Многие читатели уже знают, что "Новые миры" издаются с 1946 года и, таким образом, нашему изданию исполняется 25 лет. Новые читатели, возможно, слышали о "Новых мирах" или читали наши антологии (или рассказы, попавшие в антологии с наших страниц), некоторые были, наверное, нашими постоянными читателями, пока серия запретов не помешала распространению журнала в Англии и в других странах, некоторые рассчитывали, что будут читать "Новые миры" постоянно и готовились к возвращению журнала в том формате, в котором он издавался до 1967 года. Предисловие предназначено в основном для наших новых читателей и содержит некоторые общие сведения о недавней истории "Новых миров".  Рассказы, первоначально напечатанные в журнале, получили три премии "Небьюла": это мое произведение "Се человек", "Время, рассматриваемое как спираль из полудрагоценных камней" Дилени и "Парень и его пес" Эллисона. В числе книг, опубликованных в журнале - "Хрустальный мир" Д.Г. Балларда, большая часть его новой работы "Выставка жестокости" (американское издание уничтожено по распоряжению одного из руководителей "Даблдей", которого что-то в книге оскорбило - теперь сборник выходит в "Даттон"), "Доклад о вероятности А", "Криптозой" и "Босиком в голове" Олдисса, "Эхо плоти его" и "Концлагерь" Диша, "Жук Джек Бэррон" Спинрада и многие другие. В 1967, после премии Совета по искусству и банкротства наших прежних дистрибьюторов, журнал увеличил свой формат и выходил ежемесячно (хотя и со множеством перерывов, вызванных прежде всего отказом различных дистрибьюторов-монополистов и представителей государственной власти распространять номера - по причине "непристойности"); это продолжалось до 1970 года, когда запреты наконец сократили распространение до неприемлемого уровня, и ежемесячное издание стало невозможным. Нынешний формат и график издания кажутся единственно приемлемыми для того, чтобы журнал добрался до читателей.  

В Америке довольно часто раздаются голоса тех, у кого вызывает сомнения наша редакционная политика; многим не дает спокойно спать то, что они называют нашим "разрушительным" отношением к НФ. Самые суровые критики меньше других знают о "Новых мирах". Хотя нас отождествляют с так называемой "Новой волной", мы всегда отдавали предпочтение максимально широкому спектру литературы воображения и спекулятивной литературы. Конечно, мы поощряем эксперименты, но мы не ограничиваемся нестандартными материалами в ущерб всему остальному. Было бы глупо с нашей стороны действовать таким образом, поскольку мы, как и наши читатели, любим самые разные литературные тексты.  

В первом из наших ежеквартальных изданий вы найдете твердую НФ ("Прощай, Город-5" и фэнтези ("Ламия и лорд Кромис", "В тот день, когда мы отплывали на Киферу..." Д.Г. Баллард представлен одним из фрагментарных рассказов, "Путешествие через кратер", а также более традиционным произведением, "Место и время смерти" (оба перепечатаны из ранних номеров, изъятых из продажи в большинстве англоязычных стран, и публикуются в книжном издании впервые). Два рассказа Джона Слейдека, "Маленькая счастливая жена Мэнсарда Элиота" и "Каллиопа Пемберли "Новое начало", также демонстрируют творческий диапазон талантливого писателя. Третий - и последний - текст, перепечатанный из прежних номеров журнала (по указанным выше причинам): "Узники рая" Дэвида Редда, еще один образец твердой НФ. "Ангулем" Томаса Диша входит в новую серию, над которой он работает; действие разворачивается в Нью-Йорке в недалеком будущем; по нашему мнению, это одно из лучших произведений писателя. "Дом Бога" Кита Робертса - также часть серии, на сей раз посвященной постепенному возвращению человечества к цивилизации после ядерной войны. В следующих сборниках мы надеемся опубликовать новые рассказы из этих серий. "Литература комфорта" М. Джона Гаррисона, заключительное произведение в этом сборнике, открывает, по нашим предположениям, постоянную серию критических эссе (не все они будут полемическими!), написанных или заказанных мистером Гаррисоном. Время от времени мы будем также, в соответствии с редакционной политикой, публиковать статьи о новых открытиях в науке или экспериментах в искусстве. Мы будем рады авторам нехудожественных текстов и художникам. Мы надеемся, что этот сборник покажется вам вдохновляющим и, хотя мы не можем публиковать письма, ждем ваших откликов. Тексты и письма можно адресовать в "Новые миры": "Сфера", 30-32 Грейз-Инн-роуд, Лондон, Англия.

  В заговоре "Баттери" принимали участие семь александрийцев - Джек, который был младше всех, да еще из Бронкса, Силеста Ди Чекка, Снайлз и Мэри Джейн, Танкрид Миллер, Ампаро и, конечно же, организатор и вдохновитель заговора Билл Харпер, больше известный как Маленький Мистер Поцелуйкины Губки, пылко и безоговорочно влюбленный в Ампаро. Девчонке было почти тринадцать лет (полных тринадцать ей исполнится в сентябре этого года), у ней только начали расти груди. Очень-очень красивая кожа, напоминающая люцит . Ампаро Мартинес.

  Их первая - так себе - операция была проведена на Восточной 60-й; какой-то агент или кто-то в этом роде. Весь их улов составили запонки, часы, кожаная мужская сумка, которая в конце концов оказалась вовсе не кожаной, несколько пуговиц и неимоверное количество бесполезных именных кредитных карточек. Харпер оставался спокоен в течение всего дела, даже когда Снайлз срезала пуговицы, и улыбался. Ни один не набрался мужества спросить, хотя всех мучил этот вопрос, часто ли ему приходилось участвовать в подобных сценах прежде. То, чем они занимались, не было новинкой. Отчасти именно это - необходимость новизны - привело их к мысли о заговоре. Единственной действительно незабываемой деталью налета было имя на карточках, таинственным образом оказавшееся: Лоуэн, Ричард У. Знамение состояло в том, что все налетчики были из школы Александра Лоуэна. Интересно, что же это знамение значило?

  Маленький Мистер Поцелуйкины Губки оставил запонки себе, пуговицы отдал Ампаро (которая вручила их своему дяде), а остальное (часы - это все же хоть какие-то бабки) сдал в лавку "Консервейшн" на Рыночной площади рядом со своим домом.

  Его отец - режиссер-исполнитель на телевидении. В обоих смыслах, как он сам говорил, если ершился, - исполнительный режиссер и режиссирующий исполнитель. Они поженились - его мама и папа - молодыми и вскоре развелись, но не раньше, чем в порядке законной квоты появился на свет он. Папа, исполнитель-режиссер, женился снова, на этот раз на мужчине, и, как ни странно, более счастливо. Во всяком случае, этот брак продолжается достаточно долго, чтобы отпрыск предыдущего, организатор и вдохновитель, успел научиться приспосабливаться к любой ситуации, как к чему-то постоянному. Мама отбыла в направлении Болотистых штатов ; просто плюх! - и исчезла.

  Короче говоря, он - человек дела. И это, гораздо в большей мере, чем его ошеломляющая талантливость, вывело его на первое место в школе Лоуэна. У него прекрасное тело, хотя этого и наполовину недостаточно, чтобы удовлетворить желание дорасти до профессионального танцовщика или хотя бы хореографа в таком городе, как Нью-Йорк. Но, как любит подчеркивать папа, существуют связи.

  Однако в настоящее время у него проявляется склонность скорее к литературе и религии, чем к балету. Ему нравится - чего в седьмом классе не любят - сочинять рефераты-фокстроты, а еще больше - метафизические твисты по Достоевскому, Гюго и Миллеру. Он страстно желает испытывать какую-то более яркую боль, чем всего лишь ежедневную пустоту, которая завязывает в узел его крепкое молодое брюхо, и никакая еженедельная групповая терапия жестокой поркой, пока не запросишь прощения, вместе с другими тщедушными одиннадцатилетками не в состоянии превратить достающиеся ему рубцы в страдание высшего сорта - в преступление и наказание. Такую боль может дать только стоящее преступление; а из всех стоящих преступлений самым предпочтительным является убийство, за что горой стоит такой немалый авторитет, как Лоретта Коуплард. Ведь Лоретта Коуплард не только директриса и совладелица школы Лоуэна, но и автор двух известных на всю страну телевизионных сценариев - оба о знаменитых убийствах двадцатого столетия. Они даже стали одной из тем обществоведения, получившей название "История преступлений городской Америки".

  Первый из убийственных сценариев Лоретты - комедия, в которой фигурирует Поули-на Кэмпбелл, английский Королевский флот, из Энн Арбор, штат Мичиган. Ей - вроде бы в 1951 году - проломили череп три пьяных парня. Они хотели тюкнуть ее лишь слегка, до потери сознания, чтобы потом покрутить с ней; короче говоря, 1951-й. Восемнадцатилетние Билл Мори и Макс Пелл получили пожизненно, а Дэйв Ройал (главный герой Лоретты) был годом моложе и отделался двадцатью двумя годами.

  Второй - более трагичен по духу, а следовательно, заслуживает и большего уважения, хотя, к сожалению, не у критиков. Может быть, по той причине, что героиня, тоже Поулина (Поулина Вичура), хотя это более интересный и сложный образ, пользовалась в свое время большой известностью, да и до сих пор не забыта. Возникала своего рода конкуренция между романом-бестселлером и более жестоким телефильмом-биографией. Мисс Вичура была служащей Департамента Благосостояния в Атланте, штат Джорджия, и глубоко окунулась в проблемы окружающей среды и народонаселения как раз перед введением системы РЕГЕНТОВ, когда любой и каждый мог на законном основании учинять брожение своей закваски. Поулина решила, что с этим надо что-то делать, а именно - самой заняться уменьшением народонаселения, но вести дело так, чтобы и комар носа не подточил. Когда в посещаемых ею семьях появлялся ребенок сверх троих - что, скорее из великодушия, она определила как верхний лимит, - ей приходилось искать какой-нибудь не бросающийся в глаза способ вернуть эту семью к оптимально-минимальному пределу. С 1989-го по 1993 год в дневнике Поулины (изд. Рэндом Хауз, 1994 г.) зафиксировано двадцать шесть убийств плюс четырнадцать неудачных попыток. Кроме того, в соответствии со статистикой Департамента Благосостояния, количество абортов и стерилизаций по ее рекомендациям в опекаемых семьях было наибольшим по США.

  - И это, думаю, доказывает, - объяснил как-то после уроков Маленький Мистер Поцелуйкины Губки своему другу Джеку, - что убийство, как форма идеализма, не обязательно должно быть убийством какой-нибудь знаменитости.

  Но идеализм, конечно, только полдела; вторая половина - любопытство. А за идеализмом, так же как за любопытством, вероятно, кроется еще одна своя половина - главная детская потребность поскорее вырасти и кого-нибудь убить.

  Они остановили свой выбор на Баттери, потому что:

  1) ни один из них обычно сюда не заглядывал;

  2) это шикарное место, но в то же время весьма неприятное и гадкое;

  3) парк кишмя не кишит народом, по крайней мере когда ночная смена угомонится возле своих машин в башнях. Ночная смена редко выползает жевать сандвичи на скамейках;

  4) потому что здесь так красиво, особенно сейчас, в начале лета. Темная вода, хромированная нефтью, шлепает об укрепленный берег; тишина, внезапно охватывающая Верхний залив, иногда становится настолько громадной, что можно различить любой скрывающийся за ней звук большого города, мурлыканье и дрожь голосов небоскребов, таинства содрогания скоростных автомагистралей и время от времени прорывающиеся ниоткуда вопли, эти подголоски главной темы мелодии Нью-Йорка; голубовато-розоватые закаты солнца за видимым здесь горизонтом; умиротворенные морем лица с неизгладимой печатью близости смерти людей, сидящих на выстроившихся ритмическими рядами зеленых скамейках. Почему-то даже статуи выглядят здесь красивыми, словно каждый сразу же поверил в них, как, должно быть, люди верили в святые мощи в монастырях много-много лет назад.

  Его любимцем был гигантский орел-убийца, складывающий крылья в самом центре монолитной глыбы Мемориала солдатам, морякам и летчикам, погибшим во второй мировой войне. Самый, вероятно, большой орел на всем Манхеттене. То, что рвут его когти, наверняка самый громадный артишок на свете.

  Ампаро, которая согласна с некоторыми идеями мисс Коуплард, нравятся более гуманные качества памятника Верраццано (с капитаном наверху и ангелом-девушкой, осторожно дотрагивающейся до непомерно громадной книги мечом), но не строителю, как всегда путают, того моста, который так знатно обрушился. Об этом ясно сказано на бронзовой плите:

  Очнувшись и открыв глаза, он увидел, что лежит в центре дорожной развязки "лепестки клевера". Болели лицо и руки, израненные падением на шершавый бетон, костюм промок насквозь. Он взобрался на насыпь. Отсюда недостроенная развязка напоминала то ли разрушенную арену, то ли жерло кратера. А парапеты вдоль автострады - обломки каких-то двусмысленных декораций. На обочине стоял пустой автомобиль. Он открыл дверцу и сел за руль, но система управления оказалась совершенно незнакомой. Почудилось даже, что выпуклые пояснительные надписи сделаны на языке слепых. Он наугад ткнул кнопку, и в сыром воздухе возопило радио. Молодая женщина, стоявшая у баллюстрады в пятидесяти ярдах от него, бегом вернулась к машине и заглянула в салон через ветровое стекло. У нее было встревоженное, совсем детское лицо. Он слушал передачу. Голос диктора, вещающий об аварии в космосе, эхом перекатывался по голому бетону.

Это было время, когда Патинс, Кубен и Сен-Саар, летописцы Города и его апологеты, выбирали для его описания язык символов и противоречий. "Жемчужина в сточной канаве, леопард, сплетенный из цветов", - читаем мы у Патинса в "Нескольких записках для моего пса". Кажется, он пытается создать целостную картину из намеков, многозначительных умолчаний и иерархических соподчинений, перевернутых с ног на голову, например: "Там, где город яснее всего являет нам свою пустоту, мы обретаем себя наиболее полно".

  Сен-Саар чувствовал себя вполне уютно под покровительством одной маркизы и потому не был склонен к подобным преувеличениям. Возможно, он не испытывал такого отчаяния, убеждаясь в том, что Город все слабее ощущает сам себя - и, несомненно, куда острее осознавал свой долг. "В его неспособности рассуждать здраво видится соединение случайностей и желание обрести форму, - пишет он. - Город сочиняет себя, используя выражения выспренние, которые первыми приходят на ум - так женщина вспоминает содержание старого письма. Она давно потеряла это письмо. Возможно, она даже забыла, откуда оно пришло. Попадись это письмо ей на глаза, оно удивит ее сдержанностью, столь несхожей с тем, что она из него сделала".

  Подобные рассуждения уместны в Артистическом квартале, равно как и в Мюннеде, но в провинции вызвали бы настоящий ужас. Там столицу зовут "Урикониум", "Врико", а то и "Драгоценность на берегу Западного моря" и считают ее оплотом постоянства. Одному из мелких столичных аристократов довелось на личном опыте убедиться, сколько в этом иронии. Звали его тегиус-Кромис.

Неровный склон холма над озером был идиллическим местом для бесед и празднеств. Мы могли видеть город, но не дворец, и реку за городом, и цветы, росшие на теплом берегу, на котором мы сейчас сидели. Сосны были разлапистыми, лощины - невероятно просторными, в воздухе разливался аромат акации - все, чего только можно пожелать в середине июня. Я забыл свою гитару, а мой верный друг Портинари настоял на том, что должен надеть алую спортивную куртку.

  Итак, он рассуждал на величественные темы, а я поддразнивал его.

  - Человечество находится в пропасти между животным и интеллектуальным существованием благодаря мозговой наследственности. Я математик и ученый. А еще я - пес и самец обезьяны.

  - Ты живешь в двух мирах поочередно или в обоих сразу?

  Он махнул рукой, посмотрев вниз, на склон холма, где молодые люди сражались желтыми шестами.

  - Я ничего не говорил о двух разных мирах. Они дополняют друг друга - математик, ученый, собака, обезьяна... И все это в одном просторном разуме.

  - Ты меня удивляешь. - Я старался не показывать удивления, когда говорил это. - Математику, должно быть, выходки собаки покажутся утомительными, и разве обезьяна не станет сопротивляться ученому?

  - Все они борются в постели, - язвительно заметил Клитон. Мы подумали, что он предоставил нас самим себе, потому что он присел на корточки у наших ног под одним из разрушенных надгробий; мы видели фантастические узоры на обтянутой атласной курткой спине, когда Клитон нагибался, осматривая древние могилы.

  - Все они борются в науке, - предположил Портинари, что было скорее уточнение, чем поправка.

  - А в искусстве все они мирятся, - сказал я. Это не столько дополнение, сколько кода.

  - Как вам это ископаемое искусство? - спросил Клитон. Он встал, улыбаясь нам из-под маски Пульчинелло, и протянул обломок гробницы, который до этого внимательно рассматривал.

  На этом фрагменте было изображение человеческой фигуры, грубо вырезанное из камня, еще более размытое из-за густого лишайника, один участок которого, по иронии судьбы, покрыл фигуру пушком пожелтевших лобковых волос. В одной руке фигура сжимала зонтик; другая рука, протянутая ладонью наружу, была гротескно увеличена.

  - Он что, о чем-то умоляет? - спросил я.

  - Или кого-то приветствует? - заметил Портинари.

  - А если так, кого именно?

  - Смерть?

  - Он проверяет, не пойдет ли дождь. Вот зачем ему зонтик, - сказал Клитон. Мы рассмеялись.

  Из-за низких холмов доносились крики.

  Ничто здесь не привлекало живых существ, поскольку засуха, длившаяся несколько столетий, давно погубила всю зелень. Тишина сковывала; ее не могли нарушить даже крики. Между холмами, уводя к далекому горизонту, тянулась двухколейная железнодорожная ветка. По этой ветке с ревом мчался гигантский паровоз. За ним гнались хищники.

  Это были шесть хищников с горящими фарами. Теперь они почти поравнялись со своей добычей. Их клаксоны перекликались. Оставалось совсем немного времени, прежде чем они настигнут жертву.

  Локомотив был неутомим. Несмотря на всю свою невероятную силу, он не мог оторваться от хищников. И здесь ему ничем нельзя было помочь: ближайшая станция находилась за много сотен миль.

  Теперь первый зверь уже оказался рядом с кабиной. Обреченный локомотив внезапно метнулся вбок, сойдя с рельсов, и устремился в русло высохшей реки, тянувшейся вдоль обочины. Хищники на мгновение остановились, затем тоже свернули в сторону и снова с ревом устремились в погоню. Теперь преимущество было, вне всякого сомнения, на их стороне, потому что колеса локомотива погрузились в землю.

  Через несколько минут все было кончено. Огромные звери повалили жертву на землю. Локомотив тяжело накренился на бок, тщетно дергая поршнями. Хищники, ничуть не испугавшись, бросились на его черное вибрирующее тело.

  Над холмами разносились крики.

  Хотя король объявил выходной, у нас на запястьях все еще висели обереги. Я запросил Всеобщий Информариум и уточнил, сколько осадков выпадало в этом районе четыре столетия назад. Цифр не было. Климат считался стабильным.

  - Машины так чертовски неточны, - пожаловался я.

  - Но мы живем в условиях неопределенности, Брайан! Вот как математик и щенок Портинари умудряются сосуществовать в его одаренной голове. Мы создали машины, поэтому они несут на себе отпечаток нашей неточности.

  - Они ведь двоичные. Что неточного в "или-или" и "включено-выключено"?

  - Несомненно, "или-или" - это и есть главная неточность! Математик - пес. Ученый - обезьяна. Дождь - ясный день. Жизнь - смерть. Дело не в неточностях в самих вещах, а в промежутке между ними, в тире между двумя "или", между "да" и "нет". В этом промежутке и заключается наше наследие. Наше наследие досталось машинам.

  Пока Клитон говорил это, Портинари счищал сосновые иголки с другой стороны гробницы (или, возможно, слова "с противоположной стороны гробницы" показались бы моему могучему другу более убедительными). Там нашлось металлическое кольцо. Портинари потянул за него и вытащил из-под земли корзину для пикника.

  Пока мы восхищались содержимым корзинки, появилась красавица Коломбина. Она поцеловала каждого из нас по очереди и предложила накрыть стол для пикника. Она достала из корзины белоснежную салфетку и, расстелив ее, принялась раскладывать на ней яства. Портинари, Клитон и я стояли в живописных позах и наблюдали, как четырехместные летательные аппараты, хлопая крыльями, медленно проплывали в голубом небе над нашими головами.

  За городской стеной в честь дня рождения принцессы играл серебряный оркестр. Его звуки слабо доносились до нас, летая в разреженном воздухе. Казалось, можно было ощутить их вкус - что-то вроде тонких листов серебра, на которых готовят утят.

  - Сегодня так прекрасно - как нам повезло, что этому когда-нибудь придет конец. Постоянное счастье заключено лишь в преходящем.

  - Ты меняешь тему, Брайан, - сказал Портинари. - Тебя обвинили в неточности.

  Я в ужасе схватился за сердце.

  - Если меня оштрафуют за неточность, то знайте - менять нужно не подданного, а короля!

  Клитон ответил после небольшой заминки:

  - Твои постоянные неприятности вызывают бурю веселья.

  Коломбина мило рассмеялась и присела в реверансе, показывая, что блюдо готово.

  Саванна здесь заканчивалась, и ее внезапно сменяла каменистая местность, полупустыня, куда никогда не забредали гигантские травоядные животные. Над всем нависало одно и то же тяжелое небо. Иногда дождь шел много лет подряд.

  По сравнению с медлительными травоядными, хищники были быстрыми животными. Они двигались по своей ужасной черной дороге, которая пересекала как саванну, так и пустыню.

  Один лежал на краю дороги, медленно пожирая двуногое существо, его двигатель урчал. В неверном солнечном свете сверкали его бока.

  Когда мы сели за стол для пикника, сняв маски, один из горных гномов, одетый в бархат, вскочил и уселся на лужайке рядом с нами, играя на своих электрических цимбалах, чтобы Коломбина потанцевала под них. Его лицо напоминало утробный плод, повисший на струнах, но голос звучал чисто и искренне. Гном спел старую песенку Цезуры:

  Если лечь так, как лежала Мата, растянувшись на жесткой траве, и прижать ухо к земле, то нельзя было не услышать доносящийся издалека мерный стук и топот множества ног. Если поднять голову, как она сейчас подняла свою, вдохнув резкий, неуверенный порыв раннего весеннего ветерка, непременно удастся уловить душераздирающий стук и дробь барабанов. С самого рассвета огромная процессия медленно двигалась от моря; теперь она почти достигла цели.

  Мата быстро села, отбрасывая с глаз спутанные черные волосы - темноглазая, смуглая девочка лет тринадцати. Ее единственное одеяние из мягкой оленьей кожи оставляло обнаженными ноги и руки; талия была перехвачена кожаным ремешком, на котором ей нравилось носить маленький кинжал в расписных деревянных ножнах. На шее у нее висел амулет из сверкающих черных и красных камней, потому что Мата была дочерью вождя.

  Долина, над которой она лежала, открывалась зеленым простором до самого далекого моря. Позади, на вершине ближайшего холма, виднелась деревня с крытыми соломой глинобитными хижинами, окруженная частоколом из заостренных бревен. Впереди, четко вырисовываясь на фоне неба, возвышался Священный курган, к которому должна была прийти Процессия. Здесь в незапамятные времена жили Великаны; и здесь они некогда воздвигли величественный дворец. Вершину холма все еще окружали каменные выступы, наполовину скрытые кустами и густой травой, которые за долгие годы разрослись куда как широко; но теперь никто, кроме деревенских жрецов, не осмеливался подняться на вершину. Великаны были всемогущи; их призраки тоже были ужасны, и их следовало опасаться. Однажды, когда Мата была совсем маленькой, она отважилась взобраться по крутому склону холма к тому месту, где главный жрец ЧаАкта привязывал коз, чтобы добиться удачи; но шелест ветра в высокой желтой траве, кусты, которые, казалось, цеплялись за нее тонкими пальцами, колючки и масса других растений не давали Мате покоя. Высокий серый камень, полускрытый за вершиной, заставил ее в ужасе отпрянуть. Она держала свои планы при себе, что, возможно, было и к лучшему; и с того дня ни разу не осмеливалась приблизиться к запретному гребню.

  Внезапно и громко раздался бой барабанов. Голова Процессии приближалась к большой меловой расщелине; в любой момент Процессия могла показаться... Мата хмуро оглядела деревню, прикусив губу. Другие дети, переданные на ее попечение, брошены на произвол судьбы в дыму и грязи семейной хижины; дочь она вождя или нет, ее наверняка поколотят, если отыщут здесь.

  Заросли ежевики и старого дрока, раскинувшиеся неподалеку, служили отличным укрытием. Мата подползла к ним и легла, утопая в податливой сырости; она почувствовала, как ее взгляд невольно возвращается к Священному кургану.

  В самой высокой точке, четко вырисовываясь в полуденном свете, возвышался длинный Дом Бога; крытый тростником, с глухими белыми стенами и единственным низким дверным проемом, смотрящим вдаль, словно узкий темный глаз. Вокруг него густо громоздились древние обломки камней. Над ним, на концах фронтонов, возвышались причудливые фигуры из тростника - Духи полей, призванные охранять Дом Бога от бед. Мата вздрогнула, отчасти от дурного предчувствия, отчасти от каких-то менее понятных чувств, и перевела взгляд на траву.

  Ее сердце болезненно забилось, но затем застучало ровно. В этот момент показалась процессия, выезжавшая из ущелья между холмами. Мата увидела желтые головы и взлетающие плети Кукурузных призраков, самых страшных из всех духов; за ними - яркие, богатые одеяния жрецов-очистителей, среди которых был ЧаАкта в своей фантастической зеленой маске. За ними снова шли цимбалисты и барабанщики, пританцовывающие дудочники в пестрых одеждах, а за ними - огромная масса распевающих и притоптывающих людей, похожая на коричнево-черную многоногую змею. Мата бросила на них лишь мимолетный взгляд; все ее внимание было сосредоточено на голове колонны.

  Она снова двинулась вперед, забыв о том, что ее могут заметить. Теперь она могла отчетливо рассмотреть Чаэль. Какой стройной она казалась, каким белым было ее тело на фоне травы! Как медленно она двигалась! Ее волосы, длинные и распущенные, золотистые, в отличие от темных волос Маты, были украшены венками из листьев и ранних цветов; она высоко держала голову, глаза ее были пустыми и незрячими, она уже погрузилась в созерцание Бога. Ее руки были напряженно скрещены на груди, и только она одна оставалась обнаженной от макушки до пяток. Совсем, совсем голая...

  Теперь вся процессия уже подошла ближе. Кукурузные призраки бежали, бросаясь в разные стороны, совершая фантастические прыжки, хлеща кнутами кусты и пожухлую траву; танцоры-звери гарцевали, сверкая белыми рогами на солнце. Мата во внезапном приступе паники отпрянула под прикрытие кустов и увидела между ветками, как Чаэль, глухая и незрячая, по-прежнему безошибочно ведет толпу. Ее фигура, гордая и бледная, исчезла между кустами и невысокими деревьями, окаймлявшими подножие Священного кургана. Люди радостно повалили следом; барабаны забили еще громче; затем внезапно на траву опустилась тишина, леденящая и абсолютная. Мата, прищурившись, увидела, как крошечная фигурка ее подруги остановилась на дамбе, ведущей к Кургану. На мгновение показалось, что Чаэль обернулась, глянув назад и вниз; затем она решительно шагнула вперед и скрылась из виду за первым из возвышающихся камней.

  Люди уже расходились, устремляясь вверх по склону. Мата неохотно поднялась. Ее отец, должно быть, проголодался; как и все в деревне, он постился с рассвета. Она вспомнила о забытых чашках с бульоном, которые дымились на подставках над очагом в хижине, и ускорила шаг. У ворот частокола она остановилась. Внизу люди поднимались по склону; другие все еще стояли неровным черным полумесяцем, глядя на Курган. Жрецы в роскошных одеяниях толпились на дамбе, крошечные и сверкающие, как драгоценные камни. С этой высоты был хорошо виден Дом Бога с его длинной горбатой серо-зеленой крышей; Мата, прикрыв глаза рукой, увидела, как крошечная фигурка остановилась у входа в храм. Мгновение она ждала, затем скользнула внутрь, бесшумная и быстрая, как мотылек - и пропала из виду. Мгновение спустя она услышала, как все люди закричали.

  И снова Невеста Бога предстала перед своим Повелителем.

  Мата побежала к своей хижине, не чувствуя под ногами твердой утрамбованной земли. Костер угасал; она раздувала его и сопела, подбрасывая в угли сухую траву и связки хвороста, и на мгновение жар и усилия прогнали мысли о том, что она видела.

  Поздно ночью снова заиграли барабаны. На площади перед зданием Совета горели огромные костры; юноши и мужчины в свирепых масках и раскраске бегали с факелами в руках, скрываясь в тени хижин и появляясь на свету; девушки раскачивались в шаркающем, сонном ритме танца. На стенах частокола и сторожевых башнях горело очень много факелов, мерцавших оранжевым светом. Старики и старухи ковыляли между хижинами, доставая и унося еду, откупоривая бочонки с темным кукурузным пивом. Остальные дети уже спали, несмотря на шум; только Мата лежала с широко раскрытыми глазами и настороженно смотрела в открытый дверной проем хижины, видя и не замечая, как поднимаются и опускаются скачущие искаженные тени.

  Каждый год, с тех пор как холмы были юными, а по земле ходили великаны, ее народ праздновал возвращение весны именно так. Люди со страхом ждали, когда утихнут пронизывающие зимние ветры, когда растает снег, когда из-под увядшей травы покажутся пятна земли и мокрые коричневые клубки. Мало-помалу, по мере того как шел год, солнце набирало силу; мало-помалу энергия возвращалась к деревьям и полям, почки раскрывались, обнажая крошечные ярко-зеленые ротики. Пока, наконец, - и только ЧаАкта и его помощники могли точно сказать, когда именно, - долгая битва не заканчивалась, и Повелитель Зерна, величайший из Богов, возрождался мужественным и прекрасным. Тогда горный народ благодарил Существо, которое было одновременно зерном и солнечным светом, Существо, пришедшее пожить среди них еще один сезон. Для него выбирали Невесту, которая будет жить с ним в Доме Бога столько, сколько он пожелает; и огромная процессия двинулась вокруг Шатров Богов по далекому берегу.

  Чаэль была на год старше Маты и считалась ее особой подругой. Ее руки и ноги были прямыми и изящными, как очищенные ивовые прутья, а волосы казались легким облаком, желтым, как солнце. Более полугода назад она призналась младшей девочке в своей уверенности: следующей весной она станет избранной невестой.

  Мата пожала плечами, тряхнув своей темной гривой. Нехорошо так легкомысленно отзываться об одном из Богов, особенно о великом Повелителе Кукурузы, чьи глаза видят движения жуков и мышей, а уши улавливают шепот каждого стебелька травы. Но Чаэль была настойчива.

  - Смотри, Мата, подойди и сядь со мной в тени, и я покажу тебе, откуда я это знаю.

  Мата какое-то время угрюмо смотрела в сторону, поджав губы и нахмурившись, но в конце концов любопытство пересилило. Она свернулась калачиком рядом со старшей девочкой и сонно легла, вдыхая сладкий запах высокой травы, прогретой солнцем. Козы, за которыми их приставили присматривать, размеренно паслись, покачивая головами, тараща желтые глаза, постукивая неуклюжими деревянными колокольчиками.

  Мата сказала:

  - Неразумно говорить такие вещи, Чаэль, даже мне. Может статься, Бог услышит и накажет тебя.

  Чаэль рассмеялась. Она сказала:

  - Он не накажет меня. - Она расстегнула ремешки, удерживавшие верх ее платья; она лежала, тайком улыбаясь, и двигала тонкую ткань вперед и назад. - Видишь, Мата, как я выросла, - сказала она. - Положи сюда свои пальцы и почувствуй меня. Я почти женщина.

  Мата холодно ответила:

  - Я не хочу. - Она перевернулась на спину, чувствуя, как солнце печет ее закрытые веки, но Чаэль настаивала, пока она не открыла глаза и не увидела, как близко висят ее груди, какими полными и округлыми они стали. Мата лениво погладила соски, втайне восхищаясь их твердостью; затем Чаэль показал ей еще кое-что, и хотя она играла в темноте, пока не взмокла от пота, она не смогла заставить свое тело сделать то же самое. И вот, наконец, она горько заплакала, потому что Чаэль сказала правду: скоро она уйдет от нее, и нет никого другого, с кем она могла бы подружиться. В течение года невеста жила с Богом, но ни одна из них никогда не рассказывала об этом Таинстве, и Невеста впоследствии избегала бывших подруг, по большей части гуляя в одиночестве, опустив голову к земле.

  Но на следующий день Чаэль решилась..

  - Нас это не коснется, - сказала она. - Конечно, какое-то время я буду жить в Доме Бога, но потом мы снова станем друзьями, Мата, и я расскажу тебе, каково это, когда тебя любит Бог. А теперь пойдем в кусты и поиграем, потому что теперь я женщина и знаю гораздо больше способов сделать тебя счастливой.

  Барабаны все еще били, но костры, которые мерцали так высоко, уже догорали. Призраки кукурузы умерли, изгнанные с полей магией ЧаАкты; их старая сухая шелуха, пустая, как панцири омаров, уже была сожжена во время особого ритуала. С наступлением зимы старые женщины, видевшие много Хлебных Процессий, будут плести новые фигурки, потому что и на следующий год Богу понадобится Невеста.

  Мата сглотнула и проглотила еще одну мысль, которая так и не успела сформироваться.

  Она выскользнула из хижины, двигаясь тихо, чтобы не потревожить малышей. Из Дома совета, расположенного на площади в конце единственной улицы деревни, все еще доносились звуки веселья; на данный момент она была в безопасности. Мата тенью пробиралась между хижинами, удаляясь от того места, где все еще горели костры. Воздух снаружи, возле частокола, стал прохладным. Мата поднялась по грубым деревянным ступеням на сторожевую вышку. Как она и ожидала, на высокой платформе никого не было. Она стояла, слегка дрожа, и смотрела в темноту.

  Луна опускалась за кромку холмов. Внизу, далеко-далеко, у ее ног, Священный курган казался крошечным выступом, залитым серебристым сиянием. На его вершине, черный и массивный, возвышался Дом Бога. Там было тихо и, казалось, пустынно, но Мата знала, что это не так.

  Она попыталась отделить разум от тела, заставить его воспарить, подобно духу ЧаАкты. Она услышала, как охотящаяся сова зовет свою пару; и ей показалось, что она молча летит вместе с летящей птицей через залитую лунным светом бездну космоса. Затем ей показалось, что на мгновение ее дух соединился с духом Чаэль, безмолвно лежащей в ожидании на большой подстилке из хвороста. Она услышала, как по полу пробежала мышь, и подумала, что это скребется Бог; и у нее закружилась голова, так что она пошатнулась и схватилась за деревянную стенку сторожевой башни, чтобы не упасть. Затем - так же быстро, как ей показалось - Мата вернулась в свое тело; и страх перед Богом охватил ее, так что она задрожала еще сильнее прежнего. Она плотнее запахнула плащ под горлом, виновато оглядевшись по сторонам; но никто этого не видел, потому что смотреть было некому. Она долго сидела, съежившись, не желая покидать свой наблюдательный пункт, пока костры на улице догорали, рассыпаясь веерами тлеющих углей, а луна опускалась за ожидающий холм. Тень метнулась вперед, быстрая и всепоглощающая, едва различимая; и Дом Бога исчез, погрузившись в непроглядную тьму.

  Она облизнула губы и отвернулась, нащупывая босыми ногами края деревянных ступеней.

  Бог, как всегда, был доволен своей Невестой. ЧаАкта объявил об этом перед всем народом; и снова затрубили рога, загремели барабаны, открылись и были вычерпаны до дна чаны с кукурузным пивом. С каждым днем солнце заметно прибавляло в силе, световой день удлинялся. Растущая волна зелени охватила землю, верхушки лесов в долинах, маленькие лоскутные поля, где кукуруза поднимала из земли сочные ростки. Время размножения пришло и прошло; лодки уходили все дальше от берегов, привозя обильный урожай морских обитателей, омаров и крабов. Жители деревни, от старост и жрецов до самого мелкого рубщика дров, были довольны жизнью. Наступил разгар лета с его долгими синими днями и дремотной жарой - и только Мата горевала. Иногда, лежа и наблюдая за отцовскими козами, она плела венки из роз для своих волос; иногда она присоединялась к детским играм и веселью; но ее мысли всегда возвращались к большому дому на холме, к Чаэль и ее Повелителю.

  Теперь по утрам она просыпалась еще до рассвета, с первыми нежными возгласами птиц. Священный холм всегда неудержимо влек ее к себе. Мата сидела и размышляла в какой-нибудь ложбинке на поросшем травой холме, глядя вниз на длинную крышу Дома Бога, все еще залитую ярким жемчужным светом; иной раз она одна, никем не замеченная, убегала к ручью, который тихо извивался под Курганом. Деревья нависали над ним дугами, заслоняя свет, их корни цеплялись за высокие берега по обе стороны; между ними текла чистая, сверкающая и холодная вода. Когда Мата шла, ее лодыжки поднимали сероватый ил, который уносило течением, словно маленькие облачка дыма. Холод касался сначала икр и коленей, затем бедер, а затем, когда она погрузилась в воду и задрожала, и всего ее тела. Иногда она невольно поднимала глаза к высокому склону и, увидев выступы и каменные столбы, протянувшиеся вниз, торопливо натягивала на себя мокрую и прилипшую к телу одежду. Потом она убегала из потайного места на высокий желтый склон холма за деревней; только там она осмеливалась обернуться и, тяжело дыша, посмотреть вниз на Курган и Дом Бога, казавшиеся с такого расстояния крошечными и безопасными, как детские игрушки. И однажды, на высоком холме, до нее донесся шепот прохладного ветра, коснулся ее горячего лба и унесся вдаль, к дальним полям и домам других людей. Затем она неуверенно села, ибо ей показалось, что Бог действительно прошел мимо, смеющийся и довольный, чтобы поиграть, как ребенок, среди далеких холмов. Радость наполнила и ее, и Мата поднялась, протягивая руки; ибо Бог говорит только со своими избранными. Взволнованная, она повернулась и направилась в деревню, внутри у нее бурлили еще не высказанные мысли.

Шаамон была художницей - и она сама казалась произведением искусства. Ее массивное тело обладало такой же неуловимой привлекательностью, как сверкающий драгоценный камень. Она напоминала облако туманных вуалей, обвитых вокруг вертикального молочно-белого цилиндра тридцатифутовой высоты. Светящиеся газовые покровы на ее теле пребывали в постоянном волнообразном движении, соперничая со светом, который мерцал в вечернем небе. При ярком свете Шаамон напоминала уже не произведение искусства, а пыльную паутину, но в вечных сумерках была поистине прекрасна.

  Другие вуали окружали ее, вздымаясь по бокам, создавая настоящий лес огней. Они казались неподвижными, но непрестанно работали, медленно измельчая камни, которых касались. Острые кромки вуалей срезали края везде, куда могли дотянуться - самые твердые поверхности не были им помехой, нужно только время. Так проводили свою жизнь мерцающие вуали, совершая паломничества к горам и медленно чертя узоры на камнях.

  Отвлекшись от золотой паутины мыслей, созданной в непрестанном телепатическом общении, Шаамон скользнула к внешнему краю округлого узора и застыла у черты. Она внимательно изучила свою работу, отыскивая малейшие несовершенства. Внутри круга на известняке появились странные точки и пересекающиеся линии. Каждая деталь была связана с другими, и даже глубина линий имела особое значение.

  Работа завершена. Баланс окружностей в центре узора потребовал куда больше усилий, чем все остальные детали, но дело того стоило. Все получилось идеально.

  Большая сияющая колонна молочного цвета, изучающая странный узор, вырезанный на камнях - разве она отличалась от художника-человека, рассматривающего свое новейшее творение? Возможно... Шаамон не приглашала друзей, чтобы они могли оценить ее работу, ведь искусство было частным делом, и узоры создавались для личного удовлетворения, не для удовольствия других. Узоры считались просто выражением творческих импульсов, присущих всем работающим женским особям.

  Шаамон снова направила мысли вовне, изменив ауру телепатического потока. Все участвующие в процессе вуали знали о ее возвращении.

  Наслаждаясь неповторимым золотым мгновением, Шаамон сообщила другим вуалям, что она закончила узор и возвращается в свое Гнездо. Могучий всплеск нежных дружеских прощаний окатил ее мысленным потоком; она склонилась, с благодарностью принимая пожелания. Шаамон неохотно оторвалась от золотого телепатического потока и осталась одна в своем бледном мире. Потом она напряглась и взмыла в воздух, распрямляясь в полете. Прежде чем упасть, она приняла естественную форму; округлая вуаль стала настолько тонкой, что казалась почти двумерной. Ее тело струилось и парило прочь от холма, медленно набирая высоту. Как приятно снова лететь... Она не возражала против того, чтобы принять форму цилиндра во время работы, но это значило, что она не сможет летать, пока вырезает свои узоры на склоне холма.

  Набирая скорость, Шаамон мчалась по воздуху. Навигация в воздухе не вызывала трудностей, потому что Гнезда располагались на одной прямой между известняковыми холмами и Элеты. Едва она покинула холмы, как за далекими гранитными вершинами зажегся тусклый синий свет Элеты, вечно взирающей из-за горизонта.

  Элета была их солнцем, и если бы среди вуалей нашлись астрономы, они сказали бы, что солнце умирает.

  Шаамон летела к Гнезду с обычной скоростью. Зори над ней раскрашивали темное небо движущимися огнями, затмевавшими все, кроме самых ярких звезд. Ни единое облако не заслоняло этих зорь, потому что облакам требовалось тепло, а угасающее солнце больше не давало тепла. Последние снега лежали там, где они выпали миллион лет назад. И где-то в небе виднелся бледный призрак одряхлевшей луны.

  Слабые лучи Элеты окрашивали синевой мир, над которым парила Шаамон. Огненные зори прогоняли тени странных цветов, метавшиеся по снегу. Шаамон видела отблески зелени и пурпура, призрачные полосы, которые появлялись лишь тогда, когда какой-то иной свет сплетался с лучами Элеты. В тысячный раз Шаамон хотелось поймать эти полосы и наслаждаться их цветами всегда, а не смотреть, как они тускнеют и угасают. Но она никак не могла запечатлеть цвета на камне. Только ее память хранила их.

  Несколько светящихся синих стрел вздымались над землей внизу. Колонии маленьких животных обитали в этих стрелах под контролем общего разума расы Шаамон. Сами маленькие животные были совершенно лишены интеллекта. Почти все выжившие в мире виды некогда вели коллективное существование, и сами вуали до сих пор следовали обычаям предков, хотя они давно уже небыли единым мульти-существом - они разделились, и теперь добровольные сплетения телепатических потоков были единственным пережитком общего разума расы вуалей. Шаамон задумалась о том, развивались ли подобным образом обитающие внизу существа. Она направила мысленное приветствие к сияющим шпилям, и разум расы ответил ей краткой волной дружественных эмоций.

  Далекие горы стали заметно ближе. Шаамон была лишена чувства времени, она жила в вечном мире, поэтому не испытывала желания ускорить полет и пораньше достигнуть Гнезда. Она не боялась хищников, которые могли на нее напасть: хищники вымерли так давно, что даже память о них стерлась.

  Другие воспоминания тоже исчезли. Когда она пролетала над блестящим хрустальным лесом, показались большие тени, медленно кружащие по краям поляны. Неуклюжие амебоподобные существа исполняли свои бессмысленные ритуалы.

  Когда-то амебоиды были крупнейшими обитателями мира. Их предки посещали луну в те дни, когда Элета сияла ярко, но теперь они только ползали по сверкающим кристаллам и бестолково танцевали при свете зорь. Они не помнили ничего. Они лишились разума.

  Это была лишь малая часть великой трагедии. Элета заметно угасала столетие за столетием, и планеты умирали вместе с солнцем.

  Шаамон и другие вуали ничего об этом не знали. Только ученые могли читать знаки и объяснять их, а наука в этом мире более не существовала.

  Она парила над снегом, грациозно покачиваясь, безмолвно скользя в разреженном воздухе. Слабый свет ее тела был заметен с поверхности, но там не осталось никого, кто мог бы увидеть этот свет. Шаамон летела над огромной пустой пустыней бело-синих дюн, где единственной уцелевшей формой жизни были гротескные полу-цветы, которые вряд ли можно назвать живыми в привычном смысле. Ей не нравилась эта часть пути домой, но таков уж последний участок - дальше она оказывалась в телепатическом потоке Гнезда. Присоединиться к прекрасному сплетению мыслей - вот наслаждение, которого стоило ждать...

  Что-то случилось.

  Странные слабые вибрации пронизали атмосферу, касаясь верхнего края тела Шаамон. Это был звук - но звука подобной частоты она раньше не улавливала, и сила этого звука резко возрастала. В небе над ней в свете зорь появилась огненно-красная точка. Она тоже росла - и приближалась к Шаамон. Шаамон слышала о метеоритах, даже следила за падением одного из них, но теперь она столкнулась с чем-то иным.

  Напуганная Шаамон принял цилиндрическую форму, соскользнув пониже, к синим теням дюн. Вибрации разрушали внешнюю нервную систему, мешая думать. Но что же это за красная точка, пылающая в небе?

  Достигнув поверхности, Шаамон выпрямилась, чтобы прервать падение, потом свернулась опять и аккуратно опустилась в жемчужно-бледную смесь пыли и снега. Вибрации теперь стали слишком сильны, они сотрясали ее беспомощное тело. Она инстинктивно перешла в неразумное состояние, выжидая, когда звук стихнет. Если бы он не угас, Шаамон могла бы даже разрушить свою личность и скрыться в коконе.

  Шум внезапно закончился двумя мощными ударами - потом все стихло. Шаамон пришла в сознание и распростерлась на дюнах, испытав сильнейшее потрясение. Каким-то образом она выжила, и на нее обрушился поток песка и снега. Казалось, половина пустыни взлетела ввысь вместе с ней.

  Не задумываясь, она развернулась, замедляя движение, и на нее обрушился поток пыли и грязи. Боль пронзила тело. Судорожно извиваясь, она пробилась на воздух и свернулась там, радуясь, что осталась жива. На ее теле осталось несколько болезненных царапин и ушибов, но обошлось без серьезных повреждений.

  И тогда чужие мысли вторглись в ее мозг. В это мгновение Шаамон поняла, что красная падающая звезда была кораблем, крепкой оболочкой, которая защищала большое мягкое тело ее уродливого обитателя. Но оболочка разбилась, и беспомощное существо внутри умирало.

  Откуда же явился этот кошмарный монстр? Шаамон никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Она быстро присоединилась к быстрому потоку мыслей умирающего чудовища. Ее ноющие раны были забыты, пока она пыталась впитать калейдоскоп мыслей и чувств, мчащихся мимо. Но мысли оставались неразборчивыми, а яркие красочные картины были для Шаамон слишком странными. Наблюдение за ментальным хаосом ничего не давало. Она вошла в телепатический поток с монстром - и мечтала лишь о том, что успеет разорвать контакт, прежде чем чудовище умрет.

  Шаамон нерешительно начала слияние личностей, заставляя себя открыться разуму чужака. Однако существо не откликалось; оно даже не пыталось закрепить связь. Просто ужасно! Она не позволит ему умереть, не получив больше никаких сведений - она даже имени его не знала! Мысли чудовища явно слабели, и Шаамон поспешно направила в его разум свой образ.

  "Боже, клятый бирдекель!" Ответ пришел в форме звуков, хотя предшествующие отклики были скорее визуальными и эмоциональными.

  Шаамон чувствовала, что ее сравнили с каким-то предметом или животным, известным существу; слабый ментальный образ появился на мгновение среди быстро угасающих мыслей. Она сосредоточилась на этой картинке, устанавливая цепочки ассоциаций в чужой памяти. Шаамон инстинктивно нащупала нужную цепь.

  У них были особые схемы объектов, именуемых "бирдекели", и никаких линий там не вырезали. Постоянные цвета на поверхностях - вот оно!

  Мысли чудовища приобрели тускло-красный оттенок - как у существа, которое вот-вот умрет. Шаамон отчаянно рылась в слабеющих чужих воспоминаниях, протягивая цепочки ассоциаций и пытаясь ухватить нужные концы нитей. Она проследила идею воспроизведения картинок в микрофильмах, потом обнаружила сведения об искусстве рисования. Она почти упустила нить, когда поняла суть своей находки. Цветные субстанции можно использовать для создания картин!

  Внезапно в мозгу чужака вспыхнуло Осознание Смерти, затуманив оставшиеся мысли чудовища и почти поглотив саму Шаамон. Уцепившись за новое знание, Шаамон вырвалась и в последнее мгновение спасла свой разум от разрушения.

  Теперь Шаамон снова осталась одна - мерцающая вуаль, безмолвно парящая над жемчужными дюнами в знакомом тусклом синем свете Элеты, в окружении сплетающихся зорь. Она осмотрела пустыню. Вдалеке, наполовину скрывшись в огромном кратере, виднелись темные очертания оборочки, которая стала гробницей.

  Осторожно перекатываясь, Шаамон, которая не могла двигаться быстро, продолжила путешествие к Гнезду. После ментальных усилий она ослабела, но была довольно. Хотя она не смогла выяснить происхождения существа, ей удалось раздобыть нечто более важное. Рисование...

  Она радостно думала о том, какие новые формы примет искусство, если появится новое средство - цвет. Поначалу будет нелегко, но художники будущего воспользуются цветами без лишних размышлений. Да это добавит узорам совершенно новое измерение! Шаамон представляла линии одинаковой глубины, но содержащие разные цвета. Невероятные, ошеломляющие возможности открывались перед ней.

  И даже поиск цветов не представлял никаких проблем. Вуали, скрывавшиеся под поверхностью в поисках соли, часто обнаруживали цветные минералы. Она сама видела какой-то желтый металл, и конечно, где-то внизу найдутся и другие цвета - об этом свидетельствовали и мысли умершего чудовища. Шаамон удивилась, почему никто не подумал об этом раньше.

  Когда она еще скользила над пустыней, счастливая и взволнованная своим открытием, ее разума коснулся ослепительный золотой луч. Это был телепатический поток Гнезда.

  Сестры начали обычную процедуру узнавания - и остановились. Они внезапно разорвали связь, не дав ей возможности присоединиться. Это казалось невозможным - но это случилось!

  Удивленная, испуганная, потрясенная немыслимым отказом, Шаамон отправила сестрам свою мольбу: "Почему? Что я сделала?"

  "Ты изменилась, - пришел ответ. - Ты не нормальна". Вуали измерили ее мыслительное излучение в первое мгновение контакта - и отступили, боясь заражения. Один больной разум может заразить сотни других - такое случалось в прошлом.

  "Я не изменилась! Впустите меня!" - решительно ответила Шаамон.

  "Мы не смеем. В тебе есть что-то особенное. Ты не Шаамон, которая отправилась в горы. Перед твоим возвращением была сильнейшая волна шока, и ты оказалась ближе к ее источнику, чем мы. Если ты искалечена, тебе нельзя присоединяться к нам. Безопасность Гнезда превыше всего".

  "Я не искалечена! - Они судили о ментальных повреждениях, а не о физическом ущербе. - Вот что случилось! Слушайте!" И Шаамон рассказала сестрам, как она обнаружила умирающего монстра и изучила его мысли.

  "...Они содержали столько знаний, которых я никогда прежде не касалась, - закончила Шаамон. - К счастью, я нашла то, что мы можем понять, и то, что нам необходимо. И теперь, когда мы знаем о рисовании, мы можем использовать в узорах цветные материалы, и тогда наше искусство будет связано и с формой, и с цветом..."

  Мыслительный поток не принес никаких заметных эмоций, только информацию о приеме сообщения. Мыслительный поток явно изучал открывшиеся возможности, выходя на тот уровень, которого не могли достичь отдельные особи. Понимая это, Шаамон почувствовала трепет ужаса. Повинуясь инстинктам, мыслительный поток иногда действовал, как разум расы, которым он был прежде - особенно в моменты сильного волнения. И у Шаамон возникло неприятное ощущение, что она несет ответственность за внезапное напряжение паутины мысли. Если возможные следствия открытия слишком встревожат ее сестер, они могут вернуться к привычкам предков...

  Внезапно в потоке мысли произошел ослепительный взрыв. Пойманная могучей силой десяти тысяч вуалей, Шаамон была втянута в поток. Оживший разум расы заставил ее тело двинуться прямо к Гнезду - точно также этот разум управлял другими работницами. Безвольный хранитель вуалей снова ожил.

  "Никаких трудностей нет", - решил Разум. В прошлом бывали подобные случаи, когда отдельные вуали совершали странные открытия или предлагали нелепые идеи. "Старая история повторяется. Это рисование само по себе невинно, но оно требует орудий. А если рабочие получат орудия, они станут мягкими и бесполезными".

  Внезапно Разум вернулся к мыслям о встрече Шаамон с чужаком, отбросил все мысли о рисовании и отредактировал представлении о событиях. В то же время Разум обновил ментальный блок, запрещавший извлекать металлы из недр планеты - этот запрет ослаб за многие века.

  Небольшое мысленное усилие - и задача была решена. Все мысли о рисовании исчезли навсегда. Разум расы тотчас разделился на составные элементы. Вуали вернулись в нормальное состояние.

  Шаамон и ее сестры, пребывая в золотом телепатическом потоке, обсуждали недавние приключения.

  "Ты спаслась, тебе повезло, Шаамон, - подумала одна из сестер. - Потрясение могло убить тебя, как и монстра".

  "Мне даже жалко это существо, - грустно подумала Шаамон. - Я так и не узнала, как его звали и откуда оно".

  "Мы непременно узнаем, - ответили ее сестры. - Мы отправим экспедицию".

  "Хорошая идея, - отозвалась Шаамон, скользя к знакомым башням Гнезда. - Очень хорошая идея. Интересно, что же мы найдем".

Длинная аристократическая тень Мэнсарда Элиота выскользнула из галереи на Пятой авеню и двинулась по тротуару. Элиот точно знал, как он выглядит, когда солнце играет в его волосах. Волосы слегка расчесаны на пробор с одной стороны, с другой гладко зачесаны назад и оттого приобрели насыщенный темный, маслянистый цвет. И зубы: такие белые и ровные, что, по словам Глэдис, они напоминали ей кафель в ванной.

  Сегодня он попросил Глэдис стать его женой. А если доктору Скаю это не понравится, что с того? Доктор Скай, с его "отделением жизни во сне от реальности", с его "горизонтальными трещинами в структуре эго"! Пусть сам попробует плюхнуться на стол истины, как маленький тюлень, и примерить каску памяти ... Мэнсард, слава Богу, мог жениться и вопреки его воле.

  Сегодня она приняла решение. Пока Мэнсард ждал, он вспоминал формулу для определения адресов улиц на Пятой авеню. Он знал, что от 775 до 1286 нужно убрать последнюю цифру и вычесть 18. Он полагал: именно нечто подобное, какой-то географический или исторический факт, сделало его богатым. И вот сегодня он попросил Глэдис развестись с ее мужем Дином, который был безработным. Как только она ответит "да", Мэнсард сразу сообщит об этом доктору Скаю.

  - Я не могу развестись с Динни, - захныкала она. - Это сломает его.

  - Понятно. - Мэнсард был серьезен. Его компания по производству хлопьев основала спортивный фонд, директор которого как раз сейчас прочищал горло, чтобы сделать заявление. У Мэнсарда Элиота был, по крайней мере, один твидовый спортивный пиджак, а еще один черный или темно-синий блейзер, один нормальный рожок для обуви, одна пара плотных брюк, один летний костюм, одна рубашка, которая легко стирается, один дождевик, одна пара хлопчатобумажных брюк, два галстука, две спортивные рубашки, одна пара модельных туфель, одна пара парусиновых туфель, один легкий халат, три пары носков, три комплекта нижнего белья, два носовых платка, один купальный костюм, туалетные и бритвенные принадлежности (в европейских вариантах) - и здание, в котором Глэдис работала уборщицей.

  - Я нужна Динни, - объяснила она. - Люди пытаются причинить ему вред. Вчера я пришла домой и обнаружила, что он спит на диване, а дети натянули ему на голову пластиковый пакет. Они ненавидят его до глубины души. Он мог умереть. Он их тоже терпеть не может.

  Что Моник ван Ворен делает после ужина? Свеча потрескивает. Она касается пальцем длинного изящного горлышка бутылки. Внезапно из нее льется дождь жидких изумрудов. Мэнсард был выше, чем Глэдис, которая, если сравнить Глэдис, Мэнсарда и Дина, была не самой низкой.

  - Он бьет меня, - объяснила она. - Он заставляет меня рожать детей, которых я не хочу. Он тоже их не хочет. Он заставляет меня выходить на улицу и работать, в то время как сам просто валяется дома, поглощая пиво двух видов. Моя мать терпеть его не может. Она будет рада, когда я с ним разведусь.

  "Жеребец" - это рубашка в западном стиле, очень узкая, из хлопкового шамбре. Зачем быть лысым?

  - Все просто ненавидят его, - объяснила она. - Он ненавидит даже самого себя. Только я понимаю, люблю и опекаю его. А может, это всего лишь ненависть. Ну, в любом случае, он, по крайней мере, любит своих детей.

  В Миннесоте 99 Длинных озер и 97 Грязных озер.

  - Почему бы нам просто не собраться и не отправиться в Европу? - спросил Мэнсард, взглянув на свое отражение в озере. - Или куда-нибудь еще?

  - О, я не могу оставить детей. Они не слишком ладят с Дини. Они просто не ладят друг с другом. - Глэдис отложила швабру и ведро и взяла сигарету из золотого портсигара, который он предложил. Атласные простыни и наволочки просто необходимы для настоящей холостяцкой квартиры. Собачка Даннит станет идеальным подарком на память и поможет "растопить лед" на вечеринках. Она такая реалистичная, что ваши друзья будут в восторге. Рука Мэнсарда дрожала, когда он прикурил две сигареты специальной зажигалкой, затем протянул одну Глэдис.

  - Ты куришь?

  - О, нет, спасибо. Но ты кури. Мне нравится запах мужских сигарет.

  Выпустив облако ароматного дыма, он сказал:

  - Дай-ка я подумаю...

  Она зажгла две сигареты и протянула ему одну. Закурив, Мэнсард закрыл глаза.

  Он пожирал ее глазами: покрасневший от холода нос, ситцевое платье, распухшие ноги в промокших танкетках. Его квартира, пентхаус над супермаркетом, каждый вечер наполнялась негромкой музыкой. По ночам, оставшись один, он слушал, покуривая в темноте одну из своих специально приготовленных сигарет. В квартире она выглядела вполне естественно - почему же он так не мог?

  - Как ты можешь его любить? - спросил он, прикасаясь своим бокалом к ее бокалу. - Ведь он даже себя ненавидит!

  Но она ничего не сказала.

  - Нехорошо, что мы встречаемся вот так, Мэнсард, - сказала она.- Тайные свидания в элегантных ночных заведениях. Танцы до рассвета в шикарных кафе. Прогулки под луной с опущенным верхом. Наш собственный цветочный кодекс. Круто проигрываем десять тысяч в "Chuck-A-Luck" и смеемся, как сумасшедшие - мы такие и есть. "Ошиблись номером в отеле". Billets-doux. Курим сигареты с ментолом у горных ручьев. Каждый вечер участвуем в эксклюзивных мероприятиях. Парусный спорт. На самом деле, все водные виды спорта, включая снег и лед взамен воды. И, наконец, любовь моя, мы вместе прыгнули с вулкана. - Казалось, она больше не могла вымолвить ни слова.

  Мансард подумал о Дине. Достаточно просто приложить датчик "Всемирной аудио-стены" к любой стене - и можно уловить звуки, голоса в соседней комнате. Двойное подслушивающее устройство, используемое сотрудниками правоохранительных органов по всему миру, подключается к любому телефону. "Сыщик" - единственное в мире устройство для прослушивания личных данных, используемое сотрудниками правоохранительных органов, усиливает звук в 1 000 000 раз. Выглядит как портфель. Прицел "Сыщик-локатор" не больше авторучки, но дает 6-кратное увеличение.

  - Я хочу познакомиться с этим Дином, - внезапно сказал Мансард.

 Держа ружья наготове, двое мужчин ждали на берегу реки. С противоположного берега, расположенного в четырехстах ярдах от них, по ту сторону быстрого чистого потока, в воздухе разносились удары гонгов и барабанов, эхом отражаясь от металлических крыш заброшенного города. Над деревьями, растущими вдоль берега, вспыхивали огненные шары; розовые всполохи освещали стволы танков и бронемашин.

  Все утро необычные партнеры, объединившие усилия у последнего бастиона, - Мэннок, отставной и теперь слегка эксцентричный начальник полиции, и его невольный заместитель Форбис, продавец подержанных автомобилей, страдающий болезнью щитовидки, - наблюдали за растущей активностью на противоположном берегу. Вскоре после восьми часов, когда Мэннок проезжал через опустевший город, на месте уже появились первые прибывшие. На берегу стояли четыре разведывательных автомобиля, доставившие взвод солдат, облаченных в тяжелую коричневую форму. Офицер несколько секунд рассматривал Мэннока в бинокль, а затем принялся изучать город. Час спустя передовой саперный батальон занял позиции у взорванного железнодорожного моста. К полудню прибыла вся дивизия. Запыленный караван самоходных орудий, танков в трейлерах и передвижных полевых кухонь, расположенных в реквизированных автобусах, проехал по фермерским землям и остановился у берега. За машинами следовала толпа пехотинцев и сопровождающих гражданских, которые тащили деревянные телеги и били в гонги.

  Ранее тем утром Мэннок взобрался на водонапорную башню на ферме брата. Местность у подножия гор в десяти милях от него была усеяна десятками моторизованных колонн. Большинство из них двигались, по-видимому, беспорядочно, зачастую ослепленные пылью, ими же поднятой. Подобно наступающим муравьям, люди рассеялись по заброшенным землям, не обращая внимания на нетронутый город, а затем устремились к пустому зернохранилищу.

  Однако теперь, ближе к вечеру, все части этой огромной движущейся армии достигли реки. Все надежды Мэннока на то, что солдаты развернутся и скроются за горизонтом, окончательно угасли. Когда именно они решат переправиться, было трудно предсказать. Перед ними почти мгновенно появилось несколько огромных лагерей. Ряды сборных хижин превратились в кварталы казарм, отряды солдат маршировали в пыли взад и вперед, соперничающие группы гражданских, предположительно политиков, собирались и выкрикивали лозунги. Дым сотен костров, разведенных для приготовления пищи, поднимался в воздух, заслоняя Мэнноку вид на горы с голубыми склонами, которые оставались фоном для речной долины в течение двадцати лет, проведенных им в здешних краях. Вдоль берега стояли ряды замаскированных грузовиков и машин-амфибий, но по-прежнему не было никаких признаков переправы. Танкисты бродили по набережной, как скучающие бродяги, запуская хлопушки и бумажных змеев с надписями на хвостах. Повсюду безостановочно стучали гонги и барабаны.

  - Их там, должно быть, миллион - ради бога, они же никогда не переберутся! - Почти разочарованный, Форбис опустил дробовик на укрытие из мешков с песком.

  - Пока их никто не смог задержать, - заметил Мэннок. Он указал на колонну грузовиков, тащивших флотилию деревянных десантных паромов по переполненному плацу. - Сампаны... с виду чистейшее безумие, да?

  Пока Форбис пристально смотрел на другой берег реки, Мэннок следил за ним сверху вниз, с трудом сдерживая отвращение, которое испытывал всякий раз, когда осознавал, кого именно выбрал своим последним напарником. Худой, с печальным выражением лица и чересчур большими глазами, Форбис принадлежал к той небольшой группе людей, которых Мэннок инстинктивно недолюбливал на протяжении всей жизни. Последние несколько дней в пустом городе подтвердили его предубеждения. Накануне днем, после часа, занятого поездками по городу и отстрелом бродячих собак, Форбис отвез Мэннока к себе домой. Там он с гордостью продемонстрировал свой огромный домашний арсенал. Устав от этой демонстрации оружия, Мэннок забрел в столовую и обнаружил стол, заваленный, словно алтарь, десятками ультраправых журналов, листовок, источающих патологическую ненависть, и бог знает какую еще ерунду, напечатанную на грубых домашних принтерах.

  Что заставило Форбиса остаться в опустевшем городе, когда все остальные уехали? Что заставило его задуматься о защите этих нескольких улиц, где он никогда не пользовался особой любовью или успехом? Какая-то нелепая врожденная слабость или странная склонность к патриотизму - возможно, не столь уж далекая от его сварливости. Мэннок смотрел на другой берег - он видел, как над линией цистерн, стоявших вдоль рекии, вращается в воздухе огромное водяное колесо, и его густой розовый дым превращает лагерь в огромный карнавал. На мгновение Мэннока охватила надежда, что этой огромной армией, возможно, движут исключительно мирные мотивы, что она может внезапно отступить, загрузить танки в трейлеры и двинуться к западному горизонту.

  Когда свет померк, он слишком хорошо понял: не было ни малейшего шанса, что это произойдет. Долгие годы ненависти и презрения гнали этих людей в непрерывном движении по миру, и здесь, в городке в речной долине, они частично исполнят свою мечту о мести.

  Почему он сам решил остаться и ждать здесь - за несколькими бесполезными мешками с песком, с дробовиком в руках? Мэннок оглянулся на водонапорную башню, которая отмечала северо-западную границу фермы брата и в течение многих лет была главной достопримечательностью города. До последнего момента он планировал уехать с остальными членами семьи, заправив баки машин и выпустив на волю оставшийся скот. Закрывая свой дом в последний раз, он решил подождать, пока не уляжется пыль, и тогда начался великий исход. Он спустился к реке и остановился под разрушенным пролетом моста, который армейские саперы взорвали перед отступлением.

  Когда он шел вдоль берега на юг, его чуть не застрелил Форбис. Продавец окопался в самодельном укрытии на дороге над банком и в полном одиночестве ждал, когда впервые увидит врага. Мэннок пытался уговорить его уйти вместе с остальными, но когда начал возражать Форбису, то понял, что разговаривает сам с собой и его слова звучат неубедительно.

  В течение следующих дней, когда далекие облака пыли надвигались на них с горизонта, превращая маленькую долину в апокалиптический пейзаж, мужчины заключили непрочный союз. Форбис нетерпеливо наблюдал, как Мэннок передвигается по пустым улицам, запирая дверцы брошенных машин и паркуя их у обочины, прикрывая окна домов и мусорные баки. Прибегая к поистине безумной логике, Форбис пытался доказать, что они вдвоем смогут задержать наступление этой огромной армии.

  - Может, всего на несколько часов, - заверил он Мэннока со спокойной гордостью. - Но этого будет достаточно.

  "Скорее всего, на несколько секунд", - подумал Мэннок. Вспыхнет короткая кровавая битва; одна автоматная очередь - и оба останутся лежать в пыли.

  - Мэннок! - Форбис указал на берег в пятидесяти ярдах от насыпи моста. Рабочий взвод вручную спускал на воду тяжелую металлическую лодку. Чуть дальше по берегу пятился танк, ворочая башню из стороны в сторону. Зарокотал дизельный двигатель.

  - Они наступают! - Форбис присел за мешками с песком, прицеливаясь из дробовика. Он яростно махал Мэнноку. - Ради бога, Мэннок, пригни голову!

  Мэннок не обратил внимания на его слова. Он стоял на крыше "огневой точки", полностью открывшись врагам. Он наблюдал, как корабль скользит по воде. Пока двое членов экипажа пытались завести мотор, команда, находившаяся на носу, направила транспорт к первой опоре моста. Никаких других судов на воду не спускали, более того, как заметил Мэннок, никто вообще не смотрел на другой берег, хотя любой хороший стрелок мог бы без труда поразить обоих защитников. Один-единственный 75-миллиметровый снаряд, выпущенный из танкового орудия, уничтожил бы их и огневую точку.

  - Инженеры... - сказал он Форбису. - Они проверяют опоры моста. Возможно, хотят попытаться восстановить его.

  Форбис с сомнением посмотрел в бинокль, затем разжал пальцы, сжимавшие дробовик. Его челюсть по-прежнему была агрессивно выпячена вперед. Наблюдая за ним, Мэннок понял, что Форбис на самом деле не боится того, что с ними может случиться. Он оглянулся на город. Где-то наверху открылась дверь, и в лучах солнца мелькнула вспышка света.

  - Куда ты? - На лице Форбиса появилось подозрительное выражение, словно усилились сомнения, которые он уже испытывал по поводу Мэннока. - Они могут появиться раньше, чем ты думаешь.

  - Они придут в свое время, не в наше, - сказал Мэннок. - Сейчас, похоже, даже они не знают, когда... А я буду здесь.

  Он на негнущихся ногах направился к своей машине, сознавая, что его черная кожаная куртка на фоне белого универсала представляет отличную мишень. В любой момент яркая краска могла разлететься в стороны от ударов пуль, разрывающих на части его сердце.

  Он завел мотор и осторожно выехал задним ходом на пляж. В зеркало заднего вида он наблюдал за противоположным берегом. Инженеры в лодке потеряли интерес к мосту. Словно группа туристов, они плыли вдоль берега, разглядывая танкистов, сидевших на корточках на своих башнях. Над водой разнесся звук гонгов.

  В опустевшем городе звуки гулким эхом отдавались от металлических крыш. Мэннок объехал железнодорожную станцию и автобусный вокзал, проверяя, не появились ли беженцы, переправившиеся через реку. Никакого движения. Брошенные машины заполняли боковые улицы. У разбитых витрин магазинов лежали груды упаковок стирального порошка и консервированного супа. На заправочных станциях из перерезанных шлангов вытекал последний бензин, оставляя следы на грязном бетоне.

  Мэннок остановил машину в центре города. Он вышел и посмотрел на окна отеля и публичной библиотеки. По какому-то странному капризу акустики звук гонгов стих, и на мгновение Мэнноку показалось, что сейчас обычный сонный день - такой же, как десять лет назад.

  Мэннок перегнулся через сиденье машины и достал бумажный сверток. Повозившись с сухой бечевкой, он наконец развязал древний узел, затем развернул бумагу и вытащил выцветшую форменную куртку.

  Разыскивая в боковых карманах пачку сигарет, Мэннок осмотрел потертую тесьму. Он планировал этот маленький жест - бессмысленная сентиментальность, как он понимал, - считая его прощанием с самим собой и городом, но выцветшие металлические значки имели примерно такое же отношение к реальности, как ржавый колпак от колеса, валявшийся в канаве в нескольких футах от него. Перекинув куртку через левую руку, Мэннок открыл дверцу машины.

  Прежде чем он успел бросить куртку на сиденье, над площадью прогремел винтовочный выстрел. Эхо отразилось от зданий. Мэннок опустился на одно колено, укрывшись за машиной, и высунул голову; стреляли из окна третьего этажа отеля. Пуля разбила стекло перед пассажирским сиденьем и отскочила от приборной панели, пронзив рулевое колесо, прежде чем вылететь через водительскую дверь.

  Когда звуки стихли, Мэннок услышал шаги - обутый в резиновые сапоги худощавый мужчина спускался по пожарной лестнице позади здания. Мэннок посмотрел вверх. Высоко над городом на мачте отеля развевался странный флаг. Итак, первые снайперы перебрались на другой берег реки. Мэннок, чувствуя, как кровь приливает к его жилам, вытащил свой дробовик с сиденья машины.

Кайин часто задавался вопросом, почему осенняя фаза погодного цикла в Городе непременно создает атмосферу хаоса и упадка. Он сидел в парке, держа Поллу за руку, и смотрел, как с приближением ночи над городом меркнет свет. Легкий ветерок, который постоянно дул в Городе-5, здесь усиливался - отдельные порывы сменялись постоянным движением воздуха; по земле метались клочки бумаги, обрывки ткани и пыль.

  Ряды окон в сомкнутых массивах офисных зданий, возвышавшихся над деревьями парка, постепенно начинали светиться. Парк располагался на высоком уровне и выходил далеко за пределы Города, так что с этой точки Город-5 с его ломаными линиями, кварталами и уровнями выглядел как металлическая чаша, тонко обработанная, состоящая из многочисленных прямолинейных поверхностей, похожая на абстрактную скульптуру. От изломанного периметра до центральной башни Город поднимался широким изгибом, контрастным изгибу хрустального купола над головой - так создавалось тщательно продуманное, но ложное ощущение простора. И действительно, на короткое время поздним утром, когда свет был ярче всего, а воздух наполнялся звуками работающих заводов, в Городе-5 удавалось создать атмосферу оживления, почти возбуждения. Но к середине дня иллюзия рассеивалась. Хрустальный купол, сверкающий в убывающем свете, казался тяжелым и гнетущим, а когда наступила ночь, он стал непроглядно черным, заполнив воображение Кайена недосягаемыми образами извне.

  - Почему они не оставляют свет включенным? - раздраженно спросил он. - Мне не нужно ночное время.

  Полла не ответила. Причина была известна им обоим. Из всех тщательно продуманных принципов, по которым жил Город, постоянство было самым важным. Вместо ответа Полла высвободила руку и обняла его за шею нежным, бесхитростным жестом.

  - В последнее время ты стал таким мрачным... - сказала она ему.

  Он хмыкнул.

  - Знаю. Можно ли меня винить? Эти проблемы с Обществом... Я выхожу из игры. После этого они не посмеют принять меня обратно. И городской совет навалится мне на шею, как тонна стали.

  - О, к тебе они отнесутся спокойно. То, что ты сделал, не так уж шокирует по сегодняшним меркам. В любом случае, подобные вещи обычно тебя не беспокоят, Кайен.

  Кайен вздохнул.

  - Ты права, это не Общество. Они все равно ничего не добьются. Поли, ты когда-нибудь гуляла по городу из конца в конец?

  - Конечно, - рассмеялась она, - много раз.

  Так же, как и сам Кайин. Диаметр Города был немногим меньше пяти миль. Улицы, офисы, фабрики, дома, парки располагались друг над другом. Некоторые части Города были спланированы аккуратно и рационально, другие представляли собой лабиринты извилистых переходов. Здесь было довольно много всего... Но по какой-то причине во время своих прогулок Кайин, казалось, всегда оказывался на окраине, где собственно Город упирался в хрустальный купол, накатываясь на него неровными ступенями, похожими на волны. На самом деле прикоснуться к куполу было невозможно: путь преграждал прочный стальной заслон. Ради интереса Кайин обычно возвращался через подвалы Города, где огромное количество аппаратуры управляло точными преобразованиями материи и энергии, поддерживая биологическую жизнеспособность Города-5; Кайин обходил огромные герметичные камеры, в которых находились старые двигательные установки, доставившие их сюда столетия назад.

  - У меня такое чувство, что я знаю здесь каждый уголок, - сказала Кайин. - Такое чувство, что я знаю здесь всех. Это, конечно, смешно - нельзя знать два миллиона человек. Но понимаешь... Признаю, что мне здесь было хорошо. Ничего страшного, если нравится жить в этой, по сути, большой высокотехнологичной деревне. Но в Городе-5 есть что-то мертвое. Ничто никогда не проникает извне. Все, что нас окружает, создано прямо здесь.

  Выражение лица Поллы было одновременно обеспокоенным и непонимающим.

  - О чем ты говоришь? Что может проникнуть извне?

  Кайин сделал вид, что не слышал ее вопроса.

  - Вот что я тебе скажу, Поли, - сказал он, - Городскому Совету следовало бы усилить контроль. Мне не нравятся те представления и символические картин, которые они устраивают в последнее время. Никак нельзя давать волю независимым художественным группам и научным коллективам вроде Общества. Амбиции - это проклятие, это разочарование.

  - Никак не ожидала услышать от тебя что-то подобное! Ты же всегда был юным бунтарем.

  Кайин покачал головой.

  - Я все еще не могу чувствовать себя счастливым из-за того, что мне придется провести остаток жизни в Городе-5. Знаю, это звучит странно. Я работаю в отделе инерционной инвентаризации, провожу свое время так же, как и все остальные, и хотел бы довольствоваться этим. Но вместо этого я чувствую беспокойство и неудовлетворенность. Мне просто хочется куда-нибудь отправиться.

  Нетерпеливо покачав головой, Полла встала.

  - Хорошо. Давай пойдем домой и проведем сеанс. Я чувствую, что хочу секса.

  - Хорошо. - Кайин машинально поднялся и последовал за ней. Но прежде чем покинуть парк, он направился к самой заметной здешней достопримечательности - ныне несуществующей обсерватории. Здание с высоким ребристым куполом выделялось на фоне деревьев и кустов. Рядом с ним торчала приземистая башня, в которой размещалась исследовательская нуклеонная ракета; когда-то она была частью вспомогательного оборудования обсерватории. Кайин подозвал Поллу и, пересекая лужайку, провел ее через маленькую дверь в основании здания.

  Несмотря на то, что обсерватория была заброшена, она все еще содержалась в хорошем состоянии, и любой гражданин имел право посещать ее и пользоваться ею. Мало кого это интересовало, но Кайин вместе со своими бывшими коллегами по Астрономическому обществу в последнее время проводил здесь довольно много времени.

  Не то чтобы в обсерватории было на что посмотреть. Впечатления оставались исключительно негативные, и последующие визиты могли только усилить их. Мягкий свет, слегка окрашенный зеленью, наполнял сводчатое помещение. Кайин включил питание и увидел, как на панелях управления забрезжила жизнь, услышал слабый гул механизмов, приводящих в движение главный телескоп.

  Этот прибор считался лучшим в своем роде - он был оснащен полным набором вспомогательной аппаратуры, радио-, рентгеновскими, лазерными и мазерными детекторами, средствами усиления изображения и прочим. Его создатели уверяли, что телескоп может обнаруживать излучение материи в любой точке звездной вселенной. Кайин привел в движение большой цилиндр и остановил его, направив прямо в зенит. Настенные экраны оставались темными и непрозрачными. Словно исполняя некий ритуал, Кайин снова передвинул телескоп, направив его на западную часть Города. На экранах вновь ничего не появилось. Север: ничего. Восток: ничего. Юг: ничего. Кайин и Полла неподвижно стояли в просторном, гулком куполе, уставившись на черные экраны, как дети, вспоминающие часто повторяющийся урок.

  Город-5 был оазисом света в кромешной тьме. Несколько минут назад Кайин сказал, что хотел бы куда-нибудь отправиться. Теперь он понял: это не совсем так. Он имел в виду следующее: ему хотелось, чтобы было куда отправиться.

  Он подумал о расположенной неподалеку нуклеонной ракете. Недавно он действительно куда-то отправился... почти.

  "Бытие - 2" ("Даблдей", 4.95 $) Л.П. Дэвиса, роман, в котором ученые далекого будущего переносят изолированную деревню двадцатого века и ее жителей в еще более далекое будущее, чтобы населить уничтоженный ими мир - соответствует всем перечисленным условиям. Вполне "приличная" идея и традиционный прием - двое невероятно наивных молодых людей заблудились в таинственном тумане в Озерном краю, а также знакомая тема - очень разные люди, вырванные из обычного окружения, должны научиться сотрудничать ради выживания.

  Когда речь заходит о способах перенесения в это будущее, Дэвис погружает руку по локоть в большой привычный сундук с припасами и предъявляет объяснения читателям НФ, привыкшим к "приостановке недоверия", что они готовы бездумно принять что угодно: "...нечто под названием кинестезис... Телекинез, который он упомянул. И полтергейсты". Чтобы сделать чтение максимально комфортным, вся книга написана усредненным, незапоминающимся стилем, который мне и сравнить особенно не с чем. Первые описания Озерного края выдержаны в духе "падающих туманов и величественных утесов" ("Молния освещала расщелины между далекими горными пиками..."); столкнувшись с вулканическим ландшафтом 40000 года н.э., мы не обнаруживаем ничего, кроме отвратительных запахов и "алых языков пламени, пронзающих тьму и возносящихся в небеса".

  По крайности стиль не ставит преград между читателем и содержанием. Уже что-то.

  Что делает роман таким интересным (честно говоря, вовсе нет) - он является идеальной, хотя и невольной пародией на историю "неужели-это-был-только-кошмар": благодаря удачным побочным эффектам кинестетического процесса, наши герои возвращаются в свое время, немного потрепанные, но куда более мудрые; они даже могут рассказать о своих приключениях от первого лица. Поскольку сюжет достигает докритической точки как раз перед случившимся с ними чудом, остается удивляться, что сюжет вообще был.

  Я вам об этом рассказал, теперь можно с этим и покончить.

  Урсула К. Ле Гуин - писатель совсем другого уровня, она - автор способный, ее интересует нечто большее, нежели дешевые фокусы Л.П. Дэвиса; поэтому можно испытать сильное потрясение, осознав, что она тоже выбрала комфорт - в "Волшебнике Земноморья" ("Эйс", 75 с).

  Книга изящно оформлена, в ней есть сложные карты и маленькие иллюстрации в начале каждой главы, но она основана на предпосылках, найденных в том же сундуке, что и "Бытие-2". Это роман о "...волшебниках, драконах и тенях, возникающих в мире бесчисленных островов и бескрайних океанов, мире, где законы магии так же точны и нерушимы, как известные нам законы науки".

  Главный герой, Гед, одинокий и пылкий, очень рано проявляет способности к магии. Едва выйдя из детских лет, он создает колдовской туман, чтобы спасти деревню от нападения пиратов и в результате становится подмастерьем главного мага острова. Но его амбиции простираются куда дальше неспешной, ограниченной земной магии учителя, и он быстро перебирается на Рок, остров чародеев, где преподают высшую магию.

  Здесь он тоже быстро учится: гордость толкает его на магическую дуэль со старшим, более опытным подмастерьем. Пытаясь сотворить великое заклинание, он пробивает дыру в ткани мира, выпуская собственную смерть, с которой должен встретиться лицом к лицу - или спасаться от нее бегством до конца дней. Аллегория кажется чрезмерной.

  "Волшебник Земноморья" написан тонко и изящно; будучи одновременно фаустианским мифом и историей человека, который обретает себя в борьбе с трудностями, роман идеально выстроен. Но было странно обнаружить мисс Ле Гуин в этих мирах, а не в сложных, не столь ясно очерченных сферах мысли, которым посвящена "Левая рука тьмы".

  Как и следует ожидать, в книге Пола Андерсона "Тау - Ноль" ("Даблдей", 4.95$) литература тесно связана с наукой.

  Звездный корабль "Ленора Кристин" работает как насос, используя в качестве топлива водород из межзвездного пространства. Чем больше он всасывает, тем быстрее движется; чем ближе он к скорости света, тем ниже "тау-фактор"; чем ниже "тау-фактор", тем труднее это объяснить на трех страницах. Но Пол Андерсон укладывается примерно в две страницы - возможно, это своеобразный рекорд.

  Если оставить в стороне науку, перед нами повторение темы Л.П. Дэвиса: группа людей изолирована в необычных обстоятельствах, а читателю достается утешительная мораль. Когда "Ленора Кристин" вычерпывает особенно густое скопление межзвездной материи, тау-фактор снижается до предела. Время вне корабля движется все быстрее, и столетия для экипажа пролетают за считанные секунды. Нет никакого способа замедлить движение, и вся жизнь превращается в странствие по умирающей вселенной.

  Герои - по вполне понятным причинам - чувствуют уныние. Разъяренный пассивностью окружающих, корабельный полицейский Реймонт ("Я видел, что делают с людьми образование и культура - и мне совсем не хочется к этому стремиться") вынуждает их предпринять какие-то активные действия. После путешествия в вечность и созерцания Тепловой Смерти, так сказать, из первого ряда, герои спасаются. Реймонту пришлось кое-кому вправить мозги кулаками, чтобы пробудить интерес.

  Мистера Андерсона, похоже, больше интересует наука, а не люди; поэтому остается только пожалеть, что он не написал две книги вместо одной. Его аккуратные, рациональные объяснения - основанные не на эмоциях, а на механике - делают вселенную проще и комфортнее; и неизбежно, они позволяют легче управлять людьми. Если на них много кричать, фактор слабости существенно снижается.

  Майкл Муркок, 31 год, лондонец, автор романов "Се человек", Финальная программа", "Китайский агент" и "Лекарство от рака". Его произведения публиковались во множестве журналов, газет и антологий. Получил Британскую премию фэнтези в 1967 (за работу в "Новых мирах") и премию "Небьюла" в 1968. Журнал "Новые миры", который он редактирует с 1964 года, в 1967 получил премию Совета по искусствам. Редактировал серию "Лучшие НФ-рассказы из "Новых миров"", антологии "Ловушки времени" и "Природа катастрофы".