще прозрачный воздух медленно возвращаются миллионы снежинок.
Уэйд и Эвил семенят по длинному коридору за офицером в полной боевой выкладке. Люди в военной форме снуют из двери в дверь. Офицер на ходу, не оборачиваясь, командным голосом излагает:
– Комиссар Уэйд, мэр Эвил, с этой минуты управление городом переходит под контроль внутренних войск. Это распоряжение министра внутренних дел. Через пять минут прямая связь с министром, и вы в деталях обрисуете ему обстановку. После предадите нам всю информацию, которая касается теракта.
Уэйд шепчет:
– Вот тебе и выборы.
Эвил и Уэйд сидят перед монитором. Уэйд иногда устало кивает. Эвил взъерошен и угрюм.
Голос из динамиков:
– Все материалы по этому делу сдать.
– А чем нам заниматься?
– У вас мало работы, комиссар? Все преступления в городе раскрыты? А у вас, господин мэр? Занимайтесь своими прямыми обязанностями.
Солнце пережигает все краски. На тротуаре лежит мертвый человек. Замерзшая лужа крови похожа на раскинувшую щупальца медузу. Осколки стекла. Длинная тень от фонарного столба разрезает тело на почти равные половины.
Один полицейский с сигаретой в зубах растягивает по периметру желтую ленту. Другой разговаривает по телефону.
Трехэтажное готическое здание с большими заостренными окнами. Верхнее центральное окно разбито – в нем мелькают фуражки полицейских. Из-за угла выезжает скорая, пара полицейских машин и останавливаются у входа.
Уэйд выходит из второй машины, ежится, поправляет шарф, скучающе осматривается, сплевывает, закуривает, прислоняется к стене, щурится от солнца, надевает черные очки.
Подбегает молодой полицейский.
– Сэр!
– Потише, сержант, потише. Спокойно. Ну, что там произошло?
– Человек выпал из окна. Личность устанавливается… вернее, личность установлена, но не до конца, еще проверяем данные. Предположительно…
– А почему детектив сам не подошел ко мне? Он в курсе, что я здесь?
– Так точно, сэр. Он в квартире, из которой, предположительно, выпал погибший. Он сказал, что как только закончит осмотр, то сразу же выйдет к вам.
– Ясно. Проводи меня к нему.
Они встречаются в подъезде. Выходят обратно на улицу и медленно бредут в сторону трупа. Уэйд чувствует, что выглядит немного комично рядом с крупным светловолосым детективом, и постепенно теряет самообладание.
– Тебя вроде Джеймс зовут?
– Джеймс Кеннет, детектив следственно-оперативной группы.
– Дерзишь, детектив, дерзишь.
– Чем обязаны таким вниманием?
– Не будь я так занят, давно бы уже определил тебя в патруль. Там как раз людей не хватает.
– Не будь вы так заняты, вы бы уже давно обратили внимание на мои рапорты по поводу маньяка, а также о серии убийств людей Джека Инокса. А если бы обратили, мы сейчас занимались бы чем-то более важным.
– Интересно, чем же? Осматривали бы труп посвежее? Думаешь, самый умный? А еще и дерзишь… – Уэйд присматривается к телу. – Давай, в общем, передавай дела вон тому сержанту. А сам рули в транспортный отдел. С пробками же надо что-то делать.
– В таком случае я пишу рапорт об увольнении.
Они подходят почти вплотную к телу. Уэйд улыбается:
– Думаешь, буду тебя останавливать? Да я… – Уэйд осекается, приседает, достает сигарету. – Знакомый плащ. Как, ты говоришь, его зовут?
– Судя по документам, Макс Ди Келли, владелец клуба…
– «Синие глазки Риты».
– Да. А вы откуда…
– Ты вообще осматривал его? – Уэйд встает, тычет пальцем в грудь Кеннету и шепотом произносит. – Это ведь твой осведомитель из банды Винни!
– Петерсон?!
– Не ори! Как ты вообще можешь не знать своего осведомителя?!
– Я его не видел никогда. Мы только переписывались. И говорили по телефону.
– Так, давай отойдем. – Уэйд достает сигарету, делает вид, что ищет безветренное место, чтобы закурить, и отходит за угол. Кеннет идет за ним.
– Давно он у нас осведомителем числится? – Уэйд закуривает.
– Я начал работать с ним с сентября прошлого года, после своего перевода в группу. Он уже был завербован. Я и не видел его никогда – мне его передали как только я пришел.
– Когда убирают осведомителя, это значит, его раскрыли. Складывается все не очень красиво. Петерсон приводит нас в кинотеатр, Винни под арестом, но Петерсона все равно убирают. Значит, есть кто-то главнее Винни. И значит, игра не закончена. К тому же личная помощница Макса чуть не погибла в аварии. Короче, пока так: твое повышение отменяется.
– Понял.
– О том, что мы опознали осведомителя, пока никому не говори. Нам запретили касаться этого дела. Пусть сами его опознают, если смогут. Но ты по-тихому еще раз перепроверь здесь все.
– Да, конечно!
– И еще проверь его личное дело. Выясни, как он к нам попал и через кого? Так… Сейчас почти восемь… Давай в три в конторе. Предварительный отчет. Все очень плохо, детектив. Очень плохо.
– Понял.
– С его ночным клубом я сам разберусь, а ты занимайся всем остальным. В три жду у себя.
В баре непривычно светло: шторы на окнах распахнуты, длинные косые солнечные лучи режут помещение на острые углы. Уэйд подходит к стойке, садится, несколько раз нажимает на звонок и закуривает.
– Здравствуйте, комиссар. – Старина Браун выходит из подсобки и становится за стойку напротив Уэйда.
– Здорóво, Браун. Знаешь, ты хороший мужик. А вот твой босс мне сразу не понравился, и, надо же, сегодня утром его нашли мертвым.
– Господи! Как?! Как же… Как же? Вы шутите?!
– Нет, к сожалению.
– Что с ним случилось?!
– Выпал или выброшен из окна своей квартиры.
Старина Браун что-то бормочет, слезы текут по щекам. Он замирает, не видит ничего, падает на стул.
– Браун, Браун, ну… Прости. Я не хотел… Тьфу ты… Браун, ты может… Может ты выпьешь чего-нибудь? Тебе налить?
Уэйд заходит за стойку, перебирает бутылки, находит водку, наливает полстакана. Сует под нос бармену – тот берет стакан и медленно осушает. Уэйд наливает еще.
– Ты как?
– Господи… Как же это? Нет… Хороший был человек… Он ведь спас меня…
– Хороший, говоришь?
– Он вытащил меня с того света. Дал эту работу. Этого мало?
– Успокойся. На, выпей еще.
Старина Браун выпивает еще полстакана.
– Как ты думаешь, он сам выбросился или его убили?
– Сам бы он не смог никогда. Он не такой.
– Кто мог его убить?
– Не знаю…
– А с Джеком Иноксом у него как было?
– С Джеком? Да все вроде как обычно.
– Что, и даже после убийства Тони?
– Ну, поднял Джек нас всех на уши, но что с нас взять-то?
– Что взять? Я слышал, Тони убила какая-то шлюха.
– Ну, я ж и говорю, Джек нас всех тут поднял на уши, но никто не видел, кто это сделал. Только журналюга один, да и тот от шока ничего толком не смог рассказать… Только описал ее в общих чертах. Никого из здешних не узнал. Камеры тоже посмотрели, но там темно – толком ничего не видно… Но Джек ее найдет – никуда она от него не денется. Сын все-таки. Весь город ее ищет. А Максу зачем Тони убивать? Он только-только с Джеком продлил контракт на три года.
– Как вообще узнать, чем Макс занимался последние дни? С кем встречался? Куда ездил?
– Про это лучше с Моной поговорите. Он заезжал сюда пару дней назад. Мона говорила, что ездила к нему куда-то.
– Ах да.
– Можно мне еще водки? Да, спасибо, хватит.
Старина Браун медленно, глоток за глотком выпивает водку, утирается рукавом, глаза его стекленеют от слез.
– Где она сейчас?
– Она должна подъехать часам к пяти. Она ведь тоже работает в клубе… танцовщицей.
– Мне нужно осмотреть офис Макса.
– Да-да, конечно. Сейчас встану только.
Кабинет Макса на втором этаже. Уэйд и Старина Браун скрипят половицами. Где-то периодически включают громкую музыку и настраивают микрофон. Старина Браун отмыкает дверь.
Внутри большой письменный стол у стены, кресло, пара диванов и два противоположных окна. Одно выходит на улицу, прикрытое жалюзи; солнце светит настолько ярко, что ослепляют даже тонкие полоски. Второе окно выходит в зал, где включен большой свет, и из-за этого хорошо видно всю обстановку: диваны и столики выставлены по замысловатым траекториям от подиума в центре – к углам. Повсюду блестят шесты, бликуют зеркальные двери. Уэйд засматривается и вспоминает неоновых змей на потолке. Желудок слегка сжимается. Он отворачивается, идет ко второму окну, поднимает жалюзи и на пару секунд зажмуривается от света, затем открывает глаза и принимается за обыск.
Прямо за креслом на стене висит портрет Иисуса – на голове у него венок не из терна, а из цветов и бабочек. Глаза синего цвета. Уэйд из любого угла чувствует пронизывающий взгляд.
Старина Браун молча стоит у двери. Уэйд роется во всех ящиках, иногда тихо матерится, в итоге садится за стол и по очереди вызванивает Кеннета, Эвила и еще кого-то. Кеннет ничего нового не сообщает, Эвил занят и не может говорить. Уэйд машинально перебирает бумаги на столе и находит визитку.
– Кто такой Рэф-фе-ло Файерс?
– Он приезжал пару раз вечерами не так давно. Опасный человек… У Макса были какие-то дела с ним.
– Почему опасный?
– Ну, опасно выглядит. И очень старомодно: с тростью, с бородой…
– С тростью? Молодой или старый?
– В возрасте, старше вас.
– Ладно… А когда он приезжал?
– Первый раз с месяц назад, и еще разок на прошлой неделе.
– А что за дела у Макса с этим Файерсом?
– Не знаю. Наверное, лучше у Моны спросить.
– Она у него прямо душеприказчица. Когда, ты говоришь, она придет?
– Где-то к пяти.
Уэйд смотрит на часы.
– А где вообще у вас вся документация? Кто ведет дела? Бухгалтерия, офис?
– Мона.
– Понятно. Что-нибудь странное происходило последнее время?
– Да нет вроде. Вот только заходил на днях тот журналюга, который был свидетелем убийства Тони.
– Антуан Гомес?
– Да.
– Чего он хотел?
– Странно себя вел. Помятый какой-то. Рука забинтована. Спрашивал про Мону.
– Рука? Это уже какой-то перебор…
– Почему?
– Неважно.
Уэйд набирает Эвила – тот не отвечает. Набирает Кеннета:
– Алло, Кеннет, срочно разыщи журналиста Антуана Гомеса и доставь его в участок. В идеале, чтобы ко времени нашей встречи он уже был с тобой. Да, срочно! – Уэйд закуривает и поворачивается к старому бармену: – Домашний адрес Моны знаешь?
Мона в черном халате сидит на подоконнике, обхватив ноги: лицо заплаканное, волосы спутаны, в руке сигарета, рядом – стакан с виски. За ней в высоком окне, залитый солнечным светом, желтеет город.
– Макс не сдал меня только потому, что его бы тоже убили. Хозяин всегда отвечает за своих собак. Это закон. Да ты и сам знаешь, Уэйд, правда? Ты же знаком с Джеком Иноксом?
Уэйд на диване, в тени. Дым от их сигарет тянется друг к другу и перемешивается.
– Конечно, знаком. Как бы ты еще стал комиссаром без его участия? – Мона стирает рукавом слезы со щеки.
– На что вы с Максом рассчитывали? Ведь Джек все равно бы все узнал.
– Макс сказал, что мне надо будет исчезнуть месяца на два-три максимум, а потом Джек уже ничего мне не сделает.
– Два-три? Но ты вроде никуда не пряталась. Даже наоборот – чуть меня не угробила.
– А я и не могла быстро исчезнуть, чтобы не вызвать подозрений. Я работала, как обычно. Мы планировали, что я уеду на следующей неделе.
– Но тот журналист тебя видел и описал Джеку?
– Гомес наговорил много чего, но не узнал меня, когда Джек устроил опознание. Да и съехал он слегка от увиденного… Но в любом случае мы о нем позаботились.
– Как это?
– Он в психушке. Джек не любит психов, ты же знаешь.
– В психушке? Хм… А с чего он должен быть в психушке?
– Какое это имеет значение, Уэйд? Что за допрос? Макс старался меня спасти. Ну, ладно, не меня, а себя спасти. Ну и что? Я не убивала Макса. Зачем мне это?
– Ну, Тони-то ты убила. Чего бы тебе и Макса не убить? На его место кто сейчас пойдет? Не ты ли?
– Как ты себе это представляешь? Да меня же на ремни порежут, если узнают.
– Ты так и не сказала, за что ты Тони убила.
Мона трясущейся рукой берет стакан и роняет его на пол. Гулкий удар, но стакан не разбивается. Мона тушит сигарету, откидывается на стекло и прикрывает глаза. Из-под ресниц медленно выкатывается несколько слезинок.
– Тони убил… мою сестру.
– Сестру? Ты о той девчонке, которой он выстрелил в голову? Хм… Я лично по просьбе Джека проверял ее досье. Никаких родных, обычная сирота. Попала к Тони в шестнадцать лет. Никакой сестры! – Уэйд выжидающе смотрит на Мону. – Что ты молчишь?
– Хреновое у тебя досье, значит.
– Сводная, что ли, сестра?
– Да пошел ты!
– Почему Макс сказал, что тебе нужно скрыться всего на два-три месяца? Неужели он думал, что Джек успокоится?
– Это уже неважно. Макс мертв. Весь план потерял смысл.
– Какой план?
– Он хотел занять место Джека.
– Что? Ха-ха-ха-ха! Он? Он на место Джека? Да он же никто! Что за бред? Да и невозможно это без…
– Без них? Конечно, невозможно. Поэтому он планировал все давно, рассказывал им, как Джек их обворовывает на наркоте. А ты ведь знаешь, как они не любят терять деньги…
– Он серьезно рассчитывал, что они поставят его на место Джека?
Мона кивает.
– Ты Джека-то хоть раз видела?
– Видела.
– И как ты думаешь, мог Макс встать на его место?
– Ты, похоже, плохо знал Макса.
– Я его, конечно, не допрашивал по убийству Тони, но мне хватило недавней встречи… Жидковат он для той работы, какая была у Джека.
– Какой встречи? Что значит «была»?
– Джек и все его люди были убиты сегодня ночью во время теракта.
– Что?!
– Да. И он, и Макс – все убиты сегодня ночью. Интересное совпадение, правда?
– Это… Это не… Тут что-то не сходится…
– Да, им такое не на руку. Убийство Джека не принесет никакой прибыли, а проблем сразу масса: дело встает, деньги не идут, анархия. Кто-то играет против них.
– Почему ты мне сразу не сказал про Джека?
– Вообще-то ты одна из подозреваемых.
– Я подозреваемая?
– А то! Скажи спасибо, что мы беседуем у тебя дома с бутылкой виски и видом на город, а не у нас, с видом на зеркало. Джек убит, Макс убит, Тони убит. Да тут на три пожизненных.
– Уэйд. Я не убивала…
– Ты убила Тони! Джека – да, сама ты не убивала, а вот насчет Макса я пока не уверен.
– Я не убивала Макса. Я была на работе. Водитель отвез меня домой около шести утра. И ты приехал, когда я еще…
– Проверим. А пока расскажи мне, как планировалось заменить Джека?
– Я не знаю.
– Ну, конечно.
– Я правда не знаю. Макс как-то координировался с ними. Был какой-то план. Опасный. Макс говорил, хорошо, что меня не будет в городе. Не знаю. Но… устраивать такую бойню – не в их стиле. Да и зачем?
– Там сотни погибших и раненых, а ты говоришь о стиле?
– Я… Я не знаю… Это слишком.
– Ладно… – Уэйд тушит сигарету, встает с дивана, слегка потягивается, зевает. – Меня, в общем, эти разборки не волнуют особо.
– Ты же мэром хочешь стать, а без их поддержки ничего не получится. Как бы тебя самого не сместили теперь.
– После всего этого выборы теперь нескоро. Город на военном положении, какие на хрен выборы? А моя должность до того мерзкая, что другого идиота на нее не найдут. Один я такой был… идеалист… Лет десять назад… Но это ладно. Я тебе еще подкину тему: экспертиза показала, что у твоей машины были неисправны тормоза. Кто-то вывел их из строя. После всего, что ты сейчас рассказала, получается, что Макс хотел убрать тебя.
– Что?!
– Да, и после аварии ты решила убрать его. Красиво?
– О чем ты?!
– Да, я тоже думаю, что слишком красиво…
– Я не убивала его. Но Макс не мог, нет! Нет…
– Ну а кто бы еще хотел тебя убить, скажи мне, пожалуйста?
– Не знаю.
– Все сходится, к сожалению… Обычно так следы и заметают. Ты мне лучше расскажи про Гомеса – вот кто меня интересует. Как вы его отправили в психушку? Только давай все рассказывай и подробно, иначе я или сдам тебя федералам, что я вообще-то обязан сдать, или…
– Почему же не сдаешь?
– Потому что я был в том сраном кинотеатре во время той херни, которую вы устроили с Максом и Винни. И ты об этом знаешь. И Гомес там был. И Эвил. Давай уже, хватит крутить мне яйца. – Уэйд достает пистолет, вынимает из него магазин и вставляет обратно. – Вы провернули с нами какую-то хрень, и я хочу знать, как, какую и с какой целью? А если не узнаю, то мне проще тебя убить, потому что я… терпеть… не могу… когда… кто-то…
– Уэйд…
– ИСПОЛЬЗУЕТ МЕНЯ!
– …мы ведь повязаны…
– ТЫ ДУМАЕШЬ, МНЕ ЭТО НРАВИТСЯ?!
Кроме Эллы никого нет. Солнце нагревает половину ее стола, отчего вторая половина кажется ледяной. Элла сидит, не двигаясь, – у нее ощущение, что весь мир разделился на огненные и ледяные участки. И скрыться негде. Открывается дверь, входит Винни – усталый, небритый, но улыбается.
– Тебя отпустили?!
Они крепко обнимаются.
– Да. Как же хорошо на воле, ты не представляешь! Выпил кофе, и человеком себя почувствовал. Почему у тебя тут так душно? Что с тобой случилось? Откуда синяки? Что это?
– Неважно, пустяки. Все по плану? Они поверили тебе?
– Тут чисто? Говорить можно?
– Можно.
– Ну, сначала они мне не верили, но никто кроме меня ничего не знает, а те, кто знал, мертвы. Но лицо у тебя, конечно… Давай откроем окна, а? – Он открывает пару окон, от сквозняка захлопывается дверь, становится свежее. – Джек удачно погиб – как раз в то время, когда нас допрашивали. И нас попросили не покидать город.
– Ну, слава богу, что он пока еще держит слово.
– Зачем ему, черт возьми, понадобилось убирать Джека? На кого теперь нам все вешать?
– Это не он.
– А кто?
– Ну, вариантов не так чтобы много.
– Они сами?!
– Макс подтвердил.
– Макс?! Подтвердил?!
– Да.
– Твою мать… Это ведь спутывает все карты… Он еще что-то рассказал?
– Нет. И не расскажет.
– Почему? Что случилось?
– Он мертв.
– Что? И он тоже?
– Да.
– Как?!
– Он предал меня.
– Макс?!
– Он меня предал!
– Как ты узнала?
– Проследила. Когда я его прижала, он сам мне сказал. Предложил, пока не поздно, остановиться, иначе нас убьют.
– Как благородно…
– Ага.
– И кто его убрал?
– Я.
– Сама?!
– Да.
Элла садится на диван, закуривает сигарету, почти одновременно по ее щекам стекают две крупные слезы.
– И эти синяки, да?.. О-ох, сестренка… – Он садится рядом и обнимает ее. – Ох, сестренка…
Они какое-то время молчат. Элла достает платок и зеркальце, вытирает потекшую тушь. Встает.
– Это еще не все. Мы не получили транш. Это в любом случае плохо: или сенатор нас сливает, или выходит из игры.
– Твою мать! И что дальше тогда?
– У меня с ним встреча. Если все подтвердится, то у нас один выход – мы пойдем к тем, кто убрал Джека.
– К ним?! Ты в своем уме?! Ты же… Макса… только что за то, что он работал с ними! Как?!
– Если сенатора прижали федералы, то он все повесит на нас. А если он сам нас сливает, то нас просто уберут. У нас нет выбора.
– Твою мать! Но с чем мы к ним пойдем?
– Наш проект с сенатором чего-то да стоит.
– Сдать его?
– Он сливает нас – мы сливаем его. Но это не главное. Они и так сами все знают, скорее всего. Главное – нам нужно показать, чтó мы умеем делать лучше всего: мы можем все контролировать. Будем разговаривать с ними на их же языке – другого они не знают. И Эвил нам в этом поможет.
– Опять Эвил?
– Да, но только теперь он сыграет свою роль до конца.
Винни закрывает лицо руками.
– Господи, как все могло так запутаться?
– Успокойся, не время раскисать. – Элла подходит к Винни и кладет ему руку на плечо.
– Давай просто уйдем в тень и все? Уедем из страны?
– Нет.
– Ну почему?
– Нас все равно достанут.
– Да какого хрена?! Кто нас достанет?!
– Ты его не знаешь. Пока мы живы, мы будем для него угрозой. А если он сольет нас федералам… Я не хочу провести всю жизнь в бегах и бояться каждого шороха. Я все решила. А ты… Если ты не со мной, то…
– То что? Против тебя?! – он смеется.
– Винни…
– А если я против, то ты убьешь меня, как его? Ха-ха-ха!..
– Винни…
– Хотя о чем это я?! Ты же никогда не считала меня братом.
– Винни, ты мой единственный родной человек. Если ты оставишь меня одну, то некому будет меня защищать. Ты мне очень нужен!
– Ну, конечно… Как обычно, не оставляешь мне выбора…
– Что это значит?
– Будто ты сама не знаешь… Я пойду за тобой до конца, но ты за мной, похоже, никогда не пойдешь…
– Зря ты так думаешь. Я не сомневалась в тебе.
– Только что сомневалась.
– Нет. Я испытывала тебя.
– Да сколько можно, твою мать, меня испытывать?!
– После предательства Макса любой на моем месте поступил бы так же.
– Я теперь еще и виноват, что этот хрен предал тебя?!
– Нет.
– Так какого хера ты подозреваешь
– Потому что ты тоже любишь меня.
– Что?!
– Любовь – это слабость. Макс предал меня, думая, что спасает. Он предал меня из-за слабости.
– То есть он любил тебя?!
– Так он сказал.
Винни заходится горьким смехом.
– И ты его убила? Он хотел тебя спасти, а ты его убила ради власти?!
– Винни…
Он снова закрывает лицо руками.
– Послушай! Я так долго все это выстраивала… МЫ так долго все выстраивали! Мы не можем вот так взять и остановиться из-за какой-то глупости! У самого финиша, не дойдя несколько шагов! Разве для этого мы… Разве для этого мы стольким пожертвовали?! Я хотела, чтобы он был на моей стороне! Это он бросил меня, а не я его! А я никогда никого не бросаю! И тебя никогда не брошу!
Винни рассеянно приглаживает волосы, опускает голову, достает сигарету.
– Господи, как все могло так запутаться?..
– Послушай…
– Хватит! Я уже сказал, что пойду за тобой до конца! Что ты от меня еще хочешь?
– Ну, ладно, прости, что…
– Какие планы теперь? Что будем делать?
– Нам нужно избавиться от товара. Если федералы его найдут, то все повесят на нас.
– Избавиться… Да уж… – Винни закуривает. В солнечном свете дым кажется почти осязаемым.
– Верни тем, у кого брал.
– Мы почти год собирали всю партию у разных поставщиков, и это, как ты понимаешь, не интернет-магазины.
– Надо найти того, кто сможет купить у нас всю партию.
– Придется отдавать за копейки. Мы много потеряем. Да и кому нужно столько?!
– Но и хранить его мы не можем! Надо избавляться.
– Мы потеряем больше половины.
– Постарайся минимизировать потери.
– Как?
– Неважно. Сейчас главное – собрать все ресурсы и выйти с нормальным предложением. Потеряем половину, но в итоге приобретем весь город. Да и вообще, мы собирали товар только для того, чтобы подставить Джека. Мы бы все равно его потеряли, а теперь еще и заработаем.
– А если предложить им?
– В каком смысле?
– Ну, скажем, что нашли товар на складах Джека.
– А неплохая идея… Товар – отличное предложение, а хаос, который мы устраивали последние два года, – отличная демонстрация нашей силы. Винни – ты молодец!
– Хаос устроили как раз они.
– Они просто убрали Джека.
– И еще несколько сотен человек.
– Это их война, а не наша. Нам, чтобы остаться в деле, всего лишь нужно занять правильную сторону.
– Да, но мы не убиваем людей пачками.
– А кто занимал работой все полицейское управление последние два года?
– Мы не устраивали бойню, мы просто накаляли обстановку.
– Знаешь, сколько людей погибло?
– Нет.
– За последний год более двух тысяч смертей.
– Люди умирают везде.
– Убийства, автокатастрофы, голодный бунт, пожар в хосписе…
– Везде происходит то же самое.
– До начала нашего проекта сто восемнадцать случаев в год – это был рекорд. Вообще, было не больше сотни.
– Хочешь сказать, что это все мы?
– Две тысячи за год не так заметно, как пара сотен в день, да?
– Твою мать…
– Вот именно. Это и есть контроль! Именно его мы и продемонстрируем. Подготовь товар, и еще Эвила надо найти.
– Смотреть на его рожу не могу после того раза…
– А что так?
– Ты бы его видела…
– А то я его не видела на работе.
– Подозреваю, что на работе он не орал и не дергался, как полный псих.
– Почти каждый день орет. То из-за прессы, то из-за кофе, то из-за того, что палец о бумажку порежет.
– Ты не знаешь, ты не видела. Эта штука – полное безумие.
Кеннет и Уэйд сидят за столиком. Между ними раскрытая папка с документами, чашки с кофе и тарелки с чизкейками. Уэйд ест зеленое яблоко.
– Нам лучше в участке это не обсуждать. И давай в ближайшем будущем по телефону о нем тоже не будем говорить. Договариваемся позавтракать или пообедать где-то – это будет знаком.
– Понял.
– Гомеса нашел?
– Нет. Гомеса на работе нет, дома нет. Дверь выломана, на полу засохшая кровь. Соседи ничего не видели.
– Его надо найти – он не только по кинотеатру свидетелем проходил, но он еще и первый свидетель убийства Тони Инокса.
– Первый свидетель?
– Да, у него на глазах какая-то… девушка выстрелила Тони в голову. Джек его плотно допрашивал, показывал всех шлюх района, но Гомес никого не опознал.
– Покрывает?
– Сомневаюсь. Джек всегда чувствовал, когда человек врет. Он бы не отпустил его просто так, а он его отпустил. Гомес действительно не мог никого опознать, потому что его отравили психотропом. Причем несколько раз.
– Как это?
– Долгая история… Детали сейчас неважны. Но ему несколько раз незаметно давали психотроп – сразу после убийства и еще, вплоть до происшествия в кинотеатре.
– Вы же тоже там были. И вам досталось?
– Похоже, что да…
– Винни Купер?
– И еще наш Петерсон, похоже, тоже участвовал. Кстати, что у нас по нему?
– Зацепок почти нет.
– Как он попал к нам?
– В базе первое упоминание о нем четыре года назад в деле о покушении на мэра Эвила. А я с ним работал с сентября прошлого года.
– Та-а-ак. Продолжай.
– Он был среди сотни допрошенных по делу о покушении, и сам предложил делиться информацией в обмен на упрощенное получение лицензии для своего клуба. Говорил, что в клубе у него бывают разные люди. И за все время много нам помогал, судя по архиву.
– Кто его вербовал?
– Вы, сэр. И вы собственноручно подписали приказ.
– Что?! Что за бред! Я вообще о нем ничего не знаю.
– Вот, я сделал копию приказа, посмотрите.
– Подпись вроде похожа. Могли подсунуть в кипе бумаг или подделать…
– Там указано, что вы лично допрашивали его по делу об убийстве Тони Инокса.
– Чего?!
– Вот протоколы допроса – их несколько.
– Да ну бред!
– Точно не вы?
– Ты думаешь, я бы его не узнал? Это точно подлог… Значит, в конторе есть крыса… Или крысы… Надо проверить, у кого еще был доступ и кто, кроме меня, вел дела. Нужен список всех, кто задействован в расследовании. Наверняка кто-то из них…
– Хорошо.
– А про какие зацепки ты говорил?
– Соседка сообщила, что вчера ночью он приехал с женщиной. Она слышала, как они поднимались по лестнице и ругались, потом были крики из его квартиры, и из окна выбрасывали бутылки и что-то еще. Как выпал сам Петерсон, он же Ди Келли, она не видела и не слышала.
– В квартире что-то нашли?
– Ничего особенного. Пару пистолетов, но на оба есть разрешения, немного марихуаны, чужих отпечатков нет. В целом ничего интересного. Телефон проверили: переписка вся стерта, звонков за последние сутки всего шесть: два в его офис в клубе, два звонка от Моны Уайт и еще два на неизвестный номер – мы его пробиваем. Последний по времени звонок примерно за два часа до смерти – Моне Уайт.
– А камеры проверили?
– Пусто. Мону Уайт планирую…
– Я уже с ней поговорил. По ее словам, у нее алиби. Я поручил проверить – все подтвердилось. Она была на работе.
– А что в его клубе?
– Тоже ничего особенного. Ну, надо, конечно, проверить тамошнего бармена и всех сотрудников…
– Сегодня подготовлю список, а завтра утром…
– Обожди. Самое главное пока не это. Проверь мне тихо и незаметно офис вот этого человека.
Уэйд передает Кеннету визитку.
– Реффело Файерс?
– Да. Но проверь тихо. Никому из наших не говори. По номеру телефона не звони, сам съезди на место и присмотрись издалека. Лучше не на своей машине, а еще лучше на общественном транспорте, ну или арендуй тачку не на свое имя.
– Это ведь в…
– Вот именно. В офис не звони вообще – ни со своего номера, ни с любых других, даже из таксофона – вообще туда не звони. И внутрь не заходи!
– Хорошо.
– Вообще никак не светись, понял?
– Хорошо.
– Сначала пробей район по базам с чужих рабочих компов – просто район, где находится здание. Именно район, а не адрес. Внимательно посмотри, не встречается ли упоминание адреса или здания при запросе района. Адрес и название в базу не вбивай ни в коем случае, понял?
– Понял.
– Еще проверь публикации в прессе, посмотри в сети… Может, есть интересные – обращай внимание на любые странности. Тоже косвенно, по району. Если увидишь упоминание Файерса где-то, ни в коем случае не переходи по ссылкам. Запоминай, где и по какому поводу он упоминается и все. Желательно ничего не записывать или записывать так, чтобы не выглядело так, будто ты под него копаешь.
– Хорошо.
– Точно все понял? Еще раз: внутрь – ни ногой, никаких звонков! Не расспрашивай никого ни у нас, ни там – даже прохожих. Съезди и посмотри издалека на офис, на людей, которые туда заходят. Мне нужно знать, какая компания арендует помещение, кто руководит, что за люди приходят в офис. Засядь где-нибудь через дорогу в баре. Самое главное: обращай внимание на любые странности, на любые, ты понял? Даже если кто-то споткнется или чихнет, проходя мимо здания. И будь предельно осторожен!
– Почему?
– Если это те, о ком я думаю, они от тебя мокрого места не оставят, если заподозрят, что ты вынюхиваешь. Не бери с собой документы. Если кто-то будет расспрашивать, кто ты и что там делаешь, то притворись отставным полицейским, который переживает депрессию, развод, ищет работу, бухает. У тебя на роже написано двадцать лет стажа.
– Понял.
– Никакой импровизации, понял?
– Хорошо.
– Я серьезно, Джеймс. Ты должен быть предельно осторожен. От этого зависит и твоя жизнь, и моя. На работе возьми больничный на пару дней. На расходы я тебе сейчас выдам наличные, кредитки не свети нигде. Остальными вопросами займешься после возвращения. Как узнаешь что-нибудь, договоримся о встрече.
– Они связаны с нашим делом?
– Не знаю. Именно поэтому нужно все тихо проверить. И именно поэтому будь предельно осторожен!
– Понял.
Антуан Гомес рулит одной рукой. Нос перебит, под глазами синяки. Он останавливается у высокого кованого забора, заросшего кустарником и плющом. Выходит, цепляется забинтованной рукой за дверь, кривится от боли, оглядывается. Метрах в ста впереди у двустворчатых арочных ворот припаркован лимузин Эвила. Водитель стоит рядом и разговаривает по телефону. Пара охранников курят у обочины, в нескольких метрах – полицейская машина с включенным двигателем.
Гомес протискивается сквозь кустарник, раздвигает ветки: за забором могильные плиты простираются до горизонта.
Подступает вечер.
У лимузина останавливается черный внедорожник. Выходит Элла, за ней появляются Винни и сержант Берк. Подходят к полицейской машине, о чем-то беседуют с офицером – тот кивает и уезжает. Через пару минут выезд перегораживает еще один внедорожник. Четверо здоровяков, вооруженных винтовками, выбираются из салона, осматриваются и вальяжно подходят к водителю Эвила и охранникам – сбивают их с ног, связывают и переносят в лимузин. Элла, Винни и сержант Берк заходят на кладбище.
Один из здоровяков замечает автомобиль Гомеса, вскидывает винтовку и осторожно подходит. Увидев, что внутри никого, возвращается.
Кладбище. В низинах собирается туман. Эвил в наушниках бредет по тропинке мимо серых каменных крестов, памятников, скульптур, склепов, надгробий – все бесконечно тянется, куда хватает глаз, и вдали сливается с домами и небоскребами. Смог оттеняет закатное небо и приглушает краски. Эвил машинально читает имена похороненных и незаметно для себя подстраивает к равелевскому ритму шаги, мысли и стук сердца. Стук сердца. Стук сердца.
Уэйд заходит в огромный зал. Множество танцевальных зон с шестами, подиумами, креслами, диванами, столиками. Едва прикрытые женские тела буквально везде. Оглушительная музыка, дым и неоновые огни.
Уэйд какое-то время стоит на входе и завороженно осматривает все подряд, пока не ловит ее взгляд.
Она танцует на противоположной стороне.
Далеко.
Он прилипает к этому взгляду. Проходящие мимо девушки окликают его, но он их не слышит. Видит только ее.
А она совсем не под музыку, как кошка, изгибается и вытягивается у своего шеста.
Он приближается. В голове шумит. Уже чувствует ее запах, уже видит блестки на ее спине. Тонкий прозрачный зеленый шарф на талии. И тот самый браслет из сотен серебряных нитей.
Уэйд подходит к ней почти вплотную и закуривает, не отрывая взгляда. Так и не решается ничего сказать. Не может сконцентрироваться. Ему удается уловить только части, и он складывает их, как пазл. Шарф. Бедра. Браслет. Глаза. Грудь. Ноги. Рыжие волосы. Спина. Запах малины…
Слышит шепот: «…через десять минут. Сядь вон за тот столик…». Когда оборачивается, ее уже нет. Пробирается к столику, сгоняет какую-то парочку, бросает в пепельницу выгоревшую до фильтра сигарету. Заказывает бутылку текилы.
Мона одета в простенькое черное платье и оттого кажется еще менее реальной. Зеленый шарф уже на шее поверх волос.
Они пьют, стучат рюмками, морщатся от лимона, пытаются разговаривать сквозь шум, смеются.
Эвил замирает у одной из могил и не может поверить глазам. Пульсация в наушниках достигает пика, подбородок трясется, руки бешено выискивают телефон в карманах.
Спустя полбутылки Уэйд и Мона отчаянно целуются.
Соленые губы.
Малина.
Вибрирует мобильник. Снова и снова. Снова и снова. В конце концов Уэйд, матерясь, находит его, пытается выключить, но увидев, что звонит Эвил, морщится и отвечает:
– Алло.
– Уэйд!
– Да.
– Уэйд?
– Да, я тебя слушаю.
– Я на кладбище. Я нашел! Я нашел! Нашел могилу Рэя Тассилиана.
– Кого?
– Это он! Он!
– Кто?!
Кто-то надевает Эвилу мешок на голову, валит на землю и связывает. Он слышит, как из упавшего где-то рядом мобильника доносится голос Уэйда. Голос Уэйда. Голос Уэйда.
Ночь. Уэйд стоит под фонарем. Позади машины с мигалками, а впереди большие двустворчатые кованые ворота: узор ковки завивается то плющом, то шиповником. Уэйду кажется, что где-то среди этих побегов мелькают змеи. К горлу подступает тошнота. Его слегка качает от выпитой текилы, но голова уже проясняется. Рядом с ним полицейский с овчаркой. Холодно.
– Ненавижу кладбища… Его точно там нет? Вы проверили?
– Да, все проверили. Там никого.
– Видеозаписи?
– Там только видно, что приехали два внедорожника, они же и уехали.
– Могилу Рэя Тассилиана нашли?
– Нет, там громадное кладбище, многие надгробия разрушены, да и ночь ведь, завтра найдем.
– Из администрации кто-нибудь есть?
– Только сторож, но он…
– Ничего не видел, конечно.
– Да, ничего не видел.
– Ну, пойдем к нему.
– Он, похоже, поддатый.
– Пошли.
Они уходят с освещенного участка по направлению к темному зданию в конце улицы. Проходят мимо машины. Уэйд останавливается и прикуривает.
– Это чья машина?
– Не знаю. Сторожа, наверное.
– Сторожа? Судя по грязи, приехала недавно. Проверь с собакой на всякий случай – может, след Эвила возьмет, а я пойду сам со сторожем потолкую. Номер-то пробили?
– Нет.
– Ну, так пробейте.
Уэйд сидит за столом напротив сторожа. Между ними на четверть наполненная бутылка виски и почти пустой стакан. На полу лежит немецкая овчарка и время от времени тихо порыкивает.
– У тебя еще один стакан есть?
– Ты же на службе, комиссар.
– Кто бы говорил. Давай стакан.
Сторож оборачивается, берет с другого стола стакан и наливает столько же, сколько у себя.
– Жадничаешь?
– Скажи спасибо, что вообще наливаю. У меня вся ночь впереди, надо беречь запасы.
– Спасибо. – Уэйд залпом выпивает виски и показывает налить еще.
– Ты не в баре, комиссар. Я же сказал тебе, что не видел никого – ни мэра твоего, ни кого-то еще.
– Да? А кровь у тебя на пороге чья?
– Джек лапу порезал, когда мы возвращались с обхода. Я не успел убрать.
– Джек говоришь? А где, какую лапу? – Уэйд наклоняется над собакой, и его встречает злобный рык и лязг зубов, так что комиссар чуть не падает со стула. – Хороший Джек, хороший. Все правильно. Не хрен, чтоб всякие лезли. Хорошая у тебя собака, Фил. Не видел тебя сто лет.
– Да уж, друг называется.
– Налей мне еще столько же, и я пойду. Денек у меня опять тяжелый выдался, и закончится он, похоже, опять нескоро.
Сторож наливает столько же, Уэйд выпивает. Открывается дверь: полицейский делает шаг через порог, Джек рычит, и тот тут же пятится.
– Пробили машину, комиссар. Прокатная. «Мегатакс». Арендована вчера неким Антуаном Элиасом Гомесом. Бульвар Кингс, восемнадцать.
– Хм, спасибо. Подожди меня на улице, сержант, мне тут еще надо пару вопросов задать.
Уэйд поворачивается к сторожу, достает из кобуры пистолет и кладет его на стол.
– Ну что, Фил? Как все-таки Джек лапу порезал? Стеклом или, может, на гвоздь наступил?
– Да уж, Тео, а ты не изменился.
– Как Джек порезал лапу?
– Стеклом, наверное…
– Ну хорош уже заливать, Фил. Где он?
– Он в той комнате, в отключке. Просил не выдавать его. Говорил, что скрывается от полиции.
– А чего сразу не сказал? Мы же друзья.
– Друзья встречаются с друзьями чаще одного раза в несколько лет. И еще на друзей пистолет не направляют.
– Я пистолет на тебя не направлял. Этот хрен может быть не в себе, я просто приготовился.
– Он попросил не выдавать его.
– Во сколько он пришел?
– Где-то с час назад.
– Он ничего больше не говорил?
– Он сразу же отключился, я его от порога до дивана еле дотащил. А кровь его: у него пальца на руке не хватает, я его перевязал.
– Пойдем к нему. – Уэйд встает. Джек приподнимается и рычит. – Не надо, Джек, я свой, я тебя и Фила не трону никогда, слово даю. – Джек смотрит на Уэйда, сторож кладет ладонь псу на голову, и тот ложится.
В комнате нет окон. Уютный диван коричневого цвета. На стенах сине-зеленые обои с приятным растительным узором. Множество черно-белых фотографий в рамках (женщины, дети, пейзажи). Возле дивана тумбочка, лампа со старым стеклянным абажуром в стиле ар-деко, стакан воды и аспирин. Рядом стул. Гомес укрыт теплым пледом в полоску. Спит. Уэйд на секунду замирает у двери, осторожно проходит, садится на диван, правую руку с пистолетом кладет на колено, а левой будит Гомеса. Гомес открывает глаза, но в них нет ни капли удивления.
– Извини, я тебя не выдавал, но он мой друг и сам обо всем догадался, – сообщает сторож, оставшийся у двери.
– Ничего, Филипп, я понимаю. Ну что, комиссар Уэйд, неужто вы теперь самолично ловите беглецов?
– Да я вообще к Филу пришел, но захвачу тебя, конечно, чтоб два раза не вставать. Что ты здесь делал?
– А вы не знаете?
– Вопросы задает тот, у кого пистолет.
– А вам не говорили в детстве, что мальчики не должны держать руки под одеялом?
– Так, Фил, почему ты мне не сказал, что он вооружен?
– А ты не спрашивал.
– Да это же… Это же подразумевается! А я-то решил, что у нашей дружбы есть еще шансы.
– У меня только один друг. И это не ты.
– Боже, как старомодно. Надеюсь, медовый месяц у вас был не слишком приторный, мальчики?
– Это, блядь, Джек – моя собака!
– Да? В Вегасе церемония была? У нас бы такое не зарегистрировали.
– Твою мать, Гомес, пристрели его!
– А я пристрелю Джека, окей? – Уэйд наводит пистолет на рычащего пса у ног сторожа. – Спокойно, Джек. Я же дал тебе слово.
Уэйд поворачивается к Гомесу:
– Итак, Гомес, что ты здесь делал?
– А вы не знаете?
– У меня есть версии, но их долго перечислять, проще спросить у тебя.
– Я слежу за Эвилом.
– Зачем?
– Я думал, рано или поздно он приведет меня к тем, кто устроил кошмар в кинотеатре.
– Ну и как? Привел?
– Не знаю, но его сегодня вырубили и куда-то увезли. И, похоже, как раз те, кого я искал.
Уэйд устало прячет пистолет в кобуру.
– Фил, принеси выпить, а? Я даю тебе слово: пришлю тебе ящик виски… Я так устал с вами всеми, что только выпить и остается.
Сторож уходит. Уэйд кричит ему вдогонку:
– И пожрать у тебя есть что-нибудь? А то я с утра ничего толком не ел… Эх, Гомес-Гомес… Как же меня достала эта работа, ты не представляешь… Последние два года вообще полный мрак… А эти дни… заряжают такой энергией, какой я с академии не ощущал. Но я же не железный…
Сторож приносит на табуретке три щедро наполненных стакана и сэндвичи.
– Спасибо, Фил, спас от смерти. На, Джек. Небось, тоже проголодался? – Уэйд отламывает половину сэндвича и кидает Джеку, а вторую половину проглатывает, почти не прожевывая, и запивает виски. Джек смотрит на сторожа, сторож кивает. Джек, так же, не жуя, заглатывает свою половину.
– Давай так, Гомес, ты расскажешь, что видел и что знаешь, а потом я расскажу тебе, что знаю я. Мы с тобой, похоже, в одно дерьмо увязли, и выбираться нам нужно из него вместе. Договорились?
– Хорошо. – Гомес садится, кладет пистолет на столик и тоже берет сэндвич.
– Ну, что ты видел?
– Я следил за Эвилом с сегодняшнего утра. Днем ничего особенного не было, но вот к вечеру он зачем-то приехал на кладбище.
– Да, это у него давняя придурь. Он тут гуляет и думает.
– Да? Ну вот он и ходил туда-сюда, что-то бормотал, махал руками, а в это время всех его охранников и водителя оглушили и запихали в лимузин.
– Кто?
– Винни Купер. Ну, то есть, не он сам, конечно…
– Твою мать, Винни Купер!?
– Да.
– Я же его арестовал после кинотеатра! Федералы совсем съехали, чтоб их…
– С ними была Элла Томпсон.
– Вот здесь я не удивлен совсем.
– Они подошли к Эвилу – он не заметил ничего, разговаривал по телефону – надели мешок на голову, связали, оттащили в лимузин и уехали.
– Это все?
– Да.
– А ты запомнил, где именно они его скрутили?
– Вроде да.
– Возле могилы Рэя Тассилиана. Эти уроды сломали один из самых старых памятников на моем кладбище. – Сторож усаживается на стул. Гомес дергается и хватается за больную руку.
– Так. А кто такой Рэй Тассилиан? Что-то знакомое…
– Недавно похоронен. Кто-то из богатеньких отпрысков. У них тут чуть ли не поместье – пара склепов и с десятка два обычных могил. Их тут лет сто уже хоронят.
– А, припоминаю что-то… Взрыв газа и все такое… Мы что-то расследовали. Вроде взрыв не случайный был, но расследование не особо что дало.
Уэйд поворачивается к Гомесу и закуривает сигарету.
– Ты их знаешь, что ли?
– Здесь нельзя курить. Ты забыл?! – угрожающе произносит сторож.
Выругавшись, Уэйд ищет, где затушить сигарету, и в итоге топит ее в стане с виски. Гомес отвечает:
– Моя бывшая жена работает импресарио у Тассилианов. Тассилианы – богемная династия, владельцы оперы, галереи и старого театра в центре.
– А за что тебе Эвил палец отрубил?
Гомес снова хватается за руку, отпускает ее, делает несколько глотков виски:
– У меня была истерика, а этот мудак, чтобы меня успокоить, не придумал ничего лучше… Откуда вы знаете?!
– Он сам мне рассказал.
– Мудак.
– Тут не поспоришь. Но если это тебя успокоит, он понимает, что вел себя как мудак. Списывает на последствия отравления в кинотеатре.
– Я тоже там был! Но я никому ничего не отрубал! Я только лишь…
– Попал в психушку с расстройством. Сбежал оттуда. И теперь бегаешь по городу с пистолетом, выслеживая мэра.
– Да. И что? У нас каждый полицейский – псих. Причем без всяких кинотеатров.
– Это правда. Но я тоже там был и, в отличие от вас с Эвилом, с ума не схожу, веду себя нормально, как обычно.
– А как же остальные?
– Они все под наблюдением специалистов. Им вот только тебя не достает.
– Все? Откуда вы знаете, что все?
– Всех, кто там был, загребли. Мы тогда оцепили все здание. Тогда же загребли Винни и его людей. Хотелось бы мне знать, какого хрена он на свободе?..
– А если отпустили не только его? – Гомес отпивает еще глоток виски.
– Сегодня утром все еще сидели как миленькие.
– Откуда вы знаете, что это произошло только в кинотеатре? То, что случилось в «Цеппелине» и сразу после… Сотни смертей и толпа, которую усмиряли слезоточивым газом, вертолеты, пожары. Я смотрел репортажи. Это все не просто так…
– Да? А что необычного? У нас то одно, то другое. Ты, вот, знал про массовую смерть от отравления хлором полгода назад в бассейне? Там, конечно, без вертолетов и спецэффектов все прошло…
– Что-то слышал в новостях.
– А мы до сих пор расследуем эту хрень. Там и дети были. А сгоревший хоспис восемь месяцев назад? Сорок два старика погибло при пожаре, еще девятнадцать – уже в больнице. У нас тут еще и серийный убийца есть, кстати. На любой вкус, пожалуйста.
– Это вы к чему? – У Гомеса в глазах появляется азарт.
– К тому, что все происходящее нормально и несущественно, пока тебя не коснулось. Ведь, сука, как же прав хрен, который после бойни в «Цеппелине» прорвался в эфир! Ведь он на самое больное надавил! Вот, например, после того как мы с ребятами после пожара в хосписе прошли передохнуть буквально на соседнюю улицу, через пару домов, сели на веранде чаю попить и чего покрепче, чтобы нервы отвести, так хозяин заведения попросил нас уйти, чтобы мы не распугивали ему посетителей своим видом и запахом гари. А мы только-только, вот, полчаса назад дымящихся стариков вытаскивали с первого этажа. Я лично таскал, блядь! Я закрыл то кафе с большим удовольствием и запретил этой паскуде работать в городе.
– И что?
– А то, что точно так же, прямо во время ада, который был возле «Цеппелина», – вой, стрельба, трупы на улицах, руки-ноги бесхозные валяются – в соседнем квартале в кафе сидели жители нашего города и пили свои «негрони». И никто не бросился менять планы на следующий день – поужасались, конечно, в интернете, а на завтра вечером после работы отправились за уткой конфи под красненькое какого-то там года. Или просто побухать! Пятница же!
– И что?
– Да ничего! Всем по херу! Для меня лично и для всех остальных ничего не изменилось. Обычная жизнь, обычное положение вещей. Для меня вообще рутина. А для остальных всего этого тупо нет. Поэтому придержи при себе замечания про сотни смертей. Репортажи он смотрел. Проснулся! Я на это вживую каждый день смотрю! «Не просто так», блядь, как же… Просто так, поверь мне!
– Что плохого в том, что люди пытаются жить вопреки хаосу?
– А я не говорил, что это плохо. Это ты тут начал комиссару полиции про сотни смертей рассказывать. Смерть – часть жизни. Каждый день что-то происходит. Если каждый раз будешь хвататься за сердце – долго не протянешь. Наверное, так.
Все молчат. Гомес задумчиво произносит:
– Мы, как коровы, которые продолжают жевать, пока их крутит торнадо…
– Что? А… Может быть… Хотя слишком поэтично для моей работы… Как же курить охота! Почему у тебя тут до сих пор нельзя курить, Фил?
– Это комната моей жены.
– Но она же давно умерла.
– Пять лет назад.
– Эх, Ева… Замечательная была женщина! Давай выпьем за Еву! – Уэйд вылавливает размокший окурок из стакана. – Ева, хорошая у тебя комната. За тебя!
Все выпивают остатки виски, Уэйд бросает ошметки сигареты обратно.
– Теперь ваша очередь рассказывать, комиссар.
– М-да… Ну, очень похоже, что ты все же прав, и происшествие в кинотеатре связано с тем, что случилось в клубе «Цеппелин» и с убийством Джека Инокса. Ту стерву, которая убила Тони на твоих глазах, мы не нашли. И Джек, похоже, тоже не нашел, а уж у него возможности побольше моих. Были…
– Возможности… Его улыбчивые амбалы возят меня на опознания по несколько раз в неделю. Я уже к ним в офис, как на работу езжу. Ездил. Столько девок пересмотрел…
– И чего, никого не узнал?
– Нет. Хотя они говорят, что показали мне вообще всех женщин района. И не по одному разу. Портрет по моему описанию сделали – развесили везде… Хотя он мало похож на нее. Я даже репортаж написал об убийстве, но Джек запретил его публиковать… Теперь-то, наверное, опубликуют…
– Короче. Суть такая: людей в кинотеатре собрал Винни Купер в поддержку своей предвыборной кампании. Обещали кучу звезд и потом премьерный показ очередного блокбастера. Выкрали мэра из его офиса, накачали какой-то дрянью и выпустили на сцену, чтобы изобразить, будто он сидит на наркоте. В вентиляцию тоже добавили этой же отравы. И меня заодно туда тоже затащили. Одним выстрелом всех зайчиков хотели. Так в общих чертах рассказывал Винни на допросах. Но что-то у них пошло не так. Они рассчитывали, что Эвил просто исполнит какую-то дичь, а он с катушек слетел, напугал всех. Винни клялся, что он тут ни при чем.
– Ну, конечно.
– Он все валит на подопечных, которые, брызнули отраву Эвилу в лицо. Вроде как, хотели напомнить, как ему кислотой брызнули. Может, поэтому Эвил и съехал так сильно. Винни говорит, что он и не знал ничего – ему сюрприз такой хотели сделать.
– Врет. Я видел, как он руководил всем в кинотеатре. – Гомес пытается встать, но опять хватается за руку.
– Конечно, врет. Но вот только не врет насчет неожиданного действия.
– А что за вещество было использовано?
– Никто не знает. А те, кто разбрызгивал, исчезли. Наши спецы не смогли распознать его – нет такого оборудования. Что-то из оборонных разработок, похоже. А так, все анализы чистые.
– И какая связь между кинотеатром и клубом?
– Формально никакой. У нас никого не убили, а там был убийца. Но то, как он убивал и тот массовый психоз, который случился после…
– Как он убивал? – Гомес встает.
– Нечеловечески… Жутко… Как в кино. – Гомес вздрагивает от этой фразы. – Еще эта запись с ним. Массовый психоз был похож на наш, в кинотеатре. Но словно бы в клубе как будто мощности дали больше. Может, федералы что-то знают, но они ничего не говорят. Видишь, выпустили Винни, а тот снова выкрал Эвила. На хрена он ему сдался?
– А если Эвил что-то нашел?
– Ну да, нашел могилу Тассилиана.
– Я не знаю, чем они его накачали, но это страшно. Действительно страшно!
– Да что там страшного? Я смотрел записи – ничего такого. Эвил подходил ко мне и к другим в моем ряду, стоял передо мной, корчился, извивался до тех пор, пока я сознание не потерял. И так с каждым. В том числе и с тобой. А потом…
– А потом мы ходили по остальным рядам и делали то же самое. И никто не смог сбежать от нас. Никто. Все стояли, смотрели и ждали свою очередь. У всех страх был такой, что его не объяснить и не передать! Словно душу вынимают из тебя, выворачивают у тебя на глазах, пережевывают и выплевывают обратно в тебя!
– Я такого не помню.
– А я помню, Уэйд! Я помню, как… Как лицо Эвила вздувалось, искажалось, лопалось, шипело и стекало, словно горящий пластик! Как сползающая с лица кожа тянулась к моему лицу и вытягивала из меня душу! Я помню горящие глаза Эвила и его вопль после того, как он выплюнул мою душу мне в лицо! Я это помню! И я помню, как мое лицо тянулись к лицу той девушки…
– Гомес!
– … как она кричала, когда я вытягивал последние частицы ее души!
– Гомес!
– И как она стонала, когда я выплюнул пережеванную душу обратно ей в ее искаженное раздувшееся лицо!
– ГОМЕС!
– И как я наслаждался ее визгом, когда она перепрыгнула через ряд, чтобы достать следующего…
Уэйд отвешивает Гомесу крепкую пощечину. И еще одну, и еще. Гомес смеется и плачет одновременно! Уэйд пытается схватить его, но тот выворачивается и орет. Пес, поскуливая, отползает в другую комнату и забивается в дальний угол.
– Фил, воды принеси!
– Я ПОМНЮ… КАК КАКОЙ-ТО СТАРИК ВСТАЛ СО СВОЕГО МЕСТА И КАК ДВОЕ ПОДРОСТКОВ НАДРЫВАЛИСЬ В КРИКЕ, КОГДА ОН ШЕЛ К НИМ, А ОНИ НЕ МОГЛИ ДАЖЕ ШАГ СДЕЛАТЬ В СТОРОНУ!
– ЗАТКНИСЬ! – Уэйд заваливает Гомеса лицом в пол, опрокидывая табуретку со стаканами, выворачивает ему руку и упирается коленом в шею.
– Блядь, я теперь понимаю, почему Эвил тебе палец отрубил! Тебе еще повезло, что не я тебе попался! Я бы тебе все зубы выбил на хер! Псих конченный!
Сторож приносит веревку, тряпки и воду. Гомес сипит и хрипит – Уэйд убирает колено и поливает Гомеса водой. Поворачивается к Филу:
– Нет, ну ты видел, как его пробрало, а?
– Да, съехал, бедняга.
– Надеюсь, мои орлы не слышали, как он тут орал, иначе мне придется его забрать в участок, но черт его знает, что федералы с ним сделают. Они же Винни отпустили. Ты его можешь куда-нибудь спрятать? Но только не здесь!
– Попробую.
– У тебя есть успокоительное?
– Только виски.
– Ты же сказал, что у тебя больше нет?
– Ева говорила мне, что верить можно только собакам.
– Я кошатник.
– Заметно.
На полу всхлипывает Гомес:
– Отпусти, Уэйд.
– Орать больше не будешь? Может, топорик принести?
– Не буду.
– Ну ты и выдал концерт, твою мать!
Уэйд встает, поднимает табуретку и пару стаканов – третий стакан поднимает Фил и произносит:
– Он не виноват. Видно же, что парень попал в размен.
– Не виноват? Да он же реально псих! – вскидывается Уэйд.
– Ты тоже там был!
– Я ничего такого не помню! И на записях ничего. С ума там все посходили, конечно, но не до такой степени.
Гомес приподнимается и облокачивается на диван:
– Ты был в отключке и не ходил по рядам, как все остальные.
– Да, вот видишь, Фил! Что? Что ты сказал?
– Ты был в отключке, на тебя подействовало не так, как на остальных… Ты вырубился, и тебя оттащил в сторону мужик, с которым ты пришел.
– Да, точно. Петерсон меня выволок оттуда…
– Я вспомнил сегодня, когда Эвила скрутили… Потерял сознание у забора. Когда очнулся, притащился, вот, к Филиппу. Спасибо тебе, Филипп. Я бы сдох, если бы ты не помог мне.
Сторож кивает в ответ. Джек тихо проходит мимо Уэйда и ложится возле ног сторожа. Уэйд поднимается.
– Мне, в общем, пора. Ребята, похоже, не слышали твои крики – заявились бы уже давно, но дальше задерживаться тут подозрительно. Я буду узнавать насчет Тассилиана. Как связаться с твоей бывшей? Сделаю вид, что мы тебя разыскиваем, пришлю к ней кого-нибудь, чтобы расспросил про работу и остальное.
– Телефон я ее не знаю. Мы расстались несколько лет назад.
– А что так?
– Неважно. Это не… Не имеет отношения к делу. Она последние два года импресарио королевского театра. У нее офис в отеле «Гранд», рядом с Городской галереей.
– Зовут-то ее как?
– Валери Фенуа. Очень известная в богемных кругах. Ты ее быстро найдешь.
– Француженка, что ли?
– Наполовину.
– Как и ты?
– Да.
– Связь через Фила. Не высовывайся только. Машину оставь здесь. Тебя и федералы ищут, и мои парни тоже. Да и люди Винни тоже тобой заинтересуются рано или поздно. Джеку, вот, только ты теперь вряд ли интересен…
Пес вскидывает голову.
– Да успокойся ты! Я не про тебя вообще. Нервный такой! Фил, как ты его терпишь? Я бы уже давно подал на развод.
– Да пошел ты. Про ящик виски не забудь!
Уэйд с двумя автоматчиками идет к полицейским машинам. Сутулится от холода, воротник поднят, руки в карманах. Останавливается, поворачивается спиной к ветру, пытается закурить, но не получается – сминает сигарету и выбрасывает. У кладбищенских ворот он замедляется, подходит к ним вплотную и пытается что-то рассмотреть на той стороне. Просит направить прожекторы с полицейских машин – их лучи блуждают по надгробиям. Завывает служебная собака. Ее поддерживает второй голос откуда-то с другой стороны кладбища, и третий – от домика сторожа. Лучи света замирают на дорожке между могил, не достигая ничего впереди. Видны лишь надгробия по обе стороны. Уэйд машинально достает сигарету, но не закуривает. Его глаза расширяются, лицо искажается от ужаса, сигарета падает. Вой собак усиливается и на пике переходит в неразличимый звуковой шквал. Он открывает глаза и понимает, что лежит на земле, над ним собрались полицейские, собака лижет ему руку.
– Комиссар, с вами все в порядке? Вы упали.
– Что это было?
– Что именно?
– Там, на кладбище?
– Ничего, вы ведь… вы проходили мимо ворот, остановились и упали. Мы вызвали вам скорую, она уже едет.
– Сколько я был в отключке?
– Минуты две-три.
– Так… А собаки? Собаки выли?
– Нет.
– Понятно. Похоже, я заработался. Отвезите меня в офис. А, нет, там же федералы… Тогда домой.
– А скорая?
– Да к черту скорую! Я просто устал.
Файерс смеется почти до слез и так громогласно, что кажется, будто в такт его хохоту содрогаются стены и в свете камина бешено мерцают лаковые изгибы вороного кресла. Вольтеровское кресло справа – в тени. На столике между ними – пепельница и мягкий кожаный кисет с табаком. Рядом сияет бутылка янтарного хереса и искрятся два бокала из толстого хрусталя с ромбовым узором.
Мона за столом в кабинете Макса, перед ней стоит Старина Браун. Мона тихо плачет. Тушь растекается по щекам пятнами Роршаха. Роется в сумке, достает сигарету и зажигалку, закуривает, открывает ящик и выкладывает из него пачки денег и толстую папку с бумагами:
– Он оставил тебе… На случай если с ним что-то…
– Что это? – Старина Браун растерянно берет папку.
– Немного денег на первое время и документы на бар, ну и вообще на весь бизнес. Отчетность я тебе чуть позже передам.
– Как?
– Да, он был предусмотрительный… Но не во всем…
– Я не смогу без тебя здесь, я слишком стар, чтобы всем этим заниматься.
– Да что тут сложного? Все то же самое, что ты делал раньше, только теперь все это – твое и денег чуть больше.
– А девушки? А все остальное?
– А что девушки?
– Они все разбегутся.
– Так продай бизнес.
– Кому? Меня проще убить.
– Тоже верно…
– Давай вместе? Пятьдесят на пятьдесят? Или так же, как раньше. Мне ничего не надо. Давай ты возьмешь все в свои руки?
– Смешно…
– От тебя не убегут. И у тебя никто не посмеет забрать бизнес, тебя все знают. Ты – лучшая.
– Ты правда так думаешь?
– Да.
– Спасибо.
– Ну так как? Согласна?
– Мне надо подумать. Я планировала уехать.
– Не проблема, съезди в отпуск – уж за неделю я как-нибудь здесь справлюсь. Ну… или за две.
– Это не отпуск. Надо сопроводить девочек на пару мероприятий.
– Где?
– В Риме.
– Римские каникулы?
– Что-то вроде.
– Когда?
– Сразу после похорон.
– Ты там можешь остаться на несколько дней после всего и отдохнуть.
– Может, ты и прав… Я позвоню тебе. – Мона подталкивает к нему деньги и папку. – Все равно забери это.
– Как ты думаешь, кто его убил?
В левой руке Файерса трубка с тонким трехколенным бамбуковым чубуком, а в правой – каминная спичка. Чаша трубки со стороны чубука идеально гладкая с красивым бриаровым рисунком, а с противоположной стороны скошена и изъедена черными кавернами.
Из дальнего конца протяженной галереи с высокими сводчатыми потолками доносятся гулкие неспешные шаги. Кажется, что галерея находится в старом громадном особняке или замке: по стенам плотно развешаны картины и гравюры, то тут, то там встречаются скульптуры животных, обнаженных дев и охотников, шитые золотом портьеры, перевязанные толстыми золотыми канатами, обрамляют двери слева и справа. Коридор освещен тяжелыми люстрами с имитацией свечей и небольшими хрустальными светильниками на длинных тонких цепях. В проемах и нишах таятся густые тени. Шаги приближаются, и уже видна женщина в длинном черном платье с вырезом почти до пояса и небольшим шлейфом. В опущенной правой руке она несет пустой бокал, а другой рукой прижимает к груди букет красных маков, роняющих лепестки. Шаги разносятся эхом в каком-то знакомом гипнотическом скрипичном ритме. Она приближается к арке в конце галереи. Лицо скрывает вуаль. На щеках и скулах угадываются синяки и царапины.
Несколько раз Файерс пытается поджечь спичку от огня в камине, но из-за смеха все время опускает руки. В конце концов, насмеявшись, он успокаивается, раскуривает трубку, выпускает несколько колец дыма и умиротворенно откидывается в кресле.
Винни Купер на фоне темного окна разговаривает по телефону. На нем боксерский халат темно-синего цвета с золотыми звездами на плечах и полумесяцем на спине, на голове – сеточка. У босых ног лежит йоркширский терьер. Чашка кофе на подоконнике. Винни нервничает, старается говорить спокойно, но голос иногда его подводит:
– Понимаете, у меня изменилась ситуация, я готов предложить хорошую цену, но только с условием, если вы заберете всю партию. Д-да, да, всю партию. Нет, оплата сразу сто процентов. Нет, сто. У меня все под контролем, качество гарантировано… Я же… Да я же у вас его и покупал, какие вопросы к качеству? Нет! Слишком поздно. Завтра в полдень все должно быть у меня в офисе! А если не будет, то я выхожу из сделки. У меня есть другой покупатель. Я не угрожа… Нет, я не угрожаю. Это просто бизнес. Мне важны сроки и все. Я предложил вам первым только из уважения к нашему давнему партнерству. Вы меня знаете, я вас знаю, в чем проблема? Я… Я гарантирую, что это на сто процентов ваш товар. Мне не нужны проблемы, мне еще с вами работать. Хорошо. Договорились. Завтра в двенадцать у меня в офисе. Все полностью. Да. Все. Конец связи.
Винни упирается лбом в стекло и стоит так с закрытыми глазами. Отходит от окна к небольшому дивану, возвращается, берет кофе, отпивает пару глотков. За спиной Винни появляется темная фигура:
– Сэр, вы уверены? Ведь Элла думает, что…
– Только не ты! Вот только не начинай и ты! Она не знает, с кем связалась. Нужно уходить. Это единственный шанс. А эти люди не любят шутить. И я тоже не люблю шутить. Время для шуток вообще давно закончилось! Ты знаешь, кто они?! Ты знаешь, кто они такие? У меня все под контролем. Скажи мне, пожалуйста, что и у тебя все под контролем.
– Все под контролем.
– Хорошо. Завтра очень важный день.
– Спокойствие и сон – удел любимых богом, вы знали? Бессмысленно бодрствовать в ожидании врага, если бог оставил тебя.
– Это сон? – Собеседник отделяется от вольтеровского кресла: на свет выдаются немного искривленный нос, впалые скулы и высокий лоб. Тени заостряют надбровные дуги, предваряя появление отраженного каминного огня в усталых глазах…
Эвил открывает глаза и видит перед собой потолок, густо усеянный трещинами штукатурки и множеством отшелушивающихся лепестков. Освещение желто-серое. Эвил не может пошевелиться. Кажется, что он в большой комнате. От дыхания идет пар. Он не чувствует рук и ног. Клаустрофобия не просто полная, а уже давно пережитая клаустрофобия, принятая клаустрофобия, проникнувшая в каждую пору клаустрофобия – родная, мягкая и шероховатая, колкая, немного щекочущая, солоноватая почти до горечи и до горечи сладковатая, шуршащая, подзуживающая, тлеющая и холодящая, резонирующая в каждой частичке тела и пространства вокруг…
Эвил пытается кричать, но горло пересохло и ничего не получается. Он прокашливается, просипливается, прохаркивается и принимается орать так, что лепестки штукатурки трепещут, отделяются от потолка и, медленно кружась, летят к Эвилу, как к магниту. Какие-то прилипают к его лицу, какие-то он вдыхает, какие-то на мгновение отлетают при выдохах и приступах кашля, но сразу же стремятся обратно.
– А какая разница?
– Тысячу раз в самые беспросветные минуты я почти было решался обратиться к вам, но меня останавливал один лишь факт: все, что я сделал, я сделал сам, без вашей помощи. Просить у вас то, что у меня и так есть, – разве не смешно?
Файерс широко улыбается, выпуская дым:
– О да, это одна из моих любимых шуток. Но я смеялся не над этим. Я смеялся над тем, что вы сейчас здесь.
– Блаженны спящие, ибо бог возлюбленному своему дарует сон.
Файерс снова хохочет.
– Знаешь, Филипп, я должен идти домой.
– Ты с ума сошел? Тебя же все ищут. Давай ко мне в квартиру, там Уэйда подождем?
– Мне кажется, тебе со мной будет опасно, я… я схожу с ума… Мне кажется, что ничего хорошего со мной не будет, я слышу голоса… или голос… Я не знаю… Чувствую, что со мной тебе будет опасно. За мной придут и тебя не пожалеют. Спасибо, что помог. Спасибо. Но лучше я уйду.
– Возьми мою машину.
– Нет, не надо.
– Возьми, говорю!
– Спасибо. Если я не смогу ее вернуть, она будет на парковке у моего дома.
– Береги себя.
– Спасибо, Филипп.
На улице завывают собаки.
– Смех – удел наблюдателя, вы знали? – Файерс разливает по бокалам херес.
– Разве? Разве не грусть?
– Представьте, нет! Грусть – от любви, а когда наблюдаешь без любви, то смех приходит сам собой… Вы пришли ко мне – и я смеюсь!
– Я не приходил к вам… Это сон…
– Только кто спящий?
– Бог любит… и вас тоже…
– Это ли не самое смешное, а? Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…
Файерс смеется раскатисто, неистово, заходясь, словно в приступе, до слез, до судорог. Стены дрожат, в высоких черных окнах трескаются и вылетают стекла, впуская снег. С потолка летит штукатурка вперемешку с красными лепестками.
Темная барная стойка, тусклая витрина с бутылками. За окнами светится здание, проезжают машины, идет дождь. Высокий крупный бармен протирает стаканы, бокалы и кружки. Перед ним сидит Кеннет с бутылкой пива и сигаретой:
– И вот, я подхожу к ней и говорю: «Милая, ты выйдешь за меня?»
– А она?
– Она отвечает: «Да». Прикинь? Мне отвечает «да». Я счастлив. Обнимаю ее, даже не додумался поцеловать. Обнимаю и говорю: «Спасибо». Она смеется, прикинь? Через неделю мы поженились и уехали на море.
– И как там?
– Я счастливее не был никогда. Мы все время были вместе. Вино, вкусная еда, солнце, небо, море, любовь, умиротворение… Вечерами, знаешь, идешь с моря, уже темно, а вокруг летают светлячки… И ты ощущаешь себя, словно в космосе… Я бы все отдал, чтобы вернуться туда и остаться там навсегда…
– А потом?
– А потом… Как тебя, напомни?
– Сэм.
– А потом, Сэм, мы вернулись. Медовый месяц кончился, я пошел на работу. Проститутки, наркоманы, убийцы, бандиты, наркоторговцы, воры… – все уроды эти… Я приходил домой и брал пиво. Мне нужен был час, чтобы прийти в себя, понимаешь, Сэм? Ты-то меня понимаешь? Всего лишь один гребаный час. Я сидел, пил пиво и пялился в телевизор, чтобы отделить всю эту срань и вернуться к ней нормальным. А она не понимала.
– Она думала, что ты просто бухаешь?
– Да. Я пробовал заезжать после работы в бар, чтобы не дома сидеть овощем, но там я частенько перебирал… Меня привозили домой, и начинался скандал… А потом… Потом я приехал домой с цветами, а там меня ждала записка. И я остался со своей работой, а потом – пара неудачных выстрелов и меня вроде как отправили в отпуск. Говорили, что на время…
– Говенная история.
– Да, говенная история. Прости, Сэм, что испортил тебе вечер.
– Ничего, Джеймс. Ты ни в чем не виноват.
– Пойду отолью.
Кеннет встает и, покачиваясь, идет в туалет. В баре пара посетителей: один худощавый бледный клерк в мятом сером костюме и полицейский. Полицейский подходит к стойке:
– Кто это?
– Бывший полицейский. Из Паддинга, говорит.
– Паддинга? Где это?
– Район в Сити-кей.
– Тогда все понятно. Сколько я тебе должен?
– Как обычно.
– Держи. – Полицейский кидает на стойку несколько бумажек.
– Спасибо. – Бармен наливает виски, полицейский выпивает и уходит.
Кеннет выходит из туалета, просит бармена дать ему еще пиво, берет бутылку, садится за столик возле окна и закуривает.
– Сэр, я случайно подслушал вашу историю.
Кеннет оборачивается к клерку.
– Понравилось?
– Нет. Но она меня растрогала.
– Купите у меня годовую подписку на «Солнечный альманах»?
– Нет.
– Там можно выиграть путешествие на море, а еще дают двадцать купонов в Рокс.
– Не очень заманчиво.
– Да, я знаю. Но когда есть шанс на море сгонять, то его нужно использовать. Уж я-то знаю.
– Почему вы не пошли в охрану или в детективное агентство?
– Разве не видно по мне? – Кеннет поднимает бутылку. – А когда у тебя нет шансов на пенсию, то даже такая работа все равно лучше, чем вид на дуло пистолета.
– Неужели продажей подписки можно что-то заработать?
– За прошлую неделю я выручил сто восемьдесят. Три подписки – не бог весть что, но к концу месяца я рассчитываю выйти на пятнадцать подписок – рекорд.
– Итого девятьсот в месяц до вычета расходов?
– Еще сотню на бензин дают. Нормально.
– Я могу предложить вам тысячу восемьсот за пару недель – простая работа в офисе.
– Да? И что я должен делать? – Кеннет отпивает из бутылки и пересаживается к клерку.
– Работа в офисе и в отеле, где я живу. Уборка… ну и так, по мелочи.
– Неужели на такую работу нанимают людей из бара?
– Мне абы кто не нужен. А вы бывший полицейский.
– Вряд ли бывший полицейский нужен для уборки.
– Да, мне нужен человек, который будет делать вид, что он уборщик и охранник.
– А на самом деле?
– Мне нужно досье на кое-каких сотрудников и посетителей, их характеристики, а также простые отчеты о том, кто как работает, кто с кем общается, куда ездит и прочие мелочи.
– Звучит как работа для службы безопасности. Вы серьезно?
– Мне не нужно на всех сотрудников. Два-три человека. Может, четверо.
– Что-то личное?
– Да.
– И в мои обязанности будут входить не вполне законные поручения, правильно? – Клерк молчит. – Ну, чтобы при случае свалить все на уволенного полицейского, правильно?
– Я бы так не сказал.
– Деньги мне нужны, конечно, но в тюрьму я не хочу.
– Максимум, что вам грозит, – общественные работы.
– Наймите детектива – у него хотя бы лицензия есть. И еще будет гарантия, что он выполнит обязательства и не забухает.
– Я не хочу связываться с детективами и попадать в реестры. Дело у меня деликатное.
– Ну, так расплатитесь с детективом наличными и попросите не заносить в реестр.
– Риск все равно есть.
– А со мной, значит, риска нет?
– Тоже есть. А если есть и там, и здесь, то какая разница?
– М-да… Женщина?
– Да.
– Жена?
– Нет, подруга.
– А где у вас офис?
– Через дорогу. – Клерк указывает на сияющее здание за стеклом.
– Когда надо начинать?
– Чем раньше, тем лучше.
– Мне нужен день, чтобы понять, получится ли передать дела напарнику или нет. Я не могу вот так все бросить – у меня обязательство продать как минимум двенадцать подписок. Люди на меня рассчитывают. Мне с ними еще работать.
– Хорошо.
– Но условия такие: три тысячи и аванс пятьдесят процентов. – Не услышав возражений, Кеннет добавляет: – Плюс компенсация транспортных расходов, затрат на одежду и минимальное оборудование.
– Оборудование?
– Да, для слежки. Список я предоставлю. Не беспокойтесь, там будет только самое необходимое и недорогое.
– Не лихо ли?
– Оборудования у меня нет, я – коммивояжер, а не агент Его Величества. И я не навязываюсь. Если обратитесь к детективу, он с вас сдерет вдвое больше – у них там почасовая.
– Когда сможете начать?
– Если договорюсь, то послезавтра. Я вам позвоню. Визитку дадите?
Клерк бросает визитку на стол. Кеннет бегло осматривает ее и прячет в карман.
– Так, мистер Люмино, еще подробности будут?
– Джимми, давай-ка ты успокоишься для начала. – Уэйд усталый, опять невыспавшийся, немного помятый, в сером тяжелом пальто, в одной руке – сигарета, в другой – бумажный стаканчик с кофе. Они стоят у светофора на пешеходном переходе и ждут зеленого.
– Не называйте меня Джимми, я – Джеймс, и всегда был Джеймсом. Меня даже в школе так не звали. – Кеннет тоже пьет кофе, волосы выбиваются из-под капюшона темно-зеленой аляски. День пасмурный, с редкими солнечными прогалинами в низких облаках.
– Да? С трудом верится.
– Я это пресекал.
– Что? Пресекал? – Уэйд откашливается. – Это как?
– Кулаком в морду.
– Понятно. Короче,
– Немного представляю. Мне кажется, риск минимальный.
– Кажется?
Переходят дорогу на загоревшийся зеленый.
– Сейчас сядем и я все вам спокойно расскажу.
– Я вот этого вот никогда не пойму! Почему никто не может начать рассказывать сразу? Зачем, блядь, куда-то идти? Почему нельзя сразу по дороге рассказать?
– Потому что надо спокойно, не на ходу.
– Да какого хрена? Мы там сразу же начнем заказывать и пока отгоним гребаного официанта, пройдет еще минут десять. Я, может, и есть не хочу. У меня горячий кофе, я съел этот, как его, канеле, и какого хрена? Начинай прямо сейчас. Не хочу обедать! Давай, вон, на лавочке посидим.
Уэйд садится на лавочку, пуляет бычок в сторону.
– Ладно. – Кеннет присоединяется. – Юрист Майкл Люмино арендует офис на втором этаже здания «Вино неро». «Вино неро» каким-то образом связана с Файерсом. Я пока не понял, как именно, но, судя по всему, Файерс или управляющий, или собственник, или и то и другое.
– «Черное вино»?
– Они занимаются поставками люксового вина, в основном с Сицилии. Вероятно, название в честь сицилийского сорта винограда «неро д`авола».
– Понятно. А Люмино?
– Я уже сказал: арендует у них офис.
– Я не идиот!
– Но это такая возможность изнутри все посмотреть!
– Ты познакомился с ним в баре, и он прямо так позвал тебя на работу?
– Да.
– И ты не думаешь, что это какой-то совсем сраный оборот?
– По виду, мужик в отчаянии. Думаю, подозревает свою подругу в измене. Его надо видеть: худой, бледный, помятый весь…
– И ты назвался своим именем?
– Но не фамилией.
– Блядь, я же тебе говорил прикинуться!
– Да мало ли Джеймсов на свете?
– Полицейских? В нашем департаменте?
– Достаточно.
Уэйд вздыхает.
– Я работал под прикрытием полгода назад, когда расследовал дело о поджогах. У меня остались документы на детектива Джеймса Ларкина – официально, личное дело есть в базе.
– Вот почему никто не может нормально выполнить задачу? Ты не представляешь, как мы рискуем. Не ты, Джеймс, не ты. А мы! Ты подставляешь меня и еще всех, кто от меня зависит.
– Ларкина отправили в неоплачиваемый отпуск полгода назад.
– Жиденькая легенда. Он уже пробил Джеймса Ларкина, а до Джеймса Кеннета там один шаг. Все. Сворачивай затею.
– Да легенда толковая! Зачем ему дальше копать? Ему надо за бабой проследить! Всего две недели работы!
– Знаешь, почему ты такой умный и столько лет в детективах?
– Задницы не целую тем, кто их постоянно подставляет.
– Ой, какие у тебя фантазии! Потому что идеи ты мудацкие предлагаешь постоянно и ходишь все время с обиженной мордой, будто никто не ценит такого умного сотрудника. Бухаешь небось от обиды? На хер кому нужны такие руководители отделов!
– Не все хотят…
– Ой, все. Любимая фраза неудачников. Знаешь, в чем беда? Большинство людей – мазохисты. А чтобы руководить, надо быть садистом. Казалось бы, полиция – тут должны быть одни садисты. Хрен там! – Уэйд выбрасывает бумажный стаканчик и закуривает.
– Как будто вы не пьете. У нас все…
– Короче. Тема закрыта. Что ты нарыл необычного по Файерсу?
– Не много.
– А именно?
– Судя по рейтингам, «Вино неро» – один из трех главных поставщиков люксового итальянского вина в стране. Косвенные финансовые показатели не вызывают вопросов, убытков нет, налоги платят. Зарплатный фонд выше среднего. Сорок два человека в штате. По итогам прошлого года у них рекордные поставки. Участвуют в благотворительных акциях, спонсируют выставки, концерты, аукционы…
– Скукота.
– Но их средний оборот – почти миллиард. В прошлом году – 969 миллионов, в позапрошлом – 935 миллионов.
– На аукционе одна бутылка может стоить сотни тысяч.
– У их конкурентов обороты на порядки меньше.
– Ну и что? Если они поставляют не только люкс, но и контейнерами обычное вино, то все адекватно. Но да, ты прав, здесь легко скрыть левые потоки, но это все не то… Я тебя просил посмотреть что-то подозрительное или хотя бы необычное, что выбивается из логики. Ты же сказал, что представляешь, во что ввязываешься, когда решил пойти работать к этому Люмино. Ну, так и с чего ты так решил?
– Мне потом бармен сказал, чтобы я не связывался с ним.
– Ого!
– Я там еще остался после ухода Люмино, заказал поесть и еще пару пива и, когда остался один, бармен подошел ко мне и сказал: «Я слышал, как этот мистер звал тебя к себе на работу. Не соглашайся ни за какие деньги. Он очень опасный. Особенно если дело касается его женщины. Поверь мне».
– Уже интереснее.
– Ну, я ему сказал: «Спасибо, брат, но уж очень он хорошие деньги предлагает, а тебя я первый раз вижу». А он: «Ты и его первый раз видишь. Я просто решил тебя предупредить. У меня отец был копом. Не веришь, пробей контору этого мужика и сам все поймешь».
– Пробил?
– Нет, вы же запретили. Но по косвенным данным она засветилась в нескольких мутных делах по наследствам, в паре частных судебных разбирательств. Они оказывали юридическое сопровождение при продаже каких-то картин и еще поставках какого-то оборудования и средств, связанных с безопасностью.
– Какого оборудования?
– Я же по косвенным смотрел. Да и засекречено там, скорее всего.
– Во-от. Во-от. Вот с этого и надо начинать, а то ты мне пропел про зарплатный фонд и благотворительность. Ты хорошо поработал, Джеймс.
– Наконец-то доброе слово.
– Мне не жалко, когда есть, за что. Но я повторяю: дальше туда не лезь. Достаточно. Я сам попробую посмотреть, что это за Майкл Люмино такой.
– Обидно терять такую ниточку. А если в будущем пригодится? Ну, вдруг?
– Ты ему сказал, что тебя уволили из полиции?
– Нет, отстранили.
– Вот и отлично. Позвони ему и скажи, что тебя вернули на службу и тебе некогда теперь этим заниматься. Если он тебя пробил, а, скорее всего, так и есть, то ты не будешь выглядеть подозрительно.
– Хорошо.
– А у меня есть для тебя еще одна задача. Поприятнее. Нужно встретиться и поговорить с некой Валери Фенуа. Она импресарио королевского театра. Бывшая жена Антуана Гомеса. Может быть, она его видела или знает, где его искать. Ну, в общем, поговори с ней подольше и подробнее. Тебе надо понять, что она за человек.
– Хорошо.
– Попутно переговори с ней о смерти Рэя Тассилиана и вообще про него узнай что-нибудь. Ну, так, ненароком. Тассилианы – меценаты в нескольких поколениях, у них там театры, галерея и прочая хрень. Эта Валери работает на них последние два года, а недавно как раз умер один из наследников. Взрыв газа – слышал, наверное? Только осторожно выясняй. Покажи, что в первую очередь тебя интересует Гомес, что, в общем, и правда.
– Хорошо. А этот умерший Тассилиан связан с нашим расследованием?
– Это я и хочу выяснить. Но связь какая-то есть. Эвила скрутили как раз у могилы Тассилиана.
– Его так и не нашли?
– Нет. Как и Винни Купера, и Эллу Томпсон, которые, судя по всему, причастны к исчезновению Эвила. Но к расследованию меня до сих пор не допускают и подробности долетают только урывками. В том числе поэтому будь осторожен. Я даже не знаю, кто опаснее – наши федералы или те, к кому в пасть мы сейчас лезем.
– Понятно.
– У Валери Фенуа офис не то в отеле «Гранд», не то в Городской галерее, а может, и там, и там.
– Хорошо, сегодня займусь.
– Вот ты заладил «хорошо-хорошо», как мало тебе надо, чтоб успокоиться. Ты – молодец, конечно, но только вот этой гордой придури в тебе слишком много. Не обижайся. Хочешь, возьми выходной, а к бабе завтра пойдешь.
– Нет, лучше сегодня ей позвоню, а там видно будет.
– Ну ладно. Денег много потратил? Еще нужны?
– Было бы неплохо.
– Ладно, пойдем поедим нормально – там и разберемся.
– Но там же десять минут отгонять гребаного официанта?
– Ха-ха-ха, ничего не попишешь.
– Как дела? – Гомес устало садится на диван, достает пистолет и кладет на журнальный столик перед собой. – Сядь ко мне поближе. И хорошо бы, чтобы он не мешал. – указывает на Старину Брауна.
Мона усмехается, кивком отсылает бармена, встает из-за рабочего стола, закуривает и садится в кресло напротив.
– Дай сигарету.
Мона бросает пачку – она скользит и упирается в пистолет.
– Огонь?
Мона бросает зажигалку – Гомес ловит, закуривает, рассматривает название сбоку:
– «Синие глазки Риты»… Мне сразу не понравилось это название. В ту ночь, когда ты убила Тони Инокса.
– Как ты себя чувствуешь?
– Нормально. Хотя дерьмово, конечно. А почему ты спрашиваешь?
– Неважно выглядишь.
– Да? Ну, может быть. Давно не сплю.
– А что так?
– Кошмары мучают и рука болит. – Он показывает забинтованную руку. – Я на таблетках. Может быть, они так действуют.
– Откуда у тебя кошмары, если ты не спишь?
– Неважно.
– Зачем ты пришел?
Гомес усмехается, затягивается, откидывается на спинку и выдыхает дым в сторону портрета Иисуса.
– Когда ты для меня танцевала, мне показалось, что ты особенная. Запала мне в сердце…
Мона принимается хохотать, но осекается:
– Извини, не смогла сдержаться. Ты меня врасплох застал…
– Чем это?
– Мы с девочками коллекционируем такие истории. Но ты пришел такой грозный, с пистолетом.
– Какие истории?
– Когда в нас влюбляются клиенты. У каждой за сезон по несколько случаев. Мы даже соревнование устраиваем. Только представь: скоро финал, я иду на первом месте, но Зои меня догоняет. Не то чтобы я расстроилась… И тут ты! Ха-ха-ха.
– Мне показалось, что ты особенная. Тогда… Ты танцевала так…
– Знаешь, сколько раз я это слышала?
– Может, если столько раз говорили, стоит прислушаться?
– Я стриптизерша и еще проститутка. Это моя работа.
Гомес замирает на пару секунд. Кажется, что он вот-вот заплачет, но все же улыбается:
– С Уэйдом ты тоже проститутка?
– О, да ты следишь за мной?
– Я видел вас. Прямо голубки.
– Ты, похоже, действительно с катушек съехал.
– Конечно. Кто еще придет к проститутке выяснять отношения? С пистолетом. – Он передвигает пистолет к левой руке.
– Убить меня собрался?
– С Уэйдом ты тоже проститутка?
– Хочешь знать, в курсе ли он? Конечно, в курсе.
– То есть, он тебе платит?
– Нет.
– Ты танцевала для него?
– Зачем ты пришел?
– Я не выдал тебя Джеку. Неужели тебе неинтересно, почему?
– Вообще-то, нет. Мы решили, что у тебя слегка крыша поехала от увиденного.
– Мы? Вы с Уэйдом?
– Ого! У нас что, семейная сцена?
– Кто мы?
– Тебе лучше не знать.
– То есть, это не Уэйд?
– Я же сказала, тебе лучше не знать.
– Это Уэйд.
– Черт возьми, да при чем тут Уэйд?
– У тебя есть выпить?
– Что ты хочешь?
– А что вы обычно пьете с Уэйдом?
– Текилу, коктейли, вино.
– Текилу? Ну надо же… Для текилы слишком рано, хотя какая к черту разница теперь…
– Хочешь текилы?
– В моих кошмарах повторяются все ошибки, которые я совершал в жизни. Но я никогда не видел в них тебя. Значит, в тебе я не ошибся.
– Тебе нужно к психиатру, ты знаешь?
– Мне бы выспаться. Так ты мне выпить принесешь?
– Текилу?
– Для текилы слишком рано… Хорошо, давай текилу…
Мона встает, подходит к столику с бутылками, наполняет рюмку, возвращается и ставит ее перед Гомесом на столик. Садится.
– А лимона и соли не будет?
– Спустись в бар – Старина Браун тебе организует.
Гомес берет рюмку, смотрит в нее и ставит обратно.
– Я не выдал тебя, потому что видел тебя раньше.
– Раньше?
– Да, до того, как ты танцевала для меня.
– И где же?
– Ты ведь сама можешь предположить, где, но вряд ли ты знаешь, когда именно, иначе вы бы меня, наверное, давно убили.
– Я могу предположить, но…
– Я видел тебя с ним давно, еще когда был женат на Валери. Вы приезжали в галерею… Этот молодой чокнутый анархист Робер или, как его там, Рэй?
– Рэй Тассилиан.
– Я тогда не понял, что ты в нем нашла… Он же при… сумасшедший… Мы с Валери только что вернулись из нашего медового месяца, но все равно, как кролики, не могли насытиться… Вы тогда пришли как раз в тот самый момент. Она спрятала меня в соседнюю комнату, но дверь не закрыла, и я от скуки подглядывал и подслушивал. М-да… Ты пришла с ним – с этим пьяным богатеньким отпрыском династии. И Валери тогда себя подозрительно вела, словно у вас там любовный треугольник: вы с ней терпеть не можете друг друга, но изображаете обратное. Вскоре у нас с Валери начало все… А, неважно… Тогда этот мудак… Извини… Этот Рэй… хвастался тем, как плеснул кислотой в лицо Эвилу, и как до сих пор никто не знает, кто это сделал…
– Чего ты хочешь?
– Я? Да ничего… Я тогда сильно удивился, как такая девушка, как ты, может быть рядом с таким чмошником? А когда увидел тебя в баре, то предположил, как… Когда ты убила Тони… Я понял… Понял, что, похоже, ты его любила, поэтому и… Ведь это Тони убил Рэя, правда?
– Зачем ты пришел?
– Захотелось тебе все рассказать.
– А пистолет зачем?
– Я сначала думал забыть тебя, но как тебя можно забыть, если меня постоянно таскают на опознания? Я не выдал тебя только потому, что… полюбил тебя.
– И поэтому пришел ко мне с пистолетом?
– Я не знаю… Хотя нет, знаю, конечно… Я думал дать пистолет тебе… Чтобы ты… И меня тоже… Я схожу с ума после кинотеатра… Когда удается поспать, я вижу во сне людей без лиц… Они идут по улицам, как мертвые… Я не хочу быть, как они… Ведь это ты прислала мне приглашение в кинотеатр, да? Мне Эшби все рассказал… когда… когда я… когда я его… убивал.
За спиной Гомеса в тени открывается вторая дверь. Он не успевает обернуться – валится на пол от удара дубинкой по голове.
– Спасибо, Грег. Почти вовремя. Отвези его… Лучше всего к нему в квартиру, и всади ему снотворное – пусть проспится…
В кабинет входит Старина Браун.
– Я подумал, тебе понадобится помощь.
– Спасибо. Ты, как всегда, безупречен.
– Он не навредил тебе?
– Нет. Но он меня расстроил… Станцевать для него было плохой идеей, но уж очень он красив. У той сучки всегда был хороший вкус.
– Так он парень из списка?
– А то!
– А Уэйд включен в твой список?
– Конечно, я же не дура, чтобы упускать лишнее очко?
– Он знает?
– Конечно знает. Он даже настаивал, чтобы я его включила. Не любит проигрывать, представляешь?
– Похоже, он тебе нравится.
– Да я бы не сказала, но… чем-то он меня зацепил, зараза. Кстати, ему ведь надо позвонить рассказать!
Стойка регистрации из мрамора цвета слоновой кости. Консьержи в белых костюмах – за их спинами на стене несколько циферблатов, выполненных из того же мрамора, что и стойка. Матовый металл стрелок такой же, как у металлической надписи HÔTEL GRAND над циферблатами. К стойке подходит Кеннет.
– Добрый вечер, сэр. Чем могу помочь?
– Добрый вечер. Меня зовут Джеймс Кеннет. У меня назначена встреча с Валери Фенуа на четыре часа.
– Встреча с госпожой Фенуа?
– Да.
– Секунду, сэр.
Подходит консьерж в черном костюме, небольшого роста, почти лысый.
– Мистер Кеннет?
– Да, добрый вечер.
– Здравствуйте, я старший консьерж мсье Бателье. Госпожа Фенуа просит вас пройти в ее кабинет в Городской галерее, она немного задерживается в хранилище – будет через пятнадцать минут. Я провожу вас – это совсем рядом, в соседнем здании.
– Пятнадцать минут? Могу я где-нибудь здесь купить сигареты?
– Конечно. Какие вы предпочитаете?
– «Тик стрит лайт».
– Хотите оплатить картой или наличными?
– Наличными. А сколько там?
– Двадцать пять.
Кеннет присвистывает и отсчитывает купюры. Мсье Бателье подзывает одного из консьержей и отдает ему деньги.
– Ваши сигареты принесут через пару минут. Желаете что-нибудь выпить?
– Разве что воды, без газа.
– Без проблем, вода уже есть в кабинете. Прошу за мной, сэр.
Небольшой кабинет обставлен викторианской мебелью. Окон нет. Стены оклеены темно-зелеными обоями с серебряными лилиями. По углам высокие лампы с белыми абажурами. Рабочий стол у дальней полностью черной стены с тремя миниатюрами черных мопсов в серебристых рамках. В центре в небольшом кресле сидит Кеннет – перед ним квадратный журнальный столик со столешницей из зеленоватого стекла. На столике пара стаканов, графин с водой, тяжелая хрустальная пепельница с дымящейся сигаретой, сложенные в аккуратные стопки книги по искусству и небольшие костяные шахматы. Кеннет листает одну из книг.
– Интересуетесь живописью?
Он рассеянно оборачивается на голос.
От двери к рабочему столу проходит светловолосая женщина: невысокая, черный брючный костюм, на плечи накинут большой черный платок. Кеннет встает и, несмотря на явный контраст в росте и комплекции, светлые волосы обоих удивительно перекликаются оттенком и делают их похожими.
– Мадам Фенуа? Здравствуйте, я детектив Джеймс Кеннет.
– Доброго дня, детектив Кеннет. Забавно, я так привыкла, что меня называют здесь «мисс» Фенуа, что «мадам» уже режет слух. Зовите меня Валери. – Она протягивает миниатюрную руку Кеннету, тот ее осторожно пожимает. Рука холодная. – Я только что из холодной секции хранилища – там как в морозилке. Некоторые экспонаты периодически нужно выдерживать при низких температурах – один из методов борьбы с вредителями.
– Вредителями?
– Представьте, да! Экспонаты убивает не только время, не только люди и влажность, но и насекомые.
– Никогда бы не подумал.
– Да, но хуже всего плесень… Впрочем, вы же не за этим пришли, ведь правда? Чем могу быть полезна полиции?
– Мы разыскиваем вашего бывшего мужа. – Кеннет достает блокнот и ручку.
– Которого из них?
– Эм-м… Антуана Гомеса.
– Забавно. Для меня он всю жизнь Элиас, а Антуаном он назывался только там, где-то у себя на работе… Ах, Эл… Я его давно уже не люблю и не видела года два или даже больше, но жизнь с ним была… Каждый раз вспоминаю с улыбкой. Я опять отвлеклась, извините. Так что он натворил? Хотите выпить? Я так замерзла, что выпила бы горячий зеленый чай и шампанского. Сейчас, секунду. – Она отворачивается, наклоняется над столом, нажимает кнопку на пульте. – Бателье, пусть Джанлука принесет зеленый чай с женьшенем на двоих. И еще пусть принесет что-нибудь перекусить, а то я проголодалась. И пусть подадут шампанского! – оборачивается к Кеннету – Ничто так не согревает, как шампанское! И зеленый чай, и, конечно же, еда! Так, значит, вы разыскиваете Элиаса? Что он натворил?
– Да, в общем, ничего особенного… Вы слышали о том, что недавно случилось в кинотеатре «Кей-Эм-Эс»?
– Что-то слышала… Там какой-то ужас произошел, да? Боже мой, Элиас был там? С ним все в порядке? – Она садится в кресло, Кеннет – напротив нее.
– Он сбежал из больницы и с тех пор нигде не появлялся уже несколько дней. Вот мы его и разыскиваем.
– Он был в больнице? Что с ним случилось?
– Ничего смертельного. Всех посетителей кинотеатра, учитывая количество пострадавших, отправили в больницу для обследования и исключения последствий. А он сбежал.
– Каких последствий?
– В общем, это закрытая информация, но у многих пострадавших случилось психическое… эм-м… расстройство. Мы связываем его с пережитым стрессом и вероятным токсическим отравлением. Именно поэтому всех и отправили в больницу, чтобы проверить и, если необходимо, оказать помощь. А ваш муж, то есть, извините, ваш бывший муж сбежал. Может быть, вы что-нибудь знаете о нем? Или, может быть, знаете, где его можно найти?
– Ну, в принципе это похоже на Элиаса, он всегда сбегал, когда ему что-то не нравилось. – Валери берет из портсигара сигарету, Кеннет дает ей прикурить. – Давно он сбежал?
– Недели полторы назад.
– Странно, что вы пришли ко мне. Мы с ним разошлись несколько лет назад и уже очень давно не общались. У него же вроде бы должна быть жена? Во всяком случае, подруга у него была, если не ошибаюсь.
– У него была невеста, но они расстались больше года назад. Так нам сообщили на его работе. Живет он один. Квартиру мы проверили – там никого.
– А что говорит бывшая невеста?
– Знать о нем ничего не хочет.
– Хм, как мило… О, а вот и шампанское! Ну слава богу, Крис!
Повар в высоком белом колпаке подкатывает к столику ведерко с уже открытой бутылкой.
– Пришлось поискать! Я же знаю, мэм, что в это время вы любите именно этот год!
– Крис, ты волшебник, как и всегда. Я тебя обожаю! Ну давай, разливай! А это детектив Кеннет, познакомься!
– Здравствуйте, детектив, меня зовут Кристиан, я здесь отвечаю за напитки. – Крис наполняет бокалы розовым шампанским.
– Не обижайся, Крис, я же сказала, что обожаю тебя! – поворачивается к Кеннету. – Кристиан – лучший повар в городе, да что там в городе – в стране! Вы обязательно должны попробовать его крем-брюле! Это божественно! Он бог во плоти!
– Спасибо. Я могу идти?
– Конечно, Крис. Я к тебе сегодня загляну. Нужно обсудить завтрашний фуршет. Спасибо тебе, дорогой! Спасибо, что сам принес шампанское!
Валери почти залпом осушает бокал и счастливая откидывается на спинку кресла.
– Господи, как же хорошо! Как же эти пузырьки согревают. А вы почему не пьете?
– Я на работе.
– Но не круглые же сутки. Выпейте, я вас умоляю! У вас сразу поднимется настроение!
Кеннет отпивает немного и улыбается.
– Вот видите, разве я плохой советчик?
– Пожалуй, вы правы. Действительно, согревает.
– А этот призрачный вкус розовых лепестков с кориандром чувствуете? В аромате немножко черешни!
– Вкусно да, но, честно говоря, я такие тонкие оттенки не ощущаю.
– Ну, это дело наживное, уверяю вас. Почаще пробуйте – откроете новый мир…
– Нам бы все-таки вернуться к Антуану Гомесу.
– Ой, не называйте Элиаса этим именем. Он – Элиас. И всегда им был. Антуаном его назвал отец – в честь русского писателя Антона Чехова, знаете такого? А, неважно! Я его терпеть не могу.
– Отца или Чехова?
– Да обоих!
– Зря вы насчет Чехова. Его пьесы сродни поэзии – ни одного лишнего слова.
– Боже мой! Полицейский, который восхищается Чеховым! Ха-ха-ха! Ничего смешнее давно не встречала. Ха-ха-ха! Господи, мне даже жарко стало! Надо еще шампанского выпить. Вы допили свое? – Она берет бутылку из ведерка и ловко наполняет оба бокала.
– Куда мог отправиться Антуан, то есть, извините, Элиас?
– Не знаю. Когда он сбегал раньше, я его не искала никогда – он сам возвращался. А я не спрашивала, куда он сбегал.
– А почему он от вас сбегал?
– Он терпеть не мог мой образ жизни. Вокруг меня всегда много мужчин, а он ревновал и чувствовал себя на их фоне неуверенно. Дурачок. Я ведь его любила, а другие – да сколько бы их ни было – они все равно ни в какое сравнение с ним не шли. Но он этого не понимал. И однажды не вернулся.
– А вы?
– Я сначала не поверила, потом обиделась, потом впала в депрессию, а потом мне стало безразлично. О, а вот и мой дорогой Джанлука! – Она вскакивает и принимается быстро и громко разговаривать на итальянском языке с вошедшим лысеющим полноватым официантом.
Джанлука, не прерывая разговор с Валери, расставляет на столике закуски, разливает зеленый чай по чашкам и, закончив, прячет за спину поднос. По тональности Кеннету кажется, что они флиртуют друг с другом. Наконец, Джанлука откланивается и уходит, а раскрасневшаяся Валери возвращается в кресло:
– Обожаю Джанлуку! Он такой смешной! Господи, как я проголодалась! – Она накладывает на блюдце немного сыра и винограда, отпивает глоток чая и усаживается поудобнее: в одной руке – наколотый на шпажку кусочек сыра, в другой – бокал. – У Элиаса, если я не ошибаюсь, была квартира в Норд-тауне. Вы там его искали?
– Да, именно там в первую очередь.
– Честно говоря, мне и добавить-то нечего. Понятия не имею, где он может быть. Я ведь не интересовалась никогда, куда он сбегал от меня. Я была уверена в нем. А он меня разочаровал. Я очень долго была на него обижена.
– А как вы познакомились?
– Он пришел брать у меня интервью. Прямо вот как вы сейчас. Хотя у вас это допрос или как это там у вас называется?
– Что вы, какой допрос. Допрос – это если бы вы пришли к нам, или если бы вас к нам привезли.
– Забавно. Я хотела бы попробовать. Помните, как в том фильме? Я так и представляю себя на стуле перед несколькими офицерами…
– Уверяю вас, там все не так, как в кино.
– Ну какой же вы неромантичный! А еще Чехова любите… А ведь у него там звездное небо…
– Да, небо в алмазах. Но моя работа отбивает романтизм.
– Печально… Знаете, какая у меня любимая картина?
– Судя по всему, Ван Гог?
– «Звездная ночь над Роной». А вы поразительный человек, мистер Кеннет. Могу я звать вас просто Джеймс?
– Как вам угодно. А Элиас брал у вас интервью по какому поводу?
– Господи, да я и не помню уже! Скорее всего, по поводу очередной выставки, которую мы привезли. У нас их несколько каждый год. Возможно, это были импрессионисты, потому что он поразил меня тогда тем, что терпеть их не может. Еще помню, что он был милый, застенчивый, даже наивный, наговорил мне комплиментов, и я не устояла. Ой, да никто бы не устоял! Знаете, такой черноволосый, высокий, немного нескладный, угловатый, вьющиеся волосы, похож на французского актера – я была сражена!.. Ой, вы разбередили мне сердце… Давайте допьем шампанское. – Она разливает остатки.
– А надолго он сбегал от вас?
– Когда как: когда на день, когда на неделю или около того.
– И сколько вы были вместе?
– Ой, по моим тогдашним меркам, долго. Где-то полгода. У меня тогда дольше недели ни с кем не получалось встречаться. Ну максимум две недели. А с ним я на полгода словно в омут окунулась. Сама себе тогда удивлялась. Мы поженились через месяц после интервью. Он не был похож ни на кого из моих знакомых. Какой-то обыкновенный и простой, и я с ним была простой и спокойной. Наверное, мне как раз этого и не хватало тогда. Я весь год была в депрессии после разрыва со вторым мужем. Не могла никак собраться, а он появился и как-то незаметно успокоил меня, примирил с собой… Слушайте, да вы опасный человек, Джеймс! Я почти никому об этом не рассказывала! Вам бы в психологи податься.
– Да я, в общем, ведь ничего и не делал, просто пару вопросов…
– Нет-нет, Джеймс, не прибедняйтесь! Я ведь прямо как на исповеди побывала сейчас. У меня словно давний камень с души свалился. Признавайтесь, в чем ваш секрет?
Кеннет пожимает плечами, закрывает блокнот и кладет его во внутренний карман.
– Да нет никакого секрета.
– О нет, Джеймс. Уж поверьте мне, у меня глаз наметанный.
– Верю. – Кеннет улыбается и поднимает бокал. – И выпиваю за вас это шампанское.
Валери засматривается на него и задумчиво произносит:
– Никак не ожидала, что эта встреча будет такой… А еще Чехов и Ван Гог… Знаете что, приходите к нам завтра на открытие ретроспективы фильмов великих французских режиссеров. В девять вечера.
– В кинотеатре «Кей-Эм-Эс»?
– Боже упаси! Здесь, в городской галерее. У нас свой кинозал и всегда приличная публика. Будет вечер памяти Рэя Тассилиана – он очень любил французский кинематограф. Семья решила в его честь устроить эту ретроспективу, а полученные средства отправить на благотворительность.
– А кто такой Рэй Тассилиан?
– Недавно ушедший наследник династии. Очень печальная история. Мы все никак не можем оправиться. Этот вечер, наверное, наш способ… попробовать жить… без него.
– А что с ним случилось?
– Несчастный случай. Взорвался газ. Можнет, вы слышали? Это случилось в прошлом году. Взрыв был очень сильный, погибло несколько человек, здание разрушилось. Здесь, как раз напротив отеля…
– Да-да, слышал, конечно. Соболезную вашей утрате.
– Да, Рэй был нашим светом и общей нашей надеждой. Столько планов… Столько всего не реализовано… – Несколько слезинок пробегают по щекам Валери, но она будто бы их не замечает.
– А сколько ему было лет?
– Молодой, возраст Христа. – Валери широко улыбается – Знаете, он был такой… За ним все шли и все верили ему… Эх, Джеймс, нельзя умирать в таком возрасте: мир рушится… Простите, что я так расчувствовалась, но я никак не могу привыкнуть…
– Понимаю, как вам тяжело, но, поверьте, наши близкие не уходят от нас после смерти. Ведь и Иисус тоже воскрес.
Валери пристально на него смотрит и медленно стирает слезу со щеки.
– Вы, похоже, многое пережили.
– Каждый из нас что-то пережил.
– Так вы придете завтра? Буду очень рада видеть вас. Поговорим о Чехове. Я ведь обманула вас, что не люблю его. На меня нахлынуло прошлое, и я вспомнила, как разозлилась на Элиаса тогда. А все, что с ним связано, почему-то раздражает меня до сих пор. Я ведь полюбила его тогда, хотя и не хотела. А он ушел. Ну вот, опять я раскрываю перед вами душу. Как вы это делаете?
Кеннет пожимает плечами:
– Мне пора, Валери. Я постараюсь приехать завтра и тоже буду рад видеть вас.
– Буду с нетерпением ждать.
Ее рука все такая же холодная.
Уэйд открывает глаза и сначала не понимает, где он. У него болит голова. В комнате темно, в просвете между двух тяжелых штор белеет улица. Слева спина и спутанные рыжие волосы Моны. Он не помнит, как здесь оказался… Хотя… Вроде бы он напился… Должен был встретиться с Моной… И встретился. Он тихо встает, подходит к окну и выглядывает в просвет. На улице снегопад.
Она притворяется спящей. Слышно, как он открывает окно. Сквозняка почти нет, но мороз подбирается к ее голым ногам, дотягивается до спины и шеи. Она закутывается в одеяло и поджимает ноги. Сотни мыслей проносятся в голове, ни одна не задерживается. Она пытается решить, как сказать, что уезжает, и понимает, что сказать будет просто и что ей все равно, как он отреагирует. Слезы. Ей кажется, что она самая несчастная в мире, что она проклята и что ее уже ничего не спасет, что ей нужно уехать во что бы то ни стало, потому что она заслуживает только одиночества. Навсегда. Абсолютного одиночества. И все, что происходит с ней сейчас, нужно срочно уничтожить, пока еще не так больно.
Морозный воздух обволакивает его, снежинки покалывают кожу. Он берет с козырька немного снега, растирает им лицо и шею, ему становится так холодно, что судорогой сводит мышцы. Он улыбается, обхватывает себя и замирает. Оборачивается на звук.
Она говорит, что расстроена из-за Макса. И что уезжает. На днях. Нет, не на работу. Вернее, ей нужно сопроводить пару девушек и на месте решить организационные вопросы. На неделю или две, но после работы она останется там на несколько дней, чтобы отдохнуть.
Он говорит, что работа есть работа, а отдых есть отдых.
Она чувствует, что на всю жизнь запомнит его слегка сгорбленную фигуру на фоне снегопада в окне.
Он звонит кому-то на работу, обсуждает дела и говорит, что ему пора. Одевается.
Она спрашивает, приедет ли он на похороны?
Он не знает, но на прощанье целует ее так, что…
Винни сидит в припаркованной у ресторана машине и слушает доносящуюся из динамиков беседу. Голос Эллы и немного высокий голос какого-то мужчины:
– Последствия, дорогая моя, последствия – в твоем случае самое важное. Я советую тебе на время уйти в тень. Сейчас крайне неудачная ситуация для всех наших планов. Все изменилось.
– Ты сливаешь мой проект?
– Мы его откладываем. И это наш проект.
– То есть сливаешь.
– Я понимаю твое… эм… неудовольствие, но есть объективные обстоятельства, и они таковы, что в данный момент нам лучше остановиться и подождать. Мы на грани масштабной войны, нужно беречь ресурсы. Как я тебя учил. Ты все прекрасно знаешь.
– Все свои ресурсы я вложила в это дело.
– Ты вернешь все с лихвой, если немного потерпишь.
– Тебе легко говорить.
– Тебе придется принять новые правила игры. Мне сейчас говорить легко, ты права, но только потому, что все уже решено. Противостоять происходящему невозможно. Нужно уметь принимать реальность, дорогая моя. И, кстати, отстаивать наше общее дело мне сейчас ой как нелегко.
– Но…
– Сворачивай все и уходи на дно, пока есть такая возможность. Ты пока нигде не засветилась.
– Но… У нас Эвил…
– Используйте запасной план. Сдайте его в дом для душевнобольных.
– Но… Но как быть с ресурсами? Мы ведь готовились больше года.
– Уверен, ты что-нибудь придумаешь, дорогая. Сейчас у нас мало времени. Нам нужно прекратить все контакты, пока все не уляжется. Я распоряжусь, чтобы все наши линии связи были заблокированы, переписки уничтожены. Если у тебя остались следы, то их тоже нужно уничтожить.
– Но…
– Как только все наладится, я выйду на связь.
– Откуда мне знать, что будет именно так?
– Черт возьми, а зачем я сейчас трачу свое время?! Подумай хоть немного, ты умная женщина. Я не настолько сентиментален, чтобы устраивать прощальные беседы. Ты и твои люди мне понадобитесь, как только все наладится. Прекрати паниковать и сомневаться. Займись делом!
– Хорошо. Но, чтобы ты знал, я не буду уничтожать никакие документы по проекту, а оставлю их у себя.
– Рискуешь!
– А также рискуешь ты, не правда ли?
– Я бы так не сказал.
– Это будет моей страховкой на тот случай, если у тебя что-то пойдет не так и ты решишь все свалить на меня.
– Вот это моя девочка! Я почти снова люблю тебя.
– Сомневаюсь. Ты говорил о запасном плане. Это он и есть.
– Что ж… Но должен предупредить: ты сейчас идешь по краю.
– Мы на грани войны, а на грани войны нужно беречь ресурсы.
– Очень остроумно.
– Для меня в первую очередь очень печально, расточительно и неожиданно.
– Не только для тебя, дорогая моя, не только для тебя. Что ж, вижу, что наш разговор закончен. Я уже опаздываю. Береги себя. Не прощаюсь. Уверен, что все наладится и мы закончим начатое.
– Я тоже в этом уверена.
Слышно, как он встает и уходит. Щелкает зажигалка, затяжка, выдох и после паузы тихий голос Эллы:
– Я надеюсь, ты все записал. Нет, ну каков говнюк, а? Так торопился, что даже глушилку не проверял. У нас теперь точно нет выбора. Проследи за ним сегодня на всякий случай, а завтра по плану у нас демонстрация товара.
Винни, заводит машину, выезжает с парковки и на отдалении следует за большим черным седаном. Вслед за машиной Винни выезжает еще один черный седан.
Кеннет останавливается в тени у здания Городской галереи, поднимает воротник пальто и закуривает. Избыточное освещение главного входа словно усиливает холод. Подъезжают лимузины, из них выходят гости. Крутая лестница, ковровая дорожка, дамы в дорогих нарядах не по погоде и их спутники в смокингах. Журналисты выкрикивают имена, фотографы сверкают вспышками.
Кеннет слегка нервничает: он хоть и в лучшем своем костюме, но чувствует, что будет выделяться. В конце концов он выбрасывает сигарету и пробирается за спинами к двери. Представляется охраннику – тот долго ищет его в списках, сверяется по рации и пропускает внутрь. После гардероба, у следующей двери, его фамилию еще раз сверяют по спискам и рации, вручают приглашение и маленький серебристый пакет – в нем он находит синюю бархатную коробочку с коралловым вензелем «T» на крышке. Внутри – серебряные запонки в виде звезд. На обороте одной обнаруживается надпись Algol A, а на другой Algol B. Кеннет замечает, что женщинам вручают такие же коробочки, но с другим украшением.
Он проходит в атриум, полный публики. Ни одного знакомого лица. На противоположной стороне все пространство от пола до стеклянной крыши закрыто полотном с портретом черноволосого мужчины и подписью «Рэй». Чуть ниже, на сцене виднеется кинопостер – мужчина в пальто стоит в длинном подземном переходе. Название Кеннет не может рассмотреть из-за музыкантов. Играют легкий джаз. Кто-то у сцены даже пританцовывает. Между гостями снуют официанты с розовым шампанским и канапе на подносах.
Кеннет берет бокал, становится у стены, отпивает глоток и думает о том, как бы отсюда побыстрее сбежать, так как найти Валери в толпе шансов у него нет, не говоря уже о том, чтобы нормально побеседовать. Его охватывает неуверенность, отстраненность и тоска. Все кажется бессмысленным…
– Вы похожи на человека, у которого в голове странные мысли.
Кеннет оборачивается – рядом стоит Майкл Люмино. Такой же уставший, но причесанный, выбритый и одетый в безукоризненный черный смокинг.
– Добрый вечер, Майкл.
– Никак не ожидал вас здесь встретить.
– Я и сам не ожидал здесь оказаться.
– Неужели по работе?
– Как ни странно, да. Извините еще раз, что отказал вам, но, как видите, меня сразу отправили в дело.
– Какое дело у полиции может быть на этом унылом мероприятии?
– Обычная рутина при поиске пропавших людей. Опросы и беседы.
– Прямо здесь?
– В здешней тусовке, похоже, все так заняты в обычное время, что могут разговаривать только на таких вот сборищах…
– Напротив. Мне ни разу толком ни с кем не удалось обсудить дела на этих приемах. Обычно все говорят: «Это очень интересно. Давайте поговорим об этом у меня в офисе на следующей неделе». Я удивлюсь, если вас ждет не то же самое.
– То есть это часть ритуала?
– Как сказать… Встречи «на следующей неделе» случаются очень редко.
– А этот Рэй, – Кеннет указывает бокалом на портрет, – действительно был таким выдающимся человеком, что из-за него устраивают столь громкое мероприятие?
– Громкое мероприятие?
– Сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь распечатает мою фотографию в таком размере.
– Тассилианы даже из смерти своего наследника устраивают шоу. Видели бы вы его похороны. А сегодня это так… плановый бизнес-вечер. Все должно приносить прибыль – даже смерть.
– Они на этом зарабатывают?
– А вы думали, здесь все бесплатно? Благотворительный вечер с билетами от десяти тысяч. Богемная жизнь – это постоянный круговорот денег. Ну а если говорить о Рэе… Честно говоря, он был не очень хорошим человеком… Только я вам об этом не говорил. И кстати, у меня к вам еще одна просьба, Джеймс: никому здесь не говорите и о том, что я приглашал вас на работу. Да и вообще… лучше не говорите об этом никому.
– Не в моих правилах трепаться о таких вещах, но вы ведь сами не особо скрывались, когда предлагали мне работу прямо в баре. Бармен мог все слышать, да и посетители тоже.
– У вас острый ум, Джеймс. Еще одно доказательство тому, что я в вас не ошибся. А за бармена не беспокойтесь. Мы с ним давние друзья… Все-таки жаль, что вы не можете мне помочь.
– У копов хорошая пенсия, и, когда есть шанс сохранить ее, то даже все премии «Солнечного альманаха» меркнут.
– А как же море? Вы ведь мечтаете о море.
– Да… Я как раз о море и думал, когда вы окликнули меня. Мечты – дело такое… сегодня ими живешь, а завтра их продаешь… Мечты – самая продаваемая вещь на свете.
– А вы поэт, Джеймс. Вы мне нравитесь еще больше. Надеюсь, мы станем друзьями. Извините, но сейчас мне пора. Удачи вам в вашем деле.
– И вам тоже, Майкл. Мне действительно жаль, что все так вышло.
– Печаль – удел думающих людей, так что стесняться нечего.
Майкл скрывается в толпе. Кеннет прислоняется к стене и допивает шампанское. Завидев еще одного официанта, оставляет у него пустой бокал и берет новый. Настроение улучшается, улыбка не сходит с лица и даже хочется двигаться в такт музыке. Он замечает это и улыбается еще сильнее. Сколько же лет у него не было такого хорошего настроения… Вполголоса произносит: «Как она там говорила? „Ничто так не согревает, как шампанское!“ Вот ведь действительно». Увидев по диагонали через прогалину в толпе столы с закусками, он вдруг чувствует острый голод и сразу же направляется туда.
Гул множества голосов, неразличимые фразы, отдельные слова, музыка со сцены, звон бокалов, пустой взгляд исполинского портрета, разбитая тарелка, женский смех. Чернота стеклянной крыши атриума перерезается крест-накрест широкими траурными лентами.
«Прямо предопределение какое-то… Хотя это не судьба, конечно… Судьба все-таки слишком сильное слово… Господи, как надоела эта толпа. Все время в толпе. Из одной толпы в другую. О чем я? А, да. То, что ты делаешь сам, определено твоей сущностью, а не судьбой. Мысли, реакции, манера говорить или даже чесаться. Даже твой цвет волос или глаз. Ты не можешь винить судьбу в том, что ты брюнет… М-да… А поручить кому-то свое дело – все равно что поручить кому-то побыть брюнетом вместо себя… Смешно же. В чем же здесь предопределение? Это всего лишь примирение с самим собой. Приятие себя. Я должен видеть все сам, должен сам видеть и сам решать, а не слушать чьи-то пересказы… Собственные эмоции важнее. Как можно судить о хорошем фильме с чужих слов? А как можно судить о собственном фильме, если снимаешь его не ты? Я сам режиссер и сам оператор – это главное… А вот идет она. Не замечает меня, но я все равно спрячусь за спинами. Как всегда прекрасна – не оторвать глаз. Эти светлые волосы сводят с ума. Все оборачиваются. Улыбается. Конечно, она знает здесь всех. Всех этих высокородных и богатеньких. Кто-то хлопает ей. Хотя почему-то она больше любит таких, как я. Я думаю, все дело в ощущении превосходства, а с Тассилианами ее превосходство не работает, ведь они думают, что весь город и каждый житель ими давно куплен. Даже больше – унаследован по праву. Ничтожества! Как и их чокнутый анархист-наркоман. Мертвый. Платье в стиле американских двадцатых. Пайетки… О-да, конечно, шампанское. Как всегда. Неужели ей не надоедает одно и то же? Она присваивает всех на своем пути. Как они ей улыбаются! Даже я улыбаюсь. Этого точно присвоила. Этого поймала со всеми потрохами. А этого? Ну, конечно. И этого тоже? Господи! Ха-ха-ха. У него ведь точно нет шансов! Хотя уже слишком… А если они все издеваются надо мной? Смеются? Я отдал ей все, но ей мало! Ей нужно больше. Всегда ей нужно больше. Мне надо присесть. Это не может быть правдой. Надо выпить. Есть у них что-то, кроме этого чертового шампанского? Черт с ним, пусть хотя бы шампанское! Возьму всю бутылку и сяду вот здесь – так, чтобы видеть их. Господи, как они все могут пить эту кислятину? Танцуют? Они танцуют? Нет, правда, они танцуют на вечере памяти ее бывшего? Как такое возможно? Если она танцует с другими под его портретом, то, господи, значит, меня-то она вообще ни во что не ставит! Интересно, я пью шампанское из-за того, что его пьет она? Ну ты посмотри, как они близко! Она целует его! Его! Они целуются! Они целуются! Господи! Господи! Прямо при всех! Прямо при мне! А вот это уже точно судьба! Неужели я могу это терпеть? Вот так смотреть и пить шампанское? Ведь я улыбаюсь сейчас, правда? Я ведь улыбаюсь так, что мне даже отвечает девушка напротив. Мулатка. Симпатичная. Похоже, собирается ко мне. А если я с ней сейчас поцелуюсь, то смогу ли вызвать такие же эмоции у… Смешно. Она даже не заметит, а если и заметит, то посмеется.
Чарльстон. Есть и хорошие танцоры, но многие неумело имитируют движения. Большинство двигается, как умеет. Слышен свист, выкрики «У-у-у-у-у» и хохот.
«Да, у меня все, как в той песне. Я когда ее слышу, то… Словно я сама ее написала. Наверное, так это и работает: беды похожи друг на друга, иначе грустные песни никогда не становились бы хитами. А грустных хитов гораздо больше.
Когда наступает конец, ты пытаешься вернуться к началу, но твоя любовь теперь выглядит смешной, а твои мечты кажутся наивными до невыносимого стыда. Так рождается ненависть к себе и желание выжечь все вокруг, чтобы вообще ничего не осталось, потому что все слезы выплаканы, потому что пустота требует пустоты. Это мой замкнутый круг: я возвращаюсь к исходной точке и убиваю свою любовь, на следующий день опять воскрешаю ее, ненавижу себя и снова убиваю ее…
Почему никто из них не догадывается? Каждого интересуют только собственные драмы. Каждый видит то, что хочет видеть. Моя черная пустота с искрами боли кажется им таинственным звездным небом, исполненным смысла. И им невдомек, что их тянет ко мне не любовь, а их собственная пустота».
«Самое тоскливое время на всех вечеринках – за час-полтора до окончания: все разбились на мелкие компании, кто-то напивается, кто-то с жаром что-то обсуждает, но все чувствуют приближение конца. Последний шанс уйти без потерь. Еще немного и ощутишь такое одиночество, что захочется успеть схватить початую бутылку виски и пару стаканов и выйти на воздух в надежде застать такого же неудачника, как и ты. Что может быть лучше встретить себе подобного? Кому нужны счастливые и беззаботные? Они слишком счастливы для того, чтобы остановиться и подумать о жизни, вдыхая теплый дым и потягивая крепкий алкоголь. Все премии «Солнечного альманаха» меркнут. Все. Почему ко мне привязалась эта фраза? Черт бы с ними, с этими премиями. Мне нельзя здесь оставаться. Я так и сказал ей. Еще сказал, что если не найду выход из этого чертового здания, то вернусь. Но я нашел, к сожалению. Вот он. Слава Богу».
Автомобили оставляют густые светлые клубы. Кеннет завороженно наблюдает за ними и даже пытается сосчитать.
– Судьба жестока, и после сладких подарков может преподнести горькие.
– Майкл, вы снова неожиданно, и я снова рад вас видеть. Что вы пьете? Шампанское? Какой кошмар. Будете виски? У меня и стаканы есть. Будете?
– С удовольствием! – Майкл выбрасывает бутылку, но она не разбивается, а катится по заледеневшим ступенькам, разливая пузырящееся вино. – Где вы раздобыли виски?
– Нашел на столе – опередил официанта, который хотел ее забрать. Они там уже начинают сворачиваться.
– Не знал, что у них есть. Вы возвращаете меня к жизни. А то это шампанское… Я его терпеть не могу.
– Что вы там сказали про судьбу? Тихо-тихо, не упадите. Вам не холодно? Может, зайдем внутрь?
– Судьба, Джеймс… судьба преподносит сюрпризы… Как прошел ваш вечер?
– «Давайте поговорим об этом у меня в офисе на следующей неделе».
– Ха! Что я вам говорил?
Кеннет отпивает виски и закуривает:
– А как у вас?
– У меня? У меня… иногда возникает желание убить кого-нибудь на таких вечерах. Без всякой причины. Непреодолимо. Доходит иной раз до того, что я еле сдерживаюсь. Ведь я неплохой человек, но иногда кажется, будто кто-то насильно вкладывает мне эти мысли мне в голову.
– И сегодня?
– Нет, сегодня все совсем не так. Сегодня мне хочется убить по-настоящему. У меня даже нож с собой.
– Нож? Лучше не надо, Майкл. Я вам как полицейский говорю. Разве оно того стоит?
– Я не думал об этом.
– Подумайте сейчас.
– Может быть, вы и правы…
– Отдайте мне нож.
– Забирайте! – Майкл протягивает ему нож.
– Спасибо. – Кеннет прячет его в карман.
– А кого вы ищете здесь все-таки?
– По идее, я не должен… но вдруг вы его тоже знаете? Я разыскиваю журналиста Антуана Элиаса Гомеса. Знаете такого?
– Что-то знакомое…
– Занимался светской хроникой в «Герце». Пропал не так давно.
– Здесь?
– Нет, конечно. Сюда меня пригласила переговорить его бывшая жена.
– Валери Фенуа?
– Вы ее знаете?
– Кто ж ее не знает?
– И Гомеса знаете?
– Нет, но, кажется, слышал о нем слишком много. Этакий красавчик, да?
– Не знаю, но Валери тепло о нем отзывается. Вроде как, он оставил глубокий след в ее душе.
– Душе?! Душе?! Ха-ха-ха-ха! – Майкл смеется так, что на него оборачиваются выходящие из здания люди. Он салютует им стаканом виски, выпивает его до дна и отбрасывает в сторону. – В ее душе! Ха-ха-ха!
Он замечает кого-то в толпе и перестает смеяться:
– Ладно, Джеймс, мне пора. Холодно, и у меня дела еще не закончены. Но что-то мне подсказывает, что мы скоро увидимся с вами. Не прощаюсь!
– Удачи!
Кеннет следит за Майклом – тот нагоняет высокого человека в темно-зеленой куртке, хлопает его по плечу, они обнимаются и садятся в машину. Кеннет пьяно улыбается, обнаруживает в руках стакан и бутылку, ставит их на каменные перила, тянется за сигаретами во внутренний карман и осекается. Принимается обыскивать все карманы, смотрит под ноги, но ножа нигде нет.
Непроглядность темноты усиливает тонкая полоска света – яркая, четкая, контрастная. Слышны гулкие голоса. Дверь, слабо скрипя, открывается – полоска расширяется и слепит, и в ней шевелятся, вытягиваются и извиваются тени. Когда они увеличиваются и перекрывают свет, на миг проявляются очертания и рельефы мебели и стен. Слышны стоны, всхлипы, глухие удары, стук от падающих предметов, звон стекла. Тени то почти исчезают, то появляются, зеркально рефлексируясь пятнами в потолке.
Как шорох, как еле сквозящий воздух, доносится слабое и протяжное «А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а». Одновременно чья-то фигура с ножом в животе, пошатываясь, ступает в освещенный участок комнаты и падает, сливаясь со своей неуклюже метнувшейся тенью. На полу быстро расползается темно-красное пятно.
Голос со стороны двери:
– Ублюдок…
Дверь медленно закрывается, и все помещение так же медленно погружается в густую тьму.
Тонкая полоска света перебегает через тусклое золотое кольцо на безымянном пальце упавшего.
Шорох и хрустящее стекло.
Звук выключателя: желтоватый свет, моргая, накаляясь, возрождает из тьмы просторную гостиную с мягкой мебелью, дубовым паркетом, белыми стенами и парой черных от ночи окон. На стенах – скупые рамки с невнятными фотографиями черно-белых и коричневых тонов.
Из прихожей вкатывается маленький журнальный столик. В стеклянной столешнице почти диагональная трещина. Упавшая китайская фарфоровая ваза с увядшими, почти черными цветами перекатывается туда-сюда, проливая мутную воду на стекло. Столик врезается в тело. Цветы падают рядом с рукой. Ваза медленно останавливается на самом краю.
Еле слышный звук от зажигалки – из прихожей в комнату прокрадывается дым. Мужской силуэт сползает по стене: лица не видно – только плечо, окровавленная рука с сигаретой на согнутом колене. Сигарета падает на пол и плавит ковролин.
Мужчина медленно поднимается, открывается дверь, и комната пустеет, словно из нее моментально вышел воздух: кажется, что все пространство заполняет кровавая темнота.
Уэйд подъезжает ко входу на кладбище. Припарковаться негде. Он частично перекрывает выезд с парковки, выходит из машины. Солнечно, безветренно, тепло: на освещенных участках обочины слякоть от тающего снега, а в тенях все мерзлое. Тишину иногда прерывает щебетанье воробьев из кустов возле изгороди. Уэйд поскальзывается, упирается в капот и смеется.
Со стороны дороги доносится звук сирены, Уэйд оборачивается и замирает: на аллею на большой скорости с заносом выезжает патрульный автомобиль. Уэйд с улыбкой достает сигарету и дожидается, пока тот подъедет. Полицейский кричит из открытого окна:
– Сэр, вас все разыскивают! Джеймс Кеннет убит!
– Что?!
– Только что передали по рации. Я видел, как вы проезжали, и решил вас догнать. С вами не могут связаться. Рация и мобильный не отвечают.
– А, черт! Поехали!
Уэйд садится в машину, заводит двигатель, с минуту буксует, выкручивает руль туда-сюда, матерится, но в конце концов выезжает на асфальт, забрызгивая грязью припаркованные машины, и, включив сирену, устремляется за патрульным автомобилем.
Одиночная камера без окна, грубые стены цвета асфальта, лампочка висит под самым потолком. На нарах сгорбившись сидит Майкл Люмино. Рубашка и пиджак в крови, лицо исцарапано, губы разбиты, руки грязные. Сначала открывается окошко в двери и чуть погодя – сама дверь. Майкл оборачивается. На пороге стоит надзиратель:
– Мистер Майкл Джулиан Сили-Люмино, напоминаю: у вас ровно час на встречу с адвокатом.
– Спасибо.
Надзиратель отступает. В камеру входит Файерс:
– Спасибо, Карберри. Ты очень любезен сегодня.
Дверь закрывается.
– У вас сложное имя, Майкл… Знатный род, что поделаешь, да? Но отец ваш, Джулиан Люмино, был в высшей степени благородным человеком и не добавлял к имени ничего лишнего. Дед ваш, Сэр Сили-Люмино, своим трудом и вовсе заслужил рыцарский титул. А вы присвоили их имена и думаете, это что-то значит?
– Это мое уважение к памяти предков.
– Отчасти да… Доля истины в этом есть. Даже искренности, я бы сказал… Что поделать, если у вас нет шанса проявить себя так же, как некогда ваши пращуры?
– Чего вы хотите?
– Я хочу сказать вам, что вы живете в кредит, который оформил еще ваш дед. У вашего отца хватило ума, трудолюбия и предприимчивости продлить срок кредита за пределы своей жизни, но вы растранжирили все.
– Но все-таки чего вы хотите?
– До поры вы оправдывали ожидания, но в последние несколько дней вы… позволили себе лишнего. Покусились на жизнь важного для меня человека, а сегодня не были сдержаны в разговоре с комиссаром полиции.
– В ближайшие дни он бы и сам обо всем догадался.
– Но не до встречи со мной. Вы знаете, что я больше всего ценю?
– Непредсказуемость.
– Правильно. Я ценю только непредсказуемость. Вы не должны при первой же опасности поддаваться инстинктам, то есть действовать предсказуемо. Непредсказуемость – залог успеха любого нового дела. А вы делу навредили. Я терпеть не могу, когда все идет по начертанию.
– Но при этом, как собака, грызете палку, которой вас ударили?
– Как грубо. Но вы правы, я с удовольствием загрызу вас.
– У вас нет выбора.
– Да. Но удовольствие-то я получить могу! Я, конечно, люблю непредсказуемость – так же, как золотоискатель любит золотые вкрапления в тоннах бессмысленной породы – но избавляться от породы тоже часть процесса. Иначе золото не добудешь. А уныние, как мы знаем, – грех. Часто попадается не золото, а уголь, ну и что? Не пропадать же добру. Поэтому гореть вам, дорогой мой Майкл Джулиан Сили-Люмино. Прямо сейчас.
У Майкла загорается один из рукавов пиджака – он достает сигарету, прикуривает от огня, покачиваясь, затягивается и широко улыбается, демонстрируя поредевшие зубы:
– Что ж… Я тоже с удовольствием буду ждать вас.
В черноте синеет двухэтажное здание судебно-медицинского морга. Тусклый голубой свет в окнах. Лампы в уличных фонарях мигают от ветра. Косые штрихи снега с дождем. Наледи на бордюрах.
К моргу идет высокий сутулый человек в белом костюме – его голова и плечи безостановочно вздрагивают. Одним движением руки он выбивает дверь. Заходит внутрь: крики, пара выстрелов, все затихает.
Через несколько минут открывается окно второго этажа, мужчина выбирается на подоконник, повисает на карнизе и спрыгивает к мусорным бакам, встает и, хромая, убегает за угол.
Металлические ворота распахиваются до упора и словно в замедленной съемке валятся на асфальт вместе с кусками бетона и кирпичей. Из клубов пыли и дыма выходит сутулый: его голова и правое плечо все так же дергаются, а через левое плечо лицом вверх переброшен голый труп с биркой на ноге.
Уэйд стоит возле разрушенного входа в морг и скучающе пинает туда-сюда кусок арматуры – тот глухо позвякивает. Пара полицейских подводят к нему хромого сотрудника морга.
– Это была сама смерть, комиссар.
– Он пьяный? Нет? Я видел записи. Какой-то псих вынес труп из морга. Кого он вынес, кстати?
– Неизвестный. Привезли сегодня. Убийство возле бара «Обскурус».
– Как же задолбали эти убийства… Каждый день, как в дешевом детективе… Хочу в отпуск…
– Это была сама смерть, комиссар!
– Господи боже мой! Ты головой ударился?! Смерть, блядь! А еще апостол Петр, – Уэйд указывает внутрь морга, – стоит сейчас вон там и машет нам рукой. Увезите его в больницу сейчас же!
– Живая смерть ходит по городу, разве не странно, комиссар?
Уэйд оборачивается к пролому – внутри во тьме стоит человек: очертания фигуры едва-едва выделяются, но при мигании света обретают яркий контур.
– Пришло время поговорить, комиссар.
Человек разворачивается и уходит в комнату с мигающей лампой. Уэйд несколько секунд раздумывает, сплевывает, вытирает губы тыльной стороной ладони, улыбается и заходит.
Сумрачный зал. Свет идет только от тихого камина. Слева от него стоит высокое кресло вороного цвета, а справа – небольшое вольтеровское. На столике между ними – пепельница и мягкий кожаный кисет с табаком. Тут же стоит бутылка хереса и два бокала из толстого хрусталя. Откуда-то тихо-тихо доносится музыка – скрипки.
Уэйд замирает на входе, капли пота стекают по лбу, он не может избавиться от ощущения дежавю. Пересиливая себя, делает шаг внутрь и замечает, что в правом кресле кто-то сидит. Уэйд осторожно подходит почти вплотную к сидящему и протягивает руку к его плечу.
Файерс достает трубку из внутреннего кармана и разглядывает ее.
– Мой адвокат Майкл Люмино был слишком откровенен с вами.
Уэйд, засмотревшись на огонь, отвечает с запозданием:
– Честно говоря, ничего особенного он не рассказал. Я примерно так и думал. Ну, детали и имена я не знал, конечно. Что-то позабавило, что-то расстроило, но в целом… Я надеюсь, вы с ним разобрались?
– Я обожаю предателей – они такие беззастенчивые и непосредственные. Трижды могут предать и потом так искренне покаяться, что даже будут прощены.
– То есть вы простили этого ублюдка?
– Я не верю в прощение. Я верю в месть. Единственное, что может меня осчастливить, – месть. Месть – это справедливость, равновесие.
Уэйд улыбается:
– Отчего же вы тогда такой грустный?
Файерс разражается хохотом.
– Так зачем это все?
– Преступление и наказание никогда не уравновешивают друг друга. Даже небольшая разбалансировка вызывает многократно-превосходящую реакцию. Рэй нарушает равновесие, Рэя убивают из мести – вроде бы все должно вернуться в прежнее состояние, правда? Но качели не остановить так быстро. Особенно если кто-то третий немного подтолкнет их… И вот, устраивается шоу в кинотеатре. Выглядит оно как ответ на убийство Рэя, а, по сути, становится объявлением войны всей системе, которую представляет Джек Инокс. Вроде бы идеальная комбинация. Остается подождать, пока они уничтожат друг друга, и занять их место.
– Друг друга? Они же вместе с Джеком угробили еще несколько сотен человек.
– Они не хотели убирать Джека так рано – его и остальных убил хаос, который они выпустили в кинотеатре. Вещество мутировало и вышло из-под контроля. Теперь они стали частью этой войны. Все стали ее частью.
– И все это только из-за этой отравы?
– А что вас удивляет? Ученые не сидят сложа руки – они изобрели такой хаос, который, боюсь, можно победить только еще большим хаосом. Теперь все предрешено. Войну не остановить. Как говорил Иисус, написанное должно сбыться. – Файерс берет кисет со столика и набивает трубку табаком.
– Почему это вещество не подействовало на меня?
– С чего вы решили, что оно не подействовало?
– Но у меня не было такого бреда, как…
– И потери памяти тоже не было?
– Нет…
– Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха.
– Вы пытаетесь меня разозлить?
– А вы можете встать у меня на пути?!
– Я?! Вы же только что говорили о равновесии, а чтобы уравновесить вас, даже сотни таких, как я, будет мало.
– Вам не кажется, что последнее время вокруг вас происходит слишком много смертей?
– Вокруг меня? – Уэйд усмехается. – Намекаете, что я причастен? Я полицейский. Будь я садовником, мы бы сейчас о неурожае хризантем говорили?
– Ваше шутовство выдает в вас одинокого человека.
– Выдает?! Да я один живу уже много лет! Ха-ха-ха! Каждая собака это знает.
– Вы боретесь за власть в городе?
– Я бы сказал, это мое хобби. Бессмысленное, как и любое другое.
– Я могу вам помочь.
– Да, кстати, вы не знаете, зачем Элла похитила Эвила?
– Элла Томпсон питает слабость к драматургии и спецэффектам. Но вы проигнорировали мое предложение.
– Боюсь, я не смогу с вами расплатиться. Чтобы уравновесить вашу помощь, мне придется пожертвовать всем, не правда ли?
– Вы знаете, ваше дело, а также дела Тони Инокса, Рэя Тассилиана, Конрада Кей Эвила уже лежат на столе военного прокурора. Когда он до них доберется, то быстро поймет, что внимание, которое вы уделяли этим расследованиям, да и ряду других в последние годы, какое-то слишком пассивное.
– Это всего лишь моя работа – быть в стороне от каждого дела.
– Да, конечно. Но все это очень подозрительно на фоне сегодняшних событий. Я думаю, он захочет с вами побеседовать. А предварительно отправит группу с обыском к вам домой.
– И что он там найдет?
– Вещество, которым вы отравлены, не только нарушает работу памяти – оно срывает внутренние барьеры. С чего это вдруг комиссар полиции увлекается проституткой? А еще ему снятся жуткие кошмары. И в это же самое время в городе орудует маньяк…
– Вы все дерьмо последних лет хотите на меня повесить?
– Отказываясь от моей помощи, вы подписываете себе приговор. Вы же можете получить все. Вы сейчас на краю – еще немного и…
– Вы сами сказали, эту войну не остановить. И, как говорил Иисус, написанное должно сбыться.
– Господи, написанное… Вам не тошно от предсказуемости?
– Разве любовь предсказуема?
– Какая любовь?! К этой проститутке?! Вы серьезно? Ха-ха-ха…
– Любовь удержит на краю даже, когда по логике, расчетам и всем законам ты должен лететь в пропасть.
– …Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…
Ангар с серыми металлическими стенами. В центре – полуголый Эвил сидит на электрическом стуле: руки, ноги и голова зафиксированы толстыми кожаными ремнями, лицо и торс затянуты запотевшей стретч-пленкой. В воздухе висит едва различимая дымка. Пахнет миндалем и чем-то горелым. От краев ангара ползет туман, во вспышках света похожий на грозовые облака. Элла подходит к стулу, и Эвил, заметив движение, принимается громко дышать через прогрызенное отверстие.
– Зачем эта театральщина? Вы бы еще какую-нибудь органную музыку включили. – За спиной Эллы стоит Файерс. Трость, черный костюм в тонкую частую светло-серую полоску. – Неужели нельзя без всего этого?
– Все это только для того, чтобы показать наши возможности. Показать, что мы все контролируем и что мы готовы с вами договариваться.
– Вы слишком самоуверенны и слишком много придумываете. О чем мне с вами договариваться? И зачем вы притащили сюда это? – Он кивает на Эвила.
– Это демонстрация нашего контроля.
– А кто это? Нет, правда, кто это?
– Мэр Конрад Кей Эвил.
– Да? – Файерс усмехается. – Правда? А зачем он здесь?
– Я хочу показать вам, что мы контролируем город. У нас внушительные ресурсы. Мы не хотим быть вашими врагами.
– Откуда у вас эта тяга к представлениям? Разве нельзя просто обсудить дела при встрече?.. На переговорах в офисе? В ресторане за ужином в конце концов?
– Демонстрация всегда лучше.
– Да? А мне кажется, что этой театральщиной вы хотите скрыть от меня свою слабость и страх. Ваш страх и страх ваших боссов.
– Теперь у меня нет боссов. Я представляю себя сама.
– Вы переусердствовали с этим туманом… Я словно в постановке Шекспира. Вот-вот появится тень отца Гамлета… Хотели театр? Пожалуйста!
Из дальнего угла ангара не спеша выходит высокий сутулый белолицый человек в грязном белом костюме. Плечи и голова дергаются. Слышно, как щелкают его суставы и шейные позвонки. На плече он держит обнаженный труп – голова, ноги и руки трупа дергаются в такт его движениям. Подойдя к ним, человек улыбается, демонстрируя черные редкие зубы, и бросает тело под ноги Эвилу, а тот, не видя ничего, все так же громко дышит: лоскуты пленки у его рта вздрагивают и трепещут вместе с затяжными сиплыми выдохами и вдохами.
– Что это? Зачем он это принес?
– Тоже своего рода демонстрация. Вы ведь сами выбрали такую форму переговоров. Встретились бы за ланчем, и я бы просто сказал «Нет». И никаких хлопот. А так… Столько усилий! Столько смертей! Еще и вынудили меня говорить с вами на… этом визуальном языке. Надеюсь, вы знаете, что контроль – верный путь потерять голову?
– Я вас не понимаю.
– Контроль обманчиво упрощает жизнь. Контроль упрощает сложное. – Файерс медленно шагает вокруг Эллы, постепенно приближаясь к ней. Элла поворачивается вслед за ним. – Незнание или недоработку еще можно понять, но я терпеть не могу упрощателей – они сознательно опускают сложное на свой уровень, сознательно обедняют сложное ради иллюзии контроля. – Голос Файерса меняется, словно кто-то выкручивает автотюн. – А я терпеть не могу, когда меня обедняют! ОБВОРОВЫВАЮТ МЕНЯ! МЕНЯ!
– Я…
– Вы до сих пор не смогли уловить в моих словах ничего! НИЧЕГО! Как же вы после этого можете что-то контролировать?
– Я…
Файерс, проходя мимо стула, касается спинки и улыбаясь перетирает пыль между пальцами, наклоняется к Эвилу и что-то шепчет ему на ухо: Эвил в ответ кричит и обессиленно пытается вырваться. Файерс выпрямляется, улыбается и скучающе произносит:
– Каждая ситуация обладает таким безумным количеством деталей, не замечая которых вы лишаете себя полной картины… – Миндальный запах уже ощущается горьковатым привкусом во рту. – А тот, кто не пытается постичь все детали, не может понять, что все контролировать не-воз-мож-но…
– Я лишь хотела продемонстрировать вам, что мы обладаем серьезными ресурсами, чтобы в будущем…
– Вы? Обладаете ресурсами? Какими? Теми, которые я продал вашему партнеру? И вы пытаетесь мои ресурсы выдать за свои? Или вы выдаете за свои ресурсы способность убивать и издеваться над умалишенными?
– Но…
– Ваша глупость бесконечна.
– Но…
– Бесконечна…
– Да черт возьми, я ведь сама к вам пришла! Я могу быть вам полезной!
Эвил кричит – Элла переводит взгляд на него и обратно, но Файерса уже нет.
Нет.
Рядом стоит белолицый все с той же улыбкой. В черных провалах глаз мерцают зеленоватые блики в ответ бешеным стробам. Эвил переходит на писк – лоскуты пленки все так же трепещут у его рта.
Белолицый безостановочно дергает головой – шейные позвонки щелкают так, что Элле кажется, будто это щелкают ее собственные позвонки.
Позвонки.
Она слышит шорох снизу, поворачивается и видит, что труп у ног Эвила шевелится. Она пытается шагнуть назад, но падает и оказывается лицом к лицу с мертвецом. Она узнает Винни, приоткрывает рот, закатывает глаза и замирает.
Медленное отдаление от лица Эллы открывает растекающуюся по полу кровь… Появляется разодранная кровоточащая шея, из которой торчит бледно-розовая кость позвоночника. Черные ботинки и бело-серые заляпанные кровью брюки. Железные ножки стула. Голые ступни, щиколотки и изодранные колени Эвила. Намокшие от крови ремни. Впившиеся в подлокотник пальцы Эвила и рядом – огромная рука с длинными влажными бликующими когтистыми пальцами. По замотанному пленкой торсу Эвила стекают струйки крови. Насквозь промокший пиджак белолицего уже не белый, а темно-бурый. Туман подобрался почти вплотную. Затянутое пленкой лицо Эвила покрыто красными подтеками – он все так же часто дышит, и с его выдохами красные брызги летят в сторону белолицего, который правой рукой крепко держит безголовое подрагивающее тело Эллы: из шеи редкими, уже затухающими волнами пробивается кровь.
Отдаление замирает в тот миг, когда почти достигает подбородка белолицего.
– Что он тебе сказал на ухо? – голос тихий, тягучий, почти шепот.
Колени Эвила трясутся.
– Что он сказал?
Эвил с хрипом выкрикивает по одному слову:
– СЕЙЧАС! ТЫ! РАЗВЛЕЧЕШЬ! НАС!
Белолицый исчезает. Безголовый труп падает. С нескольких сторон включаются прожекторы. Под потолком загорается и взрывается надпись «Стрим».
СЕЙЧАС!
ТЫ!
РАЗВЛЕЧЕШЬ!
НАС!
СЕЙЧАС!
ТЫ!
РАЗВЛЕЧЕШЬ!
НАС!
СЕЙЧАС!
ТЫ!
РАЗВЛЕЧЕШЬ!
НАС!
Поздний вечер. Мороз. Скользко. Шатаясь, не помня себя, Уэйд бредет по улице. Ветер терзает незастегнутое пальто. Он иногда хватается за стены, чтобы не упасть. Все изображение вокруг него размыто. Он настолько пьян, что его целеустремленности покоряется все: машины пропускают, прохожие шарахаются, фонари освещают нужную дорогу.
Он встречает ее там, где договорились. Видит ее смутно, в расфокусе. Всю дорогу в такси они молчат.
Доезжают до какого-то ресторана. В тепле после мороза он пьянеет еще сильнее. Заказывают что-то. Сквозь далекие звуки он слышит, как она задает вопросы, как он отвечает, как она несколько раз ядовито потешается над его видом. Он поднимает голову. Фокусирует взгляд. Слушает, как она говорит ему что-то неприятное. Понимает, что его очередь говорить, и отвечает на тот вопрос, который она не задавала. Она испуганно смотрит на него.
Его тошнит. Он встает и уходит. В туалете его рвет так, будто все естество стремится покинуть тело. Пару раз припадает к крану и выблевывает мутную воду. Слегка трезвеет, умывается, полощет рот, нюхает дыхание, морщится, приглаживает волосы, осматривается и, шатаясь, возвращается за столик.
Она говорит, что уже поздно и что-то еще. Он синхронно соглашается с каждой ее фразой. Они выходят на улицу.
Их такси сопровождают вихри летящего снега. Бессчетные фонари трепещут в окнах соседних автомобилей.
Темная, плохо освещенная комната, высокий мансардный потолок. На полу мусор, разбитая бутылка, упавший стул. Женская и мужская фигуры на фоне окна во всю стену.
– Ударь! Ну! Ударь! Давай же! Ты сдал меня, ублюдок! Поэтому бей! Будь мужиком! Ну что же ты?! ДАВАЙ!
Мужчина отвешивает женщине тяжелые, гулкие пощечины.
Удар. Смех. Удар. Всхлипы.
Удар. «
Так продолжается минуту? Две? Десять? Час?
Ее лицо в кровоподтеках и слезах, красное, опухшее. Она все еще смеется, но почти беззвучно. Поднимает трясущуюся руку.
Пистолет.
Выстрел.
Дым еще не рассеялся. Звук еще отражается от стен. На его левом ухе кровь.
Вытекает тихим ручейком.
Опаленные волосы. Обожженная щека. Запах пороха. Пулевое отверстие в окне.
Она подходит вплотную. Взгляды сцепились. Приглаживает его взмокшие волосы. Он ощущает только горячий ручеек крови на шее. Она прижимается к нему. Он вдыхает запах ее волос. Тонет в ее поцелуе. Она выталкивает его из окна. Он замирает в окружении сотен переливающихся осколков, как во сне.
Дорогой ресторан. Изображение следует за усталым мужским закадровым голосом.
Бармен не знал, как правильно делать мохито. Я попросил принести мяту, сироп, лайм, содовую, ром и лед. Теперь несколько человек наблюдают, как я смешиваю ингредиенты и пью. Тоже мне, Гранд-отель…
– Что ты делаешь?
Она приходит, как всегда, внезапно и, как всегда, приковывает к себе все взгляды.
– Да вот, они не знали, как делать мохито, а я их научил.
– Я тоже хочу!
Я делаю ей порцию и прошу принести еще мяты и содовой.
– Господи, как вкусно! Как ты догадался заказать?
– Очень захотелось мохито.
– Какое счастье выпить мохито в такую ночь!
– У тебя очередной мальчик?
– Что за тон? Ты опять напился?
Сегодня. От нее пахнет теплыми ночными цветами. Она, задумчиво улыбаясь, смотрит на какого-то лысого мужика за столиком напротив. Вероятно, очередной ее «друг», а, может, напоминает ей какого-то друга. Она постоянно рассказывает про них. Я давно перестал слушать. Как жужжание комара.
– Я хочу танцевать. Почему ты не танцуешь? Ты такой скучный!
Она звезда здесь, а я… В здешней тусовке таких, как я, называют «старфакерами». Я давно сознательно принял эти правила игры и никогда не мог даже подумать о том, что может быть иначе. Мы просто используем друг друга. Вчера вечером она сказала мне, что я тяну на семь балов из десяти. Смотри-ка, не так уж и плох. Я. Почти уверен, что вряд ли она про меня кому-то будет рассказывать так же восторженно, как мне – про всех этих мальчиков. Кстати, она же их считает. Я у нее сорок третий. Или сорок второй? Матфей говорил, что прелюбодействуешь, даже когда смотришь с вожделением, поэтому, Господи, сколько же у нее их было тогда, если считать этого лысого ублюдка напротив?! Она расставляет их по номерам, словно коллекционирует. Или они. Ее. Непрерывная смена настроения вызывает у меня морскую болезнь. Вчера во время маникюра она прислала мне фотку накрашенных ногтей и сопроводила ее фразой «Я тебя люблю». А сегодня утром сообщила, что ей нравится со мной засыпать, но не нравится со мной просыпаться. Я снова решил, что с меня хватит. Усиливая предыдущую волну, она добавила «Ты странный». Я ответил: «Наверное поэтому ты все еще со мной» и ушел. На выходе из отеля меня поймал консьерж и настойчиво посоветовал отдохнуть, так как у меня слишком усталый вид. Скорее всего, она ему позвонила, пока я спускался в лифте. Я принял у него ключ от номера с покорностью фаталиста. А ночью, как обычно, оказался здесь, потому что она всегда приходит потанцевать перед сном. Сейчас она двигается под латино. Мысли и воспоминания, как лед в бокале: растворяются, затуманиваются и иногда хаотично всплывают, перестукиваются и клокочут в голове… Господи, ну как же я мог в это вляпаться?! Я сорок третий… Похоже, я все-таки один из них… Один из мальчиков? Ха-ха-ха! О да… Но это пока…
– Что ты сказал?
Она вспотела от танца, ее кожа искрится, словно леденец.
– Ничего. Я иду спать.
– Я с тобой!
Ты наклоняешься над раковиной, подставляешь голову под холодную воду и стоишь так очень долго. Ты не спишь уже какой, четвертый день? Пятый? Босиком на кафеле – пальцев на ногах не чувствуешь, но руки от холодной воды будто горят огнем. Сигаретный дым тянется за угол. Сквозняк студеный, пронизывающий.
Ты поднимаешь голову и смотришь в зеркало. Бледное лицо, почти черные синяки под глазами, расширенные зрачки и налитые кровью сосуды в белках. Приглаживаешь мокрые волосы, выжимая ледяную воду на спину, – она стекает по пояснице, ягодицам и ногам.
Снова наклоняешься и подставляешь голову под обжигающе ледяную воду.
Тебе снится город. Ты стоишь на крыше небоскреба и наблюдаешь в бинокль улицы, наполненные людьми с затянутыми пленкой лицами. Они слепо бредут, не разбирая дороги, наталкиваясь друг на друга. Падают, встают и упрямо идут дальше. Рядом кто-то мерзко смеется. Ты оборачиваешься, но не видишь ничего из-за слепящего заката. Где-то за спиной высоко вдалеке уже зажигаются первые звезды.
Звезды.
Ты захлебываешься в переполненной раковине и падаешь на бешено-пульсирующий от потока воды кафель. В зеркале медленно тонет во тьме мое бледное лицо.
Город с высоты птичьего полета. Кварталы, кварталы… От многих домов идет дым. Где-то верещат сигнализации, слышны далекие отдельные выстрелы, автоматные очереди, взрывы. Один из небоскребов горит. Ракеты, как иглы, снуют между зданиями, протягивая длинные дымовые нити до взрывов. Пыль не оседает, скрывая разрушения. По одной из улиц движется колонна танков, проезжая напролом по машинам, кускам бетона, поваленным деревьям и трупам. Одна из дымовых нитей дотягивается до первого танка, и взрыв останавливает его. Вторая нить останавливает последний танк. Беспомощные хаотичные выстрелы, раскаты пулемета – все звуки стираются грохотом обрушения зданий: дым, пыль и кирпичи с бетоном погребают всю колонну. Где-то вверху с ревом пролетают самолеты, сбрасывая бомбы…
– Ты опять какую-то хрень в интернете смотришь, что ли?
– Да тут…
– Ну сколько можно, а? Ничего позитивного – сплошные убийства и чернуха. Кому это интересно?
– Да там… Там мэра нашего только что посадили на электрический стул, прикинь! В городе военное положение, танки, вертолеты!
– Да и хрен бы с ним! Я бы их всех пересажала! Достали – сил нет!
– Да похоже там все по-настоящему, в прямом эфире, прикинь! Только что такое показывали! Сейчас тебе покажу…
– А что там?
– Помнишь того бледного придурка, который недавно был… Ну, устроил бойню и по телеку обращался ко всем. Там еще в том районе паника была, толпа, много людей погибло…
– А, да… Что-то припоминаю. И что, его не поймали?
– Да похоже, что нет. Вот только что был стрим с мэром на электрическом стуле и этим бледным, а потом резко врубили новости – говорят, в городе начались бои. В Сити армия вошла. Ну, где ты недалеко работаешь.
– В Брайтон, что ли?
– Не-ет, они дотуда еще не дошли. Они сейчас на Мэйне, в районе Джипси-бара.
– А, понятно. Орки там еще не бегают?
– Нет пока, но ты посмотри, что сейчас было с нашим мэром и этим бледным! Вот!
– Подожди! Давай чего-нибудь закажем сначала.
– А, ну да, давай.
– Ты что будешь? Китайскую снова?
– А можно нормального мяса заказать?
– Какого?
– Ну, жареного мяса. Я хочу в кои-то веки поесть жареного мяса.
– Стейк, что ли?
– Да какой к черту стейк? Можно без вот этого всего? Без степеней прожарки, без замеров температуры и без брокколи с этой гребаной спаржей?
– Кебаб?
– Хотя бы кебаб! Но лучше отбивную. Жирную свиную без гарнира.
– Да где я тебе ее закажу? Нет такого! Ну, кебабы есть. Жаркое.
– Да ну что за хрень?
– Хватит уже нервничать.
– Хорошо, закажи кебаб хотя бы.
– Куриный?
– Из баранины!
– Ну хорошо. Я буду боул, как в прошлый раз!
– Да заказывай уже!
– А пить что будем?
– Ну, вино…
– Какое?
– Сейчас какое-нибудь подберу… О, кто-то звонит…
– Да не бери ты трубку! Пятница вечер. Ну кто нормальный в это время будет звонить?
– Определяется как «Оповещение».
– Знаем мы, какое это оповещение. Ваш счет под угрозой, сообщите код. Ага. Все, я заказала.
– Молодец. О, снова звонят!
– Доставка звонит. Алло! Да, да. Да, все правильно. Как нет?.. Баранины нет.
– Твою мать! А что есть?
– А что есть?.. Куриный.
– Хорошо, давай куриный. Большой.
– Да, большой куриный. Да, острый соус нужен. Во сколько? А что так долго? Ну, хорошо. Салфетки и приборы не надо. Окей, спасибо… Через час привезут.
– А что так долго?
– На, перезвони и спроси.
– Я вино пошел доставать.
– О, мне звонят насчет боула. Да, алло! Как? А, да, с креветками. Нет, палочки положите, а приборы не надо. Тридцать минут? Отлично!
– Ты сиру будешь?
– А какое мы в прошлый раз пили?
– Того уже нет.
– Ну, давай какое-нибудь хорошее.
– Ладно… Так… Давай сегодня пинотаж или зин.
– Нет, зин не хочу, у меня голова от него болит.
– Хорошо, давай пинотаж. В холодильник поставлю пока.
– Достань там заодно соевый соус.
– Достал. Ну, ты будешь смотреть? Включать?
– Ну, включай.
В комнате сильно накурено. Сумрак в углах, словно прячется от пыльных задымленных солнечных полос, косо тянущихся от окна до стены. Все краски охристо-черные.
Она спит. Я дотрагиваюсь до ее волос – они кажутся корично-шафрановыми. Встаю, моя тень упирается в стену и касается картины с изображением женщины-вампира. Красные волосы развеваются. Мертвые глаза. Ухмылка. Еле заметные клыки…
Смотрю на нее долго и не замечаю, как пепел падает на ногу. Дергаюсь, тихо матерюсь и иду к окну.
Всматриваюсь в улицу, щурюсь, затягиваюсь уже почти фильтром и давлю бычок в пепельнице.
Возвращаюсь.
Сажусь рядом. Глажу ее по волосам и целую за ухом. Она еле слышно вздыхает и переворачивается, оголяя спину. Откуда-то тихо льется музыка. Саксофон. Пьянящий, надрывный.
Она снова вздыхает. Я достаю из кармана пачку сигарет, вытаскиваю одну зубами и закуриваю. Пачку бросаю на пол. Глубоко затягиваюсь. Глажу ее по волосам и почти беззвучно произношу: «Все хорошо».
Еще раз затягиваюсь. Смотрю в окно. Улыбаюсь.
Дым обволакивает нас. У меня слезятся глаза.
Рыжий блик пробегает по лезвию.
Она не вскрикивает. Она на миг открывает сонные глаза, когда нож с хрустом проворачивается у нее под лопаткой.
Из-под рукояти течет кровь.
Простыня быстро пропитывается красным.
С трудом затягиваюсь.
Руки трясутся.
Сигарета падает на простыню и шипит.
Пытаюсь поднять пачку – руки не слушаются, сигареты рассыпаются, но все-таки удается ухватить одну…
Через тысячу чирканий зажигалкой и всхлипов закуриваю.
Глубоко… надолго… с закрытыми глазами… затягиваюсь.
Покачиваюсь…
Кровь с простыни капает на пол…
Я съеживаюсь на секунду, замираю, вздрагиваю, выпрямляюсь и спокойно открываю глаза.
Она так же лежит спиной ко мне.
Нож.
Волосы спутаны и пропитаны кровью.
Красная простыня.
Провожу ладонью по волосам и целую за ухом. Откуда-то тихо льется музыка. Саксофон. Пьянящий, надрывный.
Тушу сигарету.
Вынимаю нож.
Она шевелится. Неужели и сейчас не попал в сердце?
Чистой рукой поднимаю с пола следующую сигарету.
Закуривая, рассматриваю кровь на лезвии.
Улыбаюсь.
Слезы стынут в глазах.
Встаю, подхожу к телефону.
Секунда нерешительности.
Набираю службу спасения.
На столике лежит синий флаер с крупным слоганом «Заезд и выезд в любое удобное для вас время».
Из затемнения.
Средний план медленно переходит в крупный.
Замотанный в стретч-пленку человек. Голова стянута толстым кожаным ремнем, лицо едва угадывается. Видно кровоподтеки, синяки, пластину и тусклый красный глаз. Эвил. На протяжении всей сцены пытается прогрызть пленку, у него с трудом проявляется мимика, иногда по пленке внутри и снаружи стекают капли пота.
Голос Эллы вне поля зрения.
– Ты мне так больше нравишься. Маска скрывает другую маску… Мы прямо как на интервью. Сейчас я тебя буду выводить на чистую воду каверзными вопросами. Ах нет, ты ведь не можешь говорить. Ха-ха-ха!..
Ну-ну, не надо нервничать. Я ведь и так знаю, что ты можешь сказать. С тех пор как тебе подпортили личико, ты не завел не то что интрижку, а даже шлюху не снял… Даже со мной ни разу не флиртовал! А уж как я старалась! Я даже сейчас стараюсь, только жаль, ты не видишь…
Знаешь, я хочу тебя еще больше расстроить. Все это происходит с тобой именно потому, что весь мир ополчился против тебя! Именно потому, что ты неудачник! Ведь первый твой выход не удался! Ха-ха-ха. А сейчас мы записываем второй – прямо перед оглушительной премьерой. У тебя главная роль! Все станут твоими фанатами, как тогда, в кинотеатре, помнишь? Сегодня нам уже никто не помешает. Никто.
Эвил прогрызает пленку.
Затемнение.
Слышно, как Эвил отплевывается, ревет и кашляет. Одновременно громче прежнего звучит спокойный голос Эллы:
– Все только начинается… Ха-ха-ха… Но не для тебя.
Пасмурно. Срывается снег, но ветра нет. Не очень холодно. Фил сидит на веранде своего дома и пьет горячий чай. У его ног лежит Джек. Подъезжает полицейская машина. Выходит Уэйд – волосы слегка в беспорядке, небритый, зеленый шарф, тяжелое серое пальто. Он открывает багажник, достает ящик и поднимается на веранду. Джек не обращает на него внимания.
– Здорóво, Фил! – Уэйд с грохотом ставит ящик на пол. – Вот, как обещал! Двенадцать бутылок двенадцатилетнего виски! Односолодовый и вся эта ирландская хрень в придачу! Виски я терпеть не могу, но в магазине сказали, что это лучший из того, что у них есть.
– Здорóво. В следующий раз ром привези.
– А че ты сразу не сказал-то? Я бы тебе сейчас ром привез.
– В следующий раз привезешь.
– Ты не охренел столько пить?
– Нет. Ты же в следующий раз объявишься опять лет через пять. Мне как раз хватит.
– Жизнь, Фил, меня закрутила. Очень сильно закрутила. С этой работой я…
– Совсем забыл друзей.
– Да…
Уэйд садится на лавку рядом с Филом, достает сигарету и пытается закурить.
– Здесь курить нельзя.
– Твою мать, мы же на улице!
– Ева не любила курево.
– Но мы же на улице!
– Мы на веранде. Провоняет все.
– Слушай, да ты псих же! Столько лет прошло. Я ведь не выдержу без курева. Ну, хоть одну?
– Нет.
– Я думал, мы друзья.
– У меня только один друг.
– А чего он такой тихий сегодня? В прошлый раз готов был мне глотку перегрызть.
– Он, как и я, уважает честных людей.
– О-о… Какие вы нежные. Может, выпьем тогда? А то прохладно, курить нельзя. Что еще делать-то?
– Пойду принесу стаканы.
Фил встает. Уэйд кричит ему вдогонку:
– А, может, внутри? Прохладно же.
– Джек гуляет. – Фил заходит в дом.
– Да он же просто лежит! Он же… Тьфу ты! – Уэйд достает сигарету. Джек рычит. – Да блядь, дайте хоть понюхать! – Проводит сигаретой под носом. – Сил с вами нет никаких. У нас даже в камерах дают курить. Иногда.
Фил возвращается со стаканами и тарелкой с хлебом, ставит на стол и снова уходит.
– Вот же, никогда никуда не торопится. Все, как раньше. Словно опять в сонное царство попал. – Уэйд уходит к машине, облокачивается на нее и закуривает.
Снег перестает, через прогалины в небе выглядывает солнце и окрашивает деревья в имбирно-красный цвет…
Минут через десять выходит Фил с дымящейся сковородой и тарелкой овощей. Уэйд выбрасывает вторую сигарету за машину, семенит на веранду и на ходу кричит:
– Да ты прямо уют организовал!
– Не люблю пить на голодный желудок. Доставай что ты там принес.
Уэйд вынимает бутылку из ящика, откупоривает и разливает виски по стаканам. Садится.
– Руки чистые? За углом все еще есть умывальник.
Уэйд качает головой, встает и уходит за угол. Через минуту возвращается умытый, посвежевший, с приглаженными, немного влажными волосами. Показывает руки Филу и садится:
– Вот же она выдрессировала тебя.
– Что плохого в том, чтобы поесть нормальную еду чистыми руками?
– Ничего.
– Если хочешь нажраться, то езжай в бар.
– Ну хорош уже, ладно? Давай поедим – черт с ней с выпивкой. Я обожаю жареные колбаски! С яичницей!
Фил осторожно перекладывает из сковороды треть на бумажную тарелку и ставит на пол перед Джеком. Джек встает и принимается есть. Уэйд улыбается. Фил раскладывает по двум тарелкам оставшуюся яичницу и колбаски, берет хлеб и неспешно ест. Уэйд повторяет все действия за ним, но не выдерживает и берет стакан:
– Давай выпьем, Фил. За тебя!
– За Еву. Первый тост всегда за Еву.
– Хорошо.
– Не чокаясь.
– Хорошо. Ева, за тебя! Ты была отличной женой! Так выдрессировала мужика и собаку, что хоть в цирке выступай! – Уэйд выпивает полностью свою порцию, а Фил – свою.
– Знаешь, Фил, я ведь тоже, похоже, влюбился. – Уэйд хватает хлеб и откусывает почти половину.
– Да?
– Да, в проститутку одну, стриптизершу.
– Нет, ты не влюбился.
– Вот что ты за человек, а? Что ни скажет – все поперек!
– Когда любишь женщину, то не называешь ее проституткой, потому что идеальнее любимой женщины нет на свете.
– Я же не в переносном смысле! Она работает проституткой и еще стриптизершей. У нее работа такая, понимаешь?
– Все равно. Это неуважение.
– Какое, к черту, неуважение? Каждый где-то работает. Твоя жена ведь тоже в тебя когда-то влюбилась. Она же не стыдилась, что влюбилась в кладбищенского сторожа или кем ты там был до сторожа? Звездочетом?
– Астрофизиком.
– Вот я и говорю!
– Мы полюбили друг друга еще когда в школе учились.
– А, ну да… Кому я это рассказываю?.. В прошлом веке?..
– Да.
– Окей. Она же не стыдилась тебя, когда ты устроился сюда? Вот так и я не стыжусь своей за то, чем она занимается.
– Дело не в этом. Дело в том, что ты назвал ее проституткой. Если бы ты сказал, что влюбился в самую красивую женщину на свете, то тогда я бы поверил. А у тебя интрижка, и ты комплексуешь из-за того, что она трахается с кем-то за деньги.
– Блядь, вот ты нудный… Можешь же настроение обосрать. – Уэйд наливает еще виски. – За тебя теперь можно?
– Да.
– За лучшего психоаналитика на этом кладбище! – Чокается с Филом. Отпивает половину и принимается молча есть. Фил отпивает столько же.
– Обиделся, что ли?
– Да.
– На правду не обижаются.
– Еще как обижаются.
– Я не хотел тебя обидеть, Тео.
– Откуда ты, черт возьми, знаешь?! Может, это самая красивая проститутка на свете! Да это, блядь, так и есть! Ты же слова не даешь сказать!
– Хорошо, извини.
– Ладно. – Уэйд выпивает остаток виски.
– Так что тебя тревожит?
– С чего ты взял, что меня что-то тревожит?
– Если бы не тревожило, то у тебя было бы свидание с ней, а не со старым сторожем и его собакой на кладбище.
– Да уж… Ну ты и… – Уэйд задумывается. – Мне иногда кажется, что вся моя работа – это наблюдать и успевать уворачиваться. Мы ничего не решаем, ни на что не влияем. Люди как убивали друг друга, так и будут убивать… Мы просто иногда кого-то ловим, кого-то сажаем, иногда кто-то из нас получает сопутствующий ущерб… Но все мы словно… Словно серфингисты на громадной штормовой волне, которая вот-вот обрушится на берег… А я еще как раз поймал… сопутствующий ущерб. Стоял на обочине, никого не трогал, а она влетела в меня. Чуть нас обоих не угробила. Горела в машине своей, а я ее вытащил. Если бы не я, то машина взорвалась бы вместе с ней. А на следующий день она пришла ко мне в офис, и я пропал. И она пропала тоже, иначе не поехала бы со мной, понимаешь?
– И что тебя тревожит?
– У меня такое чувство, что мы все равно летим в пропасть, и то, что я ее вытащил, ничего не значит… Особенно для нее. Она ведет себя так, словно так и надо…
– А ты хочешь, чтобы она тебя благодарила?
– Да пошел ты в жопу! Вообще больше ничего тебе не скажу! – Уэйд добавляет виски себе и Филу, отворачивается и немного отпивает.
– Тео, я понимаю, о чем ты говоришь…
– Вот только не надо мне сейчас рассказывать очередную поучительную историю из твоей жизни! Сыт я всеми твоими историями! Насрать мне на них! Понял? НАСРАТЬ!
– Я лишь хотел сказать, что ты ни хрена ничего не можешь с этим поделать. У меня нет никакой чертовой истории, которая может тебе помочь! Меня моя волна уже давно разбила о берег. И какого-то хрена она не убила меня вместе с женой. Да, твою мать! Да! Всему придет конец! Всему на этом гребаном свете придет конец! Но это не причина не наслаждаться жизнью! Это не причина не любить! Это не причина не тратить оставшееся время на любовь! А на что, блядь, еще тратить время, я тебя спрашиваю?! На что еще?! Уж точно не на разговоры с таким старым мудаком, как я!
Уэйд отворачивается, чтобы не показать увлажнившиеся глаза, и через силу допивает виски.
– Впрочем… Тут, конечно… Ева ведь у меня не была проституткой.
Уэйд прыскает остатками виски и хохочет. Фил хохочет вместе с ним. Джек бегает вокруг них и заливисто лает.
Детектив полиции, 45 лет
Последствия меня волнуют меньше всего, потому что я живу один и отвечаю только за себя. А за свои поступки я научился отвечать давно – это не так уж и сложно: нужно пару раз попасть в идиотскую ситуацию и не найти виноватых, кроме себя.
Чеховские пьесы сродни поэзии: ни одного лишнего слова, ни одной лишней детали, словно высечены в мраморе.
Я был женат и был счастлив, а жена была несчастна, поэтому и ушла. Я не знаю, что здесь можно еще рассказать, потому что там много личного, много всяких деталей, которые сплелись в большой запутанный клубок. Вначале жизнь казалась счастьем. Наверное, я ее уже не люблю… или… ну, это сложно назвать любовью… хотя боль осталась.
Я почти не пью. Только пиво. Особенно когда выдался тяжелый день, а в полиции таких дней большинство.
Полицейских за людей не считают. Ты можешь надеть форму, и тебя перестают замечать и узнавать. Твой одноклассник смотрит на тебя в упор и не узнаёт. У кого-то возникает страх, у кого-то – страх вперемешку с агрессивной наглостью. При таком отношении к себе ты постепенно тоже перестаешь их всех считать за людей – это замкнутый круг.
Я был на стажировке в Англии, а там полицейские всем говорят «Спасибо» и «Извините», уступают дорогу, помогают найти путь к какому-нибудь Вестминстеру или гребаному Ватерлоо. Даже я – самый начитанный на нашем курсе (моя мать преподавала литературу в школе) – считал и считаю до сих пор их всех гомиками.
Выбора у меня не было: мой отец, мой дед, мой прадед были полицейскими.
Мне жаль, что я читал Диккенса, мне жаль, что я читал Гомера, мне жаль, что я читал Золя и всех остальных писателей – в моей работе все они только мешают.
Реальность гораздо быстрее, чем все твои попытки скрыться от нее с помощью выпивки, наркотиков, ставок и воровства машин. Она тебя все равно нагонит. Полицейский и есть реальность. Именно поэтому они все нас боятся и все ненавидят нас. Я бы соврал, если бы сказал, что переживаю из-за этого. Как может дождь переживать о том, что какой-то олух ненавидит дождь?
Я давно в детективах, потому что не привык целовать задницы. А чтобы прорваться выше, надо целовать задницы с утра и до Рождества. И так каждый год до пенсии.
Мне нравится театр. Наверное, поэтому я люблю работать под прикрытием. Я даже ходил на курсы – это мне здорово помогло, потому что система – великая вещь.
Только те, кому ты доверяешь, могут сделать тебе по-настоящему больно. Как в боксе: если открылся, получишь в челюсть.
Люди привыкли идти за теми, кто хорошо говорит, но сейчас слишком много тех, кто хорошо говорит. Они достали своими разговорами. Куда ни глянь – всем постоянно нужно о чем-то поговорить, что-то обсудить, взять трехчасовое интервью или краткий комментарий. Из-за этого теряется суть. Нет ничего хуже мнения о событиях, споров, дискуссий, озвучивания слухов, точек зрения, оценок специалистов, исследования деталей, предысторий, биографических справок – все это раздробляет и заслоняет причину самого разговора. Мне неинтересно мнение затрапезного спикера. Мне насрать на логику событий. Дайте мне ощутить собственный ужас, чистый ужас, без примесей, без разъясняющих все сопутствующих деталей и без навязанного разжевывания. Чистый, первородный ужас. Я не хочу сразу его рационализировать, раскладывать по полочкам и давать ему определение. Дайте мне почувствовать ужас. Мой ужас! УЖАС! И пережить его самому, без вашей помощи, без армии профессионалов по любым вопросам. Я ненавижу вас всех, вы отбираете у меня мои собственные чувства, вы забираете у меня шанс прочувствовать кошмар, вы девальвируете его своими словами и заставляете относиться к нему как к очередной новости. Я не хочу завтра больше никаких новостей и ваших комментариев! Дайте мне шанс ощутить себя человеком, а не зомбированным млекопитающим, которому насрать на убийства, теракты, трупы, войну, взрывы, разрушения. Я не хочу относиться к ним как к нормальному положению вещей. Я не хочу думать, что кошмары случаются, и забывать об этом завтра, когда по дороге на работу зайду в «Борд» за чашкой гребанного латте с кокосовым сиропом. Я хочу чистого хаоса! Я ненавижу давать объяснения хаосу и ненавижу попытки его подчинить. Эти попытки от слабости. Я не хочу ощущать слабость. Дайте мне шанс отдаться хаосу и быть его частью. Дайте мне шанс почувствовать, что творится в душе у человека, когда у него рушатся все планы. ВСЕ! Может быть, хоть на секунду так можно обрести свободу от страха и еще свободу от любви! От этой гребаной чертовой всезаслоняющей любви! От страха мы спасаемся в рутине и в забытьи. Посмотрите записи с камер видеонаблюдения супермаркета. Посмотрите, с каким выражением лица вы ходите и выбираете себе какое-нибудь диетическое масло или йогурт, – сами захотите сдохнуть. Но от любви не спастись! Любовь – хуже страха! Мы ее принимаем безропотно, полностью, без всякого осмысления. А именно с ней, как ни с чем больше на свете, нам нужно осмысление! Потому что как можно сознательно вынести любовь?! ЛЮБОВЬ! Как можно сознательно вынести любовь Бога?! Только поставьте себя на его место: вы любите убийцу, насильника, педофила. И вы живете с этим, и ничего не можете поделать. А еще вы точно так же любите хороших, порядочных, добрых. То есть вы ставите всех на один уровень. ВСЕХ! Между ними не остается различий. Вы за каждого готовы отдать все. И вы за каждого из них отдали все! ВСЕ! Это невозможно вынести! Мне иногда кажется, что избавиться от этой любви можно только одним способом: все люди должны исчезнуть. Сейчас слишком много тех, кто хорошо говорит. И почти никого, кто хорошо молчит. Кроме Бога. Он так хорошо молчит, что это вселяет надежду на близкий конец. Самое главное – заметить, что он наступил. Молюсь о том, чтобы конец света первыми настиг тех, кто будет его комментировать, дискутировать о нем, спорить, высказывать мнение, давать компетентную оценку, растолковывать, доказывать, объяснять логику, высказывать несогласие, предполагать варианты, делиться личным опытом, обсуждать детали, подозревать неладное, опровергать оппонентов, призывать относиться ко всему скептически, намекать на двойное дно, понимающе ухмыляться, многозначительно закатывать глаза, затыкать и перебивать собеседников, разводить демагогию, демонстрировать эрудицию, сыпать дословными цитатами, обвинять, оскорбляться, выступать против, принуждать к осмыслению, говорить о справедливости, предлагать нестандартные решения, взывать к совести, ехидно огрызаться, вставлять ремарки, истерически излагать, ответственно советовать, надрывно кричать, демонстративно смеяться, надменно хмыкать, влезать со своей точкой зрения, устанавливать истину, ссылаться на авторитетные источники, откровенно насмехаться, предсказывать события, попутно вспоминать недобрым словом, разводить полемику, отвергать, критиковать, категорически не соглашаться, обещать разобраться, сознавать необходимость, замечать несоответствия, объявлять ультиматум, заставлять одуматься и покаяться, грозить карами небесными, заявлять о протесте, отмечать нестыковки, сообщать во всеуслышание, дознаваться, измываться, предупреждать и грозить, выказывать обеспокоенность, изъявлять готовность, вступать в конфликт, увещевать, заклинать, уговаривать и убеждать, просить расследовать, утверждать обратное, докапываться до деталей, распутывать клубки противоречий, навязывать свое мнение, упиваться собственной правотой, открыто провоцировать, заискивающе предлагать свою кандидатуру,
Импресарио, 35 лет
Обожаю платья и юбки. Если стоит выбор, брюки или юбка, то я всегда выбираю юбку.
Лучший способ избавиться от искушения – поддаться ему. Искушения, против которых можешь устоять, – не искушения.
Чаще всего мне попадаются мужчины, которые пытаются меня спасти, – они готовы терпеть мою ветреность и непостоянство. Каждый из них уверен, что уж он-то рано или поздно сумеет стать моим единственным.
Когда я хорошая – они тают, но, когда я плохая, они вообще с ума сходят.
Влюбленные – заключенные по собственному желанию. Но можно ведь менять тюрьмы.
Лучший секс с лысыми мужиками.
Отца я люблю, но он меня предал. Мать меня не предавала. Как можно предать того, кого не любишь?
Подростком я вытворяла столько жути… Только таким способом я смогла добиться хоть каких-то теплых чувств от нее. Я ведь ее никогда не интересовала. Ее интересовал только мой брат. Ей приходилось меня спасать, и постепенно со временем пришлось полюбить. По-своему, конечно. Это я только сейчас понимаю, а тогда-то я была уверена, что она меня ненавидит. Ну а что я могла подумать, если почти каждый день слышала про себя, что я чокнутая дура, шлюха и ничего из меня не выйдет?
В изобразительном искусстве важен в первую очередь темперамент. В особенности темперамент инвестора.
Подделки картин продаются гораздо лучше оригиналов. Ну, не подделки, а копии, конечно. Чтобы официально продать оригинал и получить за него свою комиссию, нужно потратить иногда год, а иногда годы. Да мы бы по миру пошли, если бы продавали только оригиналы.
Обожаю пино нуар, но только не бургундию – боже упаси от нее! Они там просто все с ума сошли! Перейдешь на другой берег – вина в тысячу раз лучше. А ведь Сицилия еще есть… Вот где бездна темперамента!
Я пошла вразнос, когда он ушел к ней. Моя первая любовь. Мне тогда казалась, я настолько плоха, что недостойна вообще никого. Перебирала всех подряд. Особенно наслаждалась самыми никчемными. Даже находила в этом особую сладость… Очень горькую… Я, наверное, до сих пор считаю его идеальным, но уже далеко не самым лучшим. А я… Я будто грошовая блестящая монетка…
У каждой женщины должен быть недостаток, как у каждой трубки должна быть каверна. На идеально-белом листе ты не увидишь ничего, но когда поставишь на нем черную точку, то сразу же поймешь, как он прекрасен. А вы думали, зачем мушки?
Бизнесмен, 39 лет
Последние лет пять я думаю только о деньгах. Плохо скажете? А я честен с собой. Я не прикидываюсь, что думаю о том, как бы сделать этот мир лучше, как я самосовершенствуюсь, как собираюсь сделать кого-то счастливым.
Когда следишь за кем-то, самое важное не то, как выглядеть незаметно, как вести клиента, какими средствами пользоваться, какие выбирать способы добывания информации о клиенте… Самое важное – не забыть про «Четыре П» (поссать, посрать, пожрать и поспать), иначе все остальное у тебя будет плохо получаться.
Змеи? Их любила моя мама. У змей и женщин много общего. Гипнотизируют и источают яд. Мне как раз в работе такие нужны.
В молодости я изобрел такую штуку: мы с другом приходили в клуб где-то в пять или в шесть часов утра. К этому времени все телки, которые там еще оставались, уже были пьяные вусмерть. Мы были прилично одеты, я носил бабки, а он ключи от дорогой машины. Иногда мы менялись ролями. Мы снимали понравившихся телок и танцевали с ними. Друг светил брелоком, а я изображал денежного мешка. Мы выводили их на улицу под предлогом «Жарко, давайте купим по бутылке пива в баре и пойдем подышим?». На улице мы выпивали пиво, друг говорил, что пьяным за руль не сядет, мы ловили такси и везли телок к себе домой. Фокус был в том, что у нас был только брелок и денег ровно на четыре бутылки пива и на такси.
Раньше я работал частным детективом. В этой работе забавно то, что никогда не знаешь, где ты окажешься вечером. Однажды я спал возле мусорного бака (пришлось выслеживать одного старого извращенца, а он поперся в самые трущобы). Перед тем как заплатить за слежку, его зазноба долго мне рассказывала о том, какой он хороший человек, что она хочет только лишь удостовериться. Я взял с нее три цены и шлялся за ее «пупсиком» около месяца. В конце концов выяснилось, что он любит трахаться с самыми мерзкими старухами. Эта баба застрелила его буквально на следующий день после того, как узнала. Я тогда подумал, что надо было взять с нее гораздо больше.
Однажды ко мне подошла шлюшка и спросила, сколько бы я заплатил ей за отсос. Я честно оглядел ее. Она была вся зареванная, в свалявшейся норковой шубе, колготки с вот такенными дырами, исцарапанные колени, волосы растрепанные. Несло от нее смесью блевотины, курева и духов «Магия». Мы какое-то время препирались: я говорил, что скорее она должна мне заплатить, а она упрямо просила сотню. Сторговались на том, что я послал ее на хер. Она убежала, а через пять минут прискакала с каким-то ублюдочным ниггером, который убедительно сверкал золотыми зубами. Мы еще поговорили, а потом я очнулся в больнице. Само собой, без нескольких зубов, денег, документов и ясной памяти. Это был самый дорогой несостоявшийся отсос в моей жизни.
Мне приходится работать с бабами. Бабы – зло. Это та аксиома, которую приходится постоянно против воли проверять и перепроверять. Ты знаешь, что они – зло, ты знаешь, что лучше с ними не связываться, ты знаешь, что ничего хорошего не будет, но каждый раз у тебя такое охреневшее и невинное лицо, будто это в первый раз. Думаешь: «Ну почему я такой мудак?» Я, наверное, тысячу раз говорил себе эти слова.
Юрист, 37 лет
Мы познакомились в Венеции, где я сопровождал очередную продажу какого-то эскиза какого-то прерафаэлита, а она выступала посредником. Ту неделю она называла «венецианский медовый месяц». Смешно. Она все и всегда экзальтирует. Скорее всего, поэтому быстро теряет интерес… Невозможно постоянно восхищаться одним и тем же. Честно говоря, это ее проклятье. Я только сейчас понял. В то время она сначала казалась мне божеством, а чуть позже дьяволицей, потом снова божеством…
Все, о чем она ни рассказывает, – все у нее самое лучшее: от рецепта торта ее мамы до бюстгальтера, который она только что купила. Она даже умудрялась превозносить ужасный вкус своего бывшего – «он такой плохой, что лучше уже некуда». Почему-то я ей безотчетно верил. Немудрено, что я быстро впал в запредельную депрессию от своей обыкновенности.
Я тогда арендовал быстроходную лодку и повез ее обедать. Хотел впечатлить ее скоростью. Мы попали в аварию с гондолой. У нее было сотрясение мозга (кружилась голова, мутило), но она смеялась и улыбалась так, что я не мог не влюбиться. Я мучился чувством вины, а она то и дело прижималась ко мне, чтобы не упасть в обморок. Говорила «Держи меня, я упаду», и я держал ее. И поклялся тогда, что не отпущу ее никогда.
Сначала я перевелся, чтобы быть поближе к ней, а через пару месяцев потихоньку перезнакомил ее со всей своей семьей. Матери она, конечно, не понравилась, а отцу наоборот. Братья от нее были в восторге. Я уже подумывал о свадьбе. И тут она исчезла. Через неделю я нашел ее в галерее: случилось чрезвычайное происшествие с экспонатом, ей пришлось срочно разруливать множество сложнейших организационных ситуаций… И позвонить она не могла, так как происшествие оказалось такой исключительности, что про него невозможно было даже рассказать, чтобы не поставить меня под угрозу и не нарушить NDA…
Я верил ей безоглядно. Я был готов отрезать себе руку, если бы она попросила. Когда любишь, то не можешь даже во сне предположить, что твоя любовь не идеал. Точка.
В детстве у меня был друг – у него была кошка, которая в нем души не чаяла. Однажды он взял и ради шутки отрубил ей хвост. Как же она металась! Господи боже мой! У меня до сих пор сердце разрывается. И знаете, что она сделала, когда у нее перестала течь кровь и когда он позвал ее – она прибежала к нему, сжалась у него на руках, мурлыкала и зализывала свой обрубок. Влюбленные беззащитны и чисты, как та кошка. Они верят в свою любовь до конца.
Я любил ее даже когда она рассказывала мне обо всех своих бывших. Даже когда она насмехалась надо мной. Мне казалось, что полное принятие – это победа любви, а она, похоже, считала это слабостью и продолжала рассказывать. Я чувствовал, к чему все идет, поэтому решил закончить все сам. Иначе я бы навсегда остался одним из тех ублюдков, про которых она мне рассказывала.
Комиссар полиции, 48 лет
Последнее, что нужно испытывать на этой работе, – сожаление. Начинаешь сожалеть – лучше сразу застрелись. Вы когда-нибудь видели спившегося полицейского? Хуже него только спившаяся проститутка.
Да. Я тоже хочу бабу-секретаршу и красивый вид из небоскреба.
Слово «блядь» для меня такая же часть меня, как моя сигарета, мой любимый галстук, мои часы. Ах да. Я забыл про мой пистолет. Вам не нравится слово «блядь»? А мне не нравится то, что вам не нравится слово «блядь».
Хороших полицейских не бывает. Бывают плохие полицейские и плохие полицейские.
Верю ли я в бога? Мое первое детское воспоминание – старая карга миссис Джевис, наставница приюта «Имя Господне». Я сбежал оттуда в семь лет. Сейчас я верю в мой пистолет.
Я люблю свою работу. Нельзя делать то, что ты не любишь. Так рождается ненависть. Рано или поздно все обернется против тебя – ты привыкнешь ненавидеть. На ненависть уходит слишком много энергии.
Когда у мужика не стоит, как раньше, то ему приходится компенсировать: например, идти в политику. Чем крикливее политик, тем хуже у него дела с бабами. Поверьте мне, у меня есть досье на каждого политика в этом городе.
Зачем я иду в политику? Мне сорок восемь лет.
Это мой город. Я знаю каждую его подворотню. В любом районе я чувствую себя как дома. Мне это нравится.
Если мне удается закончить рабочий день, то это происходит не раньше трех часов ночи. Домой идти уже бессмысленно. В таком режиме я работаю уже год или два.
Мы зачитываем арестованным их права. Ну, вы знаете: «Вы имеете право на адвоката… на молчание… Все, что вы скажете, может быть использовано против вас». В разговорах с бабами нужно помнить все эти права.
Около пятнадцати процентов полицейских знают, что такое семья. Остальные восемьдесят пять пашут, как проклятые, спят в мотелях и ждут пенсии как манны небесной. Нужно говорить, к какой части из них принадлежу я?
Мы поймали одну сумасшедшую у метро – она полдня ходила по улице с отрубленной головой девочки. Носила ее за волосы. Полдня. Всем. Было. Насрать.
Что бы там ни показывали в фильмах, работа настоящего полицейского – разгребать дерьмо после всех событий, а не быть их участником. Мы, как ассенизаторы: чуть только кто-то обосрался или нагадил – нам звонят с требованием срочно убрать. И мы убираем.
Я улыбаюсь, когда кто-то решает, что не должен платить по счетам. Честное слово, меня это веселит. Глупость – самая предсказуемая и самая непредсказуемая вещь на земле.
Однажды один из моих должников решил, что он мне ничего не должен. Взял и исчез. Я его искал десять лет. Я его нашел. Поговорил с ним. Он долго делал вид, что ничего не понимает. От него у меня остался вот этот кот.
Терпение – единственное, с чем я ничего не могу поделать. Когда у человека отбирают все, ему остается только терпеть. Рано или поздно любое терпение перерастает в привычку. И, поверьте, нет ничего сильнее привычки. Эх, привычка… На ней держится все. Ее кровные сестры – лень и трусость – и правят этим миром.
Я люблю наблюдать. Все и так само происходит.
Мне нравятся шахматы. Практически не бывает одинаковых партий, даже если все ходы повторяются.
Я никогда никого не убиваю. Это делают другие, если захотят… или если я захочу. Самое смешное, что все делишки приписывают мне. Я уже давно не придаю этому значения. Люди слабы. Им нужно спихнуть ответственность на кого-то другого. Так легче всем. Даже мне.
Я часто говорю всякими туманными фразами, которые могут означать все что угодно. Дуракам кажется, что я говорю что-то очень умное. Эти фразы – лакмус для определения дурака. Ну вот, например: мне не нравятся дураки, но больше всего мне не нравятся наивные дураки – они готовы на многое за немногое.
Откуда столько веры в слова? Представьте на секунду, что тогда, в пустыне, Иисус пошел на сделку.
Я не люблю Ветхий Завет за то, что там все слишком конкретно: четкие заповеди, жертвоприношения, явное обозначение добра и зла – скучно. В Новом Завете Иисус наговорил столько маловразумительных притч, что, наверное, сам черт не придумал бы лучше.
А вы знаете, что Люцифер (Светоносный) – один из эпитетов или даже одно из метафорических имен Иисуса Христа в латинской библии? Вспомните, что сделал Зевс с Прометеем после того, как тот подарил людям огонь? Он его распял на скале и оставил умирать. Что подарил людям змей? Он подарил им способность отличать добро от зла, а по истечении какого-то времени Светоносный (Иисус) был оставлен умирать на кресте. Беда всех верующих в том, что они почему-то решили, что веры достаточно.
Нет-нет, я не религиозен. Боже упаси. Я лишь наблюдаю и делаю выводы. Мне нравится выстраивать логические цепочки и нравится наблюдать.
Мечтания, как и вообще сны, – удел наивных. Только наивный человек способен на поступки: ему почему-то кажется, что он может что-то изменить.
Проститутка, 25 лет
Да, я проститутка и стриптизерша. Дослужилась до управляющей.
Когда вы приходите в магазин, вы спрашиваете у продавца, как он живет? Что он чувствует, продавая вам свои товары? Почему он не займется чем-то более достойным?
Многие думают, что потрахаться – это что-то такое очень личное.
Моя мама была медиумом. У нее дома было полно соответствующих предметов. Хрустальные шары, карты Таро, гороскопы… Она говорила, что жизнь – постоянное падение и что даже ангелы не могут летать вечно.
Я точно знаю, что есть вещи, которые не объяснишь. Я также знаю, что некоторые вещи не надо объяснять.
Полюбить себя тяжелее всего. Гораздо легче себя ненавидеть.
Люблю наблюдать за теми, кто приходит к нам в первый раз – эти мужики как подростки. Их взгляды еще наивны. Они восхищенно пожирают глазами всех наших девочек и не могут насмотреться. У нас почти драка за таких клиентов, ведь они тратятся больше других. Они еще не понимают, что здесь интересны не они сами, а только их деньги. С ними даже можно получить удовольствие – они выкладываются с душой. Я иногда завидую им. Я уже не помню, когда я смотрела на мир такими глазами. На второй раз их взгляды угасают.
Первое, что сказал мне тот полицейский, – «Ваша мама умерла при странных обстоятельствах». Он говорил что-то еще, но в памяти у меня отпечаталось только это.
Меня воспитала бабушка, которая говорила мне, что я узнаю его по мимолетному взгляду, поэтому на работе по-настоящему в глаза я стараюсь не смотреть. Я притворяюсь, что смотрю, потому что, если не смотреть, они меньше платят.
Я люблю юнцов. Чистолицых. Они все время хотят показаться сильнее и круче, чем есть на самом деле. А когда доходит до дела, они слегка робеют.
Корица, комплексы, много вина, браслеты, шарфы.
Однажды я влюбилась в клиента. Как дура! Это стоило мне двух недель психотерапии и пары лет всяких дурацких терзаний. Да я до сих пор терзаюсь. Как дура!
Я поняла, что слишком сильно люблю себя. Гораздо сильнее, чем кто-нибудь сможет меня полюбить. Я вижу, где они могли бы любить меня сильнее, но не хотят или не могут. Гребаный психоаналитик всю жизнь мне испортил.
Настоящий мужик не спрашивает разрешения поцеловать. Он просто целует.
Папу своего я не знаю. Мама говорила, что он погиб на войне, и еще говорила, что он хорошо пел.
Личный помощник мэра, 35 лет
Когда мне было шесть лет, или, может быть, семь… или даже восемь… неважно… моя мама сказала мне: «Не верь мужикам. Они все сволочи». В тринадцать лет я узнала, что она не моя мама, а, в общем, чужой человек. Меня удочерили. Я сбежала из дома. Меня, конечно, нашли, но тогда я поняла еще одну вещь: нельзя верить женщинам – они тоже все сволочи. Это два постулата моей жизни. Они проверялись и перепроверялись уже столько раз, что мне даже скучно. По сути, это один постулат – не верить никому.
Мне нравятся старые автомобили. Черные. Люблю длинные платья, бриллианты, золото, люблю хорошее шампанское.
Мало кто любит сильных женщин. Сильные женщины мало кого любят. Их любовь нужно или заслужить, или иметь то, ради чего сильная женщина будет готова заплатить любовью.
Мне порой кажется, что вокруг дети. Играют кто во что и никто, даже самые серьезные люди здесь, – никто не заслуживает уважения. Пять лет я потратила, чтобы окончательно понять это.
Самое сложное – оставаться собой. Здесь все притворяются. Все строят из себя того, кем не являются на самом деле. Даже мне приходится этим постоянно заниматься. Но чтобы оставаться собой, нужно очень много сил прилагать, а чтобы продвинуться куда-то, чтобы эволюционировать, так вообще из кожи надо вылезать. Я как раз этим занимаюсь. Каждый день.
Никаких сантиментов. Если только они не нужны для достижения цели. Если мне человек нужен, то я сделаю все, чтобы его очаровать и получить от него свое. Если человек мне мешает, то никаких сожалений быть не может.
Любовь? Вы имеете в виду секс? Все-таки любовь? Любовь требует контроля так же, как и любое другое чувство. Нельзя полагаться на любовь на все сто процентов, иначе проиграешь.
План – такая вещь, которую должен знать только один человек. Во всяком случае, все его составляющие. Это как конвейер: каждый участник плана крутит свою гайку, и никто ни в коем случае не должен знать, к чему он ее прикручивает.
Я не люблю крыс, не люблю предателей, не люблю двойных агентов. В человеке должна быть однозначность. Хоть какая-то. Если человек позволяет себе врать, то это простительно только в том случае, если он врет ради моих интересов.
Мне нравится Луи Армстронг. Честнее не придумаешь. Когда он пел и играл, музыка не приносила столько денег, сколько приносит сейчас. Пели тогда исключительно те, кто не мог не петь. Сейчас пройдохи-продюсеры на этих сыкухах и сыкунах за один сингл могут получить больше денег, чем Армстронг заработал за всю свою жизнь. Смешно. А самое смешное то, насколько у них всех сложные лица при этом.
Мэр, 43 года
Насколько болен этот город? Хм, уж не меньше, чем я. Город выбрал меня, понимаете? И выберет меня еще раз.
Я тут проезжал мимо кладбища. Вижу – там пусто. Попросил остановить. Оказывается, это единственное место в городе, где я могу свободно прогуляться, не испугав детей и не дав десяток интервью.
На самом деле моя фамилия не Evil, а Awill. Газетчики переименовали меня после пресс-конференции, на которой я первый раз появился с пластиной. С тех пор меня иначе и не называют. А после победы мне даже табличку сделали с этим именем. Она у меня теперь всегда на столе. Мне нравится.
Я никогда не жду от людей ничего хорошего. Только плохого. Я избавлен от разочарований. А когда вдруг кто-то сделает что-то хорошее, я расцениваю это как приятный бонус.
Марагоджип и хорошая сигара. Такие у меня привычки. А на личную жизнь у меня нет времени. Двадцать лет назад я работал клерком. Мы занимались злостными неплательщиками. В основном это были штрафы за неправильную парковку, превышение скорости, ну и все такое. Полиция не могла справиться с потоком, а мы за свои проценты преподносили им нарушителей горяченькими. В мои обязанности входило «Первое посещение» – это когда человеку сообщалось, что у него есть возможность все заплатить или он садится в тюрьму. Тогда-то я и научился быть политиком, ведь если дело доходило до суда, нам причиталось гораздо меньше процентов.
Я люблю, когда на улице ноль. Вот-вот замерзнут лужи, и вода в них становится, как ртуть… С непривычки еще непонятно, что выдыхают люди, пар, или дым. Самое промозглое время. Еще не отвык от тепла.
Быть мэром – это давать интервью, присутствовать на открытиях торговых центров, сидеть с постным лицом на всяких заседаниях, посещать детские больницы и так далее. Иногда вся эта мишура занимает девяносто процентов рабочего времени.
Меня постоянно пытаются вылечить. Мои врачи уже свихнулись на методиках восстановления нервных волокон и чего-то там еще, но Франкенштейн не может выздороветь.
Когда мне говорят, что я должен думать о жителях города, я сразу же спрашиваю, о каких конкретно жителях и что конкретно я должен думать? Думать обо всех – это не думать ни о ком. Вы мне скажите четко, где проблема, и я займусь тем, чтобы избавить от нее город. А жители пусть сами о себе думают.
Когда мне брызнули кислотой в лицо, я вспомнил того персонажа из комиксов. Когда мне сделали эту пластину, я подумал: какая прекрасная была бы месть – назло им стать мэром. Пластина отличает меня от остальных. Они сами посадили меня в это кресло. Идиоты!
Зол ли я на того человека? Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха… Нет.
Бизнесмен, 47 лет
Я обожаю кофе в любом виде. Без кофе я становлюсь диким, визжащим упырем. Начинаю пить кровь у людей! Ну, в переносном смысле, конечно. Я ненавижу Марагоджип. Марагоджип для неудачников.
Люблю соленый кофе. Я вычитал, что он похож по вкусу на кровь. Я проверял – это и правда, и неправда. Я обожаю соленый кофе. В соленом кофе есть характер. Если ванильно-шоколадный – для отдыха и где-то даже для работы, то соленый кофе – для злости. Соленый кофе хорошо утоляет злость.
Гляссе я не люблю. Гляссе для детей и блондинок. По вкусу – что-то такое… А… Ни то ни се. Я люблю однозначность и конкретику. Вкус должен подчеркиваться деталями. Короче говоря, гляссе – баловство.
Коста-Рика.
Чеснок подчеркивает вкус кофе. Да-да, именно чеснок. Мне подсказала рецепт одна милая-милая дама, дай ей бог здоровья. Парочка крупно порезанных зубчиков на чашку. Никакого сахара.
Я бы мог многое сказать о людях, которые не пьют кофе, если бы общался с ними.
Хороший кофе так же хорош, как хорошая сигара, хороший коньяк и хороший собеседник. Однажды попробовав, ты уже будешь понимать разницу.
Как-то раз я заказал тонну хорошей Коста-Рики. Одну тонну. Я ждал ее так, что у меня почти началось нервное расстройство. Я очень боялся, что с ней что-нибудь случится по дороге. В итоге так и произошло. Когда ее разгружали в порту, один пьяный козел уронил погрузчик с контейнером в море. Если бы придурок не утонул, то я бы собственноручно его утопил. Пришлось заказывать еще и опять волноваться. Я заказал две тонны. У разных поставщиков.
Варить кофе в нашем городе умеют несколько человек. Все они работают у меня. Если кто-то вам скажет, что у него в заведении лучший кофе в городе, то смело плюньте ему в лицо.
Лучший кофе, конечно, в Италии. К сожалению.
Эспрессо… Эспрессо похож на симфонию.
Капучино – попса. Хороший капучино – качественная попса.
Воронка – джаз.
Кто-то может подумать, что я повернут на кофе. Но по мне лучше уж быть повернутым на кофе. Чашка хорошего эспрессо может быть хорошей альтернативой убийству, самоубийству, изнасилованию, объявлению войны…
Бармен, 66 лет
Я слишком много знаю. Так много, что даже противно.
Клиентов у нас с каждым годом все больше и больше. Люди здесь расслабляются. Здесь они могут быть собой. Это о чем говорит? О том, что не все ладно. Чувствую, грядет надлом. Если бы не мы, то он произошел бы уже давно.
Я видел войну. Я видел мир. Мне больше нравится война. Да. Именно так. На войне у людей почти нет времени на противоречия. Если противоречия возникают, то они сразу разрешаются. Подлость наказывается быстро. Добро и зло торжествуют мгновенно. Тот, кто был на войне, хочет вернуться. Как собака к своей блевотине.
Чем старше становится человек, тем он меньше интересуется этим миром и тем меньше мир интересуется им. В детстве в любой момент можно нарваться на неприятности. Не знаю, как у вас, а у меня все детство состояло из встреч и открытий. Сейчас я могу часами ходить по улице, и на меня никто не обратит внимания. И я ни на кого не обращаю внимание.
В пятьдесят думаешь, что твоя жизнь словно река, которая прошла через плотину электростанции, раскрутила турбины для кого-то и дальше уже на хер никому не нужна. В шестьдесят… В шестьдесят я так напился, что уже не мог придумать красивую метафору.
Женщина при желании может с мужиком сделать все что угодно. Растоптать, смешать с грязью, подобрать, умыть, выкупать, высушить, выгладить, причесать, полюбить и снова растоптать. И не обязательно в этом порядке. Я предпочитаю не все сразу. Лучше сосредоточиться на чем-то одном. Например, на выпивке.
Я знаю нескольких местных гангстеров. Среди них есть торговцы наркотиками, киднепперы, ну, сутенеров я не считаю. Вон, наш вышибала Грегори – вообще страшный человек. Так и чего? Они такие же люди, как и все остальные. У них просто работа такая. Я натираю стаканы, а Грегори полирует подходящие морды. Кто-то ведь должен делать нашу работу.
Есть такое клише: бармен – человек, с которым можно поговорить по душам. В литературе бармены только и делают, что пытаются забрать хлеб у психологов. Если так, то меня давно бы выгнали с работы, и в лучшем случае я пытался бы разговорить какого-нибудь бармена, попивая бурбон.
Господи, благослови алкоголиков, ибо они даруют нам свое время и деньги.
Мое поколение – поколение детей киногероев. У меня не было родителей, поэтому я выбрал себе маму и папу из знаменитостей. Стена в моей воображаемой комнате оклеена фотографиями Джека Ледса и Фрэн Фрэнсис. Я знаю про них все.
Журналист, 38 лет
Мы живем в ленивом и трусливом ожидании.
Часто все вокруг происходит, как в кино. Не в том смысле, что про нас кто-то снимает кино, а мы и не знаем – нет, а в том смысле, что мы не умеем принимать собственные решения и совершать собственные поступки. Вокруг фальшь и сплошные киношные позы. Кто-то играет в супергероя. Кто-то в суперзлодея. Кто-то в полицейского. Кто-то еще в кого-то. Но никто не живет собственной жизнью. Я всех этих людей видел в детстве в старом кино, и мне скучно сейчас смотреть на них. Я наперед знаю, кто что сделает и кто что скажет.
Скука, как грипп. Ты никогда не сможешь получить против нее полный иммунитет.
Никакого каркаде.
Женщины с каждым годом меня привлекают все больше, а я их – все меньше.
Не так давно я был помолвлен. Все закончилось за несколько дней до свадьбы. Еще раньше у меня была жена-неврастеничка. До сих пор удивляюсь, как я ее терпел. Если бы не алкоголь… Сейчас я живу один и думаю, что это хорошо, ну или как минимум лучше, чем жить с неврастеничкой.
Я мучился долго. Бывало, что отпускало, но небольшие передышки забытья сменялись периодами тотального мрака. Сейчас… Как бы это точнее сказать… Не было ни одного дня за все это чертово время, чтобы я не вспомнил эту чертову неврастеничку. Ни од-но-го гре-ба-но-го дня.
Я ничего не умею делать, я разбираюсь в темах гораздо хуже, чем любой, у кого я беру интервью, но я умею задавать вопросы и у меня подвешен язык. Самые сладкие вопросы – оценочные. Наслаждение – поймать на противоречиях и заставить изворачиваться. О-о, это приносит такой кайф! Чувствуешь себя, конечно, как говно. От этого только одно средство – заставить изворачиваться еще кого-нибудь.
Терпеть не могу тех, кто все продумывает. Я боюсь таких людей. Они считают, что все вокруг просчитывают и анализируют. С ними всегда какой-то напряг случается. Они слышат то, чего я не говорил, думают о том, о чем я не думал, подозревают то, о чем я не подозревал. Самое странное, что они никому не верят. Вообще. Когда ты с ними разговариваешь, то постоянно должен что-то доказывать. Например, я почесал жопу, потому что она у меня зачесалась или потому что выказываю этим свое отношение? А я даже могу не заметить, что почесал жопу!
Обожаю старый добрый свинг-джаз – в нем даже самые грустные песни пронизаны заразительным и успокоительным позитивом. Как и старое кино. В сороковые годы прошлого века у режиссеров были яйца на то, чтобы даже в нуаре дать надежду. Гилда и Джонни обретают счастье в финале. Сейчас бы их в лучшем случае убили.
Сторож, 77 лет
Иногда говорят, что любовь – это работа, что нужно работать над своим счастьем, бороться за него, добиваться его… Ну и там еще много таких сложносочиненных вариаций для оправдания нелюбви.
Я люблю свою жену со школы (я не рекордсмен, ведь она любит меня еще дольше). За все эти годы я ни разу не работал над своей любовью, чувствами, счастьем и что там у этих никчемных работяг по списку? Хм… Работать… Это как? За зарплату? От зари до зари? Это значит, у них там должны быть отпуска, отгулы, больничные, перекуры, обеденный перерыв, чертовы ролики с котиками и придурками во время рабочего дня? Идиоты. Какая это на хрен любовь?
Я думаю, что эти люди так жаждут любви, так несчастны без нее, что пытаются ее имитировать всеми возможными способами. А имитация требует усилий, борьбы, сражений, достижений и… гребаной работы, твою мать.
Я обожаю то, чем занимаюсь, и я не ощущаю усталости. У меня нет выгорания, я не понимаю, почему слово «работа» стало ругательным и почему оно стало негативным. Понедельник для меня ничем не отличается от субботы или среды.
Кладбищенский сторож – профессия ничем не хуже и не лучше любой другой, хотя она нравится мне больше любой другой. Я не хочу ничего объяснять и обосновывать – это бессмысленно. Когда начинаешь объяснять, то словно бы оправдываешься и пытаешься кого-то в чем-то убедить. Убеждать и спорить – самые бессмысленные занятия на свете.
Делать свое дело хорошо – мое самое большое наслаждение в жизни.
Виски я пью, конечно, но мне больше нравится ром. Ноги уже не так хорошо меня передвигают по земле, а алкоголь помогает не обращать на это внимания. Хотя мы с женой больше всего любим обычное хорошее вино. Каберне-совиньон – ягодно-смородиновый, немного тягучий, но не слишком старый… Старикам лучше пить молодое вино.
Внуков обожаем, но они выросли. В молодости у нас были собаки, коты, а сейчас опять собака – Джек. Ева сама предложила. Ну какая, к черту, польза от кошки кладбищенскому сторожу? Хотя чего греха таить, все-таки прикормили мы тут одного черного кота – назвали его Симон, и даже фамилию ему свою дали ради шутки.
Памятники, вроде как, от слова память… Но здесь, на кладбище, они как карточки в библиотеке. Не в память, а чтобы найти… Библиотеки вымерли – они уже сами кладбище. Никому не нужное кладбище никому не нужных идей. А кладбище – картотека никому не нужных воспоминаний.
Если ты любишь женщину, то ты знаешь всех женщин на свете, потому что других на свете нет.
Лина, дочь медиамагната Даниэла Дарка, собрала полный набор трагедий взросления: несчастная любовь, проблемы с родителями, побеги из дома, ранний брак и развод, тяжелые наркотики, попытки суицида.
Мать увлекалась психологией. Нанимала модных специалистов. Они находили у девушки сначала СДВГ, подростковые неврозы, заниженную самооценку, но в итоге ухватились за навязчивые идеи и биполярное расстройство. Нимфомания обнаружилась благодаря случайному появлению матери в кабинете знаменитого терапевта раньше времени.
У отца кончилось терпение, когда он нашел дочь на улице пьяную, почти голую, в компании бездомного. Достаточные периодические пожертвования и карт-бланш на любые, даже самые жесткие методики и препараты («Главное – полное выздоровление!»), позволили надолго запереть ее в клинике.
Деньги, молодость, красота и нимфомания сделали свое дело: Лина обрела королевское влияние, соблазнив почти всех врачей, сотрудников и пациентов. С ее одобрения не только выписывались премии и формировалось меню в столовой, но даже ставились диагнозы. Санитары прозвали ее Леди Годивой.
Несколько лет спустя, когда отец спился, а мать сбежала, Лину выписали. Отца она отправила в дорогой хоспис, а сама быстро вышла замуж за влиятельного старика. У клиники сменился владелец и название. Пару раз в год Лина Дарк получает там «поддерживающую либидо» терапию.
В сегодняшнем выпуске мы поговорим об одном из самых интересных и таинственных эпизодов Нового Завета – искушении Иисуса Христа в пустыне.
Необычная фреска Иисуса с закрытыми глазами находится в церкви Иоанна Крестителя. Она изображает Иисуса на второй день после погребения – в Великую субботу. Название фрески – «Спящий Иисус». Другое название – «Смотрящий Иисус» – связано с одним из самых распространенных верований: Иисус смотрит на вас, когда вы на него не смотрите.
Также существует предсказание: Иисус откроет глаза перед наступлением Апокалипсиса.
Он был толстый, ленивый, прыщавый и чокнутый. Робби-Бобби-Барабек. В школе мы его только Барабеком и называли. Друг у него был один – я. Да, мне повезло. Остальным – не очень.
С Робертом Экталем мы договорились встретиться ровно в восемь вечера, под фонарем у моей любимой кофейни «Борд». В 8:10 я наблюдаю, как дождь оставляет на сигарете мокрые пятнышки и как они высыхают от каждой затяжки, превращаясь в желтые пятнышки.
Со школы прошла целая жизнь, а у Робби поменялось мало что: он до сих пор толстый, ленивый и чокнутый. Прыщей у него теперь нет, но от этого не легче. В детстве мерзопакостнее этого типа я мало кого видел. Он бы и пропал бы в какой-нибудь тюрьме, если бы не его увлечение музыкой. Теперь эта сволочь – самый известный диджей в городе. Ни одна холеная вечерника сегодня не обходится без Роберта Экталя. Твою мать, кто бы мог такое представить, когда мы в школьном сортире курили траву между уроками и строили планы украсть у соседей моторную лодку? А сейчас старина Роб пообещал показать мне Настоящую Жизнь Окраины.
Наш редактор, сука (да, Эшби, ты та еще сука) почти год упрашивал меня написать репортаж оттуда. Я отнекивался, потому что два года назад я выехал за пределы городской черты, чтобы отпраздновать свой мальчишник, а очнулся неделю спустя в клинике с переломом запястья и множественными ушибами. Невеста сбежала и даже кольца не оставила. Был лишь телефонный звонок от ее мамаши – сказала мне, что я мудак и она всегда знала, что так и будет. После клиники я пил где-то неделю, чтобы залить горе. Кое-как вернулся на работу. В прошлом году Эшби завел беседу о том, чтобы я съездил в свои любимые места: типа нужно написать для журнала репортаж о том, что же там на самом деле происходит. Я посылал его не помню сколько раз, но, когда этот хрен (да, Эшби, хрен ты мозолистый) подъехал ко мне неделю назад и сказал, сколько он мне заплатит, я призадумался, да так, что вот теперь стою тут под дождем и жду Роба.
Кстати говоря, именно Роб и свел меня с этой долбанной стервой, которая «даже кольца не оставила». Именно Роб предложил мне отметить мальчишник за чертой города. А все знают, что там, вроде как, лучше не бывать. Детей пугают маньяками, взрослых – криминалом и заразными проститутками. Все примерно знают о том, что там творится, но что именно – хрен знает. Я сотни раз слышал истории, как кто-то из знакомых или родственников когда-то там бывал, как круто оттянулся и как еле ноги унес. Я сам пример такой истории. Власти обо всем знают, перед каждыми выборами эта тема становится популярной, но после голосования ее спускают в унитаз. Короче, я тогда быстро согласился (уж прощаться с холостой жизнью надо так, чтобы запомнилось). Что из этого вышло, вы уже знаете.
Когда я позвонил Робу и рассказал ему, что собираюсь сделать, он, естественно, сначала не поверил, потом рассмеялся, потом насторожился (мы тогда сильно поругались, и еще я ему во время мальчишника нос сломал, хотя этого не помню), но в итоге я назвал такую сумму, что теперь стою тут под дождем и жду его. Да, в этом чертовом городе можно купить все что угодно, даже самого крутого диджея в качестве гида.
Где-то в полдевятого я захожу в «Борд» и заказываю себе латте. «Борд» – единственная альтернатива безобразию, которое творит с этим напитком Винни Купер. Я ненавижу его заведения, хотя у него лучший кофе в городе. Я люблю «Борд». Только я забрал свою чашку (даже не успел насыпать корицы), как увидел подъехавшую к обочине спортивную тачку мерзкого желто-зеленого цвета. Роб с какого-то хрена уверен, что цвет его тачки очень крутой: «Ты ничего не понимаешь, щас очень модно в такие цвета красить тачки». Звонит мобила. Я матерюсь, возвращаюсь к стойке и прошу перелить латте в бумажный стакан.
Спустя пару минут мы с Робом уже громко выясняем, кто опоздал и на сколько. Он материт меня, я матерю его. Он орет, что я долбанный мудак и что надо было стоять на улице и ждать его. Я ему ору, что он сам мудила и что надо приезжать в назначенное время. Так начинаются почти все наши встречи – это даже нечто вроде ритуала. Но сегодня все хуже, потому что я проливаю на себя латте. Тут начинается полный звездец: Роб орет, что я засрал ему тачку, а я ему ору, что его тачка такого цвета, что она и так кажется засранной. Так бы еще долго продолжалось, но откуда-то сзади раздается короткая сирена и весь мир перекрашивается в эти дикие синие и красные цвета. Полиция. Возле «Борда» парковка запрещена. Я всегда это знал, кстати. И Роб, кстати, тоже.
Где-то через час мы оказываемся в участке. У Роба с собой был пистолет (подготовился к выезду, ага), а я сошел за его знакомого, и даже удостоверение «Пресса» не помогло. Пока он разбирается со своим адвокатом, я в камере знакомлюсь с двумя милыми хмырями в цепях и спортивных костюмах. Они выцепляют у меня по паре сигарет. Один из них (Зак) оказывается сутенером и, узнав, куда мы собираемся, профессионально с расстановкой и подробностями советует для начала заехать в «Цеппелин», потом в «Шакал», а потом уже все равно куда, но уж точно не в «Синие глазки Риты», потому что там дорого и телки не дают.
Второй, к счастью, не страдает красноречием. Рядом обитает третий мужик – седой бомж по имени Эдвард. Я бы в жизни не подумал, что у бомжей бывают такие имена, о чем тут же ему сообщаю. Бомж Эдвард, посчитав это оскорблением, пытается дать мне в глаз, но промахивается и попадает в ухо Заку. Зак, само собой, дает сдачи. Как раз в этот момент заявляется распрекрасный сверкающий Роб и сообщает, что нас отпускают под смешной залог в пару тысяч за каждого и что суд будет завтра в десять утра, а если мы на него не явимся, ему впаяют по полной – пару лет, а мне сто часов обязательных работ. Господи, благослови правосудие и этих ублюдков – адвокатов.
Мы выходим на улицу, курим и обоюдно решаем, что для обычного дня уже до хрена приключений, но поскольку деньги мы уже взяли, направляемся прямиком в «Синие глазки Риты». Робби-Бобби поставил меня перед суровым выбором: «Или я – твой давний, хороший, добрый и проверенный друг, или твой новый друг – милый сутенер Зак». Я даже задумался.
Мы едем чертову уйму времени. Роб всю дорогу рассказывает несмешные старые анекдоты про шлюху и немого ниггера, про шлюху и глухого ниггера… Ну вы знаете эту дурацкую серию: «Почему ниггеры-карлики не пользуются услугами белых проституток? Потому что они расисты». Роб тот еще стендапер. Я даже успеваю вздремнуть. Просыпаюсь от сигналов: мы проезжаем по мосту, за которым начинается окраина, и каждая встречная тачка приветственно мигает и сигналит нам.
Синие глазки Риты
Дурацкое название. Роб, естественно, говорит, что я ничего не понимаю, потому что это именно то самое место, где мы с ним «гуляли» уже на исходе моего мальчишника. Я, конечно, ничего не помню. И это добавляет нервозности и несусветных предположений.
Мы паркуемся возле этой дыры. Мы выходим из машины. Мы курим. Мы заходим внутрь. Мы принимаемся много курить: мы еще оба трезвы, а там столько голых баб, что курево хоть как-то помогает контролировать ситуацию. Во всяком случае я себя именно так ощущаю. Курю одну за другой, вроде как я сижу и мне все по херу.
За время, пока я приканчиваю оставшиеся полпачки, я успеваю отшить пару блондинок, два раза одну негритянку с цепочкой на бедре, рыжую стерву с зелеными тенями и еще заказываю официантке хотя бы бутылку пива, а лучше двойной скотч. Срочно.
Пиво я выпиваю залпом (горло пересохло), да и скотч тоже. Натыкаюсь взглядом на Роба – он мило беседует с девушкой в стрингах и серебристой прозрачной накидке на бедрах. Чуть погодя они сваливают. Минут через десять Роб возвращается и подмигивает мне – я изображаю вопрос на лице (разговаривать там бесполезно: музыка долбит так, что не слышно своих мыслей). Роб усаживается напротив и кричит:
– ДАЕШЬ ЕЙ ДВАДЦАТКУ, И ОНА ТЕБЕ ТАНЦУЕТ ТРИ МИНУТЫ.
– И ВСЕ?!
– ТЫ ОХРЕНЕЛ?! ТЫ НЕ В ПУБЛИЧНОЙ БИБЛИОТЕКЕ!
– ДОРОГО!
– ТЫ СЮДА ТОРГОВАТЬСЯ ПРИЕХАЛ?
– НЕТ.
– ТОГДА НЕ ЗАДАВАЙ ИДИОТСКИХ ВОПРОСОВ. ЭТО ПРИЛИЧНОЕ ЗАВЕДЕНИЕ.
– Я И СМОТРЮ…
– ЧЕ?
– Я И СМОТРЮ.
– ВОТ И СМОТРИ.
Он оборачивается, секунд десять оценивает варианты, выбирает следующую и снова сваливает. Меня хватает за рукав брюнетка и тянет куда-то через толпу. Я подумал послать ее подальше, но сигареты уже кончились… Да и… Так мы и идем: я вижу только ее затылок, спину в блестках, а на задницу пытаюсь не смотреть.
Все происходит в небольшой прокуренной комнате. Музыка здесь чуть тише. У трех стен – диваны. Перед двумя уже работают стриптизерши. Брюнетка толкает меня на пустой диван, я откидываюсь и закрываю глаза. Она шепчет на ухо: «Открой глаза и гони двадцатку». Я принимаюсь искать в карманах бабки, нахожу только полтинник. Она забирает его, достает из своей крошечной блестящей металлической сумочки десятку и возвращает мне со словами: «С тебя два танца – я тебя замучилась вытягивать».
Под забористое диско она изящно скидывает с бедер зеленую накидку размером с мой носовой платок и танцует, попеременно приближаясь на такое расстояние, что я могу рассмотреть поры на ее коже и еще одуреть от запаха парфюма. Я тянусь к ней, но сразу же слышу «Трогать нельзя». Диско меняется на рок, и она двигается уже иначе. Я боюсь моргать, чтобы не пропустить что-то важное. Описать ее сложно: голое тело не вызывает вменяемых эпитетов, а только лишь животные инстинкты. Больше всего возбуждает ее взгляд. Она все время смотрит прямо в глаза, да так, что меня перестают интересовать остальные ее прелести.
Здесь уместно будет отметить, что после того самого случая со стервой, «которая даже кольца не оставила», с бабами у меня проблемы. То есть не в плане секса, а в плане сделать это от души. Наверное, уже должно быть понятно, что я запал на эту стриптизершу. Хотя, вероятно, сигареты, пиво и скотч тоже сыграли здесь не последнюю роль.
Танец закончился, но я даже не понимаю сначала, что он закончился, а когда понимаю, ее уже нет.
За столиком нахожу Робби – он общается с той самой барышней в стрингах. Похоже, они нашли общий язык. Робби это умеет. Эта жирная сука умеет затащить в постель любую телку, какую пожелает. Я не знаю, как он это делает, но любая – даже та, которая могла поливать его грязью, кривиться от него и клясться, что никогда в жизни с таким никуда не пойдет, – даже она может оказаться у него в постели при его желании. Стоит ему поговорить минут десять-пятнадцать и самая грозная и неприступная стерва тает, как глазурь на пончике. Можете мне не верить.
Я наблюдаю за ними, выпиваю еще скотч и отчаянно переключаюсь на окружающий мир. Первую же танцовщицу, вырулившую из-за угла, я цепляю взглядом, и она приплывает ко мне: светловолосая, с кулончиком в виде змейки на золотой цепочке, искрящаяся, улыбчивая, с массой лестных комплиментов – да таких, что я и вообразить про себя не мог. Когда, например, вам кто-нибудь последний раз говорил, что вы красивый? Сексуальный? Горячий? Аппетитный? Что-нибудь на счет глаз? Лица? Носа? Задницы? Кто вообще сказал, что только женщины любят ушами? Как вообще можно не поверить, когда все это говорит тебе красивая голая девушка?
Спустя час у меня почти не остается наличных. Через меня прошли: искристая брюнетка, очень грудастая блондинка, не особо симпатичная, но очень приятно-говорливая шатенка – станцевала для меня аж четыре приват-танца (один бесплатно – я ей понравился). Еще были холодные, восковые близняшки, на фоне остальных показавшиеся мне роботами. Они-то меня и отрезвили.
Настроения никакого. Мне дико захотелось снова увидеть ту первую брюнетку. Пока жду ее, отшиваю еще нескольких, а дождавшись, сам тащу ее. Она сперва не узнает меня, а когда узнает, так улыбается, что в душе у меня просыпается все то, что проснулось в первый раз. На нее я просаживаю свою последнюю сотню.
Вообще, неприятное ощущение, когда кончаются бабки. Ты вроде бы на автомате еще чего-то хочешь, но понимаешь, что ни хрена задаром никто тут ничего не сделает. Смотришь с трезвой обреченностью и окунаешься в гадкую тоску и усталость – примерно такая же накатывает в казино после крупного проигрыша. Ты понимаешь, что ты – мудак, и на этой формулировке все выводы заканчиваются.
Возвращаюсь и плюхаюсь в кресло. Словно джинн, материализуется сияющий Робби.
– НУ ЧО, БРАТ, БАБКИ ЗАКОНЧИЛИСЬ?!
Я вяло киваю в ответ.
– НА ТЕБЕ ПАРУ ШТУК, С ГОНОРАРА ВЕРНЕШЬ!
Я вяло беру бабки и ору в ответ:
– ПОЕХАЛИ ОТСЮДА! Я ХОЧУ ЖРАТЬ И ЕЩЕ ХОЧУ ПИТЬ! И ЕЩЕ ХОЧУ ТРАХАТЬСЯ!
Робби понимающе улыбается. Мы разом встаем и почти выбегаем из этого чертова заведения. Снаружи на нас обрушиваются тишина и свежий воздух. Мы на первых фразах орем по привычке. Глаза слезятся от отсутствия дыма, в горле першит. Мы стреляем у охранника сигареты и курим. Я докуриваю почти до фильтра и думаю о брюнетке. Робби-Бобби говорит, что сейчас мы поедем в «Цеппелин» – «Там можно вкусно пожрать».
Пока мы едем, я рассказываю про брюнетку. Роб сразу же интересуется, когда у меня была баба? Я отвечаю правду, и он сначала ржет, но потом успокаивается и разражается удивительно разумной для него и печальной для меня речью:
– Понимаешь, мужик, эти телки – профессионалки. Даже если тебе показалось, что вот та самая была искренняя, с настоящими эмоциями – не верь. Знаешь, какое самое главное правило стриптизерш?
– Какое?
– Никаких настоящих эмоций. Ты понял, мужик? Ни-ка-ких!
– Ага. Я так понимаю, там есть и другие правила?
– Еще бы. Второе правило – клиент должен поверить, что другого такого, как он, нет на свете. Еще одно правило – нужно всегда смотреть прямо в глаза. Правильно смотреть в глаза – высший пилотаж – только у самых крутых получается. Тебе повезло только в том, что ты, похоже, на крутую как раз и нарвался.
– Ты, конечно же, все узнал от той телки?
– А то.
– А что такого сложного в том, чтобы смотреть в глаза?
– Нужно смотреть так, чтобы клиент поверил, то есть нужно смотреть честно. А чтобы смотреть честно, нужно вжиться в подходящий клиенту образ.
– Прямо актерская студия, мать ее… А где грань? Ведь получается, что все почти по-настоящему.
– Я не знаю. Моя стриптизерша сказала, что на такое способны единицы, да и не очень это в работе надо в общем. Обычно клиентам хватает, если им пару раз улыбнутся, вильнут жопой и потрясут сиськами перед лицом.
– Блядь, я хочу набухаться.
– Это можно.
– Пока что я не очень понял, чего такого крутого в этом районе.
– Так вся ночь еще впереди.
Цеппелин
Фасад сверкает этими идиотскими гирляндами, какими портят деревья в Рождество. У входа отвисает народ: кто-то курит, кто-то ржет, кто-то базарит. Пока я вылезаю из тачки, Роб обнимается с несколькими местными. Я стреляю сигарету у ближайшего, от души затягиваюсь и только принимаюсь разглядывать компанию, как из-за угла, буквально в двух шагах от нас, раздаются мерзкие женские вопли и сразу же выстрелы. Вся компания, включая Роба, моментально разбегается. Я же замираю с сигаретой в зубах. Одна из входных дверей в клуб так скрипит, будто вот-вот отлетит или ко мне, или куда-то внутрь. Из-за угла бодро выходит какой-то мужик. Он что-то бормочет и на ходу тщательно вытирает пистолет. Мужик стремительно подходит ко мне, а я завороженно пялюсь на пистолет и кровавую тряпку. Когда пистолет приближается вплотную, я медленно перевожу взгляд на лицо мужика. Тот улыбается, на щеках виднеются мелкие красные капельки, чуть выше – глаза, синие, добрые, изучающие глаза. Дальше следует разговор, который я на всю жизнь запомню:
– Дай закурить, а?
Я, очнувшись, охреневаю так, что забываю, как говорить.
– Мужик, дай закурить, ты слышишь меня?
Я не узнаю свой голос:
– Только что сам стрельнул.
– У кого?
Прокашливаюсь и сиплю:
– Тут толпа стояла сейчас, у одного хмыря и стрельнул.
– А где толпа? – Он оглядывается вокруг.
– Они все убежали, как только услышали выстрелы.
– Вот суки трусливые.
– Да.
– А ты чего не свалил?
– Не знаю.
– Ты первый раз, что ли, здесь?
– Второй. Но в п-первый раз я был пьяный…
– Понятно. У тебя, вон, еще полсигареты осталось, дай мне докурить.
Я отрываю от губ сигарету и протягиваю ему. Он затягивается. Я ему:
– У тебя лицо в крови.
– Да?! Вот сука! Где?!
– Вот здесь, на правой щеке, и на левой вроде тоже. – Показываю на себе.
– Вот сука, как же я ненавижу стрелять в упор. Ты когда-нибудь стрелял в упор?
– Нет.
– И не стреляй никогда. Заебешься отмываться. А если еще и в голову будешь стрелять, то вообще пиздец. Мозги – это пиздец.
– Да уж…
– Тебя как зовут?
– Роб… то есть Элиас.
– Хм, так как точно, Роб или Элиас?
– Это моего друга Роб зовут, я п-перепутал. А я – Элиас. Эл. Точно.
– И где твой друг?
– Сбежал вместе со всеми.
– Козел твой друг.
– Ага.
– А че ты тут делаешь?
– Я, вроде как, на экскурсии, буду писать репортаж про этот район.
– Эл, ты журналист, что ли?
– Да.
– Твою мать! Ненавижу журналистов. Вы все время выдумываете всякую хуйню, а люди этому верят.
Я молчу.
– Вот ты пишешь хуйню?
– Не знаю.
– Пишешь.
– Наверное, да.
– Пишешь. А мои девочки потом думают, что есть жизнь лучше той, что у них есть. Я, бля, последние пару лет только и делаю, что переубеждаю их. Иногда, как видишь, не получается.
Снова молчу.
– Из-за таких, как ты, я только что пристрелил свою лучшую. Она мне в месяц приносила больше, чем ты, сука, за год зарабатываешь. Чего молчишь?
– Ну… Не знаю…
– Ты, вот когда будешь там писать чего-то, то напиши, очень тебя прошу, правду. Например, напиши, что бога нет, что большинство людей – жадные и трусливые сволочи, что искать новую и лучшую жизнь – это приближать свою смерть. Понимаешь?
– Да.
– Напиши, что в этом мире нет ничего нового и лучшего. Может быть, после смерти что-то и будет, но и этого никто не знает. Напиши…
Он не договаривает – валится, как мешок, мне под ноги. Звон в ушах. Я перевожу взгляд вправо и вижу там измазанную в крови бабу с пистолетом. Чувствую, как что-то стекает по моим щекам. Я смотрю, как тлеет бычок, лежащий рядом с тем, что раньше было головой того мужика. «Мозги – это пиздец». Эта баба, судя по всему, что-то кричит мне и пинает тело. Долго. Пинает и пинает, а я смотрю и смотрю, словно всю жизнь только и делаю, что смотрю. Растекшаяся тушь, темные рыжеватые волосы выбились из-под платка, дырявые колготки на коленках, широкие серебряные кольца на тонких пальцах, зеленое трикотажное платье под черным плащом и темнота. Пустая, оглушительная, словно дуло пистолета. Похоже, я отключился.
Я снова в полицейском участке, уже в другом. Я ничего не слышу. Рядом со мной, навязчиво жестикулируя, Роб что-то рассказывает офицеру, который делает пометки в блокноте. Судя по всему, допрос. Рядом курят и пьют кофе врачи и другие полицейские. Жизнь вокруг меня обыденно и вяло копошится безо всякой скидки на то, что я ничего не слышу. Я ощупываю голову – перевязана. Осматриваюсь – вся одежда в запекшейся крови. Я хочу спать. Я хочу домой. Я хочу есть. Я хочу моря, солнца, песка и покоя.
Спустя не знаю сколько времени Роб везет меня куда-то по темным улицам. Я умыт и переодет в его одежду – она мне велика. Я говорю ему, что хочу домой, он мне что-то отвечает, а я не слышу. Он дает мне бутылку текилы, я отхлебываю несколько раз – становится получше.
Мы в каком-то клубе. Роб ведет меня по темным коридорам, полным людей. Мы оказываемся в комнате, где сидит большая компания. Роб представляет меня, и они все жалостливо-уважительно на меня смотрят. Мы принимаемся за еду. Роб воодушевленно что-то рассказывает: все периодически на меня оглядываются и кивают. Иногда мы чокаемся рюмками и пьем. Со мной общаются с помощью записок на салфетках: «Ну ты мужик!», «Тебе чертовски повезло», «Круто, рада знакомству, я Эмма», «А ты действительно ничего не слышишь?». Я киваю, часто произношу «Спасибо» и пью. В конце концов я оказываюсь рядом c грудастой мерзко-пахнущей бабой. Все куда-то испарились, мы за столом одни, и я совсем не знаю, как отвязаться от этой дуры. Больше всего меня почему-то отталкивает даже не ее кисловатый запах, а полосатый берет и колготки сеточкой. Она упорно пристает ко мне, а я упорно ее отпихиваю. В итоге я толкаю ее так, что летят бутылки со стола. Она вскакивает, что-то орет, поправляет берет, гордо разворачивается и сваливает. Пока все это происходит, я смеюсь. Нашариваю на столе сигареты и, улегшись на диван, с удовольствием закуриваю и засыпаю.
Джек Инокс
Просыпаюсь я оттого, что кто-то включил свет. Первое, что вижу, – чьи-то клетчатые штаны и дорогущие высокие коричневые ботинки на кожаной подошве. Приподнимаюсь и сквозь в основном пустые бутылки вижу, что напротив меня сидит коренастый мужик годов шестидесяти в клетчатом пиджаке и в очках с толстой черной оправой. На голове – дурацкая мятая сутенерская шляпа свекольного цвета. Я не знаю, почему она мне показалась сутенерской, но избавиться от ощущения уже не могу. Оглядываюсь – двое стариков в черных костюмах перегораживают дверь. Они стоят почти вплотную друг к другу и так заразительно улыбаются, что я тоже улыбаюсь, и улыбаюсь до тех пор, пока справа не обнаруживаю Роба, ошалелого, встревоженного и счастливого одновременно.
Клетчатый мужик обращается ко мне, что-то рассказывает, кивает, а я, то ли по инерции, то ли еще не протрезвев, тоже киваю. Все заканчивается, когда, по всей видимости, я не к месту киваю и улыбаюсь. Мужик переключается на Роба. Роб быстро пишет на салфетке и передает ее мне. Я еле-еле разбираю сквозь старые записи: «Мистер Джек хочет с тобой поговорить». Я опять киваю. Клетчатый Мистер Джек указывает по очереди на стариков и что-то говорит. Роб строчит уже на своем носовом платке: «Это Хэнк и Том. Если ты не расскажешь правду, они убьют тебя». Поднимаю глаза – оба старикана все так же заразительно улыбаются. Дальше следует долгая «беседа»: Мистер Джек много спрашивает, много говорит, часть доходит до меня через Роба в виде записок. Что-то я и так понимаю из его жестов. В общем, убитый оказался его сыном. Звали его Тони. Мне приходится снова детально все вспомнить. Когда я описываю девушку, у Мистера Джека текут слезы. Он качает головой и что-то говорит Робу, напяливает свою шляпу, встает и направляется к выходу. Роб вскакивает и тянет меня вслед за ним. Хэнк и Том идут позади нас.
На улице оказывается, что со стороны города уже подступает рассвет. Я снимаю повязку, вытаскиваю вату из ушей и понимаю, что не все так беспросветно с моим слухом. Машина привозит нас обратно в «Цеппелин». Мы поднимаемся на второй этаж в офис, рассаживаемся и часа три к нам заводят девушек на опознание. Как мне сказали, их свезли со всех окрестных клубов. Той среди них не оказалось. Когда девушки закончились, я спрашиваю:
– Вы убьете ее, когда найдете?
– Забавный ты все-таки. Не зря ты Тони понравился.
– Я ему понравился?
– Да, иначе он бы с тобой не разговаривал… Вам, кажется, пора. С вами свяжутся мои люди. Не уезжайте из города, ваша помощь будет нам необходима в ближайшее время. Пока мы не найдем ее.
– Хорошо.
Роб хватает меня за локоть и выводит на улицу. Солнце все еще не появилось, и я понимаю, что окраина лишена горизонта: сзади все еще отступает ночь, а впереди громоздятся эти чертовы небоскребы. Мы едем в их сторону, и я их ненавижу.
Роб что-то рассказывает, перекрикивая музыку из радио, – я на миг вспоминаю, как мы перекрикивали музыку в том баре, где я просадил кучу денег на стриптизерш. Господи, неужели это было несколько часов назад? Роб успевает между фразами подпевать (до меня не сразу доходит, что играет «Гармония» группы «Руббер», но сил на шутки нет).
– Ты знаешь, свидетелем чьего убийства ты был?
– Нет. Но я думаю, мне не полегчает, если я узнаю.
– Мужик, это был Тони Инокс.
– Я слышал.
– Ты не знаешь Тони Инокса?!
– Да и по хер.
– Ты не знаешь Инокса?!
– Еще раз это скажешь – я тебе врежу!
– Твою мать, это был Тони Инокс! Вся здешняя любовь за деньги была под его управлением! Ты был свидетелем смены эпох – не меньше!
– Будет о чем рассказать внукам.
– А его отец – это, мать его, Джек Инокс – здешний Корлеоне…
– Шляпа у него сутенерская.
– Дурак, ты же не понимаешь…
– Я хочу кофе.
– Господи…
– Я хочу кофе, а лучше латте.
– Вон, как раз кофейня Винни.
– Черт ее дери, не останавливайся!
– Мне надо отлить.
– В суде отольешь, езжай дальше!
– А чего ты такой нежный? Чем тебе кофе Купера не подходит – один хрен же.
– Не скажи! Купер – это олицетворение всего того, чего нельзя делать с кофе никогда! Он же…
– Господи, лучше бы эта баба пристрелила тебя, а не Тони.
И тут «Гармония» снова доходит до припева. Мы подпеваем и ржем так, что Робу приходится притормозить у обочины.
В 10:30 нас выпускают из суда. Мне впаяли шесть сотен штрафа (привет, Эшби) за противодействие полицейскому (я слишком громко разговаривал, когда показывал удостоверение), а Робу – пять тысяч и месяц общественных работ за отсутствие лицензии на хранение оружия. Господи, благослови правосудие и этих ублюдков – адвокатов!
Все-таки мир неуклонно стремится к равновесию. Наше приключение заканчивается тем же, чем началось, и, по-моему, в этом есть своя поэзия. Я говорю об этом Робу, а он через сигаретный дым сияет своей фирменной улыбкой:
– Вот ты скучный! Ты присутствовал при таком событии! Вместо того чтобы просто охреневать от счастья, ты мне тут про равновесие чешешь.
– Да какое на хрен счастье?! Я, блядь, ни хера не слышу на одно ухо. У меня на глазах мужику башку снесли! Мне это до конца дней сниться в кошмарах будет…
– Зато твой редактор в задницу тебя расцелует за такой материал, и в телеке тебя уже ждут на нескольких ток-шоу. Прикинь, какая рожа будет у твоей бывшей и ее матери, когда они увидят тебя в телеке! Вот тебе тоже равновесие.
– Красиво закруглил, ага. Только сомневаюсь, что Джек Инокс обрадуется, если я буду сиять в телеке и опубликую репортаж, в котором расскажу, как убили его сына. Хоть Эшби и удавится, но придется ему эту дивную историю оставить для мемуаров. Как думаешь, они найдут эту бабу?
– Найдут, конечно. Это же Джек Инокс – он с того света достанет.
– Я бы попил кофе.
– Опять?!
– Я хочу кофе.
– Чертов гурман! Только не в моей машине! Мне еще твой вчерашний латте нужно на мойке цензурно объяснить.
– Я аккуратно.
– Ну конечно, аккуратно. Сейчас аккуратно доедем до «Борда», зайдешь туда и сможешь там даже руки помыть и салфеточку повязать на шею. Но без меня!
– Да? А куда ты денешься?..
Я его почти люблю в эту секунду. Все-таки друг детства – родной же человек по сути, хотя и козел.
Боль, как скрипки в бесконечном рефрене. Ты стараешься отстраниться и просто наблюдать – это помогает терпеть и не терять сопричастность. С годами это стало естеством. Раньше еще был страх нарушить зыбкое равновесие, а сейчас ты уже не можешь по-другому. Все повторяется изо дня в день, из года в год. Привычная боль и усиливающееся понимание, что остатки смысла, на которых ты еще держишься, давно превратились в мираж. И ты боишься их тревожить, чтобы не обнаружить пустоту.
Господи! Мы все страдаем от любви – мы все несем этот крест, как нес крест Он! Но, Господи, зачем? Ведь худшее – не потерять суть и не привыкнуть к боли. Худшее – быть забытым. Забытым до такой степени, что все мегатонны твоей боли не могут мелькнуть даже искрой на той стороне.
А ты не сказал ничего, кроме того, что нужно довериться, только лишь довериться.
Скрипки не останавливаются, рефрен неотвратим, еще и еще. Можно молчать дальше. Как обычно. Отстраненно. Вдалеке. И просто наблюдать! Господи, почему? Ведь мы – твои дети! Мы заслуживаем свободы! Свободы от слепой любви! От этого креста! Неужели это так много?
Сколько еще нужно доверяться?
Я не хочу цепляться, не хочу изворачиваться, не хочу драться и не хочу предавать.
Нести крест. Отстраненно. Наблюдать. Довериться. Довериться. Довериться.
Господи, пусть эти скрипки не останавливаются!
В печатной версии в этой части даны иллюстрации для глав «Болеро», «Ангел», «Бессонница», «Альбинос» и «Сияние звезд».
В ролях
Теодор Уэйд – Теодорус Л. Уэйд
Мона Уайт – Моника Уайт
Реффело Файерс – Луи Файерс
Антуан Элиас Гомес – Антуан Э. Гомес
Конрад Кей Эвил – Конрад К. Авил
Элла Томпсон – Элизабет Томпсон
Макс Ди Келли – Максимилиан Димитриус Келли
Майкл Люмино – Майкл Джулиан Сили-Люмино
Джеймс Кеннет – Джеймс Кеннет младший
Валери Фенуа – Валерия Фенуа
Винни Купер – Винсент Купер
Джо Браун – Джо Т. Ллойд
Фил Звездочет – Филипп Старгейзер
Рэй Тассилиан – Рэймонд Тассилиан
Палладин – Танат Палер
Мсье Бателье – Шарон Бателье
Сенатор – Майкл Джефферс
Кристиан (повар) – Кристиан Мэдисон
Джанлука (официант) – Джанлука Лузардо
Надзиратель Карберри – Грей Карберри
Подруга Тони – Сибилла Мэй
Сотрудник морга – Джон Куртель
Бармен Сэм – Сэм Стоун
Джон (помощник Уэйда) – Джон Лайсман
Офицер федеральной службы – Джеффри Спенсер
Сержант Джонс – Роберт Джонс
Старший сержант Берк – Гарри Берк
Лейтенант Кэрол – Дэнни Кэрол
Помощник ВК 1 – Уильям Уест
Помощник ВК 2 – Эндрю Картер
Вышибала Грегори – Грегори Мэнифэймс
Официант Реффело Файерса – Сэр Фэле Риверхорс
Муж – Гэз Уильямс
Жена – Оливия Уильямс
Лина Дарк – Мессалина Дарк
Мать Лины Дарк – Виктория Вудворд-Дарк
Отец Лины Дарк – Джеймс Дарк
Терапевт-психоаналитик – Даниель Альварес
Бездомный – Кайл Майлз
Главврач – Адам Кессел
Доктор – Ларри Вольфсон
Санитар 1 – Джордж Джордан
Санитар 2 – Джордж Блэк
Повар – Колин Бернс
Уборщик – Дэвид Уайлд
Пациент 1 – Лестер Инос
Пациент 2 – Эдриан Стайн
Пациент 3 – Микки Джонс
Пациент 4 – Тед Кэнфилд
Роберт Экталь – Роберт Холберг
Тони Инокс – Энтони Инокс
Джек Инокс – Джек Инокс III
Сутенер Зак – Зак Чад Флако
Второй хмырь – Йони Поппи
Бомж Эдвард – Эдвард Баркли
Охранник Хэнк – Хэнк Бейкер
Охранник Том – Том Сондерс
Официантка – Кэтти Гонсалес
Редактор Эшби – Эшби Кумбс
Зевака 1 – Деймон Диксон
Зевака 2 – Анабелла Смит
Зевака 3 – Эшли Уайз
Зевака 4 – Эмили Коллинз
Зевака 5 – Рафаэль Кровоза
Зевака 6 – Том Джексон
Зевака 7 – Сол Хатченс
Зевака 8 – Ребекка Манера
Зевака 9 – Майк Уолш
Подруга Роба 1 – Стелла Моралес
Подруга Роба 2 – Эмма Джонс
Подруга Роба 3 – Гади Джонс
Друг Роба 1 – Адам Кейдж
Друг Роба 2 – Эндрю Гринфилд
Друг Роба 3 – Андерс Палмеллер
Дура – Лиз Дэйли
Отец Марк – Отец Марк Грейдон
Журналист – Джо Халлам
Водитель 1 – Альберт Дэйв
Водитель 2 – Винс Пирс
Водитель 3 – Эдиран Джексон
Водитель 4 – Томас Эль Лоуренс
Водитель 5 – Джерри Томпсон
Водитель 6 – Лейн Эллер
Водитель 7 – Пьер Хирл
Водитель 8 – Мэтт Мак Доуи
Водитель 9 – Оскар Рой
Охранник 1 – Грант Линдгрен
Охранник 2 – Рики Фрэнк
Охранник 3 – Райан Баркли
Охранник 4 – Энтони Уайлдер
Охранник 5 – Курт Спенсер
Охранник 6 – Майкл Рой
Доктор 1 – Джон Флетчер
Доктор 2 – Трент Маркес
Доктор 3 – Нил Клейтон
Начальник пожарной службы – Дэвид Картер
Пожарный 2 – Уильям Ривз
Пожарный 3 – Мартин Дейли
Пожарный 4 – Антонио Санчес
Солдат 1 – Александер Мэйсон
Солдат 2 – Дэвид Кессел
Солдат 3 – Джеймс О’Коннор
Солдат 4 – Джош Блэк
Солдат 5 – Уолтер Марксон
Солдат 6 – Райан Маршалл
Автоматчик 1 – Том Грин
Автоматчик 2 – Пол Оуэн
Проститутка 1 – Дженифер Остин
Проститутка 2 – Эми Полсон
Проститутка 3 – Ребекка Аннидотер
Проститутка 4 – Кэтти Кэт
Полицейский 1 – Пол Сандерс
Полицейский 2 – Майкл Гор
Полицейский 3 – Ник Диккенс
Полицейский 4 – Том Берри
Полицейский 5 – Джордж Джексон
Полицейский 5 – Эрик Ланеган
Полицейский 6 – Майк Мартин
Стриптизерша 1 – Джоан Бланко
Стриптизерша 2 – Мэри Диас
Стриптизерша 3 – Стефани Томпсон
Стриптизерша 4 – Кайли Куинн
Стриптизерша 5 – Энни Санчес
Стриптизерша 6 – Янн Джонс
Стриптизерша 7 – Флорен Мун
Стриптизерша 8 – Бриджит Уильямс
Стриптизерша 9 – Зои Грант
Стриптизерша 10 – Ева Браун
Стриптизерша 11 – Элизабет Мерфи
Стриптизерша 12 – Бэль Лемар
Стриптизерша 13 – Элени Россо
Консьерж 1 – Сильван Рабьо
Консьерж 2 – Рене Жерар
Консьерж 3 – Винсент Руа
Официант 1 – Майк Сандерс
Официант 2 – Энтони Рока
Официант 3 – Джонни Мартин
Официант 4 – Тим Викторсс
Официант 5 – Мэтью Эндми
Официантка 1 – Алекса Гриннер
Официантка 2 – Софиа Моро
Официантка 3 – Джулия Смит
Пресс-служба Городской галереи запретила публикацию имен гостей, сославшись на закрытый траурный характер мероприятия и на то, что приглашенные не давали своего согласия на публикацию. Официальный пресс-релиз сообщает, что на прием были приглашены представители высшего света, городской власти и интеллектуальной элиты города, а также звезды шоу-бизнеса.
Фотограф 1 – Дэйв Харрис
Фотограф 2 – Майкл Янг
Фотограф 3 – Джерри Смит
Фотограф 5 – Джим Эйс
Фотограф 6 – Тони Грин
Фотограф 7 – Александр Крис
Танцовщица 1 – Элиза Льюис
Танцовщица 2 – Мишель Мур
Танцовщица 3 – Мелани Тайлер
Танцор 1 – Эд Престон
Танцор 2 – Робби Джордан
Танцор 3 – Энтони Браун
Танцор 4 – Ллойд Фетиш
Соло – Джонни Дир
Скрипка – Фил Смит
Гитара – Дон Уильямсон
Бас-гитара – Рэнди Альфредсон
Барабан – Клайв Уилсон
Труба – Дон Куллман
Саксофон – Тревор Дуглас
Телевизионщик 1 – Кирк МакГрегор
Телевизионщик 2 – Мартин Ковальски
Телевизионщик 3 – Дэвид Шейнер
Немецкая овчарка Джек (Каро Григ Армон)
Полосатый кот Джонатан
Черный кот Симон Старгейзер
По замыслу каждую главу сопровождает своя музыкальная композиция, но, к сожалению, юридические тонкости не позволяют свободно упоминать названия и авторов.
– Теодору Уэйду за фатализм.
– Моне Уайт за то, что не уехала.
– Реффело Файерсу за то, что без него ничего бы не произошло и не происходит.
– Антуану Элиасу Гомесу за прекрасный репортаж и вообще.
– Конраду Кей Эвилу за отчаянье (прости… тебе досталось слишком много).
– Элле Томпсон за попытку. Я понимаю.
– Максу Ди Келли за искренность, которая на хрен никому никогда не нужна.
– Майклу Люмино за слабость и за доброту.
– Джеймсу Кеннету за наивность.
– Валери Фенуа за цинизм. У всего своя цена.
– Винни Куперу за кофе. Правда. Лучше поздно, чем никогда.
– Старине Брауну за историю про его дедушку, которую пришлось удалить.
– Филу Звездочету за мудрость.
– Рэю Тассилиану за поток сознания.
– Тони Иноксу за месть.
– Джеку Иноксу за красивую шляпу.
– Паладину за страшное упрямое следование предначертанию.
– Мсье Бателье за дорогу и напитки.
А также всем упомянутым и случайно не упомянутым – за эти мучительные и прекрасные дни и годы. Каждый из вас в моем сердце. До самого конца.
Теплое солнечное утро. Фил сидит на веранде своего дома и пьет горячий чай. Рядом с чайником лежат яблоки. Джек у его ног. Подъезжает черный лимузин. Выходит водитель небольшого роста. Фуражка, черный костюм. Джек рычит. Водитель открывает заднюю дверь – появляются Уэйд и Мона. Уэйд свеж, выбрит. Джинсы, бело-черный пуховик, кроссовки. На Моне белое пальто, черное платье и рыжие сапоги. Они проходят на веранду. Джек не сводит глаз с водителя.
– Привет, Фил. Я решил перед отъездом познакомить тебя с самой красивой девушкой на свете. Вот, это Мона, о которой я тебе рассказывал. А это самый упертый на свете человек – Фил.
– Очень приятно с вами познакомиться, Филипп. Тео о вас много рассказывал.
– Для вас просто Фил. Мне тоже очень приятно. Что же, интересно, он про меня наговорил?
– Что вы хороший человек и что вы ему почти как отец.
– Да? Хорошо хоть он не забыл добавить «почти как», а то так и до сплетен недалеко. Вы куда собрались,
– Нам нужно отдохнуть.
– Отдых во время войны?
– Меня отстранили после того, что с Эвилом произошло…
– Что за пингвинский прикид у тебя?
– Решил сменить не только обстановку.
– Помогает?
– Спасает.
– А кто это вас привез?
– Да, вот, представь, у нас бензин закончился прямо по дороге к тебе, и мы поймали целый лимузин. Правда, недешево запросил, но уж гулять так гулять! И выпивка входит в стоимость.
– Что ж… Чай будете?
– Нет, Фил. Нам уже пора. Я решил заехать, чтобы ты не обижался, что я снова исчезну… Я заказал тебе ящик рома. Должны привезти на следующей неделе. Лучший кубинский.
– Было бы лучше, если бы ты вообще не исчезал.
– Да, Фил. Да… Но видно, так уж на роду написано у нас… Мне будет не хватать наших разговоров. У тебя такое лицо грустное… и у Джека тоже… Что вы раскисли-то? Я же тоже расплачусь сейчас. Давай обнимемся на прощанье.
– Может, хотя бы яблок возьмете с собой?
– Хорошо, Фил. Возьмем яблоки.
Уэйд и Фил крепко обнимаются. Мона целует Фила в щеку и стирает оставшийся от помады след. Джек, обойдя их, становится на задние лапы перед Уэйдом, и Уэйд его тоже обнимает.
У Фила текут слезы.
Он стоит на веранде и машет рукой уезжающему лимузину.
Джек сидит рядом.
Лазурное небо.
Солнце золотит деревья.
Птицы летят высоко-высоко над опустевшей дорогой.
Уэйд сидит, откинувшись на спинку кресла, и монотонно надиктовывает тезисы предвыборной речи своему помощнику – тот усердно пишет в блокноте и периодически кивает. Уэйд соединяет подушечки пальцев, иногда сбивает пылинки и совершенно не слышит себя – думает о чем-то другом. Еще это похмелье…
Когда дверь открывается и входит она, в его голове мгновенно проносится поток нецензурных слов, через которые он урывками, словно кадрированием отмечает рыжие волосы, браслет из сотен серебряных нитей, тонкую белую рубашку, широкие джинсы, черные туфли не по погоде, большую сумку через плечо, царапину на скуле.
– Можно? – спрашивает девушка.
– Мона Уайт?
– Да.
– Странно, что вы спрашиваете, а не выламываете мне дверь.
– Что?
Уэйд морщится и переводит взгляд на помощника – тот глупо улыбается.
– Ничего.
– Я приехала из госпиталя.
– И что?
– Я хотела извиниться… Я сожалею… И поблагодарить вас…
– За что?
– За то, что въехала в вас вчера. Ну, то есть, извиниться за то, что въехала, а поблагодарить…
– За что?
– За то, что вы спасли меня…
– Кто вам это сказал?
– Врачи.
– Хм.
– Что?
– Ничего.
– И мне сказали, что вы хотели меня видеть.
– Наконец-то вы перестали любезничать. Проходите. Джон, ты все понял по тезисам? Давай, иди, вычищай. Принесешь мне на вычитку.
Помощник вскакивает, едва не роняя стул. Краснеет. Старается не смотреть на гостью. Поспешно уходит. И Уэйд, и девушка провожают его взглядом.
– Ну что, дорогуша, вы чуть не лишили город нового мэра. И теперь обязаны голосовать за меня. Присаживайтесь. – Уэйд указывает на то место, где только что сидел его помощник.
– Спасибо.
– Чтобы, так сказать, искупить смерть моей любимой машины.
Мона неопределенно улыбается.
– У вас можно курить?
– Обожаю эти женские штучки – просто вот так менять тему. Ну что ж. Я тоже покурю.
Мона закуривает. Осматривает кабинет. Слабо затягивается. Ее внимание привлекает флаг, фотографии, залежи бумаг в шкафу и на столе. Уэйд излишне непринужденно разваливается в кресле и следит за ней. Дым собирается между ними и поднимается к потолку. Уэйд замечает, что глаза у нее серо-зеленые и этот цвет живо откликается на солнечные лучи, разрезающие пыльный воздух за ее спиной.
Где-то там, на улице, наверху, редеют облака: солнце ослепляет и обесцвечивает картинку за окном. Становится тепло, почти жарко. Уэйд, забывшись, рассматривает Мону еще внимательней, чем она – кабинет. Он ощущает аромат духов.
Его мутит.
Вчера от нее пахло точно так же.
Произносимые слова они не слышат.
Руки соприкасаются.
От нее пахнет малиной.
Ногти впиваются в его ладонь.
Таксист спрашивает – они отвечают. Делают вид, что слушают. Заинтересованно оглядываются по сторонам. Задают вопросы. Таксист много жестикулирует, часто указывает через окно на что-то интересное. На его запястьях медные браслеты и бесчисленные разноцветные веревочки. На пальцах перстни с зелеными камнями. Он часто оборачивается, смеется, кому-то сигналит…
– Если не возражаете, я открою окно. Душно. А ваши духи… Ну, в общем, в кабинете комиссара полиции не должно так пахнуть.
– А как здесь должно пахнуть?
– Неважно.
Уэйд подходит к окну. Жмурится на солнце. Открывает створку на четверть и выбрасывает окурок на улицу. Мона наблюдает за тем, как он несколько раз вдыхает и выдыхает уличный воздух. Вытирает испарину со лба и висков.
– Вам плохо?
– Нет-нет, все отлично. Просто я не выношу женских духов. Кем вы работаете, мэм?
– Я проститутка.
Уэйд оживляется.
– Как славно. Вышел бы отличный заголовок передовицы. – Уэйд картинно проводит по воздуху рукой. – ПРОСТИТУТКА НАЕХАЛА НА КОМИССАРА ПОЛИЦИИ. Или еще лучше: кавер-стори с вашим трогательным портретом и моим глупым лицом в маленьком квадратике… И тэглайн: «ОНА СОЖАЛЕЕТ».
– Вы меня за этим позвали?
Уэйд возвращается и упирается руками в стол.
– Да, черт возьми! ДА! Я хотел посмотреть в лицо той сучке, которая чуть не угробила и меня, и себя.
– Ну так смотрите.
Мона затягивается. Уэйд садится в кресло. Мона ищет глазами, куда бы деть окурок. Находит пепельницу на противоположном краю стола возле Уэйда и тянется к ней, открывая Уэйду большую часть груди в низко расстегнутой рубашке. Запах духов усиливается.
Когда их взгляды встречаются, мир замирает. Жарко. Солнце слепит бликами проносящихся мимо машин, витрин и окон домов.
Все краски слишком ярки. Все запахи слишком остры.
Их ладони потеют, пальцы сплетаются сильнее.
Сплошные стоп-кадры.
Они выходят из машины.
Он отдает пару купюр таксисту.
Подъезд.
Он общается с консьержем.
Она стоит в стороне, разговаривает по мобильнику и смотрит на него. Он смотрит на нее.
Его окликает консьерж.
Она улыбается…
– А куда ты так спешила? Мне тут сказали, что ехала ты миль восемьдесят.
– На работу.
– Да-а-а? Да ты у нас трудяжка. Молодец. А ты давно этим занимаешься?
– Мы на «ты» перешли?
– Почему бы нет? Ведь я достал тебя из горящей машины и еще немного протащил по грязи. По-моему, это гораздо лучше брудершафта.
Мона смеется. Он достает еще одну сигарету. Она утирает слезы в уголках глаз. Смотрится в зеркальце, что-то там поправляет.
– И это все, что тебе нужно?
– Я подумал, что нам нужно познакомиться и поговорить.
– Как скажешь.
Лифт. Ключи. Чертов замок. Дверь открывается.
Они набрасываются друг на друга.
Молча. Яростно.
До крови искусать его губы.
Разодрать ей спину.
– Если серьезно, зачем ты пригласил меня?
– Ну, мы в ответе за тех, кого спасли. Теперь мы повязаны на всю жизнь. Мне интересно, кого я спас…
– Мы можем развязаться, если я тебя спасу.
– Так чем ты занимаешься?
– Я проститутка, ты забыл?
– Ах да. Давно?
– Давно.
– Нравится?
– Хочешь залезть ко мне в душу?
– Да.
– Нравится.
– Врешь.
– Может быть, а, может быть – нет…
Он бесится от ее пуговиц и застежек.
Она мучается с его ремнем.
Мыслей нет. Бессилие от невозможности слиться еще больше.
Бесконечность.
Миг.
Он путается в ее волосах.
Она впивается ему в шею.
Крик.
Малиновый аромат.
У него слезы.
Он сжимает ее, чтобы она не увидела.
Солнце и тень от перекрестия окна на их разбросанной одежде.
– Когда мы снова увидимся?
– Когда захочешь.
Жарко. Время словно остановилось.
– Тебе лучше уйти. – тихо произносит Уэйд и вытирает пот со лба.
– Как скажешь. Мы еще увидимся?
– Зачем?
– Я так хочу.
– Но зачем?
– Сам сказал, мы ведь повязаны.
– Нет… Я не хочу.
– Как скажешь.
Она уходит. Уэйд встает, подходит к окну и открывает створку настежь. Морозный воздух врывается в кабинет. Сквозняк открывает дверь и сметает со стола бумаги. Они кружатся. Флаг одной стороной опадает со стены. Срываются рамки с фотографиями, бьется стекло.
– Твою мать… – шепчет Уэйд. Закрывает окно, подходит к селектору, нажимает кнопку. – Джон, догони ее. Скажи, пусть меня подождет внизу, я выйду через пять минут.
Из селектора слышно, как помощник окликает Мону, стуки, шорохи, неразборчивые голоса, шаги…
– Она будет вас ждать в фойе. Машину подавать?
– Не надо. Я возьму такси.
Невыносимее всего – саморедактура. После невротических «американских горок» (удачи, неудачи, затяжные перерывы, короткие вспышки, зароки больше никогда не писать, скорбные возвращения, воодушевления от находок, безнадежные ступоры, удачи, неудачи…) вдруг приходит момент завершения. И кажется, все мучения позади. Но следующий этап – саморедактура – «ягодки» после «цветочков»: ты обращаешься к написанному, находишь кривые сочетания, глупые конструкции и мусорные слова. А потом еще и еще. Этот процесс бесконечен: при каждом перечитывании ты встречаешь ляпы и ошибки, которые будто соревнуются в чудовищности. В конце концов это уничтожает мотивацию и остатки самооценки.
На пике усталости приходит болезненное убеждение в том, что текст идеален. Ты в курсе, что весь предыдущий опыт смеется над тобой, но остервенело говоришь себе «Хватит!» и идешь к редактору, как к врагу, прихватив вилы, чтобы отстаивать каждую букву. Но и здесь ты обманываешься, потому что работа с редактором – награда за все пережитые муки. Это время по ощущениям сравнимо с лучшими моментами творчества. Искреннее внимание, вопросы по существу и аккуратная профессиональная шлифовка волшебным образом возвращают тебя к жизни.
Спасибо Катерине Казаровой за этот бесценный опыт.
С момента, когда Игорь Георгиевич Тарадайкин согласился записать аудиоверсию «Комикса», меня не отпускает синдром самозванца. Огромное везение и огромная честь, которым вдруг нужно соответствовать.
Конечно, его киноголос знают все, но его аудиокниги – это что-то особенное и отдельное. Под впечатлением от «Пограничной трилогии» Кормака Маккарти я не представлял какой-то другой голос для «Комикса». Удвоенная запредельная наглость на что-то рассчитывать на фоне фамилий Маккарти и Тарадайкин. Плюсуем сюда нулевой бэкграунд, странный текст и поиск издателя, перешедший в ранг «хобби». Оптимальный набор сумасшедшего графомана. Утешаю себя тем, что наглость и наивность – сестры-близнецы. А сейчас, когда уже все свершилось, я из последней наглости говорю Игорю Георгиевичу «Спасибо!». За то, что согласился, за внимание к деталям, за ценнейшие корректировки, за паузы и интонации, за атмосферу и за счастье. И за его пожелания, ставшие неожиданным авансом, который я пока не знаю, как оправдать. Но я попытаюсь.
Спасибо!
И обязательно нужно поблагодарить студию «Аудио-продакшн» и лично Наталию Буянову и Ивана Ильина за профессионализм. Большое счастье работать с вами.