Его руки пахли детским душистым мылом. Господи, подумала Катя, какое же это клише. Что-то такое из советской литературы, что-то драгунско-носовское, для детей, где доктор моет руки в углу кабинета под вытянутым в длинный вопросительный знак краном без сеточки – таких и не осталось уже, – и руки его пахнут детским душистым мылом. Потом он подходит к мальчику лет семи, надевает очки на обязательно доброе лицо и спрашивает:

– Ну-с, на что жалуетесь, больной?

В таких книгах все взрослые общаются с детьми подчеркнуто-уважительно, без сюсюкания, и все в кабинете белое-белое: и плитка на стене, и халат врача, и выкрашенный в несколько слоев подоконник.

Подоконник и в самом деле был белый, и даже покрашен был действительно больше одного раза. Поверх стен ядовито-зеленого цвета – кажется, это были стеклообои (и почему их так любят клеить в госучреждениях?) – куда-то за дверь кабинета шли широкие пластиковые короба. Другим своим концом они подходили к монитору на столе врача.

И руки были такие, как положено: уверенные, крепкие, потемневшие от возраста, с выступающими поверх кистей сосудами.

Вот только сам врач был вовсе не так улыбчив, решительно не подходя ни к виду своих рук, ни к их запаху, ни к роговым очкам, ни к седине волос. Константин Константиныч, не особо скрывая своего раздражения пациенткой, уже несколько минут что-то писал на клочке желтовато-газетной бумаги.

Катя нервничала и, пытаясь побороть свое волнение, пытливо, как и подобает юному антропологу, обследовала кабинет.

Стул был жесткий, неудобный, обитый чем-то коричневым. От ее ерзанья Константин Константиныч совсем не мог сосредоточиться и закончить с рецептом. Мысли уходили куда-то далеко, расплывались, и он знал, что это непрофессионализм, которого он не прощал никому и никогда, и себе – в первую очередь. Но совладать с собой не получалось. Ему вдруг показалось на мгновение, что если эта двадцатилетняя пигалица не прекратит то закидывать ногу на ногу, обхватывая колено руками, то садиться прямо, будто нарочно выпрямляя спину, и подкладывать руки под себя, – он не выдержит и накричит на нее.

А Катя ничего и не имела в виду вовсе. Руки сами не слушались ее, мерзли, стремились спрятаться, ноги затекали на жестком сидении, – Господи, что же он пишет-то так долго…

…Девятого апреля Петропавловская крепость не выстрелила. От окон кабинета до крыши Нарышкина бастиона было не более полутора километров, и даже в самый ветреный день в двенадцать часов дня, минута в минуту, можно было услышать громкий раскатистый выстрел с Петропавловской крепости. Выстрел всегда заставал его в одном и том же месте: за рабочим столом, во время приема двадцатого – по новым нормативам – пациента.

Сегодня – как раз на Кате – крепость молчала.

Константин Константиныч попытался вспомнить, бывало ли такое прежде за сорок лет его работы здесь, и не вспомнил. Он, конечно, не знал, что на ушах стоит уже губернатор города, что скандал дойдет до президента-ленинградца и что уже вечером полетят головы руководства Музея истории города, что виновный в некачественных снарядах будет найден и административно наказан и что как оппозиционные, так и патриотические публицисты напишут тревожно-пророческие статьи, видя в случившемся очень дурной знак.

Он не хотел принимать ее. Но пришлось. И как будто в отместку за его попранную честь – смолкла пушка. Настольные часы показывали уже пять минут первого, и все это время, тянувшееся невыносимо медленно, он думал именно об этой связи. Нужно было отказать. Мало ли врачей в Питере.

– Курите?

– Иногда. – Катя тряхнула волосами.

Константин Константиныч неодобрительно покачал головой:

– В вашем-то возрасте…

Он отметил это обстоятельство в компьютере, затем сказал:

– Мне необходимо вас послушать.

Это было еще тогда, до полудня, целых десять минут назад, – он был собран и деловит, не давая своей неприязни выступить наружу.

Она с виду равнодушно, но как-то неуверенно стащила через голову свитер.

– Повернитесь.

Взору Константин Константиныча открылась бледная и достаточно широкая для девушки спина, шея в легком нежном пушке, две едва выступающие лопатки, стянутые тугой черной застежкой лифчика. Волосы Катя быстро обернула резинкой и переложила на грудь.

За свою жизнь Константин Константиныч видел в стенах этого кабинета много и более красивых спин, но именно эта была сейчас неуместно живой, неуместно молодой и беззаботной – несмотря на уже месяцы обследований. Молодости все нипочем.

Он переставлял по спине блестящую головку стетоскопа, машинально отмечая про себя симптомы, и думал лишь о неотвратимой неизбежности того, что сейчас придется попросить Катю развернуться.

Отложив стетоскоп в сторону и садясь за стол, Константин Константиныч мельком глянул на часы – он хотел знать, не задерживает ли следующего пациента. Тогда на них было одиннадцать пятьдесят семь, и он это запомнил.

Катя натянула свитер обратно и села на злосчастный стул. Вот тут-то пушка и не выстрелила, и все стало совсем уж нехорошо.

Константин Константиныч все выводил и выводил что-то у себя на столе, никак не давая ей понять, что значит эта арабская вязь. Время давно вышло, но он, кажется, даже и не заметил этого.

Наконец он кончил писать. Протянул рецепт. Что-то сказал – Катя потом не вспомнила, что именно. И добавил:

– А вообще, – Константин Константиныч выразительно посмотрел на ее лодыжки, видневшиеся из-под закрученных отворотов джинс, – чего вы хотите от своего организма, если зимой и летом с голыми ногами ходите?

Катя ничего не ответила, лишь поджала губы. Ни курево, ни лодыжки не имели, по ее представлению, отношения к головным болям неясного генеза и обморокам. Взяв бумажку с рекомендациями, она поскорее вышла из кабинета и тихо прикрыла за собою дверь.

Она быстро сбежала по лестнице с третьего этажа вниз, брякнула на стойку в гардеробе белый пластиковый номерок, накинула на плечи яркое малиновое пальто. Задержалась перед зеркалом на лишних двадцать секунд, не столько причесываясь, сколько любуясь собой, а потом – выбросив из головы неприятный прием, выпорхнула на улицу.

Когда она шла на прием, дождь уже успокоился. Сейчас он снова хлестал по киоскам, и Катя представила, как где-то там, за крышей домов, большая широкая река уже пришла в движение, зашипела, зафыркала, ощетинилась брызгами.

Катя побежала к «Горьковской», перепрыгивая через лужи. Лужи пахли бензином, и розовые радуги на них символизировали, очевидно, всю ее легкомысленность.

…Трамвай уже дребезжал через мост по третьему маршруту на Выборгскую сторону поздним вечером, а полуденный выстрел все не давал Константин Константинычу покоя. «Почему она не выстрелила?» – свербило в его мозгу.

На Финляндском проспекте в трамвай с шумом завалились девушка и двое парней. Они сразу заняли собой все пространство, и в их громком разговоре и смехе сразу потонул пожилой голос, сообщавший о том, что пожар легче предупредить, чем потушить.

– Папаша, – спросил Константин Константиныча один из них, – в зоопарк доедем?

– Не в зоопарк, а в зоосад, – с неожиданной для самого себя сварливостью ответил Константин Константиныч. – Это в другую сторону. И он уже все равно закрыт.

Не сильно расстроенный известием, парень вернулся на заднюю площадку, где заливалась неприлично громким смехом девица. Такая же нахальная, такая же молодая.

Почему, думал он. Почему она не выстрелила? Он сидел у окна позади кондуктора, всматривался в подступающую с той стороны стекла темень и растирал рукой неприятно нывшую грудь.

Дом номер 21 литера А по Заневскому проспекту был выстроен по типовому проекту и сдан в эксплуатацию в 1961-м. Это был добротный пятиэтажный дом серии I-335 с четырьмя лестницами и восьмьюдесятью квартирами, с централизованным водо– и теплоснабжением, без лифта и мусоропровода.

Теплицыны въезжали последними: ордер на квартиру горисполком выдал совершенно неожиданно. Константин Константиныч и не рассчитывал на свою очередь в этом году – но тут реабилитировали отца.

31 октября, в день, когда гроб с телом Сталина вынесли из Мавзолея и опустили в стылую, уже промерзающую землю, заместитель председателя Ленгорсуда выдал справку об отмене постановления особой тройки и восстановлении в правах гр. Теплицына К. П.

Справка одними ей ведомыми путями спустилась в собес. В собесе кто-то всполошился, позвонил по месту работы матери, вспомнили о маленьком сыне Константин Константиныча, о его дяде, погибшем на войне. Механизмы государственной машины пришли в движение.

Въезжали под самый Новый год.

Боря на всю жизнь запомнил, как отец – совсем еще молодой – играючи затаскивал витой деревянный гарнитур на последний этаж, под самую крышу. На ступенях лестницы после его ботинок оставалась грязь вперемешку со снегом, поскольку подход к дому еще не успели благоустроить.

Да и самого Заневского проспекта еще практически не было. В центре уже сформированной площади еще высились заметенные снегом горы замерзшей земли. Далее от реки проспект совсем превращался в просеку: то тут, то там виднелись ямы, лежали трубы, и на пересечении с просекой Шаумяна чернела на фоне неба стрела строительного крана.

Объезжая препятствия, ЗИЛ подогнали прямо к парадной – и, лихо откинув борт, шофер принялся сбрасывать из кузова тюки и стулья прямо на землю.

Сначала Боря вместе с бабушкой стоял в стороне – там, где вскоре будет детская площадка с большой железной ракетой, но потом мать, испугавшись, что он замерзнет, велела им обоим подниматься наверх.

Картина парадной – и вообще весь этот день – отчего-то врезались Боре в память.

На лестнице пахло краской, цементом, гипсом, толем и почему-то битумом. То из-за одной, то из-за другой двери можно было услышать, как стучит молоток или взвизгивает рубанок. Из четвертой квартиры доносился заливистый женский смех, в седьмой играли на фортепьяно.

Бо́льшая часть жильцов уже успела хоть как-то устроиться.

Квартира Теплицыных была пуста и оттого казалась холодной. Потом выяснилось, что поддувало из окна, а заклеить его до заселения было некому.

В свою первую ночь в новой квартире Боря спал под старым дедовским тулупом – одной из немногих оставшихся от него вещей. Что-то растерялось, сносилось за утекшие после ареста годы – а тулуп был добротным и до сих пор был цел. Бабушка кинула на пол матрац, постелила на него одну простынь, укрыла Борю другой, а поверх нее лег тот самый тулуп – будто дед согревал своего внука сквозь время.

Боря уже спал, когда в дверь громко постучали; мать шикнула на кого-то в прихожей, сквозь сон донеслись какие-то едва понятные слова и фразы – они и не запомнились:

– Вы ответственный квартиросъемщик? – какой-то незнакомый голос.

И голос отца:

– Я. А вы старший по дому?

– Распишитесь вот здесь и вот здесь, – и что-то еще, и еще; снова тот голос, мать, отец, бабушка…

…Бабушка, Клавдия Ивановна Теплицына, была еще совсем не старой, даже молодой: ей было едва за пятьдесят. Выглядела она, однако, гораздо старше своих лет. Константин Константинычу казалось, что один только внук снова вдыхал в нее жизнь. Глядя на Борю, мать и в самом деле преображалась, становилась на десяток лет моложе – развлекала его, катала в коляске на улице, кормила. С его рождением она совсем перестала сетовать и на раннюю женитьбу сына, и на совсем уж раннее отцовство – в день, когда Зина сообщила, что понесла, матери от волнения пришлось вызывать скорую.

Рождение внука изменило все. Все тяжбы были забыты, и даже сам быт – на тогда еще двадцати двух квадратных метрах одной комнаты – стал будто бы мягче. Заботы вокруг новорожденного объединили поколения.

Однако в те часы, когда Боря спал, или был со своей матерью, или еще чем занят, – Константин Константиныч иногда бросал на мать взгляд и видел ее совсем другой. Глаза на бледном, измученном лице казались почти неживыми, высушенными.

– Я не узнаю город, – сказала она ему как-то, когда они были вдвоем. Занятий в институте в тот день не было.

– Он будто бы населен призраками. А порою закроешь глаза – и вот мне снова семь лет, папа в форме инженера-путейца ведет меня за руку через Третью линию, и все дети, мальчишки особенно, с завистью смотрят на его петлицы.

Она вздохнула.

– А потом я открываю глаза и вспоминаю тот день, когда Временное правительство устроило летнее наступление… проклятая поездка папы на фронт… впрочем, быть может, для него это был не самый плохой конец.

– Он бы мог стать военспецом, – мягко сказал Константин Константиныч.

– А если бы не стал? Не захотел бы? Твой отец вообще был рабоче-крестьянского происхождения, помогло это ему в тридцать восьмом?..

Но тут проснулся Боря. Мать вскочила и, тяжко переступая больными ногами, бросилась к внуку.

– Что, мой маленький? Что, мой хороший? Маму зовешь? Мама не может сейчас подойти, она на работе… но она очень скоро вернется… спи, Боренька, спи…

Вадим проснулся так, как просыпается хотя бы раз в жизни каждый студент. Мама трясла его за плечо, и ее недовольный голос был способен пробить даже самый крепкий сон.

– Вадим, Вадим, да проснись ты! Двадцать минут восьмого уже! Ты же собирался с утра доучить глаголы! Вечером обещал!

О, какое же это унижение – тебе, двадцатилетнему, лежащему под одеялом в одних трусах, вставать в осеннее утро на пару, которую уже решил пробить! И ведь не объяснить маме, что к Черноусову лучше не прийти никак, чем прийти плохо готовым, что этот прогул не отразится ни на чем – до сессии еще куча времени, – что это, в конце концов, его жизнь, его выбор факультета, и за обучение никто не платит, и уж, наверное, он со всем этим как-нибудь разберется.

И даже сослаться на «мне ко второй» не получится – увы, но расписание его пар она знала. И считала сына, хоть он уже и учился на третьем курсе, едва ли не более опасным оболтусом, чем сына-десятиклассника.

За окном едва брезжил рассвет. Вдалеке, за Железнодорожной, гулко грохотал товарняк, отдаваясь эхом в дребезжащем стекле серванта: немецкий дом послевоенной застройки таил в себе деревянные перекрытия, чутко улавливавшие вибрацию проходящих поездов. В детстве Вадиму нравилось засыпать под это убаюкивающее подрагивание. Можно было представить, что ты и сам куда-то едешь далеко-далеко – на теплое море, наверное, а вовсе не на латынь первой парой в конце октября.

Но эта дорога не шла на море. Эта дорога вела на Мгу и Волховстрой, и Вадим помнил, что когда-то по этой дороге его деда увозили в эвакуацию.

Пришлось вставать. Времени не оставалось уже не только на лексический минимум из десятого параграфа учебника Попова и Шендяпина, но и на завтрак.

Вадим не очень любил приезжать в Металлострой. Не только из-за таких вот подъемов. Каждый приезд его обманывал. Вадим ждал, что будет как всегда: синее небо с балкона, овсянка на завтрак, которую, так уж и быть, можно обильно посыпать сахаром, и вечный футбол по вечерам, когда и бабушка, и дедушка болели как за родных и не могли налюбоваться на молодого Аршавина.

Сейчас мама жила там одна.

Мебель осталась на прежних местах, и балкон был таким же чугунным и крохотным, и немецкая лепнина такой же старомодной. Можно было сварить овсянку и посыпать ее сахаром, в этом не было никакой проблемы. Так отчего же каждый раз Вадим уезжал с чувством того, что его обманули? И отчего это чувство все острее?

А самое главное – после сделанного ремонта изменился запах. И в какой-то момент, в какой-то приезд Вадим понял, что он его забыл. Забыл запах. Запахи вообще узнаются легко, а помнятся трудно. Нет у человека такого органа, который бы их помнил.

Он жил поначалу с мамой после развода. И места было больше, и район получше. Когда они остались в этой квартире вдвоем, ее контроль за ним стал, по его представлениям, чрезмерным, и он мало-помалу перебрался к отцу. Это произошло постепенно: сначала Вадим стал уезжать туда чаще, чем обычно, потом оставаться на целые выходные, а потом в какой-то день перевез вещи. Предлог был благовидный: ездить оттуда в универ было ближе. И вот сейчас, видимо, мама разыгрывает этот предлог в свою пользу.

…Из железной двери парадной, бегом через двор, через аллеи с голыми деревьями, через огромную площадь с помпезным домом культуры – к двести семьдесят второй маршрутке.

Каждый приезд в Металлострой убеждал Вадима в том, что в мире архитектуры не было и нет ничего человечнее сталинской послевоенной застройки. Объяснить себе этого феномена он не мог, но это определенно было так.

Двухэтажные немецкие домики с тупоугольными эркерами и черными чугунными балконами выстраивались в линию, в ряд, в каре, организовывали собой хаос пространства, а значит – уменьшали энтропию. Было среди них множество одинаковых в планировке, и не было среди них двух одинаковых по цвету: желтые, оранжевые, малиновые, серые; были среди них отремонтированные вчера и были среди них отремонтированные в прошлом веке. Штукатурка последних переливалась разводами, напоминавшими мрамор.

Плюхнувшись на протертое кожаное кресло, Вадим ощутил такое приятное тепло, предательски исходящее откуда-то из чрева газельки, что понял: повторить глаголы он точно не сможет. Тепло разливалось по закоченевшим под тонкими джинсами ногам, убаюкивало. Хотелось уставиться в окно и ехать так целую вечность, скрестив руки на груди и спрятав ладони под мышками.

Маршрутка зачем-то дала кругаля и пошла по Железнодорожной, где сбоку от платформы, в зарослях пожухлой травы, на двух массивных бетонных распорках, напоминавших рогулины улитки, висели в воздухе железные буквы: «ЛЕНИНГРАД». Буквы когда-то были красными, а обрамлявший их прямоугольник – белым, сейчас же и то, и другое стало ржавым.

Советский проспект уже встал. Разблокировав телефон, Вадим ткнулся в синюю галочку и сонными глазами уставился в ленту. Еще не доезжая пожарной части, где над кирпичной каланчой навеки застыла в воздухе красная машина, Вадим закемарил.

В Рыбацком его растолкали.

– Вадим, скажите мне, в каких случаях употребляется Nominatīvus cum infinitīvo?

– В пассивном залоге.

– Что в пассивном залоге? Приведите пример.

– Dicunt eum virum non… non bonum socium esse[1].

– Это Accusatīvus cum infinitīvo.

– Да. Сейчас… сейчас я переделаю.

Неприятная тишина. Даже вентиляция не шумит.

– Eus vir…

– Нет.

– Is vir… is vir non… bonum…

– Вадим, это же очень просто. Конструкция Nominatīvus cum infinitīvo структурно вполне соответствует конструкции Accusatīvus cum infinitīvo. Разница только в том, что в Nominatīvus cum infinitīvo логическое подлежащее, выраженное прежде винительным падежом, здесь выражается именительным. Сохраняется и логическое сказуемое в виде любого из шести инфинитивов, и необходимость согласовать подлежащее в числе, лице и роде с управляющим глаголом. Вы правильно сказали про пассивный залог, но дело ведь в том, что зачастую этот пассивный залог сугубо формальный, грамматический. Это касается тех отложительных глаголов, которые не имеют активного залога в латинском языке, но имеют в русском. Не молчите. Мне нужно понимать, что вы понимаете, понимаете?

Вадим молчал. В общем и целом он представлял себе эту конструкцию, но воплотить ее в качестве единого целого решительно не мог. Голова гудела, д’Артаньян чувствовал, что тупеет.

На доске уже тем временем появлялись два параллельных столбика глагольных окончаний, от которых черными маркерными пучками тянулись связи к несчастному мужу, поставленному в неловкое положение меж двух падежей.

В конце концов, с грехом пополам предложение было составлено.

Затем Черноусов дал еженедельный тест.

– Первый вариант спрягает глагол «ненавидеть»… второй вариант спрягает глагол «убивать», имею в виду без пролития крови – да, латинский язык богат на такие нюансы… Первый вариант склоняет «тот достойный всадник», второй – «этот большой ученик»… и, наконец, лексический минимум: пословица… сестра… змея…

Черноусов диктовал достаточно размеренно, чтобы можно было успеть записать. Потом дал минут десять на выполнение задания и еще пару минут для проверки.

Вадим сдал почти чистый лист.

Черноусов проверял работы всегда сразу же, бегло – для него это было рутинной операцией, не сложнее чем разогреть тарелку в столовской микроволновке на четвертом этаже. В руках его резко дергалось черное стальное перо, черкавшее крест-накрест целыми кусками.

– Пословица по-латински, Вадим, будет proverbium, а не verborium… Verborium – это какое-то глаголище.

Кто-то издал нервный смешок. Вадим молчал. Он знал, что получит кол, на которые magister никогда не скупился.

Зато – приехал! Спасибо, мам. Определенно, это унижение того стоило.

Самое паршивое, что перед Черноусовым было и в самом деле стыдно. И не из-за того даже, что он, Вадим, учась на третьем курсе, пересдает предмет из первого, чтобы поменять кафедру – извинительно напрочь забыть язык, которым два года не пользовался. В случае с Черноусовым нельзя было знать наверняка, как он относится к извечной студенческой неорганизованности (на вопрос о том, будет ли зачет на вечернем факультативе, который, вроде бы, добровольный, он как-то ответил: «Каким бы няшечкой и мимишечкой ни был студент, у него есть только два мотиватора: экзамен и зачет»), но казалось, что каждое проявление их незнания ранило его абсолютно искренне.

Вадим понимал, что это было педагогической тактикой Черноусова – задирать планку заведомо высоко. И все-таки это работало.

Как-то раз, в самом начале первого курса, обращаясь к зеленым вчерашним школьникам, Черноусов, неожиданно перейдя с другой темы, спросил:

– Все же читали Эразма Роттердамского?

Аудитория дружно помотала головой.

– Но послушайте, – голос Черноусова звучал трагически. – Ведь если мы не будем читать Эразма, то мы будем всё ближе к тому, что вы, именно вы, – он указал пальцем на побледневшего парня за партой у стены, – будете тем, кто будет стрелять по толпе с крыши.

В конце первого курса Вадим попробовал почитать Эразма. Почти ничего не понял. И все-таки что-то понял.

Лена Кузьмина в 19:07

Катюх, че по планам на вечер?

Леонид Гольц проснулся рано. Небо еще было темным, лишь у самого края теплилась полоска света. Он поворочался еще немного в постели и понял, что не уснет. Тогда он встал, вытер специально висящим около кровати полотенцем пот с груди и со спины и, накинув тонкую хлопковую рубашку, нашарил шлепанцы. Он знал с точностью до двух минут, что сейчас шесть часов.

Все в доме еще спали, и он старался ступать тише, обходя наиболее скрипучие половицы. Пройдя через залу, Гольц спустился по винтовой лестнице вниз и на маленькой кухне принялся варить кофе на электроплитке.

В ожидании, пока вода закипит, он прислонился к окну. За окном стояли сосны, освещаемые розовым светом, и он успел заметить, как от одной сосны к другой порхнула птица.

Гольц приоткрыл форточку и шумно втянул носом свежий утренний воздух. Этот воздух был само́й жизнью, он омолаживал лет на тридцать… В этот момент он вспомнил, какой сегодня день. Да. Вот отчего он такой тихий, такой торжественный и чистый. Сегодня он выдает дочку замуж.

Вот отчего в доме так тихо: Юра и Толя уехали помогать жениху в город да там и переночевали, а все остальные так набегались за вчерашний день, что будут спать беспробудно часов до девяти. Запись в ЗАГСе назначена на два, машина придет в полдень, так что время у Елены будет… рано еще будить.

Тогда Гольц решил побриться. Он дождался, пока закипит кофе, выключил плиту и прошаркал в ванную. Из углового шкафчика он вынул немецкую электробритву, воткнул в сеть и с тоской и усталостью замер, разглядывая свое лицо в зеркале. Под глазами пролегли черные глубокие впадины. Волосы, когда-то желтые, стали совсем жидкие и выцвели. Сейчас они торчали пучками в разные стороны: пучок над левым ухом смотрел в сторону, а пучок над правым – в потолок. Надо помыть голову, подумал Гольц. Он скептически ощупал огрубевшую кожу с миллиметровым седым ворсом, вздохнул и принялся бриться. Брился он тщательнее обычного, следя за каждым волоском.

Когда он закончил, раковина была усыпана мелкой белой крошкой, будто покрылась инеем или мучной пылью. Гольц повернул кран со скрипящим вентилем и стал направлять ладонью струю воды, смывая сбритое. Вода была мягкая, даже на ощупь, как и во всем Ленинграде. Больше всего во время работы в Москве его мучила столичная вода: от нее у Зои моментально портились ее волшебные волосы, тогда еще рыжие, и чай в этой воде совершенно не заваривался. При воспоминании о Зое Гольц снова вздохнул и решил умыться.

Хорошо, что есть Александра, подумал он. (Александрой звали жену Юры, старшего сына). Не представляю, как бы я помогал Елене с платьем, как бы я унимал ее нервы и слезы. Шутка ли, утро перед свадьбой… Все-таки рядом с невестой утром в отчем доме должна быть мать. Но Зои нет, и поэтому с невестой будет невестка…

Он открыл баночку с зубным порошком и высыпал немного на крышку. Смочил под водой щетку и несколько раз ткнул ее в белоснежно-пушистую горку. Пару минут он чистил зубы, слушая, как шуршит вода. Это был целый оркестр, именуемый цивилизацией: сначала вода, нагнетенная напорной станцией, вырывалась с шипением из крана, затем ударялась об раковину, пенилась, круто сворачивала под углом вниз, падала в сифон, бурлила, сбегала в колено и уходила через стенку вниз, чтобы три километра спустя возмущенно плюхнуться в воды Финского залива.

«Ради этого мы уходили тогда ночью по тайге от семеновских казаков?», – подумал он, яростно драя и кровавя десну. Наверное. Наверное, ради этого. Точнее он не помнил.

Гольц прополоскал рот и сплюнул бело-красный сгусток в раковину. Снова посмотрел в зеркало и вывалил язык. Язык был обложен серым налетом.

Все-таки Елена слишком поздний ребенок и слишком долго тянула до свадьбы, подумал Гольц. Мне бы сейчас внучку замуж выдавать.

Он снял с себя трехдневную рубашку и бросил ее в таз. Осторожно, держась рукой за стенку, он залез в коричневую эмалированную ванну и снова пустил воду. Нет, какая же она все-таки мягкая… словно перышки падают с неба. Потом первые капли сменились струями, и сходство исчезло. Гольц взял брусок хозяйственного мыла и принялся столь же яростно, как чистил зубы, взбивать об себя пену. Он усердно намыливал седой пах, грудь, подмышки; в какой-то момент он даже почти исчез, превратившись в одну огромную гипсовую скульптуру.

Когда он вернулся на кухню, кофе уже остыл, но Гольц и не любил горячего. Он повернул рукоять радиоточки, перелил кофе из старой турки в белую эмалированную кружку, которую возил с собой с Халкин-Гола, и начал пить маленькими, птичьими глотками.

По радио говорили об очередном прекращении боевых действий в Лаосе.

Тогда он открыл холодильник и достал ветчину. Отрезал большой ломоть, положил на хлеб и, так же стоя напротив окна, начал завтракать.

Уже рассвело, и сосны теперь не казались розовыми. Яркий пейзаж, освещенный утренним солнцем, напоминал картину Шишкина. Ему подошла бы бравурная музыка. Размер четыре четверти, до мажор.

Так прошло несколько минут. Несколько прекрасных утренних минут, преисполненных торжественного одиночества. Гольц любил этот ритуал и любил, когда его удавалось соблюсти. Когда кофе был вкусным, ветчина – свежей, вид из окна – подобающим. Словно какой-то механизм, однажды заведенный, работал, отмеривая через равные промежутки времени: по-ра, по-ра.

Этот ритуал был прерван самым бесцеремонным образом: сзади кто-то дернул его за штанину. Гольц обернулся.

– Деда, давай в трям-трям играть! – звонко воскликнула Ася.

Видно было, что она только что встала: волосы не расчесаны, глаза не умыты, даже пижаму не сняла.

Вот что у нас с ней общего, подумал Гольц. Только старики и дети так могут. Юра по утрам вообще не в себе, его лучше лишний раз не трогать. Он даже завел за правило, несмотря на недосып, вставать на полчаса раньше необходимого, чтобы не натворить дел по дороге на работу или сразу по прибытии. Да и Лена такая же. А Асе – ничего, проснулась – и подавай сразу трям-трям.

– Пойдем! Ты вчера обещал! – напомнила она.

В трям-трям они играли так: дед становился в саду на четвереньки, а Ася седлала его верхом. Он медленно полз, огибая клумбы с настурциями и кусты гортензии, и в определенный момент Ася восклицала: трям! Тогда он должен был начать ее подбрасывать, повторяя: трям! трям! А она должна была не упасть, но, конечно, падала, потому что ей нравилось валяться на траве и смотреть в небо.

Впервые эта игра родилась случайно, года два назад, и жутко Асе понравилась. Родители уже несколько раз пытались объяснить ей, что и сама она выросла, да и дедушка моложе не становится, но ей очень трудно было удержаться от еще одного раза. А Гольцу было так же трудно отказать себе в удовольствии побаловать внучку.

– Давай днем, – сказал он, наклонившись к Асе и упершись руками в полинялые на коленках штаны. – Когда все уедут. А сейчас не шуми, дай тете Лене поспать.

Гольц и в самом деле не собирался ехать в ЗАГС. Это было решено несколько дней назад: во-первых, нужно было оставить с кем-то Асю, которая точно бы не выдержала несколько часов довольно скучного для ребенка мероприятия и начала бы канючить – она еще не вошла в тот возраст, когда пропустить свадьбу «тети Лены» было бы равносильно трагедии. Во-вторых, он и сам не горел желанием толкаться среди молодежи, принимать поздравления от малознакомых людей, улыбаться в камеру. А уже за торжественным обедом, в его доме, он будет чувствовать себя более уверенно. Здесь он будет вправе сесть во главе стола, напротив молодых. Тем более что он догадывался, что и Лена немного стеснялась своего старомодного, если не сказать проще – старого отца.

Одним словом, он сам вызвался остаться с Асей и взять на себя тыловую часть праздника: сервировку стола. Еда была заготовлена заранее, со вчерашнего дня, и спрятана в холодильник и погреб. Кое-что из горячего должны были привезти из Питера – в том числе за этим Юра с Толей вчера уехали в город. Словом, время было.

Весна на Заневский проспект пришла рано. К концу зимы снег на тропинках, как это обычно бывает, превратился в сплошную, стоптанную до асфальтовой твердости корку. По сторонам он был рыхлый и серый, и все же, пока он не начал таять, жильцы окрестных домов и не догадывались, какая под ним скрыта грязь.

Тут и там валялся строительный мусор, чье количество, казалось, не уменьшалось, хотя все мало-мальски пригодное растаскивалось по квартирам. Куски кирпича, обрывки кабеля, сломанные черенки, битое стекло – земля не хотела принимать это в себя и выплевывала на поверхность.

Дома играли друг с другом в гляделки, и жители постепенно привыкали к этому, подстраивались. Окон без штор уже совсем не осталось, и теперь вечерами сторонний наблюдатель мог видеть свечение не десятков квадратных солнц, а десятков солнечных затмений.

Двор был утыкан полутораметровыми саженцами. Зелени эти несчастные деревца не давали никакой, и было понятно, что еще долгие годы и не будут. Каждый из них был подвязан при помощи трех деревянных кольев, скрещивавшихся друг с другом. Эти подвязки напоминали Клавдии Ивановне противотанковые ежи.

И она уходила с Борей подальше от домов, от грязи и пустоты пустырей, к берегу реки, носившей странное название Оккервиль. Река была мутная и очень быстрая. Моста через нее еще не было: Заневский проспект обрывался тупиком, и автобусам, кряхтя и погромыхивая, приходилось делать разворот.

(Моста через Неву тоже еще не было. Проспект существовал без конца и начала, и Боре, хоть он и был тогда еще совсем маленьким, казалось, что в этом есть что-то неправильное.)

Чуть выше по течению мостик все-таки был – деревянный, узкий, подходящий лишь пешеходам. Клавдия Ивановна бережно втаскивала коляску и переходила на другой берег.

Мост назывался Яблоновским по деревне Яблоновке, раскинувшейся на той стороне. По левую руку, почти до самой стрелки, где Охта обнималась с Оккервилем, тянулась, выходя к самой воде, Малая Яблоновка; по правую – чуть в глубине, скрываясь за буйной зеленью, стояла Большая.

Город заканчивался вместе с проспектом, и река была естественной его границей. Клавдию Ивановну, впервые попавшую в деревню на четвертом десятке и не нашедшую в ней ничего привлекательного, ее, в чьей записи о рождении в метрической книге Благовещенской церкви значилось: «санкт-петербургского мещанина дочь», все равно необъяснимо тянуло туда. Невысокие деревянные домики с покосившимися палисадами, сады, тихие улицы, утопающие в зелени, – все это зримо контрастировало с гладкими и стройными зданиями эпохи индустриального домостроительства. Потом она поняла: Яблоновка отдаленно напоминала ей Выборгскую сторону и Сестрорецк. Дачи, дачи, дачи… она вспомнила день из глубокого детства: был тот тревожный и волнительный день в году, когда ты впервые отчетливо понимаешь, что пришла весна. Клава гуляла с папой на Елагином и била ногами на лужах тонкий, хрупкий лед, вставший за ночь, но не окостеневший. А на обратном пути на Каменноостровском конка вдруг встала: уже в самом конце проспекта огромная толпа перегородила дорогу. Из дома выносили гроб, и над головами, точно по воздуху, плыл граф Витте, седой и сердитый.

Клавдия Ивановна посмотрела по сторонам и поразилась: неужели это было с ней? В этом же городе?

Она неожиданно для себя самой вспомнила жесткое сукно папиной формы, твердый картон фотокарточки – единственная память об отце была утрачена в блокаду – и запах посуды в серванте, стоявшем наискосок от печки. Она тут же решила, что сразу по возвращении достанет подаренный на новоселье сервиз и заварит чай.

Яблоновка была деревней весьма аккуратной. Здесь не было и капли той тоски, которой был пронизан воздух в бедной деревеньке за Уралом, где Клавдии Ивановне пришлось прожить одиннадцать месяцев в войну, прежде чем удалось перебраться в крупный город.

Разве можно это сравнивать? – возмутился Борис, когда вырос.

Можно, – возразила она удивительно смело для себя самой. – Не о голоде речь, не об изнуряющей работе. Речь о дровнике, Боря, о том дровнике, где нужно было всего-то две доски прибить, чтобы он не рассыпался; о сухой ветке яблони, бившей по лицу каждому, кто шел в дом, которую и пилить не надо было, можно было просто сломать; о проседающих половицах, которые прогнили еще до войны.

Борис все равно сердился, и комкал в руке край пионерского галстука, и возражал, и возражал по-своему справедливо: не до того людям было, ведь сил не было ни на что, голодали, и, конечно, не тебе, ба, мне это объяснять; она кивала; она соглашалась; и все же в глубине души чувствовала, что это две разные деревни, и не в войне дело.

Дровники в Яблоновке почти все были ровные, аккуратные, и плодовые деревья горделиво трясли правильной кроной, и гляделись в зеркало реки, как модницы при выходе из парикмахерской. Даже грязи здесь было меньше, чем на проспекте: туда она ежедневно наносилась грузовиками, здесь же грузовики не ездили, и широкие улочки были засыпаны гравием.

Бревенчатые двух– и трехэтажные дома с покатыми крышами в холодные дни коптили небо сероватым дымом, и тогда Боря немедленно требовал «кутица», что означало «крутится», что означало: нужно было остановиться на месте и смотреть на дым, потому что он закручивается в воздухе, потому что жар от него рябит, потому что бешено вращается закрепленный на искрогасителе одного из домов жестяной флюгер.

Такие же дома были и по ту сторону реки. Они прятались во дворах проспекта, со всех сторон окруженные высокими стройными многоэтажками. Казалось, что кого-то беспомощного окружила толпа здоровых и сильных и сейчас будет бить. Их и в самом деле били: ковшами, молотками и бабами; медленно, на протяжении двух десятилетий.

Клавдия Ивановна катила коляску от парадной до моста, объезжая ямы, ухабы и всякий строительный хлам. В Яблоновке она отстегивала ремешки, и Боря шел уже сам. (Эта прогулка была не так-то проста: однажды, аккурат на мосту через Оккервиль, колесо коляски не выдержало издевательств местности и подломилось. Боря, вопреки обыкновению, не был пристегнут, и от резкого качка вправо выпал прямо на деревянный настил, и тут же заплакал: не от боли, а оттого, что бабушка всплеснула руками, побледнела, и он понял, что случилось что-то страшное.) Они шли через поселок, и сбоку от дороги колосились овсяница и сизый мятлик. Тра́вы достигали Боре до груди и казались лесом.

Они шли мимо фонарей, широко отставивших ногу и напоминавших букву «Л». Некоторые из них могли похвастать модными аистовыми шляпами. По обе стороны проплывали дома, по-северному высокие, в два полноценных деревянных этажа. Их крыши почти везде уже ощетинились телеантеннами.

На участках жгли костры, и в воздухе пахло дымом и сырой листвой. Зелень еще только выглядывала из почек, как бы спрашивая: можно? Не рано я? И птицы ей отвечали: не рано, голубушки, в самый раз.

– Это вишня, – сказала Клавдия Ивановна, остановившись у особенно корявого дерева, расходящегося на несколько стволов и оттого напоминавшего кустарник.

– Висня? – переспросил Боря.

– Это такое дерево. Через месяц она будет очень красиво цвести. Она покроется маленькими цветочками, как вот этот подснежник, только они будут не голубые, а белые.

– Пьямо здесь? – уточнил Боря, показывая на ствол.

– Да, прямо здесь. И здесь, и здесь. Везде.

У Бори не было причин не верить бабушке. И все же представить себе этого он не мог. Его воображение нарисовало причудливую картину: прямо из ствола дерева растут белые подснежники на тоненьких ножках.

Это было непонятно, но так же прекрасно, как жестяной флюгер, как собака дирижера Островского-Ничипоровича, облаявшая сегодня сороку, как чай на кухне, как сама жизнь.

Сейчас она воткнет заднюю, устало и несколько отстраненно подумал Сергей Григорьевич. Да, сейчас. Он закрыл глаза, чтобы унять мучившую его головную боль, и услышал, как она это делает: сначала левая нога каблуком глухо уперлась в пол, затем проскрежетала железом о железо коробка, потом пистолетным затвором щелкнул и упал ручник. Обороты возросли, и машина тронулась, утробно урча прямыми зубьями шестерни заднего хода.

Водила супруга неуверенно и сейчас, вклиниваясь задом на КАД, что вообще-то запрещено, явно нервничала.

– Надо было автомат брать, – процедила она сквозь зубы, вывернув голову чуть ли не на сто восемьдесят градусов.

– Надо было права раньше получать, – пробурчал Сергей Григорьевич.

– Сейчас еще тошниться в пробке! Тронься-встань, тронься-встань…

Меня бы сейчас не стошнило, подумал он. Где-то должен быть нурофен…

Он аккуратно, не делая резких движений, наклонился вперед и пошарил в бардачке рукой. Страховка была, жвачка была, нурофена не было.

Машина уже почти наполовину вылезла на дорогу и замерла, загородив движение. Полина в замешательстве смотрела на остановившуюся в ожидании фуру.

– Ну двигай, епэрэсэтэ, он же тебя пропускает, – не выдержал Сергей Григорьевич. – Ты все равно уже на полосе.

Жена, стиснув зубы, повернулась обратно, врубила первую и так яростно крутанула руль, как будто хотела его оторвать.

Они влились в поток. Сергей Григорьевич машинально протянул руку, нажал на аварийку, подождал несколько секунд и нажал снова. Рука бессильно упала на колени. Пульс отдавал в виски и в запястье. Надо терпеть.

В потоке Полина немного успокоилась и перестала злиться. Он видел, как расслабились ее локти и как выпрямилась спина. Ну и слава богу, подумал он. Доедем.

В этот момент зарядил снег – мокрый и липкий, и Полина включила дворники. От их ритмичного движения пришлось снова закрыть глаза.

– Сколько там он показывает? – спросил Сергей Григорьевич, не узнавая своего голоса, настолько глухо прозвучал вопрос.

– Час, – ответила Полина спустя секунду замешательства. – До Пискаревского все красное, и сам он желтый.

Сергей Григорьевич вздохнул.

– В «Ленту» не будем заезжать? – спросила Полина, обеспокоенно глянув на мужа.

– Давай не надо. Вроде всё есть.

– Хорошо.

Они помолчали.

– Аня вчера звонила, в гости зовет.

– Твоя сестра льстит моему кошельку, – фыркнул Сергей Григорьевич. – Кризис в стране. Я вон жену на механике ездить заставляю, а она предлагает в Лос-Анджелес лететь.

На самом деле он изрядно лукавил. И он, и Полина знали, что и не самая бюджетная японка их семье вполне по плечу. Или даже немка. Просто он, севший за руль в автошколе ДОСААФ еще при жизни Черненко, не признавал новаций, расслаблявших человеческий мозг. Нет, он не был непробиваемым ретроградом, но давно для себя вывел это правило. Благословен век, избавивший женщину от многочасовой варки белья и ручного отжима пододеяльников; да здравствуют посудомоечная машина и памперсы, электродрели и картофельный нож! Но паркоматы и автоматы, гугл-переводчик и электронные телефонные книги, мессенджеры и пенопластовая потолочная лепнина – все это лишало жизнь ее прекрасной сложности. Ослабляло память, тупило ум. Уничтожало профессии, литературные жанры, виды искусства.

Хотя однажды он все равно услышал в свой адрес «старый сноб». Ничего не поделаешь.

– Аня может оплатить билеты, – спокойно сказала Полина, будто бы речь шла о покупке буханки хлеба.

Сергей Григорьевич хотел сказать еще что-нибудь едкое про свояченицу, что-нибудь, что выразило бы все очевидное неудобство такой ситуации для него, но прикусил язык. У тебя болит голова, подумал он, не надо срываться на близкого человека.

– Я, если честно, не очень хочу к ней лететь. А ты скатайся, если хочешь, – сказал он максимально мягко. – Повидай сестру, сфоткайся с Томом Хэнксом.

– Да какой там Том Хэнкс… – Полина махнула рукой. – Я, впрочем, тоже не очень хочу. И так дел по горло.

Сергей Григорьевич перевел взгляд в окно. Из-за стоящей рядом фуры на огромном рекламном щите постепенно выплывал Ургант, с открытым ртом и удивленными глазами предлагающий перейти не то к другому оператору, не то в другой банк.

Интересно, почему в русском языке нет слова, обозначающего такой мокрый снег, который только выпал и тут же приготовился таять, но не может, потому что, едва начав, слипся в комки и теперь так и лежит комками – на перилах, на подоконниках, на крышах машин. А потом медленно сползает по лобовому стеклу. Жидкий наст? Да, пусть будет жидкий наст.

Жидкий наст на моем окне, жидкий наст на моем стекле… Сергей Григорьевич попытался подобрать продолжение, но ничего больше не шло в голову, а само словосочетание невольно вызывало ассоциации с жидким стулом и уводило совсем уже не в ту сторону.

В зеркале бокового вида эпилептически уверенно замигало красно-синим. Сергей Григорьевич снова закрыл глаза.

– Скорую пропусти, – сказал он Полине.

Та и сама ее видела. С сосредоточенностью начинающего водителя она вжималась в отбойник, в царство снежной халвы, спустя пару часов обреченной превратиться в грязь.

– Вчера должны были приходить на поверку счетчиков, приходили? – спросила она.

– Приходили.

– А за дачу взносы заплатил?

– Заплатил, – ответил Сергей Григорьевич, потом, словно узнав первоисточник, усмехнулся, повернулся к жене и медленно, не отрывая взгляда от ее лица, сказал: – Люсенька, родная, сдались тебе эти макароны.

Полина улыбнулась.

Вот за это я ее люблю, подумал он. Можно обмениваться такими цитатами, как паролями. Великий ведь был язык. Целая система «свой-чужой». Говоришь цитату – и сразу понятно, кто перед тобой. Сразу понятно, ты бы пошел с ним в разведку: нет или да. Это тоже цитата, кстати. У молодых вроде бы нет такого сейчас. Нет, понятно, что наши фильмы им неинтересны, но почему свои-то у них так не работают? Это оттого, что у них слишком большой выбор, ответил Сергей Григорьевич сам себе. Нет больше таких картин, которые видели все, потому что раньше у тебя был выбор между плохим кино и хорошим кино, а сейчас тебе доступны все мировые шедевры по одному клику. Или не шедевры. Главное – что доступны. Каждый выбирает по себе. Женщину, подписку и киношку. Диверсификация везде и во всем.

– Что-то меня Катя беспокоит, – сказала Полина безо всякого перехода, и Сергей Григорьевич понял, что эта мысль давно уже фоном сидела у нее в голове.

– Ты про что?

– С ней вчера опять плохо стало. Где-то на Васильевском, у друзей.

– Ну… кому из нас не было плохо на студенческой вечеринке у друзей?

– Они там не пили. Или толком не успели выпить. Я не знаю. Кате стало плохо с головой, она потеряла сознание, друзья врача вызвали.

– Ну вот у меня сейчас тоже голова раскалывается, – сказал Сергей Григорьевич. – Может, это у нее наследственное?

Полина закусила губу. Из соседнего ряда без поворотника прямо перед ними резко вклинилась ярко-красная «мазда». Полина ударила по клаксону и закричала что-то совсем нецензурное, вложив в этот удар и в этот крик весь накопившийся стресс из-за пробки, начинающейся зимы, цен и обморока единственной дочери.

– Какое наследственное?! – она повернулась к мужу, нервно убрала прядь волос за ухо. – Ты с ночной и не спал весь день. Приедешь домой, отдохнешь, и все с тобой нормально будет. А у нее уже третий такой приступ за год!

Она снова уставилась на дорогу, беспомощно обнимая твердую резину руля.

– Надо что-то делать.

Сергей Григорьевич вздохнул. Он не разделял беспокойства жены – не потому что не любил дочери, вовсе нет. Просто этот обморок – пусть даже и третий за год – не казался ему столь значимым поводом для тревоги.

А вдруг это и в самом деле что-то серьезное? Живи потом остаток жизни с этим. Нет, Полина права. И все равно: а что делать-то? Кроме медицины на такие случаи ничего вроде бы пока не придумали.

– Ну так пусть к врачу сходит, – сказал он. – МРТ оплатим или что там понадобится…

– Да поди заставь ее. Уже и не ребенок, а в голове ветер один…

Вадим проснулся от звука лопаты, скребущей асфальт, и понял, что наступила зима.

Можно любить родину со всеми ее недостатками. Можно и зиму любить – встав на лыжи, упав с лыж, засы́пав снега за самый шиворот. Но невозможно любить звук лопаты, скребущей асфальт. Ни один другой городской звук не содержит в себе столько тоски. Самый страшный звук, доступный русскому уху, живущему в городе.

Вадим помнил, как однажды, еще в школе, впервые вернулся в Петербург зимой. Обычно он уезжал из города только летом, на месяц, – еще была жива двоюродная бабушка по матери, и он гостил у нее с мамой в деревеньке недалеко от Невинномысска. Владикавказский поезд приходил на Московский вокзал рано, до открытия метро, и всегда их с мамой на вокзале встречал дед, и они ехали вдоль реки по длиннющему проспекту Обуховской обороны. Ночь в начале июля стояла еще белая, и небо оттого приобретало такой цвет, каким только может быть петербургское небо на рассвете – розовый с оранжевым, растворенные в сером. Мосты стояли разведены, и Вадим считал их, боясь сбиться: Александра Невского, Финляндский, Володарский…

Но однажды, сейчас и не вспомнить зачем, он уехал из дома на целую неделю зимой. Кажется, это была какая-то олимпиада, потому что всю эту неделю Вадим вставал в семь утра, и за окном брезжил рассвет. Когда же он, заспанный, вернулся в Металлострой – домой его отвезли на машине, и в дороге он спал, – он подошел к окну и увидел абсолютную, непроглядную тьму; за стеклом не было ничего, кроме этой тьмы – ни здания школы, ни футбольной площадки, ни железной дороги. И он испытал леденящий душу ужас, увидев, что настенные часы в прихожей показывали те же семь утра.

Как-то раз, уже во время студенчества, когда Вадим в очередной раз пришел переписывать латынь, Черноусов сидел на кафедре и пил чай с аспиранткой. Они о чем-то беседовали, и Вадим слушал краем уха; Черноусов объяснял молодой коллеге на пальцах, что такое индекс Хирша (показал ей даже какой-то ролик на ютубе, где это объясняли индусы, поющие и танцующие вместе со слонами), потом их разговор перешел на Марциала, а потом неожиданно вернулся к родным осинам.

– Главная беда России в том, – задумчиво сказал Черноусов, глядя в окно, – что это холодная страна. Многие из русских этим гордятся, но это лишь попытка разума защититься от холода. Оправдать его. Потому что холод – это унизительно. Холод унижает человеческое достоинство.

Вадим проснулся от звука лопаты и успел подумать все это, пока стаскивал с себя одеяло. Одеяло прижималось к телу, как соскучившаяся собака, не хотело слезать. Вадим все же скинул его и тут же покрылся мурашками. А потом снова покрылся, второй раз, потому что вспомнил.

Вспомнил, что сегодня он встретится с Катей.

Как удачно, пожалуй, что снег все-таки выпал.

Он нашел ее ВКонтакте еще даже до того, как уставший врач спустился в приемный покой и сообщил ему, что Екатерину Сергеевну поместили в стационар как минимум на сутки и больше ждать нет необходимости. К этому моменту он уже знал, что влип капитально: «Арзамас», «Русская пустота», «ЭЕ», «ПостНаука», «капризный ленгвист», прибавьте к этому истфак, прибавьте к этому фотки, в меру балансирующие между самоиронией и самолюбованием.

Уже полтора месяца они общались в сети, но с предложений о встрече Катя сливалась. Вроде и поводы были вполне извинительные – дела, учеба – и все же Вадима не оставляло чувство, что дело здесь не только в этом; но и насколько верна его догадка, он также не знал.

Ноги проваливались в глину по самые лодыжки, идти было почти невозможно. Юнкерсы уже два раза проходили над ними, но патронов жалели. Где-то далеко позади пылал город.

Поле было очищено от картофеля минимум дважды: сначала колхозниками, потом жителями близлежащих районов. От многочисленных перекопок почва превратилась в однородную вязкую жижу, напоминавшую плохо промешанное тесто.

И насколько хватало человеческого зрения, от края до края этой необъятной земли, погибельной в своей плоскости и открытости, тянулись люди. Такие же, как они – старики, женщины, дети.

Всю дорогу через поле – ужасную дорогу, где, даже упав в глину, нельзя было бы защититься от пуль, идущих на бреющем полете самолетов-штурмовиков, реши они атаковать, – мать тащила его почти на себе. Крепко зажав в своей руке маленькую Костину ладонь, выставив весь свой корпус вперед, как надрывающийся буксир тянула она его вперед: к лесу, к дороге.

В левой руке, не обращая внимания на ноющую боль, Клавдия Ивановна сжимала два чемодана, стянутые между собой веревкой. Один из них был чужой: соседка по коммуналке всю дорогу держала его поближе к себе, как великую ценность, но на Фарфоровской, на сборном пункте, где в толчее и неразберихе они больше часа ждали грузовиков, соседка, оставив чемодан, отошла.

К первой полуторке она не вернулась. Не появилась она ни ко второй, ни к третьей… Люди грузились в кузова и отбывали на восток, а мать, беспомощная и растерянная, как проклятая, стояла у этого чемодана, не в силах ни взять, ни оставить чужое имущество.

– Гражданка, – обратился к ней пожилой офицер с одной шпалой в петлице, – чего же вы ждете? Езжайте, ведь вечереет.

Мать посмотрела на офицера с надеждой и едва ли не с мольбой, но прежде чем она успела его о чем-то попросить, к нему подскочил совсем молоденький солдат.

– Трищ-интендант-трго-ранга, с компункта звонили: сегодня машин больше не будет.

Интендант кивнул и, махнув рукой в сторону Клавдии Ивановны, сказал:

– Помоги человеку с вещами…

Откуда-то взялась веревка, чемоданы связали друг с другом – солдат все приговаривал, что веревка прочная, выдержит, не беспокойтесь, мамаша, какой славный у вас сын, наверняка будущий генерал.

– Да ведь я даже не знаю, что там. Не мои вещи, вдруг ценное что, – пыталась Клавдия Ивановна объяснить интенданту, пока солдат колдовал с узлами.

Он посмотрел на нее очень усталым и грустным взглядом и ответил:

– Тем лучше. На большой земле сгодится.

После чего постучал по борту кузова, и машина тронулась.

…Клавдия Ивановна не хотела уезжать. Ей казалось немыслимым, что Ленинград может быть сдан. Единственная европейская столица, в которую ни разу не вступала нога вражеского солдата, место, где на четырех кладбищах лежат ее предки, – этот город не мог перестать существовать.

Так был упущен август. Конечно, в августе вряд ли бы удалось выехать; вывозили в основном детей и ценных специалистов, и все же он был упущен. Все лето Клавдия Ивановна исправно ходила на службу и не помышляла ни о какой эвакуации.

Но вот Костю – Костю-то в августе можно было отправить; дважды приходили из комиссии, ругались, грозились, но Клавдия Ивановна стояла твердо. В какой-то момент его пришлось даже спрятать, поскольку детей стали вывозить в обязательном порядке. Ей было совершенно ясно, что если она отдаст им сына, больше она его не увидит – он затеряется в бесконечных коридорах детских домов и дизентерийных палат.

Зато в сентябре, когда пал Шлиссельбург, настроения в городе переменились. Нормы хлеба уменьшились с шестисот граммов до четырехсот, а Костин паек, до того равнявшийся как раз четыремстам граммам – до трехсот. А спустя всего две недели снова сокращение: триста ей и двести пятьдесят ему.

И вот однажды в комнату зашла мама – ее, Клавдии Ивановны, мама – и села на чемодан. Чемодан стоял в комнате с середины лета: он был извлечен с верхотуры шкафа во время первой серьезной паники в городе, и, несмотря на то, что ужасно мешался, убирать его обратно было по-суеверному страшно.

– Завтра будут машины. Наших увозят.

Наших – это значило ее отдел.

– Костя поедет без места, на руках. Скажешь, что ты – это я. В документы вписали только фамилию. Какое счастье, что ты не меняла… Соломон Ефимыч прикроет. Я попросила.

Клавдия Ивановна пыталась протестовать, говорила что-то в духе, что без матери никуда не поедет, что если ее вывозят, то и Клавдию Ивановну с сыном возьмут, но мать устало, не повышая голоса, как осаживают надоевшего ребенка или котенка, бросила:

– Уймись, дура. Вещи собирай.

Остаток дня прошел молча, и уже на следующее утро, перед самым выходом, Клавдию Ивановну обдало холодком, она обернулась к матери и, переходя на крик, смешанный с плачем, проговорила:

– А карточки, мама, а как же карточки?

Мать махнула рукой.

– Уедешь – скажу, что отстала. Делов-то.

Так Клавдия Ивановна с Костей оказалась на сборном пункте, столкнулась с соседкой по коммуналке (она работала вместе с мамой и комнату получала одновременно, а теперь одновременно с ней должна была бы ее покинуть), разминулась с нею, привязала ее чемодан к своему и уехала к переправе. Переправу тогда еще только налаживали.

Ладогу Костя не запомнил. Зато Клавдия Ивановна хорошо помнила, как стоящую рядом с ней женщину что-то тихо тюкнуло по затылку, она шумно выдохнула и начала оседать, но падать было некуда – вся палуба крохотной баржи была занята людьми, цеплявшимися за ледяные тросы бортов. Женщина отпустила их и упала на мужчину рядом, залив его кровью и мозгами; он инстинктивно оттолкнул ее, и она с брызгами плюхнулась в воду.

Мама потом рассказывала Косте, что был шторм, осеннее озеро бушевало, и немецкая авиация, издалека обстреливая баржу, заставила-таки ее сойти с курса и высадить почти сто человек на глухом берегу, за несколько километров до поселка. Причала никакого не было, и последние метры на отмели люди шли по пояс в воде, спотыкаясь, падая, теряя вещи.

Потом было поле. Мокрые насквозь, они шли через непроходимое поле из глины и смерти, подстерегавшей где-то далеко в облаках, и ноги тонули в глине по самые лодыжки.

Не то в Новой Ладоге, не то в Карпино, когда все опять рассаживались по грузовикам, Клавдия Ивановна зашла в первый попавшийся дом; ее встретила, насупившись, старуха сорока лет, за спиной которой маячили испуганные детские лица.

– Умоляю, воды, горячей воды и таз.

Она протянула деньги, какую-то большую сумму, чуть ли не треть всего, что забрали с собой из города. Старуха, все так же хмурясь, взяла деньги, ушла вглубь избы. Через двадцать минут Костя опустился в желтоватую помятую лохань и ойкнул. После восьми часов непрерывного холода вода показалась кипятком.

– Вы бы сами тоже… переоделись бы…

Хозяйка стояла рядом и протягивала какую-то одежду.

Только тогда Клавдия Ивановна поняла, что и сама по-прежнему в мокром; она хотела было сначала отмахнуться, потом поняла: нет, нельзя. Случись что с ней, кто останется с Костей? И она начала раздеваться, не обращая внимания ни на чужую женщину, ни на мальчика-подростка, с любопытством глядевшего из-за печки, и напяливать на себя мужские шерстяные штаны, жилетку, халат. Только сейчас она почувствовала, как сильно замерзла. Клавдия Ивановна стиснула стучащие зубы и сказала себе: терпи. Надо терпеть.

И она вытерпела. А Костя все-таки заболел. И вместо одного-двух дней они застряли на две с половиной недели между жизнью и смертью. Она выхаживала его компрессами, отварами из сосновых иголок, остатками клюквы, кое-где еще встречавшейся в лесу. Да хозяйка на вторую неделю сжалилась и выдала матери большую ложку меда, но банку все равно спрятала. Эту ложку удалось растянуть на несколько дней. Сама Клавдия Ивановна в основном питалась мороженым картофелем, который удавалось приобретать у соседей.

Вполголоса говорили, что немцы наступают, что положение на фронте швах, что под Брянском погибла целая армия, что надо бежать дальше, дальше на восток. Клавдия Ивановна пожимала плечами. Она знала лишь одно: Костю сейчас везти никуда нельзя, а если он умрет, то лучше она останется здесь и встретит немцев с последними вилами.

(Семь лет спустя, уже в коммуналке на Карла Маркса, Бусовцев-старший сказал как-то ей: Завидую я тебе, Клава. – В чем завидуешь? – В том, что не была ты здесь в войну. Погоди, я не о голоде говорю – пережили, да и вам в эвакуации вряд ли сладко жилось… Каждая жизнь того, кто выжил здесь, оплачена чужой жизнью. И я не про тех, кто в буквальном смысле крал чужие карточки или, имея доступ к распределению, отрезал себе лишнее, или тех, кто снабжался так, что вообще ничего не знал о голоде… Вот я никого не обманул, чужого не взял и голодал вместе со всеми… все равно я съел чью-то жизнь, просто потому, что хлеба в городе было меньше, чем ртов. И я каждый день живу с этой мыслью, потому что не знаю, как мне теперь прожить остаток своей жизни, чтобы это было не зря. Я в сентябре сорок первого закупился консервами. Я сразу понял, что будет, пошел в универмаг и купил все, что можно было купить… в аптеке взял несколько бутылей рыбьего жира и порошок шиповника… я не один был… тогда скупали с прилавков все, что пока оставалось съедобного. А кто-то тогда не скупал, не догадался, считал паникерством. Потом: меня подкармливало ведомство. А у кого-то не было ведомства. А у кого-то вдруг и работы не стало, не то что ведомства, а нет работы – нет карточек, и нигде их не взять. Виноват ли я в этом? Виноват ли я в том, что мне в самые трудные недели было что растягивать – а у кого-то не было?)

В день, когда стало понятно, что Костя все-таки выживет, немцы взяли Тихвин. И снова была грунтовая дорога, какие-то люди, новые грузовики, новая тряска в кузове…

Мать сидела, глядя сухо и сосредоточенно в одну точку перед собой. По едва проходимым ухабам, выскользая из тянущихся к озеру с севера и с запада клещей, их вывозили по Ладожской дороге в Заборье: через эту деревню проходила Волховстроевская железка. Рельсы, мокрые от дождя, тянулись в туман. На восток.

И лишь на вокзале в Вологде мать разрыдалась. Это было, когда попутчики уговорили открыть ее чемодан соседки и посмотреть, нет ли там теплой одежды, пригодной ей самой или Косте. Все это время мать оберегала чужой чемодан едва ли не тщательнее, чем свой. В нем оказались мужские сапоги сорок пятого размера.

Стоянка была длинная, и кто-то предложил сбегать продать их. Мать не возражала. Человек вернулся. С деньгами и продуктами. Клавдия Ивановна протянула ему половину, но он не взял. Не взяли и остальные.

Открытая платформа дернулась, увозя их для сортировки дальше, на юг, а затем на Урал. Клавдия Ивановна плакала, думая, что вот – как же ей не свезло в этой жизни, не понимая еще, что и в ее жизни, и в жизни ее сына эти дни были главным везением, потому что ей удалось покинуть Ленинград осенью сорок первого, потому что за прошедшие после отъезда из города недели ее хлебная карточка таяла: триста, двести, сто пятьдесят. В тот день, когда они прибыли в Ярославль, установили сто двадцать пять грамм.

Всю дорогу перед глазами Клавдии Ивановны стояли и молча глядели на нее: арестованный и больше не появлявшийся муж, вот уже месяц ничего не писавший с передовой брат и все те, кто оставались в Ленинграде – мама; Дуська, Зойка, Галя, подружки со службы; дядя Валя, сосед.

Блокаду они не пережили.

В пятом часу ночи ветеринарная клиника наконец опустела. Последней ушла хозяйка маленькой чихуахуа. Кесарево сечение прошло удачно, но женщина очень волновалась за щенков и отказывалась уходить, пока малыши не получили первую порцию молозива. Зоя устало опустилась на стул перед компьютером. Из стерилизационной слышалось позвякивание инструментов: ассистентка намывала их, прежде чем загрузить в автоклав.

– Где хирург? – раздался в коридоре громкий мужской голос. Зоя торопливо прицепила к форме бейджик, встала и чуть не врезалась в широкую грудь ночного посетителя. Мужчина был одет в старые джинсы и простую черную футболку. Черные с сединой волосы убраны в хвост, глаза скрывались за темными очками.

«Пожалуйста, пусть он будет не наркоманом, а после операции на глазах, например», – мысленно взмолилась Зоя, а вслух сказала:

– Здравствуйте, меня зовут Зоя Денисовна. Я хирург. Что случилось?

– Эскулап для животных – женщина? – гневно рыкнул посетитель, и Зое стало смешно и страшно одновременно:

– Действительно, бывает же, – посочувствовала она. – Но, боюсь, я – это лучшее, что у вас есть. Что случилось?

Мужчина молча вышел в коридор и вернулся с крупной собакой, придерживая питомца за странный кожаный недоуздок. Кобель ощутимо прихрамывал на переднюю лапу, стараясь по возможности держать ее на весу.

– Кто это сделал и как давно? – Зоя нервно сглотнула слюну, рассматривая широкую резаную рану в области шеи и плеча, покрытую коркой запекшейся крови.

– Мой племянник, примерно сутки назад, – спокойно ответил хозяин собаки.

– Чтобы зашить рану, нужно будет дать наркоз.

– Наркозис? Оцепенение? Не обязательно, он будет сидеть неподвижно, если я скажу.

– Я сейчас решаю, что обязательно, а что – нет, – сорвалась Зоя на крик. Ситуация с каждой минутой становилась все абсурднее. – Прошу прощения. Рана слишком глубокая, чтобы обработать под местной анестезией. Видны мышцы, плюс необходимо удалить нежизнеспособные ткани.

В смотровую зашла Наташа и уставилась сначала на раненую собаку, затем на ее владельца:

– Э-э-э, Зоя Денисовна?

– Всё в порядке. Приготовь на установку катетер и инструменты, будем шить.

Пес глухо заворчал, и у Зои по спине пробежал холодок. Мужчина потрепал питомца по голове и, кажется, слегка улыбнулся:

– Будь осторожна: у него ядовитая слюна.

Девушка вскинула брови, не прекращая набирать пропофол[3] в шприцы:

– Думаю, перчатки меня защитят. А имя у него есть?

Мужчина промолчал, и Зоя снова начала злиться. Если бы не собака, которой требовалось оказать помощь, она бы не стала церемониться с этим хамом. Одно хорошо – пес действительно даже не шелохнулся, пока Зоя ставила катетер в вену на задней лапе.

– Не пугайтесь, когда он обмякнет, препарат действует мгновенно. Потом мы в операционную, а вам придется подождать в коридоре.

– Все время забываю, что люди теперь справляются и без Гипноса, – подал голос хозяин собаки, заставляя усомниться в собственной адекватности.

– Без гипноза? – нервно хихикнула девушка. – Да, обойдемся без него. Наташа! Помогай.

– Отойди, – буркнул мужчина и сам переложил питомца на каталку. Легкость, с которой он поднял гигантского черного пса, пугала и восхищала одновременно.

В операционной к Зое вернулось спокойствие. Работы предстояло много, и в какой-то момент девушка потеряла счет времени. Наконец, осталось только наложить швы на кожу.

– Наташ, открой монофиламент[4]. Красиво получается?

– Ой, Зоя Денисовна, скажете тоже – красиво, – ассистентка пригляделась и добавила: – Очень аккуратно, и сопоставление краев идеальное. Если лизать не будет – вмиг заживет.

– Поговорю с хозяином. Хотя у него, по-моему, не все дома.

Пес заворочался, и Зоя торопливо завязала последний узелок:

– Вывози его скорей, а то всю операционную нам разнесет.

– Что-то он слишком быстро просыпается. Пропофола ушло немерено, как думаете, владелец оплатит?

Зоя поморщилась. Об этом надо было думать до того, как брать собаку на стол. Пес уже вовсю сучил лапами на каталке. К счастью, хозяин никуда не исчез. Точнее сказать, выглядел так, словно простоял неподвижно в смотровой все два часа.

– Ваш парень уже просыпается! – жизнерадостно заявила Зоя. – Постарайтесь его успокоить, а я пока напишу назначения. Швы нужно будет снять на двенадцатый день, а до этого момента ваша задача – следить, чтобы он их не разлизывал.

– Почему? Разве это не способствует заживлению?

– Боже, нет! – вырвалось у Зои. Это заблуждение владельцев собак было одним из многих, набивших ей оскомину. – Во рту огромное количество бактерий, рана будет воспаляться или даже загноится. Кроме того, он может сожрать нитки. Вытащит их раньше, чем ткани срастутся, понимаете? Поэтому обязательно воротник и футболка, шов должен быть чистый и сухой.

– Я запомню, – кивнул хозяин, а Зое вдруг захотелось отвесить ему подзатыльник, да так, чтобы очки слетели. Запрятав это желание поглубже, она пошла в кабинет, где быстро написала рекомендации по уходу. Оставалось только оформить карточку. Странно, что этого не сделала администратор, наверное, мужик проскочил мимо, когда Елена Петровна задремала. Вернувшись в смотровую, Зоя увидела, что пес уже стоит на ногах, а его хозяин явно намерен уходить. Перегородив выход, девушка твердо заявила:

– Пока вы здесь, мне нужно оформить документы. Фамилия, имя, отчество?

– Аид.

– Вы, наверное, грек?

– Я – бог.

– Ну, прекрасно, – тихо пробормотала Зоя, размышляя, как можно незаметно вызвать полицию и приедут ли они на такой вызов. Может, попробовать позвонить в скорую? Здесь налицо опасное расстройство психики. Посетитель подошел к окну и раздвинул жалюзи, выглядывая наружу:

– Я не буду отвечать на твои вопросы. Прости, у меня мало времени. Солнце встает. Нам пора. – Мужчина присел на корточки перед своим псом и потрепал его за уши. Потом прижался лбом ко лбу собаки и прошептал что-то на чужом языке. Зоя невольно почувствовала укол умиления. Сумасшедший или нет, ночной посетитель явно неравнодушен к своему питомцу, а это о многом говорит.

– Прими мою благодарность, – мужчина бросил на смотровой стол монету. Металл звякнул о металл, но Зоя даже головы не повернула.

– Что это?

– Ауреус.

– Я так понимаю, не стоит рассчитывать, что вы оплатите прием по прейскуранту? – Зоин голос зазвенел от обиды. Дурацкие темные очки по-прежнему скрывали глаза посетителя, но было видно, как он нахмурился:

– Нельзя выражаться яснее? Чего тебе надо?

– Оплатите прием в кассе. Там же можно купить антибиотик, который я назначила.

Мужчина вытащил из кармана пластиковую карту и медленно повертел ее в руках.

– Люди. Не переживай, мне рассказали про ваши обычаи. Прощай.

Он резко свистнул собаке и направился в сторону аптеки размашистым шагом. Зоя тяжело опустилась на кушетку и выдохнула:

– И вас туда же.

Только теперь она поняла, что в присутствии странного посетителя дышалось и думалось с трудом, а перед глазами словно стояла пелена. «От недосыпа, правда, и не то еще бывает», – пожала плечами Зоя и посмотрела на часы. Половина седьмого. Ложиться уже нет смысла: времени едва хватит, чтобы вымыть полы и простерилизовать инструменты. Она встала, взяла тряпку и начала уборку. На глаза попалась монета, которую оставил тот псих. Неровный желтый кружочек с чьим-то профилем оказался неожиданно тяжелым, и в животе заворочалось беспокойство.

«Не золотая же она, в самом деле», – мелькнуло в голове, и Зоя поспешила спрятать монетку в карман: «Разберусь позже, пол сам себя не помоет».

В Древней Греции считали, что души умерших попадают в Подземное царство – владения мрачного бога Аида. Там протекает река Стикс, которая служит границей между мирами живых и мертвых. Суровый старик переправляет души на лодке, но перевозит только тех, кто был погребен по всем правилам. Перевозчика зовут Харон, и с каждого он берет плату – одну монету за поездку в один конец.

Вход в Царство мертвых охраняет жуткий пес – Цербер или, в ранних источниках, Кербер. Он не позволяет душам покинуть загробный мир, а также не пускает в Подземное царство живых. Цербера изображают с тремя головами и змеиным хвостом, но описания стража неоднозначны. Кто-то считает, что у него была сотня голов, а кто-то – что всего одна.

– Рану нужно смазать медом для лучшего заживления, – ворчал Харон, опираясь на свой шест, точно на посох.

– Тебя забыли спросить, – Аид разорвал освежеванного кролика напополам и кинул кусок Керберу. Пес поймал угощение на лету. Он выглядел абсолютно здоровым, не считая отсутствия шерсти вокруг раны и ниток, торчащих прямо из кожи.

– Что люди могут понимать в лечении, – не унимался Харон, до глубины души задетый тем, что Аид нарушил собственные правила ради обычного сторожа.

– Многое, старик. Они научились почти всему, что умеют боги. Зоэ, дочь Дионисия, погрузила Кербера в сон, обычная смертная. Мы больше не нужны им, поверь.

– Тебе не следовало покидать Подземный мир, – тихо заметил старец, устало прикрывая глаза. Аид почувствовал смутное сожаление:

– Уже не имеет значения, Харон, наше время прошло. Я теряю силы. Мы все их теряем. Амброзия должна была залечить раны без следа, но она не подействовала.

Пес захрустел второй половиной кролика, благодарно помахивая хвостом. Сейчас Кербер был мало похож на тот образ, который навеки сохранила людская молва. Ни змеиного хвоста, ни трех голов. Только глаза порой вспыхивают красным.

При взгляде на аккуратные стежки снова вспомнилась та маленькая смелая женщина, которая все время злилась, но все-таки не отказалась помочь. В Греции Зоэ не назвали бы красивой. Темные веснушки густо покрывают лицо и руки, глаза карие, а не голубые. Слишком низкая. В глупой одежде. Волосы почти полностью скрывает странный головной убор, но Аид мог поклясться, что они отливают рыжиной.

– Хорошо, что никто не заметил твоего отсутствия. А вытащить нитки сможет кто угодно, верно?

Аид понимал, что Харон прав, но отчего-то слова перевозчика вызвали раздражение. Он проигнорировал его замечание и сменил тему:

– Увидишь Морфея – скажи, чтобы зашел. Надо узнать, что происходит на Олимпе.

Харон махнул рукой и бодро зашагал в сторону Стикса. Старый хитрец не хромал при этом и выглядел куда моложе, чем следовало. Аид вздохнул и почесал Кербера чуть выше хвоста, и довольный пес открыл пасть, вывалив язык.

После суточного дежурства Зое хотелось только одного – упасть на кровать и проспать до вечера, отключив телефон. Изюм с Архимедом при виде хозяйки радостно запрыгали, требуя немедленно выпустить их из клетки. Зоя открыла крысам дверцу, а сама скрылась в ванной. Душ всегда помогал смыть усталость.

Крысы ползали по махровому халату хозяйки, щекоча руки и норовя отгрызть кусочек ткани, а та болтала с любимцами, словно они понимали человеческую речь:

– Вот такая история, но вам, жиробасики, виноград я не принесла. Вдруг будет вздутие, ну его.

Девушка порылась в рюкзаке и достала баночку с сушеными мучными червями. Изюм с аппетитным хрустом уничтожил лакомство за доли секунды и полез за добавкой. Архимед деликатно взял червя передними лапками, не проявляя особого энтузиазма. Он был старше, и Зоя с тревогой подмечала у крыса признаки наступающей старости.

Водворив питомцев обратно в клетку, девушка поставила будильник на пять вечера и забралась под одеяло, предвкушая заслуженный отдых. К сожалению, как это часто бывало после смены, ей снилась полная чушь. Во сне мама пришла к ней в гости, радостная и нарядная, и Зоя гордо заявила:

– Наконец-то ты познакомишься с моим молодым человеком!

Мама поцеловала ее в щеку, и они вместе пошли в комнату. Зоя открыла дверь и ахнула. На диване сидел ночной посетитель из ветклиники. Или нет? Полотно ткани, переброшенное наискосок через мускулистый торс, собиралось в причудливые складки, спускаясь до лодыжек. У стены стоял черный двузубец. Зоя внимательно посмотрела на мужчину. Черные с проседью волосы до плеч, подбородок скрывается под пышной курчавой бородой. Но главное – на лице не было солнечных очков. С жадным любопытством Зоя глянула гостю прямо в глаза и тут же проснулась от необъяснимого ужаса.

Девушка лежала в холодном поту, стараясь успокоить дыхание. От вида привычной обстановки страх постепенно отступал.

– Господи, приснится же! – выдохнула Зоя и вытерла текущие к ушам слезы. Мамы не стало больше года назад, но боль от разлуки была все такой же острой.

До заката солнца оставалась пара часов. Можно погулять немного, чтобы проветрить голову. Хотя она знала город не так хорошо, как местные, но за два года успела освоиться. Севастополь был маминой родиной. Зоя всегда удивлялась – как та решилась променять солнечный город и теплое море на суровый гарнизон в Мурманской области.

– Вот вырастешь, влюбишься и поймешь, – часто смеялась мама в ответ на ее расспросы.

Сама Зоя никак не могла определиться – где ее дом. Родилась и выросла на севере, но каждое лето ее отправляли сюда, в Севастополь, к бабушке и тете. На время учебы ее домом стал Петербург, и даже были мысли остаться там после получения диплома. К сожалению, северный климат усугублял мамину болезнь. Последний год они провели у моря, а теперь Зоя осталась одна в теткиной квартире. Надо было что-то решать, но думать о будущем не получалось.

На улице дул прохладный ветер. Туристический сезон закончился, и в городе было пустынно. Только в сквере какая-то компания из местных устроила пикник на скамейке. Зоя натянула поглубже капюшон толстовки и спокойно прошла мимо, но подвыпившие парни начали свистеть и улюлюкать вслед.

– Посиди с нами!

– Ты откуда такая гордая?

Верхняя губа раздраженно дернулась. Было не слишком страшно – вряд ли пацаны задумали худое, – но бесил сам факт, что спокойной прогулки не получается. Девушка свернула на аллею, не обращая внимания на шумную компанию. Внезапно раздались испуганные крики, ругательства и звон стекла. Послышалось что-то похожее на рычание, но едва ли подобные звуки могло издавать живое существо. Ветер? Сердце пустилось вскачь, и Зоя ахнула от неожиданности, когда ее чуть не сбил с ног огромный, похожий на овчарку пес, тут же скрывшийся в кустах.

– Чтоб тебя! Это же…

Зоя свистнула, особо не надеясь на результат. Пес в кожаном ошейнике подбежал к ней, лениво помахивая хвостом. Тогда она протянула к собаке руку ладонью вверх, затем медленно прикоснулась к зажившему шву на плече. Шерсть отрастала неестественно быстро.

– Привет, дружок. Где же твой хозяин? Не отвечай, я сама угадаю. Ты на самовыгуле, так? Неудивительно, что в итоге влип в неприятности. Ох, малыш, что же мне с тобой делать? Сомневаюсь, что у тебя есть чип.

Зоя рассеяно гладила собаку за ушами, озираясь по сторонам в поисках владельца. Пес шумно втянул носом воздух и помчался вперед. Девушка побрела за ним, пиная ни в чем не повинные камушки, попадавшиеся на тропинке. С моря дул холодный ветер, но соленый воздух странным образом восстанавливал душевное равновесие. За спиной гаркнули, Зоя взвизгнула от испуга, разозлилась сама на себя и заорала:

– Нельзя так подкрадываться к людям!

Она прижала руку к груди, чтобы успокоиться, и всерьез задумалась над тем, что пора бы пропить курс каких-нибудь успокаивающих травок-муравок.

– Я спрашиваю, где моя собака, – невозмутимо повторил мужчина в солнечных очках, и Зоя почти рада была его увидеть. Пусть и не с лучшей стороны, но все-таки они уже были знакомы.

– Самовыгул – худшее, что может случиться с питомцем! Как вы докажете, что этот пес ваш, хотелось бы мне знать?

– Это не требуется, – усмехнулся мужчина и позвал: – Эла до, Кербер!

Как назло, черный пес тут же выскочил откуда-то из-за кустов, виновато прижимая уши, и принялся ластиться к хозяину, чуть ли не ползая на брюхе.

– Ему очень нравится на поверхности. Хочет стать обычной собакой. Кербер сказал, ты была в опасности, это правда?

Зоя потрясла головой. «Что за чушь он городит?»

– Он преувеличивает. А я, между прочим, до сих пор не знаю, как вас зовут.

– Знаешь. Я – Аид.

– Ну конечно! И что древнегреческий бог забыл в Севастополе? – язвительно спросила Зоя.

– Мне нравятся местные пещеры, – пожал плечами мужчина. – Таврида была колонией Греции, и мое влияние здесь сохранилось. Херсонес – отличный город, и достаточно далеко от Зевса. Тому нравится в Афинах.

– А что не так с Зевсом? Вы разве не братья? Я не сильна в мифологии…

Спутник бросил на нее быстрый взгляд и долго молчал. Но затем все-таки пояснил:

– По условиям договора я могу покидать Подземный мир лишь два раза в год – на летнее и зимнее солнцестояние. И прямо сейчас я это соглашение нарушаю.

– Звучит печально.

Зое действительно стало грустно. Нестарый, красивый мужчина, очевидно, вынужден жить в психиатрической лечебнице. С другой стороны, если он сбежал, то брат наверняка его ищет, и ей нужно сообщить в полицию. И откуда у сумасшедшего собака?

– Хочешь вина? – неожиданно спросил ее спутник. Зоя нервно хихикнула:

– Я бы лучше выпила чаю – становится ужасно холодно. Но тогда я захочу в туалет, а места здесь не самые благоустроенные, рядом какой-то псих, одним словом – нет. Не надо ни вина, ни чая, мне пора, спасибо.

Мужчина озадаченно наклонил голову, пытаясь разобрать поток слов.

– Ты случайно не безумна? Как у вас говорят? Юродивая.

– То же самое хотела спросить, – пробурчала Зоя. – Не отпускайте больше собаку бегать где придется. Обычно это плохо заканчивается.

– Его зовут Кербер, и он впервые отлучился самовольно. Я разберусь.

– Может, течная сука появилась в округе, – предположила девушка, и ее собеседник кашлянул, будто пытаясь сдержать смех. – Почему вы все время носите черные очки?

– Не хочу никого пугать, – спокойно объяснил мужчина, и в его голосе Зое послышалась затаенная горечь.

– Простите. Родители говорили, что я слишком любопытная. Можно?

Она завороженно потянулась к лицу незнакомца, чтобы снять очки, но тот мягко перехватил ее руки и отрицательно покачал головой:

– Нет. Мы с Кербером проводим тебя до дома.

Зоя почувствовала, как жаркий румянец заливает лицо. Давненько она не вела себя так бестактно, и то, что мужик явно не в себе, ее не извиняет:

– Ха! Мой дом – моя крепость. Я сама дойду, спасибо, и все такое.

Неловко помахав рукой, девушка чуть ли не бегом бросилась к выходу из сквера. Аид, придерживая Кербера за ошейник, смотрел ей вслед. У подъезда Зоя чуть не попала под машину: черный «Мерседес» ехал так бесшумно, что она не сразу его заметила:

– Сдурел, что ли, без фар ездить! – сердито крикнула Зоя. Машина была незнакомая, да еще и с тонировкой. Подгоняемая смутной тревогой, девушка взлетела по ступеням и сразу закрыла за собой дверь на замок.

Отдышавшись в маленькой прихожей, задумчиво потерла запястья. Не хотелось в этом признаваться, но было немного обидно из-за того, что харизматичный безумец не попытался выяснить ее номер телефона.

В представлении древних греков Загробное царство вовсе не было безжизненной пустыней. Там обитало множество сущностей – чаще пугающих и опасных для человека. На золотом троне восседал правитель Подземного царства Аид со своей женой – Персефоной.

Рядом с ним – трое полубогов: Минос и Радамант – сыновья Зевса и Европы, Эак – сын Зевса и нимфы Эгины. Все они были справедливыми правителями при жизни и после смерти стали вершить суд над душами, решая, заслужил ли человек муки Тартара, блаженство Элизиума или суждено ему бродить по асфоделевым полям в забвении.

В бездне Тартара был дом Нюкты – богини ночи, дочери Хаоса. Перевозчик Харон – ее сын, как и боги-близнецы Смерть и Сон – Танатос и Гипнос. Танатоса представляли в черном плаще, с мечом в руках, с огромными черными крыльями, от которых веяло могильным холодом. Гипнос, напротив, был добр и благосклонен к людям. С белыми крыльями на висках и маковым цветком в руках, он всегда спокоен, и могущество его велико – даже верховные боги, такие, как Зевс, не могли противиться сну.

У Гипноса множество сыновей, но более других выделял он Морфея. Морфей мог принимать любое обличье, являться людям, конструировать их сны. Он посланник богов, но при этом изрядный озорник, обожающий розыгрыши.

Дочери Нюкты – мойры, богини судьбы, и эринии (у римлян – фурии) – богини ненависти и мщения. Среди эриний выделяли трех: Алекто – непрощающая, Тисифона – несущая возмездие за убийство, и Мегера – карающая зависть. Эриний изображали в виде охотниц, с факелами и кнутами, со змеями в волосах и крыльями летучей мыши. Они преследовали преступников, сводя их с ума и доводя до смерти.

У Зои выдалась спокойная смена – впрочем, в будние дни народ всегда приходил только под вечер. Она сидела у окна не в силах оторваться от ярко-синего неба.

– Ноябрь, Наташа, ноябрь! Никогда не привыкну, что осенью может быть такая погода. Это же сказка.

– После Питера любой климат сказкой покажется, – хихикнула ассистентка. Зоя была с ней не согласна: до поступления на ветеринарный факультет в Петербурге она провела несколько лет в Мурманской области. После жизни в маленьком военном городке за полярным кругом Питер воспринимался как настоящий курорт.

– Какие планы на выходные? – поинтересовалась Наташа.

– Не поверишь, но они есть! К двоюродной сестре приехали ребята в гости, поводим их по городу. Они пока и сами справляются, правда. Умчали на «Комете» в Ялту.

– О, так вы к экскурсии готовитесь?

Зоя непонимающе нахмурилась, и Наташа кивнула на книгу, лежащую на столе. Это были «Мифы и легенды Древней Греции». Слегка смутившись, девушка помотала головой:

– А, нет, это я так. Решила освежить в памяти. Но тут, наверное, издание какое-то сокращенное, про Аида почти ничего нет, только история с похищением Персефоны.

– Про кого?

– Да не бери в голову! – Зоя незаметно перевела разговор на другую тему и спрятала книгу в ящик стола.

«Послезавтра идем в Херсонес Таврический» – прислала сообщение Ирка. Зоя улыбнулась. Переезд в Севастополь был хорош уже тем, что они с сестрой снова начали общаться. Ира была младше на пять лет и осталась такой же неугомонной, как в детстве.

Взять хоть этих парней из Костромы – Иришка познакомилась с ними в конце лета на какой-то детской туристической программе: вместе работали вожатыми. И вот на тебе – приехали в гости. Впрочем, с Александром все стало понятно при личной встрече – они с Ирой липли друг к другу без всякого стеснения, мило ворковали и строили планы на будущее. Зоя в отношения на расстоянии не верила, но старалась свой скепсис не показывать. Второй парень, Дима, видимо, не хотел портить другу охоту и переключил все внимание на Зою:

– Туристы, разнорабочие и педагоги – вот чем славится Кострома, – сообщил он с улыбкой. – А чаще – всё сразу в разных пропорциях.

– Ира сказала, что ты на последнем курсе педагогического. А я работаю ветврачом.

– Работа мечты! – бодро отреагировал Дмитрий. – Котята и щенки в свободном доступе! Гладь – не хочу, да?

Зоя вспомнила щенка с парвовирусным энтеритом, у которого рвота фонтаном почти сразу же сменилась кровавым поносом, и процедила сквозь зубы:

– Спасибо, что взяли экскурсию! Я еще ни разу не была тут с гидом.

– Ну, без интересного рассказа это были бы просто камни, верно? – заметил Дима.

Зоя не могла с ним согласиться. Херсонес Таврический, даже разрушенный, был прекрасен в любую погоду. Угадывалась планировка улиц, и ей нравилось представлять, как жили люди в античную эпоху. Экскурсовод продолжала рассказывать приятным мелодичным голосом:

– Предположительно, именно здесь, в Корсуни, принял крещение князь Владимир. В честь этого события в конце девятнадцатого века был возведен кафедральный собор. Его пришлось восстанавливать из полуразрушенного состояния в девяностые годы.

Храм смотрелся величественно, но когда экскурсовод предложила осмотреть внутреннее убранство, Зоя отказалась:

– У меня ни юбки, ни платка. Не пойду, идите без меня.

– Мы же туристы, – удивилась Иришка. – Никто тебя кутаться в платок не заставляет.

Зоя упрямо покачала головой. На самом деле идти внутрь просто не хотелось. Она так и не смогла принять основную идею православной религии, да и в церкви чувствовала себя некомфортно, не зная простейших правил поведения.

– Я тоже воздухом подышу, – вызвался Дмитрий, и Зоя хмуро глянула на кавалера. Парень был симпатичный, что и говорить, и она решила поддержать разговор:

– Весной весь этот холм усыпан красными маками, – невпопад сказала девушка, и ее спутник просиял, словно она не про цветы говорила, а незнамо что ему пообещала.

На античный зал оставалось совсем немного времени. Ребята похихикали над жертвенником в виде палицы Геракла, быстро осмотрели многочисленные стенды и засобирались на выход. Зоя только вздохнула. Экспозиция была потрясающе оформлена, разделена по эпохам и темам, и совсем не грех было бы задержаться. Она решила вернуться сюда в одиночестве.

– Теперь, когда мы достаточно окультурились, айда в бар, про который Иришка рассказывала! Готов потратиться на такси, – заявил Александр. – Зоя, ты с нами? Отказы не принимаются!

В «Барабульке» даже не в сезон было людно и довольно шумно. Приглушенный свет и атмосфера морской таверны располагали попробовать местного пива. Ира отошла припудрить носик, и Александр вдруг обратился к Зое:

– Ты серьезная, как настоящая старшая сестра, расслабься! Не стоит судить так строго, может, у нас все серьезно! – парень игриво подмигнул, испортив все впечатление от пламенной речи, и поставил перед Зоей очередной бокал.

– Извините, – пробормотала девушка и направилась в женский туалет, изо всех сил стараясь не шататься. К счастью, Ира была там – поправляла макияж перед зеркалом.

– О, Зойка! – радостно воскликнула Ирина. – Ты заметила, Дима с тебя глаз не сводит! Я так рада, что ты ему понравилась. А давай на прогулке разделимся? На набережной сейчас так романтично!

– Ир, ты извини, мне надо бежать! Хорошо погуляли, просто мне пора!

До дома Зоя добиралась на автопилоте. Пешая прогулка помогла проветриться, но в голове шумело, состояние было премерзкое, и девушка в очередной раз зареклась пить что-нибудь крепче чая.

Крыс в клетке предсказуемо не оказалось – они никогда не упускали шанса погулять по квартире. Зоя мысленно приготовилась подсчитывать убытки. Винить грызунов в том, что они грызут, она не собиралась – сама ведь не закрыла дверцу. Отрезав небольшой кусочек банана, девушка присела на корточки и забарабанила пальцами по полу. На стук из-под дивана выглянул Архимед, водя усами во все стороны. Недолго думая, крыс побежал к хозяйке, но не по прямой, а, по своему обычаю, зигзагом. Схватив угощение передними лапками, он начал уплетать его прямо посреди комнаты. «Не боится, зараза», – удовлетворенно подумала Зоя и вслух поинтересовалась:

– Ну, а братец твой где?

Строго говоря, Изюм был Архимеду не настоящим братом, а названым, и на стук прибегать не спешил. Иногда Зое казалось, что серо-бурый крыс мечтает сбежать куда-нибудь к диким родственникам – так виртуозно он прятался в небольшой квартире.

– Есть захочет – придет, – сурово заключила девушка и принялась жмякать Архимеда, млеющего от удовольствия в руках у хозяйки.

Изюм обнаружился внутри дивана, где свил потрясающее гнездо из старого ватного одеяла.

– Зато наушники целые. – Она со вздохом вернула крыс в просторную клетку и принялась наводить порядок дома. Выходные иногда тяготили ее. Кому расскажи, что хочется побыстрее заступить на смену – покрутят пальцем у виска, как минимум.

На работе Зоя чувствовала себя нужной, с Наташей они были, может, и не подругами в полном смысле слова, но точно на одной волне. Видимо, вселенная решила научить ее ценить выходные: следующие сутки выдались по-настоящему тяжелыми.

Зоя старалась ускориться, но очередь в ветеринарной клинике все копилась и копилась вместе с недовольством владельцев. Да и что говорить – не меньше двух часов ушло на то, чтобы достать нитки из кишечника молодого кота, и все это время вести прием было некому. Наташа взяла на себя все, что было ей по силам – плановая вакцинация, стрижка когтей, забор крови на анализы, перевязки. К вечеру обе девушки валились с ног. Елена Петровна заглянула в кабинет и объявила:

– Сейчас с котиком подъедут, несколько дней пописать не может!

Зоя с Наташей застонали в голос, но такому пациенту отказать было невозможно. Когда толстый британец расположился в боксе под капельницей, Зоя поняла, что готова свалиться рядом:

– Наташ, я прилягу ненадолго! Сразу зови, если кто-то еще подойдет!

Ассистентка кивнула, включила радио и принялась намывать операционную. Зоя упала на раскладушку в кабинете, стараясь не заснуть. «Я только на минутку закрою глаза, чтобы отдохнули», – сказала девушка сама себе и мгновенно провалилась в сон.

В огромной пещере странным образом было светло – холодное сияние исходило прямо от стен и потолка. Зоя с любопытством огляделась, но сон оказался кошмарным: из глубины подземелья на нее с рычанием надвигался огромный трехголовый пес. Колени мгновенно сделались ватными, и девушка даже не попыталась убежать. С отрешенным любопытством она рассматривала чудовище. «Змея вместо хвоста, надо же», – подумала Зоя, мечтая проснуться.

В ее щеку ткнулся холодный собачий нос. Зоя с облегчением рассмеялась: вместо трехголового монстра перед ней стояла черная овчарка и виляла хвостом – обычным собачьим хвостом.

– Кербер, ты? Хороший мальчик! Привет!

Зоя почесала псу шею, и он разомлел от удовольствия. Внезапно каменный пол содрогнулся. Потом еще и еще. Со стен посыпались камни, Кербер тревожно заскулил.

– Зоя Денисовна! – раздавался сверху оглушительный голос, похожий на Наташин. У Зои закружилась голова, а когда она снова открыла глаза, то и впрямь увидела встревоженное Наташино лицо.

– Слава богу, проснулась, наконец! – испуганно воскликнула ассистентка, от волнения переходя на ты. – Я уже и трясу вас, и кричу, хотела холодной водой облить. Это что, обморок?

– Извини, что напугала, – язык с трудом ворочался в пересохшем рту. – Надо бы сахар проверить, сделаешь мне кофе послаще?

– Эх, полоски к глюкометру как назло закончились, – с досадой цокнула языком Наташа. – А кофе – это я мигом. Вы, наверное, переутомились, шутка ли, столько на ногах.

– Сейчас-то кто пришел?

– Никого, домой пора. Утро уже.

Зоя посмотрела на окно. Даже через жалюзи было видно, что на улице светло. Горячее питье помогло окончательно прийти в себя, и скоро девушка со смехом рассказывала подруге, какая ерунда ей приснилась.

После работы Зоя забежала к тете Даше. Та напекла блинов и заботливо упаковала часть племяннице с собой.

– Как тебе показались те мальчишки из Костромы? – между делом спросила тетка.

– Нормальные ребята, думаю, за Иру можно не волноваться, – пожала плечами Зоя.

– Ну да, ну да. А у тебя как на личном фронте? Все еще тишина? Зой, мама бы не хотела, чтоб ты себя заживо похоронила. Ты много работаешь, я знаю, но нужно найти время и для себя.

Зоя закатила глаза и попыталась спрятаться за собственными волосами:

– Так, всё, мне пора бежать. Надо еще книги в библиотеку вернуть.

– Ты ходишь в библиотеку? – искренне изумилась тетя Даша. – Мы с Иркой давно всё в электронке читаем.

– Я тоже! – возразила Зоя, которой совсем не хотелось казаться старомодной. – Просто люблю бумажные книги, к тому же читательский билет оформляют бесплатно.

Избавившись от лишней тяжести в рюкзаке, девушка отправилась гулять по городу. Одним из преимуществ крыс была их самодостаточность – хотя они любили хозяйку и с удовольствием проводили с ней время, им и вдвоем было неплохо в течение дня. В голове от недосыпа было пусто, и Зоя бесцельно бродила по улицам, дожидаясь, пока настанет вечер.

И, будто назло, к ночи спать расхотелось совсем. Суточный график сильно сбивал биоритмы. «Да и ладно, просто лежать все равно здорово», – подумала Зоя, прислушиваясь к гудению уставших ног. Она закрыла глаза, но сон не приходил. «Выпью молока с медом. Антинаучно, но в детстве помогало», – она откинула одеяло и, бросив взгляд на окно, оглушительно завизжала. На подоконнике сидел незнакомый парень лет восемнадцати.

– О, ты уже здесь, – невозмутимо сказал он, когда Зоя успокоилась.

– Я?! Я-то здесь, потому что это мой дом. Какого черта ты здесь делаешь?

Парень с дредами, собранными в хвост, легко спрыгнул на пол, сунул руки в карманы свободных джинсов и слегка наклонил голову набок, рассматривая Зою:

– Ты спишь, глупышка. Это же очевидно.

Зоя уже набрала 112 на мобильнике, но еще не нажала кнопку вызова. Держа телефон в руке, она осторожно поинтересовалась:

– Чем докажешь? Кто ты такой вообще, чтобы мне сниться?

– Морфей, Морфеус, Формирователь снов. Пророческие и лживые – их есть у меня. Смотри.

Стены комнаты растаяли, и Зоя вместе с кроватью очутилась на крыше какой-то высотки. Гость щелкнул пальцами – и вместо пижамы с Микки Маусом на ней появилось черное платье с черной кожаной косухой поверх.

– Морфей, ну конечно! Как я сразу не догадалась. Ведь всем известно, что бог сна выглядит как татуированный подросток-бунтарь, – ядовито заметила Зоя и наконец выбралась из кровати, которая тут же исчезла вместе с телефоном.

Парень пожал плечами, ничуть не смутившись:

– Забей. Босс попросил меня присмотреть за тобой. Строго говоря, я должен был оставаться незамеченным, но это такой моветон – тайно подглядывать за чужими снами. Давай повеселимся, ты утром и не вспомнишь! Куда хочешь отправиться? Булочная в Париже?

Зоя могла поклясться, что почувствовала запах свежей выпечки.

– Нет? Церемония вручения Оскара? Исторические события интересуют? Ну давай, помогай, или у тебя совсем воображения нет?

Девушка подошла к краю крыши и посмотрела вниз:

– Ты серьезно?

Морфей кивнул и хитро улыбнулся.

– Тогда я хочу летать! Никаких самолетов, дай мне крылья, как у ангелов или типа того.

– Пф-ф-ф, банальщина, – фыркнул паренек, и в этот момент что-то пошло не так. Мир исчез, и вместо него заклубилась черная тьма.

– Дай руку, – крикнул Морфей и крепко сжал Зоину ладонь. Ощущение падения было отвратительным. Зоя была уверена, что вот-вот проснется, и крепко зажмурилась.

– Коровье ж дерьмо, – выдохнул ее спутник. Глаза пришлось открыть. Между двух рек возвышался не то дворец, не то храм с открытыми воротами.

– Колонны в дорическом стиле, со школы помню, представляешь? – похвасталась Зоя, и Морфей вытаращился на нее в изумлении:

– Ты чокнутая?

– Меня все время спрашивают это всякие чудики, – огрызнулась Зоя и расстроилась: а вдруг она правда сходит с ума. – Я хочу домой.

Морфей поднял брови и покачал головой:

– Это вряд ли. Ты в Подземном мире. И, клянусь Зевсом, я не знаю, как мы здесь оказались. Мне крышка, это точно.

– Самый дурацкий сон из всех, что я когда-либо видела, – Зоя хлопнула себя по лбу и снова искренне пожелала проснуться. Аид появился словно из ниоткуда, и его голос прогремел на милю вокруг:

– Морфей!

Зоя резко обернулась. Старый знакомый в темных очках явно был в бешенстве, но его присутствие странным образом успокаивало.

– Я ни при чем, владыка, – торопливо начал объяснять Морфей, но Аид остановил его жестом.

– Позже. Разбуди ее, слышишь?

Парнишка кивнул и растаял в воздухе. Зоя неловко переступила с ноги на ногу.

– Привет. Объяснишь, что происходит?

– Пока не могу, – мрачно признался Аид. – Подождем.

Морфей вернулся. Озорной бог сновидений даже не пытался скрыть растерянность:

– Она не просыпается. Не реагирует, кожа холодная, дыхание слабое. Я не понимаю.

– Ты принимала какие-то вещества перед сном? – резко спросил Аид, и Зоя вспыхнула:

– Это вы меня спрашиваете?! Ну, знаешь!

У ног Аида заклубилась черная мгла. Он повернулся к Морфею:

– Я верну Зою домой, собери всех в зале к моему возвращению.

– Кажется, он рад, что так легко отделался, – вздохнула Зоя.

– Рано радуется, у него еще всё впереди, – сказал Аид так, что у девушки мороз пробежал по коже. – Подойди ко мне. Не бойся.

– Я не боюсь, – возразила Зоя, и ее щеки залил румянец. – Просто не привыкла прижиматься неизвестно к кому.

Губы мужчины дрогнули в улыбке, и Зоя покраснела еще сильнее, вспомнив, что ей снилось раньше:

– Можно уточнить, сплю я или нет?

– Определенно спишь, и это нужно исправить. Иди сюда.

Аид сам шагнул к ней навстречу, слегка раскрыв руки, и Зоя прижалась к нему, уткнувшись носом в широкую грудь. Сильные руки осторожно обняли ее, и мир снова исчез. Спустя долгое пугающее мгновение Зоя поняла, что они стоят посреди ее комнаты.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал Аид, отпуская девушку. У Зои по щекам потекли слезы, захотелось высморкаться.

– У меня в роду никогда не было сумасшедших, так почему я? – в отчаянии крикнула девушка и тут же проснулась в своей кровати.

До женитьбы на Персефоне у Аида, владыки Царства мертвых, были другие возлюбленные. Например, океанида Левка, которую Аид увез к себе в Подземный мир. Левка не была богиней и потому не могла стать женой Аида. Нимфы живут долго, но они не бессмертны. Когда Левка умерла, Аид превратил ее в белый тополь.

Другая нимфа, наяда, Минта (Мента, Минфа) также была наложницей Аида. Он оставил ее после брака с Персефоной, вернув из Подземного царства на поверхность земли. Но речная нимфа продолжала хвастаться, что Аид любит только ее и скоро обязательно к ней вернется. Рассерженная Персефона растоптала соперницу и превратила в растение – мяту. По другой версии, Минту убила мать Персефоны – Деметра.

Наташа отпросилась на ночной перекус и куда-то запропастилась. Зоя в целом не возражала: в клинике не было ни одного посетителя. Ложиться отдыхать в полночь казалось опрометчивым, и девушка в третий раз пролистывала прошлогодний номер журнала для ветеринарных врачей. В фойе послышались голоса, она вышла из кабинета. Елена Петровна о чем-то спорила с высоким мужчиной в кожаной куртке.

– Я не пущу вас без оформления документов, – сердилась администратор, и девушка решила вмешаться:

– Еленочка Петровна, это ко мне на повторный прием.

Пожилая женщина понимающе хмыкнула, решив, что это друг, родственник, или знакомый, которого лечат «мимо кассы». Кербер бросился к Зое, виляя хвостом, и она присела на корточки, чтобы почесать пса за ушами:

– А ведь я тебя вспоминала, негодник!

Потом выпрямилась и сухо обратилась к хозяину собаки:

– Аид Батькович, что вас сюда привело? Кербер выглядит абсолютно здоровым.

– Мне нужно с тобой поговорить.

Зоя поджала губы, рассматривая бледное лицо посетителя с неизменными солнечными очками на глазах, но отказать не было повода:

– Проходите в кабинет. Спасибо, что не в четыре утра.

Она уже приготовилась задавать наводящие вопросы, но мужчина обошелся без предисловий:

– Я хочу, чтобы ты забрала Кербера себе и заботилась о нем, пока будешь в силах.

Брови Зои Денисовны неудержимо поползли вверх, и она молча уставилась на посетителя, пытаясь понять – шутит он или нет. Тот, очевидно, был лишен чувства юмора, и девушка уточнила:

– А чего я хочу – в расчет принимается?

– Ты ведь любишь животных. Кербер – прекрасный охранник. Я больше не могу… держать его у себя, пойми. Он заслужил немного счастливой собачьей жизни.

Овчар заволновался, засвистел носом, и Зоя почувствовала совершенно неуместную жалость. Аид продолжал:

– Разумеется, тебе больше не придется работать. Я обеспечу тебя до конца жизни, деньги не должны беспокоить хозяйку Кербера. Тем более, он довольно прожорлив, – при этих словах на лице мужчины пробежала тень улыбки.

Зоя нахмурилась:

– Полагаю, я смогу прокормить собаку. Давайте уточним: вы готовы отказаться от него и никогда не потребуете вернуть?

– Да.

– И не будете меня преследовать? К тому же я могу переехать в другой город или даже страну, раз у меня, по вашим словам, будет куча денег.

В кабинете неожиданно стало холодно и темно, лампы светили совсем тускло.

– Никаких преследований, дочь Дионисия. Я бы не просил, но Кербер сам выбрал тебя.

– Аид – вас же не могут на самом деле звать так! Я не уверена, что вы можете принимать какие-либо решения. Хуже того – с недавних пор сомневаюсь в собственной адекватности. Получается, два психа обсуждают, кто должен позаботиться о собаке? Бедный Кербер!

Мужчина сел на стул, на секунду снял очки и устало потер глаза. Пес положил голову ему на колени и заворчал.

– Как он ладит с другими животными?

– Я не знаю, – мрачно ответил Аид. – Но он будет тебя слушаться.

Зоя не могла поверить в то, что серьезно раздумывает: соглашаться или нет. В ход пошел последний аргумент «против»:

– Господи, ну куда мне собака! Я, может, личную жизнь хочу устроить! Выйти замуж, родить детей.

Мужчина пожал плечами:

– Понимаю и уважаю твое желание. Он будет охранять и твоих потомков тоже, хоть ты и старовата для брака.

– Старовата? – вспыхнула Зоя. – А не пойти ли вам вон отсюда?

– Ты еще не ответила по поводу собаки.

– Мне надо подумать! – рявкнула Зоя, и Аид усмехнулся, глядя на маленькую разгневанную женщину. – Такие решения не принимаются с ходу! Как я могу вас найти? Мне нужен хотя бы номер телефона.

– Номер… – повторил мужчина и задумался.

Зоя незаметно ущипнула себя за руку и ойкнула – получилось действительно больно. Аид поинтересовался:

– Что ты делаешь?

– Просто хотела убедиться, что не сплю.

– Ты это серьезно? – спросил хозяин собаки, и Зое послышалась насмешка в его голосе. Щеки предательски покрылись румянцем, и она пробормотала:

– Просто вы мне уже снились, и ваш пес – тоже.

Теперь Зоя не могла ошибиться – странный посетитель расплылся в улыбке:

– Я даже знаю, что именно тебе снилось.

– Да неужели? И что? – сердито воскликнула Зоя и тут же испуганно замерла: Аид встал, обошел письменный стол и наклонился так низко, что губы почти коснулись ее уха.

– Во сне не считается, – прошептал мужчина, и у Зои по телу пробежала дрожь. Зазвенел телефон в холле, и было слышно, как Елена Петровна объясняет кому-то расположение ветеринарной клиники. Аид отошел и спокойно попросил:

– Дай мне свой номер, я свяжусь с тобой через несколько дней.

Зоя протянула визитку, упорно глядя только на собаку. Посетитель вышел, свистом подозвав Кербера, а через пять минут в кабинет зашла Наташа с аппетитно пахнущей картонной коробкой из круглосуточного кафе.

– Что я пропустила? – бодро спросила ассистентка, и Зоя, взглянув на Елену Петровну, только пожала плечами и помотала головой – ничего, мол.

Ночь прошла спокойно, и утром Зоя не спешила уходить. Перед отпуском нужно было сдать отчет за месяц и списать наркоз. Наташа в шутку жаловалась, сидя рядом:

– Вот на кого вы меня оставляете, Зоя Денисовна, и не стыдно?

– У меня отпуск всего на две недели, ты даже соскучиться не успеешь, – Зоя перестала бить пальцами по клавиатуре и невидящим взглядом уставилась куда-то в окно. Подруга помахала ладонью перед ее лицом и спросила:

– О чем задумались?

– Один… хм-м-м… один человек предложил мне взять его собаку за хорошее вознаграждение. Он больше не может ухаживать за псом.

Наташа аж подпрыгнула на стуле:

– И вы еще думаете? Моего Макса, считай, просто подкинули безо всякого вознаграждения! Принесли на операцию уже никакого, там инородное тело было в кишечнике. Ну, и не забрали в итоге. А тут всё по-честному, да и грустно в доме без собаки.

Зоя посмотрела на нее с укором, сравнение казалось неуместным:

– Макс – чихуахуа! А мне хотят впарить огромного сторожевого пса. И мне не грустно дома, у меня есть…

– Да, да, Архимед с Изюмом, я знаю. Вашим крысам уже полтора года. Ни на что не намекаю, но факт. А что за собака? Проблемная?

Зоя почувствовала, как лицо заливает жаркий румянец. Признаваться, чей это пес, категорически не хотелось, и она ответила уклончиво:

– Собака чудесная, но это такая ответственность!

– Так, давайте тогда рисовать квадрат Декарта!

– Что еще за «Декарис», Наташа? – рассмеялась девушка, но подруга не отставала, и скоро Зоя сидела перед листом бумаги, разделенным на четыре сектора.

«Что случится, если я откажу? Да ничего. Все останется по-прежнему. Чего не случится, если я откажу? Господи, бред какой-то. Как это должно помочь, интересно. Что будет, если я соглашусь? Хороший вопрос. Я получу взрослого не социализированного пса, который сожрет моих крыс и меня вместе с ними. Чего не будет, если я соглашусь? Бедности. Одиночества».

В глазах неожиданно защипало. Зоя решительно скомкала листок и бросила в корзину.

– Спасибо, Наташ, интересный метод! Но я лучше подумаю обо всем на свежую голову. Увидимся!

Холодный ветер разметал ее волосы, и Зоя поежилась. Она механически переставляла ноги, не обращая внимания ни на что вокруг. Хотелось побыстрее оказаться дома, в теплой постели, и выключить телефон от греха подальше. Черная машина, припаркованная неподалеку от клиники, тронулась с места, следуя за девушкой. Водитель то ли искал подходящее место для парковки, то ли пытался рассмотреть номера домов – ехал автомобиль на удивление медленно.

Дома Зоя выпустила своих любимцев из клетки и свернулась калачиком на ковре. Почему-то, стоило ей лечь на пол, как у крыс начинался приступ необъяснимой нежности. Вот и сейчас они перебирали ее волосы лапками и лезли облизывать лицо. Изюм протиснулся под футболку и принялся ползать по хозяйке, царапая ее коготками. Архимед топтался сверху, щекотно нюхая ухо.

– Крысики мои, нам и без собаки неплохо, верно? – спросила Зоя. От мысли, что хозяин Кербера может так никогда и не позвонить, ей почему-то стало немного грустно.

Высокая женщина в зеленом шелковом хитоне прошла мимо эриний, играющих в ножички у ступеней дворца.

– Владыка просил его не беспокоить, – ледяным тоном сообщила ей в спину Алекто, и змейки в ее волосах зашипели. Блондинка обернулась:

– Я его жена.

– Ну да, конечно, – язвительно прошептала Мегера, а Тисифона сплюнула на песок.

Персефона устала от подобного отношения уже много веков назад. Теперь ей было все равно. Она поднялась в зал и прошла в покои Аида. От увиденного сердце кольнуло сожалением. Владыка Подземного царства был безнадежно пьян, но не выпускал из рук чашу с вином.

– Кора, – пробормотал он. – Если ты не изменила свое мнение касательно мужских ласк, тебе лучше уйти.

Персефона никогда не боялась мужа, ставшего ее лучшим другом и союзником с незапамятных времен. Похищение Аидом позволило ей избежать другого брака. Богиня с содроганием вспомнила, как Аполлон, а затем, что хуже, Арес добивались у матери ее руки. Никто на Олимпе не догадывался, что веселые, вечно юные нимфы в окружении Персефоны были ей больше, чем просто подругами.

Аид, который не мог жениться на своей возлюбленной, согласился на фиктивный брак. Он единственный имел достаточно могущества, чтобы противостоять Зевсу и Деметре. И все было прекрасно до тех пор, пока не погибла Минта.

– Смертные думают, что их создали боги, это так смешно, – пьяно пробормотал Аид. – Как они не понимают, что всё наоборот: это они создали нас.

– Тебе нужно поспать, – мягко заметила Персефона, потянувшись к мужу, чтобы убрать волосы с лица. Мертвые белые глаза Аида сверкнули, и она поспешно отступила к дверям.

– Я зайду позже, хорошо?

– Просто уйди, – устало попросил Аид и швырнул глиняную чашу в стену.

Сады, созданные Персефоной в Подземном царстве, были всё так же прекрасны. Она переходила от одного растения к другому, прислушиваясь к ним, помогая и поправляя при необходимости. Общение с ними наполняло ее силой, и, собравшись с духом, Персефона отправилась к берегу реки Стикс.

– Что с ним, Харон? – обратилась она к перевозчику. Тот, в отличие от эриний и Танатоса, относился к ней без неприязни. Харон погладил бороду, явно довольный собственной осведомленностью, покашлял и, наконец, ответил:

– Решил избавиться от своего пса. И давно пора, вот что я скажу.

– Нет! – ахнула Персефона. – Это невозможно!

– Может, я неправильно выразился, – хмыкнул старик. – Не развоплотить, как судей. Он хочет отдать его смертной, чтобы Кербер пожил в подлунном мире.

– И не только он, – добавил Морфей, приземлившись прямо на ладью.

– Тебя только здесь не хватало, щенок, – проворчал Харон, но Морфея было не остановить:

– Я придумал для тебя новое занятие, раз быть гондольером тебе не по нраву. Откроешь службу похорон. Монетку на глаз – через речку на раз, – расхохотался паренек, но Персефоне было не смешно.

– О чем ты говоришь, Морфей?

– Босс хочет отправить нас всех к людям. Знаешь, что такое ребрендинг? Хотя откуда, ты ж больше по сельскому хозяйству. Смысл в том, что веры на всех категорически не хватает, а исчезать как-то неохота.

– Он же останется совсем один, – ошеломленно прошептала Персефона.

– Строго говоря, повелительница, на три месяца в году он будет с тобой. Хотя не уверен, что это лучше. Висит груша – нельзя скушать, – Морфей снова засмеялся, а Харон сердито произнес:

– Ты не в себе, лети куда-нибудь в другое место, Морфеус. Девочке тоже нелегко.

Персефона благодарно улыбнулась. Все это следовало обдумать:

– Если Аид спросит, я буду на острове.

– Да, Элизий поприятнее, чем пещера старика-Харона, – демонстративно закашлялся перевозчик. – Тенистые аллеи, океанская прохлада…

Подождав немного после ухода Персефоны, Харон спросил:

– Эй, малой, ты еще здесь?

Морфей поднял голову – он лежал в ладье, закутавшись в плащ, – и вопросительно посмотрел на старика.

– Есть ли какие-то новости? – Сбор сплетен был давней страстью Харона.

– Если ты про рыжую девчонку, то нет. Только, думается мне, она откажет боссу.

– Почему? Деньги ее не интересуют? – сухо спросил перевозчик.

– Не знаю, с ее желаниями пока не разбирался. Откажет просто потому, что не верит ни единому его слову. Считает, что он употребляет наркотики или просто душевнобольной. Не смотри так, старый хрыч, у малышки есть все основания. Владыка напрочь позабыл про дипломатию.

– Ну, так это и к лучшему.

– Прости, если ошибаюсь, но ты же терпеть не мог пса?

– Да. Но Аид его любит. – Глаза Харона на миг отразили светлую печаль. – Кербер его единственный настоящий друг, его утешение.

– Ой, только не надо ныть, что тебя он жалует меньше, – фыркнул Морфей и поднялся в воздух. – Пришли весточку, когда появится Гермес.

Брови старика поднялись в изумлении, но он быстро принял невозмутимый вид, словно и сам со дня на день ожидал появления вестника богов. В старые времена Гермес служил проводником душ и был частым гостем в Подземном царстве. Однако сейчас для визита не было повода. Или был?

– А ну стой, мошенник крылатый! Зачем придет Гермес?

– Босс хочет обналичить часть своих несметных сокровищ, обзавестись телефоном, – загибал пальцы Морфей, – а еще оформить пасса порто!

– Пропуск? Что за пропуск?

– Человеческие бумажки, не бери в голову. Харон, дружище, мы дожили до большой заварушки. Не терпится увидеть, как Аид схлестнется с Зевсом.

– Типун тебе на язык! – крикнул Харон. – Им нечего делить, вопрос стои́т о нашем выживании!

Морфей пожал плечами и сладко зевнул:

– Скучно с тобой, старикан. Слышал поговорку: помирать – так с музыкой? Смертные умеют ухватить самую суть. И потом, вряд ли Гермес проболтается сразу. Этот парень всегда ведет свою собственную игру.

Выспавшись после смены, Зоя сладко потягивалась в кровати, пытаясь вспомнить, как люди обычно проводят отпуск.

– Эй, сони! – позвала она крыс. – Я иду в магазин, а потом мы попробуем приготовить что-нибудь кроме пельменей и гречки.

Накинув куртку, девушка бодро сбежала по лестнице. На лавочке у подъезда сидел смутно знакомый старичок.

– Не спешите, барышня! – окликнул он Зою, и та вдруг поняла, кто это. Точно, владелец антикварной лавки.

– Эм-м-м, добрый день, простите, не знаю вашего имени.

– Это и не обязательно, Зоя Денисовна. Один человек хочет побеседовать с вами, только и всего. Не волнуйтесь, пожалуйста.

– Да я и не волнуюсь, – пожала плечами Зоя, как вдруг ее мягко подтолкнули в спину к дороге. В подъехавшей машине открылась дверь, и девушку просто запихнули в салон, как в плохом кино. Антиквар остался безмятежно сидеть на лавке, пока Зою увозили неведомо куда. По бокам от нее сидели крупные мужчины в костюмах. Во рту у девушки пересохло от страха, а при мысли о крысах на глаза навернулись слезы: «Если я не вернусь, Архимед с Изюмом умрут с голоду в запертой клетке. Или один из них съест другого!»

Зою начало потряхивать, и она не сразу заметила, что ей протягивают салфетку. Шумно высморкавшись, она мрачно посмотрела на сопровождающего. Тот улыбнулся, хотя глаза его при этом оставались внимательно-холодными:

– Не переживайте так, вам не причинят вреда.

Отвечать не хотелось, и Зоя уставилась на свои колени, пытаясь вспомнить, как нужно правильно дышать, чтобы справиться с паникой.

В Подземном царстве насторожился Кербер. Его вой, смешанный с рычанием, услышали все.

– А ну стоять! – крикнул Аид, мгновенно появившись рядом. – Ты куда собрался, пес?!

Кербер поставил лапы хозяину на плечи и уставился на него, не переставая скулить.

– Уверен, что она в порядке, – постарался успокоить питомца Аид. – Но даже если нет, мы не можем вмешиваться. Особенно ты.

Владыка Подземного царства взмахнул рукой, и толстая цепь приковала Кербера к скале. Аид вышел из пещеры не оборачиваясь. Ему навстречу уже спешил Гипнос:

– Что случилось?

– Кербер слишком привязался к той рыжей девочке, – недовольно ответил Аид. – Собирается спасти ее от смертельной опасности.

– А ты?

– Я посадил его на цепь. Он уже сбежал однажды.

Гипнос озадаченно нахмурился:

– А если она правда в беде?

– Тогда, как говорит твой брат, все люди умирают – так или иначе. Я не буду рисковать. Нас просто уничтожат, если мы обнаружим себя слишком явно.

Бог сна поднял руки вверх, показывая, что вопросов больше нет, но тут же пояснил:

– Я не предлагал спасать ее, владыка. У каждого своя судьба, ты прав. Но если мы просто убедимся, что смертная попала в неприятности не из-за встречи с тобой?

Аид мрачно молчал, размышляя над услышанным, и Гипнос решил закрепить успех:

– Ты можешь использовать свой шлем невидимости, а меня и так никто не заметит.

Аид аккуратно уложил девушку на кровать. Во сне ее лицо расслабилось и казалось совсем юным. В груди шевельнулось безотчетное желание оберегать и заботиться. Зоины веки дрогнули. Пора было уходить, но бог Подземного царства не трогался с места.

– Я дома? – пробормотала девушка, обняв подушку.

– Да.

Зоя подскочила как ужаленная и свалилась на пол, ударившись:

– Что за бабуйня здесь творится?! И что ты делаешь в моей квартире?

Мужчина сел на стул, жалобно скрипнувший от непривычной нагрузки, и спросил:

– Ты знакома с трудами Аристотеля?

– А ты мастер начинать издалека.

– Тогда, возможно, слышала про бритву Оккама?

Зоя наконец поднялась и прошла на кухню. Не к месту вспомнилось, что до магазина она так и не добралась.

– Не знаю, чем там брился Оккам и почему нельзя по-человечески ответить на вопрос!

– Это принцип отсекания лишнего. Самое простое объяснение – скорее всего, верное.

Девушка невольно улыбнулась:

– Ну, этому нас учили на диагностике. Препод говорил: «Если слышишь топот копыт, представляй лошадь, а не зебру». Это про болезни, конечно. Если кошка чешется – сначала исключи блошиный дерматит, а не ищи волчанку.

Аид слушал внимательно и не перебивал, но Зоя почему-то смутилась.

– Так какое объяснение самое простое?

– Я действительно Аид, бог Подземного царства из пантеона греческих и римских богов. Ты наверняка слышала про меня. Мой пес охранял вход, но не от гостей: он следил, чтобы мертвые не вырвались наружу. Сейчас у Кербера нет работы, и я хочу, чтобы ты забрала его себе.

– Не-не-не!

– Что «не-не-не»? – помрачнел мужчина.

– Ты не бог, а я не могу взять собаку, это было бы безрассудно. Будешь кофе?

– Значит, проблема в том, что ты мне не веришь?

Зоя сняла турку с огня за секунду до того, как поднялась пена, и объяснила:

– Простая логика: будь ты богом, то не сказал бы об этом, а притворился бы обычным человеком. Я имею в виду, так и происходило в мифах – у скандинавов, например. Когда Один заходил к простым людям, он притворялся нищим стариком. А ты упорно твердишь, что бог, так делают только при бредовом синдроме. Шизофрения, скорее всего, хотя я не специалист.

Аид кивнул в знак того, что он ее услышал, и уточнил:

– Ты думаешь, что только твоя реальность единственно возможная. Маленькая бабочка-однодневка так уверена в своей правоте, что это даже забавно.

Сравнение Зое не понравилось, но тон собеседника не был высокомерным или злым, поэтому обидеться не получилось:

– Хорошо, тогда так: чтобы поверить в нечто большее, мне нужны доказательства. Я хочу побывать в Подземном царстве, или как вы там его называете, еще раз. По-настоящему, в физическом теле, а не во сне!

– Да что ж вы вечно пытаетесь закончить земную жизнь раньше срока!

Зоя непонимающе нахмурилась, и Аид спросил:

– Ты знаешь историю Семелы?

– Ничего себе имечко! Первый раз слышу. – Зоя скрестила руки на груди.

– Семела была смертной женщиной и встречалась с Зевсом какое-то время. Он поклялся на водах Стикса, что выполнит любую ее просьбу. Так она попросила, чтобы он предстал перед ней в своем истинном облике.

– Ну и что?

– Сгорела вместе со своим дворцом, – пожал плечами Аид. – Интересно другое. Технически громовержец мог нарушить клятву. Но тогда он много лет лежал бы бездыханным, а потом еще столько же не мог бы приблизиться к Олимпу. Потерял бы свой престол, а Семела успела бы умереть от старости.

– Поучительная история, – буркнула Зоя. – Значит, никакого мне Подземного царства?

– Почему же, – усмехнулся мужчина. – Просто это может быть опасно. Я бы не хотел нести ответственность за твою смерть.

– С чего вдруг такая щепетильность? Разве Аид, которым ты себя считаешь, не бог смерти? – возмутилась девушка.

– Нет. Я правитель Царства мертвых. Но умирали люди по не зависящим от меня причинам.

– О… – только и смогла произнести Зоя. – А откуда ты знаешь русский язык?

– Я знаю множество языков. Твой – относительно недавно. Что еще ты хочешь узнать?

– Чего так испугался тот человек? Тимур Юсупович?

– Смерти, – лаконично ответил Аид.

– Но ты не угрожал ему! Я не понимаю.

– Только сильные боги могут смотреть мне в глаза, не испытывая ужас. Каждый видит в них что-то свое. Смертные обычно чувствуют скорый конец.

– Я хочу посмотреть! – Зоя скрестила руки на груди и упрямо уставилась на странного гостя. Аид рассмеялся:

– Неуемное любопытство! Люди и правда не меняются. Оставь меня в покое, женщина.

Зоя разочарованно фыркнула. Как она и думала, все оказалось бредом сумасшедшего. Внезапно Аид встал со стула и подошел к ней. Увидев в его руках кухонный нож, девушка отпрянула.

– Да успокойся ты, – проворчал Аид и полоснул ножом левую руку. По бледному предплечью заструилась сверкающая прозрачная жидкость.

– У смертных красная кровь. У нас – ихор, – объяснил Аид изумленной Зое.

Она, в свою очередь, метнулась к ящику.

– Кровь или ихор, он, вероятно, нужен для жизнедеятельности!

Аид хотел было добавить, что рана скоро затянется, но Зоя уже плотно прижала к ней стерильную марлевую салфетку и начала накладывать тугую повязку. Девушка стояла так близко, что Аид чувствовал тонкий запах волос и тепло, исходящее от ее тела. А еще – робкую веру, наполнявшую его жилы давно забытой силой. И страх. Она боялась его? Зоя завязала узелок, обрезала хвостики бинта и сердито кинула:

– А если по носу вмазать, тоже крови не будет? Только прозрачные сверкающие сопли?

– Пока никто не пробовал, – хмыкнул Аид. Ему было интересно, почему эта женщина исцеляет животных, а не людей. Она не могла равнодушно смотреть на чужие страдания, стараясь хоть чем-то помочь. Зоя хлопнула ящиком и спросила:

– Откуда ты вообще взялся? Не в глобальном смысле, а сегодня. Как ты узнал, где я?

– Кербер готов признать тебя хозяйкой. Он почувствовал что-то неладное и сообщил мне.

– Я думала, он должен быть трехголовым. И почему Кербер, а не Цербер?

– Это греческое имя. Цербер – издержки средневековой латыни. Вы же не называете кентавров центаврами?

– Они тоже существуют?

– Нет. Их истребили очень давно. Так ты веришь?

Девушка покачала головой:

– Я не знаю. Мне все еще кажется, что я схожу с ума.

– Ты не безумна, – вздохнул Аид. В клетке зашуршало, и Зоя подошла проверить своих любимцев.

– Беру свои слова обратно, – изумленно протянул мужчина, глядя на крыс, выползших из своего гамака. – Ты специально принесла грызунов в дом? Зачем?

– Потому что они мне нравятся, – огрызнулась Зоя. – Они умные и прикольные, совсем ручные. Я люблю наблюдать за ними. Этот, бурый – Изюм, а с черным капюшоном – Архимед.

Лицо Аида исказилось от гнева, и в маленькой квартире моментально стемнело.

– Ты не смеешь называть крысу именем Архимеда! – рявкнул он.

Зоя прижала хвостатого любимца к груди и заорала в ответ:

– Я у себя дома! И я смею делать все, что мне заблагорассудится!

Внезапно в руках Аида появился необычный шлем, надев который он мгновенно исчез. Зоя нащупала табуретку и села, пытаясь прийти в себя. Изюм выполз из клетки и раскачивался, стоя на задних лапках. Крыс шевелил усами, принюхиваясь.

– А в магазин я так и не сходила, – мрачно подытожила Зоя, посадила Архимеда на диван и полезла в морозилку искать пельмени.

Ложиться спать было страшно, и Зоя допоздна искала в интернете информацию о психических заболеваниях.

– Немотивированная тревожность, зрительные галлюцинации, проблемы со сном, – вслух перечисляла девушка. – Видимо, у меня все же шизофрения. Хотя похищение было настоящим, разве нет? Вот визитка Тимура Юсуповича.

Аналитический ум девушки отказывался верить в сверхъестественное, но и объяснить рационально происходящее не получалось. Пересмотрев старый, но от этого не менее прекрасный фильм про инопланетян с Уиллом Смитом, Зоя наконец забылась сном и почти не удивилась, обнаружив себя на Карловом мосту в Праге. У каменного парапета стоял знакомый паренек с дредами и рассеянно смотрел на проплывающий мимо катер.

– Морфей! – крикнула Зоя.

– Узнала меня? – довольно улыбнулся тот.

Девушка кивнула и заметила:

– Я никогда не была в Праге, но представляла себе этот мост тысячу раз.

– В голове у смертных вечно какая-то помойка из реальности и фантазий, – пожал плечами Морфей. – Именно это мне в вас и нравится. Не расскажешь, чем так разозлила босса?

– Кого?

– Здоровенный мрачный мужик в черных очках, припоминаешь такого? – поднял бровь парень. – Аид, бог Подземного царства, повелитель всех его обитателей, коих немало.

– Богов не существует, – пробурчала Зоя. – А тот наркоман набросился на меня из-за моей крысы, Архимеда. Имя ему не понравилось, видите ли.

Морфей искренне расхохотался.

– Теперь ясно! Понимаешь, Аид хорошо знал того, другого Архимеда – умника из Сиракуз. Обиделся за друга, не принимай близко к сердцу. К тому же, крысы для него в новинку.

– Что ты имеешь в виду?

– Раньше их не было в Греции. И в Европе не было. Расселились по всему свету из Восточной Азии, когда наладилась торговля. Ну а потом – сама знаешь. Чума, голод, перегрызенная проводка. В сущности, крысы – ваши конкуренты, странно их любить. Собаки и лошади – другое дело, они исключительно полезны.

– Знаешь, я достаточно намозолила язык, объясняя преимущества крыс в качестве домашних питомцев. Заниматься этим еще и во сне – это уж слишком. Зачем я здесь?

– Ах да, точно. – Морфей шутливо поклонился, а затем важно произнес: – Босс согласен принять тебя в гости, если это может повлиять на решение касательно Кербера. Кстати, пес классный, бери – не прогадаешь.

Зоя не ответила и двинулась в сторону Восточной мостовой башни. Если подольше не просыпаться, может, она успеет посмотреть на Староместскую площадь. Морфей затянулся невесть откуда взявшимся косячком и не спеша двинулся за ней.

– Эй, малышка, подожди! Я всего лишь посланник. Обещаю тут же исчезнуть и оставить тебе этот чудесный город до утра.

Зоя закатила глаза, но было ясно, что парень не отвяжется. Она остановилась.

– Хорошо! Что тебе надо?

– Не мне, а тебе. Рассказываю, как попасть во владения Аида. Босс уже не может швырять свой двузубец направо и налево, открывая новые проходы, поэтому тебе нужно забраться в пещеру.

У Зои вытянулось лицо:

– Ты серьезно?

– Абсолютно да. Под землей ему будет проще тебя подхватить, и есть шанс, что христианская братия ничего не заметит.

– Ну прекрасно, – изумленно пробормотала девушка. – Вы мне предлагаете поверить не только в древнегреческий пантеон, но и во всех богов мира разом?

Морфей пожал плечами и сунул руки в карманы.

– И где я возьму пещеру, не в колодец же мне прыгать, – продолжала сомневаться Зоя. – Ладно, пещеры-то есть, но они все охраняются. Можно посетить с экскурсией или с проводником.

– Насчет людей не волнуйся. Они заснут.

Зоя сразу вспомнила, как куда-то исчезла охрана пожилого коллекционера. Крыть было нечем, и она неохотно пообещала:

– Ладно. Завтра поеду к Скельской пещере – средь бела дня. В худшем случае просто побываю внутри, верно?

– Увидимся, маленькая атеистка! – радостно подмигнул ей Морфей и растворился в воздухе.

Вопреки ожиданиям, утром Зоя чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. Дорога до села Родниковое на рейсовом автобусе слегка остудила ее пыл, а пеший путь до пещеры измотал окончательно. Девушка подошла к небольшому деревянному домику, где продавали билеты, и увидела спящего кассира. Зое стало не по себе, она поежилась, несмотря на теплую куртку, и шагнула внутрь.

Узкий коридор закончился крутой железной лестницей, уходящей вверх.

– Да вы издеваетесь?! – воскликнула Зоя, оценив перспективы подъема. – Это же пещера, я спускаться должна, а не подниматься.

Деваться, однако, было некуда, и скоро ей стало тепло, а потом и вовсе жарко. По ощущениям, она карабкалась на высоту пятиэтажки.

– Ненавижу спорт. Ненавижу греков. Их дурацких богов – тоже ненавижу, – пыхтела Зоя, переставляя ноги по ступенькам. Внезапно лестница кончилась. Оказавшись в чертогах таких обширных и удивительных, девушка ахнула:

– Ладно, это того стоило!

Красноватые выросты на стенах и потолке образовывали причудливые полости и фигуры. Одна из стен напоминала застывший водопад, на другой можно было рассмотреть голову слона и фигуру человека. В пещере было холодно, и щеки быстро побледнели. Не переставая озираться по сторонам, она медленно прошла в следующий зал.

– Ищешь кого-то? – раздался звучный голос у нее за спиной, и девушка подпрыгнула от неожиданности. Рядом с ней стоял Аид.

– Не подкрадывайся! Я здесь, потому что мне снился сон. Морфей сказал…

– Я проведу тебя в Подземное царство и верну обратно в мир живых. А ты заберешь Кербера.

– Дар убеждения как у боженьки, – вздохнула девушка и шагнула к мужчине. Тот целомудренно обнял ее, и на минуту Зоя почувствовала леденящий холод. Когда Аид отступил назад, они были уже в совершенно другом месте. Тоже в пещере, но огромной и на берегу реки.

– Харон! – сердито крикнул Аид, и деревянная ладья ткнулась носом в берег.

– Живым не положено, – мрачно обозначил свою позицию перевозчик.

– Пирифой и Тесей, – парировал владыка Подземного царства. – И это не говоря про Геракла.

– Ты тогда наказал меня на год! – взвился возмущенный старец.

– Накажу и сейчас, если не перестанешь паясничать.

Аид взял Зою за руку и помог забраться в ладью.

– Здрасьте, я Зоя! А вы правда Харон, тот самый? Я столько про вас слышала!

Мысленно она проклинала свою привычку болтать без умолку при сильном стрессе, но никто, казалось, не рассердился. Перевозчик постарался скрыть довольную улыбку: слова смертной пришлись ему по душе. Он ничего не ответил, только сердито зыркнул на владыку и погрозил пальцем.

Ладья причалила к противоположному берегу, и Аид напомнил себе следить за временем. Смертная держалась на удивление хорошо.

– Это твои владения? – с жадным любопытством спросила она, осматриваясь по сторонам.

– Я покажу тебе, – ответил Аид и пошел вперед.

Берег был топкий, и Зоя безнадежно испачкала свои кроссовки. Помахав рукой старцу в ладье, она поспешила за Аидом по узкой тропинке между скал. «Сегодня пройду недельную норму шагов», – подумала девушка. – «В жизни столько не ходила пешком».

Аид шагал, не оборачиваясь. За секунду до того, как Зоя решилась попросить об отдыхе, они вышли на широкий уступ, напоминающий смотровую площадку, только без перил. Мужчина подошел к самому краю. Зоя с опасением приблизилась, и Аид показал рукой вниз:

– Та черная лента в долине – река забвения, Лета. Души пили из нее, чтобы забыть земную жизнь и не испытывать печаль от расставания с родными.

– Оно огромное! Подземное царство просто огромное! – вырвалось у Зои, и Аид заметил:

– Раньше здесь было много душ. Но постепенно люди начали верить в другое посмертие. Хотя, как по мне, поля асфоделей – не худший вариант. Идем.

Девушка застонала:

– Опять идти? Это не обязательно, я уже готова поверить во что угодно.

Аид вздохнул и указал на плоский уступ:

– Сядь.

Долго уговаривать Зою не пришлось. Бог Подземного царства опустился на корточки и стащил с нее кроссовки.

– Эй, ты что делаешь? – испугалась она.

– Успокойся, – сердито сказал Аид и начал разминать Зое икры и стопы. Было больно и приятно одновременно. – Раньше люди понимали, что ум и физическое тело следует развивать гармонично.

– Попрошу без гнусных намеков, – Зоя слегка покраснела. Она понимала, что ее телосложение не назовешь спортивным, но обсуждать это с древнегреческим богом не собиралась.

– Лучше? – спросил Аид. Пальцы прекратили нажимать на болезненные точки и просто поглаживали маленькую стопу.

– Спасибо, – смущенно пробормотала девушка и подобрала ноги под себя. Настроение улучшилось, и Зоя по-детски попросила: – А ты можешь сделать что-нибудь, ну, божественное?

Аид усмехнулся, провел рукой по воздуху и протянул Зое кисть винограда.

– Настоящий! – обрадовалась она, потянула одну ягодку в рот и тут же вскрикнула от боли: Аид ударил ее по руке, и виноградина упала на землю.

– Ай! А сказать нельзя было?

– Прости. Надо было сразу предупредить. Если не планируешь остаться здесь навсегда, ничего не ешь и не пей в Подземном царстве.

– Кажется, я что-то такое слышала. А, точно, из-за этого Персефоне не удалось отвертеться от замужества. Ой, у тебя ведь есть жена! А она сейчас тут? Наверняка тут, ноябрь все-таки, уже почти зима! Боже, а если она подумает, что ты, что мы…

– Успокойся, Зоэ! Ты когда-нибудь молчишь?

– Ты странно произносишь мое имя. Я Зоя, а не Зоэ!

– А ты мое совсем не произносишь.

– Это потому, что я думала – оно ненастоящее. Аид, – произнесла девушка, словно пробуя слово на вкус. – Аид, Аид. А другие имена есть?

– Дит. Плутон. Гадес. Орк.

Зоя захихикала:

– Прости, но это очень смешно. Орк и гад к тому же!

Глаза мужчины скрывали темные очки, но губы его улыбались. Зоя поспешно натянула кроссовки и встала, показывая, что готова продолжать путь. Аид положил руки ей на плечи:

– Эти мышцы тоже не помешает размять. Ты слишком напряжена.

Следовало отказаться, но было так невозможно приятно, что девушка молчала. Все мысли куда-то испарились.

– Знаешь, что означает твое имя? – шепнул Аид ей на ухо, и Зоя замотала головой, чтобы послушать, что он скажет дальше.

– Зоэ означает жизнь, – продолжал мужчина. – Ты и правда полна жизни, только редко разрешаешь себе радоваться.

Его большие пальцы в последний раз погладили Зоину шею, и все закончилось. Их путь продолжался, и девушке стало не по себе от нереальности происходящего.

– А там гигантский котел, в котором варятся ведьмы? – спросила она, указав на водоем, поверхность которого слегка дымилась.

– Нет. Это горячие источники – просто для моего удовольствия. Но твой вариант тоже неплох.

Они продолжали идти вперед по тропинке, как вдруг Зоя схватила Аида за руку:

– Я уже была здесь! Видела этот дворец, когда мы попали сюда вместе с Морфеем. Кстати, он здесь? Говорил, что мы увидимся…

– Неужели? – сухо поинтересовался мужчина. – Я представлю тебя остальным, а потом Кербер проводит тебя домой. Ты ведь заберешь его? Это будет хороший поступок, Зоя, дочь Дионисия.

– А где он сейчас?

– На привязи, – хмуро ответил Аид.

– И мне нужно знать, кто ранил его тогда. Вдруг этот человек придет снова?

Аид покачал головой:

– Геракл был пьян, но мы с ним никогда не враждовали. Наоборот, он пытался убедить меня оставить Подземное царство и присоединиться к выжившим олимпийцам.

– А это возможно? – удивилась девушка.

– Нет, – коротко ответил Аид, и Зою обдало холодом. – Зевс не допустит, кроме того, у меня обязательства здесь.

– Собака-то тут причем?! – рассердилась Зоя. Разве что Кербер полез защищать хозяина?

– Геракл решил, что я остаюсь здесь из-за Кербера. И остальных, конечно.

– Он, что, решил перебить всех твоих подданных? – ахнула девушка. – Интересные у вас методы, ничего не скажешь.

– Он был не в себе. Идем.

По мраморным ступеням, ведущим во дворец, Зоя поднималась неохотно. Хотелось есть, пить и спать, голова была тяжелой. Аид понимал, что смертной пора возвращаться в свой мир, но он уже попросил собраться всех в зале.

– Зоя, – новый опекун Кербера. Она получила мое покровительство, – объявил он, войдя в зал. – Это Гипнос и Танатос. Алекто, Тисифона, Мегера. Морфея ты знаешь.

– Приятно познакомиться, – выдавила Зоя, не в силах перестать рассматривать змей, блестящих в черных кудрях ближайшей к ней богини мщения.

– Не убивай людей без причины, и мы больше не увидимся, – мелодично рассмеялась Тисифона, сворачивая длинный кнут кольцами.

– Зое пора уходить, – пророкотал Аид. – Постарайтесь хорошо ее запомнить.

– Для меня все смертные одинаково смертные, – прошелестел Танатос, и черные крылья распахнулись у него за спиной. Зоя отшатнулась назад и врезалась в широкую грудь хозяина Подземного царства.

– Не бойся, – он взял Зою под локоть. – Осталось забрать Кербера, и ты вернешься домой.

– А ты? – вырвалось у Зои. – Мы больше не увидимся?

– Вряд ли после смерти ты попадешь сюда, – сухо напомнил Аид. – Но, если не возражаешь, я бы проведал Кербера спустя какое-то время.

– Да. Конечно.

Трехголовое чудовище, прикованное в своей пещере, лязгало челюстями, издавая угрожающее рычание. Аид спокойно подошел к питомцу и отстегнул цепь от ошейника. Кербер принюхался и смолк, а затем обернулся хорошо знакомой Зое черной собакой.

– Теперь он твой, женщина.

– Но я ничего про него не знаю! Ты совсем не рассказывал, как за ним ухаживать, – в отчаянии пролепетала Зоя.

– Он особенно любит кроликов, – грустно улыбнулся греческий бог. – Уверен, что ты справишься, иначе не просил бы. Прощай, врачевательница скота.

Выйдя вместе с Кербером из пещеры, Зоя прищурилась: даже сквозь тучи солнце с непривычки слепило глаза.

– Пустят ли нас в автобус, малыш? – вслух задумалась девушка. – Ничего, доберемся как-нибудь. Нельзя есть людей и моих крыс, понял? Нельзя.

Она потрепала собаку за холку и добавила:

– Хороший мальчик.

Пес шумно лакал из огромной миски воду, разбрызгивая ее вокруг. Еще несколько лужиц натекли на пол с брылей, пока Кербер возвращался на свое любимое место у двери. Все это было настолько прозаично и буднично, что Зоя в очередной раз усомнилась, что владеет адским стражем, а не обычной собакой. Она достала из морозилки порцию мяса на завтра и возмутилась:

– Больше не придется работать, так вроде договаривались? Когда я успела отказаться от обещанных полцарства?

Кербер линял. Зоя вычесывала его на улице, собирая шерсть в мешок. По ее прикидкам, пес должен был уже облысеть, но его шкура оставалась такой же густой и блестящей, как раньше. Мясник на рынке неожиданно стал самым важным человеком в ее жизни. Закупиться мясом и субпродуктами впрок пока не получалось из-за крошечной морозильной камеры. Долгие прогулки вошли в привычку. Кербер не тянул поводок, не лаял и не пытался сбежать.

Он хорошо перенес обработку от блох и клещей, добровольно проглотил глистогонное и не страдал отсутствием аппетита. Но одна проблема не давала Зое покоя. Пес не выглядел счастливым. Он подолгу лежал у входной двери, уставившись в никуда. Не умел играть. Брал игрушку в зубы, но защищать добычу отказывался – только смотрел с недоумением и сразу же отдавал. Нужно было познакомить его с другими собаками, но Зое было страшно:

– Если ты выглядишь как собака, – рассуждала она вслух, – то можешь и заболеть. Раньше ты просто не встречался с вирусными инфекциями. В любом случае, прививка не должна навредить, а мне будет спокойнее.

В клинику они пришли рано утром.

– Иди сюда, надо проверить, не похудел ли ты, – показала Зоя на большие напольные весы, и Кербер послушно шагнул на платформу.

– Это откуда ж такое сокровище? – изумилась администратор. – Служебный, что ли?

– Вроде того. Мы на вакцинацию, нужно документы оформить.

Кербер от укола даже не шелохнулся, но вместо того, чтобы радоваться, Зоя вздохнула:

– Как же тебя расшевелить, песель? Надо бы купить крольчатины. А завтра сходим к морю, если будешь хорошо себя чувствовать.

Дома Зоя собралась насушить в духовке собачьих вкусняшек, чтобы брать с собой на прогулку. Она вытащила из холодильника кусок говяжьей печенки и только шлепнула его на стол, как телефон настойчиво завибрировал.

– Да, теть Даш! Не-не, просто готовить взялась, руки были грязные.

– Я зайду, раз уж рядом оказалась. Ставь чайник, Зойка.

– Не надо! Я сама зайду на днях. Просто уходить пора!

– Ты ж готовить собиралась. Не юли, куда тебе уходить – отпуск же. Или мальчик появился наконец? Ну, так и познакомишь. Скоро буду.

Зоя метнулась в коридор непонятно зачем, не закрывать же дверь, в конце концов? Тем более у тети Даши есть ключ. Постаралась прикрыть рюкзаком и якобы упавшей курткой линолеум, уничтоженный когтями Кербера. Брезентовый поводок и намордник полетели в шкаф. Миски! Девушка выплеснула воду и спрятала их рядом с мусорным ведром. Она собиралась рассказать тете о собаке, но не вываливать новость как снег на голову, а подготовить ее постепенно.

Зоя постаралась успокоиться и присела на корточки перед питомцем:

– Кербер! Ты умная сверхъестественная животина и должен понимать человеческую речь, так?

В ответ пес наклонил голову набок в точности так, как делают ничего не понимающие собаки.

– Издеваешься? Тебе нужно спрятаться. Просто сиди тихо. Сидеть! С кухни никуда, понял?

Хлопнула входная дверь.

– Зой, ты где там?

– На кухне, теть Даш! Беспорядок такой развела, садитесь тут, я сейчас чай заварю.

Как назло, крысы решили, что происходит что-то интересное, и принялись с энтузиазмом выламывать дверцу клетки. Тетя смотрела на них с отвращением, длинные голые хвосты приводили ее в ужас.

– Ты же не выпускаешь их? – уточнила она. – А то вон как сбежать норовят.

Зоя пробормотала что-то в ответ, надеясь, что лицо не покроется красными пятнами. Врать она не умела и не любила. Тетя внезапно чихнула, потом еще и еще.

– Да что ж такое! – воскликнула она и полезла в сумочку за платками. – Зоя! Здесь не было никаких собак?

– Собак? Да ну! Это я, наверное, с работы шерсти нанесла. Совсем забыла про твою аллергию.

На кухне что-то влажно шлепнулось на пол, и Зоя вскочила на ноги. Тетя сурово посмотрела на нее:

– Нет, здесь что-то нечисто! Пойду умоюсь, – заявила она и тоже встала, но направилась не в ванную, а прямиком на кухню. Огромная черная собака подняла голову и глухо заворчала. Глаза Кербера сверкали красным, с морды капала кровь. Тетя Даша оглушительно завизжала и бросилась прочь. Влетевшая следом Зоя поняла, что пес стащил печенку со стола и почти дожевал кусок.

– Кербер, сидеть! – рявкнула Зоя и помчалась за родственницей. Разговор на лавочке у подъезда получился долгий и трудный.

– Ты мне как родная, сама знаешь, но мы же договаривались – никаких животных, кроме этих чертовых крыс! – бушевала тетя.

Зоя сокрушенно кивала головой.

– Немедленно отдай собаку обратно!

– Я не могу.

– Тогда тебе придется искать другое жилье, извини. Дело не только в собаке. У Иры вроде дело к свадьбе идет, вот я и подумала: чтобы дочь не уехала за тридевять земель, пусть молодые пока в этой квартире поживут.

– Я понимаю. Мне ужасно жаль, что так вышло!

Тетка махнула рукой, показывая, что не сердится, но и решения своего не изменит.

– Дай мне хотя бы пару недель – сниму другую квартиру, или в частном секторе что-то найдется, – сейчас же не сезон. Уборка и линолеум с меня. Может быть, не в этом месяце, но я все сделаю!

– Не больше, Зоя. И насчет собаки – ты уверена, что справишься с этим чудовищем? Ладно, каждый сходит с ума по-своему. Ты и в детстве пыталась притащить разную живность в дом. Просто береги себя, – женщина обняла племянницу на прощание, и Зоя поплелась домой.

Кербер так и сидел на кухне, словно истукан, и девушка сердито прошипела:

– А вот сразу нельзя так было? Иди на место, – она протерла собаке морду и лапы мокрым полотенцем и потрепала за ушами, чтобы Кербер не обиделся на выговор. Вымыла кухню и устало опустилась на табурет:

– Хьюстон, у нас проблемы.

Зоя положила трубку и в бешенстве хлопнула ладонью по столу. Это было последнее подходящее объявление.

– Вот заладили – без животных да без животных!

Девушка лукавила. Один арендодатель был готов на кошек, а еще два уточнили размер и породу собаки. На йорка или чихуашку Кербер не тянул. Даже в частном секторе предполагалось, что пес должен жить во дворе. Зоя огляделась в поисках крыс и с удивлением обнаружила обоих, ползающих рядом с Кербером. Пес явно пришелся им по душе. Чтобы не испытывать собачье терпение, девушка заперла грызунов в клетке, накинула теплую куртку и объявила:

– Меня долго не будет. Возможно, до вечера. Не грустите.

Дорога до Родникового была достаточно долгой, чтобы Зоя запаниковала от собственных мыслей. Даже если найти жилье, куда пустят с собакой, – непонятно, чем за него платить. Зарплаты в клинике, может, и хватало, но откладывать не получалось. С появлением же Кербера баланс и вовсе нарушился. «Аид обещал обеспечить собаку. Пусть он считает меня меркантильной, но даст денег. Хоть золотых, хоть серебряных», – Зоя нервно покусывала ноготь на большом пальце.

Шагая по дороге к Скельской пещере, девушка пыталась посчитать примерные ежемесячные расходы на собаку и репетировала речь. Человек в билетной кассе приветливо улыбнулся и сообщил:

– Вход только в составе группы.

– Но мне очень надо!

Мужчина глянул на часы.

– Минут через двадцать подъедет экскурсия, человек восемь. Пойдете с ними, а пока можете приобрести билет.

Скоро Зоя уже поднималась по ненавистной лестнице в пещеру, стараясь не отставать. Гид не только провел инструктаж по правилам поведения на маршруте, но и внимательно следил, чтобы группа держалась вместе. Отдышавшись в первом зале, девушка начала воровато оглядываться по сторонам. Отошла подальше от людей и прошипела:

– Аид! Аид, надо поговорить!

Ничего не происходило. Вспомнив, что перемещение в Подземное царство произошло в другом зале, Зоя пробралась туда и постучала по стене:

– Харон! Морфей! Аид! Кто-нибудь, заберите меня!

– Девушка! Не трогайте натечные образования! – раздался строгий голос гида.

Через сорок минут Зоя вышла на поверхность – уставшая и злая.

– Меня киданул греческий бог! Да я его из-под земли достану!

Несмотря на усталость, Зоя не собиралась сдаваться.

– Должны быть какие-то способы поговорить с богами, – размышляла она в автобусе, открывая поисковик. – Мне просто нужна инструкция.

Впрочем, скоро ее энтузиазм угас:

– Я связалась с самым непопулярным олимпийцем из всех, – ворчала девушка. – Ни молитв, ни храмов. Хотя нет, нашла парочку. Один в Греции, другой в Турции. Не вариант. Что там еще? Ага, в жертву приносили черных быков или черных овец. Ну нет, это уж слишком…

Плотная тьма и холод Тартара поглотили Аида. Человеческие чувства постепенно покидали его. Пришла мысль остаться в бездне до самого конца. Не самый худший вариант для забытого никчемного бога.

Персефона сидела на золотом троне во дворце Аида, прекрасная и величественная. Зима началась, а значит, настало время управлять Подземным царством, вернее тем, что от него осталось. Ее светлые локоны были убраны в высокую прическу, золотой пояс из листьев обхватывал талию.

– Благодарю вас за то, что собрались, – кивнула она, обводя взглядом всех присутствующих. – Как давно владыка удалился в Тартар?

– Уже вторая декада пошла, – вздохнул Харон.

– Запрягите мне колесницу, – распорядилась Персефона. Ее могли не любить в Царстве мертвых, но ослушаться не смели. Через мгновение Повелительница добавила: – Только не квадригу, хватит и двух. Эфон и Аластор понесут меня.

Персефона не стала признаваться, что с четырьмя жеребцами Аида она бы не управилась. Ее сила меркла в сравнении с могуществом супруга, но смутное ощущение, что сейчас ему нужна помощь, не оставляло богиню.

От Тартара веяло холодом, но Персефона не боялась. Она подошла к краю бездны и крикнула:

– Аид! – ее зов, казалось, был слышен в каждом уголке Подземного царства. – Вернись!

Черная тьма продолжала клубиться над бездной. Персефона покачала головой, присела на корточки – и среди сухой травы на глазах пробился и расцвел крупный нарцисс. Она сорвала цветок и бросила в пропасть. Теперь оставалось только ждать.

Вокруг Персефоны успела вырасти целая лужайка, когда из густой темноты наконец соткался силуэт ее мужа. Аид протянул ей нарцисс и улыбнулся:

– Кора! Зачем ты звала меня?

– Я здесь всего на три месяца, и мне надоело ждать, пока ты перестанешь жалеть себя, – Персефона стукнула кулачком по широкой груди Аида. – У меня столько вопросов! Поехали на Елисейские поля! После того, как оттуда исчезли все души, мне там даже больше нравится.

Аластор нетерпеливо рыл землю копытом. Персефона потянула Аида за руку, и тот, стряхнув оцепенение, взошел на колесницу.

– Править буду я, – хмуро сказал владыка и взял в руки поводья. – Иначе мы и до вечера не доберемся.

Дома у Персефоны все было готово к встрече. Аид расположился на кушетке, богиня весны подала ему чашу подогретого вина с медом и специями, поставила рядом оливки и овечий сыр. Боги не нуждались в еде, но могли употреблять ее ради удовольствия. Сама Персефона села неподалеку и начала осторожные расспросы. Настроение мужа ее тревожило.

– Мы доживаем последние дни. Все бесполезно, – мрачно подытожил Аид. – То, что ты рассказала про олимпийцев, только подтверждает мои опасения.

– Пусть так, но я не понимаю, зачем ты отдал Кербера? И кому?

От гневного взгляда владыки сердце Персефоны пропустило удар, но Аид сразу же отвел глаза в сторону:

– Нам обязательно обсуждать это, Кора?

– Да! – строго припечатала Персефона. – Разве Кербер не опасен для смертных? Кто знает, что он натворит на поверхности?

– Он в хороших руках, – неохотно ответил Аид. Персефона, наблюдавшая за супругом, чуть не ахнула, подметив нежность, мелькнувшую на его лице.

– Харон сказал, эта женщина врачует животных. Расскажи о ней.

Аид недовольно нахмурился:

– Она просто смертная. Обычная. Такая, как и миллион других.

– Ну, если она не молода и не красива, я не буду изображать ревнивую жену, – подняла бровь Персефона.

– Имей совесть, ты превзошла красотой Афродиту и собираешься соперничать с обычной женщиной?

Персефона неопределенно пожала плечами, и Аид продолжил:

– Я и подумать не мог, что мы увидимся снова. Нужно было только помочь Керберу – Геракл ранил его довольно сильно. Но что-то пошло не так. У смертной возникла привязка с собакой. Я отдал Кербера Зое, чтобы она не погибла в Подземном царстве. Я не хочу, чтобы она пострадала из-за меня.

– Она тебе нравится, – удовлетворенно заключила Персефона, откидываясь на спинку стула.

– Нас ничего больше не связывает! – повысил голос владыка, но вокруг уже распускались цветы, как бывало всегда, когда богиня весны ликовала.

– Скучаешь по Керберу? – сменила тему Персефона. – Ты всегда любил его.

– Поэтому я и отпустил его. Я не знаю, сколько он проживет в подлунном мире, но там ему будет лучше.

– Ты останешься? – спросила богиня весны, заранее зная ответ.

Аид поднялся с кушетки и покачал головой:

– Я буду у себя. Не беспокойся, не в Тартаре. Пока нет.

У себя в покоях он снова почувствовал, как в груди поднимается гнев. Столько усилий, чтобы не думать о рыжей девчонке, а Кора снова все испортила. Аид лежал и вспоминал запах волос смертной женщины, румянец, так часто вспыхивающий на ее щеках, глаза, сверкавшие гневом, когда она защищала от него своих крыс. Как вообще можно любить крыс! Образы и воспоминания теснились в голове бессмертного бога, и скоро Аид был вынужден признать: заснуть ему не удастся.

– Гипнос! – позвал он. – Помоги мне. И закрой за собой ворота, я никого не хочу видеть.

Через два дня Зоя должна была освободить квартиру – неуютное ощущение. За свою жизнь она переезжала столько раз, что упаковать немногочисленные вещи не составило труда. Сегодня ей предстояло несколько встреч с арендаторами. Девушка надеялась, что с кем-то из них удастся договориться о съеме квартиры без залога, но вечером вернулась домой мрачнее тучи.

– Думаю, тетя не собирается выгонять нас на самом деле, – заявила Зоя своим крысам. – Я ж тогда к ней жить приду.

Хуже было другое: отпуск уже закончился. На работе она сказала, что заболела и пропустит пару смен. Но кто не работает – тот не ест, а на древнее золото надежды больше не было. Зоя гуляла с собакой, пока окончательно не устала, но тревожные мысли все равно мешали заснуть. Девушка выпила бокал вина, поворочалась с боку на бок, но сон не шел.

– Кербер! Иди сюда, мальчик! – Зоя похлопала по кровати рядом с собой. – Ну, давай! Ап! Можно!

Пес приподнял голову и внимательно посмотрел на нее.

– К черту правила! Зачем вообще нужна собака, если она не согревает хозяйку?

Кербер изумленно заворчал. Зоя снова похлопала по одеялу и пустила в ход последний аргумент:

– Мне страшно засыпать одной. Станет жарко – уйдешь!

Вывалив язык в довольной собачьей улыбке, пес запрыгнул на кровать и растянулся во весь рост, положив голову на подушку. Зоя почесала ему шею, и Кербер удовлетворенно заворчал. Ему было непривычно лежать на чем-то мягком рядом с человеком, но, пожалуй, даже приятно.

Ощущая под пальцами густую шерсть, девушка успокоилась и быстро задремала. Вскоре она почувствовала, как холодит босые ступни мраморный пол незнакомого помещения. Собаки рядом не было. Когда глаза привыкли к тусклому свету масляных светильников, Зоя тихо ахнула: она поняла, где находится. На широком низком ложе спал Аид. По крайней мере, его грудь мерно вздымалась, а глаза были закрыты.

Зоя прикусила губу, стараясь сообразить, что же делать. Будить бога было страшно, но перспектива застрять здесь и утратить связь с телом пугала больше. Она осторожно приблизилась и протянула руку, чтобы коснуться плеча мужчины.

В ту же секунду ее запястье словно сжало в стальных тисках. Зоя вскрикнула от неожиданности, Аид сел на кровати, широко распахнув глаза. Зоя смотрела в них не в силах отвернуться. Подернутые белой пеленой, глаза бога казались мертвыми и слегка светились в темноте.

– Зоэ! Откуда ты?

Аид окончательно проснулся, встряхнул девчонку за плечи и сказал в сторону, отведя взгляд:

– Испугалась?

– Если ты про белые глаза – то не особо, – слукавила Зоя, стараясь успокоить бешено стучащее в груди сердце. – Я бы хотела рассмотреть их внимательнее, жаль, у меня нет щелевой лампы. Хотя ей ведь и пользоваться уметь надо… Они всегда были такими?

– Что ты здесь делаешь? – перебил ее Аид. Он уже заметил, что от волнения девушка начинает болтать без умолку. Вместо ответа Зоя расплакалась:

– Я сплю, вот что я делаю! Я не собиралась оказываться в твоей спальне! У меня и без того проблем хватает, а ты не отвечал, когда я звала, и я подумала…

Зоя опустилась на краешек кровати и закрыла лицо руками. Ее тело продолжали сотрясать рыдания, и Аида кольнуло сожаление:

– Тише. Я все исправлю, обещаю. Все будет хорошо.

Он осторожно погладил девушку по волосам, и та обиженно спросила:

– Куда ты пропал?

– Я был в Тартаре и не слышал тебя.

– Провалился в тартарары в буквальном смысле слова, – нервно хихикнула Зоя.

Меньше всего владыке хотелось, чтобы у смертной началась истерика. Аид аккуратно прислонил ее к себе и попросил:

– Перестань плакать.

Зоя шмыгнула носом:

– Я стараюсь успокоиться, честно. А ты не мог бы… как тогда, на озере?

Не открывая глаз, Аид бережно взял ее лицо в ладони и смахнул большими пальцами слезы с пылающих щек. Зоя замерла в ожидании, но ничего не происходило.

– Я не хочу, чтобы ты боялась, – мягко сказал мужчина своим низким голосом.

– Я ничего не боюсь! – заявила девушка, встала и стащила футболку через голову. Аид дернулся было взглянуть, но вовремя вспомнил, что это может быть опасно для смертной.

– Что ты делаешь?

– Неуклюже пытаюсь соблазнить греческого бога, – ответила Зоя.

– У тебя получается, – пробормотал Аид, уткнувшись носом ей в живот. Девушка начала перебирать пальцами его волосы.

– Ты как-то сказал, что во сне не считается. Я сплю. Мы можем делать все, что хотим.

Вместо ответа Аид просто уложил ее на кровать. Мягкое податливое тело смертной сводило с ума. Когда Зоя первая потянулась к нему за поцелуем, владыка Подземного царства на секунду усомнился: а не спит ли он сам, настолько нереальным было происходящее.

Аид внимательно наблюдал, как Зоя готовит кофе, но сам от напитка отказался:

– Так зачем ты искала меня?

Девушка густо покраснела:

– Вот теперь, после всего, мне как-то не хочется рассказывать. Со стороны это будет выглядеть просто ужасно. И где Кербер? Ты вернешь его?

Мужчина размышлял над вопросом некоторое время, а потом объяснил:

– Зоэ… Зо-я, он должен был оставаться здесь, чтобы ты снова не попала в Подземное царство. Находиться там опасно для смертных.

– Но ведь во сне я оказалась прямо там! А Кербер был здесь, со мной. И как это вообще связано?

– Сложно объяснить. Я поговорю с Гипносом. А теперь расскажи, что у тебя случилось.

Зоя набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

– Помнишь, ты говорил, что мне не придется больше работать, ты обеспечишь Кербера всем необходимым, и все такое? А потом просто выкинул из пещеры вместе с собакой и пропал?

Аид помрачнел, но продолжал слушать.

– Короче говоря, тетка выгоняет нас из квартиры, потому что здесь нельзя держать питомцев, а у меня нет лишних денег, и я никак не могу найти новое жилье. Мне пора возвращаться на работу, а Кербера оставить не с кем.

– Тебя беспокоит что-то кроме этого? – невозмутимо уточнил Аид. Зоины уши пылали, но она решила прояснить все раз и навсегда:

– Да! Ты женат. Мы не должны были! Мне очень жаль, и это больше не повторится.

– Тебе решать, – заметил владыка Подземного царства.

– Последнюю неделю я только и делала, что читала греческие мифы! Ты единственный бог, который не изменял своей жене, это ведь что-то да значит? И Персефона хранила верность тебе. Зато у Зевса внебрачных детей пол-Греции, всех не сосчитаешь.

– Так, может, в этом и разница, маленькая смертная? Я просто не оставлял следов, как мой брат. Бог мертвых не может давать жизнь. У меня никогда не было и не будет детей.

Аид говорил спокойно, но у Зои при этих словах защемило сердце, и она выпалила:

– В природе чем короче жизнь – тем больше потомства. У мышей вот по десять детенышей каждые два месяца. А слониха целых два года беременная ходит, за всю жизнь у нее не больше восьми слонят. По этой логике никто из бессмертных не должен размножаться.

Мужчина поднял брови, и Зоя поняла, что снова несет какую-то чушь. Аид встал из-за стола и подошел к ней так близко, что девушке пришлось запрокинуть голову.

– Завтра у тебя будет дом, – Аид притянул ее к себе и поцеловал. – А потом ты поговоришь с Персефоной.

Зоя попыталась отшатнуться, но бог не отпускал.

– Не буду я ни с кем говорить! Особенно, если вспомнить ваши жутковатые истории. Персефона превратит меня в какое-нибудь растение, и я ее прекрасно понимаю.

– Минту убила не моя жена, а Деметра. Персефона просто вырастила мяту из крови растерзанной нимфы. Это единственное, что она смогла сделать: навеки сохранить память о моей возлюбленной.

Внезапно мужчина прислушался. У входа в квартиру кто-то тяжело вздыхал и шумно принюхивался. Аид распахнул дверь, и в комнату тотчас влетел Кербер. Зоя присела на корточки, и пес уткнулся широким лбом в грудь хозяйки. Потом подполз к Аиду и плюхнулся на спину, завиляв хвостом.

– Я приду за вами обоими завтра, – сурово обронил бог Подземного царства, и в его руках возник медный шлем.

– Стой! Подожди! – встревожилась девушка. – А как мне спать этой ночью?

Зрачки мужчины расширились, так что серые глаза стали почти черными. Зоя смутилась:

– Я имею в виду – вдруг я снова попаду в Царство мертвых!

– Тогда встретимся там. Ничего не бойся, Зоя, – Аид улыбнулся, надел шлем и исчез.

– Вот бы и мне такую шапку-невидимку. Ничего не бойся, ну-ну. Еще и покрывало с собой унес, – без умолку ворчала себе под нос девушка, пытаясь вернуть душевное равновесие. Кербер поддел пустую миску носом, намекая на завтрак. Зоя покорно полезла в холодильник за мясом.

Во дворце Аида Персефона и Гипнос вежливо поздоровались друг с другом. Гадать, для чего владыка пригласил их обоих, было бессмысленно – оставалось только ждать. Аид вышел к ним в странном виде, как будто опять собирался подняться к смертным. Черная футболка, джинсы, темные очки закрывают глаза, волосы убраны в хвост. Он кивнул в знак приветствия и опустился на золотой трон.

– Гипнос, у меня вопрос к тебе. Та девочка, эскулап для Кербера, – она снова оказалась здесь во сне! Ты говорил, что этого не повторится, если пес будет рядом с ней, – в голосе Аида послышались металлические нотки.

Бог сна остался невозмутим:

– Я сказал, что он вероятный объект притяжения. Что предшествовало провалу?

– Ничего. Ни опьянения, ни чрезмерного утомления. А Кербер спал с ней в одной кровати, – припомнил Аид с легким изумлением. Персефона слегка кашлянула и поинтересовалась:

– Возможно, ты думал об этой девушке?

Аид нахмурился:

– Это важно?

Персефона насмешливо посмотрела на супруга:

– Не знаю. А ты уверен, что все важное рассказал?

– Я был с ней, – неохотно признался Аид. – И во сне, и в подлунном мире.

Владыка снял очки. Персефона фыркнула и захлопала одними пальцами. А Гипнос первый раз за тысячу лет вышел из себя. Он вскочил, наставив на владыку указательный палец:

– Ты поручил разорвать привязку смертной к Подземному царству, но забыл сообщить, что попытаешься усилить ее всеми возможными способами! Это что, шутка такая?

Аид стукнул двузубцем по полу, и по залу прокатилась волна леденящего холода. Персефона закрыла глаза, Гипнос ухватился за край стола, чтобы устоять на ногах. Гнев покинул его, и он снова выглядел бесстрастным. Впечатление портили только растрепавшиеся кудри.

– Итак, опытным путем мы выяснили, что объект привязки не Кербер, а ты сам. Связь возникла случайно, но с тех пор… хмм… Обстоятельства изменились.

– Почему просто не оставить бедную девочку в покое? – вмешалась Персефона. – Ты заберешь Кербера, раз уж он тут ни при чем. А Зоя выйдет замуж, нарожает детей, и они станут ее якорями в подлунном мире. Просто сейчас ее мало что держит, не осталось корней.

Аид спокойно кивнул в знак того, что услышал. Его глаза снова заволокла мертвенная белая пелена, и у Персефоны сжалось сердце, но она все-таки договорила:

– Зоя не может спуститься сюда. А если ты покинешь Подземное царство ради этой связи, то окончательно потеряешь силы. Рада, что у тебя появился интерес к жизни, но эта история не про счастливый конец.

– Я подумаю над этим, – сухо ответил владыка и встал, давая понять, что разговор окончен. Он выглядел невозмутимым, только огненная река Флегетон, текущая к Тартару, вышла из берегов, уничтожив тополиную рощу.

Зоя держала в руках переноску с крысами и смотрела, как открываются ворота роскошного особняка. Солнце уже село, и девушке было не по себе. Аид стоял рядом. Объемные сумки с вещами, казалось, совсем не тяготили его.

– Купить жилище оказалось сложнее, чем я думал, – сказал мужчина. – Не нравится?

При всем желании Зоя не смогла изобразить радость:

– Не мне сейчас привередничать. Дом прекрасный, даже слишком. Я просто никогда не была в таком месте. Достаточно было бы небольшой квартиры.

– Здесь можно держать Кербера во дворе, – возразил Аид. – И если ты с ним не справляешься, я могу забрать его.

Зоя вспыхнула:

– Ты сказал, что никогда не потребуешь вернуть его! Тогда, в клинике!

– Я не требую, а предлагаю.

– Мой ответ – нет! Кербер остается со мной. Если, конечно, захочет. Как я убедилась, он разумнее многих моих знакомых.

Черный пес, плохо различимый в темноте, уверенно двинулся вперед, пользуясь отсутствием поводка. Зоя пошла за ним, мечтая оказаться в тепле. Она постаралась хорошо утеплить переноску для крыс, но все равно волновалась за питомцев.

– Показать тебе дом? – спросил Аид, бросив сумки в холле. Зоя замялась:

– Можно я сначала соберу клетку для крыс? Я быстро.

Мужчина кивнул. Кербер, предоставленный сам себе, внимательно обнюхивал каждый уголок нового помещения, когда Аид спросил:

– Эти грызуны действительно ручные?

– У них имена есть, – отозвалась Зоя. – Да, они ласковые и контактные. Никогда не кусались.

Девушка насыпала свежий наполнитель в поддон, поставила в клетку миску с кормом и поилку, подвесила гамак, обернулась и обомлела. Архимед сидел у Аида на плече, а Изюм угнездился на широкой ладони и пытался грызть его ногти.

– Все еще считаю крыс омерзительными, – с улыбкой произнес Аид, протягивая ей обоих питомцев. У Зои в горле встал комок. Она молча забрала крыс и заперла в клетке. На журнальном столике лежала незнакомая кожаная барсетка. Аид перехватил ее взгляд.

– Это от Гермеса, он помог все организовать. Я так и не разобрался, какие деньги у вас ценятся, поэтому там всего понемногу. Используй на свое усмотрение.

Зоя кивнула и с трудом выдавила:

– Спасибо, – она понимала, что выглядит грубиянкой, но слова почему-то застревали в горле.

Аид подошел ближе и взял ее ледяные руки в свои:

– Мы не договорили вчера.

Зоя отняла ладони и спрятала руки под мышками:

– Я не встречаюсь с женатыми мужчинами. Или богами, без разницы.

– Этого я изменить не могу. – Темные очки мешали разобрать выражение лица Аида.

Девушка грустно улыбнулась, но следующий вопрос застал ее врасплох:

– Разделишь со мной трапезу?

– Ужин? – не поняла Зоя, и в животе тут же неромантично заурчало.

– Да. Нам лучше не видеться пару десятилетий. Хочу попрощаться.

Девушка нахмурилась и скрестила руки на груди:

– В Древней Греции мужчины и женщины не сидели за одним столом. Намекаешь, что я женщина легкого поведения, или что?

– Ты глупая женщина с тяжелым характером, – раздраженно прорычал Аид, и Кербер, одним прыжком перемахнув через диван, загородил собой Зою, вздыбив шерсть на загривке. Бог недоуменно хмыкнул и спокойно добавил:

– Если проголодаешься, очаг во дворе. Я буду там.

Входная дверь хлопнула, и девушка поежилась. Даже с собакой и крысами в большом доме было неуютно. Зоя быстро прошлась по этажам нового жилища, ужасаясь его размерам.

– Бильярдная… – пробормотала она себе под нос в подвале. – С кем прикажете играть? Сауна – еще куда ни шло, буду греть свой радикулит.

К ходьбе по лестницам у Зои была личная неприязнь, но девушка все же решила осмотреть верхний этаж. Обстановка дома напоминала музей – мебель из массива под старину, портьеры, огромная кровать с высоким балдахином. Что-то скрипнуло в соседней комнате, и сердце ушло в пятки. Она пулей сбежала на первый этаж, где спокойно лежал Кербер, уткнувшись носом в клетку с крысами. Затем, немного подумав, вышла во двор.

Окна гостевого домика маняще светились – там была обустроена летняя кухня, так что насчет очага Аид, похоже, не шутил. Зоя приоткрыла дверь и заглянула внутрь.

– Предложение перекусить еще в силе?

Аид кивнул, не оборачиваясь:

– Садись, рыба сейчас будет готова.

От манящих запахов рот мгновенно наполнился слюной. Девушка отломила кусочек от лепешки, лежащей в корзине, и нацелилась на гигантские оливки. Кроме них на столе обнаружился белый сыр. Он выглядел необычно, но попробовав кусочек, Зоя не удержалась от восхищенного восклицания:

– Что это за амброзия?

Аид задержался с ответом, снимая рыбу с углей:

– Я бы не стал угощать смертную амброзией для ее же блага. Это сыр с острова Лесбос из овечьего и козьего молока. Понравился?

– Ага, – кивнула Зоя с набитым ртом. – Такой на нашем рынке не купишь, пожалуй. О боже, это же дорадинка!

Сочная белая рыба, запеченная с лимоном и розмарином, таяла во рту, и девушка почувствовала, как холодок, поселившийся в груди, уступает место спокойствию и сытому удовлетворению.

– А ты ничего не ешь! – спохватилась Зоя.

Аид покачал головой:

– Мне это не нужно. Знаешь, откуда у морского карася золотая полоска между глаз?

– От самой первой дорады-прародительницы? – предположила Зоя, но мужчина только улыбнулся. – Не знала, что боги умеют готовить. Почему ты просто не наколдовал еду, как виноград тогда? – прищурилась девушка с подозрением.

Аид вздохнул:

– У меня больше нет рога изобилия, а без него только виноград и получается. Мои возможности ограничены, и чем дальше – тем хуже.

У Зои в голове возникало все больше вопросов:

– Почему ты снова в очках?

– Вернулся в привычную форму. Уже неважно, – сухо ответил Аид, и девушка вдруг осознала, что они видятся в последний раз. На столе почти не осталось еды, Зоя отчаянно искала повод продлить общение, но в голову лезли только какие-то глупости.

– Хотела поговорить насчет Кербера – он совсем не умеет играть. Я работаю над этим, но он не понимает, что от него требуется.

– Он умеет, – возразил Аид. – Пойдем, я покажу.

Прожекторы и маленькие фонарики освещали двор, но тени были резкие и неестественные. Мужчина отрывисто что-то скомандовал и похлопал ладонью по груди. Кербер с глухим рычанием взвился в воздух, нацелившись бывшему хозяину прямо в горло. Смеясь, Аид отшвырнул пса в сторону, но тот прыгал снова и снова, распаляясь все больше. Зоя стояла в оцепенении, а затем крикнула сорвавшимся голосом:

– Прекратите! Стоять!

Кербер повалил-таки Аида на землю и начал вылизывать мужчине подбородок. Тот, смеясь, трепал любимца за холку. Зоя, тяжело дыша, опустилась прямо на холодную плитку. После выброса адреналина сердце стучало как бешеное. Черный пес подбежал к ней, вывалив язык из пасти – ему тоже нужно было отдышаться. Слегка дрожащей рукой девушка погладила Кербера по голове и встала.

– Нельзя так играть с собаками! Это вообще не игра! Ты, чокнутый греческий бог, убирайся под землю и оставь нас в покое!

На Аида эта гневная тирада, казалось, произвела мало впечатления. Он смотрел на разрумянившиеся щеки испуганной женщины, на ее сверкающие глаза и растрепанные волосы – смотрел и запоминал.

– Живи долго, Зоэ, дочь Дионисия, – наконец произнес бог и растаял в воздухе.

Зоя так и не смогла привыкнуть к огромному дому. Там было страшно выпускать крыс, а держать их все время взаперти не хотелось. Саму девушку пугала неуютная обстановка и множество пустых помещений. Недолго думая, Зоя закрыла особняк на ключ и перебралась в гостевой домик.

Тете Даше пришлось сказать, что ей предложили подработку – временно присмотреть за особняком. Ложь далась нелегко, но как рассказать правду, Зоя не представляла. Начальство неохотно, но разрешило поменять рабочий график – уйти с суток в день. Жизнь входила в колею с долгими прогулками на рассвете, поездками за город и прочими радостями собаковладельца.

Девушка старалась не вспоминать, откуда появился Кербер, но получалось как в притче о белой обезьяне. Ложиться спать было страшно, думать про Аида – тоже, но раз за разом Зоя видела обычные сны, или не видела их вовсе, и постепенно успокоилась.

– Бывают же у людей курортные романы, – решила она для себя. – Краткая вспышка, помешательство – и всё. Зато я теперь знаю, что золотая полосочка у дорадо на лбу от самой Афродиты, будь она неладна.

Кроме древнегреческих богов Зою волновал старший крыс. Его носик часто бывал испачкан порфирином[5], Архимед стал привередничать в еде и прятаться от собрата на самый верх клетки. Заметив, что любимец как-то странно дышит, девушка исхитрилась сделать крысе рентген легких. Картина получилась неутешительная – по всем признакам онкология, но смириться с этим Зоя не могла:

– Пусть это будет запущенная пневмония, – шептала она, баюкая заметно похудевшего Архимеда на руках после уколов и прислушиваясь к посвистыванию, которое крыс иногда издавал при дыхании.

В Подземном царстве ждали возвращения владыки с Олимпа. Настало зимнее солнцестояние, самая долгая ночь в году – время визита Аида к Зевсу. Тисифона подняла глаза, наблюдая, как с белого тополя осыпается листва. Трава под ее ногами пожухла, земля растрескалась.

– Так не должно быть, – со злостью и страхом в голосе произнесла эриния. Ее сестры были рядом, как и всегда.

– Богиня плодородия сейчас здесь, с нами, но рощи и луга вянут повсюду, кроме ее любимого Элизия, – оскалилась Мегера.

– Аид вернется, и все наладится, – произнесла Алекто, стараясь при этом звучать уверенно. Без Кербера Подземное царство больше не ощущалось безопасным местом, и это раздражало.

На собрании было непривычно тихо, даже Морфей молчал, глядя в стол перед собой.

– Наша эпоха давно прошла, и конец неизбежен, – подытожил Аид. – Но вы всё еще можете переместиться в мир людей. Весной Персефона и Гермес помогут всем желающим. Зевс не будет возражать.

– Не будет, потому что ты останешься здесь, – проскрипел Харон.

Аид кивнул в знак согласия. В зале остались только они с Персефоной – правитель и правительница. Сердце древнего бога кольнуло сожаление: он так и не узнал, каково это – иметь настоящую семью, такую, как у Гипноса и Пасифаи.

– Что ты собираешься делать? – спросила Персефона, прикоснувшись к руке мужа.

– Погрузиться в Тартар, – невесело усмехнулся тот. – Кажется, это единственный способ не притягивать сюда ту смертную.

– Ты действительно не можешь перестать о ней думать? – не поверила богиня, но Аид ответил вопросом на вопрос:

– А разве ты никогда не любила?

Перед глазами мгновенно возник образ Артемиды, и Персефоне захотелось остаться наедине со своей старой болью. Она тихо попрощалась и отправилась в свой маленький дворец на райском острове, где с изумлением увидела, как рыжеволосая смертная женщина собирает букет из ее любимых нарциссов.

Зое снился прекрасный сон. Совершенно точно пришла весна – поляна, на которой она оказалась, была покрыта первоцветами. Девушка уже успела сорвать несколько штук, когда из-за деревьев появилась высокая стройная женщина. Ее светлые локоны, убранные в косы, венчала диадема, но даже без нее незнакомка выглядела бы царственно. Зоя не могла оторваться от ее лица: оно казалось идеальным, прекрасным, как у греческой статуи. Минуточку. Греческой?!

– Откуда ты здесь? – нахмурилась неведомая богиня, но в следующий миг ее лицо озарилось узнаванием. – Я поняла, кто ты! Зойя! Подожди, не бойся!

Цветы выпали у Зои из рук. Она догадалась, кто перед ней и в ужасе начала отползать назад, бормоча:

– Не то чтобы я могу все объяснить, но мне ужасно жаль!

Законная жена Аида подходила все ближе, и Зоя в ужасе зажмурилась:

– Пожалуйста, не превращайте меня в кактус, у меня животные дома одни… Мамочка!

Но ничего не происходило, и девушка осторожно приоткрыла один глаз. Богиня улыбалась и протягивала ей букет из упавших нарциссов.

– Возьми, раз уж сорвала, – мягко сказала она. – И пойдем поговорим.

– Вы ведь Персефона?

– Верно, дитя. И я знаю, что это из-за тебя мой муж собирается сгинуть в Тартаре. Нет, я не сержусь. Идем со мной, но помни – ничего не ешь и не пей, пока ты здесь.

– Не может же это место быть Подземным царством! – озадаченно воскликнула девушка. – Здесь так красиво! И будто морем пахнет.

– Это Элизий, райский остров. Но всё еще владения Аида. Тебе столько всего надо узнать!

Расположившись на низкой кушетке, Зоя слушала, открыв рот от изумления. Персефона, казалось, наоборот, развеселилась:

– А что, он тебе не сказал? Узнаю Аида, благородный, даже слишком.

– Мы точно об одном и том же боге говорим? – хмуро уточнила Зоя, но Персефона не обратила внимания на ее ворчание:

– Я не люблю мужчин, но он – один из лучших. Теперь, когда ты знаешь, что я не против ваших свиданий, что будешь делать?

Зоя смутилась:

– Я так ему нагрубила в последнюю встречу. Но если он, а я, если бы мы…

Персефона вздохнула:

– Ну, ясно, куда тебе устоять, мотылек. – В ее глазах Зоя внезапно увидела груз прожитых веков. – Помни, как бы ты его ни любила, себя ты должна любить больше. Если ты о себе не позаботишься – никто не позаботится. Берегись, Зоэ, внимание богов опасно для смертных.

– Да он, может, и видеть меня не захочет, – пожала плечами Зоя, и Персефона рассмеялась:

– Ему придется! Тебя нужно вернуть домой. Но прежде чем я отправлю Аиду весточку, давай-ка немного тебя приоденем. У меня есть зеленый хитон, тебе пойдет этот цвет. И волосы! Не возражаешь, если я их уложу?

– Я выгляжу странно! – заявила Зоя пару часов спустя, рассматривая незнакомую девушку в зеркале. В кожаных сандалиях было, на удивление, удобно, но хитон даже не прикрывал колени, заставляя щеки покрываться румянцем.

– Ты выглядишь чудесно, – возразила Персефона. – Подожди в саду, я быстро.

От этой новости лицо Аида исказилось гневом, а черный двузубец будто сам прыгнул ему в руку. Персефона порадовалась, что Зоя не видит его в этот момент: все-таки потомки Кроноса отличались вспыльчивостью. Владыка не отказал в просьбе разбудить Зою, но продолжал бушевать:

– Она как репейник, заноза, камешек в сандалии!

– Тс-с-с, – приложила палец к губам Персефона, когда они оказались в Элизии. – Зоя там.

– И она… прекрасна, – изменившимся голосом прошептал Аид.

– Забыла заколку в твоем дворце, придется мне вернуться, – скорбно вздохнула Персефона и строго добавила: – Не дави на нее, пусть сама решает.

Аид не слышал. Он медленно шел к рыжеволосому наваждению из своего сна и снова чувствовал в груди давно забытое стремление защищать и заботиться.

Аид всегда появлялся после наступления сумерек и никогда не приходил с пустыми руками. Вот и сейчас он поставил на стол мед в сотах и бросил Керберу кроличью тушку. Пес ловко поймал ее на лету, выскользнул во двор и захрустел угощением в своем любимом уголке.

– Привет! – Зоя повисла у мужчины на шее, и тот крепко стиснул ее в объятиях.

– Жизнь моя, – прошептал Аид. – Соскучилась?

Девушка насмешливо выгнула бровь и гордо заявила:

– Тебя не было всего два дня! Точнее, две ночи. Не важно!

Аид слегка изменился в лице.

– Я по-прежнему немногое могу тебе предложить.

– А разве я что-то требую? – искренне удивилась Зоя. – Ты приходишь, этого достаточно.

– Не требуешь, – задумчиво сказал Аид. – Это неправильно. Я не знаю, чего ты хочешь. Почему ты живешь не в доме, а на кухне? Зачем продолжаешь ходить на работу?

Зоя слегка покраснела:

– Не кухня, а гостевой домик. А насчет работы тебе, наверное, трудно будет понять. Меня учили, что счастье невозможно без любимого дела. Самореализация, во! Не обязательно работа. Кто-то посвящает себя семье, кто-то с глобальным потеплением борется. Это просто потребность чувствовать себя нужным.

Аид слушал так внимательно, что девушка смутилась. В разговорах с греческим богом приходилось думать что говоришь: все ее слова он воспринимал всерьез.

– Сложно поменять жизнь, к которой привыкла, – сказала Зоя и, не удержавшись, широко зевнула. Лицо Аида смягчилось:

– Тебе надо поспать.

– А тебе – записать мой график. Если бы не смена завтра, я у-у-ух как долго могла бы не спать!

Закутанная в одеяло и разомлевшая после горячей ванны, Зоя из последних сил старалась держать веки открытыми.

– Сказка на ночь будет? – пробормотала она и заграбастала руку Аида в качестве подушки, чтобы тот не сбежал.

– Не сегодня, – Аид смягчил отказ поцелуем, потом еще одним, и у Зои закружилась голова.

– Что ты там говорил про сон? – уточнила она, и мужчина, пробормотав что-то непонятное, оторвался от ее губ.

– Собираюсь выучить греческий, кстати! – похвасталась девушка. – Кербер так лучше понимает. Я уже несколько команд запомнила. Асто, например, это «брось», по звучанию похоже на «оставь». Вольта – гулять.

– Спи, женщина, – не впечатлился Аид. – Я погуляю с Кербером до рассвета. И прекрати его баловать.

Постепенно дыхание девушки стало ровным и спокойным. Аид аккуратно высвободил руку и хотел выйти из комнаты, но уже в дверях услышал шепот:

– Аид! Если я умру, то окажусь в Подземном царстве?

Ожидаемый вопрос отозвался болью в душе древнего бога. Он присел на край кровати.

– Нет. Это не так работает. Вы получаете то посмертие, в которое верите. Ты, вероятнее всего, христианка.

– Но я теперь верю в тебя, и в остальных тоже, так почему…

– Вера не в разуме, а в сердце. Когда тебе страшно, ты вспоминаешь совсем другого бога.

– А если человек ни во что не верит? – сдавленным голосом спросила Зоя. Думать о смерти оказалось тяжело.

– Я не знаю, – признался Аид.

Девушка замолчала, но сон не шел, и она начала болтать преувеличенно веселым голосом:

– Знаешь, чем мне на самом деле хотелось бы заняться теперь, когда не обязательно работать ради денег? Я хочу много-много учиться. Столько курсов есть, что глаза разбегаются. Стану хорошим врачом, может, даже клинику свою открою!

– О чем ты на самом деле сейчас думаешь? – спросил в ответ излишне проницательный бог, и Зоины глаза защипало от накативших слез. Она помотала головой и отвернулась, показывая, что не хочет отвечать. Аид вздохнул:

– Хочешь расскажу, почему эринии так ненавидят Аполлона и Афину?

Это было лучше, чем представлять одинокую старость, и Зоя с готовностью закивала:

– Конечно! В твоих историях столько непонятных имен, что я мигом засну.

– Я думал, они тебе нравятся, – поднял брови Аид, и Зоя поспешила заверить:

– Очень! И еще… Ты сегодня сказал, что, если понадобится, я всегда могу попросить тебя о помощи. В общем, мне надо поговорить с Танатосом, можно?

Аид посмотрел на нее с подозрением, и девушка расстроенно опустила голову, поняв, что в просьбе будет отказано.

– Оденься. Он будет ждать тебя внизу. Пять минут, не больше.

Зоя торопливо накинула халат и сбежала вниз по ступеням. В темноте мрачная фигура бога смерти выглядела зловеще.

– Доброй ночи. Спасибо, что согласились поговорить, – начала девушка издалека. Танатос молчал, и Зоя выпалила: – Вы не могли бы забрать мою крысу?

Черные крылья резко взметнулись, и салфетки со стола разлетелись по комнате.

– Повтори, – раздался ледяной голос.

– Моя крыса, его зовут… впрочем, не важно, как. Он очень болен, с каждым днем ему все труднее дышать. Нужна эвтаназия, но я не могу, откладываю каждый день, все надеюсь – вдруг ему станет лучше. Вы ведь бог ненасильственной смерти, приходите во сне, верно? И я подумала, просто подумала, не могли бы вы забрать так Архимеда, в смысле – крысу.

Лицо Танатоса исказилось от плохо сдерживаемой ярости:

– Как ты смеешь просить о таком! Я не могу наказать тебя за дерзость, пока Аид не наиграется с тобой. Но будь осторожнее, смертная.

– Что же вы все так крыс не любите, – вздохнула Зоя. – Можно было просто сказать «нет», не обязательно сразу угрожать.

Танатос что-то прошипел и исчез. Вместе с ним рассеялся леденящий холод, и девушка бросилась назад в спальню – под одеяло.

– Это была плохая идея, – сообщила она Аиду в ответ на его вопросительный взгляд.

– Да, – спокойно заметил владыка Подземного царства.

– Полежишь со мной под одеялом? Ноги никак не согреются, – жалобно попросила Зоя, и мужчина рассмеялся:

– Слушаюсь и повинуюсь. Если ты используешь меня в качестве грелки, страшно подумать, что тебе нужно было от Танатоса.

– Не важно, он все равно отказал.

– Может быть, я смогу помочь?

– Раз ты сам спросил, – оживилась девушка, – не мог бы ты иногда приходить днем? Мне бы очень этого хотелось.

– Каждая твоя идея становится проблемой, – нахмурился Аид. – Видимо, это твой врожденный дар – портить мне жизнь. Спи. Мне надо подумать.

– Ты не сказал сразу «нет», – расплылась в улыбке Зоя, но мужчина оставался серьезным:

– Не радуйся раньше времени.

– Хотелось бы мне, чтобы ты был шишкой поменьше, – пробормотала девушка, засыпая.

– Иногда мне и самому этого хочется, – тихо сказал Аид, прикрывая дверь в комнату. У него оставалось еще несколько часов, чтобы насладиться музыкой. Греческий бог надел наушники, чтобы не разбудить смертную, спящую наверху, и прикрыл глаза. Его счастье было болезненно хрупким, но отказаться от этих встреч он уже не мог.

Зоя была довольна собой: она выяснила, какая игра нравится Керберу. Заметив, что пес ловко хватает угощение на лету, она начала бросать ему разные игрушки, а потом купила фрисби. Летающая тарелка стала настоящей находкой – Кербер мчался за ней черной стрелой и неизменно возвращал хозяйке в руки.

Февральское солнце почти не грело, от ветра Зоины щеки разрумянились, но девушка легко переносила холод. Она с нетерпением ждала вечера. Жизнь незаметно превратилась в череду встреч и томительное ожидание между ними. Зоя убеждала себя не привязываться к Аиду слишком сильно, но сердце при виде его каждый раз предательски прыгало от радости.

Солнце еще не опустилось за горизонт, когда девушка увидела в окно знакомую широкоплечую фигуру. Зоя молнией сбежала вниз по лестнице и распахнула дверь. Глухо и страшно зарычал Кербер. Пес проскочил вперед и загородил хозяйку, вздыбив шерсть. Высокий мужчина обернулся – это был не Аид.

Кербер продолжал рычать, готовый к прыжку, и у Зои в животе похолодело от страха. Незнакомец улыбался, но какой-то нехорошей улыбкой, – и был похож на Аида как две капли воды, только в кудрявых коротких волосах не было седины.

– Раньше у шавки было три головы, насколько я помню, – заметил незваный гость. – Добрый вечер, Зойя. Ты тоже выглядишь иначе, чем я ожидал.

Зоя положила руку на ошейник Кербера, чтобы придержать его, и осторожно ответила:

– Сожалею, что мы вас разочаровали. Не знаю вашего имени, иначе поздоровалась бы.

– Эх, обидно, когда тебя не узнают. Зевс, будем знакомы.

Девушка сглотнула слюну и отступила на шаг назад:

– Аида нет дома.

Зевс расхохотался, а затем шепнул:

– Я знаю.

Шагнув вперед, не обращая внимания на Кербера, он продолжил:

– Хотел с тобой познакомиться. Выманить моего братишку из Подземелья – это чего-то да стоит. Чем ты его приворожила?

Зоя постаралась успокоить бешено стучащее сердце. «Мне ничего не угрожает», – твердила она про себя. Солнце почти зашло, оставалось только тянуть время:

– Говорит, я забавная. Знаете, хамлю ему все время. А что, как дела на Олимпе?

– Иди в дом, Зоэ, – раздался за ее спиной родной голос, и девушка чуть не разрыдалась от облегчения. Кербер не сдвинулся с места, а Зоя юркнула внутрь и, отдышавшись, незаметно выглянула в окно спальни.

Аид и Зевс стояли друг напротив друга, и казалось, что воздух вокруг сгустился от напряжения. Они говорили по-гречески, так что, даже будь Зоя рядом – не поняла бы ни слова.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Зевс, поигрывая электрическими разрядами на кончиках пальцев.

– Тебе, думаю, не нужно объяснять, что делают со смертными женщинами, – огрызнулся Аид. – А вот зачем ты здесь?

– Ты слишком часто покидаешь Подземное царство. Может быть, решил сам стать смертным?

– Обдумываю такой вариант на досуге, – небрежно ответил Аид, и лицо Зевса перекосилось от едва сдерживаемой ярости.

– И как тогда ты планируешь защищать ее, брат?

– Не думал, что мне придется, – процедил повелитель Царства мертвых, и в его руке возник черный двузубец. Двор почернел, тьма заклубилась у ног Аида. Зоя отпрянула от окна и села на пол часто дыша, чтобы справиться со страхом. Зевс рассмеялся и поднял руки вверх:

– Остынь! Я не думал угрожать, просто в жизни всякое бывает. И Деметра в бешенстве. Знаешь, слухами земля полнится.

– И у этих слухов крылышки на сандалиях, – заметил Аид. Опускать оружие он не спешил.

– Я могу тебя понять, – многозначительно улыбнулся Зевс. – И не хочу вражды. Просто не забывай, кто ты и кто она. Увидимся.

Аид молча смотрел, как громовержец уходит. Потом присел на корточки и взял Кербера за уши, сурово глядя прямо в глаза:

– Ты не одолел бы Зевса, дурья башка! Тем более в этом теле. Готов погибнуть?

Пес трясся мелкой дрожью. Аид потрепал его по голове и отправился искать Зою. В ту ночь ему не хватило терпения быть с ней нежным, но девушка не отталкивала его. Жадные руки и горячие губы доводили ее до исступления снова и снова, пока Зоя не забылась сном.

– Хочу обнимать тебя каждое утро, – прошептала она перед рассветом, когда Аид осторожно выбрался из постели.

– Спи, еще рано, – шепнул мужчина и задержался на мгновение, чтобы этот образ навсегда врезался в память: на губах, припухших от его поцелуев, блуждает улыбка, рыжие волосы свободно разметались по подушке, легкая ткань не скрывает изгибов женского тела. Он убедил ее, что беспокоиться не о чем, но это была ложь. Аид резко отвернулся, прикрыл глаза и устремился в Подземное царство, чтобы собрать всех своих подданных.

Когда Зоя открыла глаза, солнце уже поднялось высоко. Рядом с кроватью сидел Кербер и шумно дышал, вывалив язык. Он старательно гипнотизировал хозяйку взглядом, намекая на завтрак. Девушка сладко потянулась, зевнула и погладила пса.

– Прости, малыш, я сегодня заспалась. Все претензии к твоему хозяину. Уже иду.

Натянув любимые джинсы и мягкую толстовку, Зоя покормила Кербера, сделала уколы Архимеду и дала ему питательной смеси из шприца. Состояние крысы удручало, ему не становилось ни лучше, ни хуже. Девушка сварила себе кофе, щедро добавив сахара и корицы, вышла во двор и чуть не поперхнулась.

Рядом с крыльцом особняка стояла Персефона, подставив лицо солнцу. Ее белое пальто и светлые локоны, казалось, сверкали в солнечных лучах, и Зоя невольно скривилась, будто съев лимон.

– Такая идеальная, что аж тошнит, – пробурчала девушка и направилась к неожиданной гостье:

– Персефона?

Богиня весны улыбнулась:

– Здравствуй, Зойя! Я ждала, пока ты проснешься.

– М-м-м, а зачем? Не в смысле, что я не рада, хотя это ужасно неловко, когда жена и любовница находятся рядом как подружки. Господи, что я несу. Простите, просто тут уже был незваный гость, теперь вы… Проходной двор для богов какой-то.

– Зевс правда был здесь? – Персефона побледнела.

Зоя допила последний глоток кофе и спросила:

– Да, а что с ним не так? Я понимаю, братские терки, власть, все дела, но при чем тут я?

Персефона схватила девушку за плечи и встряхнула. Кружка разбилась о плитку, но богиня весны этого не заметила:

– Зевс изнасиловал меня в образе змея – как тебе такое? А потом забрал моего ребенка, и Загрея убили! Только брак с Аидом спас меня.

– Ай, – заскулила Зоя, и Персефона, опомнившись, разжала пальцы.

– Берегись его, Зойя. Зевсу нравится, когда его боятся или ненавидят, понимаешь? Его это заводит.

– Какой милый у вас верховный бог! – заметила девушка. – А как же справедливость, стремление к прекрасному и защита людей?

– Так и было когда-то, – грустно ответила Персефона. – Но еще до моего рождения. Власть развратила отца. Он до сих пор великий воин и правитель, но теперь внушает страх, а не любовь.

– Обычное дело, – кивнула Зоя. – Но что мы тут стоим? Кажется, я ужасная хозяйка. Чай, кофе?

Богиня весны покачала головой:

– Не тревожься. Аид попросил меня заняться садом. Он сказал, что ты не живешь в доме. Могу я поселиться в нем на время? Ночью я буду спускаться в Подземное царство, а владыка – приходить к тебе.

Зоя прищурилась:

– Заняться садом в феврале? Я сейчас принесу ключи.

«Прислать божественную няньку, надо же такое придумать, – ворчала Зоя. – Кажется, мне все-таки надо волноваться, Аид?»